Александр Чернов

Владивосток – Порт-Артур

Ремейк книг Г. Б. Дойникова «„Варягъ“ – победитель» и «Все по местам! Возвращение „Варяга“».

На основе оригинального таймлайна Мир «Варяга»-победителя–2 (МПВ-2).

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Глеб Дойников

Пролог

Санкт-Петербург. Балтийское море.

Июль 1904 года

Вадим со сдавленным стоном открыл глаза, проснувшись в холодном поту. Фаворита и «властителя дум» самодержца всея Руси трясло от ночного кошмара. Во сне ему привиделись последние минуты жизни отца. В подвале олигарховской дачи на Рублевке перед одиноким, изрядно сдавшим и постаревшим родным человеком стоял трудный выбор: слить последние полбутылки коньяка на корм генераторам стабилизационного поля, добавив тем самым себе несколько десятков минут существования, или принять ее содержимое внутрь. Для храбрости перед лицом неизбежного.

Отец избрал второй вариант…

Нестерпимый ужас выбросил Вадика в реальность в тот самый момент, когда генератор чихнул в первый раз: он хорошо помнил, что делает с человеком та серая муть «съехавшего с катушек» пространственно-временного континуума, которая неизбежно поглотит и подвал, и отца в тот самый миг, когда генераторы поля встанут окончательно.

* * *

Судорожно сглотнув, Вадим потянулся за спасительным стаканом с холодным чаем. Где-то наверху раздавался топот ног и заливистый свист боцманских дудок. На «Князе Суворове» готовились к подъему флага.

Мутило…

Но сознание, постепенно проясняясь, подсказало бывшему доктору с «Варяга», что тошно ему не от стресса, вызванного страшным сном. И не от вечерних возлияний, избежать которых, учитывая персоналии собравшейся компании, не было даже тени шанса. Просто корабль ощутимо покачивало, что сказалось на его уже подотвыкшем от палубы вестибулярном аппарате.

«Да, папе там не позавидуешь. Нужно что-то для него придумывать. Надеюсь, время еще есть. Вот только с серой мутью, перемалывающей всех почище „мясорубки“ из „Пикника на обочине“ Стругацких, теперь, похоже, точно уже ничего не поделаешь. И для этого вчера мы с Николаем Александровичем, Дубасовым и герром Тирпицем постарались поболее, чем Василий и Петрович на Дальнем Востоке вместе за все время их разборок с Японией. Мир переходит на другие рельсы. Этот раунд лондонская родня царя и кайзера проиграла. Finita la comedia! Можно сказать и так… Но… бедный мой отец…

А германец-то мудр… Ох, и не прост наш дражайший Альфред! Потрясающе, как Вильгельм умудрился не использовать по полной потенциал такого матерого человечища?.. Петровичу с Василием надо будет про события двух дней подробно написать. И немедленно. Пока все свежо в памяти и меня никто еще не хватился. Хотя… как сказать, „свежо“? После шампанского, шлифанутого пятнадцатилетним коньячком? Похоже, только качество исходных продуктов спасло всех переговорщиков… или заговорщиков… от неконтролируемых результатов в виде тяжкого похмелья и спазматической реакции желудков. Ну, да… однозначно, заговорщиков. А как еще, спрашивается, окрестят будущие англовские историки нашу теплую компашку?»

Новоиспеченный действительный статский советник Банщиков выбрался из постели, прошел к умывальнику и, сполоснув наскоро лицо, критически оглядел полученный результат в зеркале. После чего с тяжким вздохом подсел к бюро, где его ждали бумага и чернила. Командир «Суворова» каперанг Игнациус не только любезно предоставил ему свою каюту, но и позаботился о том, чтобы все необходимое военно-морскому секретарю императора для работы было у него под рукой.

Тут же, рядом с писчими принадлежностями, Вадим увидел несколько карандашных рисунков, сделанных хозяином каюты вчера и позавчера: Василий Васильевич был талантливым художником-маринистом. На одном листке тяжко кренился в развороте могучий восьмибашенный гигант «Александр III» под флагом контрадмирала и императорским штандартом. На другом – глубоко вспарывал таранным форштевнем пенящуюся волну аккуратный, ладный германец «Мекленбург» под флагами военно-морского статс-секретаря Тирпица и командующего флотом на фор-стеньге, а под топом его грот-мачты развернулся от налетевшего порыва ветра огромный штандарт кайзера. Пожалуй, даже непропорционально большой в сравнении с реальным размером. Но Игнациус, очевидно, зная про болезненную самолюбивость Вильгельма, сознательно решил погрешить против истины и законов перспективы.

«Ну, что же. Художник так видит, – усмехнулся про себя Вадим. – В конце концов, имеет право. Ведь его коллеги, все как один, изображают кайзера на портретах с левой рукой пропорционального для здорового человека размера, а не с его реальной усохшей, дистрофичной лапкой, при первом взгляде на которую меня даже пробило на жалость. Хотя папина наследственная генетика врача в тот момент подсказала, что с врачебной точки зрения самым наилучшим выходом для психического здоровья такого пациента была бы ампутация левой верхней конечности ниже плеча…»

Поодаль от вполне проработанных рисунков лежал последний черновой набросок. Игнациус поймал момент вчерашнего совместного маневрирования, когда российские и германские броненосцы шли рядом, парами, практически борт в борт. «Александр» и «Мекленбург», «Суворов» и «Виттельсбах», «Орел» и «Швабен». На бумаге в карандаше, собственно, как и в реальности, наши «бородинцы» выглядели заметно внушительнее. Что, кстати, не преминул подметить ревнивый Вильгельм, когда без обиняков заявил Николаю Александровичу после осмотра русского флагманского броненосца: «В следующий раз, когда я пожалую к тебе в гости на „Брауншвейге“, дорогой кузен, ты сможешь лично убедиться, что мои новейшие броненосцы ни в чем твоим не уступят. А в некоторых моментах… но – нет, не буду разглашать секретов моего дорогого Тирпица. Пусть он потом сам тебе все покажет!»

«Похоже, мой радушный хозяин умудрился сохранить для истории тот самый момент, когда все и свершилось…» Мысли Вадима вернулись во вчера, в адмиральский салон на «Александре», где прошлым вечером произошло событие, которое должно было окончательно «отменить» его, Петровича, Василия и Фридлендера историю. Их мир… Мир оставшегося там отца, собственным гением и руками заварившего эту кашу. И которого теперь нужно, хоть кровь из носу, но вытаскивать из смертельной рублевской ловушки.

* * *

Банщиков приехал в Зимний загодя, чтобы быть у императора ровно в девять утра, как им было назначено. В отличие от «его» истории, царь теперь довольно много времени проводил в Зимнем дворце, а не в царскосельском Александровском. Оперативно вызвать и выслушать того или иного чиновника, министра, военного или ученого проще было на набережной Невы в столице, не теряя времени на ожидание его прибытия в Царское Село.

Ольга также была здесь, она ночевала в дворцовых покоях. После взаимных приветствий и дежурного поцелуя руки, большего в присутствии не позволишь, Вадим поинтересовался, не знает ли случайно Ольга Александровна, почему ее царственный брат пригласил их сегодня необычно рано? Но великая княгиня тоже не догадывалась о причине спешки. И была не менее заинтригована.

Когда стрелки громадных напольных часов еще только подкрадывались к девяти, к ним вышел государь и с блуждающей на лице хитроватой, заговорщической улыбкой бросил: «Ну-ка, ступайте за мной, скорее!» Как только двери кабинета за спинами вошедших закрылись, он извлек из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Банщикову со словами: «Вот, почитайте. Обсуждать сейчас это подробно не будем. Но, похоже, пасьянс наш начинает складываться. Он желает встречаться, даже зная нашу предварительную позицию по Франции, Балканам, проливам и торговому договору. И очень удачно, что граф Ламсдорф до сих пор не вернулся из Константинополя.

Кстати! Бирилев доложил мне вчера, когда я вас уже отпустил, что наш туз из рукава – „Князь Потемкин-Таврический“ – к походу практически готов, артиллерия установлена, запасы приняты. Чухнин на борту „Святителей“ повел его в море, просит дать еще пару недель на боевую подготовку… И самое главное: слава богу, Аликс и маленький чувствуют себя хорошо, поэтому она не возражает против нашей очередной морской прогулки.

Так что, Михаил? Едемте в Кронштадт сразу? Особенно срочных дел у вас ведь пока нет? Если что-то уже запланировали, надо переносить. Дядя, Авелан и Витте ничего не должны успеть пронюхать. Ни о будущей нашей встрече с кайзером, ни об указе, что я вчера подписал. Пойдем на „Полярной“. Иессен встретит нас в море, шифровку ему отправит Нилов».

Банщиков держал в руках личное, секретное послание государю от кайзера Вильгельма II. И если опустить пространную преамбулу, уверения в горячей любви и вечной дружбе, главное выражалось следующими словами: «Ники! Никто тут ни о чем не подозревает. Все мои гости уверены, что мы отправляемся к Готланду на обычные морские маневры. Воображаю физиономии кое-кого из моих флотских, когда они увидят там твои линкоры! Tableau! Бюлов остается в Берлине. Ты совершенно прав: нам необходимо обсудить торговый договор, и не только его, без моего канцлера и твоего Витте, тет-а-тет, иначе они будут препираться бесконечно. Так что из моих – только Рихтгофен и Тирпиц. Возьму с собой, как ты просишь, любезного графа Остен-Сакена. И, конечно, никаких фотографов. Но все равно он страшно взволнован: наш милый старик до смерти боится, что тебе и Витте донесут, с кем и куда он едет!

Какой костюм для встречи? Предлагаю, как в Ревеле: я в русском морском мундире, ты – в германском. Если возражаешь – телеграфируй. Твой Вилли».

Пока Ольга Александровна внимательно дочитывала прочувствованное послание царю от германского монарха, Вадик вспоминал, из-за чего заварилась вся эта «тевтонская» каша…

* * *

То, что позволено Юпитеру, не дозволено быку… Для России «дружба» с французами и англичанами закончилась десятками миллионов смертей на протяжении трех с небольшим десятилетий. Ни одна страна, ни один народ не терял стольких своих сыновей и дочерей за столь краткий исторический промежуток. Для любой другой державы физическое истребление четвертой части ее населения оказалось бы фатальной катастрофой (исключая, наверное, Индию и Китай, правда, там и абсолютные численные показатели в разы выше наших).

Но российская держава, взнузданная и пришпоренная титаническими усилиями Иосифа Сталина, жестко оградившего новую государственную элиту от соблазна подкупа из-за рубежа идеологическим и репрессивным забором, выдержала и устояла. Да, все эти усилия сопровождались жестокостью в подавлении любого активного или пассивного внутреннего сопротивления. Было ли это оправданным в тактике державного вождя? Хотя бы по той простой причине, что времени на раскачку, убеждения или уговоры ни ему, ни его стране отпущено не было?

Только вопрос не в оправданности, а в отсутствии иных вариантов, приводящих к позитивным для страны результатам. Что неумолимо и подтвердил весь последующий ход исторических событий. К сожалению, преждевременная и, весьма вероятно, неестественная смерть не позволила Отцу народов оставить после себя саморегулирующуюся, властную государственную систему с обратной связью и механизмами дозированного обновления госэлиты. Единственный же человек из «команды Сталина», способный такую систему отстроить, Лаврентий Берия, был трусливо, предательски убит. Переступив через его тело, к власти пришли «южане», не желающие или неспособные видеть перспективы страны и себя любимых дальше текущей политической конъюнктуры, что и запрограммировало ее катастрофу.

В итоге все жертвы и титанические усилия многих поколений были сведены на нет. Попытавшись «законсервировать» политико-экономическую систему под себя по «кривым» лекалам Победоносцева, лидеры «позднего СССР» сподобились проиграть «холодную войну» Западу, результатом чего стали новые миллионы погибших в ходе развала советской империи и внутреннего геноцида. А затем – юридическое закрепление катастрофы, сравнимое с Версалем и Потсдамом, великое «беловежское» национальное унижение русского народа, отсечение от нашей страны территорий Украины, Белоруссии, Казахстана, ее исторических окраин на юге и западе; превращение суверенной, мировой державы в импотентную, подконтрольную Западу сырьевую «ЭрЭфию», вскоре докатившуюся до абсурдного, постыдного дефолта.

