Люси Мод Монтгомери

Голубой замок

Глава I

Если бы то майское утро не выдалось дождливым, вся жизнь Валенси Стирлинг сложилась бы иначе. Она вместе с семьей отправилась бы на пикник тети Веллингтон по случаю годовщины ее помолвки, а доктор Трент уехал бы в Монреаль. Но был дождь, и сейчас вы узнаете, что произошло из-за этого.

Валенси проснулась рано, в безжизненный, безнадежный предрассветный час. Она плохо спала. Если вам завтра исполняется двадцать девять лет, вы не замужем и живете в обществе и семье, где незамужние — это те, кто не сумел заполучить мужчину, неудивительно, если вам плохо спится.

Дирвуд и Стирлинги давно отнесли Валенси к безнадежным старым девам. Но саму Валенси никогда не покидала пусть жалкая, стыдливая, маленькая, но надежда, что романтическая история еще ожидает ее — вплоть до этого ужасного дождливого утра, когда она проснулась, осознав, что ей двадцать девять лет, и она не нужна ни одному мужчине.

Да, именно эта мысль ужалила ее. Валенси не слишком переживала из-за своего положения. Более того, она считала, что быть старой девой отнюдь не хуже, чем женой дяди Веллингтона или даже дяди Герберта. Ей терзало то, что у нее никогда не было выбора. Ни один мужчина никогда не желал ее.

Она лежала одна в бледно-сером сумраке, едва сдерживая слезы. Она не отважилась заплакать так, как хотелось, по двум причинам. Она боялась, что плач может вызвать новый приступ боли в сердце. Приступ случился, когда она легла спать — худший из всех прежних. И боялась, что за завтраком мать заметит ее красные глаза и замучает настойчивыми, словно комариные укусы, расспросами, пытаясь выяснить причину.

«Предположим, — подумала Валенси, мрачно усмехнувшись, — я скажу чистую правду: «Я плачу, потому что не могу выйти замуж». В каком ужасе будет мама, хоть она всю жизнь и стыдится дочери — старой девы. Но, разумеется, нужно притворяться».

«Нет, — Валенси почти услышала строгий диктаторский голос матери, — девушкам не положено думать о мужчинах».

Возникшая в мыслях картина вызвала смех — у Валенси имелось чувство юмора, о чем никто из семейства и не подозревал. По правде говоря, у Валенси было множество интересных качеств, о которых также никто не подозревал. Но этот смех был невесел, она лежала, маленькая и потерянная, слушая дождь, шумящий за окном, с болезненным отвращением наблюдая, как бездушный утренний свет вползает в ее неуютную комнату.

Она знала уродство этой комнаты наизусть — знала и ненавидела. Выкрашенный в желтый цвет пол, отвратительный «вязанный крючком» коврик у кровати, с гротескным вязаным псом, который вечно скалился на нее по утрам. Выцветшие темно-красные обои; потолок с подтеками и трещинами, маленький узкий, неудобный умывальник; коричневый ламбрекен с фиолетовыми розами; треснувшее поперек старое заляпанное зеркало на дряхлом туалетном столике; банка с древними ароматными травами, собранными матерью в ее мифический медовый месяц; обклеенная ракушками шкатулка с отбитым углом, сделанная кузиной Стиклз в ее столь же мифическом детстве; украшенная бусинами подушечка для иголок — половина бусин была потеряна; жесткий желтый стул и выцветший от старости девиз: «Ушедшие, но не забытые», вышитый разноцветной пряжей над сморщенным лицом прабабушки Стирлинг; старые фотографии древних родственников, перемещенные из нижних комнат. Литография с изображением щенка, сидящего на крыльце под дождем. Эта картинка всегда вызывала грусть. Бедный маленький песик на ступеньке под дождем! Почему никто не открыл дверь и не впустил его? Вылинявшее паспарту обрамляло фото королевы Луизы, спускающейся по лестнице. Эту картинку тетя Веллингтон щедро подарила Валенси на десятый день рождения. Девятнадцать лет она смотрела на нее и ненавидела эту красивую, чопорную, самовлюбленную королеву Луизу. Но так никогда и не осмелилась уничтожить или хотя бы убрать её.

Мама и кузина Стиклз рассердились бы или — как Валенси неуважительно представляла в мыслях — закатили бы истерику.

Впрочем, все комнаты в доме были столь же уродливы. Лишь внизу соблюдались приличия. Для мест, которых никто не видел, не хватало средств. Валенси иногда думала, что могла бы сама что-то сделать в своей комнате, даже не имея денег, если бы ей это позволили. Но мать отвергала любое ее робкое предложение, а Валенси не настаивала. Валенси никогда не настаивала. Она боялась. Ее мать не допускала возражений. Миссис Стирлинг, если была обижена, могла дуться день за днем, с видом оскорбленной герцогини.

Единственное, что нравилось Валенси — она могла оставаться здесь в одиночестве по ночам, плача, если ей того хотелось. Но, в конце концов, какая разница, уродлива ли комната, которой ты пользуешься лишь для сна и одевания? Валенси никогда не позволяли побыть одной, какой бы ни была причина. Люди, которые хотят остаться в одиночестве, как считали миссис Фредерик Стирлинг и кузина Стиклз, желают этого лишь для некой зловещей цели. Но ее комната в Голубом замке была именно такой, какой должна быть. Валенси, которую пасли, подавляли, игнорировали и оскорблял в жизни, привыкла погружаться в прекрасные мечты. Никто из клана Стирлингов или его ответвлений не подозревал об этом, а меньше всех — ее мать и кузина Стиклз. Они не знали, что у Валенси есть два дома: уродливая красная кирпичная коробка на улице Вязов и Голубой замок в Испании.

Валенси жила в этом воображаемом замке с тех пор, как себя помнила. Она была совсем крошкой, когда обнаружила, что он существует. И всегда, закрыв глаза, она ясно видела его укутанные в чарующую бледно- голубую дымку башенки и знамена над заросшей соснами горой, на фоне закатного неба прекрасной незнакомой страны. Все здесь было удивительно и красиво.

Драгоценности, достойные королев, драпировки из огня и лунного света, кушетки, украшенные розами и золотом. Длинные пролеты невысоких мраморных ступеней. Прекрасные белые вазоны и стройные, легкие как тени, горничные, бегающие вверх и вниз. Дворы с мраморными колоннами, где журчат фонтаны, и соловьи поют среди миртов. Залы с зеркальными стенами, отражающими только прекрасных рыцарей и только чудесных женщин — и ее, конечно, милейшую из всех, за чей взгляд умирали мужчины. Надежда, что ночью она уйдет в свою мечту, поддерживала ее в скуке дней. Большинство, если не все Стирлинги, умерли бы от ужаса, узнай они хоть малую долю того, чем занималась Валенси в своем Голубом замке.

Во-первых, у нее было несколько возлюбленных. О, разумеется, не все одновременно, а только один. Тот, что добивался ее со всем романтическим пылом века рыцарства и покорял после долгой преданности и многих безрассудных свершений, и их венчание происходило в великолепной украшенной знаменами церкви Голубого замка.

В ее двенадцать этим возлюбленным был честный парень с золотыми кудрями и небесно-голубыми глазами. В пятнадцать он стал высоким, темноволосым и бледным, но, разумеется, красивым. В двадцать он был аскетичным, мечтательным и возвышенным. В двадцать пять у него появились чисто выбритый подбородок, легкая усмешка, а лицо стало скорее грубым и суровым, чем красивым. В своем замке Валенси всегда оставалась двадцатипятилетней, но недавно, совсем недавно, ее герой заполучил рыжеватые волосы, кривую усмешку и загадочное прошлое.

Я не утверждаю, что Валенси умышленно убивала своих возлюбленных, когда вырастала из них. Просто, когда появлялся следующий, предыдущий постепенно исчезал.

Но в это судьбоносное утро Валенси не могла найти ключ от своего Голубого замка. Жизнь слишком сильно придавила ее, тявкая возле ног, как маленькая взбесившаяся собачонка. Ей было двадцать девять, она была одинока, нежеланна, нелюбима — скромная девушка в прекрасном клане, без прошлого и будущего. Оглянувшись назад, она видела лишь серую бесцветную жизнь без единого малинового или багрового пятнышка. Впереди все казалось таким же — она была лишь увядшим листом, прилипшим к замерзшей ветви. Момент, когда женщина осознает, что ей не для чего жить, — нет ни любви, ни долга, ни цели, ни надежды — имеет горький привкус смерти.

«Но мне придется продолжать, потому что я не могу просто взять и остановиться. Возможно, придется прожить до восьмидесяти лет, — подумала она почти в панике. — Мы все — жуткие долгожители. Меня тошнит при одной мысли об этом».

Она была рада, что идет дождь, точнее, она была глубоко удовлетворена, что идет дождь. В этот день не будет пикника. Этот ежегодный пикник, когда тетя и дядя Веллингтоны (все упоминали их именно в такой последовательности) неизменно праздновали свою помолвку, как и тридцать лет назад — в последние годы стал для Валенси кошмаром. По злому совпадению случилось так, что она родилась в ту же дату, и, после того как достигла двадцати пяти, каждый считал своим долгом напомнить ей об этом.

Она ненавидела этот пикник, но ей никогда не приходило в голову протестовать. Казалось, в ее природе не было ничего мятежного. И она точно знала, что скажут ей на этом пикнике. Дядя Веллингтон, которого она не любила и презирала, несмотря на то, что он осуществил высшее стремление Стирлингов «жениться на деньгах», спросит хриплым шепотом «Еще не надумала выйти замуж, дорогая?» и удалится с хохотом, которым неизменно заключает свои глупые реплики. Тетя Веллингтон, перед кем Валенси испытывала жалкий трепет, расскажет о новом шифоновом платье Олив и последнем преданном письме Сесила. Валенси должна будет восхищаться и интересоваться как платьем, так и письмом, словно они принадлежали ей, иначе тетя Веллингтон обидится. Валенси давно решила, что лучше обидеть Бога, чем тетю Веллингтон, потому что Бог может простить, а тетя Веллингтон — нет.

Тетя Альберта, невероятно толстая, с приятной привычкой всегда говорить о своем муже «он», словно тот был единственным существом мужского пола на свете, никогда не забывающая, что в молодости была писаной красавицей, посочувствует Валенси по поводу ее желтоватой кожи:

— Не знаю, почему все современные девицы такие загорелые. Когда я была молода, моя кожа была кремово-розовой. Я считалась самой красивой девушкой в Канаде, дорогая.

Возможно, дядя Герберт не скажет ничего — или, может быть, шутливо заметит:

— Как ты растолстела, Досс!

И все засмеются над этой весьма забавной мыслью, что бедная худышка Досс толстеет.

Красивый важный дядя Джеймс, кого Валенси не любила, но уважала, потому что он считался очень умным и поэтому слыл семейным оракулом — мозги не были приоритетом в семействе Стирлингов — вероятно, заметит с глупым сарказмом, которым заработал свою репутацию: «Полагаю, ты сейчас занята своим приданым?»

А дядя Бенджамин, хрипло посмеиваясь, загадает несколько своих гадких загадок и сам же ответит на них.

— «В чем разница между Досс и мышью? Мышь желает поесть масла, а Досс — умаслить Едока».[1]

Валенси слышала эти загадки раз пятьдесят и каждый раз хотела бросить в него чем-нибудь. Но она никогда не делала этого. Во-первых, Стирлинги просто не бросались вещами, во-вторых, дядя Бенджамин являлся богатым и бездетным вдовцом, и Валенси была воспитана в страхе и предостережениях насчет его денег. Если бы она обидела его, он вычеркнул бы ее из своего завещания — предполагалось, что она туда вписана. Валенси не хотела быть вычеркнутой из завещания дяди Веллингтона. Она всю жизнь была бедна и знала унизительную горечь этого. Поэтому она терпела его загадки и даже натужно улыбалась над ними.

Тетя Изабелла, откровенная и неприветливая, как восточный ветер, всегда критиковала ее — Валенси не могла предугадать в чем, потому что тетя Изабелла никогда не повторялась, обычно находя новую цель, чтобы уколоть. Тетя Изабелла гордилась тем, что говорит то, что думает, но ей не нравилось, когда другие говорили то, что думают о ней. Валенси никогда не открывала своих мыслей.

Кузина Джорджиана, названная в честь своей прапрабабушки — а та была названа в честь Георга Четвертого — скорбно перечислит имена родственников, умерших со времени последнего пикника, и поинтересуется «кто из нас будет следующим?»

Угнетающе компетентная тетя Милдред будет бесконечно твердить о своем муже и своих чудо-детях, потому что Валенси будет единственной, кто ее слушает. По той же причине кузина Глэдис — на самом деле двоюродная кузина, согласно строгой системе, по которой Стирлинги распределяли свою родню — высокая, худая леди с ранимой душой будет несколько минут описывать свои страдания из-за неврита. А Олив, эта чудо-девушка семейства Стирлингов, имевшая все, чего не было у Валенси — красоту, популярность, любовь — продемонстрирует эту красоту и все, что дарит популярность, выставив свои бриллиантовые регалии любви перед ослепленным, завистливым взглядом Валенси.

Но ничего из этого сегодня не произойдет. Как не будет и упаковки чайных ложек. Это дело всегда возлагалось на Валенси и кузину Стиклз. Но однажды, шесть лет назад, пропала серебряная ложечка из свадебного набора тети Веллингтон. С тех пор Валенси вечно о ней напоминали. Ее призрак, словно Банко[2], витал над каждым последующим семейным праздником.

О, да, Валенси точно знала, каким был бы этот пикник, и благословляла дождь, спасший от него. В этом году вообще не будет пикника. Если тетя Веллингтон не может устроить его в сей священный день, она не будет праздновать совсем. Спасибо всем богам, которые свершили это.

Валенси решила, если прекратится дождь, пойти в библиотеку и взять следующую книгу Джона Фостера. Ей никогда не позволяли читать романы, но книги Джона Фостера не были романами. Это были «книги о природе» — так библиотекарь сказала миссис Фредерик Стирлинг — «о лесах, птицах, жуках и прочем». Поэтому Валенси разрешили читать их — неохотно, поскольку было очевидно, что книги ей очень нравятся. Позволительно, даже похвально, читать то, что улучшает ум и религиозность, но книги, приносящие удовольствие, были опасны. Валенси не знала, улучшается ли ее ум или нет, но смутно ощущала, что, узнай она о книгах Фостера год назад, ее жизнь, возможно, стала бы иной. Ей казалось, что они дарят мимолетные картины до сих пор запертого от нее мира, того, где она, возможно, когда-то бывала. Книги Джона Фостера появились в библиотеке Дирвуда лишь недавно, хотя библиотекарь сказала Валенси, что автор известен уже несколько лет.

— Где он живет? — спросила Валенси.

— Никто не знает. Судя по книгам, он, должно быть, канадец, но больше ничего неизвестно. Его издатели молчат. Вполне вероятно, Джон Фостер — литературный псевдоним. Его книги сейчас так популярны, что их сразу разбирают, хотя, честно говоря, не понимаю, что в них находят особенного.

— Я думаю, они чудесны, — тихо сказала Валенси.

— Ну да, — мисс Кларксон покровительственно улыбнулась, как обычно отправляя мнение Валенси на свалку. — Не могу сказать, что мне нравятся жуки. Но Фостер, определенно знает о них все.

Валенси не знала, насколько она сама любит жуков. Ее привлекало не удивительное знание Джоном Фостером жизни диких существ и насекомых. Она едва ли могла объяснить свои чувства. Манящая прелесть нераскрытой тайны, тени великих секретов, слабое, иллюзорное эхо прекрасных забытых вещей — магия Джона Фостера не поддавалась определению.

Да, она возьмет новую книгу Фостера. Прошел уже месяц с тех пор, как она прочитала «Плоды чертополоха», поэтому мама не сможет возражать. Валенси прочла эту книгу четыре раза — и знала каждую главу наизусть.

И — она вдруг подумала, что пойдет к доктору Тренту, чтобы спросить о странной боли в сердце. В последнее время боль повторялась слишком часто, а сердцебиение становилось пугающим, не говоря о головокружении и потерях дыхания. Но как она могла пойти к нему, никому не сказав? Это была очень смелая мысль. Никто из Стирлингов никогда не обращался к врачу, не собрав прежде семейный совет и не получив одобрения дяди Джеймса. Более того, они все лечились у доктора Амброуза Марша из Порт Лоуренса, который был женат на троюродной кузине Аделаиде Стирлинг.

Валенси не нравился доктор Амброуз Марш. Да и добраться самостоятельно до Порт Лоуренса, находящегося в пятнадцати милях от ее дома, она не могла. Валенси не хотела, чтобы кто-то узнал о ее сердце. Начнется суматоха, вся родня явится сюда, они будут обсуждать, давать советы, предостерегать и рассказывать ужасные истории о пратетках и кузинах до седьмого колена, с которыми произошло «нечто подобное, и которые внезапно скончались, моя дорогая».

Тетя Изабелла вспомнит, как всегда твердила, что у Досс могут быть проблемы с сердцем — «такая зажатая и изможденная», а дядя Веллингтон примет это как личное оскорбление: ведь «у Стирлингов никогда не бывало сердечных болезней»; Джорджиана будет громко вещать: «Боюсь, что бедная маленькая Досс недолго проживет на этом свете», а кузина Глэдис скажет: «Ну и что, с моим сердцем уже много лет происходит то же самое» — таким тоном, словно больше ни у кого, кроме нее, нет сердца. А Олив — Олив будет просто красивой, великолепной и отвратительно здоровой, словно заявляя: «Что за суета вокруг этой чрезмерно увядшей Досс, когда здесь есть я?»

Валенси знала, что не может рассказать никому, да и не стоит. Она была почти уверена, что ничего особо серьезного с ее сердцем не происходит, и лучше избежать суматохи, которую вызовет ее сообщение. Она просто тихонько ускользнет и посетит доктора Трента. А счет оплатит из своих двухсот долларов, положенных ее отцом в банк в день, когда она родилась. Она тайно возьмет деньги, чтобы заплатить доктору Тренту. Ей никогда не позволяли воспользоваться даже процентами.

Доктор Трент был грубоватым, откровенным, рассеянным стариком, но признанным авторитетом по сердечным болезням, хотя и практиковал в пределах Дирвуда. Ему было семьдесят, ходили слухи, что он намеревается уйти на покой. Никто из Стирлингов не лечился у него с тех пор, как десять лет назад он сказал кузине Глэдис, что она выдумала свой неврит и наслаждается им. Разве можно оказывать предпочтение врачу, который таким образом оскорбил вашу двоюродную кузину, не говоря уже о том, что он был пресвитерианцем, в то время как все Стирлинги посещали англиканскую церковь. Но Валенси, выбирая между скандалом из-за неверности клану и бездной суматохи, болтовни и советов, решила предпочесть первое.

Глава II

Когда кузина Стиклз постучала в дверь, Валенси знала, что уже половина восьмого, и она должна вставать. С тех пор, как она помнила, кузина Стиклз стучала в дверь в половине восьмого. Кузина Стиклз и миссис Фредерик вставали к семи, но Валенси было позволено полежать на полчаса дольше, потому что в семье ее традиционно считали слабенькой. Валенси поднялась, хотя в это утро ей не хотелось этого еще более, чем прежде. Для чего вставать? Следующий, тусклый, как все прочие предыдущие, день, заполненный бессмысленными мелкими делами, безрадостный и ничего не значащий, не приносящий никому пользы. Но если она сейчас не встанет, то не успеет к восьмичасовому завтраку. Раз и навсегда установленное время трапез было правилом в доме миссис Фредерик. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в шесть, год за годом, день за днем. Никаких извинений от опоздавших не принималось. Поэтому Валенси, дрожа, выбралась из постели.

Было очень зябко, холод сырого майского утра проник в комнату. В доме весь день будет холодно. Одним из правил миссис Фредерик было не разводить огонь после двадцать четвертого мая. Еду готовили на маленькой керосиновой плите на заднем дворе. И хотя май мог быть ледяным, а в октябре — ударить мороз, печи не топили до двадцать первого октября согласно календарю. Двадцать первого октября миссис Фредерик начинала готовить на кухне, а в гостиной по вечерам разжигала огонь в камине. Родственники шептались меж собой, что последний Фредерик Стирлинг подхватил простуду, сведшую его в могилу в первый год жизни Валенси, потому что миссис Фредерик не топила до двадцатого октября. Она разожгла огонь на следующий день, но для Фредерика Стирлинга было уже поздно.

Валенси сняла и повесила в шкаф свою ночную рубашку из грубого неотбеленного хлопка, с высоким воротом и узкими рукавами. Она надела нижнее белье такого же качества, коричневое полотняное платье, толстые черные чулки и ботинки на резиновой подошве. В последнее время она привыкла укладывать волосы при занавешенном окне, глядя в затененное зеркало, чтобы черты лица не казались четкими. Но в это утро она рванула жалюзи на самый верх и взглянула в поцарапанное зеркало со страстной решимостью увидеть себя такой, какой ее видел мир.

Результат оказался неутешительным. Даже красавица посчитала бы столь резкий, яркий свет испытанием. Валенси видела черные волосы, короткие и тонкие, всегда тусклые, несмотря на то, что она каждый вечер проводила по ним расческой по сто раз, ни больше ни меньше, и честно втирала в корни бальзам Редферна для роста волос. Этим мрачным утром волосы показались ей еще более тусклыми, чем обычно. Прямые тонкие черные брови; нос, который всегда казался ей слишком мелким даже для ее блеклого треугольного лица, маленький бесцветный рот, всегда чуть приоткрытый; ровные белые зубы; тонкая, плоскогрудая фигура намного ниже среднего роста. Каким-то чудом ей удалось избежать семейной скуластости, а темно-карие глаза, слишком мягкие и матовые, чтобы казаться черными, были почти по-восточному раскосы.

«Если не считать глаз, я ни симпатична, ни уродлива, просто никакая», — горько заключила она. И сколь резко в этом безжалостном свете выделялись морщинки вокруг глаз и рта! Никогда ее узкое бледное лицо не выглядело настолько узким и бледным.

Она уложила волосы валиком в стиле «помпадур». «Помпадур» давно вышел из моды, но его носили, когда Валенси впервые уложила волосы, и тетя Веллингтон посчитала, что она всегда должна иметь такую прическу.

— Только это подходит тебе. У тебя слишком маленькое лицо, поэтому нужно увеличивать его эффектом «помпадур», — сказала тетя Веллингтон. Она всегда провозглашала простые вещи так, словно делилась глубокой и важной истиной.

Валенси очень хотела спустить волосы ниже на лоб и прикрыть уши пышными прядями, как носила Олив. Но авторитетное мнение тети Веллингтон настолько повлияло на нее, что с тех пор она так и не решилась изменить прическу. Однако, существовало ещё много всего, чего Валенси не смела делать.

«Всю жизнь я всего боялась, — горько подумала она. Первым ее воспоминанием был страх перед большим черным медведем, который, по словам кузины Стиклз, жил в кладовке под лестницей. — И всегда буду — я знаю это — и не смогу справится с собой. Не знаю, что это значит — не бояться».

Боялась припадков угрюмости своей матери, боялась обидеть дядю Бенджамина, боялась стать мишенью оскорблений тети Веллингтон, боялась язвительных реплик тети Изабеллы, боялась неодобрения дяди Джеймса, боялась не следовать мнениям и предрассудкам семьи, боялась нарушить приличия, боялась сказать то, что на самом деле думает, боялась нищеты в старости. Страх — страх — страх — ей никогда не сбежать от него. Он связал и опутал ее, словно стальная паутина. Только в своём Голубом замке она находила временное избавление. Но в это утро Валенси больше не верила, что у нее есть Голубой замок. Ей никогда не найти его. Двадцать девять лет, незамужняя, нежеланная — что ей делать с этим сказочным поместьем? Раз и навсегда она выбросит всю детскую чушь из своей жизни и решительно взглянет в лицо реальности.

Она отвернулась от недружелюбного зеркала и посмотрела в окно. Безобразный вид до боли угнетал ее: покосившийся забор; полуразрушенная вагонная мастерская в соседнем дворе, обклеенная грубыми, дико раскрашенными рекламными плакатами; закопченное здание станции вдали, где даже в этот ранний час слонялись жуткие бродяги. В потоках дождя пейзаж казался еще более противным, чем обычно, а особенно — реклама «Сохраните цвет лица школьницы». Это было просто невыносимо. Нигде ни проблеска красоты, «Точно, как в моей жизни», — мрачно подумала Валенси. Ее короткая горечь прошла. Она приняла факты покорно, как всегда принимала их. Она была одной из тех, чья жизнь просто проходит мимо. Ничто не могло измениться. В таком настроении Валенси спустилась к завтраку.

Глава III

Завтрак всегда был одинаков. Овсяная каша, которую Валенси ненавидела, тост с чаем и одна чайная ложка мармелада. Миссис Фредерик считала, что две ложки — расточительно, но для Валенси это было неважно, она также ненавидела и мармелад. Холодная мрачная столовая была еще холоднее и мрачнее, чем обычно; дождь потоком лил за окном, со стен глазели ушедшие Стирлинги, в скверных золоченых рамах, шириной больше, чем портреты. А кузина Стиклз еще и пожелала Валенси многих повторений этого дня!

— Сядь прямо, Досс, — было все, что сказала ей мать.

Валенси села прямо. Говорила с матерью и кузиной Стиклз о том, о чем говорили всегда. Она никогда не задумывалась, что произошло бы, если попробовать поговорить о чем-то другом. Она просто знала. Поэтому никогда этого не делала.

Миссис Фредерик была обижена на Провидение за то, что оно послало дождь в день, когда она хотела пойти на пикник, поэтому ела свой завтрак в обиженном молчании, за которое Валенси была ей весьма признательна. Но Кристин Стиклз, как обычно, ныла, жалуясь на все и вся — погоду, течь в кладовке, цены на овсянку и масло, — Валенси тотчас подумала, что намазывает свой тост слишком щедро — и эпидемию свинки в Дирвуде.

— Досс обязательно подцепит ее, — предчувствовала она.

— Досс не должна ходить туда, где может заразиться свинкой, — заключила миссис Фредерик.

У Валенси никогда не было ни свинки, ни коклюша, ни ветрянки, ни кори и прочего, что ей следовало бы подцепить — ничего, кроме тяжелых простуд каждую зиму. Зимние простуды Досс стали чем-то вроде семейной традиции. Ничто, казалось, не могло защитить ее. Миссис Фредерик и кузина Стиклз сражались с ними изо всех сил. В одну из зим они с ноября по май держали Валенси дома в теплой гостиной. Ей даже не позволяли ходить в церковь. Но Валенси подхватывала простуду за простудой и закончила бронхитом в июне.

— В моей семье никогда такого не бывало, — сказала миссис Фредерик, намекая, что это, должно быть, склонность Стирлингов.

— Стирлинги редко простужаются, — обиженно заметила кузина Стиклз. Она принадлежала к Стирлингам.

— Я считаю, — сказала миссис Фредерик, — что если человек примет решение не простужаться, у него не будет простуд.

Так вот в чем была причина. Виновата сама Валенси.

Но в это утро особенно невыносимым для Валенси стало то, что ее называли Досс. Она терпела это двадцать девять лет и вдруг поняла, что больше не может терпеть. Ее полное имя было Валенси Джейн. Сочетание звучало ужасно, но ей нравилось Валенси, с этим затейливым заморским привкусом. Оставалось загадкой, как Стирлинги позволили окрестить ее так. Ей рассказывали, что ее дедушка по матери, старый Амос Вансбарра, сам выбрал для нее имя. Отец присоединил свой цент, добавив Джейн, чтобы придать имени цивилизованность. А затем семейство нашло выход из положения, дав ей прозвище Досс. Никто, кроме чужих, не называл ее Валенси.

— Мама, — неуверенно произнесла она, — ты не возражаешь против того, чтобы называть меня Валенси? Досс кажется таким… таким… мне оно не нравится.

Миссис Фредерик изумленно взглянула на дочь. Она носила очки с чрезвычайно сильными линзами, которые придавали ее глазам особенно неприветливое выражение.

— А что не так с Досс?

— Оно кажется слишком… детским, — пробормотала Валенси.

— О! — миссис Фредерик была Вансбарра, а улыбка у Вансбарра не была в ходу. — Я понимаю. Кстати, это очень тебе подходит. Честно говоря, ты все еще ребенок, мое дорогое дитя.

— Мне двадцать девять лет, — в отчаянии сказало дорогое дитя.

— На твоем месте я бы не кричала об этом на каждом углу, — заявила миссис Фредерик. — Двадцать девять! Когда мне исполнилось столько, я была замужем уже девять лет.

— Я вышла замуж в семнадцать, — гордо добавила кузина Стиклз.

Валенси украдкой взглянула на них. Миссис Фредерик, если исключить ее ужасные очки и крючковатый нос, который делал ее похожей на попугая больше, чем сам попугай похож на себя, вовсе не выглядела уродливой. В свои двадцать она, возможно, была довольно симпатичной. Но кузина Стиклз! Удивительно, что нашелся мужчина, которому она понравилась. Валенси подумала, что кузина Стиклз с ее широким, плоским, морщинистым лицом, с родинкой прямо на кончике короткого носа, щетиной на подбородке, желтой морщинистой шеей, выцветшими глазами навыкате, складками у тонкого рта, все же имела над ней преимущество — право смотреть сверху вниз. И она была нужна миссис Фредерик. Валенси с горечью размышляла, что же это значит — быть необходимым кому-то, быть желанным. Она не была нужна никому на свете, и, исчезни она вдруг, никто бы не скучал по ней. Она стала разочарованием для своей матери. Никто не любил ее. У нее даже никогда не было подруги.

«У меня даже нет этого дара — дружить», — горестно призналась она самой себе.

— Досс, ты не доела свои корки, — с упреком сказала миссис Фредерик.

Дождь шел без остановки до полудня. Валенси шила лоскутное одеяло. Она ненавидела шить лоскутные одеяла. Они были никому не нужны. Дом был заполнен лоскутными одеялами. Три больших сундука на чердаке были забиты ими. Миссис Фредерик начала собирать одеяла, когда Валенси было семнадцать, и продолжала делать это, несмотря на то, что они вряд ли понадобятся Валенси. Но дочь должна была трудиться, а материалы для вышивания стоили слишком дорого. Безделье считалось основным грехом в доме Стирлингов. В детстве Валенси каждый вечер заставляли заносить в маленькую ненавистную ей, черную записную книжку каждую праздную минуту за день. По воскресеньям она должна была суммировать их и вымаливать у небес прощение.

В этот судьбоносный день Валенси провела в праздности лишь десять минут. Во всяком случае, миссис Фредерик и кузина Стиклз назвали бы это праздностью. Она поднялась в свою комнату, чтобы взять наперсток, и наспех открыла «Плоды чертополоха» на первой попавшейся странице.

«Леса как живые существа, — писал Джон Фостер, — чтобы знать их, нужно жить с ними. Случайные прогулки по проторенным тропам никогда не приведут к их сокровенному. Если мы хотим подружиться с ними, нужно погрузиться в них, завоевать их частыми, почтительными визитами в любое время: утром, в полдень, вечером, в разное время года, весной, летом, осенью, зимой. И все равно мы никогда не сможем до конца ни познать их, ни обмануть своей уверенностью в этом знании. У них имеется свой действенный способ держать пришельцев на расстоянии и закрывать свои сердца от случайных экскурсантов. Нет смысла исследовать леса по иной причине, чем просто любовь к ним, они тотчас раскусят нас и спрячут свои сладостные старые тайны. Но если они поймут, что мы приходим к ним, потому что любим, они будут щедры и откроют такие сокровища красоты и радости, каких ни купить, ни продать ни на одном рынке. Потому что леса, когда отдают — отдают безмерно, и ничего не требуют взамен от своих истинных поклонников. Мы должны приходить к ним с любовью, смиренно, терпеливо и внимательно, и тогда мы познаем, какая проникновенная красота таится в диких уголках и безмолвных долинах; лежит под звездными небесами и солнечными закатами; какие таинственные мелодии наигрывают на струнах своих арф старые сосновые лапы или напевают еловые стволы; какими нежными ароматами веет дыхание мхов и папоротников в солнечных уголках или возле влажных ручьев; какие мечты, мифы и легенды старых времен кроются там. И тогда бессмертное сердце леса будет биться в такт с нашими сердцами, а его таинственная жизнь незаметно проникнет в наши вены, и мы навсегда станем их пленниками, и куда бы мы ни шли и где бы ни скитались, нас вновь и вновь будут манить леса, как близкие дорогие друзья».

— Досс, — позвала ее мать снизу, — что ты там делаешь, одна в комнате?

Валенси отбросила «Плоды чертополоха», словно горячие угли, и ринулась вниз к своим лоскутам, но ее не отпускало странное возбуждение, что всегда охватывало ее, когда она погружалась в одну из книг Фостера. Валенси почти ничего не знала о лесах — если не считать призрачных дубовых и сосновых рощ, окружающих Голубой замок — но всегда тайно желала попасть туда, и книга Фостера о лесах заняла в ее мечтах второе место после самих лесов.

В полдень дождь прекратился, но солнце выглянуло из-за туч только около трех часов. Тогда Валенси осторожно сообщила, что хотела бы сходить в город.

— Зачем тебе идти в город? — строго спросила ее мать.

— Хочу взять книгу в библиотеке.

— Ты уже брала книгу на прошлой неделе.

— Нет, прошел уже почти месяц.

— Месяц. Ерунда!

— На самом деле, мама.

— Ты ошибаешься. Не могло пройти больше двух недель. Мне не нравятся возражения. И я не понимаю, зачем тебе брать книгу. Ты понапрасну тратишь время на чтение.

— А чего стоит мое время? — с горечью спросила Валенси.

— Досс! Не разговаривай со мной таким тоном.

— Нам нужен чай, — сказала кузина Стиклз. — Она могла бы пойти и купить, если хочет прогуляться, хотя в такую сырость легко простудиться.

Они обсуждали проблему еще минут десять, и в конце концов миссис Фредерик скрепя сердце согласилась, что Валенси может пойти.

Глава IV

— Ты надела калоши? — крикнула кузина Стиклз, когда Валенси выходила из дома.

Кузина Стиклз никогда не забывала задать этот вопрос, если Валенси выходила в сырую погоду.

— Да.

— Ты надела фланелевое белье? — спросила миссис Фредерик.

— Нет.

— Досс, я тебя не понимаю. Ты снова хочешь умереть от простуды? — Видимо, миссис Фредерик подразумевала, что Валенси уже не раз умирала от простуды. — Сейчас же иди наверх и надень!

— Мама, мне не нужно фланелевое белье. Мое сатиновое вполне теплое!

— Досс, вспомни свой бронхит два года назад. Иди и делай, что я тебе говорю!

Валенси пошла, но если бы кто-то знал, насколько близка она была к тому, чтобы вышвырнуть фикус на улицу. Она ненавидела это серое фланелевое белье больше всей прочей своей одежды. Олив никогда не приходилось носить фланелевое белье. Она носила сборчатое шелковое или батистовое, украшенное ажурными воланами. Но ее отец «женился на деньгах», и у Олив никогда не случалось бронхита. Знай свой шесток.

— Ты не оставила мыло в воде? — крикнула ей вслед миссис Фредерик, но Валенси уже не слышала ее. Она свернула за угол и оглянулась на уродливую, чопорную, респектабельную улицу, на которой жила. Дом Стирлингов был здесь самым безобразным, больше похожим на красный кирпичный ящик. Слишком высокий для своей ширины и кажущийся еще выше за счет стеклянного купола-луковки на крыше. Рядом находились безлюдные развалины старого, отжившего свой век, дома.

Прямо за углом стоял очень красивый дом с витражными окнами, двойными фронтонами — новый дом, один из тех, в какие влюбляешься с первого взгляда. Клейтон Маклей построил его для своей невесты. Он собирался жениться на Дженни Ллойд в июне. Небольшой дом и, как говорили, меблированный от чердака до подвала, был готов принять свою хозяйку.

«Не завидую Дженни из-за ее жениха, — совершенно искренне подумала Валенси — Клейтон Маклей не входил в число тех, о ком она могла бы мечтать, — но я завидую ей из-за этого дома. Такой красивый новый дом. О, если бы у меня был свой собственный дом, пусть маленький, бедный, но свой! Но, — горько одернула она себя — какой смысл желать луну, если не можешь получить даже сальную свечку».

В стране грез ничто бы не устроило Валенси, кроме замка из светлого сапфира. В жизни она бы удовлетворилась маленьким, но собственным домом. Сегодня она особенно остро завидовала Дженни Ллойд. Внешне Дженни вовсе не была лучше нее, да и не намного моложе. И все же именно она получала этот красивый дом. И чудесные крошечные вэджвудские[3] чайные чашки — Валенси видела их; и камин; и белье с монограммами; и скатерти, украшенные мережкой; и буфет. Почему одним достается все, а другим — ничего? Это было несправедливо.

Когда Валенси, чопорную, безвкусно одетую в поношенный плащ и шляпку, которую носила уже три года, обрызгала грязью проезжающая мимо машина, издав оскорбительный рев, чувство протеста закипело еще сильнее. Автомобили были в Дирвуде редкостью, хотя стали обычным делом в Порт Лоуренсе; все дачники, отдыхающие на Маскоке, разъезжали в них. В Дирвуде машины имелись лишь у фешенебельной части общества, поскольку даже Дирвуд был разделен на социальные слои. Существовало фешенебельное общество — интеллектуальное общество — общество старых семей — к нему принадлежали Стирлинги — простонародье и несколько изгоев. Никто из клана Стирлингов не снизошел до автомобиля, хотя Олив и упрашивала отца купить машину. Валенси ни разу не ездила в машине. Но она не слишком и хотела этого. По правде говоря, она побаивалась автомобилей, особенно в ночное время. Они казались громадными ревущими чудовищами, стремящимися сбить или нанести ужасные разрушения. По горным дорогам, ведущим к Голубому замку, можно было передвигаться лишь на лошадях в красивой упряжи, горделивым аллюром, а в жизни Валенси вполне бы устроила двуколка с хорошей лошадкой в упряжке. Ей удавалось прокатиться в экипаже, лишь когда один из ее дядьев или кузенов вдруг вспоминали о ней, словно бросали кость собаке.

Глава V

Разумеется, она должна была покупать чай в лавке дяди Бенджамина. Приобрести его где-то в другом месте было немыслимо. Необходимость зайти туда в свой двадцать девятый день рождения была ненавистна для Валенси. Никакой надежды, что он позабудет об этом.

— Почему — зловеще ухмыльнувшись, спросил дядя Бенджамин, заворачивая чай, — юные леди похожи на хороших грамматистов?[4]

Валенси, следуя желанию дяди Бенджамина, прочно укоренившемуся в ее голове, кротко ответила:

— Не знаю. И почему?

— Потому что, — хихикнул тот, — они тоже не могут отказаться от предложений.

Два клерка, Джо Хэммонд и Клод Бертрам, дружно фыркнули от смеха, а Валенси возненавидела их еще больше, чем прежде. Когда Клод впервые увидел ее в лавке, он шепнул Джо: «Кто это?» И Джо ответил: «Валенси Стирлинг — одна из дирвудских старых дев». «Излечимая или неизлечимая?» — спросил Клод со смешком, очевидно, считая, что сострил. Валенси со жгучей обидой вспомнила этот старый подслушанный разговор.

— Двадцать девять, — тем временем говорил дядя Бенджамин, — дорогуша, Досс, ты уже вот-вот закончишь третий десяток, и до сих пор не подумала о замужестве. Двадцать девять. Это же никуда не годится.

Затем он выдал оригинальную мысль. Он сказал:

— Как летит время!

— Думаю, оно ползет, — пылко ответила Валенси. Пылкость в понимании дяди Бенджамина настолько не сочеталась с Валенси, что он растерялся. Чтобы скрыть смущение, загадал следующую загадку, упаковывая бобы — кузина Стиклз в последний момент вспомнила, что им нужны бобы, которые были дешевой и сытной пищей.

— Какие два мира означают иллюзию? — спросил дядя Бенджамин и, не дожидаясь «поражения» Валенси, сообщил: — Мирьяж и мираж.

— Не мирьяж, а марьяж[5], — коротко ответила Валенси, забирая покупки. На какое-то мгновение ей стало все равно, вычеркнет ли дядя Бенджамин ее из своего завещания или нет. Она вышла из лавки, пока тот смотрел ей вслед с открытым ртом. Затем покачал головой.

— Бедняжка Досс переживает, — сказал он.

Дойдя до следующего перекрестка, Валенси раскаялась в содеянном. Почему она не сдержалась? Дядя Бенджамин разозлится и наверняка скажет матери, что Досс надерзила «ему!», а мать целую неделю будет читать ей нотации.

«Я держала язык за зубами двадцать лет, — думала Валенси. — Почему не могла подержать его там еще?»

Да, прошло уже двадцать лет, отметила Валенси, с тех пор как ее впервые укололи отсутствием поклонников. Она отлично помнила тот горестный миг. Ей было девять лет, и она стояла одна на школьной площадке, тогда как остальные девочки играли в игру, в которой мальчики должны были выбирать девочек в качестве партнерш по игре. Никто не взял Валенси — маленькую бледную черноволосую Валенси в строгом платье с длинными рукавами, со странными раскосыми глазами.

— Ах, — сказала ей одна симпатичная девчушка, — мне так жаль тебя. У тебя нет кавалера.

— А мне и не надо кавалера, — ответила тогда Валенси с вызовом и с тех пор повторяла это целых двадцать лет. Но сегодня она перестала говорить так, раз и навсегда.

«Буду честной перед собой, — угрюмо думала она. — Загадки дяди Бенджамина обижают меня, потому что они — самая что ни на есть правда. Я хочу замуж. Хочу свой дом, хочу мужа, хочу милых, толстых малышей, моих, собственных…» Валенси замерла, ошеломленная своим безрассудством, в почти полной уверенности, что доктор Столлинг, который только что прошел мимо, прочитал ее мысли и крайне не одобрил их. Она боялась доктора Столлинга, боялась с того воскресенья, двадцать три года назад, когда он впервые появился в приходе Святого Олбани. Валенси опоздала на занятия воскресной школы и тихонько вошла в церковь, устроившись на одной из скамей. В церкви никого не было, кроме нового ректора, доктора Столлинга. Он встал перед входом на хоры, поманил ее и сказал строго:

— Подойди ко мне, мальчик.

Валенси оглянулась вокруг. Никаких мальчиков здесь не было, вообще никого, кроме нее самой, в этой огромной церкви. Странный человек в голубых очках не мог обращаться к ней. Она не была мальчиком.

— Мальчик, — повторил доктор Столлинг более строго, указывая на нее пальцем. — Подойди сюда сейчас же!

Валенси поднялась с места, как загипнотизированная, и пошла вдоль рядов. Она была так напугана, что не могла делать ничего другого. Сейчас с нею произойдет что-то ужасное? Что случилось с ней? Неужели она и правда превратилась в мальчика? Она подошла и остановилась перед доктором Столлингом. Он покачал своим пальцем, длинным суставчатым пальцем, и сказал:

— Мальчик, сними свою шляпу.

Валенси сняла шляпу. Ее волосы были собраны сзади в маленький хвостик, но доктор Столлинг был близорук и не заметил этого.

— Мальчик, садись на свое место и всегда снимай шляпу в церкви. Запомни!

Валенси вернулась на место, машинально неся в руках шляпу. В этот момент в церковь вошла ее мать.

— Досс, — сказала миссис Стирлинг. — Почему ты сняла шляпу? Немедленно надень ее!

Валенси быстро надела шляпу. Она похолодела от страха, что доктор Столлинг снова пригласит ее к себе. И ей, конечно, придется идти — ей не могло прийти в голову, что можно ослушаться ректора — но сейчас церковь заполнялась народом. О, что она будет делать, если этот ужасный тощий палец вновь укажет на нее перед всеми этими людьми? Всю службу Валенси просидела в агонии страха и заболела на всю последующую неделю. Никто не знал почему, и миссис Фредерик вновь оплакивала свою участь иметь такого хрупкого ребенка.

Доктор Столлинг обнаружил свою ошибку и посмеялся над ней перед Валенси, но ей не было смешно. Она больше не могла пересилить свой страх перед ним. А сейчас чуть не столкнулась с ним на углу улицы, думая о таких вещах!

Валенси взяла новую книгу Джона Фостера «Магия крыльев».

— Эта его последняя — вся о птицах, — сказала миссис Кларксон. Валенси решила было идти прямо домой, не заходя к доктору Тренту. Мужество покинуло ее. Она боялась обвинений дяди Джеймса, боялась недовольства матери, боялась сердитого бровастого доктора Трента, который, скорее всего, скажет, как сказал кузине Глэдис, что ее болезнь из области фантазий, и она страдает от нее лишь потому, что ей так хочется. Нет, она не пойдет, а лучше купит бутылку фиолетовых пилюль доктора Редферна. Эти пилюли были основным лекарством клана Стирлингов. Разве не они вылечили кузину Джеральдину, когда пять врачей отказались от нее? Валенси всегда скептически относилась к достоинствам фиолетовых пилюль, но что-то такое в них все же было. Да и проще принимать их, чем оказаться лицом к лицу с доктором Трентом. Она полистает журналы в читальном зале и пойдет домой.

Валенси пыталась прочитать какой-то рассказ, но он разозлил ее. С каждой страницы смотрела героиня, окруженная мужчинами. А она, Валенси Стирлинг, не могла получить хотя бы одного кавалера! Валенси захлопнула журнал и открыла «Магию крыльев». Слова, на которые случайно упал взгляд, изменили ее жизнь.

«Страх — это изначальный грех, — писал Джон Фостер. — Почти все зло, творимое в мире, вызвано тем, что кто-то боится чего-то. Это холодная тонкая змея, обвивающая вас. Ужасно жить в страхе, он разрушает все».

Валенси закрыла книгу и поднялась. Она пойдет к доктору Тренту.

Глава VI

Испытание оказалось не столь уж страшным. Доктор Трент был резок и груб, как обычно, но не сказал, что она вообразила свое нездоровье. Выслушав ее жалобы, задав несколько вопросов и осмотрев Валенси, он какое-то время сидел, внимательно глядя на нее. Валенси показалось что с жалостью. Она на мгновенье потеряла дыхание. Неужели все так серьезно? О, конечно, нет — все это не так уж беспокоило ее — лишь недавно стало чуть хуже.

Доктор Трент открыл было рот, но прежде чем успел что-то сказать, резко зазвонил телефон, стоящий рядом с ним. Он поднял трубку. Валенси увидела, как менялось выражение его лица, пока он слушал.

— Алло — да… да… что? Да… да, — короткое молчание. — О, Боже!

Доктор Трент бросил трубку, выскочил из кабинета и ринулся вверх по лестнице, даже не взглянув на Валенси. Она слышала, как он бегал наверху, бросая кому-то короткие распоряжения — вероятно, экономке. Затем он спустился с портфелем в руке, схватил шляпу и пальто с вешалки, распахнул входную дверь и ринулся по улице в направлении станции.

Валенси осталась одна в кабинете, чувствуя, что попала в глупейшее положение. Глупейшее и унизительное. Это все, что она получила за свою героическую решимость жить по Джону Фостеру, отбросив страхи прочь. Она не только провалила свою роль родственницы и не существовала, как любимая или подруга, она даже не имела значения в качестве пациента. Доктор Трент в суматохе просто забыл о ее присутствии, какое бы известие он ни получил по телефону. Обидев дядю Джеймса и бросив вызов семейной традиции, она потеряла все.

Сначала она так испугалась, что чуть не расплакалась. Это было так… нелепо. Затем услышала, как экономка доктора Трента спускается по лестнице. Валенси встала и подошла к двери кабинета.

— Доктор забыл обо мне, — сказала она, усмехнувшись.

— Да, очень печально, — сочувственно ответила миссис Паттерсон. — Но это и не удивительно для него, бедняги. Пришла телеграмма, ему прочитали ее по телефону из Порта. Его сын сильно пострадал в автомобильной аварии в Монреале. У доктора было лишь десять минут, чтобы успеть на поезд. Не знаю, что он будет делать, если что-то случится с Недом — он так привязан к этому мальчику. Вам придется прийти еще раз, мисс Стирлинг. Надеюсь, у вас ничего серьезного.

— О, нет, ничего серьезного, — подтвердила Валенси. Она почувствовала небольшое облегчение. Понятно, почему доктор Трент позабыл о ней в такой момент. Но, так или иначе, она вышла на улицу весьма обескураженная и расстроенная.

Валенси пошла домой по короткому пути — переулку Свиданий. Она нечасто ходила так, но приближалось время ужина, а она не должна опаздывать. Переулок Свиданий тянулся к деревне, под кронами вязов и кленов, и вполне оправдывал свое название. В любое время здесь можно было встретить парочку влюбленных — или юных девушек, гуляющих под ручку, делясь своими секретами. Валенси не знала, которые из них вызывали в ней большее ощущение стеснения и неловкости.

В этот вечер ей достались и те и другие. Она встретила Конни Хейл и Кейт Бейли в новых розовых платьях из органди, с кокетливо приколотыми в распущенные волосы цветами. У Валенси никогда не было розового платья, и она не носила цветы в волосах. Затем она прошла мимо юной, незнакомой ей, пары. Они прогуливались по тропе, не замечая ничего, кроме друг друга. Рука молодого человека довольно неприлично обнимала талию девушки. Валенси никогда не гуляла с мужчиной, который бы обнимал ее. Валенси знала, что должна быть шокирована — они могли хотя бы дождаться сумерек, — но не ощутила возмущения. В следующей вспышке отчаяния она честно призналась себе, что просто-напросто завидует. Проходя мимо, она подумала, что оба смеялись над нею, жалея — «вот идет бедняжка Валенси Стирлинг, странная старая дева. Говорят, у нее никогда не было кавалера». Она почти бегом бросилась прочь с тропы. Никогда еще она не чувствовала себя настолько бесцветной, тощей и незначительной.

На повороте с переулка Свиданий был припаркован старый автомобиль. Валенси хорошо знала эту машину, даже по звуку, здесь все знали ее. Название «старый фордик» еще не вошло в оборот — в Дирвуде, по крайней мере, — но если бы оно было известно, эта бы стала старейшей из фордиков, хотя на самом деле являлась не «фордом», а «грей слоссоном»[6]. Трудно представить что-либо более разбитое и позорное.

Машина принадлежала Барни Снейту, а ее хозяин в испачканных грязью рабочих штанах на помочах как раз выбирался из-под нее. Валенси быстро, украдкой взглянула на него, спеша мимо. Это была ее вторая встреча с печально известным Барни Снейтом, хотя за те пять лет, что он прожил в «чащобе» на Маскоке, она слышала о нем более чем достаточно. В первый раз она увидела его около года назад на дороге на Маскоку. Он точно также выползал из-под своей машины и улыбнулся ей, когда она проходила мимо — легкой причудливой улыбкой, которая сделала его похожим на довольного гнома. Он не выглядел дурным, она не верила, что он плохой, несмотря на дикие байки, что плелись о нем. Конечно, именно он с ревом проезжал на своем ужасном старом Грей Слоссоне через Дирвуд в часы, когда все приличные люди уже лежат в постелях, и часто в компании Ревущего Абеля, который своим ревом превращал ночь в кошмар, — «оба мертвецки пьяные, моя дорогая». Все знали, что он был сбежавшим заключенным, банковским клерком-растратчиком, скрывающимся убийцей, атеистом, внебрачным сыном старого Ревущего Абеля, а также отцом его незаконного внука, фальшивомонетчиком, фальсификатором и прочее, прочее. Но Валенси все равно не верила, что он был дурным. Человек с такой улыбкой не мог быть плохим, что бы он ни сделал.

В ту же ночь принц Голубого замка претерпел значительные изменения, превратившись из субъекта с тяжелой челюстью и преждевременной сединой в шалопая с нестриженными рыжеватыми волосами, темно-карими глазами и ушами, торчащими достаточно, чтобы он выглядел живым, но недостаточно, чтобы назвать их бом-кливерами[7]. Но все же его челюсть сохранила некоторую тяжесть.

Барни Снейт выглядел еще более неподобающе, чем обычно. Он явно не брился несколько дней, а его руки, голые до плеч, были черны от смазки. Но он весело насвистывал и казался таким счастливым, что Валенси позавидовала ему. Она позавидовала его беззаботности, его безответственности, его таинственной маленькой хижине на озере Миставис и даже его шумному старому Грей Слоссону. Ни он, ни его машина не были обязаны выглядеть респектабельно и чтить традиции. Когда, спустя несколько минут, он, удобно откинувшись на сиденье, прогромыхал мимо и лихо развернул свой «фордик», она снова позавидовала ему. Его не обремененные шапкой длинные волосы трепал ветер, а во рту злодейски торчала старая черная трубка. Мужчины получают все самое лучшее, без всяких сомнений. Этот разбойник был счастлив, кем бы он был или не был. Она же, Валенси Стирлинг, респектабельная, до крайности порядочная, была несчастна и сейчас и прежде. Каждый на своем месте. Валенси поспела к ужину как раз вовремя. Небо заволокло тучами, и снова принялся моросить унылый мелкий дождь. Кузина Стиклз страдала от невралгии. Валенси пришлось заниматься штопкой на всю семью и для чтения «Магии крыльев» не осталось времени.

— Штопка не может подождать до завтра? — попросила она.

— Завтра принесет другие обязанности, — непреклонно отрезала миссис Фредерик.

Валенси штопала весь вечер и слушала, как миссис Фредерик и кузина Стиклз обсуждают вечные семейные сплетни, монотонно стуча спицами, — они вязали бесконечные черные чулки и взвешивали все за и против приближающейся свадьбы двоюродной кузины Лилиан. В целом выбор был одобрен. Двоюродная кузина Лилиан позаботилась о себе.

— Хотя она и не спешила, — сказала кузина Стиклз. — Ей, должно быть, двадцать пять.

— В нашем кругу, к счастью, осталось не так много старых дев, — сказала миссис Фредерик.

Валенси вздрогнула. И вогнала иголку в палец.

Троюродного кузена Аарона Грея поцарапала кошка, и он заполучил заражение крови в пальце.

— Кошки очень опасные животные, — сказала миссис Фредерик. — Я никогда бы не завела в доме кошку.

Она многозначительно уставилась на Валенси через свои ужасные очки. Однажды, пять лет назад, Валенси спросила, можно ли ей взять кошку. С тех пор она никогда больше не заговаривала об этом, но миссис Фредерик до сих пор подозревала, что дочь хранит преступное желание в глубине души. Однажды Валенси чихнула. По коду Стирлингов было неприлично чихать в обществе.

— Ты всегда можешь сдержаться, прижав палец к верхней губе, — с упреком сказала миссис Фредерик.

Половина десятого и, как сказал бы мистер Пепис[8], пора в кровать. Но прежде страдающая от невралгии спина кузины Стиклз должна быть натерта мазью Редферна. Это делала Валенси. Это была ее обязанность. Она ненавидела запах этой мази и сияющее самодовольное лицо очкастого, с бакенбардами, доктора Редферна на картинке, украшающей бутыль. Пальцы еще долго пахли этой мазью, несмотря на все старания отмыть запах.

Судьбоносный день Валенси пришел и закончился. Она завершила его так же, как начала, в слезах.

Глава VII

У дома Стирлингов, возле калитки, на маленькой лужайке был высажен розовый куст. Его называли кустом Досс. Пять лет назад кузина Джорджиана подарила его Валенси, и та с радостью посадила его. Она любила розы. И, разумеется, куст ни разу не расцвел. Это было ее роком. Валенси делала все, что только можно придумать, воспользовалась каждым советом каждого из родственников, но куст не желал цвести. Ветви буйно и роскошно разрослись, листву не повредили ни ржа, ни насекомые, но на нем так и не появилось хотя бы одной завязи. Валенси, взглянув на него через пару дней после своего дня рождения, вдруг преисполнилась внезапной неодолимой ненавистью. Не цветет, ладно, тогда она обрежет его. Она отправилась в сарай, где хранились инструменты, взяла садовый нож и со злобной решимостью подошла к кусту. Несколько минут спустя миссис Фредерик, выйдя на веранду, с ужасом обнаружила свою дочь безумно крушащей ветви розового куста. Половина их уже устилала дорожку. Куст выглядел печально изувеченным.

— Досс, ради бога, что ты делаешь? Ты сошла с ума?

— Нет, — ответила Валенси. В ответе подразумевался вызов, но привычка оказалась сильнее ее, и он прозвучал, как попытка умилостивить гнев матери. — Я… я просто решила обрезать куст. Он больной. Он не цветет и никогда не зацветет.

— Но это не причина, чтобы уничтожать его, — строго сказала миссис Фредерик. — Куст был красивым, вполне декоративным. А ты сделала его жалким.

— Кусты роз должны цвести, — слегка упрямо возразила Валенси.

— Не спорь со мной, Досс. Наведи порядок и оставь куст в покое. Не знаю, что скажет Джорджиана, когда увидит, что ты с ним сотворила. Ты меня удивляешь. Сделать такое, не спросив меня!

— Этот мой куст, — пробормотала Валенси.

— Что такое? Что ты сказала, Досс?

— Я только сказала, что этот куст мой, — тихо повторила Валенси.

Миссис Фредерик молча развернулась и ушла в дом. Раздор был посеян. Валенси знала, что глубоко обидела мать, и теперь та два-три дня не станет разговаривать с нею или совсем не замечать. Кузина Стиклз будет присматривать за воспитанием Валенси, но миссис Фредерик — хранить каменное молчание оскорбленного величества. Валенси вздохнула, унесла садовый нож и аккуратно повесила его на законный гвоздь в сарае для инструментов. Она убрала ветки и вымела листья. Ее губы трогала улыбка, когда она поглядывала на обрезанный куст. Он стал удивительно похож на свою дрожащую щуплую дарительницу, кузину Джорджиану.

«Да, я в самом деле сделала из него нечто ужасное», — подумала Валенси. Но она не чувствовала раскаяния, лишь сожаление, что обидела мать. Дома будет очень неуютно, пока та не простит ее. Миссис Фредерик была одной из тех женщин, что наполняли своим гневом весь дом. Ни стены, ни двери не защищали от него.

— Сходи-ка лучше в город и забери почту, — сказала кузина Стиклз, когда Валенси вошла в дом. — Я не могу идти, совсем ослабла и нездорова этой весной. Хочу, чтобы ты забежала в аптеку и прикупила мне бутыль красной настойки доктора Редферна. Нет ничего лучше этой настойки, чтобы поддержать себя телесно. Кузен Джеймс говорит, что самое лучшее — фиолетовые пилюли, но я лучше знаю. Мой бедняжка муж принимал настойку доктора Редферна до самой смерти. Не позволяй им содрать с тебя больше девяноста центов. За такую цену ее можно заполучить в Порте. И что ты наговорила своей бедной матери? Ты когда-нибудь думаешь, Досс, что у тебя одна единственная мать?

«Одной для меня вполне достаточно», — непочтительно подумала Валенси, направляясь в город.

Она купила в аптеке настойку для кузины Стиклз и зашла на почту, чтобы спросить, нет ли писем до востребования. У матери не имелось почтового ящика. Слишком редко им приходила какая-либо корреспонденция, чтобы озаботиться этим. Валенси не ожидала ничего, кроме, разве что, газеты «Христианское время», единственной, что они выписывали. Они почти никогда не получали писем. Но Валенси нравилось бывать на почте, наблюдая, как седобородый, словно Санта Клаус, мистер Карью, старый почтовый служащий, выдает письма тем, кому повезло их получить. Он делал это с таким отстранённым, безличным юпитероподобным видом, словно для него не имело ни малейшего значения, что за великие радости или убийственные горести, возможно, содержатся в письмах для тех, кому они адресованы. Письма казались для Валенси чудом, видимо, потому, что она так редко получала их. В ее Голубом замке волнующие эпистолы, перевязанные шелковыми лентами и запечатанные красными печатями, всегда доставлялись пажами, разодетыми в голубые с золотом ливреи, а в жизни она получала лишь небрежные записки от родственников да рекламные проспекты.

Поэтому она была чрезвычайно удивлена, когда мистер Карью, еще более юпитероподобный, чем обычно, сунул ей в руки письмо. Да, оно было точно адресовано ей, резким свирепым почерком: «Мисс Валенси Стирлинг, улица Вязов, Дирвуд», а печать поставлена в Монреале. У Валенси участилось дыхание, когда она взяла письмо. Монреаль! Должно быть, от доктора Трента. В конце концов, он вспомнил о ней. Покидая почту, Валенси встретила дядю Бенджамина и порадовалась, что письмо надежно спрятано в сумку.

— Что общего, — спросил дядя Бенджамин, — между девушкой и почтовой маркой?

— Не знаю. И что? — по обязанности спросила Валенси.

— Обе хотят приклеиться. Ха, ха!

Дядя Бенджамин прошествовал мимо, весьма довольный собой.

Когда Валенси вернулась домой, кузина Стиклз набросилась на газету, и ей не пришло в голову спросить о письмах. Миссис Фредерик спросила бы, но на ее губы в текущий момент была наложена печать. Валенси была рада этому. Если бы мать поинтересовалась, были ли письма, ей пришлось бы признаться. Затем пришлось бы позволить матери и кузине Стиклз прочитать письмо, и все бы открылось.

Сердце вело себя как-то непривычно, пока Валенси поднималась по лестнице, и ей пришлось на несколько минут присесть в комнате у окна, прежде чем распечатать письмо. Валенси чувствовала себя преступницей и обманщицей. Никогда прежде она не держала письма в секрете от матери. Любое письмо, написанное или полученное ею, прочитывалось миссис Фредерик. Но прежде это не имело значения. Валенси было нечего скрывать. А сейчас было что. Она никому не могла позволить прочитать это письмо. Но, когда она распечатывала его, пальцы дрожали от сознания своей преступности и неподобающего поведения, — и еще чуть-чуть — от страха. Она была почти уверена, что с ее сердцем нет ничего серьезного, но кто знает.

Письмо доктора Трента было похоже на него самого — грубоватое, резкое, немногословное. Доктор Трент никогда не ходил вокруг да около. «Уважаемая мисс Стерлинг…» и далее страница, исписанная ровным почерком. Прочитав, как ей показалось, мгновенно, Валенси уронила лист на колени и побледнела, словно призрак.

Доктор Трент писал, что у нее очень опасная и фатальная форма болезни сердца, стенокардия (грудная жаба), очевидно, осложненная аневризмом, — знать бы, что это такое — в последней стадии. Он писал, не смягчая суть, что ей ничем уже нельзя помочь. Если она будет очень осторожна, то, возможно, проживет еще год, но может умереть в любой момент — доктор Трент никогда не утруждал себя употреблением эвфемизмов. Она должна избегать любых волнений и физических нагрузок. Она должна соблюдать диету, никогда не бегать, а по ступенькам или в гору подниматься с особой осторожностью. Любое внезапное волнение или шок могут стать смертельными. Она должна заказать по приложенному рецепту лекарство и всегда иметь его при себе, принимая дозу, когда начинается приступ. И далее, искренне Ваш, Г. Б. Трент.

Валенси долго сидела у окна. Мир тонул в сиянии весеннего дня — восхитительно голубое небо; ветер, ароматный и вольный; прекрасная, нежно-голубоватая дымка в конце каждой улицы. У вокзала стайка юных девушек ждала прибытия поезда, она слышала их веселый смех и шутливую болтовню. Поезд с ревом вполз на станцию и с тем же ревом проследовал дальше. Но ничто не казалось ей настоящим. Ничто, кроме того факта, что у нее остался лишь один год.

Она устала сидеть у окна и легла на кровать, уставившись в потрескавшийся, выцветший потолок. Странное смирение, последовавшее за сокрушающим ударом, охватило ее. Она не чувствовала ничего, кроме бесконечного удивления и недоверия — за которыми стояло убеждение, что доктор Трент знает свое дело, и что она, Валенси Стирлинг, должна умереть, так никогда и не пожив.

Когда гонг пригласил на ужин, Валенси встала и механически спустилась вниз, ведомая привычкой. Она удивлялась, как ей позволили так долго быть одной. Впрочем, ее мать в эти дни не обращала на нее внимания. Валенси была благодарна этому. Она подумала, что ссора из-за розового куста была, как могла бы выразиться сама миссис Фредерик, послана Провидением. Она ничего не смогла есть, но миссис Фредерик и кузина Стиклз посчитали, что она заслуженно несчастна из-за отношения матери, поэтому отсутствие у неё аппетита не обсуждалось. Валенси заставила себя проглотить чаю, а затем просто наблюдала, как едят другие, со странным чувством, что прошли годы с тех пор, как она села с ними за этот стол. Она вдруг улыбнулась про себя, представив, какую суматоху могла бы устроить, если бы решила сделать это. Лишь поведай им содержание письма доктора Трента, и здесь начнется такая суета, словно — мелькнула у нее горькая мысль — им на самом деле не наплевать.

— Экономка доктора Трента получила сегодня известия от него, — сказала кузина Стиклз, так внезапно, что Валенси виновато подпрыгнула. Неужели мысли передаются на расстояние?

— Миссис Джадд разговаривала с ней в городе. Считают, что его сын поправится, но доктор Трент написал, что вывезет его за границу, как только будет можно, и не вернется, по меньшей мере, год.

— Для нас это не имеет большого значения, — важно заявила миссис Фредерик. — Он не наш врач. Я бы… — в этом месте она с упреком посмотрела или, казалось, что посмотрела, прямо сквозь Валенси. — не позволила ему лечить даже кошку.

— Можно мне пойти к себе и лечь? — тихо спросила Валенси. — У меня болит голова.

— Отчего у тебя заболела голова? — спросила кузина Стиклз, поскольку миссис Фредерик не могла. На вопрос следовало ответить. Валенси не было позволено иметь головную боль без видимой причины.

— У тебя редко болит голова. Надеюсь, ты не подхватила свинку. Возьми, выпей ложечку уксуса.

— Чушь! — резко сказала Валенси, вставая из-за стола. Теперь она не беспокоилась, груба ли она. Она и так всю жизнь была вежлива.

Если бы кузина Стиклз могла побледнеть еще больше, она бы это сделала. Но так как возможности были исчерпаны, она пожелтела.

— Ты уверена, что у тебя нет горячки, Досс? Похоже на то. Иди и ложись в постель, — сказала она с тщательно вымеренной тревогой, — а я приду и натру тебе лоб и шею мазью Редферна.

Валенси уже была у двери, но обернулась.

— Я не хочу натираться мазью Редферна, — сказала она.

Кузина Стиклз уставилась на нее и выдохнула:

— Что? Что ты сказала?

— Я сказала, что не хочу натираться мазью Редферна, — повторила Валенси. — Этой ужасной, липкой мазью. И у нее самый гадкий запах из всех прочих. Ничего в ней нет хорошего. Я хочу побыть одна, вот и все.

Валенси вышла, лишив кузину Стиклз дара речи.

— У нее горячка, как есть горячка, — пробормотала та.

Миссис Фредерик продолжала есть свой ужин. Не имело значения, горячка у Валенси или нет. Валенси была виновна в дерзости.

Глава VIII

Валенси не спала в эту ночь. Долгие часы она лежала без сна в темноте и думала, думала. Она сделала удивительное открытие: почти всего боясь в жизни, она не боялась смерти. Смерть не казалась ужасной. И отныне ей не нужно страшиться всего прочего. Почему она так боялась? Из-за жизни. Боялась дяди Бенджамина из-за угрозы нищеты в старости. Но теперь ей не быть ни старой, ни отвергнутой, ни терпящей. Боялась на всю жизнь остаться старой девой. Но теперь это не продлится долго. Боялась обидеть мать и семейный клан, потому что должна жить с ними и среди них, а сохранять мир, если не поддаваться им, невозможно. Но теперь ей все это не нужно. Валенси почувствовала странное ощущение свободы.

Но она все еще страшилась суматохи, которую устроит ее суетливая родня, если рассказать им. Валенси содрогнулась от одной только мысли. Ей не вынести этого. О, она прекрасно представляла, как все будет. Сначала негодование, да, негодование со стороны дяди Джеймса, потому что она сходила к какому-то врачу, не проконсультировавшись с НИМ. Мать будет возмущаться, что она столь хитра и лжива «по отношению к твоей собственной матери, Досс». Негодование со стороны всего клана, потому что она не обратилась к доктору Маршу.

Затем наступит время озабоченности. Ее поведут к доктору Маршу, а когда тот подтвердит диагноз доктора Трента, ее отправят к специалистам в Торонто и Монреаль. Дядя Бенджамин подпишет чек — великолепный жест щедрости в помощь вдове и сироте — и будет вечно рассказывать о шокирующих суммах, которые требуют специалисты за свой мудрый вид и сожаления, что ничего не могут поделать. А когда врачи окажутся бессильны, дядя Джеймс вынудит ее принимать фиолетовые пилюли: «Я знаю, они помогают, когда все доктора опускают руки», мать заставит принимать красную настойку Редферна, а кузина Стиклз — каждый вечер втирать мазь Редферна в область сердца, утверждая, что это должно помочь и не может повредить, и все хором будут потчевать ее своими советами и лекарствами. Придет доктор Столлинг и важно скажет: «Ты очень больна. Готова ли ты встретить то, что тебе предстоит?» — все равно, что покачает перед нею своим пальцем, который с годами не стал более коротким или менее корявым. За нею станут наблюдать и проверять, словно ребенка, не позволят ничего делать и никуда выходить одной. Возможно, даже не разрешат спать в одиночестве, опасаясь, что она может умереть во сне. Кузина Стиклз или мать настоят на том, чтобы ночевать в ее комнате и постели. Да, без сомнения, так и будет.

Именно последняя мысль переполнила чашу. Она не могла смириться с этим, и не станет. Когда часы внизу пробили полночь, Валенси приняла внезапное и окончательное решение, что никому ничего не расскажет. С тех пор как она могла себя помнить, ей всегда говорили, что следует скрывать свои чувства. «Для леди недостойно иметь чувства», — однажды с упреком сказала кузина Стиклз. Что ж, она скроет их, с лихвой исполнив этот наказ.

Она не боялась смерти, но не была безразлична к ней. Она обнаружила, что негодует от несправедливости умереть, так и не пожив по-настоящему. Возмущение пылало в ее душе в эти ночные часы не потому, что у нее не было будущего, а потому, что не было прошлого.

«Я нищая, некрасивая, невезучая, и я на пороге смерти», — думала она. Она представила свой собственный некролог в еженедельной газете Дирвуда, скопированный в журнал Порт Лоуренса. «Глубокая скорбь охватила весь Дирвуд и так далее…», «оставив круг друзей в скорби и так далее…» — ложь, ложь, все ложь. Скорбь, а как же! Никто не будет сожалеть. Ее смерть для них не стоит и ломаного гроша. Даже мать не любит ее — мать, разочарованная, что она не родилась мальчиком или, по крайней мере, хорошенькой девочкой.

Между полночью и ранним весенним восходом Валенси перелистала всю свою жизнь. Унылое существование, в течение которого иногда происходили случаи, кажущиеся на первый взгляд мелочами, но, на самом деле, немаловажные. Все они, так или иначе, были безрадостны. С Валенси никогда не случалось ничего по-настоящему хорошего.

«У меня не было в жизни ни одного полностью счастливого часа, ни одного, — думала она. — Я бесцветное пустое место. Помню, где-то читала однажды, что бывает в жизни один час счастья, испытав которое, женщина может быть счастлива всю жизнь, если ей повезет. Я так и не встретила свой час, никогда, никогда. И уже не встречу. Если бы у меня был такой час, я была бы готова умереть».

Эти знаковые случаи без какой-либо последовательности по времени или месту, как непрошеные призраки, крутились в ее голове. Например, когда ей было шестнадцать, она слишком подсинила белье в корыте. А в восемь «украла» клубничный джем из кладовки тети Веллингтон. Валенси уже и не надеялась, что наступит конец упоминаниям об этих двух ее проступках. Почти на каждой встрече клана они возвращались к ней в виде семейных шуток. Дядя Бенджамин никогда не упускал возможности пересказать историю с клубничным джемом — именно он поймал ее, всю перепачканную вареньем.

«Я совершила так мало дурных поступков, что им приходится без конца твердить об одних и тех же, — думала Валенси. — Почему я никогда ни с кем не поссорилась? У меня нет врага. Что я за бесхребетное существо, не имеющее хотя бы одного врага!»

Когда ей было семь, и она училась в школе, произошла история с горкой песка. Валенси всегда вспоминала ее, когда доктор Столлинг обращался к цитате: «Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет»[9]. Некоторые озадачивались значением этих слов, но для Валенси их смысл был всегда ясен. Ее отношения с Олив, начиная с той истории, объясняли его.

Она ходила в школу уже целый год, когда Олив, будучи младше ее, только что начала и получила всеобщее восхищение в качестве «новенькой» и исключительно симпатичной девочки. Все произошло на перемене, когда девочки, старшие и младшие, играли на дороге перед школой, строя горки из песка. Целью для каждой было построить самую большую горку. У Валенси это хорошо и искусно получалось, и она втайне надеялась победить. Но оказалось, что у Олив, которая закончила работу, горка больше, чем у остальных. Валенси не завидовала ей. Ей нравилась своя, достаточно большая, горка. Затем на одну из старших девочек снизошло вдохновение.

— Давайте сложим наши горки на горку Олив и сделаем одну огромную, — воскликнула она.

Девочки с восторгом подхватили идею. Они набросились на свои горки с ведерками и совками, и через несколько секунд горка Олив превратилась в настоящую пирамиду. Валенси, раскинув перепачканные руки, тщетно пыталась защитить свою горку. Ее беспощадно оттолкнули, а горку разрушили и высыпали на пирамиду Олив. Валенси решительно отошла в сторону и начала строить другую. И снова старшая девочка накинулась на нее. Валенси стояла, пылающая, возмущенная, раскинув руки в стороны.

— Не трогай ее, — умоляла она. — Пожалуйста, не трогай.

— Но почему? — потребовала та. — Почему ты не хочешь помочь Олив построить большую горку?

— Я хочу свою собственную, маленькую, — жалобно ответила Валенси. Ее мольбы были бесполезны. Пока она спорила, другая девочка сгребла ее горку. Валенси отвернулась, сердце ее учащенно билось, глаза были полны слез.

— Ты завидуешь… завидуешь! — смеялись над нею девочки.

— Ты очень эгоистична, — холодно сказала мать, когда вечером Валенси рассказала ей обо всем. Это был первый и последний раз, когда она поделилась с матерью своими невзгодами.

Валенси не была ни завистлива, ни эгоистична. Она просто хотела свою горку из песка — неважно, маленькую или большую. По улице прошли лошади, пирамида Олив рассыпалась по дороге, прозвенел звонок, девочки побежали в школу и позабыли всю историю прежде, чем уселись за парты. Валенси никогда не забывала ее. Она всегда негодовала в глубине души. И разве эта история не была символична для ее жизни?

«Я никогда не могла получить свою собственную горку песка», — думала она.

Однажды осенью, когда ей было шесть, Валенси увидела огромную красную луну, поднимающуюся прямо в конце улицы. Ей стало плохо и холодно от жуткого, сверхъестественного страха. Так близко. Такая большая. Она, дрожа, побежала к матери, а та посмеялась над ней. Валенси легла спать, спрятавшись под одеялом, в ужасе, что если посмотрит в окно, то увидит эту жуткую луну, глазеющую на нее.

Мальчик, пытавшийся поцеловать ее на вечеринке, когда ей было пятнадцать. Она не позволила, оттолкнула его и убежала. Он был единственным мальчиком, который когда-либо пытался ее поцеловать. Теперь, спустя четырнадцать лет, Валенси поняла, что хотела бы разрешить ему.

Однажды ее заставили извиниться перед Олив за то, чего она не делала. Олив сказала, что Валенси толкнула ее в грязь и намеренно испортила ее новые туфли. Валенси знала, что это не так. Все произошло случайно и даже не по ее вине, но никто ей не поверил. Пришлось извиниться и поцеловать Олив, чтобы «помириться». Несправедливость того случая горела в тот вечер в ее душе.

То лето, когда Олив купили самую красивую шляпку, с кремово-желтой вуалью, венком красных роз и узкими лентами, завязывающимися под подбородком. Валенси больше всего на свете хотела такую же. Она умоляла купить шляпку и ей, а над ней лишь смеялись, и все лето ей пришлось носить ужасную коричневую соломенную шляпу с низкой тульей и плоскими полями, с резинкой, которая резала за ушами.

Никто из девочек не гулял с нею, потому что она выглядела так убого — никто, кроме Олив. Все считали, что Олив очень мила и бескорыстна. «Я была отличным фоном для нее, — думала Валенси. — Уже тогда она понимала это».

Однажды Валенси пыталась выиграть награду за посещение воскресной школы без пропусков. Но ее выиграла Олив. Слишком часто по воскресеньям Валенси из-за простуд приходилось оставаться дома. Однажды в школе в один из пятничных дней она пыталась продекламировать отрывок, но сбилась. Олив была прекрасным чтецом и никогда не сбивалась.

Вечер, проведенный в Порт Лоуренсе в гостях у тети Изабель, когда Валенси было десять. Там же гостил Байрон Стирлинг, самодовольный хитроумный двенадцатилетний мальчик. Во время утренней молитвы он подошел и ущипнул Валенси за худенькую руку так, что та вскрикнула от боли. После молитвы тетя Изабель сделала ей выговор. Но, когда Валенси пожаловалась, что Байрон ущипнул ее, тот отказался признаться. Он сказал, что она вскрикнула, потому что ее царапнул котенок. Заявил, что она положила котенка на свой стул и играла с ним, в то время как должна была слушать проповедь дяди Дэвида. Ему поверили. В клане Стирлингов мальчикам, в отличие от девочек, всегда верили. Валенси с позором отправили домой из-за ее исключительно дурного поведения во время семейной молитвы и с тех пор очень долго не приглашали к тете Изабель.

Замужество кузины Бетти Стирлинг. Валенси случайно узнала, что та собирается попросить ее стать одной из подружек. Валенси втайне сияла. Как славно было бы побыть подружкой невесты. И конечно, ей пришлось бы сшить новое платье — новое красивое платье — розовое платье. Бетти хотела, чтобы подружки были одеты в розовое.

Но Бетти не пригласила ее. Валенси не могла понять почему, но много времени спустя, когда тайные слезы разочарования уже высохли, ей все поведала Олив. Бетти, после долгих совещаний и колебаний, решила, что Валенси слишком незначительна — она могла бы «испортить эффект». Это произошло девять лет назад. Но и сегодня Валенси задержала дыхание от укола старой обиды.

Когда ей было одиннадцать, мать заставила ее признаться в том, чего она не совершала. Валенси долго отрицала, но в конце концов, ради сохранения спокойствия, сдалась и признала себя виновной. Миссис Фредерик имела обыкновение вынуждать людей лгать, ставя их в положение, когда им приходилось это делать. Затем мать приказала ей встать на колени в гостиной, между собой и кузиной Стиклз, и произнести: «Боже, прости меня за то, что я не сказала правду». Валенси повторила эти слова, но, поднявшись с колен, прошептала: «Но, Боже, ты же знаешь, что я сказала правду». Валенси тогда еще не слышала о Галилео, но в их судьбах имелось что-то общее. Наказание было жестоким, даже после того, как она созналась и помолилась.

В одну из зим она пошла в школу танцев. Дядя Джеймс решил, что ей следует посещать ее и заплатил за уроки. Как она ждала! И как возненавидела эту школу! У нее никогда не оказывалось партнера, который хотел бы танцевать с нею. Учителю всегда приходилось вызывать какого-либо мальчика ей в пару, и обычно тот бывал недоволен. Хотя Валенси хорошо танцевала, будучи легкой, как пушинка. Олив, которая никогда не имела недостатка в партнерах, была тяжеловата.

Случай с пуговичной нитью, когда ей было десять. У всех девочек в школе имелись пуговичные нити. У Олив была самая длинная с множеством красивых пуговиц. Была нить и у Валенси — большинство пуговиц простых, но шесть чудесных, со свадебного платья бабушки Стирлинг — сверкающих золотом и стеклом, намного красивее, чем у Олив. Обладание ими давало Валенси некоторое преимущество. Она знала, что каждая девочка в школе завидует, что у нее есть такие прекрасные пуговицы. Когда Олив увидела их на ее пуговичной нити, то лишь коротко взглянула, но ничего не сказала. На следующий день тетя Веллингтон пришла на улицу Вязов и сообщила миссис Фредерик, что считает, что у Олив должно быть несколько таких пуговиц — бабушка Стирлинг более приходилась матерью Веллингтонам, чем Фредерикам. Миссис Фредерик дружелюбно согласилась. Она не могла позволить себе ссору с тетей Веллингтон. Более того, дело не стоило и выеденного яйца. Тетя Веллингтон забрала четыре пуговицы, щедро оставив Валенси две. Та сорвала их с нити и бросила на пол — ее еще не научили, что леди не имеют чувств — и за этот поступок была отправлена в кровать без ужина.

Вечеринка у Маргарет Блант. Валенси так старалась, чтобы хорошо выглядеть в тот вечер. Там должен был присутствовать Роб Уолкер, а парой дней раньше, у дяди Герберта на Мистависе, на веранде, освещенной лунным светом, Роб, как ей показалось, заинтересовался ею. У Маргарет Роб даже не пригласил ее потанцевать — совсем не замечал ее. Она, как обычно, простояла у стены. Конечно, это произошло много лет назад. В Дирвуде давно забыли, что Валенси не приглашали танцевать. Но она помнила все то унижение и разочарование. Ее лицо пылало в темноте, когда она вспоминала себя, стоящую там, с уложенными в жалкую прическу редкими волосами и щеками, которые щипала целый час, пытаясь придать им румянец. А все закончилось нелепыми разговорами о том, что Валенси Стирлинг нарумянилась на вечеринку. В те дни в Дирвуде этого было достаточно, чтобы навсегда испортить репутацию. Но не повредило репутации Валенси, даже не затронуло ее. Все и так знали, что она не может, как ни пытайся, быть легкомысленной, и просто посмеялись над ней.

«Моя жизнь всегда была второсортной, — пришла к выводу Валенси. — Все великие жизненные потрясения прошли мимо. У меня никогда не было даже горя. И любила ли я кого-нибудь по-настоящему? Разве я люблю свою мать? Нет. Это правда, какой бы постыдной она ни казалась. Я не люблю ее, и никогда не любила. А что еще хуже, она мне даже не симпатична. Поэтому я и представления не имею, что значит любить. Моя жизнь была пуста… пуста. Ничего нет хуже пустоты. Ничего!» Валенси страстно и громко произнесла последнее «ничего». Застонала и на время перестала думать о чем-либо. Ее настиг один из приступов боли.

Когда он прошел, что-то произошло с Валенси — возможно, наступила кульминация всего, о чем она передумала, с тех пор как получила письмо доктора Трента. Было три часа утра, самое мудрое и проклятое время на часах. Но иногда оно дарит свободу.

— Я всю жизнь пыталась угождать людям и потерпела крах, — сказала она. — Теперь я буду угождать себе. Никогда больше не стану притворяться. Я всю жизнь дышала атмосферой фантазий, притворства и уверток. Какой роскошью будет говорить правду! Возможно, я не смогу сделать все, что хочу, но я не стану делать то, чего не хочу. Мама может дуться неделями, не буду беспокоиться об этом. Отчаяние — это свобода, надежда — рабство.

Валенси встала и оделась с возрастающим ощущением освобождения. Закончив укладывать волосы, она открыла окно и вышвырнула банку с травами на соседский участок. Та победно грохнулась прямо на «Цвет лица школьницы» на стене старых мастерских.

— Меня тошнит от запаха мертвечины, — сказала Валенси.

Глава IX

Серебряная годовщина венчания дяди Герберта и тети Альберты в семействе Стирлингов в течение последующих недель деликатно вспоминалась как «момент, когда мы впервые заметили, что бедняжка Валенси… стала… немного… ну, вы понимаете?»

Никто из Стирлингов, разумеется, не высказал вслух и, тем более, первым, что Валенси слегка повредилась рассудком или что ее разум в небольшом беспорядке. Когда дядя Бенджамин воскликнул: «Она чокнутая, говорю я вам, она чокнутая!», все посчитали, что он зашел слишком далеко. Он был прощен лишь из-за возмутительного поведения Валенси на вышеуказанном торжестве.

Однако миссис Фредерик и кузина Стиклз еще до ужина заметили кое-что, встревожившее их. Все, разумеется, началось с розового куста, и с тех пор Валенси уже не была «в порядке». Казалось, она совсем не переживала из-за молчания матери. Более того, она вовсе не замечала его. Отказалась принимать фиолетовые таблетки и микстуру Редферна. Холодно объявила, что более не намерена откликаться на имя Досс. Заявила кузине Стиклз, что хотела бы, чтобы та перестала носить брошь с волосами покойной кузины Артемас Стиклз. Передвинула кровать в своей комнате в другой угол. Читала «Магию крыльев» воскресным днем. Когда кузина Стиклз упрекнула ее, она ответила: «Ах, а я и позабыла, что сегодня воскресенье», и продолжила чтение.

Кузина Стиклз стала свидетелем потрясающего поступка Валенси — увидела, как та съезжает по перилам. Кузина Стиклз не рассказала об этом миссис Фредерик — бедняжка Амелия была и так достаточно расстроена. Но каменное молчание миссис Фредерик рухнуло после декларации Валенси, сделанной ею в субботу вечером — о том, что она не собирается посещать англиканскую церковь.

— Больше не пойдешь в церковь? Досс, ты совсем отказываешься…

— Нет, я буду ходить в церковь, — легко ответила Валенси. — В пресвитерианскую. Но в англиканскую не стану.

Что было еще хуже. Обнаружив, что возмущенное величие больше не срабатывает, миссис Фредерик обратилась к слезам.

— Что ты имеешь против англиканской церкви? — простонала она.

— Ничего, кроме того, что ты вечно заставляла меня ходить туда. Если бы то была пресвитерианская церковь, я бы пошла в англиканскую.

— Разве хорошо говорить такие вещи своей матери? О, как верны слова, что иметь неблагодарное дитя хуже укуса ядовитой змеи.

— А разве хорошо говорить такие вещи своей дочери? — спокойно спросила Валенси.

Поэтому поведение Валенси на серебряной свадьбе для миссис Фредерик и Кристин Стиклз не было таким уж сюрпризом, как для всех остальных. Они даже сомневались, разумно ли брать ее туда, но в конце концов решили, что, если оставить ее дома, «пойдут разговоры». Может быть, она повела бы себя, как обычно, и никто из посторонних не заподозрил бы, что с нею что-то не так. По особой милости Провидения в воскресное утро хлынул ливень, поэтому Валенси не осуществила свою угрозу отправиться в пресвитерианскую церковь.

Валенси вовсе не переживала бы, оставь они ее дома. Все семейные торжества отличались безнадежной скукой. Но Стирлинги праздновали все события, которые можно было отпраздновать. Это стало давно установившейся традицией. Даже миссис Фредерик давала обед по поводу годовщины свадьбы, а кузина Стиклз приглашала подруг на именинные ужины. Валенси ненавидела эти развлечения, потому что после них приходилось неделями скупиться, экономить и изобретать, как расплатиться за них. Но ей хотелось пойти на эту серебряную свадьбу. Дядя Герберт обидится, если она не придет, а она хорошо относилась к дяде Герберту. Кроме того, ей хотелось взглянуть на своих родственников под иным углом. Отличное время и место, чтобы озвучить свою декларацию о независимости, если представится случай.

«Надень свое коричневое шелковое платье», — сказала миссис Стирлинг.

Как будто Валенси могла надеть что-то другое! У нее имелось лишь одно нарядное платье — шелковое, табачного цвета, подарок тети Изабель. Тетя Изабель раз и навсегда постановила, что Валенси не следует носить разноцветные вещи. Они ей не идут. В юности ей позволяли носить белое, но в последние годы этот вопрос был негласно закрыт. Валенси надела это платье с глухим воротом и длинными рукавами. У нее никогда не было наряда с низким вырезом и рукавами до локтей, хотя такие носили даже в Дирвуде уже более года. Но она не стала укладывать волосы в обычном стиле помпадур. Завязала их узлом на затылке и спустила по бокам на уши.

Она подумала, что такая прическа пойдет ей — только узел получился слишком маленьким. Миссис Фредерик возмутилась из-за прически, но лишь про себя, решив, что сейчас разумнее промолчать. Важно, чтобы Валенси оставалась в хорошем настроении и, если возможно, до конца вечера. Миссис Фредерик и не заметила, что впервые в жизни подумала о необходимости хорошего настроения у Валенси. Но ведь до сих пор та никогда не бывала «странной».

По пути к дяде Герберту — миссис Фредерик и кузина Стиклз шли впереди, а Валенси смиренно семенила следом — мимо проехал Ревущий Абель. Пьяный, как обычно, но еще не в ревущей стадии. Но достаточно нетрезвый, чтобы быть сверх меры вежливым. Жестом монарха, приветствующего своих подданных, он приподнял свою потрепанную клетчатую кепку, а затем отвесил глубокий поклон. Миссис Фредерик и кузина Стиклз не осмеливались портить отношения с Ревущим Абелем. Он был единственным человеком в Дирвуде, который мог выполнить для них плотницкие и ремонтные работы, когда это требовалось, поэтому его не следовало обижать. Но они ответили лишь сухими короткими кивками. Ревущий Абель должен знать свое место.

Валенси, идущая за ними, совершила поступок, который они, к счастью, не заметили. Она весело улыбнулась и помахала рукой Ревущему Абелю. Почему нет? Ей всегда нравился этот старый грешник. Веселый, яркий, бесстыжий негодник, противостоящий скучной респектабельности Дирвуда и его традициям, словно красный революционный флаг протеста. Всего несколько дней назад Абель проехал через Дирвуд ночью, выкрикивая во все горло проклятья своим громоподобным голосом, который был слышен за мили, и пустил свою лошадь бешеным галопом, проезжая по чопорной, порядочной улице Вязов.

— Вопя и богохульствуя, словно дьявол, — с содроганием вспомнила за завтраком кузина Стиклз.

— Не понимаю, почему Божий суд так долго не обрушивается на такого человека, — недовольно сказала миссис Фредерик, видимо, считая Провидение слишком медлительным и нуждающимся в напоминаниях.

— Однажды утром его найдут мертвым — он упадет под копыта своей лошади и будет затоптан насмерть, — заверила кузина Стиклз.

Валенси, разумеется, промолчала, но про себя подумала, не были ли периодические пьянки Ревущего Абеля тщетным протестом против бедности, тяжелого труда и монотонности жизни. Она погружалась в мечты о Голубом Замке. Ревущий Абель, не имея воображения, не мог этого сделать. Его побеги из реальности должны были быть конкретными. Поэтому сегодня она помахала ему рукой с внезапным дружеским чувством, а он, не настолько пьяный, чтобы потерять способность удивляться, чуть не свалился от изумления с седла.

К этому моменту они достигли Кленового бульвара и дома дяди Герберта, большого претенциозного здания, окаймленного бессмысленными выступающими окнами и вычурными балконами. Дом, похожий на глупого, преуспевающего, самодовольного человека с бородавками на лице.

— Это не дом, — важно заметила Валенси, — а просто кощунство.

Миссис Фредерик содрогнулась до глубины души. Что такое сказала Валенси? Богохульство? Или просто какую-то чушь? Трясущимися руками она сняла шляпу в комнате для гостей и сделала еще одну слабую попытку предотвратить катастрофу. Она задержала Валенси, пока кузина Стиклз спускалась вниз.

— Попробуй не забывать, что ты леди? — умоляющим голосом попросила она.

— О, если бы была хоть какая-то надежда забыть об этом! — устало ответила Валенси.

Миссис Фредерик подумала, что не заслужила такого от Провидения.

Глава X

«Благослови эту пищу, что мы едим, и благослови нас на служение Тебе», — торопливо сказал дядя Герберт. Тетя Веллингтон нахмурилась. Она всегда считала молитвы Герберта слишком короткими и «легкомысленными». Молитва, чтобы быть молитвой, должна, по мнению тети Веллингтон, продолжаться по меньшей мере минуты три и произноситься выспренним тоном, что-то меж стоном и речью. В знак протеста она держала голову склоненной чуть дольше, чем все остальные. Когда она позволила себе выпрямиться, то увидела, что Валенси смотрит на нее. Позже тетя Веллингтон утверждала, что именно в тот момент поняла, что с Валенси что-то не так. В ее странных раскосых глазах — «мы должны были подозревать, что у девушки с такими глазами есть какой-то изъян» — мерцали насмешка и удовольствие, словно Валенси смеялась над нею. Разумеется, это было бы невероятно. Тетя Веллингтон тотчас отбросила эту мысль прочь. Валенси развлекалась. Никогда прежде семейное собрание не доставляло ей столько удовольствия. На приемах, как и в детских играх, она всегда была лишь «дополнением». В семействе ее считали слишком скучной. Она не владела никакими светскими уловками. Более того, привычка искать укрытия от скуки семейных вечеринок в своем Голубом замке вела к рассеянности, что укрепляло ее репутацию тусклости и пустоты.

«В ней отсутствует светское обаяние», — раз и навсегда постановила тетя Веллингтон. Никто бы и не подумал, что Валенси просто-напросто немела в их присутствии, оттого что боялась их. Но больше она не боялась. Кандалы спали с ее души. Она была готова высказаться, если представится случай. И она позволила себе такую свободу мысли, на какую прежде никогда бы не осмелилась. Она действовала с тем же шальным внутренним торжеством, с каким дядя Герберт разрезал индейку. Дядя Герберт взглянул на Валенси во второй раз за день. Будучи мужчиной, он не понял, что она сотворила со своими волосами, но, к собственному удивлению, подумал, что Досс не так уж дурна, и положил добавку белого мяса в ее тарелку.

— Какой гриб самый опасный для красоты юной леди? — провозгласил дядя Бенджамин, чтобы начать разговор — «чуть расслабиться», как он говорил.

Валенси, чьей обязанностью было спросить: «И какой же?», промолчала, поэтому дяде Бенджамину пришлось выдержать паузу, ответить «Грусть»[10] и понять, что загадка провалилась. Он возмущенно взглянул на Валенси, которая никогда прежде его не подводила, но та, казалось, даже не заметила этого. Она оглядывалась вокруг, безжалостно изучая участников этого тоскливого собрания существ разумных, и забавлялась, наблюдая с беспристрастной улыбкой за их мелкой суетой. Этих людей она всегда почитала и боялась. Теперь она смотрела на них другими глазами.

Крупная, не лишенная способностей, высокомерная, многословная тетя Милдред всегда считала себя самой умной в семье, своего мужа — чуть ли не ангелом, а детей — диковинами. Разве не у ее сына, Говарда, уже в одиннадцать месяцев прорезались все зубы? И не она ли могла дать вам самый лучший совет насчет всего на свете, от приготовления грибов до ловли змей? Как же она была скучна! И какие ужасные родинки у нее на лице!

Кузина Глэдис, которая всегда восхваляла своего сына — того, что умер молодым, и всегда ссорилась с тем, который был жив. Она страдала от неврита или от того, что она называла невритом. Он передвигался от одной части ее тела к другой. Он был весьма удобен. Если кто-то хотел, чтобы она куда-нибудь сходила, неврит настигал ее ноги. А едва требовались какие-то умственные усилия, неврит тотчас посещал ее голову. «Вы же не можете думать с невритом в голове, моя дорогая».

«Что за старая лгунья!» — непочтительно думала Валенси.

Тетя Изабель. Валенси посчитала ее подбородки. Тетя Изабель была семейным критиком. Она всегда была готова раздавить любого в лепешку. Валенси боялась ее больше всех. Она имела, как признавалось всеми, острый язык.

«Интересно, что произойдет с ее лицом, если она засмеется», — бесстыдно размышляла Валенси.

Двоюродная кузина Сара Тейлор, обладательница огромных, светлых, лишенных выражения глаз, была известна своими многочисленными рецептами солений и маринадов, и ничем больше. Она так боялась сказать что-нибудь нескромное, что вообще никогда ничего достойного быть услышанным не говорила. Настолько благопристойная, что краснела, увидев в рекламе изображение корсета. Она одела в платье свою статуэтку Венеры Милосской, что сделало ее «очень изящной».

Маленькая кузина Джорджиана. Совсем не плохая скромная душа. Но очень уж унылая. Всегда выглядела так, словно ее только что накрахмалили и отгладили. Всё время боялась позволить себе хоть что-то. Единственным, что ей нравилось, были похороны. Когда рядом покойник, вы обретаете уверенность. Больше ничего не может случиться. Но пока вы живы, вы наполнены страхом.

Дядя Джеймс. Красивый, черный, с саркастическим, похожим на капкан ртом и седыми бакенбардами. Его любимым занятием было писать критические письма в «Христианские времена», нападая на модернизм. Валенси всегда интересовало, одинаково ли величаво он выглядит, когда спит и когда бодрствует.

Не удивительно, что его жена умерла молодой. Валенси помнила ее. Симпатичное, искреннее существо. Дядя Джеймс лишил ее всего, что она хотела, и осыпал тем, что ей не было нужно. Он убил ее — законным способом. Она погасла и увяла.

Дядя Бенджамин, страдающий одышкой, с кошачьим ртом. С огромными мешками под глазами, в которых не хранилось ничего ценного.

Дядя Веллингтон. С длинным блеклым лицом, бледно-желтыми волосами — «один из истинных Стирлингов» — худой, сутулый, с непомерно высоким лбом с безобразными морщинами и «глазами, умными как у рыбы, — думала Вэленси. — Выглядит, как карикатура на самого себя».

Тетя Веллингтон. По имени Мэри, но все называли ее по имени мужа, чтобы отличить от ее двоюродной бабушки Мэри. Массивная, величественная, степенная леди. Красиво уложенные седые волосы. Дорогое, модное, расшитое бисером платье. Родинки удалены с помощью электроэпиляции — тетя Милдред считала это грубым вмешательством в Божий промысел.

Дядя Герберт, с ежиком седых волос. Тетя Альберта, которая неприятно кривила рот при разговоре и имела репутацию великой альтруистки, потому что всегда раздавала множество вещей, которые ей были не нужны. Валенси не стала судить их строго, они нравились ей, хоть и были, по выражению Милтона, «глупо хорошими». Но для нее было непостижимой загадкой, зачем тетя Альберта считала необходимым завязывать черные бархатные ленты над локтями своих пухлых рук.

Затем Валенси посмотрела через стол на Олив. Олив, которую всю жизнь приводили ей в пример как образец красоты, поведения и успеха. «Почему ты не можешь держать себя, как Олив, Досс? Почему ты не можешь стоять правильно, как Олив, Досс? Почему ты не можешь говорить так же красиво, как Олив, Досс? Почему бы тебе не попытаться, Досс?»

Эльфийские глаза Валенси потеряли насмешливый блеск и обрели задумчивость и печаль. Невозможно игнорировать или презирать Олив. Невозможно отрицать, что она красива и успешна, и иногда немного умна. Может быть, ее рот слегка тяжеловат, возможно, она слишком щедро показывает свои красивые белые ровные зубы, когда смеется. Но что бы ни говорили, Олив оправдывала вывод дяди Бенджамина — «потрясающая девушка». Да, Валенси в душе соглашалась, что Олив потрясающа.

Густые, золотисто-каштановые волосы, тщательно уложенные, со сверкающей лентой, поддерживающей гладкие локоны, огромные сияющие голубые глаза и густые шелковистые ресницы, нежно-розовая кожа и белоснежная шея над платьем, крупные жемчужины в ушах, голубоватый бриллиант, пылающий на длинном, ровном бледном пальце с розовым отточенным ногтем. Мрамор рук, мерцающий из-под зеленого шифона и тонких кружев. Валенси вдруг порадовалась, что ее собственные тощие руки скромно укутаны в коричневый шелк. Затем подвела итог прелестям Олив. Высокая. Величавая. Уверенная. В ней есть все, чего лишена Валенси. Ямочки на щеках и подбородке. «Женщина с ямочками всегда пробьёт себе дорогу», — подумала Валенси, ощутив еще один спазм горечи о судьбе, не подарившей ей хотя бы одну ямочку.