Неужели история действительно учит только одному – тому, что она никого ничему не учит? Лишь жестоко спрашивает за невыученные уроки… Или же это только про нас, русских?..

К счастью для Вадика, Петровича и капитана ГРУ ГШ Василия Колядина, чем все может закончиться для России в нашем мире, их уже не интересовало. Им выпал уникальный шанс предотвратить кровавый кошмар агонии величайшей в мире державы в зародыше.

* * *

В «том» времени, когда все только начиналось и он жарко «рубился» с Петровичем на цусимских форумах в разделе альтернативной истории по поводу прорыва «Варяга» из Чемульпо, Вадим регулярно залезал в тему несостоявшегося в реале российско-германского военного союза, где Петрович периодически зависал. А поскольку ему приходилось изо всех сил играть роль корректного и последовательного оппонента нынешнего контр-адмирала Руднева, Вадик вынужден был волей-неволей разбираться в некоторых хитросплетениях мировой политики начала двадцатого столетия. Надо сказать, гадюшник это был еще тот…

Петрович, как, впрочем, и многие участники обсуждения, искренне считал, что русско-германский союз – это или утопия, или же односторонняя сдача Россией своих интересов немцам, грозящая превращением нашей Родины в тевтонскую полуколонию, германский сырьевой придаток. Вадим, поначалу лишь вынужденно отстаивавший иную точку зрения, для пристойной аргументации поневоле должен был «копать тему глубоко». И еще много-много думать.

Громче и яростнее всего копья в этих спорах ломались вокруг одного уникального документа: подписанного Николаем II предложенного кайзером союзного договора, известного как Бьеркское соглашение 1905 года, так никогда и не вступившее в силу. По мнению ряда историков, так случилось из-за непримиримой позиции «профранцузской партии» при русском дворе и в правительстве, в первую очередь господ Витте и Ламсдорфа.

Большинство мемуарных книг, исторических работ и периодических изданий, причем как российских, так и советских, и даже эмигрантских, трактовали подписание этого договора однозначно: как глупость бесхребетного русского царя. Как его фатальную личную ошибку, способную привести к молниеносному разгрому Франции немцами при попустительстве предавшей ее России. А потом для нас неизбежно наступал бы «1941-й» в 1914-м…

Однако Вадима не отпускало ощущение фальши подобной аргументации. Ведь историю всегда пишут победители, которым заискивающе поддакивают желающие оправдаться в их и своих глазах побежденные. Он тщательно изучил текст Бьеркского договора, а поскольку дебаты на форумах доходили до разбирательства его по фразам и знакам препинания, помнил его практически наизусть:

«Статья I. Если какая-либо из держав нападет на одну из империй, другая договаривающаяся сторона обязуется помочь своему союзнику в Европе всеми имеющимися в ее распоряжении силами на суше и на море.

Статья II. Высокие договаривающиеся стороны обязуются не заключать сепаратного мира с какой-либо из враждебных стран.

Статья III. Настоящий договор входит в силу с момента заключения мира между Россией и Японией и может быть расторгнут только после предварительного предупреждения за год.

Статья IV. Когда настоящий договор вступит в силу, Россия предпримет необходимые шаги, чтобы осведомить о его содержании Францию, и пригласит ее как союзника подписаться под ним».

Поразительно, но это предложение кайзера было сделано Николаю после Цусимы, когда от русского флота практически остались рожки да ножки! После Мукдена, когда и русскую армию «в Европах» перестали считать за серьезную силу…

Поразительно это предложение Вильгельма еще и потому, что сделано оно было вопреки очевидной противной позиции статс-секретаря по военно-морским делам Альфреда фон Тирпица и статс-секретаря по иностранным делам Освальда фон Рихтгофена. Оба они, учитывая поражение России в войне с Японией, опасались немедленного нападения Англии сразу по оглашении документа. На помощь России на море тогда, по понятным причинам, можно было не рассчитывать.

Этот фактически антибританский союз был предложен кайзером царю в момент, когда доминированию британского линейного флота на морях и его «двойному стандарту», на первый взгляд, вновь ничто не угрожало. Особенно после недавнего подписания англо-французского договора «сердечного согласия». Но у него была и занятная предыстория.

Текст Бьеркского соглашения практически дословно повторял проект соглашения, предложенного немцами России почти год назад, в конце октября 1904 года, еще до сдачи Порт-Артура. В тот момент, когда бушевал скандал вокруг расстрела эскадрой Рожественского траулеров английских рыбаков у Доггер-банки, а истерика лондонской прессы с требованием объявить войну не только России, но и… Германии, зашкаливала за градус кипения.

Вялые оправдания русских, что им, дескать, привиделись миноносцы, атакующие их суда из гущи рыбацкой флотилии, решительно отметались: где Япония, а где Северное море? То же, что эти корабли могли быть выстроены для самураев у Торникрофта или Ярроу – огульный оговор! Британия строго соблюдает нейтралитет…

И именно тогда, в ответ на просьбу о политической поддержке, Вильгельм отправил Николаю первое предложение о заключении де-факто антибританского пакта. Попади в тот момент подробности сего документа в прессу, скорее всего, военное выступление Лондона было бы предрешено взрывом общественных настроений.

Шокированный информацией об этом, с его точки зрения, крайне несвоевременном внешнеполитическом демарше и уже готовящийся ко всему, Тирпиц без лишней огласки приготовился отмобилизовать флот в метрополии и потребовал возвращения в Киль всех крупных кораблей, находившихся в океане. Но Вильгельм неожиданно запретил это, как и перевод флотских командных и штабных инстанций на режим военного времени!

Это притом, что в Британии имелись влиятельные силы, ратующие за немедленное «копенгагирование» германского флота. И среди них – принимающий дела первого лорда адмиралтейства, ярый джинго и германофоб адмирал Джон Фишер. История сохранила нам достаточно полный портрет этой, во многих отношениях выдающейся, личности. Была среди характерных его черт и способность создавать обстоятельства в случае, если они выглядели необходимыми для него и для его дела.

В свете этого стоит ли удивляться тому, что наутро среди подбитых русской эскадрой сельделовов оказался стоящий без хода и флага трехтрубный дестроер, который, починив повреждения, быстро ушел, не оказав помощи погибавшим рыбакам? У русских, японцев или у немцев таких кораблей не было. Зато они были у англичан. Равно как и провокация всегда была в их военно-политическом арсенале.

Тем не менее, несмотря на явно предгрозовую международную атмосферу, предложение союза в Санкт-Петербург было послано. И послано без согласования с морским министерством! Похоже, что при всей общей взвинченности кайзер был стопроцентно убежден, что Англия не атакует. Но откуда вдруг появилась такая уверенность у человека, который в критических ситуациях никогда не отличался ни фатализмом, ни психологической устойчивостью? Хороший вопрос…

Однако если предположить, что провоцировал такие настроения Вильгельма «первый мозг» германского МИДа той поры барон фон Гольштейн, рука которого видна за строками обоих документов, и «октябрьского», и «бьеркского», алогизм поступков кайзера, равно как и цепь событий вокруг свидания двух императоров у Бьерке, начинает обретать неожиданную стройную логику.

* * *

Итак, барон Фридрих Август фон Гольштейн. «Нудный крот Фриц». «Серый кардинал» внешней политики Второго рейха. Человек «с глазами гиены», чья биография заслуживает, пожалуй, отдельного авантюрного романа. Предавший Бисмарка, последовательный сторонник мировой закулисы за спиной Вильгельма, сначала не раз и не два «расшивавший» для Берлина в 1890-х годах коллизии в отношениях с Британией и Францией, в их интересах «торпедировавший» стремления своего монарха возродить союз с Россией, а затем едва не втравивший Германию в смертельную для нее войну…

Скандалы сродни нашумевшей истории с телеграммой Крюгеру, порой возникавшие из-за амбиций и необдуманных внешнеполитических антраша Вильгельма II, Гольштейн разрешал, действуя по каналам тайной дипломатии. А конкретно – используя тесные связи ряда германских банкиров с Ротшильдами, которые фактически дирижировали британской и французской внешней политикой с момента окончания франко-прусской войны и премьерства Дизраэли.

Однако, «если слишком долго вглядываешься в Бездну, Бездна начинает вглядываться в тебя»… Результат закономерен: клан Ротшильдов начал использовать его самого. К тому же «их серое преосвященство» любил поигрывать на бирже. Поначалу не всегда с успехом… Итог: в святая святых германского статс-секретариата иностранных дел к началу нового столетия окопался «суперкрот».

Именно он на рубеже 1904–1906 годов в нашей истории умудрился дважды едва не втянуть Германскую империю в войну с англо-французской Антантой, к которой, из-за союза с Францией, обязана была примкнуть и Россия. В итоге Германская и Российская империи всей мощью столкнулись бы на полях сражений, взаимно истощив и обессилив друг друга, что было главнейшим профитом британского истэблишмента и банковского капитала – читай: мирового семитского в лице лондонского лорда Ротшильда с его парижской, франкфуртской, венской и нью-йоркской родней.

Судя по всему, «слуге двух господ» ненавязчиво намекнули, что «корабельные игрища» Вильгельма и его Закон о флоте окончательно переполнили чашу терпения Сити и Балморала: империя на Рейне и Шпрее будет жестоко и неотвратимо наказана за мечты о колониальном переделе. Тайному советнику фон Гольштейну пришлось узнать свою цену и выбирать, кому служить. И он выбрал…

Объективности ради нужно подчеркнуть: вовсе не то, что именно русские с немцами будут взаимно уничтожать друг друга, было самоцелью стражей интересов мировой империи англосаксов, «владеющей морями», и семибанкирщины Ротшильда. Дело было в принципе недопущения возникновения гегемона на континенте. Наличие в противостоящих коалициях великих континентальных народов гарантировало бескомпромиссную, долгоиграющую конфронтацию, а это значит, что «Британья рулез», а прибыли международного банковского синдиката, обеспечивающего русско-германскую бойню кредитами, воистину баснословны! И эти кредиты гарантируют им овладение тем, что останется от богатств обоих противников. Если не по результатам мирной конференции, так «за долги».

Но политическим и финансовым лидерам англиканско-иудейского глобального картеля было мало просто срежиссировать общеевропейскую войну. Им хотелось ее правильно срежиссировать… Во всяком случае, ее начало. Чтобы не они, ее подлинные поджигатели и вдохновители, а континенталы были выставлены «коварным агрессором» или «кровожадным чудовищем».

Одним из винтиков механизма конструирования такой войны и стал барон Гольштейн, который знал от кукловодов, что англичане принципиально не желают начинать первыми. В чем, ловко манипулируя донесениями посольства в Лондоне, сумел убедить своего императора.

Это право британцы твердо решили предоставить немцам. Пусть даже ценой второго взятия Парижа. Хотя что для них Париж, собственно говоря? Не наши же великие князья… Или делегировать это право русским с их босфоро-балканскими мечтаниями, которым также нужно дать окорот, желательно чужими руками.

Ничего личного, короче. Только бизнес…

Глава 1

Особа, приближенная…

Санкт-Петербург. Балтийское, Черное и Средиземное моря. Июль – август 1904 года

Барон Гольштейн, в соответствии с давним желанием кайзера Вильгельма добиться восстановления союза с Петербургом (и в соответствии с недавним тайным «заказом» мастеров «политического джиу-джитсу» из лондонского Сити), в октябре 1904 года сконструировал проект договора с русскими, который на первый взгляд давал Германии серьезное улучшение внешнеполитической позиции. Кайзер и Бюлов надеялись, что, сумев воспользоваться трудностями царя на востоке, они смогут отколоть Россию от Франции в свете явно несоюзнического поведения последней, что, по мнению канцлера, гарантировало бы немцам как минимум российский нейтралитет в случае «разборки» с Парижем.

Понимая, что талантливый в подхалимаже, но не слишком дальновидный в большой политике канцлер подвоха не уловил, а экселенц наживку «заглотил по самые гланды» и ломится в заданном направлении, словно бык под кувалду забойщика по бетонной траншее скотобойни, многоопытный мидовский «зубр», ясное дело, не стал стращать их иными вариантами развития событий. К примеру, началом превентивной войны Англии и Франции против Германии. Причем и России могла быть предложена островитянами сладкая «конфетка» на этот случай. В виде сепаратного мира с Японией при дружеском англо-американском посредничестве, например. За присоединение к Антанте, естественно…

Однако в тот момент Петербург отказался обсуждать подобные предложения. Там еще теплилась надежда на победу на востоке, нужны были французские кредиты, и менять что-либо кардинально в своей внешнеполитической ориентации во время войны и заметной даже невооруженным взглядом внутренней нестабильности ни царь с великими князьями, ни граф Ламсдорф не желали.

Но за прошедшие с «отказной» телеграммы «кузена Ники» (от декабря 1904-го) полгода в мире много чего произошло. Например, Кровавое воскресенье, Мукден, Цусима. А еще Марокканский кризис, виртуозно срежиссированный все тем же Гольштейном, сыгравшим на уязвленной гордыне Бюлова и хронической франкофобии Вильгельма. Вот только итогом его оказался не ожидавшийся кайзером и Бюловым развал Антанты, который предрекал им Гольштейн и на который сделал ставку глава армейского генштаба фон Шлиффен, поддержавший сильный ход «хитроумного Фрица», а решительная, демонстративная поддержка галлов британцами. Спрашивается: как же мог опытнейший дипломат, знаток лондонского дипломатического мodus operandi, столь грубо «ошибаться»?

Ведь с берегов Темзы ситуация виделась так: первый противник на морях – Париж – отказался от соперничества, признав свою роль вассала по отношению к Британии. Второй противник на морях – Санкт-Петербург – лишился своего флота, автоматически соперником перестав быть. Третий противник на морях – Берлин – в силу вышеозначенных обстоятельств и кайзеровского азартного флотостроительства переместился с третьего места в списке потенциальных угроз британской морской гегемонии на первое. Со всеми вытекающими… При этом САСШ уже с начала 1902 года, а точнее, с момента заключения договора Хэя – Паунсфота, уже не потенциальный противник, а тайный союзник.

Таковы итоги тайной дипломатии Великобритании с момента восшествия на трон короля Эдуарда VII и его решительного отказа от политики «блестящей изоляции». Всего за каких-то три-четыре года мир изменился. И продолжал стремительно меняться…

Однако в июле 1905 года рожденная в октябре 1904-го бумага вновь всплывает на свет! И Вильгельм, не поставив в известность главу внешней политики Германии Бюлова, который, судя по всему, начинал что-то подозревать, самолично отправляется с ней в кармане к Бьерке. На секретную встречу с царем. Естественно, с подачи Гольштейна. Ибо некому больше было сподвигнуть кайзера на этот шаг. Ведь при всем своем сумасбродстве подобных действий без мидовских консультаций он до этого не делал даже в менее важных вопросах. Тут же на кон большой игры был поставлен мегаприз: тайный военный союз с Российской империей против империи Британской.

В Санкт-Петербурге возможные последствия как подписания такого соглашения с кайзером, так и его неподписания были оценены трезво и прагматично. Было учтено, что, с одной стороны, в исторических реалиях лета 1905 года, когда наш флот погиб, армия деградировала, а в стране полыхает революция, скороспелая общеевропейская война, даже в союзе с немцами, скорее всего, окончилась бы катастрофой. Как для Германии, так и для России. Сиюминутную неготовность к такой схватке, как и реальную мощь Британской империи, в русской столице оценивали несколько более реалистично, чем представлялось «кузену Вилли».

С другой стороны, решительный отказ обидчивому и импульсивному Вильгельму от лица Николая, как в подписании договора, так и в самой этой встрече, мог привести к началу немедленной агрессии немцев против Парижа. С не менее мрачными последствиями для нас. «Дружеская» инициатива Вильгельма оставляла Петербургу деликатный выбор между «катастрофой» и «полным трындецом». Ведь за превентивную войну открыто и яростно ратовал генерал фон Шлиффен, уверенный, что в сложившихся после Мукдена обстоятельствах его армия сможет разгромить и французов, и русских, даже если последние рискнут помочь союзнику. Причем еще до того, как Англия, отказавшаяся от всеобщей воинской повинности, сможет эффективно вмешаться. За полгода максимум.

Но самоуверенный прусский вояка, пожалуй, сильно удивился бы, узнай он, что такой вариант – немедленная тевтонская атака – вполне устраивал кукловодов Гольштейна, просчитавших совсем иной ее окончательный результат…

* * *

Увы, России, оказавшейся тогда в роли объекта мировой политики, а не субъекта, было от этого не легче. Перед лицом столь невеселых перспектив ведомству Ламсдорфа хочешь не хочешь, но приходилось искать срединный путь. При анализе международных раскладов для русского МИДа в этой ситуации главным становился вопрос: что, где, а главное – когда предпримет Англия? Поскольку при всех англо-германских противоречиях гарантии ее вступления в войну на стороне России и Франции не было. Примат британской дипломатии – свобода рук и выбора. А галлы могли и не впрячься за Петербург, если бы немцы ударили не по ним, а начали с русских. Подумаешь, союзный договор? Ну, «не шмогла»…

Прецедент «танцев политического флюгера» со стороны Делькассе в истории с японцами имелся. Короче, перспективка была определенно кислая.

Не исключая наперед возможность столь паршивого расклада, Николай II и российские дипломаты даже закрыли глаза на «пощечину» заключенного за их спиной франко-английского «сердечного согласия» в апреле 1904-го. Поскольку оно опосредованно давало повод Британии вступить в игру на стороне Франции, если та соблаговолит-таки поддержать Россию против немцев. После гибели нашего флота для англичан это было выгодно со всех точек зрения. Но, конечно, наилучшим поводом для решения Лондона о вступлении в войну на стороне франко-русского альянса мог бы стать некий казус белли, спровоцированный немцами. И… огласка инициированного Берлином тайного договора об антибританском германо-российском союзе под него вполне подходила!

Но! Если Ники отказывает кузену Вилли, то… не будет и подписанного Вильгельмом документа. А на нет и суда нет. Исчезает повод для Лондона немедленно выступить против немцев. И исчезает у Вильгельма страх перед возможностью этого выступления. Поэтому, чтобы разыграть именно эту карту, Петербургу выгодно было, чтобы этот документ родился! И нужно было, чтобы с ним обязательно ознакомились на Даунинг-стрит, 10. Ротшильдов и британский Кабинет это тоже вполне устраивало: во-первых, Британия гордо выступала в «белых перчатках» оскорбленного величия, а во-вторых, Россия платила за это гарантированной «пристежкой» к Антанте. Платила за чужие, чуждые ей интересы кровью своих солдат.

Кто и как сигнализировал в Санкт-Петербург из Лондона, что рождение бумаги за подписью Вильгельма, недвусмысленно подтверждающей его реальные агрессивные военные планы в отношении Великобритании – и не принципиально, об оборонительном или наступательном союзе речь, – весьма целесообразно и будет воспринято Альбионом благосклонно, мы, скорее всего, не узнаем. Но весь дальнейший ход событий говорит сам за себя. Сложно сомневаться в том, что такой сигнал был.

* * *

Роль «нехорошего мальчика» вынужденно взвалил на себя русский царь. Глупо думать, чтобы кто-то в Питере рискнул использовать Николая II втемную. И в итоге Бьеркской встречи документец родился. Вензель Вильгельма зафиксировал его внешнеполитические устремления. Чистосердечное признание – царица доказательств!

Затем последовала красиво срежиссированная «драма» с отказом «слабовольного» царя под давлением профранцузского министерско-великокняжеского лобби от его подписи. И… союза нет, зато автограф «кузена Вилли» есть! Через неделю благодаря Ламсдорфу об этом уже знали в Париже. После чего до ознакомления с документом короля Эдуарда и Форин-офиса оставались не дни, а часы… Дуплет Гольштейна – выставление кайзера и зачинщиком Марокканского кризиса, и «конструктором» антибританского европейского блока – был снайперским. «Гюльчатай открыла личико», и теперь Лондону можно было, не подыскивая оправданий, заниматься изоляцией агрессора. А когда Антанта будет сформирована и обе германские «центральные» державы плотно окружены, либо придавить наглецов санкциями, либо сокрушить их военной силой русского парового катка и жаждущих реванша галлов.

Очевидного факта, что в свете явления на свет «сердечного согласия» и октябрьский, и бьеркский тексты несут в себе элемент взрывной провокационности для Германии, кайзер тогда не сумел оценить в полной мере. Но еще печальнее для немцев было то, что не понял всей глубины этой игры и канцлер, занятый «разруливанием» последствий Марокканского кризиса, за которым опять же стоял Гольштейн. До Бюлова наконец дошло, что вскоре должно произойти, лишь по факту отказа русских от Бьеркского союза, и он немедленно потребовал отставки, которую, разобравшись наконец, в какую опасную западню угодил, кайзер решительно отклонил.

После Танжера Бьерк второй раз за год поставил Берлин на грань европейской войны. Но… пушки так и не заговорили. Вильгельм с подачи канцлера, Эйленбурга, Тирпица и Миттерниха раскусил, куда ведет рейх игра «серого кардинала». А Бюлов смог спасти ситуацию для своего императора, затормозив на самом краю пропасти ценой размена Шлиффена на Делькассе и фатального внешнеполитического поражения Германии. Взбешенный Гольштейн, успев напоследок лишь поспособствовать падению Эйленбурга, которого, кстати, вполне справедливо, посчитал предателем и стукачом, был с позором изгнан с госслужбы. Война не состоялась. И ее неутомимым заказчикам пришлось начинать новую партию. На этот раз балкано-турецкую…

Уместно добавить, что сами по себе и октябрьские, и бьеркские соглашения, в силу возможности их расторжения «после предварительного предупреждения за год», были для России бессмысленны на перспективу, поскольку в наших интересах было долгосрочное соглашение с германцами. Гольштейн просчитал, что реального союза все равно не будет. Ибо коллеги «по цеху» в России, типа Витте и Ламсдорфа, смогут при любой реакции царя не допустить фактического заключения русско-германского антибританского союза.

На деле все произошло для Форин-офиса и Сити даже лучше, чем Гольштейн и его подельники из «ротшильдовского интернационала» могли себе представить.

Отказ Николая II от уже подписанного им собственноручно соглашения, живо обсуждавшийся при дворах венценосцев и в мировой прессе, не только оскорбил и унизил вспыльчивого и обидчивого кайзера, он, выражаясь по-восточному, «лишил его лица», что окончательно отвернуло его от надежды на союз со «слезливым и безвольным царьком».

Теперь он, в пику кузену-клятвопреступнику, решил двинуть Германию в Азию, водрузив свой флаг на Босфоре. Для русско-германских отношений это означало тотальную катастрофу, поскольку проливы и Константинополь исторически являлись главной целью вожделений Санкт-Петербурга. И хотя теперь на Ближний Восток толкал кайзера не тайный советник Гольштейн, а другие персоны, такие, как Сименс, Дельбрюк или Баллин, на первый взгляд преследовавшие совсем иные интересы, кукловоды-то за их спинами маячили те же самые…

* * *

Итак, «Бьеркский союз» не состоялся. Но осадочек остался. У многих. В России отныне бесповоротно верх во внешней политике взяла ориентированная на Антанту «партия войны», включавшая в себя большинство великих князей, верхушку гвардейского офицерского корпуса и ряд государственных функционеров, таких, как Извольский, Сазонов, Григорович и даже постепенно смирившийся с представлявшимся неизбежным русско-германским столкновением Столыпин.

Царь, осознавший весь позор содеянного, с того времени обреченно и безвольно плыл по несущему его самого, династию и всю Россию к катастрофе геополитическому течению, направляемому из Лондона, Парижа и Вашингтона. Отношение же германской правящей элиты к России с тех пор и аж до самого Сталинграда стало брезгливо-пренебрежительным. Вылившись в прессу, этот настрой ее политического и экономического бомонда неизбежно повлиял на формирование антироссийского общественного мнения во всем немецком обществе, достигшего фанатичного апогея к 1914 году.

Но, откровенно говоря, трудно осуждать за такое отношение немцев, убедившихся, что российская правящая верхушка вознамерилась идти с Францией и Англией до конца. Отвратительные франко-русские тиски, сжавшие Германию с двух сторон, были вполне реальной угрозой существованию молодой, динамично развивающейся империи, сумевшей за несколько десятилетий неизмеримо высоко поднять уровень жизни подавляющего большинства своих граждан, а с 1889 года впервые в мире узаконившей всеобщее и универсальное пенсионное обеспечение по старости… За свое кровное немцы были готовы драться с кем угодно, и их вполне можно понять.