Олив была всего на год моложе Валенси, хотя, не зная, можно было подумать, что разница меж ними, по крайней мере, лет десять. И никто не пугал ее перспективой остаться старой девой. С ранних лет Олив была окружена толпой пылких поклонников, так же, как ее туалетный столик всегда был завален ворохом карточек, фотографий, программок и приглашений. В восемнадцать, когда Олив закончила колледж Хейвергал, она была помолвлена с Уиллом Десмондом, начинающим адвокатом. Уилл Десмонд умер, и Олив скорбела о нем два года. В двадцать три у нее случился суматошный роман с Дональдом Джексоном. Но он не получил одобрения тети и дяди Веллингтонов, и в конце концов Олив послушно оставила его. Никто из клана Стирлингов — что бы там ни говорили посторонние — не упоминал, что она сделала так потому, что сам Дональд охладел к ней. Как бы то ни было, но третья попытка Олив получила всеобщее одобрение. Сесил Прайс был умен, красив и являлся «одним из порт-лоуренсовских Прайсов». Олив была помолвлена с ним три года. Он только что закончил учиться на инженера-строителя, и они должны пожениться, как только он подпишет контракт. Сундук с приданым Олив был переполнен изысканными вещами, и она уже поведала Валенси, каким будет ее свадебное платье. Шелк оттенка слоновой кости, задрапированный в кружева, белый атласный шлейф, отороченный бледно-зеленым жоржетом, фамильная вуаль из брюссельского кружева. Валенси знала также — хотя Олив и не говорила ей — что подружки невесты уже выбраны, и ее среди них нет.

Еще с детства Валенси стала для Олив кем-то вроде наперсницы — возможно потому, что была единственной, кто в ответ не надоедал Олив своими секретами. Олив делилась с Валенси всеми подробностями своих любовных историй еще с тех пор, как в школе мальчики стали забрасывать ее любовными письмами. Валенси не могла успокоить себя мыслями, что эти истории придуманы. У Олив они действительно были. Многие мужчины, не считая тех трех счастливчиков, сходили с ума по ней.

«Я не знаю, что находят во мне эти несчастные идиоты, что заставляет их превращаться в еще больших идиотов», — говорила Олив. Валенси хотелось бы ответить: «Я тоже не знаю», но истина и дипломатичность сдерживали ее. Она знала, и очень хорошо. Олив Стирлинг была одной из девушек, по которым мужчины сходили с ума, и это было столь же очевидно, как и то, что она, Валенси, была одной из девушек, на которых ни один мужчина не взглянул дважды.

«А еще, — думала Валенси, подводя итог с новой безжалостной уверенностью, — она похожа на утро без росы. В ней чего-то не хватает».

Глава XI

Поначалу ужин медленно тянулся по правилам Стирлингов. В комнате было холодно, несмотря на календарь, и тетя Альберта включила газовое отопление. Все семейство завидовало ее газовому отоплению, кроме Валенси. Настоящие чудесные камины топились в каждой комнате ее Голубого замка, когда наступали прохладные осенние вечера, и она бы лучше замерзла до смерти, чем согласилась бы на кощунство газовых горелок.

Дядя Герберт выдал свою традиционную шутку, помогая тете Веллингтон подавать холодное мясо: «У нашей Мэри есть баран?»[11] Тетя Милдред поведала ту же самую старую историю, как однажды нашла кольцо в утробе индейки. Дядя Бенджамин рассказал любимую наскучившую байку, как однажды поймал и наказал за кражу яблок человека, позже ставшего знаменитым. Двоюродная кузина Джейн описала свои страдания от больного зуба. Тетя Веллингтон восхитилась серебряными чайными ложками тети Альберты и пожаловалась, что одна из ее собственных пропала:

— Это испортило весь набор. Я так и не смогла подобрать подходящую. А это мой свадебный подарок от дорогой тети Матильды.

Тетя Изабелла размышляла, насколько изменились времена года, и не могла понять, что стряслось с нашими прежними прекрасными веснами. Кузина Джорджиана, как обычно, обсуждала последние похороны и громко вопрошала: «Кто из нас будет следующим?». Кузина Джорджиана никогда не употребляла столь грубого слова, как «умирать». Валенси подумала, что смогла бы дать ей ответ, но не стала. Кузина Глэдис, как всегда, жаловалась. Гостящие у нее племянники общипали все бутоны с ее домашних растений и замучили лучший выводок цыплят: «Затискали некоторых почти до смерти, моя дорогая».

— Мальчики есть мальчики, — дипломатично напомнил дядя Герберт.

— Но им не обязательно быть злобными дикими зверьками, — возразила кузина Глэдис, оглядевшись вокруг в ожидании оценки ее остроумия. Все, кроме Валенси, улыбнулись. Кузина Глэдис запомнила это. Несколько минут спустя, когда предметом обсуждения стала Элен Гамильтон — кузина Глэдис говорила о ней, как об «одной из тех застенчивых дурнушек, что не могут найти себе мужей» — она многозначительно взглянула на Валенси.

Дядя Джеймс посчитал, что разговор скатился до слишком низкого уровня личных сплетен. Он попытался поднять этот уровень, начав абстрактную дискуссию по поводу «величайшего счастья». Он спросил каждого из присутствующих, что для них означает это самое «величайшее счастье».

Тетя Милдред считала, что величайшее счастье для женщины — быть «любящей и любимой женой и матерью». Для тети Веллингтон счастьем было путешествие в Европу. Для Олив — стать великой певицей, как Тетраццини[12]. Кузина Глэдис скорбно заметила, что для нее величайшим счастьем было бы избавление — полное избавление — от неврита. Величайшим счастьем кузины Джорджианы стало бы «возвращение ее дорогого умершего брата Ричарда». Тетя Альберта неопределенно ответила, что величайшее счастье следует искать в «поэзии жизни», и поспешно дала своей горничной несколько поручений, дабы избежать расспросов, что она имела в виду. Миссис Фредерик сказала, что величайшее счастье — жить, с любовью служа другим, а кузина Стиклз и тетя Изабелла согласились с нею — тетя Изабелла — возмущенно, видимо, посчитав, что миссис Фредерик похитила ветер из ее парусов, высказав эту мысль первой.

— Мы все слишком склонны, — продолжила миссис Фредерик, не желая упустить столь хорошую возможность, — жить в эгоизме, суетности и грехе.

Все дамы почувствовали в ее словах упрек своим низким идеалам, а дядя Джеймс остался с убеждением, что разговор с лихвой поднял настроение.

— Величайшее счастье, — внезапно громко сказала Валенси, — это чихнуть, когда захочется.

Все замерли. Никто не решался сказать ни слова. Неужели Валенси пыталась пошутить? Это было невероятно. Миссис Фредерик, которая расслабилась, видя, что ужин продолжается без каких-либо выходок со стороны дочери, вновь задрожала. Она посчитала, что осторожнее будет промолчать. Дядя Бенджамин не был осторожен. Он рванул туда, куда миссис Фредерик побоялась ступить.

— Досс, — хихикнул он. — В чем разница между молодой девушкой и старой девой?

— Одна довольная и хорошеет, другая безвольная и лысеет, — сказала Валенси. — Вы загадывали эту загадку уже раз пятьдесят на моей памяти, дядя Бен. Почему бы вам не поискать что-нибудь новенькое, если вы считаете, что загадки — ваш конек? Роковая ошибка пытаться быть забавным, если это у вас не получается.

Дядя Бенджамин тупо уставился на нее. Никогда в жизни с ним, Бенджамином Стирлингом, из Стирлингов и Фростов, не обращались подобным образом. Тем более Валенси! Он беспомощно огляделся, пытаясь понять, что думают присутствующие. Лица присутствующих ничего не выражали. Бедная миссис Фредерик закрыла глаза. Ее губы подрагивали, словно она молилась. Возможно, что так и было. Ситуация была настолько беспрецедентной, что никто не знал, как поступить. Валенси же продолжала есть свой салат, как ни в чем не бывало.

Тетя Альберта, чтобы спасти свой ужин, начала рассказывать, как недавно ее укусила собака. Дядя Джеймс, чтобы поддержать ее, спросил, в каком месте та укусила ее.

— Прямо возле католической церкви, — пояснила тетя Альберта.

В этот момент Валенси рассмеялась. Никто даже не улыбнулся. Что в этом было смешного?

— Это жизненно важная часть? — спросила Валенси.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно поинтересовалась тетя Альберта, а миссис Фредерик почти прониклась убеждением, что вся ее многолетняя служба Господу была напрасной.

Тетя Изабелла решила, что ей удастся остановить Валенси.

— Досс, ты ужасно худа, — сказала она. — Ты вся такая угловатая. Ты когда-нибудь пыталась хоть чуть-чуть пополнеть?

— Нет, — Валенси не просила пощады и не давала ее. — Но я могу рассказать вам, где в Порт Лоуренсе можно найти косметический салон, чтобы уменьшить число ваших подбородков.

— Ва-лен-си! — протестующе простонала миссис Фредерик. Она полагала, что её голос, как обычно, полон высокомерия и величавости, но выдала лишь умоляющее поскуливание. И она не сказала «Досс».

— У нее горячка, — страдальческим шепотом сообщила кузина Стиклз дяде Бенджамину. — Мы думаем, у нее горячка уже несколько дней.

— По-моему, она чокнулась, — проворчал дядя Бенджамин. — А если нет, то ее следует отшлепать. Да, отшлепать.

— Ты не можешь ее отшлепать, — кузина Стиклз очень разволновалась. — Ей двадцать девять лет.

— По крайней мере, в этом возрасте есть хоть какое-то преимущество, — заметила Валенси, услышав разговор.

— Досс, — сказал дядя Бенджамин, — когда я умру, ты можешь говорить, что тебе угодно. Но пока я жив, требую относиться ко мне с уважением.

— О, но вы же знаете, что мы все уже умерли, — ответила Валенси. — Все Стирлинги. Некоторые из нас уже похоронены, некоторые — еще нет. Это единственное различие.

— Досс, — сказал дядя Бенджамин, думая, что этим сможет успокоить Валенси, — ты помнишь, как украла малиновый джем?

Валенси вспыхнула — от сдержанного смеха, не от стыда. Она была уверена, что дядя Бенджамин обязательно вытащит этот джем на свет.

— Конечно, помню, — ответила она. — Хороший джем. Всегда жалела, что не хватило времени, чтобы съесть побольше, прежде чем вы меня обнаружили. О, взгляните-ка на профиль тети Изабеллы на стене. Вы видели что-нибудь смешнее?

Все взглянули, включая тетю Изабеллу, которая, конечно же, разрушила свой профиль. Но дядя Герберт сказал миролюбиво:

— Э-э, на твоем месте, Досс, я бы больше не ел. Не то чтобы мне жаль еды, но тебе не кажется, что это было бы лучше для тебя? Твой… твой желудок немного не в порядке.

— Не беспокойтесь о моем желудке, старина, — сказала Валенси. — Все в порядке. Я намерена хорошо поесть. Мне не часто выпадает шанс съесть что-нибудь вкусное.

Впервые в Дирвуде кого-то назвали «стариной». Стирлинги подумали, что Валенси изобрела это слово, и с этого момента стали опасаться ее. В нем таилось что-то загадочное. Но, по мнению несчастной миссис Фредерик, реплика о вкусной еде была еще хуже. Валенси всегда была ее разочарованием. Сейчас же дочь стала ее позором. Миссис Фредерик подумала, что должна встать и удалиться прочь. Но она не осмелилась оставить Валенси одну.

Пришла горничная тети Альберты, чтобы убрать тарелки из-под салата и подать десерт. Это стало хорошей разрядкой. Все загорелись идеей игнорировать Валенси и продолжать вечер так, словно ее здесь не было. Дядя Веллингтон упомянул Барни Снейта. Рано или поздно кто-нибудь упоминал Барни Снейта на каждом собрании Стирлингов, подумала Валенси. Каким бы он ни был, он был личностью, которую невозможно игнорировать. Она прислушалась. В этой теме присутствовало легкое очарование, хотя, пока она не уяснила почему. Она почувствовала пощипывание в кончиках пальцев.

Конечно же, они ругали его. Никто не сказал ни одного доброго слова о Барни Снейте. Тщательному разбору подверглись все старые дикие истории: легенды о проворовавшемся кассире-фальшивомонетчике-атеисте-убийце-в бегах. Дядя Веллингтон негодовал, что подобному типу позволено существовать по соседству с Дирвудом. Он не понимал, о чем только думает полиция Порт Лоуренса. Однажды ночью любой мог быть убит в собственной постели. Позор, что ему дозволено быть на свободе после всего, что он сделал.

— А что он сделал? — внезапно спросила Валенси.

Дядя Веллингтон уставился на нее, забыв, что ее следует игнорировать.

— Сделал! Сделал! Он сделал все.

— Что он сделал? — безжалостно повторила Валенси. — Вы знаете, что он сделал? Вы всегда говорите о нем плохо. И какие доказательства есть против него?

— Я не спорю с женщинами, — заявил дядя Веллингтон. — И мне не нужны доказательства. Когда человек год за годом скрывается на острове на Маскоке, и никто не знает, откуда он явился, как он живет и что он здесь делает, этого достаточно. Найдите тайну — найдете преступление.

— Очень подходит для человека по имени Снейт! — сказала вторая кузина Сара. — Такого имени достаточно, чтобы осудить его!

— Я бы не хотела встретиться с ним в темном переулке, — поежилась кузина Джорджиана.

— А что бы он сделал с вами? — спросила Валенси.

— Убил бы меня, — торжественно возвестила кузина Джорджиана.

— Просто ради удовольствия? — предположила Валенси.

— Именно, — уверенно сказала кузина Джорджиана. — Нет дыма без огня. Боюсь, что он уже был преступником, когда впервые приехал сюда. Я чувствую, у него есть, что скрывать. Я редко ошибаюсь в своих ощущениях.

— Преступник! Конечно, он преступник, — сказал дядя Веллингтон, глядя на Валенси — Никто не сомневается в этом. Говорят, он отбывал срок за растрату. Я уверен в этом. И говорят, что он состоит в банде, которая связана со всеми ограблениями банков в стране.

— Кто говорит? — спросила Валенси.

Дядя Веллингтон наморщил лоб. Что нашло на эту строптивую девицу? Он игнорировал вопрос.

— Он выглядит совсем как уголовник, — протрещал дядя Бенджамин. — Я сразу заметил это, когда увидел его.

— «Отмеченный рукой самой природы, Назначенный для гнусного деянья»[13], — продекламировал дядя Джеймс. Он светился от радости, что ему наконец-то удалось вставить эту цитату. Он ждал этого момента всю свою жизнь.

— Одна из его бровей — аркой, а другая — треугольником, — сказала Валенси. — Не потому ли вы считаете его разбойником?

Дядя Джеймс приподнял свои брови. Обычно, когда дядя Джеймс приподнимал брови, наступал конец света. На этот раз свет продолжил свое существование.

— Откуда ты так хорошо знаешь о его бровях, Досс? — спросила Олив, слегка сердито. Пару недель назад такой вопрос накрыл бы Валенси смущением, и Олив знала это.

— Да, откуда? — потребовала ответа тетя Веллингтон.

— Я видела его дважды и хорошо рассмотрела, — спокойно сообщила Валенси. — Я подумала, что его лицо самое интересное из всех прочих.

— Без сомнения, в его прошлом есть какое-то темное дело, — сказала Олив, спохватившись, что осталась за пределами беседы, которая столь странным образом вращалась вокруг Валенси. — Но едва ли он виновен во всем, в чем его обвиняют.

Олив раздражала Валенси. Зачем она выступает, пусть даже отчасти защищая Барни Снейта? Что ей до него? Впрочем, а Валенси самой? Но Валенси не стала задавать этот вопрос.

— Говорят, он держит дюжину кошек в своей хижине на задворках Мистависа, — сказала вторая кузина Сара Тейлор, чтобы не показаться совсем несведущей. Кошки, да еще и много. Для Валенси это прозвучало очень привлекательно. Она мысленно нарисовала себе остров на Маскоке, заселенный котятами.

— Одно это показывает, что с ним что-то не так, — добавила тетя Изабелла.

— Люди, которые не любят кошек, — сказала Валенси, с удовольствием набрасываясь на десерт, — всегда выглядят, словно считают, что в этом есть что-то особенное.

— У этого человека нет друзей, кроме Ревущего Абеля, — сказал дядя Веллингтон. — Но если бы Ревущий Абель держался от него подальше, как все остальные, было бы лучше для — для некоторых членов его семьи.

Весьма неудачное заключение дяди Веллингтона встретило супружеский взгляд тети Веллингтон, напоминающий ему, о чем он почти позабыл — за столом присутствуют девушки.

— Если вы имеете в виду, — взволнованно сказала Валенси, — что Барни Снейт — отец ребенка Сесили Гей, то это не так. Это злобная ложь.

Несмотря на негодование Валенси была весьма довольна выражениями лиц вокруг праздничного стола. Она не наблюдала ничего подобного с того дня, семнадцать лет назад, когда на маленькой вечеринке тети Глэдис они узнали, что она принесла из школы НЕЧТО в голове. Вши в ее голове! Валенси обсуждали, используя эвфемизмы. Несчастная миссис Фредерик была на грани душевного изнеможения. Она верила — или притворялась, — что Валенси до сих пор полагает, что детей находят в капусте.

— Тише, тише! — умоляла кузина Стиклз.

— Я не собираюсь затихать, — упрямо сказала Валенси. — Я молчала всю жизнь. Я заору, если захочу. Не вынуждайте меня захотеть. И хватит болтать чушь о Барни Снейте.

Валенси не совсем понимала причину своего негодования. Какое значение лично для нее имело то, что Барни Снейту приписывают преступления и проступки? И почему более всего ей казалось невыносимым, что он мог быть подлым возлюбленным несчастной маленькой Сесили Гей? Потому что это было для нее невыносимо. Ее не трогало, когда его называли вором, растратчиком или уголовником, но ей было нестерпимо думать, что он любил и погубил Сесилию Гей. Она вспоминала те две случайные встречи и его лицо — кривую загадочно-привлекательную улыбку, его усмешку, его тонкие чувствительные, почти аскетические губы, его вечное настроение открытой бесшабашности. Человек с такой улыбкой мог убить или украсть, но не мог предать. Она вдруг возненавидела всех, кто говорил или думал так о нем.

— Когда я была юной девушкой, мне не приходили в голову подобные вещи, Досс, — уничижающе заявила тетя Веллингтон.

— Но я не юная девушка, — упрямо ответила Валенси. — Разве не вы вечно убеждали меня в этом? А вы все — злобные, бесчувственные сплетники. Не оставить ли вам бедную Сисси Гей в покое? Она умирает. Что бы она ни сделала, Бог или Дьявол достаточно наказали ее за это. Вам не нужно стараться больше. А что касается Барни Снейта, единственное преступление, которое он совершил, это то, что он живет сам по себе и занимается своим делом. Он вполне может обойтись без вас. Что, разумеется, непростительный грех для вашего жалкого снобизма.

Заключительное слово отчеканилось внезапно, и Валенси почувствовала, что оно стало вдохновением. Именно такими они и были, и никто из них не имел права учить других.

— Валенси, твой бедный отец перевернулся бы в гробу, если бы мог слышать тебя, — сказала миссис Фредерик.

— Осмелюсь сказать, ему бы захотелось этого ради разнообразия, — нагло ответила Валенси.

— Досс, — мрачно начал дядя Джеймс, — десять заповедей до сих пор действуют, особенно пятая. Ты не забыла об этом?

— Нет, — ответила Валенси. — но я думала, что вы их забыли, особенно, девятую. Вы когда-нибудь думали, дядя Джеймс, какой скучной была бы жизнь без десяти заповедей? Ведь только то, что запрещено, становится привлекательным.

Но это возбуждение было уже излишним для нее. Она знала по неким безошибочным приметам, что скоро начнется один из приступов боли. Он не должен настигнуть ее здесь. Она поднялась со стула.

— Я иду домой. Я пришла только на ужин. Он был очень хорошим, тетя Альберта, хотя ваш соус для салатов не достаточно острый, и щепотка кайенского перца ему бы не помешала.

Никто из потрясенных гостей серебряной свадьбы не мог вымолвить ни слова, пока в сумерках не закрылась калитка за спиной Валенси. Затем…

— У нее горячка — я говорила, что у нее горячка, — простонала кузина Стиклз.

Дядя Бенджамин жестоко хлопнул пухлыми руками.

— Она чокнулась — я говорю вам, что она чокнулась — сердито пробормотал он. — Все свидетельствует об этом. Абсолютно сумасшедшая.

— О, Бенджамин, — мягко сказала кузина Джорджиана, — не осуждайте ее так резко. Вы должны помнить, что сказал наш дорогой старый Шекспир: милосердие не мыслит зла.

— Милосердие! Чепуха! — фыркнул дядя Бенджамин. — Никогда в жизни не слышал, чтобы молодая женщина несла такую чушь. Говорить о вещах, о которых ей должно быть стыдно даже думать, не то что упоминать. Оскорблять! Унижать нас! Она, видимо, хочет добрую дозу порки, и я бы сам занялся этим. Ха-ах! — Дядя Бенджамин отпил добрую половину обжигающего кофе.

— Вы полагаете, что свинка может так повлиять на человека? — простонала кузина Стиклз.

— Вчера я открыла зонтик в доме, — просипела кузина Джорджиана. — Я знала, что это принесет несчастье.

— Вы не пытались измерить ей температуру? — спросила кузина Милдред.

— Она не позволила Амелии поставить градусник под язык, — проскулила кузина Стиклз.

Миссис Фредерик не могла более сдерживать слезы. Вся ее твердость рухнула.

— Должна сказать, — простонала она, — что Валенси очень странно ведет себя уже две недели. Она немножко не в себе — Кристин может подтвердить. Я надеялась, что это просто одна из ее простуд. Но это… должно быть, это что-то худшее.

— Мой неврит снова возвращается, — сказала кузина Глэдис, кладя руку на голову.

— Не плачь, Амелия, — дружелюбно сказал Герберт, нервно приглаживая свои торчащие ежиком седые волосы. Он ненавидел «семейный гвалт». Очень невежливо со стороны Досс начать таковой на его серебряной свадьбе. Кто бы мог предположить, что она устроит это?

— Вы должны показать ее врачу. Это, возможно, только э-э-э… припадок безумия. Сейчас нередки такие припадки, правда?

— Я… вчера предлагала ей проконсультироваться с врачом, — простонала миссис Фредерик, — но она сказала, что не пойдет к врачу, — не пойдет. О, конечно, я ужасно тревожусь!

— И она не будет принимать настойку Редферна, — сказала кузина Стиклз.

— Или что-либo другое, — добавила миссис Фредерик.

— И она намерена пойти в пресвитерианскую церковь, — сказала кузина Стиклз, утаив, однако, к ее чести, историю с перилами.

— Это доказывает, что она чокнутая, — прорычал дядя Бенджамин. — Я заметил что-то странное в ней в ту минуту, когда она вошла. Я заметил это еще раньше. (Дядя Бенджамин думал о м-и-р-а-ж-е). Все, что она сегодня говорила, свидетельствует о пошатнувшемся разуме. Тот вопрос — «Это жизненно важная часть?» Есть ли какой-то смысл в этой реплике? Никакого! Ничего подобного не бывало у Стирлингов. Это, должно быть, от Вансбарра.

Бедная миссис Фредерик была слишком сломлена, чтобы возмутиться.

— Никогда не слышала ничего такого про Вансбарра, — простонала она.

— Твой отец был довольно странным, — сказал дядя Бенджамин.

— Бедный папа был… особенным, — согласилась миссис Фредерик, плача, — но он никогда не был тронутым.

— Он всю жизнь разговаривал точно так же, как Валенси сегодня, — ответил дядя Бенджамин. — И считал, что был своим прапрадедушкой, заново родившимся. Я слышал, как он это говорил. Не убеждайте меня, что человек, верящий в подобные вещи, разумен. Все, все, Амелия, хватит хныкать. Конечно, Досс устроила сегодня ужасный спектакль, но она не виновата. Старые девы склонны вести себя странно. Если бы она вовремя вышла замуж, с ней бы такого не случилось.

— Никто не хотел жениться на ней, — сказала миссис Фредерик, почувствовав, что каким-то образом дядя Бенджамин упрекнул и ее.

— И, к счастью, здесь нет посторонних, — прохрипел дядя Бенджамин. — Мы можем сохранить все внутри семьи. Завтра я отведу ее к доктору Маршу. Я знаю, как обращаться с упрямцами. Лучший выход, да, Джеймс?

— Мы определенно должны получить совет врача, — согласился дядя Джеймс.

— Все, договорились. А ты, Амелия, пока веди себя, как будто ничего не произошло, и наблюдай за нею. Не позволяй ей оставаться одной. Более того, не позволяй ей спать одной в комнате.

Вновь завывания миссис Фредерик.

— Я не смогу. Позавчера вечером я предложила, чтобы Кристина спала в ее комнате. Она решительно отказалась — и заперла дверь. О, ты не знаешь, как она изменилась. Она не работает. По крайней мере, не шьет. Она, конечно, выполняет обычную домашнюю работу. Но она не подмела гостиную вчера утром, хотя мы всегда подметаем ее по четвергам. Она сказала, что подождет, пока там будет грязно. «Ты предпочла бы подмести грязную комнату, чем чистую?» — спросила я ее. Она сказала: «Конечно, тогда я увижу результат своей работы». Подумать только!

Дядя Бенджамин подумал.

— Банка с ароматическими травами, — кузина Стиклз произнесла это как заклинание, — исчезла из ее комнаты. Я нашла осколки под окном. Она не сказала нам, что произошло.

— Никогда бы не подумал о Досс, — заметил дядя Герберт. — Она всегда казалась такой тихой, разумной девушкой. Немного отсталой, но разумной.

— Единственное, в чем можно быть уверенным в этом мире, это таблица умножения, — изрек дядя Джеймс, чувствуя себя умнее, чем когда-либо.

— Хорошо, давайте взбодримся, — предложил дядя Бенджамин. — Почему девушки из хора похожи на хороших фермеров?

— Почему? — спросила кузина Стиклз, поскольку кто-то должен был спросить, а Валенси не было.

— Любят выставлять лодыжки, — хихикнул дядя Бенджамин.

Кузина Стиклз подумала, что дядя Бенджамин немного неделикатен. Тем более перед Олив. Но он был мужчиной, что поделать.

Дядя Герберт подумал, что после ухода Досс стало скучно.

Глава XII

Валенси спешила домой сквозь синеватые сумерки — очень спешила. Приступ, что настиг ее, когда она, к счастью, уже добралась до убежища своей комнаты, был очень сильным, хуже всех прежних. Возможно, она умрет от одного из таких. Было бы ужасно умирать от такой боли. Но, может быть, смерть и есть такова. Валенси ощутила горестное одиночество. Когда ей стало легче, и она смогла размышлять, Валенси попыталась представить, что рядом есть кто-то сочувствующий — тот, кто искренне беспокоится о ней, тот, кто просто возьмет ее за руку и ничего больше, тот, кто просто скажет: «Да, я понимаю. Это страшно, но будь храброй — тебе скоро станет лучше», а не тот, кто лишь суетится и тревожится. Не мать и не кузина Стиклз. Отчего-то она подумала о Барни Снейте. Почему, посреди пугающего одиночества боли, она вдруг ощутила, что он мог бы сопереживать, жалеть тех, кто страдает? Почему он казался ей старым добрым другом? Не оттого ли, что она защищала его, восстав против своей семьи?

Сначала ей было так плохо, что она даже не смогла добраться до лекарства, выписанного доктором Трентом. Но затем ей удалось принять его, и вскоре пришло облегчение. Боль отпустила, Валенси лежала на кровати, усталая, изнурённая, в холодном поту. О, как это было страшно! Ей не вынести, если такие приступы будут часто повторяться. Кто бы возражал против смерти, будь она немедленной и безболезненной. Но так страдать, умирая!

Внезапно она поняла, что смеется. Как весело прошел ужин. И все оказалось так легко. Она просто высказала все, что думала. Их лица! Дядя Бенджамин, бедный ошарашенный дядя Бенджамин! Валенси была уверена, что он сегодня же перепишет завещание. Олив получит кусок Валенси от его жирного пирога. Олив всегда получала то, что принадлежало Валенси. Вспомнить хотя бы ту горку из песка. Она посмеялась над своей семьей так, как ей всегда хотелось, и была сейчас полностью довольна. Но она тотчас подумала, что это слишком ничтожная причина для удовлетворения. Могла ли она не пожалеть себя хоть немного, когда никто другой этого не делал?

Валенси встала и подошла к окну. Влажный свежий ветер шевелил молодую листву деревьев в роще, трогал лицо с нежностью мудрого, любящего, старого друга. Слева, на лужайке миссис Тредголд, темнели пурпурными силуэтами тополя, — Валенси было видно их между конюшней и старой вагонной мастерской — над одним из них пульсировала молочно-белая звезда, словно живая жемчужина в серебристо-зеленом озере. Далеко за станцией фиолетово темнели вершины леса, окружающего озеро Миставис. Белый, полупрозрачный туман висел над ними, а выше — сиял тонкий юный полумесяц. Валенси взглянула на него через свое худенькое левое плечо.

— Я желаю, — загадочно произнесла она, — чтобы у меня была одна маленькая горка из песка, прежде чем я умру.

Глава XIII

Дядя Бенджамин очень скоро понял, что дал слишком легкомысленное обещание отвести Валенси к врачу, не посчитавшись с нею самой. Валенси не пошла. Валенси рассмеялась ему в лицо.

— С какой стати я должна идти к доктору Маршу? С моей головой все в порядке. Хоть вы все и думаете, что я внезапно сошла с ума. Нет, ничего подобного. Я просто устала жить, угождая другим, и решила угождать себе. Да и у вас будет что обсудить, кроме истории, как я украла малиновый джем. Вот так-то.

— Досс, — мрачно и беспомощно сказал дядя Бенджамин, — ты сама на себя не похожа.

— А на кого я похожа? — спросила Валенси.

Дядя Бенджамин был озадачен.

— На твоего дедушку Вансбарра, — ответил он безнадежно.

— Спасибо, — Валенси казалась весьма довольной. — Это настоящий комплимент. Я помню дедушку Вансбарра. Он был одним из немногих разумных существ, которых я знала — почти единственным. И не стоит без толку браниться, умолять или командовать, дядя Бенджамин, или обмениваться взглядами с мамой или кузиной Стиклз. Я не пойду к врачу. А если вы приведете его сюда, не выйду к нему. И что вы с этим поделаете?

В самом деле! Было бы неприлично, да и невозможно силой тащить Валенси к врачу. Но иного способа явно не имелось. Слезы и мольбы матери были напрасны.

— Не волнуйся, мама, — сказала Валенси, беспечно, но вполне вежливо. — Конечно, я не стану делать ничего ужасного. Я просто хочу слегка повеселиться.

— Повеселиться! — Миссис Фредерик произнесла это слово, словно Валенси сказала, что хочет слегка заразиться туберкулезом.

Олив, посланная своей матерью, чтобы выяснить, сможет ли повлиять на Валенси, вернулась с пылающими щеками и сердитым взглядом. Она сказала, что с Валенси ничего невозможно сделать. После того как она, Олив, мягко и разумно, как с сестрой, поговорила с нею, все, что Валенси удосужилась ответить, сузив странные глаза до щелочек, было:

— Я не показываю свои десны, когда смеюсь.

— Она больше обращалась сама к себе, чем ко мне. А еще, мама, все время, пока я говорила, она делала вид, что не слушает меня. И это не все. Когда я наконец поняла, что все, что я сказала, не имеет для нее значения, я попросила, чтобы она, когда Сесил придет на следующей неделе, хотя бы при нем не говорила ничего странного. Мама, и что, ты думаешь, она ответила?

— Даже не могу представить, — простонала тетя Веллингтон, готовясь к чему угодно.

— Она сказала: «Мне бы хотелось шокировать Сесила. Для мужчины у него слишком красные губы». Мама, я никогда не смогу относиться к Валенси по-прежнему.

— Ее разум поражен болезнью, — важно сказала тетя Веллингтон. — Не нужно ждать, что она способна отвечать за свои слова.

Когда тетя Веллингтон сообщила миссис Фредерик все, что Валенси ответила Олив, миссис Фредерик потребовала, чтобы дочь извинилась.

— Ты заставила меня извиниться перед Олив за то, чего я не делала, пятнадцать лет назад, — ответила Валенси. — Используй то старое извинение сейчас.

Вновь собрался торжественный семейный конклав. Пришли все, кроме кузины Глэдис, которая так страдала от неврита в голове «с тех пор, как бедняжка Досс помешалась», что не могла вынести никакой ответственности. Они решили, взглянув фактам в лицо, что самым мудрым будет на какое-то время оставить Валенси в покое — «Вернуть ей ее голову», как выразился дядя Бенджамин, «внимательно наблюдать за нею, но лишний раз не трогать». Термин «бдительное ожидание» тогда еще не был изобретен, но именно такой политики решили придерживаться растерянные родственники Валенси.

— Мы должны следовать за событиями, — сказал дядя Бенджамин.

— Проще, — важно добавил он, — взбивать яйца, чем собирать, когда они разбиты. Конечно, если она станет опасной…

Дядя Джеймс проконсультировался с доктором Амброузом Маршем. Доктор одобрил их решение. Он заметил разгневанному дяде Джеймсу, желающему куда-нибудь запереть Валенси, что она пока не совершила или не сказала ничего, что доказывало бы ее сумасшествие, а при теперешнем упадке нравов нельзя запирать людей без доказательств. Ничто из рассказанного дядей Джеймсом не показалось доктору Маршу особо тревожащим — он даже несколько раз прятал под рукой улыбку. Но ведь он же не был Стирлингом. И очень мало знал прежнюю Валенси. Дядя Джеймс удалился и по пути в Дирвуд пришел к выводу, что, судя по всему, Амброуз Марш не такой уж хороший врач и что Аделаида Стирлинг могла бы найти себе мужа получше.

Глава XIV

Жизнь не может остановиться, потому что произошла трагедия. Еда должна быть приготовлена, даже если умер сын, а крыльцо должно быть починено, даже если ваша единственная дочь лишилась рассудка. Миссис Фредерик, по своей привычке к порядку, давным-давно установила, что во вторую неделю июня должна ремонтироваться веранда на входе, крыша которой опасно прогнулась.

Ревущий Абель был нанят на эту работу много лун назад. Он явился точно в утро первого дня второй недели и принялся за работу. Разумеется, он был пьян. Ревущий Абель всегда был пьян. Но сейчас он находился в первой стадии, когда становился разговорчивым и дружелюбным. Запах виски, исходящий от него, истерзал миссис Фредерик и кузину Стиклз за обедом. Даже Валенси, с ее эмансипацией, не была от этого в восторге. Но ей нравился Абель, его живая, красноречивая речь, и она, вымыв посуду, вышла и уселась на ступеньку, чтобы побеседовать с ним.

Миссис Фредерик и кузина Стиклз сочли этот поступок ужасным, но что они могли поделать? Валенси лишь усмехнулась в их сторону, когда они позвали ее в дом, и не сдвинулась с места. Однажды начав не повиноваться, нетрудно продолжать. Сложным был лишь первый шаг. Они побоялись сказать ей что-то еще, чтобы она не устроила сцену в присутствии Абеля, который разнесет это по округе с собственными комментариями и преувеличениями. День выдался холодным, несмотря на июньское солнце, и миссис Фредерик слишком замерзла, чтобы сидеть у окна столовой и слушать их разговор. Ей пришлось закрыть окно, и Валенси с Ревущим Абелем смогли побеседовать без свидетелей. Но если бы миссис Фредерик знала, какие последствия будет иметь этот разговор, она бы помешала ему, пусть даже крыльцо осталось бы без ремонта.

Валенси сидела на ступеньке, открывшись прохладному бризу. Этот июньский холод заставил тетю Изабеллу прийти к выводу, что времена года меняются. Валенси не беспокоило, схватит она простуду или нет. Как приятно было сидеть здесь, посреди зябкого, прекрасного, ароматного мира и чувствовать себя свободной. Она вдыхала чудесный чистый воздух, подставляла ветру руки, позволяла ему ворошить волосы и слушала Ревущего Абеля — он рассказывал о своих невзгодах в перерывах между веселым стуком молотка под шотландские напевы. Валенси нравилось слушать его. Каждый удар его молотка звучал, словно музыкальная нота.

Старый Абель Гей, несмотря на свои семьдесят лет, до сих пор был величаво, патриархально красив. Его громадная борода, лежащая поверх голубой фланелевой рубашки, до сих пор была пламенно-нетронуто-рыжей, хотя волосы — белы, как снег, а глаза — остро, по-молодому голубы. Огромные рыжевато-седые брови больше походили на усы. Возможно, поэтому его верхняя губа всегда была тщательно выбрита. Щеки его алели, и, по идее, таким же должен был быть, но не был, нос. Красивый, прямой орлиный нос, которому мог бы позавидовать самый родовитый из римлян. Ростом шесть футов два дюйма без обуви, Абель был широкоплеч и узкобедр. В молодости он слыл знаменитым любовником, считая, что все женщины слишком очаровательны, чтобы привязать себя к одной из них. Его жизнь была бурной многоцветной панорамой безрассудств, авантюр, доблестей, удач и неудач. В сорок пять он женился на милой хрупкой девушке — его похождения свели ее в могилу за несколько лет. Он был благочестиво пьян на ее похоронах и настаивал на повторном прочтении пятьдесят пятой главы Книги пророка Исайи — Абель знал наизусть почти всю Библию и Псалмы, — пока священник, которого он не любил, произносил или пытался произнести проповедь. С тех пор в его доме хозяйничала его старая неряха-кузина, она готовила еду и поддерживала порядок. В таком неутешительном окружении и росла маленькая Сесилия Гей.

Благодаря демократичности средней школы, Валенси довольно хорошо знала «Сисси Гей», хотя та и была на три года моложе. После окончания школы их пути разошлись, и она долго ничего не слышала о ней. Старый Абель был пресвитерианцем. Это заключалось в том, что его венчал пресвитерианский священник, а также крестил его ребенка и отпевал его жену, но он разбирался в пресвитерианской теологии лучше, чем многие проповедники, что делало его опасным для них в спорах. Но Ревущий Абель никогда не посещал церковь. Каждый пресвитерианский священник, появлявшийся в Дирвуде, пытался — не более одного раза — приобщить Ревущего Абеля. Но в конце концов его оставили в покое. Преподобный мистер Бентли жил в Дирвуде восемь лет. Посетив Ревущего Абеля на третий месяц своего пасторства, он больше не трогал его. Он зашел к Ревущему Абелю и застал его в теологической стадии опьянения, за которой всегда следовала сентиментально-слезливая, а дальше — ревуще-богохульная. Завершающей была красноречиво-молитвенная, когда он на какое-то время пылко признавал себя грешником в руках рассерженного Господа. Абель никогда не заходил дальше. Обычно он засыпал, стоя на коленях, и просыпался трезвым, но никогда в своей жизни не бывал «мертвецки пьяным». Он заявил мистеру Бентли, что является надежным пресвитерианцем и уверен в своем выборе. У него нет грехов — о которых бы он знал — чтобы раскаиваться.

— Совершали ли вы в своей жизни что-то, о чем сожалеете? — спросил мистер Бентли.

Ревущий Абель почесал седую лохматую голову, притворяясь, что размышляет.

— Ну да, — в конце концов ответил он. — Осталось несколько женщин, которых я мог бы поцеловать, но не сделал этого. Я всегда жалею о том.

Мистер Бентли вышел и отправился домой.

Абель проследил, чтобы Сисси была крещена должным образом — сам же в это время он был весело пьян. Он заставил ее регулярно посещать церковь и воскресную школу. Прихожане приняли ее, а она, в свою очередь, вступила в миссионерскую музыкальную группу, женскую гильдию и миссионерское общество молодых женщин. Она была верующей, скромной маленькой труженицей. Все любили Сисси Гей и жалели ее. Застенчивая, чувствительная, милая девушка, она была привлекательна той нежной неуловимой красотой, что увядает слишком быстро, если жизнь не поддерживает ее любовью и заботой. Но, когда случилась беда, любовь и жалость не помешали этим же людям растерзать ее, словно они стали голодными кошками. В течение четырех лет Сисси нанималась в отель Маскока летней официанткой. Однажды осенью она вернулась домой сильно изменившейся. Она пряталась в доме и никуда не выходила. Причина вскоре просочилась наружу, и разразился скандал. В ту зиму у Сисси родился ребенок. Никто ничего не знал о его отце. Сесилия держала бледные губы на замке, никому не поведав свою горькую тайну. Никто не осмеливался спрашивать об этом Ревущего Абеля. Слухи и предположения подбросили вину к дверям Барни Снейта, поскольку старательное наведение справок у девушек, служивших в отеле, прояснило лишь факт, что никто никогда не видел Сисси «с парнем». «Она хранила себя для себя, — с негодованием заявили они. — Слишком хороша для наших танцев. А теперь-то, посмотрите!»

Ребенок прожил не больше года. После его смерти Сисси стала увядать. Два года назад доктор Марш сказал, что ей осталось жить не более шести месяцев — ее легкие безнадежно поражены. Но она до сих пор была жива. Никто не навещал ее.

Женщины не заходили в дом Ревущего Абеля. Мистер Бентли пришел один раз, зная, что Абеля нет дома, но жуткое дряхлое существо, скребущее пол на кухне, сообщило ему, что Сисси никого не хочет видеть. После смерти старухи-кузины Ревущий Абель нанимал двух или трех сомнительных экономок, из тех, кто осмеливался прийти в дом, где живет умирающая от туберкулеза девушка. С тех пор как ушла последняя из них, Ревущий Абель больше не брал никого, чтобы ухаживать за Сисси и готовить.

Он обрушил на Валенси весь груз своей горечи, кляня ханжей Дирвуда и окрестностей такими яркими и сочными проклятьями, что, когда они достигли ушей кузины Стиклз, проходившей по коридору, бедная леди чуть не лишилась чувств. И Валенси слушала все это?

Валенси едва заметила сквернословие. Ее внимание сосредоточилось на горьких мыслях о бедной, несчастной, опозоренной маленькой Сисси Гей, больной и беспомощной, в неуютном старом доме, что стоял в стороне, на дороге к Миставису, без единой души рядом, кто мог бы помочь или успокоить. И это происходит в якобы христианской общине в славном тысяча девятьсот ** году!

— Вы хотите сказать, что Сисси там сейчас совсем одна, и нет никого, чтобы помочь ей, совсем никого?

— О, она может немного передвигаться и достать себе, что нужно, и поесть, если захочет. Но она не может ничего делать. Чертовски трудно работать целый день, приходить домой под вечер усталым и голодным и готовить себе еду. Иногда я жалею, что выгнал вон старую Рейчел Эдвардс.

Абель очень живописно описал Рейчел:

— У нее такое лицо, словно оно износило сотню тел. И она ко всему безучастна. Скажете, характер? Тут дело не в характере. Она и червя не могла поймать, а грязнуля, гр-р-рязнуля. Я не такой уж неразумный и знаю, что человеку приходится проглотить свой пуд, пока он помрет, но она превзошла всех. Вы и не представите, что эта леди сделала! Она сварила тыквенный джем, положила в стеклянные банки и поставила их на стол незакрытыми. Пес забрался на стол и сунул лапу в одну из них. И что она сотворила? Она просто схватила пса и выжала сироп с его лапы прямо в банку! А потом закрыла ее и поставила в кладовку. Я отворил дверь и сказал ей: «Уходи!» Дама вышла, и я швырнул банки с тыквой ей вслед, обе. Думал, помру со смеху, глядя, как Рейчел удирает от банок, летящих за нею. Она порассказала повсюду, что я сумасшедший, так что никто не придет, ни ради любви, ни ради денег.

— Но кто-то должен ухаживать за Сисси, — настаивала Валенси, все ее мысли сосредоточились на этом. Ее не беспокоило, что никто не готовил еду Ревущему Абелю. Но ее сердце сжималось от беспокойства за Сесилию Гей.

— Ну да, у нее есть. Барни Снейт всегда забегает, когда проезжает мимо, делает все, что она попросит. Приносит ей апельсины, цветы и всякие вещи. Один христианин все же есть. А эти самодовольные лицемеры из прихода Святого Эндрю не пойдут по одной стороне дороги вместе с ним. Их собаки скорее попадут на небеса, чем они. А их пастор — скользкий, словно его кошка облизала!

— Есть много хороших людей, и в Святом Эндрю и в Святом Джордже, и они были бы добрее к Сисси, если бы вы вели себя иначе, — сурово сказала Валенси. — Они боятся подходить к вашему дому.

— Потому что я такой ужасный старый пес? Но я не кусаюсь — никогда в жизни никого не укусил. А несколько бранных слов никому не повредят. И я не прошу никого приходить. Не желаю, чтобы кто-то совал свой нос и копался в моих делах. Но мне нужна экономка. Если бы я брился каждое воскресенье и ходил в церковь, я бы заполучил любую, какую захотел. Меня бы уважали. Но что толку ходить в церковь, когда все предопределено? Скажите-ка, а, мисс.

— Всё ли? — переспросила Валенси.

— Да. Невозможно что-то изменить. Я бы хотел, если бы мог. Я не хочу ни в ад, ни в рай. Хочу, чтобы в человеке было всего намешано, поровну.

— Разве это не именно тот путь, который нужен? — задумчиво спросила Валенси, но размышляла она совсем не о теологии.

— Нет, нет, — прогудел Абель, наносят мощный удар по упрямому гвоздю. — Здесь слишком много ада — слишком много. Поэтому я так часто пью. Это дает свободу, ненадолго, свободу от самого себя — да, Господи, свободу от предопределения. Когда-нибудь пробовали?

— Нет, у меня другой способ получить свободу, — рассеянно ответила Валенси. — Но сейчас о Сисси. За нею обязан кто-то ухаживать…

— Да что вы все о Сис? Сдается мне, никогда прежде вы не волновались за нее. Никогда даже не заходили проведать. А она вас очень любила.

— Я должна была, — сказала Валенси. — Но это неважно. Вы не сможете понять. Главное — вы должны найти экономку.

— Где ж я ее найду? Я бы платил подходящее жалованье, если б смог найти подходящую женщину. Вы думаете, мне нравятся старые ведьмы?

— А я подойду? — спросила Валенси.

Глава XV

— Давайте успокоимся, — сказал дядя Бенджамин. — Давайте лучше успокоимся.

— Успокоимся! — миссис Фредерик заломила руки. — Как можно успокоиться, это же позор!

— Но как ты вообще позволила ей пойти? — спросил дядя Джеймс.

— Позволила ей! Как я могла остановить ее, Джеймс? Оказалось, что пока мы с Кристин были на кухне, она собрала большой чемодан и отдала его Ревущему Абелю, когда он пошёл домой после ужина. А потом спустилась сама со своей маленькой сумочкой, в зеленом костюме из сержа. У меня было ужасное предчувствие. Не могу объяснить, но, кажется, я знала, что Досс собирается сделать что-то страшное.

— Жаль, что твое предчувствие не пришло чуть побыстрее, — сухо заметил дядя Бенджамин.

— Я сказала: «Досс, куда ты собралась?», a она ответила: «Я иду искать свой голубой замок».

— Не думаешь ли ты, что это поможет убедить Марша, что ее рассудок поврежден, — вмешался дядя Джеймс.

— А я спросила: «Валенси, о чем ты говоришь?» А она ответила: «Я собираюсь вести хозяйство у Ревущего Абеля и ухаживать за Сисс. Он будет платить мне тридцать долларов в месяц». Не знаю, как я не упала на месте замертво.

— Тебе не следовало отпускать ее, не следовало выпускать из дома, — сказал дядя Джеймс. — Ты должна была запереть дверь, запереть все…

— Она стояла между мной и входной дверью. Ты даже представить не можешь, насколько решительно она была настроена. Как скала. Это очень необычно для нее. Она всегда была такой хорошей и послушной, а теперь ее ни удержать, ни привязать. Но я высказала все, что думаю, чтобы привести ее в чувство. Я спросила ее, неужели она не ценит свою честь. Я обратилась к ней со всею серьезностью: «Досс, если репутация женщины хоть раз запятнана, ничто не сможет вернуть ей безупречность. Ты навсегда разрушишь ее, если пойдешь к Ревущему Абелю ухаживать за такой дурной девушкой, как Сис Гей». А она сказала: «Я не считаю Сисси дурной, но мне неважно, даже если бы она была такой». Вот так и сказала. «Мне неважно, даже если бы она была такой».

— Она лишилась остатков приличия, — взорвался дядя Бенджамин.

— «Сисси Гей умирает, — сказала она, — и стыд и позор, что она умирает в христианской общине, и никто ничего не может сделать для нее. Что бы она ни совершила и какой бы ни была, она человек».

— Ну, если в этом смысле, то полагаю, что так оно и есть, — сказал дядя Джеймс с таким видом, словно сделал выдающееся признание.

— Я спросила Досс, неужели у нее нет уважения к приличиям. Она ответила: «Я всю жизнь соблюдала приличия. Теперь я буду жить. А приличия могут пойти прочь!» Пойти прочь!

— Возмутительно! — сердито сказал дядя Бенджамин. — Возмутительно!

Это успокоило его, но больше никому не помогло. Миссис Фредерик рыдала. Кузина Стиклз вклинилась меж ее стонами отчаяния.

— Я говорила ей — мы обе говорили ей, что Ревущий Абель убьет ее, как убил свою жену в один из своих запоев. Она засмеялась и ответила: «Я не боюсь Ревущего Абеля. Он не убьет меня, и он слишком стар, чтобы опасаться его ухаживаний». Что она имела в виду? Что за ухаживания?

Миссис Фредерик поняла, что, если она хочет взять контроль над разговором, то должна прекратить рыдать.

— Я сказала ей: «Валенси, если ты не уважаешь свою репутацию и авторитет семьи, неужели тебя не волнуют мои чувства?» Она ответила: «Ничьи». Вот так просто: «Ничьи».

— Сумасшедшие никогда не уважают чувства других, — сказал дядя Бенджамин. — Это один из симптомов.

— Я разрыдалась, а она заявила: «Иди, мама, и будь молодцом. Я собираюсь совершить акт христианского милосердия, а что касается вреда для моей репутация, ты же знаешь, раз у меня нет никаких шансов выйти замуж, так какое это имеет значение?» И с этими словами повернулась и ушла.

— Я спросила ей вслед, — патетически произнесла кузина Стиклз. — «Кто теперь будет натирать мою спину?» И она ответила, она ответила… нет, я не могу повторить.

— Ерунда, — сказал дядя Бенджамин. — Давайте без этого. Сейчас не время быть щепетильными.

— Она сказала, — кузина Стиклз понизила голос почти до шепота. — Она сказала: «О, проклятье!»

— Только подумать, я прожила жизнь, чтобы услышать, как ругается моя дочь! — простонала миссис Фредерик.