Сам же кайзер Вильгельм по-человечески так никогда и не простил кузену Ники этой «пощечины». Расчет кукловодов оказался безупречным – болезненный страх за личное реноме вынудил его занять твердокаменную антироссийскую и антиславянскую позицию. Со всеми вытекающими. За проливом и океаном могли торжествовать…

Но позвольте, разве сама идея российско-германского союза 1905 года была абсурдом? Конечно же нет! Другое дело, что предложенная кайзером его форма совершенно не соответствовала потребной сути взаимовыгодного, равноправного альянса. И здесь что у Вильгельма, что у Бюлова не хватило дальновидности, дабы вовремя раскусить игру Гольштейна, осознав, что за военно-политический пакт с Россией – великой державой – нужно платить достойную цену.

Увы, изречение Отто фон Бисмарка о том, что из двух союзников один – наездник, а второй – лишь его скаковая лошадь, слишком прочно въелось в их ментальность.

Только вот то, что публичные политические заявления и реальная политика – это не совсем одно и то же, в контексте данной ситуации они не учли. К сожалению, гениями внешнеполитической игры калибра «величайшего из немцев» ни Бюлов, ни, тем более, кайзер не были…

* * *

Все стоны многочисленных противников Бьеркских соглашений в России начинались тогда, как начинаются и сейчас, с якобы предопределенного их параграфами «аморального предательства союзного нам Парижа». Хотя формально договор ни в коем случае не втягивал Россию в войну с Францией, если та не атаковала Германию, причем неспровоцированно. Правда, сама «белая и пушистая» Франция лишь годом ранее цинично предала интересы России, подписав с Британской империей договор «сердечного согласия» в тот момент, когда для России та была явным противником, а Германия – без пяти минут союзником. И практически наверняка превратилась бы в союзника реального, разбей мы японцев и сохрани свой флот.

Дьявол, как известно, кроется в мелочах. Есть один принципиально важный нюанс, который всегда нужно держать в уме, рассуждая о роли в истории России и Германии франко-английского договора. Нужно обязательно помнить, когда именно он был заключен. А это произошло в апреле 1904 года. Через два месяца и одну неделю после начала Русско-японской войны.

В результате Франция отказалась оказывать России военную помощь в схватке с Японией, союзной Великобритании. Со стороны Лондона это было логичным, своевременным, выверенным внешнеполитическим шагом. Ударом на опережение, не позволяющим немцам открыто поддержать нас в войне с японцами и гарантирующим от гипотетического русско-германско-французского союза на тот случай, если бритты решат воевать за японцев, а в случае победы Токио над Петербургом почти неизбежно пристегивающим к «сердечному согласию» и Россию. Против ее воли и желания. Антанта была «свадьбой с приданым» в виде франко-русского договора, поскольку Париж, имея с Россией военный союз с 1893 года, спал и видел, как выставить нас против немцев в роли пушечного мяса. Что и произошло в 1914 году.

При этом весь сонм представленных в виде повода для войны балканских проблем, включая спор вокруг проливов, был лишь мишурой для прикрытия коренных конфликтов – проблемы отторгнутых Бисмарком Эльзаса и Лотарингии для французов и проблемы германского флота и торговой экспансии для англичан. Вот уж кому действительно стоит задать вопрос о морали. Только есть ли в этом смысл? Мораль – это общественная категория, а не политическая. С точки зрения своих государственных интересов и Лондон, и Париж действовали совершенно логично. И, если учитывать результат Первой мировой войны, правильно…

В Париже тогда здраво рассудили, что повязанная их займами Россия никуда не дернется, а уж если проиграет войну на Дальнем Востоке, то и подавно. И под предлогом несогласия с внутренней политикой царизма там отказали русским в кредите зимой 1905 года. А на случай, если царь вздумает взбрыкнуть, соломка была заранее заботливо подстелена – у большинства российских великих князей, видных сановников и министров в дружбе с галлами существовали прочные персональные заинтересованности.

* * *

С другой стороны, Бьеркский договор обязывал немцев выступить на нашей стороне, если Англия начинала войну против России. А такая угроза, причем вполне реальная, существовала, как ни крути. Ведь британская политика и дипломатия не были монолитом. Деятели типа лорда Керзона наличествовали в Лондоне не в единственном числе. А противопоставить в тот момент английскому флоту на Балтике нашим адмиралам было попросту нечего. И… русскую столицу пришлось бы защищать с моря германскому флоту!

Когда скептики посмеиваются над потенциалом тогдашнего флота Германии в свете возможной борьбы с английским, мало кто задумывается, на каком театре эта схватка могла бы происходить. А если в мелководном и туманном Финском заливе? Если в Скагерраке? Если в датских шхерах или в районе немецких оборонительных минных полей? При этом германцы имели весьма много разных минно-торпедных судов.

По настоянию адмирала Тирпица, они неустанно и тщательно отрабатывали массированные атаки, особенно ночные. Именно поэтому германские миноносцы прозвали Shcwarze Gesellen (черная прислуга): они красились в черный цвет. И «пахали» море они куда интенсивнее, чем линейные эскадры, являясь весьма грозной силой германского флота для битвы в «узких» морях.

Кстати опять о флоте… Если использовать «телескоп Козьмы Пруткова», то есть «зрить в корень», вскрывается крайне любопытный момент, который, скорее всего, осознавали у Бьерке и русский царь, и германский кайзер. И, скорее всего, ни словом на эту тему тогда не обмолвились. Ибо оба боялись спугнуть клиента.

Дело в том, что все сказанное относительно возможной британской атаки на Россию было бы верным, если относить ситуацию к первому документу – от октября 1904 года. Но… практически уже не имело ни малейшего смысла для июля 1905-го! Смысл этот окончательно и бесповоротно исчез в мае 1905 года. В тот момент, когда контр-адмирал Российского Императорского флота Николай Иванович Небогатов обнажил голову, перекрестился и скомандовал: «Приказываю: наш флаг спустить! Поднять японский…»

С аннигиляцией русского флота и, как следствие, потерей Санкт-Петербургом статуса крупного геополитического игрока англичане, взирая на Россию с прагматической точки зрения, пришли к выводу: теперь, когда русские выпороты, а их мировые амбиции в прошлом, самое время поиметь их в качестве союзника против немцев в Европе.

Вот откуда все британские (и североамериканские) инициативы под занавес русско-японской войны, позволяющие ряду историков утверждать, что Англия и США были изначально против окончательного краха России. Вот только не надо «жонглировать» фактами и датами: таковой позиция англосаксонских держав стала после Цусимы! Раз у русских нет больше флота, это уже не РОССИЯ! Не та Россия, которой им следует опасаться. Не та Россия, которая способна решить проблему буферных государств и обрести свободный выход к теплым «британским» и «американским» морям. Значит, теперь с ней можно и нужно «дружить» против следующего в списке геополитических противников.

* * *

После Цусимы наш мир изменился. Для британцев Россия одномоментно превратилась из опаснейшего геополитического конкурента в потенциальную добычу. Из субъекта международных отношений в объект, в кандидата на «почетную цепь и ошейник» их травного пса. И на плошку с объедками у будки. Что, в их понимании, – щедро и единственно верно.

Англосаксы и по сей день искренне удивляются нашей «глупости»: почему мы не желаем тихо сидеть на своей одной седьмой части суши, честно отдав им всё остальное на этом «шарике»?! Почему им приходится регулярно тратить свои силы и деньги, чтобы нас «сдерживать»? Чтобы под тем или иным предлогом раз за разом уничтожать русский флот, как только его очередная реинкарнация становится небезопасной для их мирового доминирования.

Может быть, все дело в загадочной русской душе? Кто знает…

Зато у Германской империи флот в июле 1905 года был. И продолжал расти как на дрожжах. В полном, пунктуальном соответствии с графиками закладок, согласно Закону о флоте. И внимательнее всего к этому процессу присматривались господа из-за Ла-Манша. И отсюда вытекает, что союз с Россией был тогда Германии нужен гораздо больше, чем России с Германией. Ибо «призрак Копенгагена витал в те дни над нашими мачтами на рейдах Вильгельмсхафена и Киля», как выразился один из немецких адмиралов.

Вильгельм это знал. Он не был альтруистом. И, конечно, лукавил, заявляя кузену Ники, что его главная цель – единственно поддержать родственника и друга в трудный момент. Он-то понимал, что Цусима может стать поворотной точкой в намерениях Альбиона относительно и России, и Германии. Для Берлина такое развитие событий автоматом приобретало характер критической проблемы. И Санкт-Петербург как союзник нужен был немцам позарез, поскольку от словесной антигерманской газетной риторики 1902–1903 годов британцы уже переходили к конкретным действиям.

Но вопрос в том, чем Германия готова поступиться для достижения этого союза, если Россия устами своего самодержца внятно обозначит ее интересы в мировой игре. А другой вопрос: почему Николай II этого у Бьерке не сделал? Забавно, да? Может быть, царь наш и вправду был недалекий простофиля и дурачок?

Вильгельм, к несчастью своему и своего народа, так и посчитал. Прекрасно понимая неравноценность предложенного им соглашения для Петербурга, он, как ребенок, искренне радовался, что надурил «оглушенного и расстроенного» Мукденом и Цусимой кузена, не поступившись абсолютно ничем, кроме цветистых фраз о вечной личной преданности и дружбе, ради жизненно необходимого для себя и своей страны союза. Союза, который оставлял Франции единственный шанс на дальнейшее относительно беспроблемное существование – отказ от идей реванша и присоединение к этому союзу. Чего, кстати, а вовсе не превентивного марша «ребят в фельдграу» на Париж, искренне желали многие дальновидные фигуры в Берлине. И тогда Британия оказалась бы перед мощной, сокрушительной коалицией европейских держав.

Но… «Комбинация» не состоялась. «Британья рулез!»

* * *

Внешне это было представлено так, что Витте и Ламсдорф сделали все, чтобы открыть царю глаза именно на личностный момент в игре Вильгельма. Что, дескать, венценосный германец провел российского кузена как последнего простака. Сыграв в «обиженного», самодержец не воспротивился требованию его профранцузских и проанглийских министров аннулировать соглашение в целом, вместо того чтобы попытаться добиться от кайзера дополнительной проработки документа в части Балкан, проливов, сроков действия и порядка расторжения, пересмотра не выгодного для Петербурга торгового договора с Берлином и гарантий финансово-кредитной поддержки в случае потери французского кредитования.

Хоть бы заикнулся об этом, заткнув свою гордость куда подальше!.. Только зачем? Дело-то уже сделано: размашистый вензель Вильгельма II под Бьеркским соглашением, ставший приговором и ему самому как германскому императору, и Германии как империи, в фотокопии уже лежал в соответствующей папке на Даунинг-стрит, 10…

Конечно, это решение далось Николаю II не просто. И, скорее всего, здесь не обошлось без участия двух самых главных для него женщин – матери и жены. Обе царицы были ярыми пруссофобками. Поэтому, естественно, оказались в данном вопросе на стороне Витте и Ламсдорфа. Этот нюансик в дворцовых раскладах Вадику предстояло учитывать особо…

Автограф Вильгельма, легший на бумагу в каюте «Полярной звезды», стал подлинной катастрофой германской внешней политики Второго рейха постбисмарковского периода. Даже дилетантские ляпы Бетмана— Гольвега меркнут перед этим результатом хитроумной антигерманской политической игры. С момента его появления методично загоняемый в угол кайзер рискнул в итоге поставить на карту все, как азартный картежник. И закономерно проиграл, получив войну даже не на два, а на три фронта: британскую морскую блокаду можно и нужно расценивать как третий фронт. После он будет с обидой стыдливо кивать на бездарность политики Бетмана или Ягова, на чрезмерную самоуверенность германских генштабистов, на ошибки своих командующих. На подлое вступление в войну американцев… Но войну-то объявлял он. За все отвечает король…

В реальной истории «мира Петровича», нашего с вами мира, все случилось так, как случилось… Наше государственное руководство оказалось неспособным справиться со вставшими перед ним проблемами. Впрочем, как и германское. Общий итог был одинаково плачевен для обеих великих империй. Они погибли, прихватив с собой, до кучи, Австро-Венгерскую с Османской. Отточенные столетиями тайной войны отравленные стрелы британской разведки и секретной дипломатии поразили цели без промаха. Нашли своих получателей и тридцать сребреников от Сити. А когда пушки смолкли, можно было с умным видом порассуждать об исторической предопределенности краха «отживших свое монархических форм правления» и так далее, и тому подобное.

Но здесь и сейчас, потрясенный откровениями Вадика о будущем, Николай твердо вознамерился сыграть другую партию. Момент для этого еще был не упущен: Вильгельм II Гогенцоллерн образца 1904-го и 1914 года – это все-таки далеко не одно и то же…

* * *

Примерно с месяц назад, во время очередных вечерних посиделок «на троих», Николай выпытал из Вадика практически все, что тот знал о Бьеркских соглашениях. О том, почему они не вступили в силу, кто и для чего не допустил сближения двух империй, а наоборот – толкнул их в пропасть самоубийственной бойни. После всего услышанного в кабинете минут на пять воцарилась звенящая тишина… Монарх думал…

Это, с одной стороны, радовало Вадика, а с другой – пугало. До него начинало доходить, что царь за несколько месяцев получил от него уже достаточно информации, чтобы сделать правильные выводы о том, что действительно жизненно необходимо, а что пагубно для Российской империи. Под тяжким грузом послезнания Николай, пусть внешне пока не очень заметно, если не считать новых морщин, увеличившейся седины и прорезающегося, порой несколько отрешенного, жесткого выражения глаз, ощутимо менялся внутренне.

Сказалось и рождение долгожданного наследника. С одной стороны, беспокойств у царя добавилось. С другой – зная, что сын природой не приговорен и даже с этой болезнью сможет нормально учиться и развиваться, Николай держал себя в семье подчеркнуто спокойно, что благотворно влияло на императрицу. Кстати, благодаря появлению на свет Алексея, с подачи Вадика, государь пересилил-таки себя и стал значительно меньше курить, ограничив в этом также свою супругу, домашних и ближний круг.

Как-то само собой, но все меньше оставалось у него сомнений и неуверенности в принимаемых решениях; резолюции на докладах, вроде часто встречавшегося раньше «читал», теперь обычно заканчивались парой-тройкой коротких вопросов по существу, вроде: «Прошу Вас прояснить, сколько потребуется стали, получены ли деньги для начала работ, если нет, в чем причина задержки?» Или: «С переносом сроков на два месяца согласиться не могу. Доклад через два дня». Случаев же, когда уже принятые им решения отменялись или просто обсуждались по новой, за последние два месяца можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Все реже Вадик слышал от Николая ссылки на чужие мнения, все жестче и быстрее проводились в жизнь принятые им решения. Одна отставка Куропаткина чего стоила, когда истерика Витте была остановлена короткой, хлесткой фразой: «Все! Я так решил, Сергей Юльевич». А заявившаяся затем великокняжеская группа «огневой поддержки» разъехалась из дворца со столь незабываемыми выражениями лиц, что дежуривший в тот день Банщиков пожалел об отсутствии во дворце скрытых камер.

Складывалось впечатление, что хозяин земли русской теперь готов, принимая сугубо самостоятельные, продуманные решения, отстаивать их перед кем угодно. А не уяснившие этого скоро прочувствуют на себе, что перечить царской воле не есть гуд. Но осознание перемен в поведении Николая заставило Вадика внутренне поежиться: что делают сильные мира сего с теми, кто слишком много знает? И притом уже особо-то им и не нужен?

«И вот сейчас снова… Вот как надумает, для начала, в крепость за расшатывание устоев…»

Вадика конкретно передернуло от тяжелого взгляда государя, сопровождавшегося коротким, зловещим «как достали…».

– Э-эй, Михаил Лаврентьевич, вы-то с чего разволновались? Ваше же словцо, любимое, – неожиданно произнес Николай, сверкнув смешинкой в глазах и с открытой, подкупающей улыбкой подмигнув подрастерявшемуся от такой неожиданной проницательности самодержца Вадику, негромко рассмеялся. – Разрешите хоть разок позаимствовать?

И, разряжая некую неловкость момента, уже вполне серьезно, не спеша, с расстановкой продолжил:

– В последние месяцы я убедился, что верные и знающие люди, Михаил, наша величайшая ценность. Особенно учитывая масштаб и тяжесть забот, под которые они подставили свое плечо. Не льстецы, не лизоблюды и двурушники. Бог видит, как мне вас не хватало! Впереди – невообразимый ворох дел. И без, как вы однажды верно сказали, команды… не свиты, именно команды соратников и единомышленников, мне одному Россию не подстегнуть. Тем более без человека, который помогает моей семье и стране ставить на ноги сына, нашу надежду, будущего великого государя… Да еще и человека, небезразличного кое-кому… – Николай жестом прервал встрепенувшуюся было, густо покрасневшую Ольгу. – На людях только поаккуратнее, пожалуйста, а то все уши мне доброхоты прожужжали.

– Кто?! Ксения? – взвилась Ольга, сверкнув на брата глазищами.

– Оленька, перестань, пожалуйста. Я сказал вам, чтобы были поаккуратнее, вот и будьте… Не обижайся… Да, а помнишь, как вчера ты мне сказала, когда мы из храма возвращались, что во мне будто стержень появился, – Николай задумчиво усмехнулся. – Не знаю, что это за стержень такой, но три новых момента за собой я действительно замечаю.

Во-первых, стал раздражаться, когда пытаются «включать дурака»… Да, Миш, понабрался я от тебя разных словечек… Во-вторых, начал ясно чувствовать, когда врут. Наверное, потому, что много совещаний проводить стали, много общаться с новыми людьми. И это вот: когда врут – просто бесит. А еще мне очень хочется выиграть эту войну. Поскорее. И так, чтобы у нас потерь поменьше, а у них – сраму побольше. Вот тут, мои дорогие, я сам себя начинаю побаиваться. Потому что понял, проснулся азарт. Как при хорошем теннисе или при гребле наперегонки.

– Ну, так это же здорово, Ники! Наконец-то тебе понравилось быть царем! И десяти лет не минуло…

– Оленька, ехидничать не надо, да? Азарт, между прочим, страшная штука. Когда ночью просыпаешься и думаешь, а все ли так решил, а как завтра с этим вопросом быть, с тем… Вот сегодня, например, под утро стрельнуло: прав был все-таки Шухов. И крыло подводное можно позже довезти в крепость. И на катера, что уже там, в мастерских порта, поставить. Даст Бог, все получится… А моряки – этим бы вечно свой глютеус прикрывать! Тьфу ты… Нет, Миша, сколько же я от тебя жаргона этого уже подцепил? – Николай задорно рассмеялся.

– Но лаконично же и емко, ваше величество…

– Ой, да ну тебя, скажешь тоже… Но что значит моя бессонница? Так, ерунда… Одно то, Михаил, что вы оттуда здесь появились, лишний раз доказывает, что это есть промысел Божий, что Россия наша – страна богоизбранная. И значит, раз так нам суждено, нужно выкладываться полностью. Чтоб нагнать все, где и в чем отстали.

Поэтому прости великодушно, но тебе пока покоя тоже не будет. И друзьям твоим, когда сюда приедут. И тебе, сестричка. Не делай большие глаза, дел на всех хватит. Третьего дня с Дмитрием Ивановичем по твою душу общались. Завтра он приедет, и обсудим…

Кстати, Михаил Лаврентьевич, с этого дня вы – действительный статский советник и мой личный секретарь по военно-морским вопросам, раз уж дело идет о большой политике… – Царь поднятием ладони остановил открывшего было рот для изъявления благодарностей Банщикова. – Пусть под шпицем озадачатся: зачем нужна такая должность? И для чего? Да и дядюшки тоже… Мне вы требуетесь не на раз-два в неделю, как флигель-адъютант, а постоянно. Заодно и неудобные вопросы кое-кто перестанет задавать. Надеюсь, вы не возражаете против карьерного роста… Кстати, опять ваша фраза из будущего, по гражданской линии? Вот и хорошо. Несмотря на цивильность платья, вам придется с завтрашнего же дня взять на себя часть обязанностей графа Гейдена. Александр Федорович замучил меня просьбами отпустить на войну. Я не смог ему в этом отказать. А поскольку на третьей эскадре по командным должностям у нас полный комплект, я решил поручить ему обязанности флаг-офицера у Серебренникова. Зная энергию графа, полагаю, что он так вцепится в Кузьмича и Бирилева, что срок ухода «Бородина» и «Славы» мы, глядишь, хоть дней на десять-пятнадцать, но приблизим…

* * *

– Да-с… Политика, политика… Но некоторым… – в голосе императора вновь появился металл, – пора показать, что мальчик вырос. И собирается оставить сыну и всем русским людям великую и процветающую державу, имеющую свои интересы и способную их отстаивать перед кем угодно. Проклятые французские кредиты! А ведь было время, их за благо почитал. Как там, про дармовой-то сыр… Нет, Михаил, с этим нам нужно что-то делать. Это форменная удавка. Будем считать, что отставка «финансового гения» решена. И начнем исподволь готовить денежную реформу. Хоть не завтрашнего дня вопрос, но важнейший.

Столыпина вызову тотчас же. Повод есть: пускай расскажет, как замирял крестьян у себя в губернии. И вообще, сейчас сельский вопрос приобретает особую важность. Особенно в свете вашей информации, Михаил, о трех предстоящих нам неурожайных годах, начиная с 1906-го. Вот только голода нам сейчас, как в 1892-м, и не хватает! Тут уже можно не просто на экспорте потерять, крестьянин ведь вполне способен не «в кусочки» с сумой пойти, а за вилы взяться. Благодаря либералам и прочим агитаторам. И правы вы насчет элеваторов: хоть какой-то резерв создать за оставшийся год надо…

Теперь – Германия… Между нами, откровенно говоря, кузен мой психопат и вообще увлекающийся тип. Фат, позер и нахал. И мужлан вдобавок. Так что, Михаил, когда я вас познакомлю, не удивляйся, если он вдруг огреет тебя по спине и станет бесцеремонно ржать в ухо. Или посередине важного разговора начнет внезапно рассуждать, скажем, о красотах норвежских фьордов – родины нордической расы или о достоинствах петухов дармштадтской породы. Но судя по тому, что в вашем мире он пережил катастрофу рейха, войну, изгнание, суицид обожаемого флота и при этом не сошел с ума, что мне в его отношении регулярно предсказывают медицинские светила, дело с ним иметь можно. И нужно. Хотя многие здесь, во дворце, его терпеть не могут. А особенно в Аничковом…

Да, Оленька, и не смотри на меня так, пожалуйста. Наш батюшка не раз называл Вилли фигляром-кривлякой и вздорным юнцом. Знаю. Но время идет. Все течет, все изменяется. Очевидно, что под правлением Вильгельма Германия не просто прибавила. Она становится могущественной мировой державой, споро опережающей по скорости развития и Британию, и Францию, несмотря на все их колонии. Ну, и нас, грешных, само собой, как ни печально. Пока…

Конечно, и матушка, и Аликс будут не просто против нашего сближения с германцами. Милый Шлезвиг и обожаемый Дармштадт, униженные и оскверненные прусским сапогом, стучат в их патриотические сердечки. Особенно пылкие по отношению к Дании и к Гессену. Поэтому они, само собой разумеется, постараются сделать все, что в их силах, дабы таковому сближению помешать. Узнав подноготную наших планов, они сделают мою жизнь невыносимой пыткой. Я этого не хочу. Ничего о наших задумках в отношении Берлина императрицы услышать не должны. Но ясное дело, что-то расскажут им доброхоты-наушники. С этим уж ничего не поделаешь. Но не пойманный не вор, а царица доказательств – чистосердечное признание. Так, Михаил Лаврентьевич? Без прямых улик я отобьюсь. Со временем, попозже, придется, конечно, что-то им раскрыть. Когда процесс уже нельзя будет остановить…

Кстати, анализ личности Вильгельма от немецкого историка Эмиля Людвига, о котором Михаил нам рассказывал, будет серьезным подспорьем. Как и занятные моменты из мемуаров Бюлова и Тирпица. Если все дело в том, что наш кузен действительно трусоват, то это вполне объясняет некоторые его странности. И несколько облегчает нашу работу с ним.