— Это… это не настоящее ругательство, — пробормотала кузина Стиклз, желая смягчить свои слова, когда худшее уже было сказано. Но она так и не упомянула о перилах.

— Это первый шаг к настоящей брани, — непреклонно сказал дядя Бенджамин.

— А самое ужасное, — миссис Фредерик поискала сухое место на носовом платке, — ведь теперь все узнают, что она не в себе. Мы больше не можем хранить это в тайне. О, я не перенесу этого!

— Тебе следовало быть построже с нею, когда она была маленькой, — сказал дядя Бенджамин.

— Не понимаю, куда еще строже, — вполне честно ответила миссис Фредерик.

— Но еще хуже то, что негодяй Снейт все время околачивается возле дома Ревущего Абеля, — заявил дядя Джеймс. — Буду рад, если этот приступ безумия не приведет к чему-то худшему, чем несколько недель у Ревущего Абеля. Сисси Гей не может прожить дольше.

— И она даже не взяла свою нижнюю фланелевую юбку! — простонала кузина Стиклз.

— Я еще раз зайду к Амброузу Маршу поговорить об этом, — сказал дядя Бенджамин, имея в виду Валенси, не юбку.

— А я увижусь с адвокатом Фергюсоном, — сказал дядя Джеймс.

— Так или иначе, — добавил дядя Бенджамин, — давайте успокоимся.

Глава XVI

Валенси шла в сторону дома Ревущего Абеля — что стоял у дороги на Миставис — под пурпурно-янтарным небом, вся во власти необычного возбуждения и предвкушения. Там, позади, рыдали мать и кузина Стиклз — оплакивая себя, не ее. А здесь, шевеля придорожную траву, в лицо дул ветер, мягкий, влажный, прохладный. О, как она любила ветер! Дрозды сонно посвистывали в елях, сырой воздух был напоен ароматом смолы. Большие машины, урча, проезжали мимо и исчезали в фиолетовых сумерках — начался летний заезд туристов на Маскоку, но Валенси не завидовала им. Коттеджи на Маскоке, возможно, хороши, но там, в вышине, в закатном небе, среди еловых вершин, возвышался ее Голубой замок. Она отбросила прошлое, все привычки и запреты, как засохшие листья. Она освободилась от них.

Хаотично построенный, полуразрушенный дом Ревущего Абеля находился в трех милях от деревни, на самой границе «чащобы», как в народе называли безлюдные леса вокруг Мистависа. Признаться, он совсем не походил на Голубой замок. В дни молодости и процветания Абеля Гея здесь было довольно уютное местечко. Игривой дугой красовалась над воротами надпись «А. Гей, плотник»[14]. Сейчас же дом превратился в полинялую, унылую развалину с потрескавшейся, залатанной крышей и покривившимися ставнями. Абель никогда не занимался плотницкими работами в собственном жилище. Здесь веяло безразличием, как будто дом, окруженный корявыми, словно старухи, елями, устал от жизни. Сад, за которым Сисси когда-то старательно ухаживала, теперь совсем одичал.

Поля с двух сторон от дома заполнял лишь коровяк, а позади тянулась полоса бесполезной пустоши, сплошь поросшей сосновым и еловым молодняком, чуть разбавленным цветущей дикой вишней. Заросли сливались с лесами, опоясывавшими берега озера Миставис в двух милях отсюда. А ухабистая, покрытая булыжником тропа пролегала через просеку к лесу — тропа, белая от назойливых чудесных маргариток.

Ревущий Абель встретил Валенси у двери.

— Вы все-таки пришли, — сказал он с недоверием. — Я и подумать не мог, что Стирлинги, всем скопом, вас отпустят.

Валенси широко улыбнулась, показав свои ровные зубы.

— Они не могли остановить меня.

— Не думал, что вы такая храбрая, — с восхищением сказал Ревущий Абель. — И взгляните-ка на эти славные лодыжки, — добавил он, отступая, чтобы пропустить ее в дом.

Если бы кузина Стиклз услышала эти слова, она бы утвердилась в мысли, что судьба Валенси, на земле и на небесах, окончательно решена. Но стариковская галантность Абеля совсем не беспокоила Валенси. Более того, это был первый комплимент, полученный ею в жизни, и он ей понравился. Признаться, она подозревала, что имеет неплохие лодыжки, но никто прежде не говорил ей об этом. В семействе Стирлингов лодыжки находились за пределами допустимого для упоминания.

Ревущий Абель провел ее в кухню, где на диване лежала Сисси, учащенно дыша, с пунцовыми пятнами на впалых щеках. Валенси уже несколько лет не видела Сесилию Гей. Прежде она была прелестной, изящной, словно цветок, девушкой с мягкими золотистыми волосами, точёными, словно из воска, чертами лица и прекрасными голубыми глазами. Валенси была потрясена, увидев, насколько изменилась Сисси. Неужели это несчастное маленькое существо, похожее на увядший сломанный цветок, та же самая Сисси? Она выплакала всю свою красоту — ее глаза казались слишком, чрезмерно большими на усталом лице. В последний раз, когда Валенси видела Сесилию Гей, эти, ныне потухшие, жалобные, глаза сияли радостью и были похожи на прозрачные тенистые озера. Контраст был так ужасен, что Валенси с трудом сдержала слезы. Она опустилась на колени возле Сисси и обняла ее.

— Сисси, дорогая, я пришла ухаживать за тобой. Я останусь с тобой, пока… пока ты хочешь.

— О! — Сисси обняла Валенси за шею тонкими руками. — Правда? Здесь так одиноко… я сама могу заботиться о себе, но здесь так одиноко. Так хорошо, если бы кто-то был… рядом. Ты всегда была… так мила со мной… тогда, давно.

Валенси прижала Сисси к себе. Внезапно она почувствовала себя счастливой. Здесь есть кто-то, кому она нужна, кто-то, кому она может помочь. Она больше не была лишней. Старое прошлое ушло прочь, пришло новое настоящее.

— Многое предопределено, но бывают, черт возьми, и чистые случайности, — сказал Ревущий Абель, довольно покуривая в углу свою трубку.

Глава XVII

Валенси прожила в доме Ревущего Абеля всего лишь неделю, но ей стало казаться, что между прошлым и настоящим стоят годы. Люди и события отдалялись, словно уходящий сон, день за днем их образы становились все туманней, пока не исчезли совсем. Она была счастлива. Никто больше не терзал ее загадками и не заставлял пить фиолетовые пилюли. Никто не называл ее Досс и не волновался, что она схватит простуду. Здесь не было ни лоскутов, чтобы шить одеяла, ни омерзительных фикусов, чтобы их поливать, ни материнских вспышек гнева, чтобы терпеть их. Она могла побыть одна, когда ей хотелось; ложиться спать, когда желала; чихнуть, если хотелось. Чудесными северными вечерами, когда Сисси засыпала, а Ревущего Абеля не было дома, она могла часами сидеть на покосившихся ступеньках веранды, глядя на дальние холмы, окутанные сиреневой дымкой цветения, слушая приветливое бесшабашное пение ветра и сладкие мелодии обитателей просеки, вдыхая аромат прогретых солнцем трав, пока темнота не накрывала мир прохладной доброй волной.

Иногда днем, когда у Сисси хватало сил, девушки гуляли по просеке, любуясь лесными цветами. Они никогда не срывали их. Валенси прочитала Сисси проповедь из Джона Фостера: «Жаль собирать лесные цветы. Лишенные зелени и блеска, они теряют половину своего очарования. Насладитесь, отыскав цветы в их укромных убежищах, порадуйтесь, созерцая их, и уходите, бросая прощальный взгляд, взяв с собой лишь чудное воспоминание об их прелести и аромате».

После долгой жизни в воображаемом мире Валенси окунулась в самую гущу бытия. Она была занята — очень занята. Дом нужно было привести в порядок. Недаром Стирлинги вырастили её привычной к аккуратности и чистоте. Если она находила удовольствие в уборке грязных комнат, здесь она получила его сполна. Ревущий Абель считал глупостью, что она выполняет намного больше работы, чем от нее требовалось, но не вмешивался. Он был весьма доволен сделкой. Валенси хорошо готовила. Абель отметил, что она вошла во вкус. Он нашел у Валенси лишь один недостаток — то, что она не поет во время работы.

— Люди должны петь, когда трудятся, — настаивал он. — Так веселей.

— Не всегда, — возражала Валенси. — Представьте поющего за работой мясника. Или гробовщика.

Абель хохотал во все горло.

— Вы любому утрете нос. У вас на все есть ответ. Думаю, Стирлинги рады, что избавились от вас. Кому понравится попасть к вам на язык?

Обычно Абеля не бывало дома днем — если он не работал, то охотился или рыбачил с Барни Снейтом. Возвращался вечером, всегда очень поздно и часто очень пьяным. В первый же вечер, услышав, как он с ревом идет по двору, Сисси успокоила Валенси, что ей не нужно бояться.

— Отец не сделает ничего плохого — просто пошумит.

Валенси, лежа на диване в комнате Сисси, — она выбрала ее для сна, чтобы быть рядом, иначе Сисси никогда бы не позвала ее — совсем не боялась и сказала об этом. К моменту, когда Абель распряг лошадей, ревущая стадия прошла, и он отправился в свою комнату в конце коридора, плача и молясь. Спокойно засыпая, Валенси слышала его отдаленные стоны. Но по большей части Абель бывал добродушен, хоть и вспыльчив время от времени. Однажды Валенси дерзко спросила его:

— В чем смысл так взрываться?

— Это такое чертово… облегчение.

Оба расхохотались.

— Вы славная маленькая штучка, — восхищенно сказал Абель. — Простите мой плохой французский. Я не это имел в виду.[15] Привык подшутить. По правде, мне нравится женщина, что не боится разговаривать со мной. Сис всегда была слишком бессловесной, слишком. Потому и плывет по течению. Вы мне нравитесь.

— И все же, — решительно сказала Валенси, — нет смысла проклинать все подряд, как вы это делаете. И я не собираюсь терпеть ваши грязные следы на только что выскобленном полу. Вы обязаны пользоваться скребком, независимо от того, послали вы его на вечные муки или нет.

Сисси очень любила чистоту. Она поддерживала порядок в доме до тех пор, пока могла. Она была трогательно счастлива, что рядом с нею Валенси. Долгие тоскливые одинокие дни и ночи в обществе лишь тех жутких старух, что приходили работать по дому — Сисси ненавидела и боялась их. Она льнула к Валенси, как ребенок. Не было сомнений, что Сисси умирает. Хотя, внешне, ничто не вызывало тревоги. Даже кашель ее не был слишком сильным. Почти каждое утро она могла встать и одеться, а иногда даже что-то делать в саду или на просеке, в течение часа или двух. Через несколько недель Сисси, казалось, настолько окрепла, что Валенси начала надеяться на ее возможное выздоровление. Но Сисси лишь качала головой.

— Нет, я не поправлюсь. У меня почти разрушены легкие. И я не хочу. Я так устала, Валенси. Смерть принесет облегчение. Но я очень рада, что ты здесь, ты даже не представляешь, как много это значит для меня. Но, Валенси, ты слишком много работаешь. Это совсем ни к чему — отцу нужно лишь, чтобы была готова еда. Не думаю, что ты сама слишком сильна. Иногда ты такая бледная. И эти капли, что ты пьешь. Ты здорова, дорогая?

— Со мной все хорошо, — легко ответила Валенси. Она не хотела волновать Сисси. — И я не так уж много работаю. Я счастлива, что у меня есть дела, которые хочется делать.

— Тогда, — Сисси нежно взяла Валенси за руку, — давай больше не будем говорить о моей болезни. Давай забудем о ней. Давай притворимся, что я снова маленькая девочка, а ты пришла сюда поиграть со мной. Я мечтала, давно мечтала, чтобы ты пришла. Я знала, ты не могла. Но как я хотела этого! Ты всегда отличалась от других девочек — такая добрая и милая, как будто в тебе было что-то, о чем никто не знал, — какая-то драгоценная, прекрасная тайна. Это так, Валенси?

— У меня был Голубой замок, — сказала Валенси, рассмеявшись. Ей было приятно, что Сисси так думала о ней. Она никогда не подозревала, что может нравиться кому-то, что кто-то восхищается или интересуется ею. Она рассказала Сисси о своем Голубом замке. Никогда и никому она не говорила об этом прежде.

— У каждого есть свой Голубой замок, — тихо ответила Сисси. — Только называется по-разному. У меня тоже был когда-то.

Она прижала маленькие тонкие ладони к лицу. Она не поведала Валенси, кто разрушил ее Голубой замок. Но Валенси знала, что это был не Барни Снейт.

Глава XVIII

Теперь Валенси была знакома с Барни Снейтом, причем, хоть и разговаривала с ним всего несколько раз, ей казалось, что хорошо знакома. Это ощущение пришло после первой же встречи с ним. Она собирала в саду нарциссы для комнаты Сисси, когда услышала в сумерках жуткий шум старого Грей Слоссона, мчащегося через лес от Мистависа — его было слышно за несколько миль. Валенси не подняла головы, когда он подъехал, громыхая по камням лесной дороги. Она никогда не поднимала головы, хоть Барни и проносился здесь каждый вечер, с тех пор как она поселилась у Ревущего Абеля. Но на этот раз он не проехал мимо. Старый Грей Слоссон остановился с еще большим шумом, чем когда двигался. Валенси подозревала, что Барни выбрался из машины и остановился у ветхой калитки, облокотившись на нее. Она резко выпрямилась и посмотрела ему прямо в лицо. Глаза их встретились — Валенси внезапно охватила приятная слабость. Неужели приближался сердечный приступ? Но то был какой-то новый симптом.

Его глаза, которые она всегда считала карими, вблизи оказались темно-синими, почти фиолетовыми — прозрачно-яркими. Брови не были похожи одна на другую. Он был худ, слишком худ, и ей захотелось хоть чуть-чуть подкормить его, пришить пуговицы к пиджаку, заставить подстричь волосы и бриться каждый день. В его лице было что-то, трудно объяснимое. Усталость? Печаль? Разочарование? Когда он улыбался, на худых щеках появлялись ямочки. Все эти мысли пронеслись в голове Валенси, пока он смотрел на нее.

— Добрый вечер, мисс Стирлинг.

Ничто не могло прозвучать более заурядно и привычно. Кто угодно мог произнести эту фразу. Но Барни Снейт умел придавать значимость любым словам. Когда он говорил «добрый вечер», вы ощущали, что вечер был на самом деле добрым и отчасти благодаря ему, Барни, а еще, что какая-то доля лавров принадлежит и вам. Каким-то образом Валенси смутно ощущала все это, но не могла понять, отчего дрожит с головы до пят — должно быть, из-за сердца. Только бы он не заметил!

— Я собираюсь в Порт, — говорил тем временем Барни. — Могу ли я снискать ваше расположение, купив или сделав что-нибудь для вас или Сисси?

— Не привезете ли для нас соленой трески? — сказала Валенси. Это было единственным, что пришло ей в голову. Ревущий Абель как-то выразил желание поесть на обед вареной соленой трески. Когда ее рыцари приезжали верхом в Голубой замок, Валенси отправляла их на разные свершения, но никогда ни одному из них не поручала добыть соленой трески.

— Конечно. Вы уверены, что больше ничего? В Леди Джейн «грей слоссон» навалом места. И она всегда готова к бою, эта Леди Джейн.

— Думаю, больше ничего не нужно, — сказала Валенси. Она знала, что в любом случае он привезет апельсины для Сисси, как делал всегда.

Барни не ушел. Помолчав немного, сказал, тихо и загадочно:

— Мисс Стирлинг, вы молоток! Целый набор молотков. Прийти сюда и ухаживать за Сисси — при таких-то делах.

— Ничего в этом нет молодецкого, — ответила Валенси. — Мне все равно было нечем заняться. И… мне здесь хорошо. Не думаю, что делаю что-то особенное. Мистер Гей заплатит мне жалованье. Я никогда прежде не зарабатывала деньги и мне это нравится.

Как ни удивительно, но оказалось, что беседовать с Барни Снейтом очень легко — с этим ужасным Барни Снейтом с его жуткими историями и загадочным прошлым — так же легко и естественно, как обращаться к себе самой.

— Никакие деньги на свете не окупят того, что вы делаете для Сисси Гей, — сказал Барни. — Это так славно. Если я могу в чем-то помочь, просто дайте знать. А ежели Ревущий Абель попытается надоедать вам…

— Нет, он хорошо относится ко мне. Мне нравится Ревущий Абель, — ответила Валенси.

— Мне тоже. Только в его опьянении имеется одна стадия — возможно, вы еще не столкнулись с нею — когда он поет похабные песни…

— О, да. Вчера он пришел именно таким. Мы с Сисси ушли в свою комнату и закрылись там, чтобы не слышать его. Сегодня утром он извинился. Я не боюсь никаких стадий Ревущего Абеля.

— Вообще-то, я уверен, что он будет любезен с вами, исключая тот пьяный рев, — сказал Барни. — Но я предупредил его, что он не должен сквернословить в вашем присутствии.

— Зачем? — спросила Валенси, бросив на него хитрый взгляд раскосых глаз, и от мысли, что Барни Снейт так много сделал ради нее, у нее вдруг вспыхнули щеки. — Мне самой часто хочется выругаться.

Пару секунд Барни в упор смотрел на нее. Неужели вот эта девушка-эльф и есть та старая дева, что стояла перед ним пару минут назад? Заросший, запущенный старый сад и впрямь наполнен магией и чертовщиной. Он рассмеялся.

— Неплохо, когда рядом есть тот, кто сделает это для вас. Итак, вы не хотите ничего, кроме соленой трески?

— Сегодня нет. Но, осмелюсь сказать, у меня будет несколько поручений, когда вы снова поедете в Порт Лоуренс. Мистер Гей всегда что-нибудь забывает.

Барни уехал на своей Леди Джейн, а Валенси долго стояла в саду.

С тех пор он приходил несколько раз, пешком по просеке, насвистывая. Каким эхом звучал этот свист среди елей в те июньские сумерки! Валенси невольно прислушивалась каждый вечер — одергивала себя и снова прислушивалась. Почему бы ей и не послушать?

Он всегда привозил Сисси фрукты и цветы. А однажды принес Валенси коробку конфет — это была первая в жизни подаренная ей коробка конфет. Съесть их казалось святотатством.

Она замечала за собой, что вспоминает о нем к месту и не к месту. Ей хотелось знать, думает ли он о ней в ее отсутствие, и, если думает, то что. Она хотела посмотреть на его таинственный дом на острове Мистависа. Сисси никогда не видела его и, хоть и говорила о Барни легко и была знакома с ним уже пять лет, знала о нем самом не больше, чем Валенси.

— Но он не плохой, — говорила Сисси. — И никто не докажет мне, что это не так. Он не мог сделать ничего постыдного.

— Тогда почему он так живет? — спрашивала Валенси, лишь для того, чтобы услышать оправдания в его адрес.

— Не знаю. Он — загадка. Конечно, за этим что-то стоит, но я знаю, что ничего позорного. Барни Снейт не мог сделать ничего бесчестного, Валенси.

Валенси не была столь уверена в этом. Должно быть, Барни когда-то что-то совершил. Он был образован и умен. Она вскоре обнаружила это, слушая его разговоры и споры с Ревущим Абелем, который оказался на удивление начитанным и мог обсуждать все на свете, когда бывал трезв. Такой человек, как Барни, не похоронил бы себя на пять лет на Маскоке, не жил и не выглядел бы, как бродяга, если бы на то не было веских причин. Но это не имело значения. Самое главное, что он никогда не был возлюбленным Сисси Гей. Между ними не существовало ничего такого. Хотя ему, судя по всему, очень нравилась Сисси, а он — ей. Но то была симпатия, которая не беспокоила Валенси.

— Ты не знаешь, кем стал для меня Барни в эти последние два года, — призналась Сисси. — Мне было бы невыносимо без него.

— Сисси Гей — самая милая девушка из всех, что я знал, и если бы я нашел того человека, я бы пристрелил его, — однажды мрачно сказал Барни.

Он оказался интересным собеседником и обладал талантом повествовать о своих приключениях, ничего не сообщая о себе. В один прекрасный дождливый день Барни и Абель обменивались байками, а Валенси чинила скатерти и слушала. Барни рассказывал причудливые истории о том, как он «промышлял» в поездах, скитаясь по континенту. Его воровские путешествия должны были бы вызывать у Валенси возмущение, но не вызвали. Более пристойно прозвучал рассказ о его работе на судне для перевозки скота, на пути в Англию. Но более всего ее захватили истории о Юконе, особенно одна — о том, как он плутал в долинах Голд Рана и Сулфура[16]. Она прожил там два года. Когда же он успел побывать в тюрьме и совершить все прочее?

Если, конечно, он говорил правду. Но Валенси знала, что это было именно так.

— Не нашел золота, — сказал он. — Вернулся беднее, чем был. Но что там за места для жизни! Это безмолвие в краю северных ветров покорило меня. С тех пор я больше не принадлежал себе.

Но все же он не был любителем поболтать. Он мог сказать многое несколькими умело подобранными словами — Валенси не понимала, как ему это удавалось. И у него имелся талант говорить, не открывая рта.

«Мне нравится человек, чьи глаза говорят больше, чем губы», — думала Валенси.

А еще ей нравились его темные рыжеватые волосы, его причудливая улыбка, его смешинки в глазах, его верность своей безгласной Леди Джейн, его привычку сидеть, засунув руки в карманы, уперев подбородок в грудь, поглядывая из-под разномастных бровей. Ей нравился его приятный голос, который мог обрести нежность или заигрывающие нотки, чуть спровоцируй его обладателя. Иногда она пугалась, что позволяет себе думать о таких вещах. Мысли бывали настолько образны, что ей казалось, все вокруг догадываются, о чем она думает.

— Сегодня весь день наблюдал за дятлом, — заявил он как-то вечером, сидя на старой дряхлой веранде. Его рассказ о дятловых делах звучал весьма увлекательно. У него частенько имелся в запасе веселый или пикантный анекдот о лесных обитателях. А иногда они с Ревущим Абелем могли целый вечер дымить трубками, не говоря ни слова, пока Сисси лежала в гамаке, подвешенном на столбах веранды, а Валенси праздно сидела на ступеньке, положив руки на колени и сонно размышляя, на самом ли деле она та самая Валенси Стирлинг и правда ли, что прошло всего три недели с тех пор, как она покинула уродливый старый дом на улице Вязов.

Просека лежала перед ней в белом лунном сиянии, где резвились дюжины маленьких кроликов. Барни, когда ему хотелось, мог сидеть на краю просеки и подманивать к себе этих кроликов некими таинственными чарами, которыми он обладал. Однажды Валенси видела, как белка спустилась с сосны к нему на плечо и уселась там, болтая с ним. Это напомнило ей о Джоне Фостере.

Одной из радостей новой жизни было то, что Валенси могла читать книги Джона Фостера столько, сколько хотелось. Она прочитала их все Сисси, и та полюбила их. Она пыталась читать их Абелю и Барни, но тем они не понравились. Абель заскучал, а Барни вежливо отказался слушать.

— Чепуха, — сказал он.

Глава XIX

Разумеется, Стирлинги не оставили бедную маньячку в покое, прилагая героические усилия спасти ее погибающую душу и репутацию. Дядя Джеймс, чей адвокат помог не больше, чем врач, явился однажды утром, застав Валенси на кухне, в одиночестве, как он полагал, и завел душещипательную беседу о том, что она разбила сердце своей матери и опозорила свою семью.

— Но почему? — спросила Валенси, продолжая старательно скоблить кастрюлю из-под каши. — Я честно выполняю работу за честную оплату. Разве в этом есть что-то позорное?

— Не возражай, Валенси, — важно заявил дядя Джеймс. — Это место не подходит для тебя, и ты знаешь об этом. Говорят, что этот уголовник, Снейт, болтается здесь каждый вечер.

— Не каждый вечер, — рассеянно ответила Валенси. — Определенно, не каждый.

— Это… это невыносимо! — вскричал дядя Джеймс. — Валенси, ты должна вернуться домой. Мы не станем строго судить тебя. Гарантирую, что не станем. Мы закроем глаза на все.

— Спасибо, — сказала Валенси.

— Неужели у тебя совсем нет стыда? — возмутился дядя Джеймс.

— Есть. Но я стыжусь совсем иного, чем вы.

Валенси продолжала старательно полоскать посудную тряпку.

Как же терпелив был дядя Джеймс, он вцепился в стул и заскрежетал зубами.

— Мы знаем, что у тебя не все хорошо с головой. Мы примем это во внимание. Но ты должна вернуться домой. Ты не останешься здесь с этим пьяным, старым негодяем-богохульником…

— Вы случайно не обо мне, мистер Стирлинг? — спросил Ревущий Абель, внезапно появляясь в дверях, ведущих на заднюю веранду, где он мирно покуривал трубку, с неизмеримым удовольствием слушая тираду «старины Джима Стирлинга». Его рыжая борода вздыбилась от возмущения, а огромные брови трепетали. Но Джеймс Стирлинг был не из робкого десятка.

— О вас. И более того, хочу сказать, что вы преступили все законы, выманив эту слабую несчастную девушку из родного дома, от близких, и я еще поквитаюсь с вами за это…

Джеймс Стирлинг не успел закончить. Ревущий Абель, одним прыжком преодолев кухню, схватил его за ворот и брюки и вышвырнул через кухонную дверь в сад с такой легкостью, словно отбросил с пути вредного котенка.

— В следующий раз, когда придешь сюда, — выкрикнул он, — я выброшу тебя в окно — и тем лучше, если оно будет закрыто! Явиться сюда, воображая себя Господом Богом, наводящим порядок в мире!

Валенси откровенно и без тени смущения призналась себе, что видела всего лишь немногим более приятные вещи, чем полы сюртука дяди Джеймса, развевающиеся над грядками спаржи. Когда-то она боялась осуждения этого человека. Теперь же ясно видела, что он оказался всего лишь глупым деревенским божком. Ревущий Абель от души расхохотался.

— Теперь он будет годами вспоминать об этом, просыпаясь по ночам. Всевышний перестарался, создав так много Стирлингов. Но коли уж они созданы, приходится считаться с этим. Слишком много, чтобы поубивать их. Но если они будут приходить и беспокоить вас, я перестреляю всех, прежде чем кошка успеет лизнуть свое ухо.

В следующий раз они прислали доктора Столлинга. Ревущий Абель не стал бросать его на грядку со спаржей. Доктор Столлинг не разделял общего мнения, да и поручение его не слишком радовало. Он не верил, что Валенси Стирлинг сошла с ума. Она всегда была чудаковатой. Он, доктор Столлинг, никогда не понимал ее, поэтому она, без сомнения, была чудаковатой. Просто теперь стала более странной, чем обычно. Но у него были личные причины не любить Ревущего Абеля. Когда доктор Столлинг приехал в Дирвуд, он любил совершать долгие прогулки вокруг Мистависа и Маскоки. Однажды он заблудился и после долгих скитаний встретил Ревущего Абеля с ружьем за плечами. Доктор Столлинг умудрился задать ему вопрос в самой идиотской форме, какую только можно было придумать. Он спросил:

— Вы не скажете, куда я иду?

— Какого черта я должен знать, куда ты идешь, гусенок? — презрительно ответил Абель.

Доктор Столлинг был настолько разгневан, что на пару секунд потерял дар речи, а Абель тем временем исчез в зарослях. Доктор Столлинг в конце концов нашел дорогу домой, но больше не желал видеть Абеля Гея.

Тем не менее, он пришел, чтобы исполнить свой долг. С упавшим сердцем Валенси поздоровалась с ним. Ей пришлось признаться себе, что до сих пор ужасно боится доктора Столлинга. Она была почти убеждена, что если он погрозит своим длинным костлявым пальцем и прикажет возвращаться домой, она не посмеет ослушаться.

— Мистер Гей, — вежливо и снисходительно начал доктор Столлинг, — могу ли я несколько минут поговорить с мисс Стирлинг наедине?

Ревущий Абель был слегка пьян — как раз настолько, чтобы быть чрезмерно вежливым и очень приятным. Когда явился доктор Столлинг, он собирался уходить, но сейчас уселся в углу гостиной, скрестив руки на груди.

— Нет, нет, мистер, — важно сказал он. — Это никак невозможно, совсем невозможно. Я должен поддерживать репутацию своего дома. Я отвечаю за эту молодую леди. Не могу допустить никаких заигрываний у меня за спиной.

У оскорбленного доктора Столлинга был настолько ошеломленный вид, что Валенси засомневалась, сможет ли Абель сохранить лицо. Но тот и не беспокоился об этом.

— Кстати, вы что-неть знаете об этом? — дружелюбно спросил он.

— О чем?

— О заигрываниях, — спокойно ответил Абель.

Бедный доктор Столлинг, который никогда не был женат, потому что верил в безбрачие духовенства, пропустил эту грубую реплику мимо ушей. Он повернулся спиной к Абелю и обратился к Валенси.

— Мисс Стирлинг, я здесь по просьбе вашей матери. Она умоляла меня пойти. У меня есть несколько посланий от нее. Вы… — он покачал пальцем, — выслушаете их?

— Да, — вяло произнесла Валенси, уставившись на палец. Он действовал на нее гипнотически.

— Итак, первое. Если вы покинете этот… это…

— Дом, — встрял Ревущий Абель. — Д-о-м. У вас трудности с речью, мистер?

— … это место и вернетесь домой, мистер Джеймс Стирлинг самолично заплатит за хорошую сиделку, которая будет ухаживать за мисс Гей.

Несмотря на свои страхи, Валенси тайком улыбнулась. Должно быть, дядя Джеймс посчитал дело совсем безнадежным, раз готов понести такие расходы. В любом случае, ее семейство больше не сможет унижать или не замечать ее. Она стала для них важной.

— Это мое дело, мистер, — сказал Абель. — Мисс Стирлинг может уйти, если захочет или оставаться, если ей будет угодно. Мы заключили честную сделку, и она вольна выбирать, что ей нравится. Она готовит мне еду, которой я от души наедаюсь. Она не забывает посолить кашу. Она никогда не хлопает дверьми и, если ей нечего сказать, просто молчит. Это необычно для женщины, знаете ли, мистер. Я доволен. Но если ей не нравится, она может уйти. Но ни одна женщина не придет сюда за плату Джима Стирлинга. А если вдруг придет, — голос Абеля звучал опасно тихо и вежливо, — я размажу ее мозги по дороге. Передайте ему это с приветом от А. Гея.

— Доктор Столлинг, Сисси нужна не сиделка, — прямо сказала Валенси. — Она пока что не настолько больна. Ей нужна подруга рядом, та, которую она знает и любит. Уверена, вы можете это понять.

— Я понимаю, что ваши мотивы вполне… хм-м… похвальны.

Доктор Столлинг чувствовал, что демонстрирует действительно широкие взгляды — особенно потому, что в глубине души не верил, что мотивы Валенси заслуживают похвалы. Он не имел ни малейшего понятия, чего ради она делает это, но он был убежден, что хвалить ее не за что. Когда он что-то не понимал, он просто осуждал. Проще простого!

— Но главное — ваш долг перед матерью. Она нуждается в вас. Она умоляет вас вернуться домой — она простит вам все, если только вы вернетесь.

— Довольно слабый аргумент, — задумчиво произнес Абель, насыпая в ладонь табак.

Доктор Столлинг проигнорировал его.

— Она умоляет, но я, мисс Стирлинг, — доктор Столлинг вспомнил, что он посланец Иеговы, — я приказываю. Как ваш пастор и духовный наставник, я приказываю вам вернуться домой, со мной, сегодня же. Возьмите свое пальто и шляпу, и идем.

Доктор Столлинг ткнул пальцем в сторону Валенси. Перед этим безжалостным пальцем она заметно сникла и увяла.

«Она сдается, — подумал Ревущий Абель. — Она уйдет с ним. Проклятье, какую власть этот проповедник имеет над женщинами».

Валенси была готова подчиниться доктору Столлингу. Она должна пойти домой с ним и сдаться. Она превратится в Досс Стирлинг на все оставшиеся ей дни или недели, чтобы вновь стать безвольным бессмысленным существом, каким была всегда. В этом пальце, безжалостно поднятом в небо, ее судьба. Она не сможет сбежать от него, как Ревущий Абель от своего удела. Она смотрела на него, как завороженная птичка на змею. В следующий миг…

«Страх — это изначальный грех, — внезапно раздался тихий голосок откуда-то из глубины сознания Валенси. — Почти все зло в мире происходит потому, что кто-то чего-то боится».

Валенси выпрямилась. Страх еще держал ее в своих тисках, но душа вновь принадлежала ей. Она не подведет свой внутренний голос.

— Доктор Столлинг, — медленно произнесла она, — сейчас у меня нет никаких долгов перед матерью. Она вполне здорова, и у нее есть все, что нужно — и помощь, и друзья. Она совсем не нуждается во мне. Я же нужна здесь. И я останусь.

— Браво! — с восхищением сказал Ревущий Абель.

Доктор Столлинг опустил палец. Никому не дано потрясать им вечно.

— Мисс Стирлинг, неужели ничто не может повлиять на вас? Вы помните дни своего детства…

— Очень хорошо. И ненавижу их.

— Вы понимаете, что скажут люди? Что они говорят?

— Могу представить, — ответила Валенси, пожав плечами. Она вдруг избавилась от страха. — Не напрасно же я двадцать лет слушала сплетни на чаепитиях и швейных вечеринках в Дирвуде. Но, доктор Столлинг, мне все равно, что они говорят, совсем все равно.

После этих слов доктор Столлинг удалился. Девушка, которую не волнует общественное мнение! Для которой не важны священные узы семьи! Ненавидящая свои детские воспоминания!

Затем пришла кузина Джорджиана — по своей собственной инициативе — никто и не собирался посылать ее. Она нашла Валенси в одиночестве, за прополкой своего маленького огорода, и выдала все банальности, какие могли прийти ей в голову. Валенси терпеливо выслушала ее. Кузина Джорджиана была совсем не плохой душой. Затем Валенси сказала:

— А теперь, когда вы высказали все, что накипело, кузина Джорджиана, посоветуйте, как приготовить протертую треску так, чтобы она не была сухой, как каша, и соленой, как Мертвое море?

— Нам просто придется подождать, — постановил дядя Бенджамин. — В конце концов, Сисси долго не проживет. Доктор Марш сказал мне, что она может умереть в любой день.

Миссис Фредерик всхлипнула. Было бы намного легче перенести, если бы Валенси умерла. Тогда бы она могла хотя бы надеть траур.

Глава XX

Когда Абель выдал Валенси ее первую зарплату — точно в срок, в купюрах, пропахших табаком и виски, — она отправилась в Дирвуд и истратила ее всю до последнего цента. Она купила на распродаже симпатичное платье из флера, зеленое, с поясом из малинового бисера, пару шелковых чулок к нему и затейливую зеленую шляпку с малиновой розой. Она даже приобрела маленькую, дурацкую ночную сорочку, украшенную лентами и кружевами.

Она дважды прошла мимо дома на улице Вязов — Валенси никогда не думала о нем, как о родном, — но никого не увидела. Без сомнения, мать сидела в гостиной, раскладывала пасьянс-солитер и жульничала. Валенси знала, что миссис Фредерик всегда жульничает. Она никогда не проигрывала. Большинство прохожих, встретившихся на пути, сурово смотрели на Валенси и проходили мимо, холодно поклонившись. Никто не остановился поговорить с нею.

Вернувшись домой, она надела зеленое платье. Затем сняла, почувствовав себя неловко, словно раздетой, из-за низкого выреза и коротких рукавов. Малиновый пояс на бедрах казался почти неприличным. Она повесила платье в шкаф, расстроившись, что понапрасну потратила деньги. У нее никогда не хватит смелости надеть это платье. Декларация Джона Фостера не имела в данном случае силы. Здесь держали верх привычки и традиции. Но позже, спустившись вниз в своем старом скучно-коричневом платье и увидев там Барни Снейта, она вздохнула с сожалением. То зеленое очень шло ей — хватило одного стыдливого взгляда, чтобы заметить это. Глаза заблестели, словно чудные коричневые алмазы, а пояс придал плоской фигуре совсем иной вид. Она пожалела, что сняла его. Но существовали вещи, о которых не знал Джон Фостер.

Воскресными вечерами Валенси ходила в маленькую церковь Свободных Методистов, она находилась в долине, у края «чащобы» — небольшое серое здание без шпиля, среди сосен, а рядом с ним, в окруженном дощатым забором заросшем травой заднем дворике — несколько осевших в землю надгробий и могильных камней, покрытых мхом. Ей нравился священник, который здесь проповедовал. Он был простым и искренним. Пожилой человек, он жил в Порт Лоуренсе и приезжал по озеру на легкой моторной лодке, чтобы провести службу для прихожан из маленьких ферм на холмах — у них не было другой возможности послушать послания Евангелия. Валенси нравились эти простые службы и самозабвенное пение. Ей нравилось сидеть у открытого окна и смотреть на сосны. Конгрегация была совсем незначительной. Всего несколько человек, в основном, бедных и неграмотных. Но Валенси любила эти воскресные вечера. Впервые в жизни ей нравилось посещать церковь. Слух о том, что она «переметнулась к свободным методистам», дошел до Дирвуда и уложил бедную миссис Фредерик в постель на целый день. Но Валенси никуда не металась. Она ходила в эту церковь, потому что ей так хотелось, и потому что каким-то необъяснимым образом приносило радость. Старый мистер Тауэр значительно отличался тем, что верил в то, что проповедовал.

Ревущий Абель, как ни странно, не одобрял эти посещения церкви на холме с непреклонностью, которой могла бы позавидовать миссис Фредерик. Он считал «Свободных методистов бесполезными. Он был пресвитерианцем». Но Валенси продолжала ходить туда, не обращая на него внимания.

— Скоро мы услышим о ней что-нибудь худшее, — мрачно предвещал дядя Бенджамин.

Так и случилось.

Валенси не могла объяснить, даже себе, почему ей вдруг захотелось отправиться на ту вечеринку. Это был танцевальный вечер в «чащобе» в Чидли Конерз, а такие события в Чидли Конерз не предназначались, как правило, для хорошо воспитанных молодых леди. Валенси узнала об этом вечере, потому что Ревущий Абель был приглашен туда в качестве одного из скрипачей.

Но идея пойти туда не пришла ей в голову прежде, чем Ревущий Абель не объявил об этом за ужином.

— Пойдете со мной на танцы, — распорядился он. — Вам полезно немного пошевелиться и разрумяниться. Совсем зачахла, нужно как-то ожить.

Валенси вдруг поняла, что ей хочется пойти. Она не знала, что это такое, танцы в Чидли Конерз. Все ее представления основывались на чопорных собраниях, которые в Дирвуде и Порт Лоуренсе назывались танцами. Разумеется, она понимала, что вечеринка в Конерз нечто совсем иное. Конечно, обстановка там более непринужденная. Но это намного интересней. Почему бы ей не пойти? Сисси на этой неделе казалась вполне здоровой, состояние ее улучшилось. Она была не против побыть одной. Она уговаривала Валенси пойти, если той хочется. А Валенси очень хотелось.

Она отправилась в свою комнату одеваться. Скучно-коричневый шелк вызвал приступ протеста. Надеть такое на вечеринку! Никогда. Она сняла с плечиков зеленый флер и лихорадочно натянула на себя. Было ужасно чувствовать себя настолько… настолько раздетой только потому, что открыты руки и шея. Это все симптомы стародевичества. Она справится с этим. Итак, платье и туфли-лодочки!

Впервые, после нарядов из органди, которые Валенси носила, будучи подростком, она надела нарядное платье. Но она никогда не выглядела вот таким образом.

Если бы у нее было ожерелье или что-то в этом роде. Тогда бы она не ощущала себя столь обнаженной. Она побежала в сад. Здесь цвел клевер — малиновыми шарами среди высокой травы. Валенси собрала охапку цветов и сплела их в гирлянду, которую ожерельем закрепила на шее, это дало ей уютное ощущение воротника и подошло к платью. Другой веночек она прицепила к волосам, уложив их низкими локонами, что также шло ей. Возбуждение нанесло мазки бледно-розовой краски на ее лицо. Она накинула пальто и надела свою закрученную шляпку.

— Ты выглядишь очень хорошо и… и… иначе, — сказала Сисси. — Как зеленый лунный луч с проблеском красного в нем, если вообще такое где-то существует.

Валенси наклонилась, чтобы поцеловать ее.

— Я переживаю, что оставляю тебя одну, Сисси.

— О, со мной все будет хорошо. Сегодня мне намного лучше, чем прежде. Я больше переживаю, что ты привязана ко мне. Надеюсь, ты хорошо проведешь время. Я никогда не была на вечеринке в Конерз, но иногда, давным-давно, ходила на танцы в «чащобу». Там всегда было очень весело. И тебе не нужно бояться, что отец сегодня напьется. Он никогда не пьет, если играет на танцах. Ну… может быть, ликер. Что ты будешь делать, если кто-то нагрубит тебе?

— Никто не станет приставать ко мне.

— Не всерьез, думаю. Отец последит за этим. Но там может быть шумно и… неприятно.

— Неважно. Я только посмотрю. Я не собираюсь танцевать. Хочу только взглянуть, что это такое танцы в «чащобе». Я ведь никогда не видела ничего, кроме разряженного Дирвуда.

Сисси улыбнулась, довольно иронически. Она лучше Валенси знала, какой может быть вечеринка в «чащобе», если там замешан ликер. Но опять же, может и не быть.

— Надеюсь, тебе будет весело, — повторила она.

Поездка радовала Валенси. Они отправились рано, потому что до Чидли Корнерз было двенадцать миль, а ехали они на старой потрепанной двуколке Абеля. Дорога, как большинство дорог на Маскоку, была камениста и ухабиста, но окружена очарованием северного леса. Она тянулась среди прекрасных ворчащих сосен, что чарующими шеренгами высились в июньском закате; через удивительные речки Маскоки, с водой цвета нефрита, окаймленные осинами, всегда дрожащими от какой-то неземной радости.

Ревущий Абель оказался отличной компанией. Он знал множество историй и легенд о диких прекрасных «чащобах» и рассказывал их Валенси, пока они ехали. Она время от времени посмеивалась про себя, представляя, что подумали, почувствовали и сказали бы дядя Бенджамин, тетя Веллингтон и прочие, увидь они ее едущей на танцы в Чидли Корнерз с Абелем в этой жуткой двуколке.

Поначалу на вечеринке все было спокойно, и Валенси веселилась и развлекалась. Она даже приняла приглашения пары местных парней — они хорошо танцевали и сказали, что она тоже неплоха.

Затем в ее адрес пришел другой комплимент — возможно, не слишком тонкий, но Валенси слишком редко получала комплименты, чтобы быть разборчивой. Она подслушала, как позади нее два молодых человека, стоящие в темном углу, говорят о ней.

— Знаешь, кто эта девушка в зеленом?

— Не-а. Верно, нездешняя. Может, из Порта. Стильная.

— Не красотка, но вполне, скажу я. Ты когда-нить видал такие глаза?

Зал украшали сосновые и еловые ветки, а освещали китайские фонарики. Пол натерт воском, волшебно мурлыкала скрипка в умелых руках Ревущего Абеля. Девушки из «чащобы» были симпатичны и хорошо одеты. Валенси подумала, что это самая лучшая вечеринка из всех, на которых она когда-либо бывала.

К одиннадцати ее мнение изменилось. Прибыла новая компания — по всем признакам нетрезвая. Виски свободно пошло по рукам. Очень скоро вся мужская половина изрядно опьянела. Собравшиеся на крыльце и возле дверей подняли шум, улюлюкая: «Живее вы там!» — и, попав внутрь, не успокоились.

В зале стало тесно и душно. То тут, то там вспыхивали ссоры. Слышались ругательства и непристойные песни. Девушки шумели, грубо выгибаясь в танце, их прически растрепались. Валенси, терзаясь отвращением и раскаянием, забилась в угол. Зачем она пришла в такое место? Свобода и независимость — это прекрасно, но не следует же быть такой дурой. Она могла бы догадаться, что это за танцы, должна была уловить предупреждение в осторожных намеках Сисси. У Валенси разболелась голова, она была сыта по горло всем этим. Но что она могла предпринять? Придется оставаться до конца. Абель не сможет уехать раньше. А вечеринка, вероятно, продлится до трех-четырех часов утра.

Новый наплыв парней оставил девушек в меньшинстве, и партнерш стало недостаточно. К Валенси приставали с приглашениями потанцевать. Она коротко отказывала всем, но некоторыми ее отказы были приняты с недовольством. Она слышала проклятья и замечала косые взгляды. Напротив устроилась компания беседующих меж собой незнакомцев, которые явно смотрели в ее сторону. Что они затевали?

И в этот миг она увидела в дверях Барни Снейта, разглядывающего зал через головы стоящих впереди него. Две мысли отчетливо мелькнули у нее в голове: первая, что теперь она в безопасности, а вторая, что именно поэтому она и хотела пойти на эти танцы. Абсурдная надежда, о которой она не осмелилась задуматься. Но теперь она знала, что пришла, поскольку существовала возможность, что Барни мог оказаться здесь. Вероятно, следовало стыдиться этого, но ей совсем не было стыдно. Вслед за чувством облегчения пришла обида, что он явился небритым. Ему бы не помешало чуть больше самоуважения, и он мог бы привести себя в порядок, если идет на вечеринку. А он был здесь, без шапки, обросший щетиной, в старых брюках и грубой голубой рубашке. Даже без пиджака. Валенси разозлилась так, что ей захотелось встряхнуть его. Не удивительно, что люди верят во все эти байки о нем.

Зато теперь она больше не боялась. Один из компании напротив покинул своих приятелей и направился к ней, пробираясь между крутящимися парами, что заполнили зал. Это был высокий, широкоплечий парень, неплохо одетый и вполне симпатичный, но явно полупьяный. Он пригласил Валенси танцевать. Она вежливо отказалась. Его лицо налилось краской. Он схватил ее и прижал к себе. Его горячее, пьяное дыхание обожгло ей лицо.

— У нас здесь без церемоний, крошка. Раз пришла, не строй из себя недотрогу, что слишком хороша, чтобы потанцевать с нами. Мы с приятелями наблюдали за тобой. Потанцуешь со всеми по очереди и поцелуешь всех вдобавок.

Валенси отчаянно, но тщетно пыталась вырваться. Ее почти втащили в лабиринт кричащих, топающих, вопящих танцоров. В следующий миг парень, державший ее, получил аккуратный удар в челюсть и отлетел в сторону, расталкивая танцующих. Валенси почувствовала, как ее схватили за руку.

— Сюда, быстро, — сказал Барни Снейт. Он перекинул ее в открытое окно позади себя, сам легко перемахнул через подоконник и поймал ее руку. — Быстро… мы должны добежать… они погонятся за нами.

Вцепившись в руку Барни, Валенси бежала так, как никогда не бегала, удивляясь, отчего не падает замертво в такой сумасшедшей гонке. А ведь должна бы! Каким скандалом обернулось бы это для ее бедной семьи. Впервые Валенси чуть пожалела их. И она была рада, что вырвалась из этого ужасного дебоша. А еще рада, что крепко держалась за руку Барни. Ни разу в жизни она не испытывала такого смешения чувств, всех и сразу.

Наконец они достигли тихого уголка в сосновом лесу. Погоня пошла в другом направлении, крики и вопли позади затихли. Валенси, потеряв дыхание, с бешено бьющимся сердцем, рухнула на ствол поваленной сосны.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Какой гусыней надо быть, чтобы отправиться в такое место! — сказал Барни.

— Я… не… знала… что… так… будет, — запротестовала Валенси.

— Вам следовало бы знать. Чидли Конерз!

— Для… меня… это… просто… название.

Валенси понимала, что Барни не мог и подумать, насколько далека она от районов «чащоб». Она прожила в Дирвуде всю жизнь и, конечно, он полагал, что она знает. Он не представлял, как она была воспитана. И бесполезно пытаться объяснить.

— Когда я вечером заехал к Абелю, и Сисси сказала, что вы отправились сюда, я очень удивился. И, честно говоря, испугался. Сисси сказала, что беспокоилась о вас, но не хотела переубеждать, боясь, что вы посчитаете, что она думает только о себе. Так что я отправился прямо сюда, вместо того, чтобы ехать в Дирвуд.

Валенси вдруг почувствовала, как под этими темными соснами чудесный свет озарил ее душу и тело. Значит, он приехал, чтобы позаботиться о ней.

— Как только они бросят охотиться на нас, проберемся вокруг к дороге на Маскоку. Там я оставил Леди Джейн. Отвезу вас домой. Полагаю, вам достаточно этой вечеринки.

— Вполне, — кротко сказала Валенси.

Первую половину пути они ехали молча. Разговаривать было бессмысленно. Леди Джейн так ревела, что они просто не услышали бы друг друга. Но Валенси и не смогла бы поддержать разговор. Ей стало стыдно — из-за своего глупого решения пойти на танцы, из-за того, что Барни Снейт нашел ее в таком месте. Барни Снейт, сбежавший из тюрьмы атеист, фальшивомонетчик и растратчик. Губы Валенси кривились в улыбке, когда она думала об этом. Но ей стало стыдно.

А еще ей было радостно — радостно до странного ликования — трястись по ухабистой дороге рядом с Барни Снейтом. Огромные деревья расступались перед ними. Заросли коровяка стояли вдоль дороги, словно роты солдат. Головки чертополоха, попадая в свет фар, казались подвыпившими феями или хмельными эльфами. Она впервые ехала в машине. И ей это нравилось. Она ничуть не боялась, потому что за рулем был Барни Снейт. Они мчались во весь дух, и от скорости ей становилось лучше. Она перестала стыдиться. Осталось лишь ощущение, что она часть кометы, победно рвущейся вперед через ночной космос.

Вдруг, когда сосновый лес поредел до пустоши, заросшей кустарником, Леди Джейн затихла, слишком затихла. Грохот мотора постепенно смолк, и она остановилась.

Барни издал вопль отчаяния. Вышел. Осмотрел. Вернулся сконфуженным.

— Слабоумный идиот. Кончился бензин. Знал, что мало, когда выезжал из дома, но решил, что заправлюсь в Дирвуде. А потом совсем позабыл, спеша добраться до Конерз.

— И что нам делать? — спокойно спросила Валенси.

— Не знаю. Заправиться негде, кроме как в Дирвуде, в девяти милях отсюда. Но я не осмелюсь оставить вас одну. По этой дороге вечно шляются бродяги — да еще и те придурки из Корнерз могут пойти этим путем. Там были парни из Порта. Думаю, лучше всего сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь не проедет мимо и не займет нам бензина, чтобы мы могли добраться до Абеля.

— Так в чем же дело? — спросила Валенси.

— Возможно, придется сидеть всю ночь, — ответил Барни.

— Я не против, — сказала Валенси.

Барни хохотнул.

— Если вы не против, то я тем более. У меня нет репутации, которую можно потерять.

— У меня тоже, — довольно заявила Валенси.

Глава XXI

— Просто посидим здесь, — сказал Барни, — а если кому-то в голову придет стоящая мысль, обсудим ее. В ином случае, помолчим. Не считайте себя обязанной разговаривать со мной.

— Джон Фостер говорит, — процитировала Валенси, — что, «если вы полчаса сидите рядом с человеком, молчите и чувствуете себя совершенно уютно, вы сможете стать друзьями. Если нет, вы никогда не подружитесь и даже не тратьте понапрасну время».

— Очевидно, иногда Джон Фостер изрекает разумные вещи, — признал Барни.

Они долго сидели в тишине. Маленькие кролики прыгали, пересекая дорогу. Пару раз где-то весело расхохоталась сова. Далеко на юго-западе в небесах собирались серебристые облака, как раз над тем местом, где, должно быть, находился остров Барни. Тени деревьев кружевами расчертили дорогу.

Валенси была совершенно счастлива. Бывает, что-то рождается внутри медленно, а что-то — словно вспышка молнии. Валенси настигло последнее.

Теперь она точно знала, что любит Барни. Еще вчера она принадлежала самой себе, сегодня же — этому мужчине. Хотя он еще ничего не сделал и не сказал. Он даже не смотрел на нее, как на женщину. Но это не имело значения. Как и то, кем он был и что совершил. Она любила его безо всяких оговорок. Все в ней стремилось к нему. Она не хотела душить в себе эту любовь или отказываться от неё. Оказалось, что она настолько принадлежит ему, что мысли не о нем, мысли, в которых он был не на первом месте, стали невозможны.

Она вдруг и полностью осознала, что любит его, в тот момент, когда он наклонился над дверью, объясняя, что у Леди Джейн закончился бензин. Она взглянула в его глаза в лунном свете и поняла это. За одно короткое мгновение все изменилось. Старое ушло прочь, пришло новое.

Она больше не была маленькой старой девой, незаметной Валенси Стирлинг. Она стала женщиной, которая любит, и от этого богатой и значительной — для себя самой. Жизнь потеряла пустоту и бесполезность, а смерть больше не могла обмануть ее. Любовь уничтожила последний ее страх.

Любовь! Нечто обжигающее, мучительное, невыносимо сладкое, овладевшее телом, душой и мыслями! Нечто прекрасное, неуловимое, чисто духовное в своей сердцевине, словно легкое голубое сияние внутри нерушимого бриллианта. Никакие мечты не могли сравниться с этим. Больше она не была одинока. Она стала одной из многих своих сестер — женщин, которые когда-либо любили.

Барни не нужно знать об этом — хотя, она бы не возражала, если бы он знал, хоть чуть-чуть. Но теперь любовь была в ней самой, и все вокруг удивительным образом изменилось. Просто любить! Она не просила, чтобы любили ее. Ей было достаточно вот так сидеть рядом с ним в тишине, вдвоем, этим летним вечером, в белом лунном сиянии, на ветру, что прилетал из сосновых лесов. Она всегда завидовала ветру. Свободный. Гуляющий сам по себе. Через холмы. Над озерами. Каким вкусом, какой мелодией он обладал! Какой магией приключений! Валенси казалось, что она обменяла свою изношенную душу на новую, еще горячую, с наковальни из кузницы богов. Оглядываясь назад, она видела лишь скучную, бесцветную, безвкусную жизнь. Теперь же перед ней появилась поляна фиалок, пурпурных и ароматных — своих собственных. Неважно, кто был или что произошло в прошлом Барни — неважно, кто будет или что произойдет в будущем — никто никогда не отнимет у нее этот прекрасный миг. Она полностью отдалась очарованию момента.

— Когда-нибудь мечтали о воздушном шаре? — вдруг спросил Барни.

— Нет, — ответила Валенси.

— А я да… часто. Мечтаю лететь через облака, видеть пожар заката, побывать в центре сильной бури, чтобы молнии сверкали вокруг; посмотреть на серебряный покров из облаков при полной луне — чудесно!

— Это так и звучит, — подтвердила Валенси. — А я остаюсь в своих мечтах на земле.

И она поведала ему о своем Голубом замке. Ей было легко рассказывать ему. Казалось, он понимал все, даже то, о чем ничего не было сказано. А затем она коротко описала как жила до того, как пришла к Ревущему Абелю. Она хотела, чтобы он понял, почему она отправилась на танцы в «чащобу».

— Знаете, у меня никогда не было настоящей жизни. Я просто… дышала. Все двери всегда были передо мной закрыты.

— Но вы еще молоды, — сказал Барни.

— О, я знаю. Да, я «еще молода» — но это совсем не то, чтобы быть просто молодой, — с горечью ответила Валенси. В какой-то момент она чуть было не призналась Барни, почему ее возраст не имеет отношения к ее будущему, но вовремя спохватилась. Она не станет в эту ночь думать о смерти.

— Хотя, я никогда не была по-настоящему молодой, — продолжила она — «до сегодняшней ночи — добавила про себя» — У меня никогда не было такой жизни, как у других девушек. Вам не понять. Знаете, — у нее возникло отчаянное желание, чтобы Барни узнал худшее о ней, — я даже не любила свою мать. Разве это не ужасно — не любить свою мать?

— Довольно ужасно — для нее, — сухо ответил Барни.

— О, она об этом не знала. Она считала, что я должна ее любить. А я не была для нее или кого-либо еще полезной или приятной. Я была просто… э-э-э… овощем. И я устала от этого. Поэтому я пришла вести хозяйство у мистера Гея и ухаживать за Сисси.

— И, я полагаю, ваши родственники сочли вас сумасшедшей.

— Да… они и сейчас так считают, — сказала Валенси. — Но это для них удобно. Им лучше думать, что я сумасшедшая, чем дурная. Другого выбора нет. Но я живу по-настоящему с тех пор, как пришла к мистеру Гею. Это чудесный опыт. Думаю, я расплачусь за него, когда придется вернуться, но он останется со мной.

— Это правда, — согласился Барни. — если ты приобретаешь опыт, он только свой, собственный. И неважно, сколько ты платишь за него. Чей-то чужой опыт никогда не станет твоим. Да, таков наш забавный старый мир.

— Вы думаете, он и правда старый? — мечтательно спросила Валенси. — Никогда не верила в это в июне. Все кажется таким молодым. В этом трепещущем лунном свете — как юная, вся в белом девушка — в ожидании.

— Лунный свет здесь, на краю чащобы, иной, чем в других местах, — согласился Барни. — Он всегда каким-то образом дает ощущение чистоты — и тела, и души. И конечно, золотой век всегда возвращается весной.

Было уже десять часов. Черное облако драконом поедало луну. Весенний воздух становился холодным — Валенси задрожала. Барни порылся во внутренностях Леди Джейн и вытащил старый, пропахший табаком плащ.

— Наденьте его, — приказал он.

— А вы не хотите сами? — запротестовала Валенси.

— Нет. Не хочу, чтобы вы простудились прямо на моих глазах.

— О, я не простужусь. У меня не было ни одной простуды с тех пор, как я пришла к мистеру Гею, хотя я и делала всякие глупости. Это так забавно — я их так много натворила. Чувствую себя эгоисткой, надевая ваш плащ.

— Вы три раза чихнули. Зачем доводить свой «опыт» с чащобой до гриппа или пневмонии?

Он завернул ее в плащ и застегнул его на все пуговицы. Валенси подчинилась с тайным удовольствием. Как приятно, когда кто-то так заботится о тебе! Она уткнулась в ворот, пропахший табаком, и пожелала, чтобы вечер продолжался вечно.

Спустя десять минут со стороны «чащоб» показалась машина. Барни выскочил из Леди Джейн и замахал рукой. Машина остановилась рядом. Валенси увидела дядю Веллингтона и Олив, в ужасе уставившихся на нее.

Итак, у дяди Веллингтона есть автомобиль! И он, должно быть, провел вечер на Мистависе с кузеном Гербертом. Валенси чуть не расхохоталась в голос, заметив, как изменилось его лицо, когда он узнал ее. Старый надменный лгун!

— Не могли бы вы поделиться бензином, чтобы я мог добраться до Дирвуда? — вежливо спросил Барни. Но дядя Веллингтон не слушал его.

— Валенси, как ты здесь оказалась? — сурово спросил он.

— С божьего благословения, — ответила Валенси.

— С этим беглым арестантом в десять часов вечера!

Валенси повернулась к Барни. Луна сбежала от своего дракона и осветила чертиков в ее глазах.

— Вы беглый арестант?

— Это важно? — вопросом ответил Барни — усмешка заиграла в его глазах.

— Для меня нет. Просто спросила из любопытства, — продолжила Валенси.

— Тогда не скажу. Никогда не удовлетворяю любопытство. — Он повернулся к дяде Веллингтону, и его голос тотчас изменился. — Мистер Стирлинг, я попросил одолжить мне бензина. Если можете, очень хорошо, если нет — мы понапрасну вас задерживаем.

Дядя Веллингтон оказался перед жуткой дилеммой. Одолжить бензин этой бесстыжей парочке! Но как отказать им! Уехать и оставить их здесь, в лесах Мистависа, возможно, до утра? Уж лучше поделиться, и пусть они скроются из виду, пока еще кто-нибудь их не увидел.

— Есть во что налить? — угрюмо проворчал он.

Барни достал из Леди Джейн двухгаллоновую канистру. Мужчины отправились к задку машины Стирлинга и занялись краном. Валенси бросала хитрые взгляды на Олив из-под воротника плаща Барни. Та сидела с возмущенным видом, глядя прямо перед собой. Она не собиралась обращать внимание на Валенси. У Олив были личные причины для негодования. Сесил недавно был в Дирвуде и, конечно, слышал о Валенси. Он согласился, что она сошла с ума, и чрезвычайно озадачился, передается ли умопомешательство по наследству. Важный вопрос в деле обретения семьи — очень серьезный вопрос. Следовало подумать о наследниках.

— Это у нее от Вансбарра, — оптимистично заявила Олив. — У Стирлингов никогда не было ничего подобного — никогда!

— Надеюсь, что это так, очень надеюсь, — с сомнением отвечал Сесил. — Но так или иначе — пойти в служанки — как еще это можно объяснить? Твоя кузина!

Бедной Олив послышался скрытый намек. Портлоуренсовские Прайсы не привыкли объединяться с семьями, члены которых «работали».

Валенси не могла сопротивляться искушению. Она повернулась к Олив.

— Обидно, Олив?

Олив, холодным тоном.

— Что обидно?

— Вот так попасться.

На мгновение Олив решила, что больше не посмотрит на Валенси. Но долг пересилил. Она не должна потерять шанс.

— Досс, — умоляюще сказала она, повернувшись к Валенси, — возвращайся домой, сегодня же.

Валенси зевнула.

— Ты говоришь, словно на собрании секты возрожденцев, — сказала она. — Да так оно и есть.

— Если ты вернешься…

— Все будет прощено.

— Да, — горячо сказала Олив. Как бы она прославилась, если бы сумела уговорить вернуться эту блудную дочь! — Мы никогда не напомним об этом. Досс, иногда я ночами не сплю, думая о тебе.

— Обо мне, живущей своей жизнью, — смеясь, сказала Валенси.

— Досс, не могу поверить, что ты такая дурная. Я всегда говорила, ты не можешь быть дурной…

— И я не верю, что могу, — сказала Валенси. — Боюсь, что я безнадежно правильная. Я просидела здесь с Барни Снейтом целых три часа, и он даже не попытался поцеловать меня. Но я бы не возражала, если бы он сделал это, Олив.

Валенси все еще сидела, наклонившись. Шляпка с малиновой розой сползла ей на глаза… улыбка… что произошло с ней! Она выглядела не хорошенькой — Досс не могла быть хорошенькой, — но соблазнительной, дразнящей — да, именно так, и это было просто отвратительно. Олив откинулась назад. Ниже ее достоинства продолжать такой разговор. В конце концов, Валенси, должно быть, и сумасшедшая, и дурная.

— Спасибо, этого достаточно, — сказал Барни из-за машины. — Премного обязан, мистер Стирлинг. Два галлона — семьдесят центов. Благодарю вас.

Дядя Веллингтон неловко вскарабкался в машину. Он хотел высказать Снейту свое мнение, но не осмелился. Кто знает, что этот тип может сотворить, если его спровоцировать? Нет сомнения, что у него имеется оружие.

Дядя Веллингтон нерешительно взглянул на Валенси. Но она отвернулась, наблюдая, как Барни заправляет бензином утробу Леди Джейн.

— Поехали, — потребовала Олив. — Ждать нет смысла. Сейчас я расскажу тебе, что она мне наговорила.

— Маленькая потаскушка! Бесстыжая маленькая потаскушка! — сказал дядя Веллингтон.

Глава XXII

Следующим, что услышали Стирлинги, стало то, что Валенси видели в кинотеатре в Порт Лоуренсе вместе с Барни Снейтом, а затем — за ужином в китайском ресторане. Истинная правда, которой более всех удивлялась сама Валенси. Однажды вечером, когда едва начинали сгущаться сумерки, Барни приехал на своей Леди Джейн и без особых церемоний спросил у Валенси, не желает ли она прокатиться.

— Я направляюсь в Порт. Поедете со мной?

Его глаза дразнили, а голос звучал чуть равнодушно. Валенси, больше не скрывая от себя, что поехала бы с ним куда угодно, в любое место, не заставила себя упрашивать и согласилась. Они проехали через Дирвуд. Миссис Фредерик и кузина Стиклз, выйдя подышать на веранду, увидели их несущимися в облаке пыли, и растерянно уставились друг на друга, ища поддержки. Валенси, которая в неком своем темном прошлом боялась машин, была без шляпки, и ветер свободно трепал ее волосы. Она определенно схватит бронхит и умрет в доме Ревущего Абеля. На ней было платье с низким вырезом и короткими рукавами. А этот тварюга Снейт — без пиджака и курил трубку. Они мчались на скорости сорок — шестьдесят миль в час, как утверждала кузина Стиклз. Леди Джейн могла побить рекорд, когда хотела. Валенси весело помахала рукой своим родственницам. Что касается миссис Фредерик, то она пожалела, что не знает, как впасть в истерику.

— Неужели все это, — глухо вопросила она, — за мои материнские страдания?

— Я не верю, — торжественно произнесла кузина Стиклз, — что наши молитвы не будут услышаны.

— Кто, кто защитит это несчастное дитя, когда я уйду? — простонала миссис Фредерик.

Что касается Валенси, она с трудом могла представить, что несколько недель назад сидела с ними на той веранде. Ненавидя фикус. Преследуемая дразнящими вопросами, словно черными мухами. Всегда думая о приличиях. Дрожа из-за чайных ложек тети Веллингтон и денег дяди Бенджамина. Боясь нищеты. Боясь всех. Завидуя Олив. Рабыня поеденных молью традиций. Ни на что не надеясь и ничего не ожидая.

А теперь каждый день становился веселым приключением.

Леди Джейн промчала пятнадцать миль, разделяющих Дирвуд и Порт, затем — через Порт. Барни проезжал мимо транспортных полицейских отнюдь не безгрешным образом. Фары начинали мигать, словно звезды в чистом ночном, благоухающем лимоном воздухе. Валенси впервые понравился город, и она была в восторге от скорости. Неужели она когда-то боялась автомобилей? Она была совершенно счастлива, сидя рядом с Барни. Не то чтобы она обманывала себя, думая, что это имеет какое-то значение. Она прекрасно знала, что Барни пригласил ее, повинуясь внезапному порыву, рожденному жалостью к ней и ее маленьким жаждущим мечтам. Она выглядела усталой после сердечного приступа бессонной ночью и суетливого дня. Ей нужно было немного развлечься. Он пригласил ее в виде исключения. Кроме того, Абель был на кухне, в той стадии опьянения, когда начинал декларировать, что не верит в Бога, и петь похабные песни. На это время ей как раз стоило быть где-то подальше. Барни знал репертуар Абеля.

Они пошли в кино — Валенси никогда не бывала в кино. Затем, обнаружив, что голодны, отправились есть жареных цыплят в китайский ресторан. А после покатили домой, оставив за собой разрушительный след скандала. Миссис Фредерик отказалась ходить в церковь. Она не могла выносить сочувственные взгляды и вопросы знакомых. Но кузина Стиклз ходила каждое воскресенье. Она заявила, что они должны нести этот крест.

Глава XXIII

В одну из бессонных ночей Сисси рассказала Валенси свою грустную историю. Они сидели у открытого окна. В эту ночь Сисси не могла лежать — она задыхалась, когда ложилась. Выгнутая тонким серпом луна повисла над лесными холмами, и в ее призрачном свете Сисси казалась особенно хрупкой, милой и невероятно юной. Дитя. Трудно было представить, как смогла она пережить свою страсть, боль и позор.

— Он жил в отеле за озером. Приплывал вечерами в каноэ, и мы встречались в сосновом лесу на берегу. Он был студентом колледжа, сыном состоятельного человека из Торонто. О, Валенси, он не был плохим, — нет, не был. Но я так любила его, я и сейчас его люблю и всегда буду. Но я… не знала… кой-каких вещей. Не понимала. Потом приехал его отец и увез его. И… через некоторое время… я узнала… о, Валенси… я была так напугана. Я не знала, что делать. Я написала ему, и он приехал. Он… он сказал, что женится на мне, Валенси.

— Но почему… почему…?

— Ах, Валенси, он больше не любил меня. Я прочла это в его глазах. Он… он просто предлагал жениться, потому что думал, что обязан сделать это… потому что жалел меня. Он не был дурным, но он был так молод — и с какой стати он должен был продолжать любить меня?

— Не стала бы искать для него оправданий, — сказала Валенси, немного помолчав. — Поэтому ты не пошла за него замуж?

— Я не могла… ведь он больше не любил меня. Отчего-то, я не могу объяснить почему, это казалось хуже, чем согласиться. Он… он немного поспорил… и уехал. Думаешь, я сделала правильно, Валенси?

— Да, думаю. Ты сделала все правильно. Но он…

— Не обвиняй его, дорогая. Пожалуйста. Давай больше не будем о нем говорить. Не нужно. Я хотела рассказать тебе, как все было… я не хотела, чтобы ты дурно думала обо мне…

— Я никогда так не думала.

— Да, и я поняла это, как только ты пришла. О, Валенси, сколько ты сделала для меня! Я не могу выразить… но Бог благословит тебя за это. Я знаю, Он «воздаст твою меру».

Сисси поплакала, обняв Валенси. Затем вытерла слезы.

— И это почти все. Я вернулась домой. И я не чувствовала себя очень несчастной. Думала, что должна бы, но не чувствовала. Отец не был суров со мной. А ребенок родился таким славным, Валенси, у него были такие чудные голубые глазки, волосы золотистыми колечками, гладкие как шелк, а пальчики крошечные и пухленькие. Я даже покусывала его нежное личико — осторожно, так чтобы не сделать ему больно, да…

— Я понимаю… — почувствовав легкую дрожь, сказала Валенси. — Я знаю, женщина всегда знает… и мечтает…

— И он весь был мой. Никто больше не имел на него права. Когда он умер, о, Валенси, тогда я думала, что тоже должна умереть — не понимала, как можно перенести такую муку и жить. Видеть его глазки и знать, что он никогда не откроет их снова, тосковать о нем, маленьком и теплом, каждую ночь лежавшим рядом со мной, и думать, что он спит одинокий и холодный, под тяжелой мерзлой землей. В первый год было ужасно, потом стало немножко легче, никто ведь постоянно не думает об «том самом дне в прошлом году», но я была рада, когда узнала, что умираю.

— «Кто бы мог перенести жизнь, не будь надежды умереть?» — тихо пробормотала Валенси — конечно, это была цитата из одной из книг Джона Фостера.

— Я рада, что рассказала тебе все, — вздохнула Сисси. — Я хотела, чтобы ты знала.

Сисси умерла несколько дней спустя. Ревущего Абеля не было дома. Когда Валенси увидела изменившееся лицо Сисси, он хотела позвонить, чтобы вызвать врача, но Сисси не позволила ей.

— Зачем, Валенси? Он ничего не сможет сделать. Я уже несколько дней знаю, что это… близко. Позволь мне умереть спокойно, дорогая — просто подержи меня за руку. О, как я счастлива, что ты рядом. Попрощайся с отцом за меня. Он всегда был добр ко мне, как умел… и Барни. Почему-то я думаю, что Барни…

Но приступ кашля не дал ей закончить и лишил последних сил. Она уснула, когда приступ прошел, все еще держа Валенси за руку. Валенси тихо сидела рядом. Она не была испугана и даже не чувствовала сожаления. На рассвете Сисси умерла. Она открыла глаза и посмотрела мимо Валенси на что-то, вызвавшее у нее внезапную и счастливую улыбку. И так, улыбаясь, умерла.

Валенси сложила руки Сисси на груди и открыла окно. На востоке, среди всполохов восхода, висела полная старая луна — ровная и прекрасная, словно новая. Валенси никогда не видела прежде такой старой-старой луны. Она наблюдала, как она бледнеет и тает, пока совсем не исчезла из виду в свете вновь рожденного дня. Маленький водоем на просеке сверкал на солнце, словно золотая лилия.

Но мир вдруг похолодел для Валенси. Она вновь никому не была нужна. Ей не было жаль умершую Сисси. Она жалела ее живую, за все ее страдания. Никто больше не мог обидеть ее. Валенси всегда считала, что смерть ужасна. Но Сисси умерла так тихо, так радостно. И в последний миг… что-то… вознаградило ее за все. Сейчас она лежала, на своей белой постели, как ребенок. Прекрасная! И весь стыд, вся боль ушли навсегда.

Ревущий Абель приехал, оправдывая свое прозвище. Валенси вышла из дома и сказала ему. Известие тотчас отрезвило его. Он спустился с двуколки, склонив свою огромную голову.

— Сисси мертва… Сисси мертва, — рассеянно произнес он. — Не думал, что это произойдет так скоро. Мертва. Когда-то она бежала по этой тропинке встречать меня, с маленькой белой розой в волосах. Сисси была чудесной малюткой. И хорошей девочкой.

— Она всегда была хорошей девочкой, — сказала Валенси.

Глава XXIV

Валенси сама подготовила Сисси для похорон. Только ее руки касались несчастного измученного маленького тела. В день погребения старый дом был вычищен до блеска. Барни Снейт удалился. Он сделал все, что мог, чтобы помочь Валенси, убрал тело Сесилии белыми розами из сада, и уехал к себе на остров. Но все прочие были тут как тут. Весь Дирвуд и вся «чащоба». Они благородно простили Сисси. Мистер Брэдли провел красивую церемонию. Валенси хотела попросить об этом старого проповедника из церкви Свободных методистов, но воспротивился Ревущий Абель. Он был пресвитерианцем и никто, кроме пресвитерианского священника, не должен был отпевать его дочь. Мистер Брэдли проявил большой такт. Он обошел все подводные камни и, очевидно, старался от всей души. Шестеро уважаемых граждан Дирвуда опустили Сесилию Гей в могилу на аккуратном кладбище Дирвуда. Среди них был и дядя Веллингтон.

Стирлинги явились на похороны в полном составе, мужчины и женщины. Но прежде собрался семейный конклав. Они были уверены, что теперь, когда Сисси мертва, Валенси вернется домой. Она просто не могла оставаться в доме с Ревущим Абелем. В свете этого, самым разумным решением — постановил дядя Джеймс — было прийти на похороны, чтобы своим присутствием узаконить ситуацию, то есть показать всему Дирвуду, что Валенси совершила весьма похвальный поступок, решив ухаживать за бедняжкой Сесилией Гей, и вся семья поддерживала ее в этом. Смерть, таинственная труженица, вдруг преобразила всю историю в достойную уважения. Если Валенси вернется домой и к соблюдению приличий, пока общественное мнение находится под влиянием момента, все сложится хорошо. Общество внезапно позабыло все дурные поступки Сисси и теперь помнило ее лишь, как милую скромницу — «сироту, выросшую без матери, без матери!». «Это вопрос психологии», — подвел итог дядя Джеймс.

Итак, Стирлинги явились на похороны. Даже неврит кузины Глэдис не помешал ей прийти. Кузина Стиклз в шляпке с вуалью, закрывающей все лицо, рыдала так скорбно, словно Сисси была для нее ближайшей и дражайшей. Похороны всегда напоминали кузине Стиклз о «своей собственной утрате».

А дядя Веллингтон был среди несущих гроб.

Валенси, бледная, чуть подавленная, с блеском в раскосых глазах, в потертом коричневом платье, спокойно расхаживала вокруг, усаживала присутствующих, беседовала со священником и гробовщиком, провожала «скорбящих» в гостиную и выглядела настолько чинной, благопристойной и настолько Стирлинг, что семейство прониклось чувством благосклонности. Разве это она — та девица, что просидела целую ночь в лесу с Барни Снейтом, что мчалась без шляпы через Дирвуд и Порт Лоуренс? Это была Валенси, которую они знали. Очень способная и умелая. Возможно, ее всегда немного принижали — Амелия на самом деле излишне строга — и у нее не имелось возможности проявить себя. Так думали Стирлинги. А Эдвард Бэк, живущий на полпути в Порт, вдовец с большой семьей, вдруг обратил и остановил на ней свое внимание, задумавшись, не подойдет ли она ему в качестве хорошей второй жены. Не красавица, но — как пятидесятилетний вдовец мистер Бэк резонно заметил самому себе — нельзя заполучить все и сразу. Короче говоря, матримониальные шансы Валенси никогда не были столь блестящи, как во время похорон Сесилии Гей.

Что бы подумали Стирлинги и Эдвард Бэк, прочитай они мысли Валенси, остается лишь предполагать. Валенси ненавидела эти похороны, ненавидела людей, что пришли из любопытства, поглазеть на мраморно-белое лицо Сесилии, ненавидела их самодовольство, ненавидела надрывное меланхоличное пение и осторожные банальности мистера Брэдли. Если бы она могла выбирать, всей этой церемонии не было бы совсем. Она бы убрала Сисси цветами, спрятала бы ее от назойливых взглядов и похоронила рядом с ее безымянным малышом под соснами на заросшем травой церковном кладбище, что на границе с «чащобой», после короткой молитвы, прочитанной старым методистским священником. Она помнила, как Сисси сказала однажды:

— Я хотела бы быть похороненной в чаще леса, куда никто не смог бы добраться, чтобы сказать: «Здесь лежит Сисси Гей» — и рассказать мою грустную историю.

Но это! Так или иначе, все скоро закончится. Валенси абсолютно точно знала — и о том не подозревали ни Стирлинги, ни Эдвард Бэк — что намерена сделать. Она провела всю прошедшую ночь без сна, в раздумьях и в конце концов решила.

Когда похоронная процессия покинула дом, миссис Фредерик нашла Валенси на кухне.

— Дитя мое, — робко спросила она, — теперь ты вернешься домой?

— Домой, — рассеянно произнесла Валенси. Она надела фартук и прикидывала, сколько чаю нужно приготовить к ужину. Должны были прийти несколько гостей из «чащобы» — дальние родственники Геев, годами не вспоминавшие о них. И она так устала, что была не прочь занять пару лишних лап у кошки.

— Да, домой, — чуть суровей сказала миссис Фредерик. — Полагаю, ты не думаешь оставаться здесь теперь, одна с Ревущим Абелем.

— О, нет, я не собираюсь здесь оставаться, — ответила Валенси. — Конечно, мне придется побыть пару дней, чтобы навести порядок в доме. Но не дольше. Извини, мама, мне так много надо сделать, все эти люди из «чащобы» придут на ужин.

Миссис Фредерик ушла, весьма успокоенная, да и все Стирлинги с легкими сердцами отправились по домам.

— Мы будем относиться к ней, словно ничего не произошло, когда она вернется, — постановил дядя Бенджамин. — Это лучший план. Так, словно ничего не произошло.

Глава XXV

Вечером следующего после похорон дня Ревущий Абель отправился пьянствовать. Он был трезв целых четверо суток и более не мог этого вынести. Перед его уходом Валенси сообщила ему, что покинет дом на следующий день. Ревущий Абель принял ее слова с сожалением. Дальняя родственница из «чащоб» будет отныне вести хозяйство — она согласилась, когда в доме не стало больной девушки, за которой был нужен уход, — но Абель не заблуждался на ее счет.

— Она совсем не такая, как вы, моя деточка. А я обязан вам. Вы помогли мне выбраться из дрянной ямы, и я не забуду этого. И не забуду, что вы сделали для Сисси. Я ваш друг и, если понадобится отшлепать кого-то из Стирлингов и зашвырнуть в угол, посылайте за мной. А сейчас я пойду промочить горло. Боже, я трезв! Не рассчитывайте, что вернусь до завтрашнего вечера, так что, если соберетесь уходить, прощайте.

— Возможно, я уйду домой завтра, — сказала Валенси, — но я не собираюсь обратно в Дирвуд.

— Не собираетесь…

— Найдете ключи на гвозде в сарае, — мягко и решительно прервала его Валенси. — Собака будет в амбаре, а кошка — в подвале. Не забудьте покормить ее, пока не пришла ваша кузина. Кладовка полна, и я напекла хлеба и пирогов. До свидания, мистер Гей. Вы были очень добры ко мне, и я ценю это.

— Мы чертовски неплохо провели время вместе, эт точно, — сказал Ревущий Абель. — Вы лучшая штучка на свете, а все Стирлинги вместе взятые и мизинца вашего не стоят. До свидания и удачи.

Валенси вышла в сад. У нее дрожали ноги, но, несмотря на это, она была спокойна, и внешне, и внутренне. Она держала кое-что в руке. Сад лежал перед нею в теплых ароматных волшебных июньских сумерках. В небе уже виднелись редкие звезды, малиновки перекликались в бархатной тишине просеки. Валенси в ожидании стояла у калитки. Приедет ли он? Если он не…

Он приехал. Валенси услышала Леди Джейн еще далеко в лесу. Дыхание немного участилось. Ближе, ближе — она уже видела Леди Джейн, гремящую по дороге, ближе, ближе — вот он — здесь, выскочил из машины и оперся о калитку, глядя на нее.

— Возвращаетесь домой, мисс Стирлинг?

— Не знаю… пока, — медленно произнесла Валенси. Решение принято, без тени сомнения, но момент был чрезвычайным.

— Я решил заехать и спросить, не могу ли что-нибудь сделать для вас, — сказал Барни.

Валенси пустилась легким галопом.

— Да, есть кое-что, что вы можете сделать для меня, — сказала она, ровно и отчетливо. — Вы женитесь на мне?

Барни молчал несколько секунд. На лице его ничего не отразилось. Затем как-то странно рассмеялся.

— Ну и ну! Я знал, что удача ждет за углом. Сегодня все указывало на это.

— Подождите, — Валенси подняла руку. — Я не шучу, но мне нужно перевести дыхание после такого вопроса. Конечно, со всем моим воспитанием, я совершенно точно знаю, что он — один из тех, которые «не должны задавать молодые леди».

— Но почему… почему?

— По двум причинам. — Валенси все еще не хватало дыхания, но она смотрела прямо в глаза Барни, в то время как все покойные Стирлинги переворачивались в своих могилах, а живущие ничего не делали, так как не знали, что в этот миг Валенси предлагала вступить в брак с нею пресловутому Барни Снейту.

— Первая причина в том, что я… я… — Валенси пыталась сказать «я люблю вас», но не смогла. Ей пришлось искать убежища в притворном легкомыслии. — Я помешалась на вас. Вторая — вот эта.

Она протянула ему письмо доктора Трента.

Барни открыл письмо с видом человека, благодарного возможности делать что-то разумное и надежное. Пока он читал, выражение его лица изменилось. Он понял, — возможно, больше, чем хотела Валенси.

— Вы уверены, что ничего нельзя сделать?

Валенси приняла вопрос.

— Да. Вы знаете, какова репутация доктора Трента по поводу болезней сердца. Я проживу недолго — возможно, несколько месяцев или недель. Я хочу прожить их. Я не могу возвращаться в Дирвуд — вы знаете, какой там была моя жизнь. И… — на этот раз ей удалось. — Я люблю вас. И хочу провести остаток своей жизни с вами. Это все.

Барни облокотился о калитку и довольно мрачно смотрел на белую игривую звезду, что подмигивала ему с небес прямо над кухонной трубой Ревущего Абеля.

— Вы ничего не знаете обо мне. Может быть, я… — убийца.

— Да, не знаю. Возможно, вы нечто ужасное. Все, что о вас говорят, может быть правдой. Но мне все равно.

— Я вам настолько нравлюсь, Валенси? — недоверчиво спросил Барни, отрываясь от звезды и глядя ей в глаза — эти странные, загадочные глаза.

— Нравитесь, настолько, — тихо ответила Валенси. Она дрожала. Он впервые назвал ее по имени. Для нее это было милее, чем забота любого другого человека на свете — слышать, как он произносит ее имя.

— Если мы поженимся, — сказал Барни, вдруг перейдя на небрежный, деловой тон — мы должны кое о чем договориться.

— Обо всем договоримся, — кивнула Валенси.

— У меня есть то, что я хочу скрыть, — холодно сказал Барни. — Вы не должны спрашивать меня об этом.

— Я не буду, — сказала Валенси.

— Вы никогда не должны просматривать мою почту.

— Никогда.

— И мы никогда не должны притворяться друг перед другом.

— Мы не будем, — сказала Валенси. — Вам даже не придется притворяться, что я вам нравлюсь. Если вы женитесь на мне, я знаю, что только из жалости.

— И мы никогда не будем лгать друг другу ни в чем — ни в большом, ни в малом.

— Особенно в малом, — согласилась Валенси.

— И вам придется жить на моем острове. Я не стану жить ни в каком другом месте.

— Отчасти поэтому я и хочу замуж за вас, — сказала Валенси.

Барни внимательно взглянул на нее.

— Я так и подумал. Ладно… тогда, давай поженимся.

— Спасибо, — произнесла Валенси, внезапно почувствовав неловкость. Откажи он ей, она была бы меньше смущена.

— Полагаю, у меня нет права ставить условия, но одно у меня все же есть. Вы никогда не станете напоминать о моем сердце или о возможности моей внезапной смерти. Никогда не будете предостерегать меня быть осторожной. Вы должны забыть, — абсолютно забыть — что я не очень здорова. Я написала письмо своей матери — вот оно — вы должны хранить его. В нем я все объяснила. Если я вдруг упаду замертво — как вероятно и будет…

— Оно оправдает меня в глазах твоей родни, что я не отравил тебя, — с усмешкой продолжил Барни.

— Точно, — Валенси счастливо рассмеялась. — Боже мой, я так рада, что все закончено. Это было… немножко не по правилам. Знаешь, я не привыкла просить мужчин жениться на мне. Так мило, что ты не отказал мне — или предложил быть братом!

— Завтра поеду в Порт и получу разрешение. Мы можем пожениться завтра вечером. Доктор Столлинг, полагаю?

— О, боже, нет, — содрогнулась Валенси. — Да он бы и не стал этого делать. Потряс бы передо мной своим пальцем, и я бы бросила тебя у алтаря. Нет, я хочу, чтобы меня обвенчал старый мистер Тауэрс.

— Ты обвенчаешься со мной, если я буду в таком виде? — требовательно спросил Барни. Проезжающая мимо машина, полная туристов, громко просигналила, словно насмехаясь. Валенси смотрела на него. Голубая рубашка из грубой ткани, бесформенная шляпа, грязные брюки. Небритый!

— Да, — сказала она.

Барни нежно сжал ее маленькие холодные руки.

— Валенси, — сказал он, пытаясь говорить беззаботно, — конечно, я не влюблен в тебя, — никогда не думал о такой штуке, как любовь. Но, знаешь, я всегда думал о тебе, как о ком-то дорогом.

Глава XXVI

Следующий день прошел для Валенси, словно сон. Что бы ни пыталась она делать, все казалось ненастоящим. Она так и не увидела Барни, хотя ожидала, что он должен был проехать мимо по пути в Порт за разрешением.

Возможно, он передумал.

Но когда начало смеркаться, с гребня холма на дороге вдруг показался свет фар Леди Джейн. Валенси ждала своего жениха у калитки. Она надела зеленое платье и зеленую шляпку, потому что ей больше нечего было надеть. Совсем не похожа на невесту, да она и не ощущала себя таковой — на деле Валенси походила на лесного эльфа, выскочившего из чащи. Но это было неважно. Ничто было не важно, кроме того, что Барни ехал к ней.

— Готова? — спросил Барни, останавливая Леди Джейн с каким-то новым, жутким звуком.

— Да, — Валенси сделала шаг и села в машину. На Барни были голубая рубашка и комбинезон. Но чистый комбинезон. Он курил разбойничьего вида трубку и был простоволос. Удивительно шикарные ботинки выглядывали из-под широких поношенных штанин. И он был выбрит.

Они помчались через Дирвуд и дальше по длинной лесной дороге в Порт.

— Не передумала? — спросил Барни.

— Нет. А ты?

— Нет.

И это все, что они сказали друг другу за пятнадцать миль пути. Ощущение нереальности происходящего усиливалось. Валенси не понимала, чувствует ли себя счастливой. Или встревоженной. Или просто дурой.

Но вот замелькали огни Порт Лоуренса. Валенси казалось, что ее окружают мерцающие голодные глаза сотен подкрадывающихся пантер. Барни коротко спросил, где живет мистер Тауэрс, и Валенси также коротко ответила ему. Они остановились возле захудалого домишка на нефешенебельной улице. Вошли в маленькую, убогую гостиную. Барни показал свое разрешение. Значит, он получил его. У него имелось и кольцо. Все происходило на самом деле. Она, Валенси Стирлинг, самым настоящим образом стояла на пороге своего замужества.

Они встали рядом перед мистером Тауэрсом. Валенси слышала, как он и Барни что-то обсуждали. Она слышала еще кого-то. А сама вспоминала, как когда-то планировала свое венчание — в далекие юные годы, когда такие вещи не казались невозможными. Белая вуаль из тонкой шелковой сетки, флёрдоранж и никаких подружек. Лишь одна девочка с букетом в платье из кружева кремового оттенка, а под ним — бледно-розовый шелк; с венком на волосах, несущая корзину с розами и ландышами. И жених, благородного вида, безупречный, в самом модном на текущий момент костюме. Валенси подняла глаза и увидела себя и Барни в маленьком кривом зеркале над каминной полкой. Она — в совсем не подходящих для невесты, странноватых шляпке и платье, Барни — в рубашке и широких штанах. Но это был Барни. И только это имело значение. Не вуаль, не цветы, не гости, не подарки, не свадебный торт — просто Барни. На всю оставшуюся ей жизнь он будет рядом.

— Миссис Снейт, надеюсь, вы будете очень счастливы, — говорил мистер Тауэрс.

Казалось, он совсем не удивился их появлению — даже широким штанам Барни. Он повидал немало необычных венчаний в «чащобе». Он не знал, что Валенси одна из дирвудских Стирлингов, не знал даже, что существуют такие Стирлинги. Он не знал, что Барни Снейт скрывается от закона. Он был невероятно несведущим пожилым человеком. По этой причине он очень спокойно и торжественно обвенчал их и дал свое благословение, а потом, когда они ушли, молился за них весь вечер. Его совесть была чиста.

— Как славно, оказывается, можно обвенчаться! — говорил Барни, заводя мотор Леди Джейн. — Никакой суеты и глупостей. Никогда не думал, что это может быть и вполовину так просто.

— Ради Бога, — вдруг сказала Валенси. — Давай забудем, что мы женаты и поговорим, как будто ничего и не было. Мне не выдержать еще одной такой поездки, как та, когда мы ехали сюда.

Барни застонал и с адским воем тронул Леди Джейн.

— А я подумал, тебе так легче, — сказал он. — Мне показалось, что ты не хотела разговаривать.

— Я нет… Но я хотела, чтобы ты говорил. Не хочу, чтобы ты любил меня, но хочу, чтобы вел себя со мной, как обычный человек. Расскажи о своем острове. Что это за место?

— Самое забавное место на земле. Ты полюбишь его. Я влюбился в него, едва увидел. Остров принадлежал старому Тому МакМюррею. Он построил там маленькую хижину, в которой зимой жил сам, а летом сдавал туристам из Торонто. Я купил ее и в результате стал владельцем и дома, и острова. Обладать целым островом — в этом есть нечто весьма упоительное. И разве необитаемый остров не чудная штука? Мечтал заполучить таковой с тех пор, как прочитал Робинзона Крузо. Это всегда казалось слишком недостижимым, чтобы стать правдой. А какая красота! Большая часть территории принадлежит правительству, но они не могут взять налог за просмотр, а луна принадлежит всем. Ты не обнаружишь порядка в моей хижине. И, полагаю, намерена навести его.

— Да, — честно призналась Валенси. — Мне придется прибраться. Не очень хочу, но беспорядок угнетает меня. Да, мне придется навести чистоту в твоей хижине.

— Я был готов к этому, — вздохнул Барни.

— Но, — примиряюще продолжила Валенси, — я не стану настаивать, чтобы ты вытирал ноги, когда заходишь.

— Нет, ты просто со страдальческим видом подметешь за мной, — сказал Барни. — Но, в любом случае, ты не будешь убираться в пристройке. Ты вообще не можешь заходить туда. Дверь будет заперта, и я уберу ключ.

— Комната Синей Бороды, — сказала Валенси. — Даже не стану думать о ней. Мне все равно скольких жен ты там повесил. Если только они на самом деле мертвы.

— Мертвы, как дверные гвозди. Ты можешь делать все, что угодно, в любой части дома. Он не велик — просто большая гостиная и маленькая спальня. Хотя, хорошо построен. Старик Том любил свое дело. Он соорудил дом из кедрового и елового бруса. Окна гостиной выходят на запад и восток. Чудесно, когда есть комната, в которой можно встретить и восход, и закат. У меня есть две кота, Банджо и Везунчик. Славные зверюги. Банджо — большой, обаятельный серый котяра. Полосатый, конечно. Равнодушен к кошкам без полос. Никогда не встречал кота, который бы так вежливо и результативно бранился, как Банджо. Единственный его недостаток — он ужасно храпит, когда спит. Везунчик — изящный котик. Всегда смотрит так задумчиво, словно хочет что-то сказать. Возможно, когда-нибудь и скажет. Говорят, раз в тысячу лет какому-то коту разрешают говорить. Мои коты — философы: ни один из них не плачет над пролитым молоком.

Пара старых воронов живут на сосне рядом, мои добрые соседи. Зову их Нип и Так. А еще у меня есть маленький скромный ручной филин. По имени Линдер. Я вырастил его из птенца, он живет неподалеку, на материке и хихикает сам с собой по ночам. И летучие мыши — у них там хороший ночлег. Боишься летучих мышей?

— Нет, мне они нравятся.

— Мне тоже. Красивые, странные, загадочные, таинственные существа. Приходят ниоткуда, уходят в никуда. Вжик! Банджо их тоже любит. Он лакомится ими. У меня есть лодка-каноэ и моторка. Ездил на ней сегодня в Порт, чтобы получить разрешение. Она спокойней, чем Леди Джейн.

— А я решила, что ты не поехал туда, что ты передумал, — призналась Валенси.

Барни засмеялся — Валенси не нравился этот его смех — короткий, горький, циничный.

— Я никогда не меняю своих решений, — коротко добавил он. Они снова проехали через Дирвуд. По дороге на Маскоку. Мимо дома Ревущего Абеля. По каменистой, заросшей маргаритками лесной дороге. Их поглотила тьма соснового леса. Леса, где воздух был сладок от аромата невидимых хрупких колокольчиков лесного чая, что ковром тянулись по обочинам. К берегу Мистависа. Леди Джейн должна была остаться тут. Они вышли. Барни двинулся вперед по тропинке к озеру.

— Вот и наш остров, — торжественно произнес он.

Валенси смотрела… смотрела и вновь смотрела. Прозрачный лиловый туман висел над озером, покрывая остров. Сквозь дымку маячили, будто сторожевые башни, две огромные сосны, сцепившие кроны над хижиной Барни. Позади подсветкой розовело небо, и бледно светила молодая луна.

Валенси задрожала, словно дерево под внезапным порывом ветра. Что-то волной нахлынуло на ее душу.

— Мой Голубой замок! — сказала она. — О, это мой Голубой замок!

Они зашли в лодку и оттолкнули ее от берега. Оставив позади мир повседневности и обыденности, пристали к берегу тайны и очарования, где, казалось, могло произойти все, что угодно — и все могло осуществиться. Барни помог Валенси выбраться из лодки и повел ее вверх по заросшей лишайником скале под молодую сосну. Там он обнял ее и внезапно нашел губами ее губы. Валенси задрожала от восторга своего первого поцелуя.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — сказал Барни.

Глава XXVII

Кузина Джорджиана шла по тропе, ведущей к ее небольшому дому. Она жила в полумиле от Дирвуда и хотела зайти к Амелии, чтобы узнать, вернулась ли Досс домой. Она очень хотела увидеть Досс. У нее имелось кое-что важное для нее. То, что, по ее мнению, та будет рада услышать. Бедняжка Досс! У нее была такая скучная жизнь. Кузина Джорджиана призналась себе, что не хотела бы жить под каблуком у Амелии. Но отныне все изменится. Кузина ощущала себя невероятно значимой. На какое-то время она даже перестала размышлять, кто же уйдет следующим.

А навстречу ей от дома Ревущего Абеля по дороге шла Досс, собственной персоной, в довольно вызывающем зеленом платье и шляпке. Какая удача! Кузина Джорджиана могла сообщить свою чудесную новость прямо сейчас, и никто ей не помешает. Само Провидение, можно сказать, пришло на помощь.

Валенси, прожив четыре дня на своем чудесном острове, решила, что может наконец сходить в Дирвуд и сообщить родственникам, что вышла замуж. Иначе, обнаружив, что она исчезла из дома Ревущего Абеля, они ринутся на поиски. Барни предложил подвезти, но она предпочла пойти пешком и одна. Валенси лучезарно улыбнулась кузине Джорджиане, припомнив, что та — одна из ее прошлой жизни и совсем неплоха. Валенси была так счастлива, что могла бы улыбнуться любому, даже дяде Джеймсу. Ее вполне устраивала компания кузины Джорджианы. С того момента, когда число домов вдоль дороги стало расти, она начала подозревать, что любопытные глаза наблюдают за ней из каждого окна.

— Полагаю, ты идешь домой, Досс? — спросила кузина Джорджиана, пожимая руку Валенси, осматривая ее платье и размышляя, имеется ли под ним хоть какая-то сорочка.

— Так или иначе, — уклончиво ответила Валенси.

— Тогда я пойду с тобой. Очень хотела увидеть тебя, Досс, дорогая. У меня есть замечательные новости для тебя.

— Да? — рассеянно спросила Валенси. С какой такой радости у кузины Джорджианы столь таинственный и важный вид? Да какая разница? Никакой. Ничто не имело значения, кроме Барни и Голубого замка на Мистависе.

— И с кем, как ты думаешь, я разговаривала на днях? — игриво спросила кузина Джорджиана.

Валенси не смогла догадаться.

— Эдвард Бэк, — кузина Джорджиана понизила голос почти до шепота. — Эдвард Бэк.

К чему такая таинственность? Неужели кузина Джорджиана покраснела?

— И кто же он, этот Эдвард Бэк? — безразлично спросила Валенси.

Кузина Джорджиана уставилась на нее.

— Конечно же, ты помнишь Эдварда Бэка, — с упреком сказала она. — Он живет в том прекрасном доме по дороге в Порт Лоуренс и регулярно посещает нашу церковь. Ты должна помнить его.

— О, да, думаю, поняла, кто это, — сказала Валенси, напрягая память. — Это тот старик с шишкой на лбу и дюжинами детишек, что всегда сидит на скамье у двери, да?

— Не дюжинами, дорогая, нет, совсем не дюжинами. Даже меньше одной дюжины. Всего девять. По крайней мере, только девять живых. Остальные умерли. И он не старик — ему всего сорок восемь, это расцвет сил, Досс. И что тебе за дело до шишки?

— Конечно, никакого дела, — искренне ответила Валенси. Ей определенно было все равно есть ли у Эдварда Бэка одна или дюжина шишек, или их нет совсем. Но Валенси начала что-то подозревать. Кузина Джорджиана старательно сдерживала некий восторг. Неужели она вновь задумалась о замужестве? Замуж за Эдварда Бэка? Абсурд. Ей шестьдесят пять, если не больше, а ее маленькое нервное личико покрыто морщинами, словно ей все сто. Но все же…

— Дорогая, — сказала кузина Джорджиана. — Эдвард Бэк хочет жениться на тебе.

Валенси в свою очередь уставилась на кузину Джорджиану. Затем едва не расхохоталась, но, сдержавшись, лишь переспросила:

— На мне?

— Да, на тебе. Он влюбился в тебя на похоронах. И пришел ко мне за советом. Ты знаешь, ведь я была хорошей подругой его первой жены. У него серьезные намерения, Досси. Это прекрасный шанс для тебя. И он очень обеспеченный, а ты ведь, ты… ты…

— Не так молода, как прежде, — согласилась Валенси. — «Ей уже дано то, что она имеет».[17] Вы действительно думаете, что я стану хорошей мачехой, кузина Джорджиана?

— Уверена. Ты всегда любила детей.

— Но девять все же многовато для начала, — серьезно возразила Валенси.

— Двое старших уже взрослые, а третий подрастает. Остается всего шестеро, тех, что считаются. И большинство из них мальчики. Их проще воспитывать, чем девочек. Есть отличная книга «Забота о здоровье подрастающего ребенка» — наверное, у Глэдис имеется копия. Она очень поможет тебе. И есть книги о воспитании. Ты прекрасно справишься. Конечно же, я сказала мистеру Бэку, что я думаю, ты… ты…

— Прыгну на него, — поддержала ее Валенси.

— О, нет, нет, дорогая. Я не выразилась столь неделикатно. Я сказала ему, что считаю, ты благоприятно отнесешься к его предложению. Это ведь так, да, милая?

— Есть только одно препятствие, — задумчиво ответила Валенси. — Дело в том, что я уже замужем.