По большому счету, океанские, колониальные устремления Вильгельма и его любимого адмирала, которым способствует канцлер, для нас просто манна небесная. Подумай, дорогая сестренка, во что для нас может вылиться стремление столь быстро крепнущего рейха искать решение своих болезней роста на суше? К чему немцев так и подталкивают англичане. Собственно, Михаил нам это в общих чертах уже рассказал. Боже упаси от такого. Поэтому честный, равноправный и долгосрочный союз с германцами нам важен. Врагов этому – две трети двора и почти все министерские. Что будет?.. Подумать страшно! Но здесь, действительно, кроме меня никто…

Надобно начинать. Ламсдорфа – тоже в отставку. Вернее, пускай едет лечиться. Если у него действительно язва желудка, то сначала – на воды, потом – в Италию. Только пусть по черноморцам доведет дело до конца. Со временем, возможно, и вернем к активной службе. Но сейчас, при смене курса, он будет только помехой.

Ну-ка, Михаил, подайте мне бумагу. И себе возьмите. Оленька, ты тоже. Ага… Давайте письмо кузену сочинять. И перечень наших хотений от немцев. Разумных. Нам давно пора определиться, что для России принципиально важно на юге – проливы и Царьград или все Балканы. Полагаю, ради проливов чем-то или кем-то нам можно и поступиться? Как вы думаете? Болгария?.. Нет. Это черноморское побережье. Где еще и румынский вопрос нам решить предстоит. И про Грецию не забываем… Сербия, Босния и Герцеговина? Албания?.. Черногорки наши нас не проклянут, а?

Кстати, и вопрос еврейского государства в Палестине нужно с ним привести к общему знаменателю. Самое верное, если мы с немцами по этому поводу примем общее решение. И уж если решать вопросы по равноправию евреев в Российской империи, пусть кагалы местечковые за это заплатят! Да, мне такое равноправие, как вы знаете, глубоко противно, но с учетом всего того, что вы, Михаил Лаврентьевич, понарассказывали, сие представляется неизбежным. Оформить можно в виде внутреннего займа. Кстати, Витте и Коковцову ходоки «от них» такое уже предлагали неоднократно. Пожалуй, представлю-ка я дело так, что именно Сергей Юльевич меня убедил. Как и по поводу возможных послаблений водочной монополии… Как вы сказали: «Чем мы дурнее англичан, в конце-то концов»?

Николай усмехнулся, после чего серьезно и неторопливо, как бы взвешивая каждое свое слово, продолжил:

– Конечно, к торговому договору на встрече с Вильгельмом нам надобно вернуться. Может быть, сразу начать готовить проект? Давайте подумаем и по поводу этой багдадской дороги. Надо искать компромисс. Кузен прямо-таки горит своей султанско-мусульманской идейкой. Хоть бы разбирался: чем дышат шииты, а чем – сунниты? И какая там у них пороховая бочка. Повоевал бы с ними столько, как нам пришлось, так по-другому бы смотрел на это. Но, в конце концов, если он добивается нашей поддержки в англо-французских делах, должен принять как данность однозначное решение турецкого и персидского вопросов в нашу пользу. Его устремления к Суэцу понятны, и мы готовы содействовать, но, как говорят американцы, совместный бизнес должен приносить дивиденды обеим сторонам.

* * *

Встретив в море в двадцати пяти милях от северной оконечности острова Саарема подошедшие из Либавы корабли Иессена, царь с небольшой свитой перешел с яхты на борт флагманского броненосца «Император Александр III», где его ожидал ужин в кругу офицеров гвардейского экипажа. Поскольку броненосец – не яхта, и на всех приглашенных кают на «Александре» не хватило, часть гостей разместили на «Суворове». После чего отряд русских кораблей в составе трех броненосцев, расставшись с «Полярной звездой», которой предстояла дальняя дорога в Пирей, взял курс на шведский остров Готланд.

Разобрав бумаги и морально подготовившись к первому в жизни участию в переговорах на высшем уровне, Банщиков поднялся на правое крыло носового мостика «Князя Суворова», откуда морской закат был виден во всем великолепии. Но спокойно постоять, подставив лицо прохладному балтийскому ветерку, ему не дали. Внезапно Вадим почувствовал, что кто-то осторожно коснулся его плеча, и, оглянувшись, увидел рядом с собой вице-адмирала Дубасова. Начальник МТК, дружный по жизни с адмиралом Макаровым и давний приятель германского адмирала Тирпица, совершенно не понимал, зачем он здесь понадобился царю и куда сейчас направляется наш броненосный отряд под императорским штандартом.

– Михаил Лаврентьевич, здравствуйте… Мне, конечно, не совсем удобно…

– Добрый вечер, ваше превосходительство.

– Давайте уж сейчас без чинов, мой дорогой, хорошо?

– Это как прикажете, Федор Васильевич. Спасибо! – Вадик безмятежно улыбнулся, всем своим видом показывая, что игра «в дружбу» с изрядно попортившим ему крови занудным и ершистым старым формалистом принята. – Вы тоже пришли полюбоваться закатом?.. Или узнать на ушко, что замышляет относительно нас, вас… да и вообще, государь? – Банщиков хитровато, искоса взглянул на адмирала, несколько опешившего от такой его проницательности… или наглости.

– Понимаю, неловко, конечно. Раскусили вы меня… Но есть такой интерес, уж извините.

– Это вы меня, то есть нас, простите, ради бога, что вас, начальника МТК, столь долго в неведении держим. Сейчас, как я понимаю, до рандеву с императором Вильгельмом осталось менее полусуток хода, так что я не сильно нарушу указание государя, если вам расскажу кое-что о цели нашего плавания и вашей в том деле роли.

– Спасибо, обяжете… Я-то думал, что смотр эскадре делать идем перед походом, а тут… к Готланду. Значит, император собрался с кайзером встречаться… Понятно. Опять показуха… Только машины рвать перед походом! Еще и со стрельбой, поди?

– Федор Васильевич, в этот раз все не так банально. Да, Вильгельм и его моряки хотят посмотреть наших «бородинцев» поближе, ясное дело. Но истинная цель нашего вояжа иная. И чтобы вас не томить, докладываю коротко. На встречу с кайзером кроме государя императора направляются наши министр иностранных дел, морской министр и, в качестве секретаря, ваш покорный слуга. От немцев будут лишь Тирпиц и Рихтгофен. Никакой особой показухи. После – идем в Либаву, смотр и проводы третьей эскадры.

– Простите, но где же тогда Авелан?.. А граф Ламсдорф, разве он уже вернулся из Турции?

– Они, в соответствии с опубликованным сегодня указом императора Николая Александровича, отправлены в отставку. Как и премьер-министр. Вместо него теперь бывший саратовский губернатор Петр Аркадьевич Столыпин. На должность министра иностранных дел заступит наш посол в Берлине граф Остен-Сакен, он идет сюда с кайзером на «Мекленбурге». А управляющий делами Морского министерства… отныне это вы, Федор Васильевич.

– Так-с…

– Как вы понимаете, в связи с этим указом, государь ожидал повышенной активности со стороны Аничкова дворца. Да и не только. В том числе и поэтому палуба идущего в море броненосца для императора сейчас – самое подходящее место. Вы так не находите? – Банщиков чуть заметно улыбнулся.

– Да уж… Понимаю…

– А миссия нам с вами предстоит важнейшая. Если не сказать – историческая. И то, что вы сейчас от меня услышите, это исключительно для ваших ушей…

– Естественно.

– Император планирует заключение русско-германского военного союза, направленного против англичан. Нет, не сейчас, конечно, да и не завтра до его практической реализации дело дойдет. Клубок запутанных вопросов между нами тот еще. И реакцию Британии с Францией нужно просчитать. Как немедленную, так и на перспективу. Но разговор будет вестись именно в этом ключе. Задача первая – возродить договор перестраховки. На современном уровне политических реалий, естественно. Чтобы германцы могли спокойно не только строить свой собственный флот, но и деятельно поучаствовать в создании нашего. И в переоснащении нашей промышленности. В этом, после всей той штурмовщины, что нам пришлось пережить, в том числе и при копировании французского образца линейного корабля, полагаю, вас убеждать не нужно?

– Да уж. Жаль только, что мы немцам, Шихау или «Вулкану», броненосца так и не заказали…

– Сейчас сможем посмотреть их «Виттельсбахи» вблизи. Вам будет с чем сравнить культуру производства. Кстати, из нас Тирпица хорошо знаете только вы, как я понимаю?

– За остальных не скажу, сам знаю его со времен моей бытности в Берлине морским агентом. Не стану утверждать, что мы стали закадычными друзьями, но общались много и вполне по-доброму.

– Ну, значит, вам-то с ним завтра и биться. Он тихушный противник договора с нами, по крайней мере, до конца войны. Как и Рихтгофен. Но с кайзером уже имеется секретная договоренность, что этого он вскоре заменит. Канцлер Бюлов – тот хитрый прагматик и прямо против экселенца не пойдет. А вот с адмиралом нужно как-то договариваться.

Вадим вздохнул, глядя куда-то вдаль. Потянуло дымком: ветер растрепал над трубами идущего впереди «Александра» поистине величественную черную шапку…

– Уголек-то не ахти в Либаве взяли, – поморщился Дубасов, – вот ведь еще проблема-то…

– Она по-любому скоро разрешится. Все равно нам через пару-тройку лет флот надо на нефть начинать переводить. По крайней мере, корабли первой линии. Вы же сами государю статью Фишера прислали… А вообще, у меня к вам есть предложение: давайте подышим еще чуть-чуть, а потом, если вы не возражаете, Федор Васильевич, спустимся ко мне, посмотрим документы.

– Вот ведь, как оно все развернулось… Да, Михаил Лаврентьевич… Удивили! Но Альфреда я вполне понимаю. А ну как бритты сунутся в Балтику? Ему же ради нас полфлота положить придется, если не поболее…

– Мы немцам нужны не меньше, чем они нам. Вернее, на данный момент мы им нужны даже больше, чем они нам. Ведь реально противостоять диктату Британии способен только блок континентальных держав. Поэтому Францию от Англии надо отрывать в любом случае. По-доброму. Или как-то по-другому. И от нас тут зависит очень многое… Но, может быть, вы считаете, что наш император задумал предать союзника?

– По-моему, после апреля тут даже говорить не о чем. Это они нас предали. Так что в смысле совести – что посеешь, то и пожнешь. А я-то, если по правде, о таком даже уже и не мечтал… Я не о министерстве, конечно, поймите правильно. О немцах… Про Альфреда, думаю, вы не совсем правы. Он давно и искренне за союз с нами. Просто опасается англичан. Вы ведь их договор с японцами внимательно прочли? Вместе с пояснениями Бенкендорфа?

– Конечно. Тем более непростое положение сейчас сложилось после апрельских шашней Парижа с Лондоном. Немцы во сне холодным потом покрываются от мысли, что мы можем вдруг оказаться втянутыми в это их «сердечное согласие» в качестве третьей силы. А на эту тему Париж зондаж уже производил, вы же знаете. И доморощенные гении, что за этот вариантец руками и ногами цепляются, у нас имеются. Даже с избытком.

– Да, французы… но как же Алексей Александрович? Да, он же… Ну, вы понимаете. И Федор Карлович ему особенно близок, как мне кажется. Что он о его отставке скажет?

– Император считает, что его дядя генерал-адмирал должен немного отдохнуть от трудов праведных. Ницца там, Париж или Вильфранш… Ривьера, одним словом. Глядишь, там где-то за полгодика-годик восстановит силы, подлечится.

– Считает? Или решится? Это разные вещи, знаете ли, – Дубасов скептически поджал губы. – Мягок наш государь больно. Мягок да отходчив. Сначала отставит, а потом возьмет, да и поболе, чем было, даст…

– Не волнуйтесь, Федор Васильевич. Насколько мне известно, это окончательно решено. А вам от государя будет, между прочим, еще особое поручение. Подумать немедля о вашем преемнике в МТК. И на кого менять Рожественского. У него тоже со здоровьем не все ладно…

– Все не слава богу! – Дубасов поморщился. – Опять, как лошадей на переправе…

– Кстати, вы ведь только что с югов? Разрешите полюбопытствовать: как на «Потемкине»? Успеваем? У вас он, поди, в печенках сидит? Но простите мой навязчивый интерес к сему пароходу, очень уж хочется видеть этого красавца во главе нашего флота на Тихом океане.

– Ну, что сказать, Михаил Лаврентьевич… Корабль выстроен полностью. Экипаж тоже, считаю, вполне готов. С «Георгия» и «Синопа» на него лучших людей взяли, да и тихоокеанцы-сверхсрочники на «Океане» подоспели как нельзя кстати. Машинное и котельни в хорошие руки попали. Вот «Очаков», этот пока не принят в казну, но Чухнину я дал добро на пробные выходы. Что экипаж броненосца сплавался, сказать не могу, но с каждым днем набирают. Григорий Павлович дело свое знает, так что здесь я спокоен.

Скрыдлов с черноморской эскадрой подготовку эскадренных угольщиков обеспечил. Обошлось без неприятностей, хотя поначалу побаивался народ этого цирка: жонглирования мешками с угольком. И с балтийцев унтеров через все учения пропустили, так что справиться должны вполне. Кстати, Иессен доложил по результатам отрядных стрельб: выучка башенных команд, которых контр-адмирал Писаревский для «бородинцев» школил на «Ростиславе», вполне на уровне. Благодарил. Я уже и представленьице на Сергея Петровича заготовил, а ведь то идея ваша была… Одним словом, если по чести, это мне, старику, нужно у вас прощенья просить.

– Да полно, что вы! И с чего бы?! Только мне и впору извиняться, ведь не без моего участия вам таких забот привалило. И насчет стариковства своего, вы это… через край… Понимаю, у черноморцев два лучших корабля отнимаем. Но нужно проблемы решать по мере их поступления. Сначала – японскую, а уж потом – турецкую. Так нам карты легли.

– Нет, вы поймите меня правильно, молодой человек, я вполне серьезно говорю… Ибо действительно виноват я перед вами. И прошу простить мне, что в силу несдержанности и резкости некоторое время назад позволял себе публично и нелицеприятно высказываться в ваш адрес. В свете тогдашней уверенности в вашем полном дилетантстве в морских, политических и технических вопросах… И в авантюризме!

Чего стоила убежденность царя в необходимости незамедлительной разборки и отправки во Владивосток балтийских и черноморских «соколов»?! А какие деньжищи немцам и американцам сумасшедшие за моторы для катеров этих минных отвалили? В погоне за скоростью фантастической… Но ведь «Тарантул» выдал тридцать! Ваши же это были затеи, хоть на Гейдена, как на зачинщика, свалили. И на Степана Осиповича кивали. Но я-то все понял. А уж чтобы эскадренный броненосец достроить и сдать в такие сроки… Ну, не мог я поверить, что этот корабль вообще возможно вывести из завода и принять в казну к сроку, определенному для изготовления к походу третьей эскадры! Слишком много проблем. Просто отказывался верить, что такое в принципе возможно. Николаев – это вам не «Виккерс»… Начать с того, что он же «черноморец», дальность не океанская, куда уголь грузить-то? И с отоплением – считай, все заново. И котлы после того злополучного пожара только смонтировали, еще не хоженые, новые. И добронирование оконечностей…

Еще проблема этих раковин в броне башен. Треклятых! Я ведь, когда меня тогда лично император вызвал, после нашего разговора вышел, ненавидя вас жесточайше. Ну а сами-то посудите: по какому такому праву молодой, самоуверенный выскочка советы дает начальнику МТК? Учит меня… меня, как корабли строить! И как их проектировать! А история с этими рудневскими эскадренными угольщиками?.. Простите, обида глаза застила. Только вы поставьте себя на мое место…

– Федор Васильевич, дорогой! Какие могут быть извинения с вашей стороны?! Это вы меня простите великодушно за тот эксцесс. В технике я, правда, на две, на три даже головы ниже вас. Но только когда Всеволод Федорович провожал в Петербург, он меня напутствовал словами, которые навсегда в память врезались. Он крикнул мне тогда с мостика, когда мы от «Варяга» на катере в Шанхай отваливали: «Помните, начальство предполагает, а война располагает!» И знаете, как мне это напутствие помогло при первой встрече с государем…

– Да уж, невероятное дело вам удалось! Всех льстецов и наушников от Николая Александровича отодвинуть. У него ведь как шоры с глаз спали! То, что происходит сейчас с флотом, многие офицеры и адмиралы иначе как чудом не называют. Только кто-то от чистого сердца, а кто-то, простите, и с завистью…

– На всех льстецов и себялюбцев возле Николая Александровича меня, увы, никак не хватит. Не обольщайтесь. Так что гадостей флоту еще много пережить придется. Особенно при разработке новых типов кораблей и принятии большой кораблестроительной программы. А цели стать первым визирем я не преследую вовсе, поэтому и завистников опасаться не склонен… Кстати, когда вы тогда встали перед царем, я боялся больше всего на свете, что откажетесь и потребуете отставки. Но, честно, не от того, что совестно было. Просто я был абсолютно уверен, что достройку «Потемкина» в срок можно осуществить лишь в том случае, если император лично вас это сделать обяжет. Это только в ваших силах было.

– Вот-вот! Вы, молодой человек, все понимали, а я, многоопытный моряк и командир, бесился, потому как не верил. За то в первую очередь и винюсь. Хотя распоряжение Николая Александровича принимать башенную броню с раковинами сразу меняло дело по срокам готовности корабля. Но тогда я, простите, расценил этот пассаж почти как диверсию, опять же от вас персонально идущую!

– А сейчас как это решение расцениваете?

– Конечно, раковины в броне… По сути дела, такое абсолютно не допустимо. Двух мнений тут нет и быть не может. Ибо, как еще Петр Алексеевич положил, приемщику, недодел пропустившему, кара тяжелее даже, чем нерадивому заводчику. Но, по спокойном рассуждении, мы пришли к выводу, что по носовой башне, где только две серьезные были, одна в тылу, в полуметре от броневой двери, а вторая в задней части правой боковины, в принципе, приемка возможна. Если исходить не из обязательных требований и документов утвержденных, а из возможности поражения этих частей в бою. Она, конечно, много меньше, чем у лобовой части. Для кормовой же башни две детали пришлось-таки лить заново. Права на брак и переделку уже не было. Но, в итоге, слава богу, вышли чисто. Одним словом – успели. И информацию о применении японцами преимущественно фугасов для крупных калибров мы тоже учитывали. Но после этой войны плиты брачные заменить нужно будет непременно.

Как я расцениваю… Еще один линейный корабль уводит Григорий Павлович к Артуру. Да еще какой! А если бы все по букве да по параграфу, поспел бы он к ноябрю. Слава богу, что так все сложилось. Вот как расцениваю. И… спасибо вам, Михаил!

– За что? Федор Васильевич! За нервотрепку? За ту, что, слава Тебе, Царица Небесная, позади, и ту, что впереди? А она для вас в новой должности лютая будет…

– За то, что император наш сегодня к флоту лицом поворачивается, а не в кораблики играет. За то, что вы, зная, какую ахинею я на вас лью, сказали Николаю Александровичу, что только я на месте Авелана сумею разгрести все это… Только не спрашивайте, пожалуйста, откуда знаю. Знаю, и все!.. За то, что кораблестроением занялись, что до бунта Кронштадт и Ижору не допустили. И за то… За то еще, что к немцам идем не просто так, не с пустыми руками, за то, что государь наш увидел, наконец, что флот военный – не просто игрушка диковинная, а великий инструмент политический…

– Самая длинная вооруженная рука государства.

– Вот! В точку…

* * *

После изучения бумаг и окончательной выработки линии поведения в общении с немцами на завтра Вадим, проводив Дубасова до его каюты, вновь поднялся наверх. Над морем спускалась нечастая для Балтики по-летнему теплая, но уже по-осеннему звездная ночь. Слегка покачивало…

Прислонившись к нагретой солнцем за день броне шестидюймовой башни на правом, наветренном срезе, он молча стоял, вглядываясь в полоску светлого неба на западе в абрисе фиолетовых облаков, на фоне которой резко выделялась темная громада идущего впереди «Александра». На душе было и легко, и… неспокойно. Сердце сжимала теплая и светлая тоска по той, которую он оставил в далеком шумном столичном Петербурге.

В эту ночь посреди Балтики он впервые признался себе в том, что ему одиноко и пусто без нее. Без ее лучистых карих глаз, без шороха ее легкой, быстрой походки, без ее милого, диккенсовского акцента, без запаха ее чудесных волос… Именно тогда он понял, что любит. Понял, что так случилось, что с этим теперь ничего не поделаешь. И все это очень и очень всерьез. И…

И так уж получается, что новейший черноморский броненосец «Князь Потемкин-Таврический», о котором они недавно говорили с вице-адмиралом Дубасовым, имеет к этому самое непосредственное отношение.

* * *

Решающий шаг в долгом и непростом сближении Банщикова с Ольгой Александровной имел место быть, когда он в очередной раз попытался уломать Николая на «морской круиз». Самодержец всероссийский категорически не желал отправляться в гости к греческим родственникам на броненосце. Его совершенно не прельщала перспектива оставлять беременную жену, ожидающую долгожданного наследника.

– Государь, ну представьте только, скольких зайцев вы убьете одним выстрелом! – в надцатый раз распинался Вадик. – Во-первых, ваше присутствие на «Трех Святителях» позволит юридически безукоризненно провести броненосцы через Босфор и Дарданеллы. Если вы помните, ваше величество, то по договору о проливах русские боевые суда первого и второго рангов могут проходить его только по фирману султана при наличии главы государства на борту. А нам сейчас на Дальнем Востоке каждый лишний линейный киль нужен позарез!

– Да. Но где гарантия, что Абдул-Гамид такой фирман соизволит подписать? Англия, знаете ли, все одно будет против. И как мы выведем два броненосца, ведь я могу быть лишь на одном, а? – скептически нахмурил лоб Николай.

– Султан блюдет интересы Турции и нечаянной выгоды для нее не упустит, – устало выдохнул Вадик, многозначительно посмотрев на царя и неожиданно заслужив первую за месяц улыбку на лице великой княгини. – Он прекрасно понимает, что любой наш броненосец, покинувший Черное море, обратно без его разрешения не вернется. А в данном случае, с вами на борту, вопрос пропуска превращается в пустую формальность, следовательно, ему, султану, Англия никаких претензий предъявить не сможет. Вот на обратный их проход он позволения точно не даст! И у турок в случае войны с Россией будет на парочку броненосцев меньше головной боли. Если же мы османам сразу скажем, что это рейс в один конец и назад на Черное море корабли не вернутся, возражать они точно не станут. Кстати, на втором корабле может пойти генерал-адмирал, к примеру. Или кто-нибудь другой из наиболее близких вам Романовых.

Во-вторых, любой офицер и матрос нашего флота, особенно его воюющей на Тихом океане части, узнает как и кем были протащены на театр боевых действий эти «лишние» броненосцы. И будет прекрасно понимать, что, возможно, именно наличие этих, неучтенных японцами в их расчетах кораблей спасет его жизнь. Как вы думаете, ваше величество, ваши моряки после этого будут более или менее внимательно прислушиваться к агитаторам, которые им в оба уха поют, что царю на них наплевать?

– Пожалуй, что менее… – задумчиво протянул Николай.

– В-третьих, если мы покажем нашим японским «друзьям», что раз уж мы смогли вывести пару броненосцев с Черного моря, значит, им придется в своих планах учитывать и весь остальной Черноморский флот. А это для них катастрофа! В свете чего возможны предложения о мире еще до того, как Чухнин пройдет Сингапур. Кстати, полагаю, решить вопрос с турками Ламсдорфу там будет много проще, чем вам здесь с ГМШ, Генштабом, Скрыдловым, Рожественским и всеми остальными, кто видит целью своей жизни босфорский десант. И кто костьми ляжет против вывода черноморцев. Вспомните ругань с Дубасовым. Ведь все эти его «не могу», «невозможно» и «не хочу» были только из-за нежелания ослаблять Черноморский флот! Мол, с макаками и балтийцы на раз-два должны управиться…

– Но переход двух броненосцев без крейсеров, разведки, миноносцев во время войны… Не слишком ли рискованно? – попытался опять отмазаться Николай.

– Это с какой точки посмотреть. Вирениус оказался в положении еще более рискованном. А в данном случае нам можно подгадать выход черноморцев так, чтобы в Средиземном море они встретились с «Александром», «Суворовым», «Орлом», «Сисоем» и «Светланой», которые будут готовы к походу через месяца два – два с половиной.

– Господи… ну, как я могу бросить Аликс одну в такой момент?! Да еще на целый месяц! – снова запел уже поддоставшую Вадика песню несчастного мужа его величество.