— Замужем! — кузина Джорджиана, остолбенев, уставилась на Валенси. — Замужем!

— Да. Во вторник вечером в Порт Лоуренсе я вышла замуж за Барни Снейта.

К счастью для кузины Джорджианы рядом оказался воротный столб. Она схватилась за него.

— Досс, дорогая, я — немолодая женщина, а ты пытаешься насмехаться надо мной?

— Вовсе нет. Я говорю чистую правду. Ради Бога, кузина Джорджиана, — Валенси встревожилась, заметив знакомые симптомы, — не нужно рыдать посреди дороги!

Кузина Джорджиана проглотила слезы, но в качестве компенсации издала слабый стон отчаяния.

— Ах, Досс, что ты наделала? Что ты наделала?

— Я же только что сказала вам, что вышла замуж, — сказала Валенси, спокойно и терпеливо.

— За… этого… этого… ужа… этого… Барни Снейта. Но почему? Говорят, у него уже есть дюжина жен.

— Сейчас только я одна.

— Что скажет твоя несчастная мать? — простонала кузина Джорджиана.

— Пойдемте со мной и услышите, если хотите узнать, — ответила Валенси. — Я как раз иду, чтобы сообщить ей.

Кузина Джорджиана осторожно отпустила воротный столб, чтобы проверить, может ли стоять самостоятельно. Она кротко затрусила рядом с Валенси, которая внезапно обрела в ее глазах совсем иной облик. Кузина Джорджиана глубоко уважала замужних женщин. Но она с ужасом думала о том, что совершила эта бедная девочка. Так опрометчиво. Так безрассудно. Конечно же, Валенси сошла с ума. Но она казалась такой счастливой в своем безумии, что кузина Джорджиана вдруг на мгновенье ощутила, что будет жаль, если семья попытается вернуть ей рассудок. Никогда прежде у Валенси не бывало такого взгляда. Но что скажет Амелия? А Бек?

— Выйти замуж за человека, о котором ты ничего не знаешь, — вслух подумала кузина Джорджиана.

— Я знаю о нем больше, чем об Эдварде Бэке, — ответила Валенси.

— Эдвард Бэк ходит в церковь, — сказала кузина Джорджиана. — А Бар… твой муж?

— Он пообещал, что будет ходить со мной по воскресеньям, когда будет хорошая погода.

Когда они свернули к дому Стирлингов, Валенси удивленно воскликнула:

— Посмотрите на мой розовый куст! Неужели он расцвел?

Так и было. Куст покрылся бутонами. Огромными, малиновыми бархатистыми бутонами. Ароматными. Мерцающими. Чудесными.

— Я искромсала его на части, и это, должно быть, пошло ему на пользу, — смеясь, сказала Валенси. Она нарвала целую охапку цветов — они будут так хороши на обеденном столе на веранде в доме на Мистависе — и пошла, все еще смеясь, вверх по ступенькам, осознавая, что там, глядя на нее сверху вниз, нахмурив лоб, стоит Олив, роскошная, как богиня. Олив, красивая и дерзкая. Ее изящные формы упакованы в розовый шелк и кружева. Ее золотисто-каштановые волосы густыми локонами струятся из-под большой белой шляпы с оборками. У нее нежная здоровая кожа.

«Красавица, — спокойно думала Валенси, — но, — она словно увидела кузину иными глазами, — без толики индивидуальности».

Итак, слава богу, Валенси вернулась домой, думала Олив. Но она совсем не похожа на раскаявшуюся блудную дочь. По этой причине Олив хмурилась. Валенси выглядела бесстыже триумфально! И это нелепое платье, эта странная шляпка, эта охапка кроваво-красных роз в руках. Олив вдруг почувствовала, что в этих платье и шляпке имелось что-то, чего совершенно не хватало ее собственному наряду. Это углубило складку на лбу. Она снисходительно протянула руку.

— Ты вернулась, Досс? Какой теплый день, не правда ли? Ты гуляла?

— Да. Зайдешь?

— О, нет. Я только что вышла. Я часто прихожу, чтобы успокоить бедную тетушку. Она так одинока. Иду на чаепитие к миссис Бартлетт. Я должна помогать разливать чай. Она устраивает его по случаю приезда кузины из Торонто. Такая очаровательная девушка. Тебе она очень понравится, Досс. Думаю, миссис Бартлетт пришлет тебе приглашение. Возможно, ты забежишь чуть позже.

— Нет, я так не думаю, — равнодушно ответила Валенси. — Я должна идти домой, чтобы приготовить ужин для Барни. Сегодня мы отправляемся поплавать на лодке по Миставису в лунном свете.

— Барни? Ужин? — Олив разинула рот от удивления. — Что ты имеешь в виду, Валенси Стирлинг?

— Валенси Снейт, милостью Божией.

Валенси покрутила пальцем с обручальным кольцом перед лицом потрясенной Олив. Затем легко миновала ее и вошла в дом. Кузина Джорджиана последовала за ней. Она не могла пропустить столь важную сцену, пусть даже Олив готова рухнуть в обморок.

Олив не рухнула. Она тупо пошла по улице в сторону дома миссис Бартлетт. Что Досс имела в виду? У нее не могло быть… этого кольца… в какой очередной скандал эта умалишенная девица втянула свою несчастную семью? Ее следовало заткнуть… давным- давно.

Валенси открыла дверь гостиной и шагнула прямо в мрачное сборище Стирлингов, совершенно неожиданно для них. Собрание не было намеренным, по некому злому умыслу. Тетя Веллингтон и кузина Глэдис, тетя Милдред и кузина Сара просто зашли по пути домой после собрания миссионерского общества. Дядя Джеймс зашел, чтобы поделиться с Амелией информацией касательно сомнительных вложений денег. Дядя Бенджамин, очевидно, забежал сообщить, что день жаркий и спросить, в чем разница между лошадью и иглой. Кузина Стиклз нетактично знала ответ: «На лошадь подпрыгнешь и сядешь, а на иголку сядешь и подпрыгнешь», — и потому он был мрачен. Но все они, само собой, хотели узнать, вернулась ли Валенси домой, и, если нет, то какие шаги следует предпринять в этом направлении.

Итак, Валенси наконец явилась, уверенная и смелая, а вовсе не смиренная и униженная, какой ей следовало быть. И так странно, неприлично молодая. Она стояла в дверях и смотрела на них. Из-за ее спины выглядывала робкая любопытствующая кузина Джорджиана. Валенси была так счастлива, что перестала ненавидеть этих людей. Она даже готова была найти в них множество хороших качеств, которые прежде не замечала. И ей было жаль их. Жалость сделала ее мягкой.

— Итак, мама, — весело начала она.

— Итак, ты наконец-то пришла домой! — сказала миссис Фредерик, доставая носовой платок. Она не осмелилась возмутиться, но право на слезы оставила за собой.

— Ну… в общем, нет, — сказала Валенси и швырнула бомбу. — Я подумала, что должна зайти и сообщить, что вышла замуж. Во вторник. За Барни Снейта.

Дядя Бенджамин подскочил на стуле и плюхнулся обратно.

— Господи, помилуй! — тупо сказал он. Остальные, кажется, окаменели. Кроме кузины Глэдис, которая почувствовала себя дурно. Тете Милдред и дяде Веллингтону пришлось вывести ее на кухню.

— Она должна соблюдать викторианские традиции, — усмехнулась Валенси и без приглашения уселась на стул.

Кузина Стиклз начала всхлипывать.

— Был ли хоть один день в жизни, когда вы не рыдали? — поинтересовалась Валенси.

— Валенси, — сказал дядя Джеймс, став первым, к кому вернулся дар речи, — ты имеешь в виду именно то, что ты только что сказала?

— Да.

— Ты хочешь сказать, что ты на самом деле пошла и вышла замуж… замуж за этого дурного Барни Снейта… этого… этого… преступника, что…

— Да.

— Тогда, — жестко заявил дядя Джеймс, — ты — бесстыжее создание, потерявшее чувства приличия и добродетели. Я умываю руки. И больше не хочу видеть тебя.

— Что же вам останется сказать, когда я совершу убийство? — спросила Валенси.

Дядя Бенджамин вновь обратился к Богу, прося его милости.

— Этот пьяный бандит… этот…

Глаза Валенси опасно блеснули. Они могут говорить все что угодно ей и о ней, но они не смеют оскорблять Барни.

— Скажите, «чертов», и вам станет легче, — предложила она.

— Я могу выражать свои чувства, не употребляя ругательств. И я говорю тебе, ты покрыла себя вечным позором и бесчестием, выйдя замуж за эту пьяницу…

— Вы не были бы столь невыносимы, если бы хоть иногда выпивали. Барни не пьяница.

— Его видели пьяным в Порт Лоуренсе… упившимся до поросячьего визга, — сказал дядя Бенджамин.

— Если это правда, — а я не верю в это — у него была на то веская причина. А теперь предлагаю вам всем перестать корчить трагедию и принять все так, как есть. Я замужем — и вы ничего не можете с этим поделать. И я совершенно счастлива.

— Полагаю, мы должны быть благодарны ему, что он женился на ней, — сказала кузина Сара, пытаясь взглянуть на светлую сторону дела.

— Если он на самом деле это сделал, — заявил дядя Джеймс, только что умывший руки. — Кто обвенчал вас?

— Мистер Тауэрс из Порт Лоуренса.

— Свободный методист! — простонала миссис Фредерик, словно, будь этот методист заключенным, дело стало бы менее позорным. Это были первые слова, которые она промолвила. Миссис Фредерик не знала, что сказать. Все было слишком ужасно — слишком ужасно — слишком кошмарно. Она надеялась, что, должно быть, скоро проснется. И это после столь прекрасных надежд на похоронах!

— Волей-неволей задумаешься обо всех этих «не буди лихо…», — беспомощно пробормотал дядя Бенджамин. — Эти небылицы, знаете ли — о феях, что забирают младенцев из колыбелей.

— Едва ли Валенси в свои двадцать девять похожа на дитя, подкинутое эльфами, — насмешливо заметила тетя Веллингтон.

— Она была самым странным младенцем из всех, что я видел, — парировал дядя Бенджамин. — Я говорил об этом, помнишь, Амелия? Я сказал, что ни у кого не видел таких глаз.

— Я рада, что у меня никогда не было детей, — сказала кузина Сара. — Так или иначе, но они разбивают вам сердце.

— Не лучше ли иметь разбитое сердце, чем увядшее? — поинтересовалась Валенси. — Прежде чем разбиться, оно, должно быть, ощущает что-то великолепное. Это стоит всей боли.

— Чокнутая, определенно чокнутая, — пробормотал дядя Бенджамин со смутным ощущением, что кто-то уже говорил эти слова.

— Валенси, — торжественно объявила миссис Фредерик, — молишься ли ты о прощении за непослушание своей матери?

— Мне следует молиться о прощении за столь долгое подчинение вам, — упрямо ответила Валенси. — Но я вовсе не молюсь об этом, а просто благодарю Бога за свое счастье.

— Лучше бы, — сказала миссис Фредерик, начиная запоздало плакать, — я увидела тебя мертвой, чем слушать то, что ты говоришь мне сейчас.

Валенси смотрела на мать и теток и думала, понимали ли они хоть когда-нибудь настоящее значение слова «любовь». Ей стало жаль их больше, чем прежде. Они были так убоги. И даже не подозревали об этом.

— Барни Снейт — мерзавец, который обольстил тебя, чтобы ты вышла за него, — сурово заявил дядя Джеймс.

— О, это я его обольстила. Я попросила его жениться на мне, — ответила Валенси со злой усмешкой.

— У тебя нет гордости? — спросила тетя Веллингтон.

— Есть и очень много. Я горжусь, что получила мужа благодаря своим собственным усилиям. Кузина Джорджиана хотела помочь мне выйти замуж за Эдварда Бэка.

— Эдвард Бэк стоит двадцать тысяч долларов и у него самый лучший дом между Дирвудом и Порт Лоуренсом, — сказал дядя Бенджамин.

— Звучит прекрасно, — с издевкой в голосе сказала Валенси, — но не выдерживает, — она щелкнула пальцами, — сравнения с объятиями рук Барни и его щекой, прижавшейся к моей.

— О, Досс! — воскликнула кузина Стиклз.

Кузина Сара воскликнула:

— О, Досс!

Тетя Веллингтон сказала:

— Валенси, тебе не следует быть столь нескромной.

— Почему, разве неприлично любить, когда тебя обнимает муж? Напротив, неприлично, если это не нравится.

— Ждать от нее приличий? — саркастически спросил дядя Джеймс. — Она навсегда отрезала себя от всяких приличий. Она нашла свою яму. Пусть там и лежит.

— Спасибо, — с признательностью ответила Валенси. — Как вам нравится роль Торквемады[18]! А теперь я и правда должна идти. Мама, можно мне забрать три шерстяные подушки, что я сшила в прошлую зиму?

— Бери их, забирай все! — сказала миссис Фредерик.

Нет, я не хочу все, совсем немного. Не хочу захламлять свой Голубой замок. Только подушки. Я заеду за ними на днях, когда мы будем проезжать на машине.

Валенси встала и направилась к двери. Там она обернулась. Ей было так жаль их всех. У них не было Голубого замка в сиреневой глуши Мистависа.

— Все ваши невзгоды оттого, что вы мало смеетесь, — сказала она.

— Досс, дорогая, — возопила кузина Джорджиана, — когда-нибудь ты узнаешь, что кровь гуще воды.

— Разумеется. Но кому нужна густая вода? — парировала Валенси. — Мы хотим, чтобы вода была жидкой, сверкающей, кристально-чистой.

Кузина Стиклз застонала.

Валенси не пригласила их к себе — она боялась, что они явятся из любопытства. Но она спросила:

— Мама, вы не против, если я буду заходить время от времени?

— Мой дом всегда открыт для тебя, — скорбно возвестила миссис Фредерик.

— Ты не должна признавать ее, — сурово сказал дядя Джеймс, когда за Валенси закрылась дверь.

— Я не могу забыть, что я мать, — возразила миссис Фредерик. — Моя бедная, несчастная девочка!

— Осмелюсь сказать, что это венчание незаконно, — уверенно объявил дядя Джеймс. — Вероятно, он уже был женат раз шесть. Но я снимаю с себя ответственность. Я сделал все, что мог. Думаю, вы согласитесь с этим. С этого момента, — дядя Джеймс вложил в голос весь пафос, на какой был способен, — Валенси мертва для меня.

— Миссис Барни Снейт, — произнесла кузина Джорджиана, словно пытаясь услышать, как это звучит.

— Без сомнения, у него пара десятков кличек, — сказал дядя Бенджамин. — На мой взгляд, этот человек наполовину индеец. Не сомневаюсь, что они живут в вигваме.

— Если он женился под именем Снейт, и это не его настоящее имя, не значит ли, что брак не имеет законной силы? — с надеждой спросила кузина Стиклз.

Дядя Джеймс покачал головой.

— Нет, женится человек, а не его имя.

— Вы знаете, — сказала кузина Глэдис, которая пришла в себя и вернулась, но все еще дрожа, — У меня было отчетливое предчувствие на обеде на серебряной свадьбе Герберта. Я все время вспоминала об этом. Когда она защищала Снейта. Вы все, конечно, помните. Это снизошло на меня, как откровение. Я сказала об этом Дэвиду, когда мы возвращались домой.

— Что… что, — потребовала у космоса тетя Веллингтон, — что снизошло на Валенси? Валенси!

Космос промолчал, в отличие от дяди Джеймса.

— Помните, недавно что-то говорили о раздвоениях личности? Я не очень-то согласен со всеми этими новоиспеченными теориями, но в этом, возможно, что-то есть. Согласуется с ее необъяснимым поведением.

— Валенси так любит грибы, — вздохнула кузина Джорджиана. — Боюсь, она отравится, наевшись по ошибке поганок, что растут в чащобе.

— Есть вещи похуже смерти, — сказал дядя Джеймс, уверенный, что эта мысль озвучена им впервые на свете.

— Никогда такого не бывало! — прохныкала кузина Стиклз.

Валенси, торопясь по пыльной дороге к прохладному Миставису и своему сиреневому острову, уже забыла о них — также, как и о том, что может упасть замертво в любой миг, если будет очень спешить.

Глава XXVIII

Прошло лето. Члены семейства Стирлингов по молчаливому согласию, за незначительным исключением в лице кузины Джорджианы, последовали примеру дяди Джеймса и сделали вид, что Валенси нет в живых. Но, справедливости ради, надо заметить, что Валенси заимела нервирующую, свойственную призракам, привычку к воскрешениям, проносясь с Барни через Дирвуд в сторону Порта на этой их неописуемой машине. Валенси без шляпки, с сияющими глазами. Барни без шляпы, курящий свою трубку. Но чисто выбритый. Теперь он всегда был выбрит, если кто-то из Стирлингов мог это заметить. Валенси и Барни даже имели наглость заходить в лавку дяди Бенджамина, чтобы сделать покупки. Дважды он не замечал их. Разве Валенси не была одной из умерших? В то время как Снейт вообще никогда не существовал. Но на третий раз дядя Бенджамин сказал Барни, что тот — негодяй, которого следует повесить за соблазнение и отторжение от дома и друзей несчастной слабоумной девушки.

Прямая бровь Барни поползла вверх.

— Я сделал ее счастливой, — спокойно ответил он. — Она была несчастна среди своих друзей. Вот так-то.

Дядя Джеймс уставился на него. Ему никогда не приходило в голову, что женщин нужно или должно «делать счастливыми».

— Ты… ты щенок! — воскликнул он.

— Отчего так неоригинально? — весело спросил Барни. — Любой мог бы назвать меня щенком. Почему бы не придумать что-то более веское от Стирлингов? Я не щенок. На самом деле, я — пес среднего возраста. Тридцати пяти лет, если вам интересно знать.

Дядя Бенджамин тотчас вспомнил, что Валенси нет в живых. И повернулся к Барни спиной.

Валенси была счастлива — полностью и победоносно. Ей казалось, что она поселилась в удивительном доме жизни, и каждый день открывала двери новой загадочной комнаты. Это был мир, не имеющий ничего общего с тем, оставленным в прошлом — мир, в котором не существовало времени, который был молод вечной молодостью, где не было ни прошлого, ни будущего, одно настоящее. Она целиком и полностью отдалась его очарованию.

Абсолютная свобода этой жизни казалась невероятной. Они могли делать то, что им хотелось. Никакой миссис Гранди[19]. Никаких традиций. Ни кровных, ни брачных родственников. «Мир, совершенный мир, когда все любимые далеко»[20], — как бессовестно цитировал Барни.

Валенси съездила домой и забрала свои подушки. Кузина Джорджиана подарила ей одно из своих знаменитых вышитых покрывал с самым замысловатым рисунком.

— Для кровати в твоей комнате для гостей, дорогая, — сказала она.

— Но у меня нет комнаты для гостей, — сообщила Валенси.

Кузина Джорджиана, похоже, ужаснулась. Дом без комнаты для гостей казался ей чудовищным.

— Но это чудесное покрывало, — добавила Валенси, поцеловав ее. — И я рада, что оно у меня будет. Положу его на кровать. Старое лоскутное одеяло Барни изрядно потрепано.

— Не понимаю, как ты можешь быть довольна жизнью в чащобе, — вздохнула кузина Джорджиана. — Это же на краю света.

— Довольна! — Валенси засмеялась. Объяснять кузине Джорджиане было бесполезно. — Это самое славное и далекое от мира место.

— И ты на самом деле счастлива, дорогая? — грустно спросила кузина Джорджиана.

— На самом деле, — степенно ответила Валенси, но глаза ее смеялись.

— Брак — такое серьезное дело, — вздохнула кузина Джорджиана.

— Когда он длится долго, — согласилась Валенси.

Кузина Джорджиана совсем не поняла этих слов. Но они обеспокоили ее, и она не спала ночами, размышляя, что Валенси имела в виду.

Валенси обожала свой Голубой замок, целиком и полностью. В большой гостиной было три окна, каждое из которых открывало изысканные виды изысканного Мистависа. Одно, в глубине комнаты, эркерное — его, как объяснил Барни, Том Мак Мюррей, принес из старого проданного здания церкви в чащобе. Оно выходило на запад, и когда за ним разливался закат, все существо Валенси падало на колени, словно в величественном соборе. Новые луны заглядывали в него, нижние ветви сосен покачивались над ним, а ночами за ним поблескивало мягкое тусклое серебро озерной глади.

У другой стены располагался камин, сложенный из камня. Не имитация в виде газовой горелки, оскверняющая саму идею, а настоящий камин, который можно было топить настоящими дровами. Перед ним на полу лежала огромная шкура медведя гризли, а рядом стоял ужасного вида, доставшийся от Тома Мак Мюррея, диван, обтянутый красным плюшем. Это безобразие было спрятано под серебристо-серой волчьей шкурой, а подушки Валенси сделали его веселей и уютнее. В углу лениво тикали красивые высокие старинные часы — очень правильные часы. Из тех, что не гонят время прочь, а неспешно отсчитывают его. И весьма веселые часы. Толстые, тучные, с нарисованным на них огромным круглым человеческим лицом — стрелки торчали из носа, а циферблат окружал его, как нимб.

Здесь же имелся большой стеклянный шкаф, наполненный чучелами сов и оленьими головами — похоже, торговая марка Тома Мак Мюррея. Несколько удобных старых стульев, что просто просили присесть на них. Низкий маленький стульчик с подушкой был вотчиной Банджо. Рискни кто сесть на него, и Банджо выживал смельчака пристальным взглядом топазовых с черным ободком глаз. Кот имел милую привычку висеть на спинке стула, пытаясь поймать свой хвост. Теряя терпение, когда это ему не удавалось. Злобно кусая его, когда удавалось. Дико вопя от боли. Барни и Валенси до коликов смеялись над ним. Но был еще и Везунчик, которого они любили. Оба пришли к выводу, что тот настолько мил, что почти достоин поклонения.

На одной из стен выстроились грубые самодельные книжные полки, заставленные книгами, а между боковыми окнами висело старое зеркало в выцветшей золоченой раме с толстыми купидонами, резвящимися по ободку стекла. Зеркало, как думала Валенси, в которое, должно быть, однажды взглянула на себя Венера, и с тех пор любая женщина, что смотрелась в него, казалась красавицей. Валенси считала, что в этом зеркале она выглядит почти симпатичной. Но, возможно, потому что она подстригла волосы.

Стрижки еще не вошли в моду и расценивались — если вы не болели тифом — как небывалый, возмутительный поступок. Когда миссис Фредерик услышала эту новость, она чуть было не вычеркнула имя Валенси из фамильной Библии. Барни подстриг Валенси, выровняв волосы на затылке и сделав короткую челку. Стрижка придала значимость и уверенность ее маленькому треугольному лицу, каковых оно никогда прежде не имело. Даже нос перестал раздражать ее. Глаза стали яркими, а желтоватая кожа очистилась до кремового цвета слоновой кости. Старая семейная шутка сбылась — она наконец пополнела, во всяком случае, перестала быть тощей. Валенси не стала красивой, но здесь, в лесах, обрела свои лучшие черты — эльфийские, дразнящие, манящие. Сердце реже беспокоило ее. Когда начинался приступ, ей помогало лекарство доктора Трента. Случилась лишь одна трудная ночь, когда она временно осталась без лекарства. Очень трудная. Когда приступ прошел, Валенси ясно осознала, что смерть поджидает ее в засаде, чтобы накинуться в любой момент. Но в остальное время она не думала, не собиралась думать, не позволяла себе вспоминать об этом.

Глава XXIX

Валенси не утомлялась, не крутилась, как белка в колесе. Работы было немного. Она готовила еду на плите, что работала на жидком топливе; исполняла, тщательно и торжественно, все свои маленькие домашние церемонии, и они ели на открытой веранде, что почти нависала над озером. Перед ними лежал Миставис, словно сцена из сказочной истории старых времен. А Барни, сидящий напротив, улыбался своей замысловатой улыбкой.

«Что за вид выбрал старина Том, когда строил эту хижину!» — любил повторять он.

Больше всего Валенси любила ужин. Вокруг всегда тихо посмеивался ветер, а цвета Мистависа, пышные и одухотворенные под переменчивыми облаками, было невозможно описать словами. И тени. Роящиеся среди сосен, пока ветер не прогонял их прочь, преследуя через Миставис. Днем они лежали вдоль берегов, сплетаясь с папоротниками и дикими цветами. В мерцании заката крались вдоль мысов, пока сумрак не заплетал их всех в единую огромную сеть темноты.

Коты, мудрые невинные мордашки, сидели на перилах веранды и уплетали лакомые кусочки, что Барни бросал им. А как же вкусно все было! Валенси, несмотря на романтику Мистависа, не забывала, что у мужчин имеются желудки. Барни расплачивался бесконечными комплиментами по поводу ее кулинарных способностей.

«Пожалуй, — признавался он, — плотная закуска — это совсем неплохо. Я, по большей части, варил разом пару-тройку дюжин яиц вкрутую и съедал несколько штук, когда хотелось есть, с ломтем бекона, пуншем или чаем».

Валенси разливала чай из маленького побитого невероятно старого оловянного чайника. У нее даже не было посудного сервиза — лишь сборище разносортной посуды Барни да большой любимый бледно-голубой старый кувшин.

После ужина они часами сидели на веранде, беседовали или молчали на всех языках мира. Барни дымил своей трубкой, Валенси лениво и вкусно мечтала, глядя на дальние холмы за Мистависом, где поднимались в закате еловые шпили.

Лунный свет серебрил воду. Летучие мыши пикировали черными силуэтами на фоне золотистого запада. Маленький водопад, что стекал с высокого берега неподалеку, превращался, по прихоти лесных божков, в прекрасную белую женщину, манящую к себе сквозь пряно-ароматную зелень. Линдер начинал дьявольски хихикать на берегу материка. Как славно было бездельничать в этой прекрасной тишине, с Барни, который покуривал трубку, сидя за столом напротив!

На озере было много других островов, хотя ни один из них не находился в беспокойной соседской близости. Далеко на западе имелась группа островков, названных Островами Удачи. На восходе они походили на гроздья изумрудов, а на закате — на гроздья аметистов. Они были слишком малы, чтобы строить там дома, но огни больших островов разбрасывали лучи по всему озеру; свет от костров на берегах струился в лесной темноте, бросая на воду длинные кроваво-красные ленты. С лодок, здесь и там, или с веранды большого дома миллионера, жившего на самом большом острове, доносились заманчивые звуки музыки.

— Ты бы хотела такой дом, Лунный Свет? — как-то спросил Барни, махнув рукой в его сторону. Он стал называть ее Лунным Светом, и Валенси это очень нравилось.

— Нет, — ответила Валенси — та, что мечтала о замке в горах, в десять раз большем, чем «коттедж» богача, а сейчас жалела несчастных обитателей дворцов. — Нет. Он слишком красивый. Мне бы пришлось таскать его с собой повсюду, куда бы я ни пошла. На спине, как улитке. Он бы завладел мной, и телом, и душой. Мне нравится дом, который я могу любить, баюкать и управлять им. Такой, как наш. Я не завидую «самой красивой в Канаде» летней резиденции Гамильтона Госсарда. Она великолепна, но это не мой Голубой замок.

Каждый вечер они видели огни проносящегося далеко за озером континентального поезда. Валенси нравилось смотреть на мелькающие окна и гадать, какие люди едут в этом поезде, какие надежды и страхи везут они с собой. Она развлекалась, рисуя воображаемые сцены, как они с Барни посещают танцы и ужины в домах на островах, но не очень хотела попасть туда на самом деле. Однажды они сходили на маскарад в павильоне одного из отелей в верхней части озера и прекрасно повеселились, но ускользнули обратно в Голубой замок на своей лодке, прежде чем настал момент снимать маски.

— Было чудесно, но я больше не хочу туда, — сказала Валенси.

Барни проводил долгие часы в своей комнате Синей Бороды. Валенси ни разу не побывала там. По запахам, что исходили иногда оттуда, она заключила, что он, должно быть, занимается химическими опытами — или изготавливает фальшивые деньги. Она предположила, что подделка денег, вероятно, пахучий процесс. Но ее это не беспокоило. У нее не было желания проникать в запертые комнаты дома и жизни Барни. Его прошлое и будущее не волновали ее. Лишь прекрасное настоящее. Остальное неважно.

Однажды он ушел и не возвращался двое суток. Он спросил Валенси, не побоится ли она остаться одна в доме, и она ответила, что нет. Он не рассказывал ей, где был. Ей было не страшно одной, но ужасно одиноко. Грохот приближающейся через лес Леди Джейн, когда возвращался Барни, показался ей самым прекрасным звуком, какой она слышала в жизни. А затем его сигнальный свист с берега. Она побежала на причальный камень поздороваться с ним — уютно устроиться в его ждущих руках — они казались ждущими.

— Ты скучала по мне, Лунный Свет? — прошептал Барни.

— Мне показалось, прошло сто лет с тех пор, как ты уехал, — ответила Валенси.

— Я больше не оставлю тебя.

— Ты должен, — запротестовала она, — если захочешь. Я буду несчастна, зная, что ты хотел уйти, но не ушел из-за меня. Хочу, чтобы ты чувствовал себя совершенно свободным.

Барни рассмеялся, немного горько.

— На свете нет такой штуки, как свобода, — сказал он. — Лишь разные виды неволи. Сравнительной неволи. Думаешь, ты свободна сейчас, потому что сбежала из особенно невыносимой тюрьмы? Свободна ли? Ты любишь меня — это неволя.

— Кто сказал или написал, что «тюрьма, на которую мы обрекаем себя добровольно, совсем не тюрьма»? — задумчиво спросила Валенси, вцепившись в его руку, когда они поднимались по ступенькам скалы.

— Но и сейчас ты в ней, — ответил Барни. — Это вся свобода, на которую мы можем надеяться — свобода выбирать себе тюрьму. Но, Лунный Свет, — он остановился у дверей Голубого замка и посмотрел вокруг — на царственное озеро, огромные тенистые леса, костры, мерцающие огни — Лунный свет, я рад, что снова дома. Когда я ехал через лес и увидел свет в окнах моей хижины, поблескивающий под старыми соснами — то, что прежде никогда не видел — о, девочка, я был рад, рад!

Но, несмотря на доктрину Барни о несвободе, Валенси считала, что они великолепно свободны. Восхитительно сидеть до полуночи и смотреть на луну, если этого хочется. Опаздывать к обеду — ей, которую за одну минуту опоздания так строго упрекала мать или укоряла кузина Стиклз. Слоняться без дела после еды столько, сколько хочется. Оставлять корки, если хочется. Не приходить домой к трапезам. Сидеть на нагретой солнцем скале и погружать босые ноги в горячий песок, если хочется. Просто сидеть чудесной тишине, ничего не делая. Короче говоря, заниматься всем, что хочется, в любое время. Если это не свобода, то что она такое?

Глава XXX

Они не сидели целыми днями на острове. Половину времени проводили, странствуя по чудесным окрестностям Маскоки. Барни знал эти леса, как свои пять пальцев, и учил Валенси мастерству общения с ними. У него всегда имелись пути подхода к скромным лесным обитателям. Валенси познала сказочное разнообразие болот, очарование и прелесть цветущих лесов. Она научилась узнавать каждую птицу и подражать ее пению — хоть и не столь совершенно, как это делал Барни. Она подружилась с каждым деревом. Она научилась управлять лодкой не хуже, чем Барни. Ей нравилось гулять под дождем, и она ни разу не простудилась.

Иногда они брали с собой еду и отправлялись собирать ягоды — землянику и голубику. Какой славной была голубика — изысканна зеленью неспелых ягод, блеском розоватых и красных полуспелых и матовой синевой полностью созревших! Валенси узнала, как по-настоящему пахнет поспевшая земляника. По берегу Мистависа тянулась солнечная лощина, вдоль которой с одной стороны росли белые березы, а с другой — выстроился ряд привычных здесь молодых сосенок. Березы утопали в высокой траве, ветер расчесывал ее зеленые пряди, а утренняя роса до полудня сохраняла свою влагу. Они находили ягоды, которые могли бы составить честь столу Лукулла — огромные, ароматные, как амброзия, рубинами свисающие с длинных розовых стеблей. Они поднимали ветви и ели ягоды прямо с куста, нетронутые, девственные, пробуя на вкус дикий аромат каждого плода. Когда Валенси приносила ягоды домой, этот хрупкий запах исчезал, и они становились просто хорошим продуктом, совсем не такими, как там, в своей березовой лощине, где она ела их, пока пальцы не становились розовыми, словно веки Авроры.

Они плавали за водяными лилиями. Барни знал, где найти их, в протоках и заливах Мистависа. Голубой замок сиял великолепием — Валенси ухитрялась заполнить каждый свободный уголок этими утонченными цветами. Когда не было водяных лилий, их место занимали пунцовые, свежие и живые с болот Мистависа, где они горели языками пламени.

Иногда они отправлялись ловить форель в маленьких безымянных речках или укромных заливах, на берегах которых, вероятно, подставляли солнцу свои белые влажные формы наяды. Они брали с собой лишь соль и сырой картофель. Они пекли картофель на костре, и Барни показывал Валенси, как готовить форель, завернув ее в листья, обмазав глиной и запекая в горячих углях. Ничего более вкусного на свете не существовало. У Валенси был отличный аппетит, и не удивительно, что на ее косточках начала нарастать плоть.

Или просто бродили, исследуя леса, всегда готовые предложить что-то неожиданно-чудесное. По крайней мере, так ощущала Валенси. Вниз в лощину — вверх по склону холма, и вы обнаружите это.

«Мы не знаем, куда мы идем, но разве не здорово просто идти?» — бывало, спрашивал Барни.

Пару раз, когда они заходили слишком далеко от Голубого замка, их заставала ночь, и они не успевали вернуться засветло. Барни сооружал ароматную постель из папоротника и еловых веток, и они спали без снов под потолком из старых сосен, с которых свешивался мох, а меж ними светила луна, и этот шепот так переплетался с лунным светом, что было трудно угадать, где свет, а где — звук.

Конечно, бывали и дождливые дни, когда Маскока превращалась в мокрую зеленую страну. Дни, когда ливни тянулись через Миставис, словно бледные призраки, но они и не думали оставаться из-за этого дома. Лишь когда дождило всерьез, они не покидали Голубой замок. Тогда Барни запирался в комнате Синей Бороды, а Валенси читала или мечтала, лежа на волчьей шкуре, Везунчик урчал возле нее, а Банджо ревниво наблюдал за ними со своего стула. В воскресные вечера они переплывали на материк и шли через лес к маленькой методистской церкви. Кто-то очень любит воскресенья. Валенси никогда не любила их прежде по-настоящему.

И всегда, в воскресенья и в будние дни она была с Барни. Остальное неважно. А каким другом он был! Понимающим! Веселым! Как… как Барни! И это было главным.

Валенси сняла часть из своих двухсот долларов со своего счета в банке и потратила их на одежду. У нее появилось маленькое дымчато-голубое шифоновое платье, которое она всегда надевала, когда они проводили вечера дома, — дымчато-голубое с серебристыми штрихами. После того как она начала носить его, Барни стал называть ее Лунным Светом.

— Лунный свет и синие сумерки — вот на что ты похожа в этом платье. Мне нравится оно. Оно очень тебе идет. Ты не красавица, но в тебе есть прелестные черты. Твои глаза. И эта маленькая поцелуйная впадинка прямо между ключицами. Твои талия и лодыжки достойны аристократки. Головка прекрасной формы. А когда ты смотришь через плечо, то сводишь с ума, особенно, в сумерки или при лунном свете. Девушка-эльф. Лесная фея. Ты принадлежишь лесам, Лунный Свет — тебе не следует покидать их. Несмотря на твои корни, в тебе есть что-то дикое, далекое и неприрученное. У тебя такой красивый, сладкий, грудной и легкий голос. Прекрасный голос для любви.

— Ты будто поцеловал камень красноречия[21], — усмехнулась Валенси. Но потом, неделю за неделей наслаждалась вкусом этих комплиментов.

Она также приобрела бледно-зеленый купальный костюм — наряд, который поверг бы все семейство Стирлингов в оцепенение, увидь они ее в нем. Барни научил ее плавать. Иногда она с утра надевала купальник и не снимала до ночи — сбегая к воде, чтобы нырнуть, когда хотелось, а потом сушиться, развалясь на нагретых солнцем камнях.

Она позабыла все угнетающие мысли, что прежде приходили к ней по ночам, все несправедливости и разочарования. Словно все это было не с нею, Валенси Снейт, которая всегда была счастлива, а с каким-то иным человеком.

— Понимаю теперь, что это такое — родиться заново, — говорила она Барни.

Холмс[22] говорит о скорби, которая «оставляет пятна» на страницах жизни, но Валенси обнаружила, что на страницах ее жизни оставило пятна счастье, окрасив в розовый цвет все ее прежнее существование. Ей было трудно поверить, что она когда-то была одинокой, несчастной и запуганной.

«Когда придет смерть, я буду знать, что жила, — думала Валенси. — Каждый прожитый час будет наполнен жизнью».

И собственная горка песка!

Однажды Валенси собрала в горку песок в небольшой островной пещере и воткнула сверху маленький Юнион Джек[23].

— Что ты празднуешь? — поинтересовался Барни.

— Я просто изгоняю старого демона, — ответила ему Валенси.

Глава XXXI

Наступила осень.

Прохладные ночи уходящего сентября. Пришлось покинуть веранду, но они разводили огонь в большом камине и устраивались перед ним, шутили и смеялись. Дверь оставляли открытой, и Банджо с Везунчиком гуляли сами по себе. Иногда коты зарывались в мех медвежьей шкуры между Барни и Валенси; иногда удалялись из дома в тайны холодной ночи. За старым эркером тлели в дальних туманах звезды. Настойчиво-монотонное пение сосен наполняло воздух. Ветер, разыгравшись, гнал волны, они мягко шлепались о прибрежные скалы. Им не нужно было света, огонь в камине то разгорался, освещая комнату, то, затухал, погружая ее во тьму. Когда ночной ветер усиливался, Барни закрывал двери, зажигал лампу и читал Валенси стихи, эссе и прекрасные мрачные хроники древних войн. Барни никогда не читал романы, уверяя, что это скучно. Но иногда Валенси читала их сама, лежа на волчьей шкуре и смеясь в тишине. Барни не относился к тому роду назойливых людей, что не могут не спросить, если вы смеетесь над чем-то прочитанным: «И в чем же шутка?»

Октябрь, создавший пышное многоцветное зрелище вокруг Мистависа. Валенси всей душой погрузилась в него. Она и представить не могла, что на свете существует такое великолепие. Прекрасный мир красок. Голубые, расчерченные ветрами небеса. Солнечный свет, дремлющий на полянах волшебной страны. Долгие сказочно-пурпурные праздные дни, когда они дрейфовали в лодке вдоль берегов или плыли по речкам, одетым в багрец и золото. Красное осеннее полнолуние. Колдовские бури, что обнажают деревья, срывая и расшвыривая листву по берегам. Летящие тени облаков. Разве есть на свете что-то прекрасней этой щеголевато-пышной земли?

Ноябрь со своим таинственным колдовством, преобразившим леса. С сумрачно багровыми закатами, пылающими на дымчато-розовом фоне над западными холмами. С чудесными днями, когда строгие леса так прекрасны и грациозны благородной безмятежностью сложенных рук и закрытых глаз — днями, наполненными бледным солнечным светом, что струился сквозь запоздало обнаженное золото можжевеловых деревьев, мерцал среди серых буков, сиял на берегах, покрытых вечнозелеными мхами и омывал колонны сосен. Днями, когда небо изгибалось высоким куполом совершенной бирюзы. Когда изысканная меланхолия, казалось, нависала над пейзажами и красотами озера. Но бывали также и дни неистовой черноты осенних бурь, за которыми следовали пронизывающие до костей, сырые ветреные ночи, когда жутко хохотали сосны и судорожно стонали деревья на материке. Но что им было за дело? Старый Том соорудил надежную крышу и прочно приладил каминную трубу.

— Тепло огня… книги… уют… надежная защита от бури… наши коты на ковре. Лунный Свет, — сказал как-то Барни. — Была бы ты счастливее, имея миллион долларов?

— Нет, даже вполовину. Я бы заскучала от договоров и облигаций.

Декабрь. Ранний снег и Орион. Бледные всполохи Млечного пути. Настоящая зима — чудесная, холодная, звездная. Как прежде Валенси ненавидела зимы! Скучные, короткие дни без единого события. Долгие холодные одинокие ночи. Спина кузины Стиклз, которую вечно надо натирать. Жуткие звуки, что издавала кузина Стиклз, полоща по утрам горло. Кузина Стиклз, скулящая о ценах на уголь. Мать, изучающая, допытывающаяся, обиженная. Бесконечные простуды и бронхиты — или страх перед ними. Мазь Редферна и фиолетовые таблетки.

Но ныне она полюбила зиму. Зима в «чащобе» была прекрасна — почти невыносимо прекрасна. Дни чистого сияния. Вечера, словно чаши очарования — чистейший вкус зимнего вина. Пылающие по ночам звезды. Холодные утонченные рассветы. Причудливые узоры на стеклах окон Голубого замка. Лунный свет, тлеющий серебром на стволах берез. Клочья туч ветреными вечерами — рваных, закрученных, изумительных туч. Великое безмолвие, строгое и пронзительное. Сверкающие, словно драгоценности, дикие холмы. Солнце, внезапно прорывающееся меж облаками над длинным белым Мистависом. Ледяные серые сумерки, тишину которых нарушал вой снежной бури, когда их уютная гостиная, освещенная языками пламени, с невозмутимыми котами, казалась еще уютней, чем обычно. Каждый час приносил открытия и чудеса.

Барни загнал Леди Джейн в сарай Ревущего Абеля и учил Валенси ходить на снегоступах — Валенси, которая должна бы лежать с бронхитом. Но она даже ни разу не простудилась. Позже, зимой сильно простудился Барни, и Валенси ухаживала за ним, опасаясь, что у него пневмония. Но ее простуды, казалось, улетели вместе со старыми лунами. Ей повезло, потому что у нее не было даже мази Редферна. Она предусмотрительно купила бутылочку мази в Порте, но Барни со злостью выбросил ее прямо в замерзший Миставис.

— Больше не приноси сюда эту чертову дрянь, — коротко приказал он. То был первый и последний раз, когда он резко говорил с нею.

Они отправлялись в долгие прогулки сквозь сдержанное безмолвие зимнего леса, через серебряные джунгли замерзших деревьев и повсюду находили красоту.

Иногда чудилось, что они находятся в зачарованном мире из хрусталя и жемчуга, среди белых сияющих озер и небес. Воздух был так чист и хрустящ, что почти дурманил.

Однажды они изумленно замерли перед входом в узкое пространство меж рядами берез. Каждая ветвь была очерчена снегом. Вокруг сверкал сказочный лес, словно высеченный из мрамора. Тени от бледного солнечного света казались тонкими и призрачными.

— Пойдем отсюда, — сказал Барни, поворачивая обратно. — Мы не должны осквернять это место своим присутствием.

Однажды вечером, на просеке, они увидели сугроб, издали похожий на женский профиль. Вблизи сходство терялось, как в сказке о замке Сент-Джона. С другой стороны сугроб выглядел бесформенной кучей. Но с правильного расстояния и угла очертания были настолько совершенны, что когда они вышли к нему, мерцающему на фоне темного соснового леса, то оба воскликнули от изумления. Низкая благородная бровь, прямой классический нос, губы, подбородок и скулы смоделированы, словно скульптору позировала богиня, и грудь такого холодного выпуклого совершенства, словно сам дух зимних лесов устроил это зрелище.

— «Красота, что воспел человек в Древнем Риме и Греции в красках навек…»[24], — продекламировал Барни.

— Только подумать, что никто, кроме нас, не видел и не увидит ее, — вздохнула Валенси. Иногда ей казалось, что она живет в книге Джона Фостера. Глядя вокруг, она вспоминала некоторые отрывки, помеченные ею в новой книге Фостера, которую Барни принес из Порта — заклиная, чтобы она не ждала, что он будет читать или слушать ее.

«Краски зимнего леса невероятно тонки и неуловимы, — вспоминала Валенси. — Когда проходит короткий день, и солнце трогает вершины холмов, кажется, что над лесами сгущаются не краски, но их духи. Нет ничего, кроме чисто белого, но создается иллюзия мерцания розового и фиолетового, опалового и лилового на откосах, в лощинах и вдоль кромки леса. Вы чувствуете, что цвет есть, но едва вы посмотрите прямо на него, он исчезает. Краем глаза вы замечаете, что он таится, то тут, то там, где мгновение назад не было ничего, кроме бесцветной чистоты. Лишь когда садится солнце, наступает скоротечное время настоящего цвета. Тогда багрянец разливается по снегам, окрашивая холмы и реки, охватывая пламенем стволы сосен. Несколько минут преображения и откровения — и все ушло».

— Интересно, бывал ли Джон Фостер на Мистависе зимой, — гадала Валенси.

— Вряд ли, — хмыкнул Барни. — Люди, что сочиняют такой вздор, обычно пишут его в теплом доме или на какой-нибудь задымленной городской улице.

— Ты слишком суров к Джону Фостеру, — сердито сказала Валенси. — Никто не сможет написать тех слов, что я читала тебе вчера вечером, сначала не увидев все своими глазами, и ты знаешь, что и он не смог бы.

— Я не слушал, — буркнул Барни. — ты же знаешь, я говорил тебе, что не стану.

— Тогда ты должен послушать сейчас, — настаивала Валенси. Она заставила его остановиться, пока цитировала: — «Она редкая художница, эта старая мать природа, что трудится «ради радости труда», а вовсе не из тщеславия. Сегодня еловые леса поют симфонию зеленого и серого, настолько утонченную, что невозможно определить, где один оттенок переходит в другой. Серый ствол, зеленая ветвь, серо-зеленый мох над белым тенистым покровом. Старая бродяжка не любит нескончаемой монотонности. Не может не мазнуть кистью. Посмотрите. Вон сломанная сухая ветка ели, прекрасно красно-коричневая, свисает среди бород мха».

— Святый Боже, ты выучила наизусть все книги этого парня? — такова была отвратительная реакция Барни, когда он двинулся вперед.

— Лишь книги Джона Фостера сохранили мою душу живой в эти последние пять лет, — возразила Валенси. — О, Барни, посмотри, какая филигрань снега на трещинах ствола старого бука.

Выходя на озеро, они меняли снегоступы на коньки и так добирались до дома. Как ни странно, Валенси научилась кататься на коньках еще школьницей, на пруду за Дирвудской школой. У нее никогда не было собственных коньков, но некоторые из девочек давали ей свои, и она приобрела сноровку. Дядя Бенджамин однажды пообещал подарить ей пару коньков на Рождество, но когда оно наступило, вместо них подарил туфли. Она не каталась с тех пор, как повзрослела, но старые навыки быстро вернулись, и какими же славными были часы, когда они с Барни скользили по льду белых озер мимо темных островов, где молчали запертые летние коттеджи. Сегодня вечером они пролетели через Миставис, навстречу ветру, в возбуждении, от которого порозовели бледные щеки Валенси. А впереди ждал ее милый маленький дом, на острове из сосен, с укутанной снегом крышей, сияющий в ночи. Его окна лукаво подмигивали ей своим блуждающим светом.

— Похоже на картинку из книги, да? — спросил Барни.

У них было чудное Рождество. Никакой суеты. Никакой суматохи. Никаких пустых попыток свести концы с концами. Никаких неистовых усилий вспомнить, не подарен ли такой же, что и на позапрошлое Рождество, подарок одному и тому же человеку. Никаких массовых или спешных покупок. Или ужасных семейных «воссоединений», где она сидела немая и ненужная, и никаких «нервных» атак. Они украсили Голубой замок сосновыми ветками, а Валенси сделала красивые блестящие звездочки и повесила их среди зеленой хвои. Она приготовила ужин, коему Барни отдал должное, пока Везунчик и Банджо подбирали косточки.

— Земля, что может взрастить такого гуся, восхитительна, — произнесла молитву Валенси. — Канада навсегда!

И они выпили за Юнион Джека бутылку вина из одуванчиков, которую кузина Джорджиана подарила Валенси вместе с покрывалом.

— Никто не знает, — торжественно сказала она тогда, — в какой момент может потребоваться чуть взбодриться.

Барни спросил, что Валенси хочет в подарок на Рождество.

— Что-нибудь легкомысленное и необычное, — ответила она, та, что в прошлом году получила в подарок пару галош и две шерстяные нижние рубашки с длинными рукавами в позапрошлом.

К ее удовольствию, Барни подарил ей жемчужные бусы. Валенси всегда хотела нитку молочно-белых жемчужных бус — похожих на замороженный лунный свет. А эти были так красивы. Ее лишь беспокоило то, что они слишком хороши. Должно быть, очень дороги — пятнадцать долларов, по меньшей мере. Мог ли Барни позволить себе такое? Она ничего не знала о его финансах. Она не позволяла ему покупать себе одежду — сказала, что у нее достаточно средств на наряды, пока они будут ей нужны. В круглую черную банку на каминной полке Барни клал деньги на затраты по хозяйству — их всегда было достаточно. Банка не бывала пустой, хотя Валенси никогда не просила пополнять ее. Он, конечно, не был богат, и эти бусы… но Валенси отбросила беспокойство в сторону. Она будет носить их и наслаждаться. Это первая красивая вещь в ее жизни.

Глава XXXII

Новый год. Старый, потрепанный, бесславный, отживший свое календарь закончился. Явился новый. Январь стал месяцем штормов. Три недели не прекращался снегопад. Термометр упал на мили ниже нуля, да так там и остался. Зато, как заметили друг другу Барни и Валенси, не было комаров. А рев и треск их большого камина заглушал завывания северного ветра. Везунчик и Банджо растолстели и разжились блестящим густым шелковистым мехом. Нип и Так улетели.

«Но они вернутся весной», — пообещал Барни.

Жизнь не стала однообразной. Иногда у них разгорались небольшие, но жаркие споры, не имеющие ничего общего со ссорами. Иногда приходил Ревущий Абель — на вечерок или на целый день, в своей старой клетчатой шапке, с рыжей бородой, запорошенной снегом. Он приносил свою скрипку и играл, к всеобщему удовольствию, за исключением Банджо, который на это время терял рассудок и прятался под кровать Валенси. Иногда Абель и Барни беседовали, пока Валенси варила для них леденцы. Иногда молча курили в стиле а-ля Теннисон и Карлайл[25], пока не прокуривали весь Голубой замок — тогда Валенси выходила на улицу. Иногда весь вечер молча и упорно играли в шашки. Или все вместе ели красно-коричневые яблоки, что приносил Абель, под стук веселых часов, отсчитывающих минуты радости.

— Блюдо с яблоками, огонь в камине, да добрая книга, чем не замена небесам, — провозглашал Барни. — У кого-то и улицы могут быть выстланы золотом. Давайте-ка ударим по Кармену[26].

Для Стирлингов отныне стало проще считать, что Валенси мертва. Теперь до них не доходили даже смутные слухи о ее появлениях в Порте, хотя они с Барни, бывало, добирались туда на коньках посмотреть фильм, а потом весело съесть по порции хот-догов, купленных в лавке на углу. Вероятно, никто из Стирлингов даже и не думал о ней, кроме кузины Джорджианы, которая часто не спала по ночам, беспокоясь о бедной Досс. Достаточно ли у нее еды? Хорошо ли к ней относится этот ужасный человек? Тепло ли ей по ночам?

Валенси было вполне тепло по ночам. Она просыпалась и молча наслаждалась уютом зимней ночи на маленьком острове посреди замерзшего озера. Все ее прежние зимние ночи были холодными и долгими. Тогда Валенси ненавидела просыпаться и думать об унылом и пустом прошедшем дне и таком же унылом и пустом предстоящем. Сейчас же она посчитала бы потерянной ту ночь, в которую бы не проснулась и с полчаса не полежала без сна, просто счастливой, пока Барни спокойно дышал рядом, а через открытую дверь подмигивали в полумраке тлеющие в камине головешки. Как славно было ощутить, как маленький Везунчик в темноте запрыгивает на кровать и, урча, устраивается в ногах; но Банджо продолжал строго сидеть напротив огня, как задумчивый демон. В такие моменты он казался весьма мудрым, но Валенси предпочитала его бесшабашным.

Кровать стояла прямо у окна. В крошечной комнате ее больше некуда было поставить. Лежа здесь, Валенси видела за окном, сквозь большую сосновую лапу, что касалась его, Миставис, белый и блестящий, словно тротуар, выложенный жемчугами, или темный и страшный в бурю. Иногда сосновая лапа дружелюбно постукивала по оконному стеклу. Иногда она слышала легкий свистящий снежный шепот за стеной. В иные ночи весь мир снаружи казался погруженным в царство безмолвия; затем наступали ночи, когда сосны величественно гнулись от ветра; сияющие звездами ночи, когда ветер весело и капризно свистел вокруг Голубого замка; задумчивые ночи перед бурей, когда он поземкой скользил вдоль поверхности озера с низким жалобным загадочным воплем. Валенси пропустила много часов хорошего сна ради этих тайных бесед. Но она могла спать по утрам столько, сколько хотела. Никто не мешал ей. Барни готовил себе на завтрак яичницу с беконом, а затем запирался в комнате Синей Бороды до ужина. Вечером они читали или беседовали. Они обсуждали множество вещей этого мира и иных миров. Они смеялись своим собственным шуткам, а Голубой замок эхом отвечал им.

— Ты так красиво смеешься, — сказал ей однажды Барни. — Мне сразу хочется рассмеяться, едва слышу твой смех. В нем есть какая-то загадка, словно за ним кроется еще большее веселье, которому ты не позволяешь выйти наружу. Ты смеялась так, прежде чем перебралась на Миставис, Лунный Свет?

— Я совсем не смеялась, правда. Я глупо хихикала, когда чувствовала, что этого ждут. Но теперь — смех приходит сам собой.

Валенси не раз отмечала, что сам Барни стал смеяться намного чаще, чем раньше, и что его смех изменился. Он стал чистым. Она редко слышала в нем ту циничную ноту. Мог ли человек с таким смехом иметь на совести преступление? Но все же Барни, должно быть, что-то совершил. Валенси без особых переживаний сделала свои выводы. Она заключила, что он был банковским кассиром-растратчиком. Она нашла в одной из книг Барни старую вырезку из монреальской газеты, в которой давалось описание сбежавшего кассира. Описание подходило к Барни, также как к полудюжине других знакомых Валенси мужчин, а по случайным замечаниям, которые он бросал время от времени, она пришла к выводу, что он довольно хорошо знает Монреаль. Валенси придумала для себя всю историю. Барни служил в банке. Он не смог устоять перед соблазном и взял некую сумму денег, чтобы сыграть на бирже, конечно же, собираясь вернуть ее. Это затягивало его все глубже и глубже, пока он не понял, что остается одно — сбежать. Такое случается со многими мужчинами. Он не хотел — Валенси была абсолютно уверена — делать ничего плохого. Хотя, имя человека в вырезке было Бернард Крейг. Но Валенси всегда считала, что Снейт — вымышленное имя. Не то, чтобы это имело какое-то значение.

Лишь одна ночь стала для Валенси несчастливой в эту зиму. Это было в конце марта, когда почти растаял снег, а Нип и Так вернулись. Барни ушел днем в долгий поход по лесам, сказав, что вернется к вечеру, прежде чем стемнеет. Вскоре после того как он ушел, начался снегопад. Поднялся ветер, и один из худших штормов за всю зиму накрыл Миставис. Он надрывно ревел над озером и бился о стены маленького дома. Темный мрачный лес злобно смотрел с материка на Валенси, угрожая шевелящимися ветвями, страша ветреным мраком, ужасая воем из глубины. Деревья на острове корчились в отчаянии. Валенси провела ночь, свернувшись калачиком на ковре возле камина, уткнув лицо в ладони, устав тщетно вглядываться в эркерное окно в бесполезных попытках увидеть сквозь жестокую пелену ветра и снега то, что когда-то было волнисто-голубым Мистависом. Где же Барни? Заблудился среди бездушных озер? Упал от усталости, бродя по бездорожью леса? Валенси сотню раз умерла за эту ночь, сполна заплатив за все счастье Голубого замка. Когда наступило утро, буря улеглась, солнце победно засияло над Мистависом, а к полудню Барни вернулся домой. Валенси увидела его через окно, когда он обходил лесок, худой и черный на фоне блистающего белого мира. Она не выбежала встречать его. Что-то случилось с ее ногами, и она рухнула на стул Банджо. К счастью, тот вовремя соскочил, растопырив усы от негодования. Барни так и нашел ее здесь, уткнувшуюся лицом в ладони.

— Барни, я думала, ты умер, — прошептала она.

Тот хохотнул.

— После двух лет, проведенных на Клондайке, ты думала, что такой детский шторм может достать меня? Я провел ночь в сторожке на Маскоке. Немного холодно, но вполне укромно. Гусенок! У тебя глаза, словно дыры, прожженные в одеяле. Ты сидела здесь всю ночь и волновалась о таком старом бродяге, как я?

— Да, — сказала Валенси. — Я не могла иначе. Буря казалась такой сильной. Любой мог заблудиться в ней. Когда… я увидела тебя… там, у леса… что-то стряслось со мной. Не знаю что. Словно я умерла и воскресла к жизни. Не могу описать это иначе.

Глава XXXIII

Весна. Пару недель Миставис был черен и угрюм, затем вновь заполыхал сапфиром и бирюзой, лиловым и розовым, смеясь в эркерном окне, лаская аметистовые острова, волнуясь под ветром нежно, как шелк. Лягушки, маленькие зеленые волшебницы болот и озерков, распевали повсюду в сумерках и по ночам; острова оделись в сказочную зеленую дымку; молодые деревья красовались мимолетной прелестью первого листа; листва можжевеловых деревьев обрела узор, словно начертанный морозом; леса надели наряд из весенних цветов, изысканных, божественных, как душа самой природы; клены покрылись красным туманом; ивы распустили сияющие серебристые сережки; вся забытая синева Мистависа расцвела вновь; манили, соблазняя, апрельские луны.

— Только подумать, как много тысяч весен прошло на Мистависе, и все они были столь прекрасны, — сказала Валенси. — О, Барни, взгляни на эту дикую сливу! Я… я должна процитировать Джона Фостера. Это отрывок из одной из его книг, я прочла его сотню раз. Он, должно быть, написал эти слова перед таким же деревом:

«Посмотрите на молодую сливу, что украсила себя древним нарядом из кружев брачной фаты. Она, должно быть, соткана пальцами лесных фей, ибо невозможно создать ничего подобного на обычном ткацком станке. Могу поклясться, дерево чувствует свою красоту. Оно щеголяет пред нашими глазами, словно его красота не самая эфемерная в лесах, не самая редкая и прекрасная, потому что сегодня она есть, а назавтра исчезла. Любой южный ветер, пробравшись в ее ветви, дождем развеет изящные лепестки. Но что за дело? Сегодня она королева диких мест, а в лесах есть лишь сегодня».

— Уверен, что ты опишешь намного лучше, если выкинешь все это из головы, — бессердечно заявил Барни.

— А вот полянка одуванчиков, — упрямо продолжила Валенси. — Хотя одуванчикам не следует расти в лесах. У них совсем нет вкуса. Они слишком веселые и самодовольные. В них нет тайны и замкнутости настоящих лесных цветов.

— Короче, у них нет секретов, — сказал Барни. — Но позволь возразить. У лесов свой собственный образ жизни, даже с этими нарочитыми одуванчиками. Скоро вся эта назойливая желтизна и самодовольство исчезнут, и мы обнаружим туманные, словно призраки, шары, парящие в высокой траве в полной гармонии с традициями леса.

— Это прозвучало так по-фостерски, — поддразнила его Валенси.

— Что я такого сделал, чтобы заслужить подобное оскорбление? — пожаловался Барни.

Одним из ранних знаков весны стало возрождение Леди Джейн. Барни вывел ее на дорогу, когда там еще не появилась ни одна машина, и они проехали через Дирвуд по самые оси в грязи. Они миновали нескольких Стирлингов, застонавших от мысли, что пришла весна, и теперь придется повсюду сталкиваться с этой бесстыжей парочкой. Валенси, бродя по магазинам Дирвуда, встретила на улице дядю Бенджамина, но тот, лишь пройдя пару кварталов, понял, что девушка в алом шерстяном пальто, с румяными от свежего апрельского воздуха щеками и челкой черных волос над смеющимися раскосыми глазами, — Валенси. Осознав это, дядя Бенджамин возмутился. Что сделала с собой Валенси, чтобы выглядеть так… так… так молодо? Ведь путь грешника труден. Должен бы быть. Библейским и правильным. Но тропа Валенси не казалась трудной. Будь она таковой, нечестивица не выглядела бы так, как сейчас. В этом было нечто неправильное. Но почти достаточное, чтобы превратить человека в модерниста.

Барни и Валенси махнули в Порт, поэтому было уже темно, когда они на обратном пути проезжали через Дирвуд. Возле своего старого дома Валенси, охваченная внезапным порывом, вышла из машины, прошла через маленькую калитку и на цыпочках пробралась к окну гостиной. Мать и кузина Стиклз мрачно вязали. Как всегда, целеустремленные и сердитые. Выгляди они одинокими, Валенси зашла бы в дом. Но они не казались такими. Валенси не стала бы их беспокоить ни за что на свете.

Глава XXXIV

В эту весну у Валенси было два чудесных момента.

Однажды, возвращаясь домой через лес, с охапкой цветущей эпигеи и веток карликовой сосны в руках, она встретила знакомого ей человека — Алана Тирни. Алан Тирни был знаменитым художником, пишущим женские портреты. Зимой он жил в Нью-Йорке, но едва озеро освобождалось ото льда, приезжал на Миставис, где имел собственный коттедж на острове в северной части озера. У него была репутация любящего одиночество, эксцентричного человека. Он никогда не льстил своим моделям. В том не было нужды, потому что он никогда не писал тех, кому требовалась лесть. Стать моделью для кисти Алана Тирни — лучшее признание своей красоты для любой женщины. Валенси так много слышала о нем, что не удержалась, чтобы не обернуться и бросить на него застенчивый любопытный взгляд. Прозрачные лучи весеннего солнца, просочившись сквозь ветви огромной сосны, наискосок упали на ее черные волосы и раскосые глаза. На ней был бледно-зеленый свитер, а волосы перехвачены венком, сплетенным из линней. Зеленый фонтан дикого букета струился из ее рук. У Алана Тирни загорелись глаза.

— У меня был посетитель, — сказал Барни на другой день, когда Валенси вернулась из очередной прогулки по лесу.

— Кто? — удивленно, но без интереса спросила Валенси и начала наполнять корзину цветами эпигеи.

— Алан Тирни. Он хочет писать тебя, Лунный Свет.

— Меня? — Валенси уронила и корзину, и цветы. — Ты смеешься надо мной, Барни.

— Нет. Ради этого он и приходил. Спросить моего согласия написать портрет моей жены — в образе Духа Маскоки или что-то в этом роде.

— Но… но, — промямлила Валенси, — Алан Тирни никогда не пишет каких-то… но только…

— Красивых женщин, — закончил Барни. — Признано. Что и требовалось доказать, миссис Барни Снейт — красивая женщина.

— Чушь, — сказала Валенси, наклонившись, чтобы собрать упавшие цветы. — Ты знаешь, что это чушь, Барни. Я понимаю, что стала выглядеть немного лучше, чем год назад, но я не красива.

— Алан Тирни никогда не ошибается, — сказал Барни. — И не забывай, Лунный Свет, существуют разные типы красоты. Твое воображение ослеплено образом твоей кузины Олив, безупречной красавицы. О, я видел ее — она изумительна — но ты едва ли поймаешь Алана Тирни на желании писать ее портрет. Я бы сказал о ней так — пусть грубо, но точно — она выставила весь свой товар на витрину. Но ты подсознательно убеждена, что никто не может считаться красивым, если не выглядит, как Олив. А еще ты помнишь себя такой, какой была в те дни, когда твоей душе не дозволялось светиться на твоем лице. Тирни что-то говорил об изгибе щеки, когда ты оглянулась через плечо. Ты же знаешь, я часто говорил тебе — этот жест приводит в смятение. А твои глаза добили его. Если бы я не был совершенно уверен, что его интерес чисто профессионален — он на самом деле старый сварливый холостяк — я бы заревновал.

— Все это хорошо, но я не хочу, чтобы меня писали, — сказала Валенси. — Надеюсь, ты сказал ему об этом.

— Я не мог ему так сказать. Я не знал, чего хочешь ты. Но сказал, что я не желаю, чтобы он написал портрет моей жены, а потом вывесил в салоне, и толпа глазела бы на нее. Принадлежащую другому мужчине. Потому что я, разумеется, не смогу купить эту картину. Но даже если бы ты захотела, Лунный Свет, твой муж-тиран не разрешил бы тебе. Тирни был слегка поражен. Он не привык, чтобы ему отказывали таким образом. Его просьбы всегда звучат по-королевски.

— Но мы вне закона, — засмеялась Валенси. — Мы не кланяемся перед указами и не признаем власть.

Про себя же она беспощадно подумала: «Хочу, чтобы Олив узнала, что Алан Тирни хотел писать мой портрет. Мой! Маленькой старой девы Валенси Стирлинг, какой она была».

Второй момент случился одним майским вечером. Она узнала, что действительно нравится Барни. Она всегда надеялась, что это так, но иногда ее охватывало противное ощущение, что он лишь из жалости так добр, мил и дружелюбен с нею. Зная, что ей недолго жить, он решил помочь хорошо провести то время, что ей осталось, но в глубине души с нетерпением ждет, когда вновь станет свободным, избавившись от женского существа, вторгнувшегося в его крепость на острове, от болтуньи, семенящей рядом в его лесных скитаниях. Она знала, что он не любит ее. Да и не хотела этого. Если бы он полюбил, то стал бы несчастен после ее смерти — Валенси никогда не избегала этого слова. Никаких «покинула этот мир». Она не хотела, чтобы он хоть сколь был несчастлив. Но ей не хотелось, чтобы он был рад — или почувствовал облегчение. Она желала, чтобы он любил и скучал по ней, как по хорошему другу. Но ни в чем не была уверена до того вечера.

Они гуляли на закате по холмам. В поросшей папоротником расщелине набрели на нетронутый родник и напились воды из берестяной чашки; затем вышли к старой сломанной изгороди и уселись отдохнуть на перекладину. Они почти не разговаривали, но Валенси вдруг ощутила странное единство. Она не могла бы почувствовать это, если бы не нравилась ему.

— Ты милая маленькая штучка, — вдруг сказал Барни. — О, ты милая маленькая штучка! Мне кажется, ты слишком хороша, чтобы быть настоящей — и только снишься мне.

«Почему я не могу умереть сейчас — в эту минуту — когда так счастлива», — подумала Валенси.

Впрочем, ей оставалось совсем немного. Однако отчего-то она чувствовала, что переживет год, который определил ей доктор Трент. Она не берегла себя, даже не пыталась. Но, тем не менее, всегда рассчитывала пережить свой год. Она не давала себе думать об этом. Но в этот миг, сидя рядом с Барни, ощущая, как он сжимает ее руку, она внезапно осознала, что у нее уже давно, по меньшей мере, два месяца, не было сердечных приступов. Последний случился за две или три ночи перед тем, как Барни попал в бурю. С тех пор она забыла, что у нее есть сердце. Скорее всего, это предвещало приближение конца. Природа прекратила борьбу. Больше не будет боли.

«Боюсь, меня ожидают мрачные небеса после такого года, — думала Валенси. — И, возможно, там забывают. Это было бы… хорошо? Нет, нет. Я не хочу забывать Барни. Лучше быть несчастной на небесах, помнящей его, чем счастливой, но забывшей. А я всегда, вечно, буду помнить, что и правда, правда, нравилась ему».

Глава XXXV

Тридцать секунд иногда могут быть очень долгими. Достаточно долгими, чтобы успеть сотворить чудо или свершить революцию. За тридцать секунд жизнь для Барни и Валенси Снейт полностью изменилась.

Однажды, в июньский вечер, они отправились на прогулку по озеру на моторной лодке. Порыбачив часок в маленьком заливе, оставили там лодку и пошли пешком через лес в Порт Лоуренс, до которого было около двух миль. Там Валенси немного побродила по магазинам и купила себе пару чудесных туфель. Ее старые внезапно и полностью пришли в негодность, и в этот вечер она надела симпатичные лаковые туфельки на довольно высоких тонких каблуках, которые купила зимой из-за их красоты в дурашливом порыве хоть раз в жизни сделать такую экстравагантную покупку. Иногда она носила их по вечерам в Голубом замке, но в тот вечер впервые надела на прогулку. Идти в них по лесу было совсем не просто, и Барни немилосердно подтрунивал над ней. Но, несмотря на неудобство, Валенси втайне радовалась, как хороши в этих милых легкомысленных туфельках ее тонкие лодыжки и высокий подъем, и так и не переодела их в магазине, как могла бы сделать.

Солнце уже повисло над верхушками сосен, когда они с Барни покинули Порт Лоуренс. Лес довольно близко подступал к городу с севера. Валенси всегда охватывало ощущение внезапного перехода из одного мира в другой — из реальности в сказку — когда она покидала Порт Лоуренс, и через миг сосны, выстроившиеся рядами, словно закрывали ворота в город.

В полутора милях от Порт Лоуренса находилась небольшая железнодорожная станция с маленьким вокзальным зданием, в этот час она была пустынна — отправления или прибытия местного поезда не ожидалось. Вокруг не было ни души, когда Барни и Валенси вышли из леса. Путь, делающий поворот налево, скрывался из виду, но над верхушками деревьев тянулся перышками дым, предупреждая о приближении проходящего поезда. Рельсы вибрировали от его грохота, когда Барни перебирался через стрелку. Валенси шла вслед за ним в нескольких шагах, собирая колокольчики вдоль узкой извилистой тропинки. Времени, чтобы пересечь дорогу, прежде чем появится поезд, было вполне достаточно. Она рассеянно ступила на рельс.

Она не могла объяснить, как это произошло. Следующие тридцать секунд навсегда остались в ее памяти, как хаотичный кошмар, в котором она пережила агонии тысячи жизней.

Каблук ее красивых, дурацких туфелек застрял в зазоре стрелки. Она никак не могла вытащить его. «Барни, Барни!»— в тревоге закричала она. Барни обернулся, увидел, что произошло, ее посеревшее лицо, и рванул к ней. Он пытался освободить, вытащить ее ногу из цепкой хватки. Тщетно. В этот момент поезд появился из-за поворота, двигаясь прямо на них.

— Уходи, уходи, скорей… ты погибнешь, Барни! — кричала Валенси, пытаясь оттолкнуть его.

Барни упал на колени, бледный, как призрак, неистово разрывая завязку ее туфли. Узел не поддавался его дрожащим пальцам. Он выхватил из кармана нож и начал резать ее. Валенси все еще отчаянно пыталась оттолкнуть его. Одна мысль билась в ней — что Барни может умереть. Она совсем не думала, что опасность грозит и ей.

— Барни, уходи, уходи… ради Бога, уходи!

— Ни за что! — процедил Барни сквозь зубы. Он отчаянно рванул завязку. Когда поезд загрохотал по кривой, он отпрыгнул и вытащил Валенси, освободив ее из оставшейся в зажиме туфли. Порыв ветра от промчавшегося мимо поезда охладил до леденящего пот, что катился по его лицу.

— Спасибо, Господи! — выдохнул он.

Несколько секунд они стояли, тупо и дико уставившись друг на друга, побледневшие и дрожащие. Затем добрались до скамейки в конце станционного здания и рухнули на нее. Барни закрыл лицо руками, не вымолвив ни слова. Валенси села, глядя невидящими глазами прямо перед собой на сосновый лес, пни на просеке, длинные блестящие рельсы. Одна мысль стучала в ее ошеломленном мозгу — мысль, которая, казалось, могла испепелить его, как всполох пламени мог бы сжечь ее тело.

Доктор Трент сказал год назад, что у нее серьезная форма сердечного заболевания, и любое волнение может стать фатальным.

Если это так, почему она не умерла прямо сейчас? В эту минуту? Только что за полминуты она испытала волнение, равное по силе и напряжению сумме всех жизненных волнений большинства людей. И не умерла. Ей ни на йоту не стало хуже. Не считая легкой дрожи в коленях, как могло быть у любого человека, да учащения сердцебиения, какое может случиться у кого угодно — ничего более.

Почему!

Возможно ли, что доктор Трент ошибся?

Валенси задрожала, словно порыв холодного ветра внезапно пробрал ее до костей. Она посмотрела на Барни, сгорбившегося рядом. Его молчание было весьма красноречивым: не пришла ли ему в голову та же самая мысль? Не столкнулся ли он лицом к лицу с ужасным подозрением, что женился не на несколько месяцев или год, но навсегда, на женщине, которую не любил, и которая навязалась ему путем уловки и лжи? Валенси стало дурно от этой ужасной мысли. Этого не могло быть. Это было бы слишком жестоко, дьявольски жестоко. Доктор Трент не мог ошибиться. Это невозможно. Он один из лучших специалистов по сердечным болезням в Онтарио. Она сглупила, перенервничав после недавнего кошмара. Она вспоминала те страшные спазмы боли, что бывали у нее. Учитывая их, с ее сердцем должно быть что-то очень серьезное.

Но у нее не было таких приступов почти три месяца.

Почему!

Барни встряхнулся, встал, не глядя на Валенси, и небрежно бросил:

— Полагаю, нам лучше идти. Солнце садится. Ты сможешь дойти?

— Думаю, да, — пробормотала она.

Барни перешел просеку и забрал брошенный им сверток, там лежали ее новые туфли. Принес его и, пока она доставала и надевала туфли, стоял, повернувшись к ней спиной, глядя куда-то сквозь сосны.

Они молча пошли по тенистой тропе к озеру. В молчании Барни вырулил лодку в закатную мистерию Мистависа. В молчании они проплыли мимо лохматых мысов, через коралловые бухты и серебристые реки, где вверх и вниз в вечерней заре скользили лодки. В молчании миновали коттеджи, откуда звучали музыка и смех. В молчании подплыли к причалу под Голубым замком.

Валенси поднялась по каменным ступенькам и вошла в дом. Рухнула на первый попавшийся стул и уставилась в окно, не обращая внимания на неистовое урчание довольного Везунчика и чудовищные взгляды Банджо, протестующего против оккупации его стула.

Барни вошел несколько минут спустя. Он не подошел к ней, но остановился за спиной и тихо спросил, не чувствует ли она себя хуже после всего случившегося. Валенси отдала бы год своего счастья ради того, чтобы иметь возможность честно сказать «Да».

— Нет, — тихо ответила она.

Барни ушел в каморку Синей Бороды и закрыл дверь. Она слышала, как он ходит туда и обратно по комнате. Он никогда не ходил так прежде.

А час назад, всего лишь час назад, она была так счастлива!

Глава XXXVI

В конце концов Валенси отправилась спать. Но прежде перечитала письмо доктора Трента. Оно немного успокоило ее. Очень позитивное. Вполне уверенное. Почерк четкий и ровный. Отнюдь не почерк человека, который не знал, о чем он писал. Но она не могла заснуть. Притворилась спящей, когда вошел Барни. Барни притворился, что заснул. Но Валенси совершенно точно знала, что он не спит. Знала, что он лежит, глядя в темноту. Думая о чем? Пытаясь понять — что?

Почему!

Валенси, которая провела так много счастливых бессонных часов, лежа возле окна, теперь платила за них ценой одной ночи страданий. Пугающий зловещий факт медленно вырисовывался перед нею из тумана догадок и страха. Она не могла ни отвернуться от него, ни оттолкнуть, ни игнорировать.

Почему!

Возможно, с ее сердцем не было ничего серьезного, ничего такого, о чем писал доктор Трент. Если бы что-то было, те тридцать секунд убили бы ее. Что толку успокаивать себя письмом и репутацией доктора Трента. Самые лучшие специалисты иногда ошибаются. И доктор Трент сделал ошибку.

В эту ночь Валенси сполна насмотрелась ужасных снов. В одном из них Барни укорял ее в обмане. Во сне она теряла терпение и жестоко била его скалкой по голове. Голова оказывалась стеклянной и рассыпалась ворохом осколков по полу. Она проснулась с воплем ужаса — вздохом облегчения — коротким смехом над абсурдом этих снов и горьким болезненным воспоминанием о том, что произошло.

Барни ушел. Валенси знала, как иногда люди догадываются интуитивно — подспудно, не спрашивая ни у кого — что его нет в комнате Синей Бороды. В гостиной стояла странная тишина. Таинственная тишина. Старые часы остановились. Барни, должно быть, позабыл завести их — такого с ним прежде никогда не случалось. Комната без их тиканья казалась мертвой, хотя солнце струилось через анкерное окно, а солнечные зайчики, отраженные танцующими волнами, трепетали на стенах.

Лодки не было на месте, но Леди Джейн виднелась на материке под деревьями. Значит, Барни удалился в леса. Он не вернется до ночи, а, возможно, задержится и дольше. Он, должно быть, зол на нее. Злость и холодное, глубокое, справедливое негодование, вероятно, были причиной его гневного молчания. Валенси знала, что следует сделать в первую очередь. Сейчас душевная боль была не столь сильна, как вчера, но странное оцепенение, что охватило ее, было хуже боли. Словно что-то умерло внутри. Она заставила себя приготовить легкий завтрак и поесть. Механически привела Голубой замок в идеальный порядок. Затем надела пальто и шляпу, заперла дверь, спрятала ключ в дупло старой сосны и перебралась на материк на моторке. Она направлялась в Дирвуд, чтобы увидеть доктора Трента. Она должна знать.

Глава XXXVII

Доктор Трент смотрел на нее рассеянно, роясь в памяти.

— Э-э-э… мисс… мисс…

— Миссис Снейт, — тихо подсказала Валенси. — Я была мисс Валенси Стирлинг, когда приходила к вам около года назад. Хотела проконсультироваться по поводу моего сердца.

Лицо доктора Трента прояснилось.

— О, конечно. Теперь вспомнил. Но трудно обвинить меня в том, что не узнал вас. Вы изменились, — чудесно. И вышли замуж. Да, да, это пошло вам на пользу. Теперь вы совсем не похожи на больную, а? Помню тот день. Я был очень расстроен. Известие о бедном Неде убило меня. Но Нед сейчас совсем здоров, как новенький, и вы, очевидно, тоже. Помните, я сказал, что вам не о чем беспокоиться.

Валенси смотрела на него.

— Вы сообщили мне, в письме, — медленно сказала она, со странным ощущением, что говорит кто-то другой, двигая ее губами, — что у меня стенокардия, осложненная аневризмом — в последней стадии. Что я могу умереть в любую минуту, что не проживу дольше года.

Доктор Трент уставился на нее.

— Это невозможно! — рассеянно пробормотал он. — Я не мог написать вам такого.

Валенси достала письмо из сумки и протянула ему.

— «Мисс Валенси Стирлинг», — прочитал он, — да, да. Так и есть, я писал вам тогда, в поезде, той ночью. Но я писал, что у вас ничего серьезного…

— Прочитайте письмо, — настаивала Валенси.

Доктор Трент взял письмо, развернул его и пробежал глазами по тексту. Он был явно обескуражен. Затем вскочил и взволнованно заходил по кабинету.

— Боже мой! Это письмо я адресовал старой мисс Джейн Стерлинг. Из Порт Лоуренса. Она приходила в тот же день. Я отправил вам не то письмо. Какая непростительная невнимательность! Но я был вне себя в ту ночь. Боже, вы поверили в это, поверили и не… не пошли к другому врачу…

Валенси встала, отрешенно огляделась вокруг и села снова.

— Я поверила, — почти прошептала она. — И не ходила к другому врачу. Я… я… это слишком долго объяснять. Но я была уверена, что скоро умру.

Доктор Трент подошел к ней.

— Не прощу себя. Какой год, должно быть, вы прожили! Но вы выглядите… я не понимаю!

— Неважно, — мрачно сказала Валенси. — Так значит, с моим сердцем ничего серьезного?

— Ничего серьезного. У вас так называемая псевдостенокардия. Она не бывает смертельной, полностью проходит после лечения. А иногда по причине шока от радости. У вас часто бывали приступы?

— Ни одного с марта, — ответила Валенси. И вспомнила то великолепное чувство возрождения при виде Барни, возвращающегося домой после бури. Неужели этот «шок от радости» излечил ее?

— Тогда, судя по всему, с вами все в порядке. Я все объяснил вам в том письме, которое вы должны были получить. И конечно, предполагал, что вы обратитесь к другому врачу. Дитя, почему вы этого не сделали?

— Не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

— Дурость, — сказал доктор Трент. — Не понимаю такой глупости. Бедная старушка мисс Стерлинг. Она, должно быть, получила ваше письмо, где говорилось, что с ее сердцем ничего серьезного. Впрочем, какая разница. Ее случай был безнадежным. Ей бы все равно ничто не помогло. Я был удивлен, что она еще так долго прожила, целых два месяца. Она была здесь в тот день, незадолго до вас. Мне не хотелось говорить ей правду. Считаете, что я старый грубиян, а мои письма слишком резки. Не могу смягчать правду. Но становлюсь хныкающим трусом, когда приходится говорить женщине в глаза, что она скоро умрет. Я наболтал ей, что перепроверю симптомы, что не совсем уверен, и дам знать на следующий день. Но вы получили ее письмо… посмотрите-ка сюда: «Уважаемая мисс Стерлинг…»

— Да, я заметила это. Но подумала, что это ошибка. Я не знала, что в Порт Лоуренсе есть еще и Стерлинги.

— Она была единственной. Одинокая пожилая душа. Жила с девушкой-прислугой. Умерла два месяца спустя после визита ко мне — во сне. Моя ошибка ничего не могла изменить для нее. Но вы! Не могу простить себя за то, что взвалил на вас целый год несчастья. После такого волей неволей пора уходить на покой — не оправдывает даже то, что я думал, что мой сын смертельно ранен. Сможете ли вы когда-нибудь простить меня?

Год несчастья! Валенси вымученно улыбнулась, подумав обо всем том счастье, которое принесла ей ошибка доктора Трента. Но сейчас она расплачивается за это, да… расплачивается. Если чувствовать означает жить, то отныне жизнью для нее стала расплата.

Доктор Трент осмотрел ее и ответил на все свои вопросы. Когда он сказал, что она здорова, как скрипка, и, вероятно, проживет до ста лет, Валенси встала и молча вышла. За дверями кабинета ее ожидало множество сложных вопросов, которые необходимо обдумать. Доктор Трент решил, что она не в себе. У нее был такой безнадежный взгляд и такое мрачное лицо, словно врач вынес ей смертный приговор, а не обнадежил долгой жизнью. Снейт? Снейт? Что за негодяй женился на ней? Он никогда не слышал, чтобы в Дирвуде жили какие-то Снейты. А она-то была бледной, увядшей старой девой. Боже, но как замужество преобразило ее, кем бы там ни был этот самый Снейт. Снейт? Доктор Трент вдруг вспомнил. Тот мерзавец из «чащобы!» Неужели Валенси Стирлинг вышла замуж за него? И ее семейство позволило ей? Вероятно, здесь и кроется разгадка. Она в спешке вышла замуж, а теперь раскаивается, именно потому и не обрадовалась, узнав, что у нее имеются гарантированные перспективы. Выйти замуж! Бог знает за кого! Что он такое? Бывший заключенный! Растратчик! Беглец от закона! Должно быть, ей пришлось не сладко, бедняжке, если она рассматривает смерть, как освобождение. Почему женщины так глупы? Доктор Трент выбросил Валенси из головы, хотя до последних своих дней стыдился, что перепутал конверты.

Глава XXXVIII

Валенси быстро прошла по задворкам деревни и свернула в переулок Свиданий. Она не хотела встретить кого-либо из знакомых. А также и незнакомых. Ей не хотелось, чтобы ее кто-то увидел. Она была растеряна, потрясена, в полном смятении. Она чувствовала, что все это читается на ее лице. Облегченно вздохнула, когда вышла на дорогу к «чащобе», и деревня осталась позади. Здесь было меньше шансов столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Машины, что проносились по дороге с пронзительным ревом, были полны приезжих. В одной из них, что вихрем пролетела мимо, компания молодых людей громко распевала:

«У моей жены горячка, да-да-да,

У моей жены горячка, да-да-да,

У моей жены горячка,

Я надеюсь, что останусь

Одиноким навсегда, да-да!»

Валенси отшатнулась, словно один из поющих наклонился из машины и отвесил ей пощечину. Она заключила соглашение со смертью, а смерть обманула ее. И жизнь посмеялась над нею. Она поймала Барни в ловушку. Поймала, заставив взять себя в жены. А получить развод в Онтарио довольно сложно. Ведь Барни небогат.

Жизнь вернула все ее страхи. Болезненные страхи. Страх, что подумает о ней Барни. Что скажет. Страх перед будущим, в котором ей придется жить без него. Страх перед семьей, что унизила и отвергла ее.

Ей позволили сделать глоток из божественной чаши, а затем убрали от ее губ. Отняв добрую дружелюбную спасительницу смерть. Ей придется жить и, возможно, долго. Все испорчено, запятнано, изуродовано. Даже этот год в Голубом замке. Даже ее бесстыдная любовь к Барни. Она была прекрасной, потому что ее ожидала смерть. Теперь же стала презренной, потому что смерть ушла. Как можно перенести столь непереносимое?

Она должна вернуться и все ему рассказать. Заставить поверить, что не обманывала его… она должна заставить его поверить. Она должна распрощаться со своим Голубым замком и вернуться в кирпичный дом на улице Вязов. Обратно ко всему, что, как она предполагала, навсегда покинуто. Старая тюрьма — старые страхи. Но это неважно. Важно лишь то, что Барни должен поверить — она не обманывала его умышленно.

Необычное зрелище, открывшееся Валенси, когда она подошла к соснам, что росли на берегу озера, заставило ее на миг забыть о своих страданиях. Там, возле старой побитой потрепанной Леди Джейн стояла другая машина. Шикарный автомобиль. Фиолетовый. Не темного королевского оттенка, но вызывающе крикливого. Он сверкал, словно зеркало, демонстрируя интерьер уровня Вир де Вир[27]. На водительском сиденье важно восседал шофер в ливрее. Человек, сидящий позади, открыл дверцу и проворно выскочил наружу, когда Валенси вышла на тропу, ведущую к причалу. Он стоял под соснами, ожидая ее, и Валенси смогла разглядеть его.

Полноватый низкорослый мужчина с добродушным широким румяным, чисто выбритым лицом. Чертик, что все еще был жив где-то в глубине парализованного мозга Валенси, отметил: «Такому лицу не хватает белых бакенбардов». Старомодные в стальной оправе очки на выпуклых голубых глазах. Полные губы, маленький круглый, похожий на шишку нос. Где… где… где, пыталась сообразить Валенси, она видела прежде это лицо? Оно казалось ей столь же знакомым, как свое собственное.

На незнакомце была зеленая шляпа и легкое желто-коричневое пальто поверх костюма из кричаще клетчатой материи. Ярко зеленый галстук, чуть более бледного оттенка, а с пухлой руки, которую он приветственно вскинул в сторону Валенси, ей подмигнул огромный бриллиант. Но у него была приятная, отеческая улыбка, а радушный нестрогий голос звучал располагающе.

— Не скажите ли, мисс, тот дом принадлежит мистеру Редферну? Если так, то как мне добраться туда?

Редферн! Череда бутылок с лекарством, казалось, заплясала перед глазами Валенси — длинных бутылок с микстурой, круглых — со средством для волос, квадратных — с мазью, низеньких толстых — с фиолетовыми таблетками — и на всех этикетках красовалось это преуспевающее светящееся, словно луна, лицо и очки в стальной оправе. Доктор Редферн!

— Нет, — тихо сказала Валенси. — Нет, этот дом принадлежит мистеру Снейту.

Доктор Редферн кивнул.

— Да, понимаю, почему Берни называет себя Снейтом. Это его второе имя, имя его бедной матери. Бернард Снейт Редферн, это он. А теперь, мисс, можете ли мне сказать, как добраться до острова? Кажется, никого нет дома. Я махал и кричал. Генри, тот, не станет кричать. У него только одна обязанность. Но старый доктор Редферн может, не смущаясь, покричать за всех. Но никто там и не пошевелился, не считая пары ворон. Думаю, Берни нет дома.

— Его не было, когда я уходила сегодня утром, — сказала Валенси. — Полагаю, он еще не вернулся.

Она отвечала совершенно спокойно. Последний шок, вызванный признанием доктора Трента, временно лишил ее малейшей способности к размышлению. На задворках разума вышеупомянутый чертенок весело твердил глупую старую пословицу «Пришла беда, отворяй ворота». Но она не пыталась думать. Какой смысл?

Доктор Редферн недоуменно уставился на нее.

— Когда вы ушли этим утром? Вы живете… там?

Он махнул своим бриллиантом в сторону Голубого замка.

— Конечно, — тупо сказала Валенси. — Я его жена.

Доктор Редферн достал желтый шелковый носовой платок, снял шляпу и протер лоб. Он оказался абсолютно лысым, и чертенок Валенси прошептал: «Зачем лысеть? Зачем терять свою мужскую красоту? Попробуйте бальзам для волос доктора Редферна. Он сохранит вашу молодость».

— Простите меня, — сказал доктор Редферн. — Это слегка неожиданно.

— Сегодня неожиданности витают в воздухе.

Чертенок произнес это вслух, прежде чем Валенси успела остановить его.

— Я не знал, что Берни… женился. Не думал, что он женится, не сообщив своему старому папе.

Неужели глаза доктора Редферна наполнились слезами? Через боль несчастья, страха и горя Валенси почувствовала укол жалости к нему.

— Не корите его, — поспешно сказала она. — Это… это не его ошибка. Это… это все я.

— Полагаю, вы не просили его жениться на вас, — подмигнул ей доктор Редферн. — Он мог бы сообщить мне. Я бы узнал свою невестку пораньше, если бы он сказал. Но я рад познакомиться с вами, моя дорогая, очень рад. Похоже, вы разумная молодая женщина. Всегда боялся, что Берни подцепит глуповатую красотку, просто потому что она привлекательна. Они все крутились около него. Хотели его денег? Да? Им не нравились таблетки и микстуры, но только доллары. А? Хотели запустить свои маленькие пальчики в миллионы старого дока. Да?

— Миллионы! — пробормотала Валенси. Ей хотелось присесть, хотелось немного подумать, хотелось погрузиться на дно Мистависа вместе с Голубым замком и навсегда исчезнуть с глаз людских.

— Миллионы, — самодовольно произнес доктор Редферн. — А Берни бросил их всех ради… этого.

Он вновь презрительно махнул бриллиантом в сторону Голубого замка.

— Не подумали бы, что он так неразумен? И все из-за какой-то девицы. Но, должно быть, он пережил это чувство, раз женился. Вы должны убедить его вернуться к цивилизации. Что за бред вот так растрачивать свою жизнь. Вы доставите меня в свой дом, дорогая? Полагаю, вы знаете, как это сделать.

— Конечно, — тупо сказала Валенси. Она провела его к маленькой пещере, где стояла моторная лодка. — Ваш… ваш человек тоже хочет зайти?

— Кто? Генри? Нет. Посмотрите, как он там сидит. Само неодобрение. Ему не нравится эта поездка. Плохие дороги выводят его из себя. Согласен, эта дорога — проклятье для машины. Чья это старая развалина стоит здесь?

— Барни.

— Боже мой! Неужели Берни Редферн ездит на этой штуке? Она похожа на прапрабабушку всех «фордов».

— Это не «форд». Это «грей слоссон», — пылко ответила Валенси.

Добродушное подтрунивание доктора Редферна над старой Леди Джейн странным образом вернуло ее к жизни. Жизни, полной боли, но жизни. Лучше, чем жуткое состояние полусмерти-полужизни, в котором она пребывала последние минуты… или годы. Она помахала доктору Редферну, приглашая в лодку, и доставила его в Голубой замок. Ключ был все там же, в старой сосне, дом также пуст и безлюден. Валенси провела доктора через гостиную на западную веранду. Ей нужен был воздух. Еще светило солнце, но с юго-запада над Мистависом медленно нарастала грозовая туча с белыми гребешками и нагромождениями фиолетовых теней. Доктор плюхнулся на грубый стул и снова вытер лоб.

— Тепло, а? Боже, какой вид! Наверное, Генри смягчился бы, увидь он это.

— Вы обедали? — спросила Валенси.

— Да, моя дорогая, пообедал, перед тем как выехать из Порт Лоуренса. Не знал, что за нора отшельника нас ожидает. И даже не думал, что найду здесь чудесную маленькую невестку, готовую накормить меня. Кошки, а? Кис, кис! Посмотрите, я нравлюсь этим кошкам. Берни всегда любил кошек! Это единственное, что он взял от меня. Он сын своей бедной матери.

Присядьте, дорогая. Никогда не нужно стоять, если можно сидеть. Хочу как следует рассмотреть жену Берни. Так, так, мне нравится ваше лицо. Не красавица — вы не возражаете, что я так говорю — полагаю, вы достаточно умны, чтобы понимать это. Садитесь.

Валенси села. Утонченное мучение сидеть смирно, когда мозг охвачен агонией, заставляющей метаться из стороны в сторону. Каждая ее клеточка кричала о желании остаться в одиночестве — скрыться, спрятаться. Но приходилось сидеть и слушать доктора Редферна, который был совсем не против поговорить.

— Когда, как вы думаете, вернется Берни?

— Не знаю… вероятно, не раньше вечера.

— Куда он ушел?

— Тоже не знаю. Наверно, в леса, в «чащобу».

— Итак, он не сообщает вам о своих приходах и уходах, а? Берни всегда был скрытным дьяволенком. Никогда не понимал его. Как и его несчастную мать. Но я много думал о нем. Мне было очень больно, когда он исчез вот так. Одиннадцать лет назад. Я не видел своего мальчика одиннадцать лет.

— Одиннадцать лет, — поразилась Валенси. — Здесь он живет всего шесть.

— О, он был на Клондайке, да и странствовал по всему свету. Писал мне по строчке время от времени, но ни разу не дал ни одной подсказки, где он — просто пару слов, чтобы сообщить, что с ним все в порядке. Полагаю, он рассказывал вам об этом.

— Нет, я ничего не знаю о его прошлой жизни, — сказала Валенси с внезапно возникшим нетерпеливым желанием. Она хотела знать, теперь она должна знать. Прежде это не имело значения. Теперь же она должна знать. Ведь она никогда не услышит рассказа от Барни. Возможно, даже больше не увидит его. А если так, то не будет и разговора о его прошлом. — Что случилось? Почему он ушел из дома? Расскажите мне. Расскажите.

— Ну, это не слишком долгая история. Просто-напросто молодой дурачок разозлился из-за ссоры со своей девушкой. Только Берни был упрямым дураком. Всегда упрямым. Невозможно было заставить его делать то, что он не хотел. Со дня его рождения. При этом он всегда оставался тихим мягким парнем. Золотым парнем. Его бедная мать умерла, когда ему было два года. Я как раз начал зарабатывать на своем бальзаме для волос. Мне приснилась его формула. Такой вот сон. Наличные посыпались на меня. У Берни было все, что бы он ни захотел. Я отправлял его в лучшие школы, частные школы. Хотел сделать из него джентльмена. Сам никогда таким не был. Хотел, чтобы он имел все шансы. Он окончил Макгилл[28]. С отличием и все такое. Я хотел, чтобы он стал юристом. Он же мечтал о журналистике и тому подобном. Хотел, чтобы я купил ему газету или помог основать, как он говорил, «настоящий, стоящий, честный до безобразия канадский журнал». Полагаю, я бы сделал все, я всегда делал то, что он хотел. Разве он не тот, ради кого я жил? Хотел, чтобы он был счастлив. А он никогда не был счастлив. Можете в это поверить? Нет, он не говорил ни слова. Но я всегда чувствовал, что он несчастлив. У него было все, что он желал, все деньги, какие мог потратить, собственный банковский счет, путешествия по всему свету, — но он не был счастлив. Пока не влюбился в Этель Трэверс. Вот тогда он, недолго, но был счастлив.

Туча настигла солнце, и огромная холодная фиолетовая тень легла на Миставис. Она добралась и до Голубого замка, скользнув по нему. Валенси содрогнулась.

— Понятно, — сказала она с болезненной пылкостью, хотя каждое слово кололо ее прямо в сердце. — Какой… она… была?

— Самой хорошенькой девушкой в Монреале, — ответил доктор Редферн. — Очень красивой. Да! Золотистые волосы, светящиеся, как шелк, красивые, большие нежные черные глаза, кожа — кровь с молоком. Не удивительно, что Берни влюбился в нее. И с мозгами. Отнюдь не была дурочкой. Бакалавр искусств из Макгилла. И породистая. Из одной из лучших семей. Но немножко с опустевшим кошельком. Да! Берни с ума сходил по ней. Счастливейший молодой дурак. Затем все рухнуло.

— И что же произошло?

Валенси сняла шляпу и рассеянно прокалывала ее булавкой. Везунчик мурлыкал подле нее. Банджо с подозрением наблюдал за доктором Редферном. Нип и Так лениво покаркивали на соснах. Миставис манил к себе. Все было прежним. И ничего прежним не было. Прошло сто лет со вчерашнего дня. Вчера в это же время они с Барни сидели здесь, смеялись и ели запоздалый обед. Смеялись? Валенси подумала, что больше никогда не будет смеяться. И плакать тоже. Ей больше не нужно ни то, ни другое.

— Сам хотел бы знать, моя дорогая. Полагаю, просто глупая ссора. Берни удрал, исчез. Написал мне с Юкона. Сообщил, что помолвка разорвана, и он не вернется. Что не надо пытаться искать его, потому что не вернется никогда. Я не стал. Какой был в том толк? Я знал Берни. Я продолжал зарабатывать деньги, потому что больше нечего было делать. Но я был так одинок. Жил ради его редких коротких писем — из Клондайка — Англии — Южной Африки — Китая — отовсюду. Думал, что когда-нибудь в один прекрасный день он вернется к своему одинокому старому папе. Шесть лет назад он перестал писать. Я ничего не знал о нем до прошлого Рождества.

— Он написал?

— Нет. Но он выписал чек на пятнадцать тысяч долларов со своего банковского счета. Управляющий банка — мой приятель, один из моих крупных акционеров. Он обещал дать мне знать, как только Берни будет выписывать какие-либо чеки. У него здесь пятьдесят тысяч долларов. И ни разу не взял ни цента до последнего Рождества. Чек был отоварен в «Эйнслиз», в Торонто…

— «Эйнслиз»?

Валенси, словно со стороны, услышала саму себя, повторившую это слово! На ее туалетном столике стояла коробка с торговой маркой «Эйнслиз».

— Да. Большой торговый дом драгоценностей. Подумав немного, я ожил. Решил найти Берни. Имел особую причину для этого. Пришло время бросать его странствия и прийти в себя. Эти пятнадцать подсказали мне — что-то витает в воздухе. Управляющий связался с «Эйнслиз» — его жена из той семьи — и узнал, что Бернард Редферн купил жемчужное ожерелье. Он оставил адрес: почтовый ящик 444, Порт Лоуренс, Маскока, Онт. Сначала я хотел написать. Затем решил дождаться, когда откроется сезон для движения машин и приехать. Не любитель писать. Выехал из Монреаля. Вчера прибыл в Порт Лоуренс. Справился на почте. Там сказали, что ничего не знают про Бернарда Снейта Редферна, но есть Барни Снейт, что арендует почтовый ящик. Живет на острове, далеко оттуда. И вот я здесь. Но где же Берни?

Валенси потрогала свое ожерелье. Значит, она носит на шее пятнадцать тысяч долларов. А еще беспокоилась, что Барни заплатил за него пятнадцать долларов и не мог себе этого позволить. Внезапно она рассмеялась прямо в лицо доктору Редферну.

— Простите. Это так… забавно, — пробормотала бедная Валенси.

— Разве? — спросил доктор Редферн, не в полной мере оценив шутку. — Вы создаете впечатление разумной молодой женщины и, осмелюсь сказать, имеете влияние на Берни. Не можете ли вы вернуть его к нормальной жизни, к той, какой живут все люди? У меня есть дом. Большой, как замок. Я хочу, чтобы в нем жила… жена Берни, его дети.

— Этель Трэверс вышла замуж? — безразлично спросила Валенси.

— Боже, конечно. Два года спустя после побега Берни. Но сейчас она вдова. И как и прежде, красавица. Честно говоря, это одна из причин, по которой я хотел найти Берни. Подумал, может, они помирятся. Но, разумеется, об этом теперь нет и речи. Забудьте. Любой выбор Берни достаточно хорош для меня. Это мой мальчик, вот и все. Думаете, он скоро вернется?

— Не знаю. Но, скорее всего, не придет до ночи. Довольно поздно, возможно. А может, и завтра. Но я могу удобно устроить вас. Но он точно вернется завтра.

Доктор Редферн покачал головой.

— Слишком сыро. С моим-то ревматизмом.

«Зачем страдать от непрестанной боли? Почему бы не попробовать мазь Редферна?» — процитировал чертенок в голове Валенси.

— Нужно вернуться в Порт Лоуренс, прежде чем начнется дождь. Генри очень сердится, когда пачкается машина. Но я приеду завтра. А тем временем вы введете Берни в курс дела.

Он пожал ей руку и мягко похлопал по плечу. Получи он намек, то поцеловал бы Валенси, но она не поддержала его. Не потому что не хотела. Он был довольно ужасным и шумным… и… и… ужасным. Но что-то в нем ей нравилось. Она тупо подумала, что возможно, ей бы понравилось быть его невесткой, не будь он миллионером. Итоги подведены. А Барни его сын и… наследник.

Она перевезла его на материк на моторке, посмотрела, как роскошная фиолетовая машина удалялась через лес, с Генри за рулем, считающим, что все, что вне закона, не стоит внимания. Затем вернулась в Голубой замок. То, что она должна сделать, нужно сделать быстро. Барни мог вернуться в любой момент. И уже собирался дождь. Она была рада, что больше не чувствует сильной боли. Когда вас постоянно бьют дубинкой по голове, вы естественно и милосердно становитесь более или менее нечувствительным и тупым.

Она постояла возле камина, словно увядший цветок, побитый морозом, глядя на белый пепел последнего огня, который сиял в Голубом замке.

— В любом случае, — устало произнесла она. — Барни не беден. Он может позволить себе развод. Очень хорошо.

Глава XXXIX

Она должна написать записку. Чертенок в мозгу рассмеялся. В каждом прочитанном ею романе жена, убегающая из дома, обязательно оставляла записку, приколотую к диванной подушке. Не слишком оригинальная идея. Но следует оставить что-то объясняющее. А что может быть лучше, чем записка? Она рассеянно огляделась, ища, чем написать ее. Чернилами? Их не было. Валенси ничего не писала с тех пор, как поселилась в Голубом замке, все хозяйственные меморандумы составлял Барни. Для этого было достаточно и карандаша, но и тот куда-то пропал. Валенси в раздумье подошла к двери в комнату Синей Бороды и толкнула ее. Она смутно ожидала, что дверь окажется запертой, но та легко распахнулась. Никогда прежде она не пыталась открывать ее, даже не знала, запирал ли ее Барни обычно или нет. Если да, то открытая дверь означает — он был очень расстроен, забыв об этом. Валенси не осознавала, что совершает то, что он просил не делать. Она просто хотела найти, чем написать записку. Все ее умственные силы сосредоточились на словах, которые нужно написать ему. Она не испытывала ни малейшего любопытства, заходя в пристройку.

На стенах не оказалось прекрасных женщин, подвешенных за волосы. Помещение выглядело вполне мирно. В центре стояла маленькая железная печка с трубой, протянутой через крышу. В одном конце — то ли стол, то ли прилавок, заваленный посудой необычного вида. Без сомнения Барни использовал ее в своих пахучих операциях. Наверное, химические опыты, вяло отметила она. В другом конце находился большой письменный стол и вертящийся стул. Боковые стены заставлены полками с книгами.

Валенси подошла к письменному столу и застыла на несколько минут, уставившись на нечто, лежащее там. Связка гранок. Верхняя страница носила заглавие «Дикий мед», а под ним стояли слова «Джон Фостер».

Первый абзац гласил: «Сосны — деревья из мифов и легенд. Их корни уходят глубоко в традиции старого мира, а ветер и звезды любят их высокие макушки. Что за музыка звучит, когда старина Эол натягивает свой смычок в сосновых ветвях…». Она вспомнила, как Барни как-то сказал то же самое, когда они гуляли под соснами.

Значит, Барни — Джон Фостер!

Валенси не была поражена. Наступило пресыщение открытиями и потрясениями, свалившимися на нее в один день. Последнее уже никак не повлияло на нее. Она лишь подумала: «Это все объясняет».

«Все» — маленький казус, который, почему-то, зацепил ее больше, чем того заслуживал. Вскоре после того как Барни принес ей последнюю книгу Джона Фостера, она побывала в книжном магазине Порт Лоуренса и услышала, как один из покупателей спрашивает владельца магазина о новой его книге. Тот коротко ответил: «Она еще не вышла. Ожидается на следующей неделе».

Валенси открыла было рот, чтобы сказать: «Нет, она же вышла», но спохватилась и промолчала. В конце концов, это было не ее дело. Она решила, что книготорговец хочет скрыть свою небрежность, не получив книгу вовремя. Теперь она знала. Книга, что Барни принес ей, была одной из авторских комплементарных экземпляров, присланных заранее.

Ну и что! Валенси с безразличием оттолкнула все доказательства и уселась на стул. Она взяла ручку Барни — не слишком хорошую — вытащила лист бумаги и начала писать. Никаких подробностей, только голые факты.

«Дорогой Барни,

Сегодня утром я сходила к доктору Тренту и узнала, что он по ошибке прислал мне не то письмо. С моим сердцем нет ничего серьезного, и я вполне здорова.

Я не собиралась обманывать тебя. Пожалуйста, поверь. Мне не перенести, если ты не поверишь. Мне очень жаль, что произошла такая ошибка. Но я уверена, ты сможешь получить развод, если я уйду. Ведь уход может стать причиной для развода в Канаде? Конечно, если нужно сделать что-то, в чем я могу помочь или что-то ускорить, с радостью сделаю все, как только твой адвокат даст мне знать. Спасибо за всю твою доброту ко мне. Я никогда этого не забуду. Думай обо мне хорошо, насколько сможешь, потому что я не хотела подловить тебя. Прощай.

С благодарностью,

Валенси»

Она понимала, что получилось слишком сухо и холодно. Но опасно пытаться сказать больше — словно разрушить дамбу. Разве знаешь, какой в этом случае мог пролиться поток бессвязностей, наполненных страстной болью. В постскриптуме она добавила:

«Сегодня здесь был твой отец. Он вернется завтра. Он все мне рассказал. Думаю, тебе следует вернуться к нему. Он очень одинок».

Она положила письмо в конверт, подписала на нем «Барни» и оставила на столе. Сверху поместила жемчужное ожерелье. Если бы это была имитация, она бы сохранила его в память о чудесном годе. Но она не могла хранить подарок стоимостью в пятнадцать тысяч долларов от человека, который женился на ней из жалости, и которого она покидала. Было больно отказываться от этой милой игрушки. Это особенная вещь, отметила она. Факт, что она уходит от Барни, еще не затронул ее. Он лежал в душе, как нечто холодное и бесчувственное. Оживи он сейчас, Валенси бы содрогнулась и бросилась прочь…

Она надела шляпку и механически покормила Везунчика и Банджо. Заперла дверь и старательно спрятала ключ в старой сосне. Затем перебралась на моторке на материк. Недолго постояла на берегу, глядя на Голубой замок. Дождь все еще не начался, но небо потемнело, а Миставис стал серым и угрюмым. Маленький дом под соснами выглядел очень трогательно — разграбленная шкатулка с драгоценностями — лампа с потухшим огнем.

«Я больше никогда не услышу, как поет по ночам ветер над Мистависом», — подумала Валенси.

Это также вызывало боль. Она чуть не рассмеялась от мысли, что такая мелочь может задеть ее в такой момент.

Глава XL

Валенси помедлила на крыльце кирпичного дома на улице Вязов. Она чувствовала, что должна постучать, словно посторонний посетитель. Ее розовый куст, рассеянно заметила она, ломился от бутонов. Фикус стоял возле парадной двери. Мгновенный ужас охватил ее — ужас от мысли о жизни, к которой возвращалась. Затем она открыла дверь и вошла.

«Интересно, вернувшись, чувствовал ли себя Блудный сын как дома?» — подумала она.

Миссис Фредерик и кузина Стиклз сидели в гостиной. Там же был и дядя Бенджамин. Они недоуменно уставились на Валенси, понимая, что что-то случилось. Перед ними стояла не та нахальная грубиянка, что прошлым летом в этой же самой комнате смеялась над всеми. Другая женщина, с серым лицом и глазами существа, пережившего смертельный удар.

Валенси безразлично огляделась. Как сильно изменилась она сама и как мало эта комната. Те же картины висели на стенах. Маленькая сирота, преклонившая колени в бесконечной молитве перед кроватью, где расположился черный котенок, что никогда не вырастет во взрослую кошку. Серая «гравюра» с британским полком, навеки застрявшем в бухте. Детский карандашный рисунок отца, которого она никогда не видела. Все на прежних местах. На подоконнике зеленый водопад «Странствия евреев» все также стекал на гранитную подставку. Все тот же искусно сделанный, невостребованный кувшин стоял в том же углу на полке шкафа. Голубые с золочением вазы, подаренные матери к свадьбе, гордо высились на каминной полке, охраняя бесполезные фарфоровые часы, что никогда не заводились. Стулья стояли на тех же местах. Мать и кузина Стиклз, столь же неизменно, встретили ее недобрым молчанием.

Валенси пришлось заговорить первой.

— Я пришла домой, мама, — устало сказала она.

— Вижу, — холодно ответила миссис Фредерик. Она смирилась с отсутствием Валенси. Вполне успешно забыла, что на свете существовала какая-то Валенси. Переустроила и организовала свою жизнь, изгнав воспоминания о неблагодарном, непослушном ребенке. Вернула свое место в обществе, которое, игнорируя факт, что у нее когда-то была дочь, сочувствовало ей, если можно считать сочувствием сдержанные перешептывания и реплики в сторону. Истина состояла в том, что миссис Фредерик не хотела, чтобы Валенси возвращалась — не хотела ни видеть ее, ни слышать о ней вновь.

А теперь, разумеется, Валенси явилась. Со всеми своими трагедиями, позором и скандалом, что тянулись за ней.

— Итак, я вижу, — сказала миссис Фредерик. — Можно спросить, почему?

— Потому что… я… я не умру, — хрипло ответила Валенси.

— Храни меня Господь! — воскликнул дядя Бенджамин. — Кто тебе сказал, что ты умрешь?

— Полагаю, — зло добавила кузина Стиклз — она также не желала возвращения Валенси, — полагаю, ты узнала, что у него есть другая жена, как мы и думали.

— Нет. Но лучше бы была, — сказала Валенси.

Она не особенно страдала, лишь очень устала. Скорей бы покончить с объяснениями и оказаться в своей старой уродливой комнате — в одиночестве. Просто одной! Треск, что издавали бусины, украшающие рукава материнского платья, касаясь подлокотников плетеного кресла, почти сводил ее с ума. Ничто на свете не волновало ее, но этот тихий настойчивый треск был невыносим.

— Мой дом, как я и говорила, всегда открыт для тебя, — холодно сказала миссис Фредерик. — Но я никогда не смогу простить тебя.

Валенси невесело рассмеялась.

— Меня это очень мало волнует, потому что я сама себя не смогу простить, — ответила она.

— Проходи, проходи, — раздраженно объявил дядя Бенджамин.

Будучи вполне довольным собой. Он чувствовал, что вновь обрел власть над Валенси.

— Хватит с нас тайн. Что произошло? Почему ты покинула этого парня? Не сомневаюсь, по важной причине, но что за причина?

Валенси начала механически рассказывать, коротко и без утайки поведав всю свою историю.

— Год назад доктор Трент сказал, что у меня стенокардия и мне недолго жить. Я хотела… немного… пожить по-настоящему, прежде чем умру. Потому и ушла. Потому вышла замуж за Барни. А теперь оказалось, что это ошибка. С моим сердцем ничего серьезного. Я должна жить, а Барни женился на мне из жалости. Поэтому мне пришлось уйти от его, освободить.

— Боже мой! — воскликнул дядя Бенджамин.

Кузина Стиклз начала рыдать.

— Валенси, если бы ты доверяла своей матери…

— Да, да, я знаю, — нетерпеливо сказала Валенси. — Что толку говорить об этом сейчас? Я не могу вернуть этот год. Бог знает, как я желала бы этого. Я обманула Барни, заставив жениться на мне, а он на самом деле Бернард Редферн. Сын доктора Редферна, из Монреаля. Его отец хочет, чтобы он вернулся к нему.

Дядя Бенджамин издал странный звук. Кузина Стиклз отняла от глаз окаймленный черным носовой платок и уставилась на Валенси. Каменно-серые глаза миссис Фредерик блеснули.

— Доктор Редферн… не тот ли, что придумал фиолетовые таблетки? — спросила она.

Валенси кивнула.

— А еще он Джон Фостер, автор всех этих книг о природе.

— Но…но… — миссис Фредерик разволновалась, но явно не из-за мысли, что она теща Джона Фостера, — доктор Редферн — миллионер!

Доктор Бенджамин хлопнул себя по губам.

— Десять раз, — сказал он.

Валенси кивнула.

— Да. Барни ушел из дома несколько лет назад, из-за… неприятностей… разочарования. Теперь он, скорее всего, вернется. Поэтому, вы понимаете, мне пришлось прийти домой. Он не любит меня. Я не могу держать его в мышеловке, в которую поймала.

Дядя Бенджамин преобразился в само лукавство.

— Он так сказал? Он хочет избавиться от тебя?

— Нет. Я не видела его после того, как все узнала. Но я говорю вам — он женился на мне из жалости, потому что я попросила его, потому что он думал, что это ненадолго.

Миссис Фредерик и кузина Стиклз порывались что-то сказать, но дядя Бенджамин махнул в их сторону рукой и зловеще нахмурился.

— Я сам займусь этим, — словно говорили его жесты и хмурый вид. Он обратился к Валенси:

— Все, все, дорогая, поговорим об этом позже. Видишь, мы еще не все до конца поняли. Как говорит кузина Стиклз, тебе следовало бы больше доверять нам. Позже… осмелюсь сказать, мы найдем выход из положения.

— Вы думаете, Барни сможет легко получить развод, да? — пылко спросила Валенси.

Дядя Бенджамин помолчал, жестом остановив вопль ужаса, трепещущий на губах миссис Фредерик.

— Доверься мне, Валенси. Все образуется само собой. Расскажи мне, Досси. Ты была там счастлива, в «чащобе»? Сн… мистер Редферн был добр к тебе?

— Я была очень счастлива, и Барни был очень добр ко мне, — сказала Валенси, словно отвечая зазубренный урок. Она вспомнила, как, когда изучала в школе грамматику, терпеть не могла прошедшие и совершенные времена. Они всегда звучали слишком пафосно. «Я была» — все прошло и закончилось.

— Не беспокойся, девочка. — Как удивительно по-отечески звучал голос дяди Бенджамина! — Твоя семья не даст тебя в обиду. Мы подумаем, что можно сделать.

— Спасибо, — вяло сказала Валенси. Со стороны дяди Бенджамина это прозвучало довольно благородно. — Можно мне пойти и немного полежать? Я… я… устала.

— Конечно, ты устала. — Дядя Бенджамин мягко похлопал ее по руке — очень мягко. — Вся измучена и расстроена. Пойди приляг, разумеется. Увидишь все в другом свете, когда выспишься.

Он раскрыл перед нею дверь. Когда она проходила, прошептал:

— Каков лучший способ удержать любовь мужчины?

Валенси робко улыбнулась. Но она вернулась назад к старой жизни… к старым оковам. «Каков?» — спросила смиренно, как прежде.

— Не отдавать ее, — с усмешкой ответил дядя Бенджамин, закрыл за нею дверь и потер руки. Кивнул и таинственно улыбнулся.

— Бедняжка Досс! — патетически произнес он.

— Ты на самом деле считаешь, что Снейт… может быть сыном доктора Редферна? — выдохнула миссис Фредерик.

— Не вижу причин сомневаться. Она говорит, что доктор Редферн был здесь. Этот человек богат, как свадебный торт, Амелия. Я всегда верил, что в Досс есть что-то большее, чем все считали. Ты слишком во многом ограничивала ее, подавляла. У нее никогда не имелось шанса показать себя. А теперь она заполучила миллионера в мужья.

— Но… — все еще сомневалась миссис Фредерик, — он… он… о нем рассказывают ужасные вещи.

— Все это слухи и выдумки, слухи и выдумки. Для меня всегда было загадкой, почему люди так стремятся придумывать и распространять клевету про тех, о ком ничего не знают. Не понимаю, отчего вы так много внимания обращаете на сплетни и слухи. Люди негодуют просто потому, что он не захотел смешиваться с толпой. Когда они с Валенси приходили в магазин, я был приятно удивлен, обнаружив, что он оказался приличным парнем. И я повсюду пресекал эти россказни.

— Но однажды его видели в Дирвуде мертвецки пьяным, — сказала кузина Стиклз. Сомнительный, но все же аргумент, чтобы убедить в обратном.

— Кто его видел? — агрессивно потребовал ответа дядя Бенджамин. — Кто его видел? Старик Джемми Стренг рассказывал, что видел его. Я бы не поверил ни единому слову Джемми Стренга, даже если бы тот говорил под присягой. Он сам частенько напивается так, что едва держится на ногах. Он сказал, что видел его пьяным, лежащим на скамейке в парке. Фи! Редферн спал там. Пусть вас это не беспокоит.

— Но его одежда… и эта ужасная машина, — неуверенно пробормотала миссис Фредерик.

— Эксцентричность гения! — продекларировал дядя Бенджамин. — Помните, Досс сказала, что он Джон Фостер. Я не слишком разбираюсь в литературе, но слышал, как лектор из Торонто говорил, что книги Джона Фостера вывели Канаду на литературную карту мира.

— Я… полагаю… мы должны простить ее, — сдалась миссис Фредерик.

— Простить ее! — фыркнул дядя Бенджамин.

Амелия действительно невероятно глупая женщина. Не удивительно, что бедняжка Досс так устала и заболела, живя с нею.

— Ну да, думаю, вам лучше простить ее. Вопрос в том — простит ли нас Снейт!

— А что если она будет настаивать, чтобы уйти от него? Ты не представляешь, насколько упрямой она может быть, — сказала миссис Фредерик.

— Оставь это мне, Амелия. Оставь все мне. Вы, женщины, уже достаточно напутали. Все дело испорчено от начало до конца. Если бы ты, Амелия, хоть чуть бы побеспокоилась много лет назад, она бы вот так не свернула с пути. Просто оставь ее в покое, не приставай с советами и вопросами, пока она сама не захочет разговаривать. Ясно, что она в панике сбежала от него, испугавшись, что он будет злиться из-за того, что она одурачила его. И как этот Трент осмелился рассказать ей такую байку. Потому люди и избегают врачей. Нет, нет, мы не должны жестоко винить ее, бедное дитя. Редферн придет за нею. А если нет, я поймаю его и поговорю, как мужчина с мужчиной. Может, он и миллионер, но Валенси — Стирлинг. Он не может унижать ее, просто потому что произошла ошибка в диагнозе. Вряд ли он хочет этого. Досс немного перенервничала. Господи, я должен привыкнуть называть ее Валенси. Она больше не дитя. А теперь запомни, Амелия. Будь доброй и сочувствующей.

Это требование к миссис Фредерик было явно завышено. Но она сделала все, что в ее силах. Когда ужин был готов, поднялась наверх и спросила Валенси, не хочет ли та выпить чашку чаю. Валенси, лежа на кровати, отказалась. Она просто хотела, чтобы ее оставили на какое-то время в одиночестве. Миссис Фредерик ушла. Она даже не напомнила Валенси, что та попала в столь сложное положение из-за недостатка в ней дочерней любви и послушания. Но кто же говорит подобные вещи невестке миллионера?

Глава XLI

Валенси с тоской оглядела свою старую комнату. Она также совершенно не изменилась, поэтому поверить во все, что произошло, с тех пор как Валенси в последний раз спала здесь, казалось почти невозможным. Было даже что-то неприличное в этой неизменности. Та же королева Луиза, вечно спускающаяся по ступеням, и точно также никто не впускал в дом одинокого щенка, мокнущего под дождем. Те же фиолетовые бумажные жалюзи и то же позеленевшее зеркало. А за окном те же мастерские с крикливой рекламой. И станция с теми же бродягами и флиртующими девицами.

Здесь ее ожидала прежняя жизнь, словно мрачный людоед, что дождался своего часа и в предвкушении облизывает пальцы. Чудовищный страх вдруг охватил Валенси. Когда наступила ночь, и она разделась и легла в постель, благодатная оцепенелость покинула ее, уступив место мыслям и терзаниям по острову под звездным небом. Огни костров… все их домашние шуточки, фразы и перепалки… пушистые красивые коты… мерцающий свет сказочных островов… лодки, скользящие по водам Мистависа в магии утра… белые березы, светящиеся среди темных сосен, словно тела прекрасных женщин… зимние снега и розово-красные огни заката… озеро, напившееся лунного света… все радости ее последнего рая. Она не позволит себе думать о Барни. Только об этих мелочах. Ей не вынести мыслей о Барни.

Но мысли о нем были неизбежны. Она болела им. Хотела, чтобы его руки обнимали ее, чтобы его щека прижималась к ее щеке, хотела услышать слова, что он шептал ей. Она вспоминала все его дружеские взгляды, остроты и шутки, маленькие комплименты… его заботу. Она перебирала их всех, как женщина может перебирать свои драгоценности, не пропустив ни одного с того первого дня их встречи. Эти воспоминания — все, что у нее осталось. Она закрыла глаза и помолилась.

«Дай мне запомнить каждое, Боже! Не забыть ни одного из них!»

Хотя лучше бы забыть. Имей она такую способность, агония желания и одиночества не была бы столь тяжкой. И Этель Трэверс. Ту блистательную ведьму с ее белой кожей, черными глазами и блестящими волосами. Женщину, которую любил Барни. Женщину, которую он до сих пор любит. Разве не он говорил, что никогда не меняет своих решений? Которая ждет его в Монреале. И будет правильной женой для богатого и знаменитого человека. Барни, конечно, женится на ней, когда получит развод. Как Валенси ненавидела ее! И завидовала ей! Это ей сказал Барни: «Я люблю тебя». Валенси размышляла, каким тоном он мог бы сказать — «Я люблю тебя»… какими были бы его темно-синие глаза, когда он произносил эти слова. Этель Трэверс знает. Валенси ненавидела ее за это знание — ненавидела и завидовала ей.

«Но у нее никогда не будет тех часов в Голубом замке. Они все мои», — беспощадно думала Валенси.

Этель никогда не сварит клубничный джем, не потанцует под скрипку Абеля, не поджарит на костре бекон для Барни. Она никогда не появится в маленькой хижине на Мистависе.

Что делает… думает… чувствует сейчас Барни? Вернулся ли домой и нашел ли ее письмо? До сих пор сердится на нее? Или немного жалеет. Лежит ли на их кровати, глядя на бурный Миставис и слушая стук дождя по крыше? Или все еще бродит по лесу, бесясь из-за положения, в которое попал? Ненавидя? Боль схватила ее и скрутила, словно огромный безжалостный великан. Она встала и заходила по комнате. Неужели никогда не придет конец этой ужасной ночи? А что может принести утро? Старую жизнь, лишенную прежнего покоя, который был хотя бы переносим. Старую жизнь с новыми воспоминаниями, новыми желаниями, новыми терзаниями.

— О, почему я не могу умереть? — застонала Валенси.

Глава XLII

На следующий день часы еще не пробили полдень, как жуткий старый автомобиль прогромыхал по улице Вязов и остановился напротив кирпичного дома. Из машины выскочил мужчина без шляпы и ринулся по ступенькам. Звонок зазвенел так, как никогда прежде — неистово и громко. Звонивший требовал, а не просил впустить его. Дядя Бенджамин, спеша к двери, издал сдавленный смешок. Он только что «заскочил», чтобы справиться о самочувствии дорогой Досс — Валенси. Дорогая Досс… Валенси, как ему сообщили, вела себя все также. Спустилась к завтраку, который не съела, и вернулась в свою комнату. И все. Не разговаривала. И была, по-доброму, сочувственно, оставлена в покое.

— Очень хорошо. Редферн сегодня будет здесь, — объявил дядя Бенджамин. А теперь ему обеспечена репутация пророка. Редферн явился, собственной персоной.

— Моя жена здесь? — спросил он дядю Бенджамина без всяких предисловий.

Дядя Бенджамин широко улыбнулся.

— Мистер Редферн, полагаю. Очень рад познакомиться с вами. Да, ваша маленькая капризунья здесь. Мы…

— Я должен ее видеть, — грубо оборвал его Барни.

— Конечно, мистер Редферн. Проходите. Валенси спустится через минуту.

Он провел Барни в гостиную и удалился в другую комнату, к миссис Фредерик.

— Поднимись и позови Валенси. Ее муж здесь.

Но дядя Бенджамин настолько сомневался, что Валенси на самом деле спустится через минуту и спустится ли вообще, что на цыпочках последовал за миссис Фредерик и подслушивал в коридоре.

— Валенси, дорогая, — мягко сказала миссис Фредерик, — твой муж в гостиной, спрашивает тебя.

— О, мама, — Валенси спустилась с подоконника и стиснула руки. — Я не могу его видеть… не могу! Скажи ему, чтобы он уходил… Попроси его уйти. Я не могу видеть его!

— Скажи ей, — прошептал дядя Бенджамин через замочную скважину, — что Редферн заявил, что не уйдет, пока не увидит ее.

Редферн не говорил ничего подобного, но дядя Бенджамин решил, что он был именно таким человеком. Валенси знала это. Она понимала, что рано или поздно, но ей придется спуститься.

Она даже не взглянула на дядю Бенджамина, проходя мимо него по коридору. Тот не возражал. Потирая руки и хихикая, он отправился на кухню, где весело поинтересовался у кузины Стиклз:

— Что общего между хорошими мужьями и хлебом?

Кузина Стиклз спросила: «Что?».

— Женщины нуждаются и в том и в другом, — просиял дядя Бенджамин.

Валенси выглядела отнюдь не красавицей, когда вошла в гостиную. Бессонная мучительная ночь оставила следы хаоса на ее лице. На ней было старое ужасное сине-коричневое платье в клетку, потому что все свои хорошенькие платья она оставила в Голубом замке. Но Барни рванул через комнату и обнял ее.

— Валенси, милая… о, милая маленькая дурочка! Что заставило тебе сбежать, вот так? Чуть с ума не сошел, когда вернулся вчера домой и нашел твое письмо. Было за полночь, знал, что слишком поздно сюда приходить. Я не спал всю ночь. А утром приехал отец, и я не мог вырваться. Валенси, что тебе пришло в голову? Развод, подумать только! Разве ты не знаешь…

— Я знаю, что ты женился на мне из жалости, — перебила Валенси, делая слабые попытки оттолкнуть его. — Я знаю, что ты не любишь меня… я знаю…

— Ты до трех часов не спала той ночью, — сказал Барни, встряхивая ее. — Вот в чем все дело. Не люблю тебя! О, разве я не люблю тебя! Девочка моя, когда я увидел, как поезд мчится на тебя, я точно знал, люблю или нет!

— Да, я боялась, ты постараешься убедить меня, что тебе не все равно, — пылко вскричала Валенси. — Нет… нет! Я все знаю об Этель Трэверс… твой отец мне все рассказал. О, Барни, не мучай меня! Я не могу вернуться к тебе!

Барни отпустил Валенси и несколько мгновений в упор смотрел на нее. Что-то в ее бледном решительном лице звучало убедительней, чем слова.

— Валенси, — тихо продолжил он, — отец не мог рассказать тебе, потому что ничего не знает. Позволь мне объяснить… все.

— Да, — устало сказала Валенси. О, как он был мил! Как она хотела броситься в его объятия! Когда он бережно усаживал ее на стул, она готова была поцеловать его худые загорелые руки. Она не могла взглянуть на него, стоящего перед нею. Не осмеливалась встретиться с ним взглядом. Она должна быть храброй ради него. Она знала, какой он… добрый, бескорыстный. Он, конечно же, притворился, что не желает свободы… она знала, что притворится, когда придет в себя после потрясения. Он жалел ее… понимал ее ужасное положение. И разве когда-нибудь не понимал? Но она не примет его жертву. Никогда!

— Ты виделась с отцом и знаешь, что я Бернард Редферн. И, полагаю, угадала, что я и Джон Фостер, раз заходила в комнату Синей Бороды.

— Да. Но я зашла не из любопытства. Я забыла, что ты просил меня не входить… забыла…

— Неважно. Я не собираюсь убивать тебя и вешать на стену, так что нет нужды звать сестру Анну[29]. Просто хочу рассказать всю свою историю с самого начала. Вернулся вчера, намереваясь сделать это. Да, я сын старого дока Редферна — знаменитого фиолетовыми таблетками и микстурами. Мне ли не знать? Не это ли терзало меня год за годом?

Барни горько рассмеялся и заходил по комнате. Дядя Бенджамин, прокравшийся на цыпочках по коридору, услышал смех и нахмурился. Лишь бы Досс не строила из себя упрямую дурочку. Барни бросился на стул перед Валенси.

— Да. Сколько себя помню, я был сыном миллионера. Но когда я родился, отец не был миллионером. И даже не врачом. Ветеринаром и не слишком хорошим. Они с матерью жили в маленькой деревне под Квебеком в отвратительной бедности. Я не помню мать. Даже ее лица. Умерла, когда мне было два года. Когда она умерла, отец перебрался в Монреаль и основал компанию по продаже лосьона для волос. Кажется, однажды ночью ему приснился рецепт. И это сработало. Потекли деньги. Отец изобрел… или ему приснилось… другие средства, таблетки, микстуры, мази и прочее. Когда мне исполнилось десять, он уже был миллионером, имел столь огромный дом, что такая мелочь, как я, терялся в нем. Я имел все игрушки, какие мальчик только мог пожелать, но я был самым одиноким дьяволенком на свете. Помню лишь один счастливый день из детства, Валенси. Только один. Даже твоя жизнь была лучше. Папа поехал за город навестить старого приятеля и взял меня с собой. Мне позволили пойти в сарай, и я провел там целый день, заколачивая молотком гвозди в бревна. Такой славный день. Плакал, когда пришлось вернуться в Монреаль в свою полную игрушек комнату в огромном доме. Но я не сказал отцу почему. Никогда ему ничего не рассказывал. Мне всегда было трудно рассказывать, Валенси, о том, что там, глубоко внутри. А у меня почти все глубоко внутри. Я был чувствительным ребенком и стал еще более чувствительным мальчиком. Никто не знал, что я страдал. Отец никогда не подозревал об этом.

Когда мне исполнилось одиннадцать, он послал меня в частную школу. Мальчишки макали меня в пруд до тех пор, пока я не вставал на стол и не декламировал во весь голос рекламу отцовских патентованных гадостей. Я делал это, тогда, — Барни сжал кулаки, — был напуган, захлебывался водой, и весь мир ополчился против меня. Но когда я поступил в колледж и старшекурсники пытались проделать тот же трюк, я отказался. — Барни мрачно улыбнулся. — Они не могли заставить меня. Но они хотели и сделали мою жизнь невыносимой. Упоминания таблеток, микстур и лосьона для волос стали бесконечными. Меня прозвали «До и после» — видишь, у меня всегда была густая шевелюра. Четыре года в колледже обернулись кошмаром. Ты знаешь — или не знаешь, какими чудовищами могут стать мальчишки, если у них имеется жертва вроде меня. У меня было мало друзей — между мной и людьми, что мне нравились, всегда стоял какой-то барьер. А другие, те, что очень хотели подружиться с сыном старины доктора Редферна, меня не интересовали. Но был один друг, я думал, что был. Умный, начитанный парень, немного писатель. Между нами протянулась нить взаимопонимания — я так хотел этого. Он был старше меня, и я боготворил его, глядя на него снизу вверх. В тот год я был счастливей, чем за всю свою жизнь. А затем в журнале колледжа появился пародийный скетч, зло высмеивающий отцовские лечебные средства. Имена авторов, конечно, были изменены, но все знали, что и кто имелись в виду. О, это было умно, дьявольски умно и остро. Весь Макгилл рыдал от смеха, читая его. Я узнал, что скетч написал он.

— Ты уверен? — потухшие глаза Валенси возмущенно вспыхнули.

— Да. Он признался, когда я спросил его. Сказал, что хорошая идея для него дороже, чем друг. И зачем-то колко добавил: «Знаешь, Редферн, есть вещи, которые не купишь за деньги. Например — ты не можешь купить себе деда». Жестокий удар. Я был достаточно молод, чтобы почувствовать себя уничтоженным. Этот случай сокрушил все мои идеи и иллюзии, что было еще хуже. Я стал молодым мизантропом. Не желал больше ничьей дружбы. А затем, через год после окончания колледжа, встретил Этель Трэверс.

Валенси вздрогнула. Барни, засунув руки в карманы, внимательно изучал пол и не заметил этого.

— Отец рассказал тебе о ней, полагаю. Она была очень красива. Я любил ее. О, да, я любил ее. Не стану отрицать или преуменьшать. Это была первая единственная романтичная мальчишеская любовь, страстная и настоящая. И я думал, что она тоже любит меня. У меня хватило глупости так думать. Был дико счастлив, когда она пообещала выйти за меня замуж. Счастлив несколько месяцев. А затем узнал, что она не любит меня. Однажды невольно подслушал разговор. Этого было достаточно. Словно в пословице о подслушивающем стал свидетелем собственного позора. Подруга спросила ее, как ей удается переваривать сына дока Редферна и все эти медицинские патенты.

«Его деньги позолотят таблетки и подсластят микстуры, — со смехом ответила Этель. — Мама посоветовала мне подцепить его, если сумею. Мы без гроша. Но фу! Чувствую запах скипидара, когда он подходит ко мне».

— О, Барни! — воскликнула Валенси, охваченная жалостью. Она забыла о себе и была полна сочувствия к нему и злости на Этель Трэверс. Как та посмела?

— Итак, — Барни встал и принялся ходить по комнате, — это добило меня. Окончательно. Я покинул цивилизацию и все эти проклятые пилюли, и отправился на Юкон. Пять лет скитался по миру, по всем заморским краям. Зарабатывал достаточно, ни цента не брал из отцовских денег. А однажды проснулся и понял, что Этель больше меня не волнует, никоим образом. Стала кем-то, кого я знал в прежней жизни, и все. Но я не хотел возвращаться. Наелся прошлым по горло. Я был свободен и хотел сохранить свободу. Приехал на Миставис, увидел остров Тома МакМюррея. Мою первую книгу опубликовали годом раньше, она стала популярной, и у меня было немного денег от авторских гонораров. Купил этот остров. Но я держался в стороне от людей. Никому не верил. Не верил, что на свете существуют такие вещи, как настоящая дружба или настоящая любовь — не для меня, во всяком случае — сына дока Фиолетовые Таблетки. Наслаждался всеми этими дикими байками, что ходили обо мне. Боюсь, некоторые сам и подбросил. Люди воспринимали мои реплики в свете собственных предубеждений. Затем появилась ты. Мне пришлось поверить, что ты любишь меня, а не миллионы моего отца, на самом деле любишь. Не было иной причины, отчего ты захотела выйти замуж за нищего мерзавца с темным прошлым. И я жалел тебя. О, да, я не отрицаю, что женился на тебе, потому что пожалел. А затем обнаружил, что ты самый лучший, веселый, славный дружок и приятель. Остроумная, верная, милая. Ты заставила меня снова поверить в то, что есть дружба и любовь. Мир стал добрее, просто потому что в нем есть ты, душенька. Я бы хотел вечно жить так, как мы жили. Я понял это, в тот вечер, когда возвращался домой и впервые увидел свет в окне дома на острове. И знал, что ты там и ждешь меня. Всю жизнь я был бездомным, а как здорово обрести свой дом. Приходить вечером голодным и знать, что есть добрый ужин, веселый огонь и ты.

Но до случая на стрелке я не понимал, что на самом деле ты значишь для меня. Это пришло, как удар молнии. Я понял, что не смогу жить, если не вытащу тебя, что должен умереть с тобой. Сознаюсь, это сбило меня с ног, ошеломило. Я не сразу сумел найти опору. Поэтому и вел себя, как осел. Ужасная мысль, что ты умрешь, заставила меня целый день бродить по округе. Я всегда ненавидел эту мысль, но, считая, что у тебя нет шансов, просто отбросил ее в сторону. А теперь пришлось столкнуться лицом к лицу с ужасным фактом — ты приговорена к смерти, а я не могу жить без тебя. Вчера я вернулся домой, приняв решение, что покажу тебя всем специалистам в мире, что что-нибудь точно можно сделать. Я чувствовал, что все не так плохо, как считает доктор Трент, раз даже тот случай на дороге не повредил тебе. Прочитал твою записку и сошел с ума от счастья, и немного испугался, что ты больше не любишь меня и ушла, чтобы избежать встречи. Но теперь все хорошо, да, милая?

Ее, Валенси называют милой?

— Я не могу поверить, что ты любишь меня, — беспомощно сказала она. — Я знаю, ты не можешь. Какой смысл, Барни? Конечно, ты жалеешь меня… конечно, ты стараешься все уладить. Но это невозможно уладить, вот так. Ты не можешь любить меня… меня.

Она встала и трагическим жестом указала на зеркало над каминной полкой. Без сомнения, даже Аллан Тирни не смог бы разглядеть красоту в скорбном осунувшемся лице, что отражалось там.

Барни не смотрел в зеркало. Он смотрел на Валенси, словно хотел схватить ее или ударить.

— Не люблю! Девочка, ты вся в моем сердце. Как драгоценность. Разве я не обещал тебе, что никогда не стану лгать? Не люблю тебя! Я люблю тебя так, как только могу. Сердцем, душой, мыслями. Каждая частица моего тела и души трепещет от твоей прелести. Никого нет в мире для меня, кроме тебя, Валенси.

— Ты… хороший актер, Барни, — сказала Валенси, болезненно улыбнувшись.

Барни смотрел на нее.

— Так ты все еще не веришь мне?

— Я… не могу.

— О… черт! — взревел Барни.

Валенси испуганно смотрела на него. Таким она его никогда не видела. Злобным! С глазами, черными от гнева. С глумливой улыбкой. Мертвенно-бледным лицом.

— Ты не хочешь верить мне, — голос Барни стал шелково-мягким от сдерживаемой клокочущей ярости. — Ты устала от меня. Ты хочешь сбежать, освободиться. Ты стыдишься таблеток и мазей, так же как и она. Твоя стирлинговская гордыня не может переварить их. Все было хорошо, пока ты думала, что тебе недолго жить. Пока я был добрым проказником, ты могла мириться со мной. Но жизнь с сыном старого дока Редферна — другое дело. О, я понимаю, абсолютно понимаю. Я был очень глуп, но теперь наконец понял.

Валенси встала. Уставилась в его взбешенное лицо. Затем внезапно рассмеялась.

— Милый мой! Вот ты о чем! Ты и правда любишь меня! Ты не был бы так зол, если бы не любил.

Барни несколько мгновений молча смотрел на нее. Затем обнял с коротким смешком торжествующего возлюбленного.

Дядя Бенджамин, что замер от ужаса у замочной скважины, облегченно вздохнул и на цыпочках вернулся к миссис Фредерик и кузине Стиклз.

— Все в порядке, — радостно провозгласил он.

Дорогая крошка Досс! Он сей же час пошлет за своим адвокатом и изменит завещание. Досс будет его единственной наследницей. Именно ей следует отдать должное.

Миссис Фредерик, возвращаясь к своей уютной вере во всеобъемлющее Провидение, достала фамильную Библию и внесла запись в раздел «Бракосочетания».

Глава XLIII

— Но Барни, — запротестовала через несколько минут Валенси, — твой отец сказал… дал мне понять, что ты до сих пор любишь ее.

— Он мог. Отец держит первенство в промахах. Если есть что-то, о чем лучше не говорить, ты можешь обратиться к нему, и он обязательно скажет. Но он совсем не плохой старик, Валенси. Он понравится тебе.

— Уже понравился.

— И его деньги ничем не запятнаны. Он честно заработал их. Его средства вполне безвредны. Даже его фиолетовые таблетки приносят людям пользу, если те верят в их эффективность.

— Но… я не подхожу для твоей жизни, — вздохнула Валенси. — Я не очень умная… не образованная… или…

— Моя жизнь — это Миставис и все далекие края мира. Я не собираюсь просить тебя вести жизнь светской женщины. Конечно, нам придется проводить какое-то время с отцом… он одинок и стар…

— Только не в его огромном доме, — взмолилась Валенси. — Я не смогу жить во дворце.

— Да и я не смогу вернуться туда после Голубого замка, — усмехнулся Барни. — Не беспокойся, милая. Я сам не стал бы в нем жить. Там белая мраморная лестница с золочеными перилами, он похож на магазин мебели с этикетками. Более того, это предмет гордости отца. У нас будет небольшой дом где-нибудь в окрестностях Монреаля — в деревне, недалеко, чтобы почаще видеться с отцом. Думаю, мы построим его сами. Дом, построенный для себя, лучше, чем приобретенный. Но лето будем проводить на Мистависе. А осенью путешествовать. Хочу, чтобы ты увидела Альгамбру, это место очень похоже на Голубой замок твоей мечты, насколько я его представляю. А в Италии есть старый сад, и там ты увидишь, как среди темных кипарисов луна восходит над Римом.

— Разве будет что-то прекраснее луны, восходящей над Мистависом?

— Нет. Но это другая красота. Есть много разных красот. Валенси, до этого года твоя жизнь была тускла. Ты ничего не знаешь о красотах мира. Мы взберемся на горы, поищем сокровища на базарах Самарканда, исследуем магию востока и запада, вместе, рука об руку, обойдем весь свет. Хочу показать тебе весь мир, посмотреть на него вновь, но твоими глазами. Девочка, есть миллионы вещей, которые я хочу показать тебе. На это потребуется немало времени. И нам нужно подумать насчет той картины Тирни.

— Ты обещаешь мне одну вещь? — важно спросила Валенси.

— Все, что угодно, — беспечно сказал Барни.

— Только одно. Никогда, ни при каких обстоятельствах, и ни по какому поводу, ты не должен напоминать, что я попросила тебя жениться на мне.

Глава XLIV

Отрывок из письма мисс Олив Стирлинг мистеру Сесилу Брюсу:

«Как несносно, что сумасшедшая авантюра Досс повернулась таким образом. Это заставит всех думать, что нет смысла вести себя, как подобает.

Не сомневалась, что она была не в себе, когда ушла из дома. То, что она сказала о горке песка, подтверждает это. Разумеется, я не думаю, что у нее были какие-то проблемы с сердцем. Или, возможно, Снейт или Редферн, или как там его звать, поил ее фиолетовыми таблетками в своей хижине на Мистависе и вылечил. Это было бы неплохой рекламой для семейного бизнеса, не так ли?

У него такая незначительная внешность. Я упоминала об этом Валенси, но она лишь ответила: «Мне не нравятся привлекательные мужчины».

Он и на самом деле не очень привлекательный. Хотя, должна признать, сейчас в нем появилось нечто особенное, после того как он подстригся и стал носить приличную одежду. Я думаю, Сесил, тебе следует больше упражняться. Это не даст растолстеть.

А еще он оказался Джоном Фостером. Можно верить в это или нет, как угодно.

Старый доктор Редферн подарил им на свадьбу два миллиона. Очевидно, фиолетовые таблетки приносят неплохой навар. Они собираются осенью в Италию, зимой — в Египет, а когда зацветут яблони — на автомобиле по Нормандии. Не на том жутком фордике, разумеется. У Редферна новая чудесная машина.

Подумала, что мне тоже следует сбежать и опозорить себя. Это того стоит.

Дядя Бен в восторге. Как и дядя Джеймс. Та суета, что они устроили вокруг Досс, абсолютно отвратительна. Послушал бы ты, как тетя Амелия произносит: «Мой зять мистер Бернард Редферн и моя дочь миссис Бернард Редферн». Мама и папа столь же противны, как и все. И никто из них не замечает, что Валенси исподтишка смеется над ними».

Глава XLV

Валенси и Барни остановились под соснами на берегу, чтобы в прохладе сентябрьского вечера бросить прощальный взгляд на Голубой замок. Миставис тонул в утонченно-лиловом свете заката. Нип и Так лениво каркали, сидя на старых соснах. Везунчик и Банджо мурлыкали и мяукали каждый в своей корзине, что стояли в новой темно-зеленой машине Барни. Их собирались завезти к кузине Джорджиане. Она взялась позаботиться о котах до возвращения Барни и Валенси. Тетя Веллингтон, кузина Сара и тетя Альберта также соревновались за привилегию ухаживать за ними, но честь была оказана кузине Джорджиане. Валенси не могла сдержать слез.

— Не плачь, Лунный Свет. Мы вернемся следующим летом. А сейчас пора отправляться на наш настоящий медовый месяц.

Валенси улыбнулась сквозь слезы. Она была так счастлива, что это пугало ее. Но, несмотря на радости, ждущие впереди, «славу Греции и великолепие Рима»… соблазны вечного Нила… блеск Ривьеры… мечети, дворцы и минареты… она совершенно точно знала, что нет на свете места, которое могло бы поспорить с волшебством ее Голубого замка.

Конец

Copyright © 2013

Все права на перевод романа Люси Мод Монтгомери «Голубой замок» (Lucy Maud Montgomery «The Blue Castle») принадлежат Ольге Болговой

Примечания

1

Здесь и далее каламбуры дяди Бенджамина.

«What is the difference between Doss and a mouse? — The mouse wishes to harm the cheese and Doss wishes to charm the he's.»

Данный основан на игре слов: harm the cheese — charm the he's.

2

Банко — генерал, реальное лицо и герой трагедии Шекспира «Макбет». Призрак убитого Макбетом Банко появляется на его пиру.

3

Керамика британской фабрики Wedgwood почти два с половиной столетия считается эталоном качества. Ее лучшие образцы — фарфор и фаянс элегантной формы с тончайшими стенками и строгим рисунком — признаны подлинными произведениями искусства. История веджвудского фарфора началась в 1759 году, когда потомственный английский керамист Джозайя Веджвуд открыл собственную фабрику.

4

«Why are young ladies like bad grammarians?»

Каламбур основан на игре со словом sentence — предложение, грамматическое и брачное.

5

Загадка дяди Бенджамина основана на игре слов «Mirage and marriage». Валенси поправляет его: «M-i-r-a-g-e is pronounced mirazh».

6

Автомобиль производства канадской компании Gray-Dort Motors Ltd., выпускавшей машины с 1915 по 1925 год, а ранее поставлявшей кузова автомобилей для заводов Форда. Эти автомобили были известны своей надежностью в эксплуатации, легко заводились в любых погодных условиях. — Прим. книгодела.

7

Бом-кливер — самый передний четырехугольный парус, поднимаемый на парусном судне.

8

Самюэль Пепис (1633–1703) — англичанин, офицер административной службы флота и член Парламента, известный своим личным дневником, который он вел в течение десяти лет.

9

Цитата из Евангелия от Матфея, 13:12.

10

Загадка построена на игре слов — груздь и грусть (в оригинале time (время) и thyme (тимьян) — омофоны, то есть имеют одинаковое произношение).

11

Перефразированная первая строчка из детской песенки.

12

Луиза Тетраццини (1871–1940) — итальянская оперная певица, колоратурное сопрано.

13

Шекспир «Король Иоанн», Акт IV, сцена II, перевод Н. Рыковой.

14

«Веселый» плотник.

15

Абель употребляет слово sport, которое в отношении женщины имеет значение «женщина легкого поведения».

16

Голд Ран и Сулфур — золотоносные речки на Аляске.

17

‘Whosoever hath, to him shall be given, and he shall have more abundance: but whosoever hath not, from him shall be taken away even that he hath.’— Matt. XIII:12. - …ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет. — Евангелие от Матфея, 13:12

18

Торквемада — жестокий инквизитор, по имени испанского инквизитора XV века.

19

Миссис Гранди — нарицательное имя, вымышленная героиня английской литературы, которая воплощает в себе цензора, следящего за соблюдением правил ежедневного распорядка. Впервые появилась в пьесе Томаса Мортона Speed the Plough в 1798 г., где один из героев постоянно беспокоился, что же скажет миссис Гранди.

20

Барни цитирует строку из гимна «Peace, Perfect Peace» — «Мир, совершенный мир», автором которого является английский священник англиканской церкви Эдвард Бикерстет (1825–1906 гг), известный своими поэтическими сочинениями. На создание этого гимна его вдохновил стих из Книги пророка Исайи 26:3: «Твердого духом Ты хранишь в совершенном мире, ибо на Тебя уповает он».

21

Таковой имеется в замке Бларни в Ирландии.

22

Цитата «grief staining backward» — «скорбь, оставляющая пятна», принадлежит Sr. Oliver Wendall Holmes, сэру Оливеру Уэндаллу Холмсу, автору эссе «Хлеб и газета», написанному в 1861 г. Он пишет о гражданской войне и смерти и последствиях войны, влияющих на нацию, народы и отдельных людей. Холмс пишет, что скорбные пятна окрашивают прошлое в темный цвет.

23

Британский флаг.

24

Барни цитирует строку из стихотворения американского поэта и аболициониста Джона Гринлифа Уиттера (1807–1892):

К…

Строки, написанные после летней прогулки

The Beauty which old Greece or Rome

Sung, painted, wrought, lies close at home;

We need but eye and ear

In all our daily walks to trace

The outlines of incarnate grace,

The hymns of gods to hear!

Чтоб узреть красоту, что воспел человек,

В Древнем Риме и Греции в красках навек,

Нет нужды уезжать далеко,

Лишь открой двери дома,

И вот она, всюду, с тобой!

25

Английский философ Томас Карлайл (1795–1881) и поэт Альфред Теннисон (1809–1892) были близкими друзьями, любителями бесед.

26

Блисс Кармен (1861–1929) — канадский поэт.

27

Стихотворение Теннисона «Леди Клара Вир де Вир», посвященное надменной аристократке.

28

Университет Макгилла — старейший и известнейший университет Канады. Основан в 1821 году и открыт в 1829 году в Монреале.

29

Персонаж сказки «Синяя Борода», сестра героини, которая с башни следит, близка ли помощь. — Прим. книгодела.

Content

Люси Мод Монтгомери
Голубой замок

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Примечания