– Ники, – внезапно вступила в разговор почти месяц не принимавшая активного участия в обсуждениях Ольга, – ты ведь помнишь того молодого офицера, с которым меня с год тому назад познакомил Мишель? Ну, он еще стал адъютантом у моего мужа… Да, вижу, ты вспомнил. Так вот, он отбыл с моим полком в Маньчжурию. И погиб… В той злосчастной атаке! Мы с ним были близки… как только могут быть близки два человека, один из которых формально замужем и никак не может получить развода. Это по нему, не по всему моему подшефному, почти уполовиненному полку я, бессовестная, на самом деле ношу траур.

– Оленька, прости. Я не думал, что… Я, поверь, сочувствую твоему горю. Но зачем ты мне это сейчас рассказываешь? – ошарашенно пробормотал Николай.

– А к тому, дорогой братец, – непривычно жестко и как то по-новому глядя брату в глаза, произнесла сестра, – что иногда для блага государства жертвы приходится приносить и членам августейших фамилий. Я свою принесла. И, в отличие от тебя, я потеряла любимого человека не на месяц, а навсегда… И еще, господа, мой любимый брат, императрица, наш дядюшка… они же не единственные «особы, принадлежащие к правящей фамилии». Какие еще корабли с Черного моря могут принести сейчас пользу на Дальнем Востоке, Михаил?

– Ну, если очень постараться, через два месяца можно выпихнуть в море «Очаков», систершип «Богатыря», на текущий момент один из лучших бронепалубных крейсеров мира. Из черноморской пары он в большей степени готовности, чем «Кагул», тем более что часть брони последнего мы уже пустили на модернизацию «стариков».

Но как врач, – вспомнил о своей «основной» профессии Вадик, – я категорически против морских путешествий для государыни императрицы во время беременности. Конечно, вот если бы Мария Федоровна…

– А кто говорит про императриц? Я вроде бы пока еще тоже «особа, принадлежащая к правящей фамилии», а уж мне-то море сейчас весьма полезно. Вот и составлю компанию братцу, как в старые добрые времена… Помнишь, Ники, как в детстве мы любили бывать на море? Ты же не откажешь мне в маленькой прихоти сплавать в Афины? Я хочу посетить нашу милую тетушку, по которой смертельно соскучилась. Тем более, на самом мощном броненосце в мире!.. Да! А на «Очаков» пусть грузится Алексей Александрович, «Светлану» же ты у него отобрал, а он так любит крейсера.

– Что хочет женщина, того желает и Бог, ваше величество!

– Угу. А моя жена для вас не женщина, что ли? Царица, и только? Что молчите?.. Так-то… Ладно, вызываем Ламсдорфа.

– А я с вами все равно поеду!

– Ну, хорошо, Оленька, хорошо. Пускай будет по-вашему, – теперь, когда у не отпускающей его из Питера жены появился противовес почти равного калибра и того же пола, тянущий его в Грецию, Николай сдался. Начиная с того дня великую княгиню стали неоднократно видеть прогуливающейся под руку с доктором Банщиковым.

* * *

На исходе лета император Всероссийский, сразу после исторической встречи с кайзером и проводов из Либавы первого отряда третьей эскадры Тихого океана, скоропалительно отбыл в Крым, где во время инспекции Севастопольского порта и кораблей флота поднял штандарт на только что выстроенном трехтрубном красавце броненосце «Князь Потемкин-Таврический».

Четырнадцатого сентября, приняв в кильватер броненосец «Три Святителя» с великой княгиней Ольгой Александровной на борту, в сопровождении спешно введенного в строй крейсера «Очаков», для чьей достройки были частично «каннибализированы» механизмы однотипного «Кагула», он вышел в направлении Константинополя. Николай II планировал нанести в Афины ответный официальный визит. На «Очакове», для соблюдения буквы Берлинского трактата, держал свой флаг генерал-адмирал, великий князь Алексей Александрович.

Вечером того же дня аванпорт Одесского порта покинул караван из нескольких больших транспортов под коммерческим флагом, но под эскортом четырех новейших истребителей 350-тонного типа. Приблизительно на широте болгарской Варны оба русских отряда встретились, после чего, обойдясь без излишних салютов и взаимных приветствий, транспорты по приказу адмирала вступили в кильватер броненосцам, а истребители попарно разбежались в ближний дозор.

С рассветом сигнальщики «Жаркого» углядели впереди дым. К удивлению офицеров и матросов русских кораблей, на подходе к Босфору их ждал недавно вошедший в состав турецкого флота крейсер «Гамидие», который и проэскортировал их через проливы. Единственной задержкой на их пути стала кратковременная стоянка в Стамбуле для отдания салютов и прочих предусмотренных протоколом почестей турецкому султану, с которым царь имел непродолжительную беседу на борту броненосца «Мессудие». Затем русский отряд продолжил движение к Мраморному морю, формально направляясь в греческий Пирей. Об истинной цели похода знали немногие…

Через несколько дней направляющийся на Дальний Восток с Балтики отряд Российского Императорского флота милях в сорока от входа на рейд Порт-Саида встретился с кораблями, которых теоретически в Средиземном море быть вообще не могло. Громогласное «ура», дружно выкрикиваемое командами, временами заглушало даже залпы салютующих орудий. И после затянувшегося на два дня царского смотра, на котором матросы приветствовали Николая без единого понукания со стороны офицеров, усиленная в полтора раза 3-я эскадра флота Тихого океана потянулась в Суэцкий канал.

До этого он успел принять на борту «Потемкина» представителей местной администрации и командиров находившихся здесь английских и французских кораблей, раздав им по случаю ордена Станислава и Анны. Единственным исключением стало награждение двух офицеров германского флота. Командир скромной канонерской лодки «Пантера» и «случайно» оказавшийся на ее борту военно-морской агент Германской империи в Стамбуле получили ордена Владимира 4-й и 3-й степеней соответственно. После чего со всей свитой, в которую входил Банщиков, Николай Александрович на «Полярной звезде» отправился погостить в Афины. Приличия надо было соблюсти…

На корме царской яхты, нежно обнимая за плечи великую княгиню, любующуюся золотой ртутью тонущего в сапфировой голубизне Средиземного моря солнца, Вадим тихо прошептал ей на ухо, впервые обратившись к ней на ты:

– Пожалуй, все, что могли на данный момент, мы уже сделали, Оленька. Можно до возвращения в столицу расслабиться и немного подумать о себе, а не о России. По-моему, тебе пора развестись со своим мужем, как ты на это смотришь?

– Я бы с удовольствием это сделала еще год назад, но, увы, – он мне отказал. Я просила брата. Но он… Он говорил с матушкой. И они… ну, то есть он, конечно, поставил условие: не ранее, чем через семь лет. Так что придется потерпеть, Михаил. Или найти себе кого-то свободного. Хоть мой брак и формальность, но нарушать его святости перед Богом я не могу.

– И не придется, Оленька. Я достаточно хорошо тебя узнал, чтобы не поставить перед столь непростым выбором. Но по нашему возвращению в Питер я сделаю твоему мужу предложение, от которого он вряд ли сможет отказаться. И еще – пожалуйста, называй меня Вадимом или Вадиком, когда мы вдвоем. Привычнее как-то…

Глава 2

Балтийский ветер

Эскадренный броненосец «Император Александр III», Балтийское море у побережья о-ва Готланд, 25 августа 1904 года

Двери командирского салона неестественно громко хлопнули за его спиной. Обогнав Николая, Вильгельм словно вихрь пронесся к столу, решительно снес в сторону лежавшие на нем бумаги с карандашами и, сбросив на кресло несколько папок и рулон карт, водрузил на него свою треуголку с видом лихого квотермейстера[1], поднимающего флаг на мачте взятого на абордаж корабля. Слава богу, брызжущая через край энергия венценосного гостя не коснулась письменного прибора, поскольку обе его чернильницы были полными…

– Ну, вот! Наконец-то мы, дражайший мой Ники, сможем спокойно поговорить! Без всех наших адмиралов и капитанов, а главное, прочих разных советчиков. С их вечно настороженными ушами, глубокомысленными вздохами и подхалимскими мордами. Да! Но каков корабль! Каков корабль… Красавец! И какой же, кстати, le gougnafier[2] этот твой Бухвостов. Знать, что мы приедем к нему, и загодя не подготовить салон?..

– Вилли, ну, не сердись, прошу тебя. Они не ждали нас сегодня к ужину. Сам знаешь – это мы скомкали протокол. Ничего не поделаешь, но сегодня дивную роминтенскую оленину слопают твои и мои адмиралы на «Мекленбурге». А здесь нам придется немного подождать, я же тебя предупреждал.

– Ай! Перестань, пожалуйста. Какой еще протокол? Ты Фредерикса не взял с собой – вот и нет у тебя никакого протокола. И никому в голову не пришло, что могут нагрянуть два императора! А как же Устав?! Командир корабля должен ждать своего адмирала в любой момент дня и ночи! Тем более командир корабля, носящего имя твоего царственного отца. В конце концов, дорогой мой, я ведь адмирал твоего флота, или что?.. Как некогда говаривал один толковый корсиканец: «Si quelqu’un te lèche les bottes, metslui le pied dessus avantqu’il ne commence à te mordre…»[3] Этот Бухвостов определенно оскорбил нас обоих своим непочтением. Ты должен его обязательно проучить! На будущее. Это не обычная дурость, это просто какое-то свинство конченое! Я не…

– Ну, да. Ну, да… Я слышал, многие у тебя в фатерлянде, мой милый Вилли, считают большинство славян и русских, в частности, свиньями. А уж дураками – так и всех поголовно. Смотрю, и ты туда же, – Николай с видимым удовольствием опустился в уютное кожаное кресло. На губах царя играла легкая саркастическая усмешка. Вильгельм, застыв на долю секунды от неожиданности с вытаращенными глазами и смешно встопорщенными кончиками усов, наконец гаркнул на выдохе:

– Ха!! Ники! Мой дорогой. Не говори же ерунды! Разные трепачи и придурки, это… Одним словом, дурачья у меня своего хватает. Как и свиней. И еще – свиноматок! – кайзер задорно расхохотался, обнажив два ряда своих прекрасных, мощных зубов.

«Жеребец ты, Вилли, и есть жеребец. Хотя и породистый», – промелькнуло в голове Николая.

– Кстати, а что мы будем пить? Я бы сейчас от твоего шустовского не отказался, да еще и от дичинки какой-нибудь. Уж про это-то твои Бухвостов с Гейденом, как моряки, обязаны были догадаться и подготовить для нас приличный стол. Да и этот… твой новоиспеченный военно-морской секретарь, он, что? Только одни бумажки у тебя на письменном столе перекладывает? Или и карандаши иногда точит? На мой взгляд, для фигуры типа моего секретаря военно-морского кабинета этот Банд… Банщиков явно молод и совсем неопытен. А это минимум контр-адмиральский уровень. Нет, я понимаю, – может, он и в самом деле храбрец, и все такое прочее. Но не поспешил ли ты допускать до столь важных дел человека случайного, со стороны?

– Во-первых, это я им велел, Вилли, пока не подавать спиртное.

– Не велел?.. Ты?! Как это? Почему? Или я не у тебя в гостях? – на лице Вильгельма явственно читалось разочарование мальчишки, для которого неожиданно отодвинулась перспектива ужина с любимым тортом или возможность без помех проверить, что там запрятано внутри у новой игрушки. – Тогда я сейчас сам им прикажу!

– Не беспокойся. Если тебя продуло на ветру, тогда конечно же, – Николай позвонил в колокольчик. Заглянувший в двери граф Гейден без слов понял, что от него требуется, и тут же вернулся с хрустальным графинчиком, полным коньяка, и с легкими закусками, «вторым рейсом» поставив на стол чайный прибор из китайского фарфора. По салону поплыл дивный аромат свежезаваренного чая…

– Вот! Другое дело. А то – «не велел»… И ты мне так и не ответил, почему ты не взял с собой нашего Гинце?.. Хм, а чай-то прекрасный. Это от Твайнинга?.. Да, кстати, ты ведь заметил на «Мекленбурге» новый прибор системы управления огнем? Знаешь, почему мои Сименс с Герцем намного лучше, чем все эти хваленые железяки от Бара и Струда, а?..

Вильгельм II выделялся из всего рода Гогенцоллернов как удивительной легкостью мысли, так и раздражающей многих способностью молниеносно перескакивать с одного на другое. Некоторые из собеседников кайзера отмечали, что если пытаться буквально следовать за его логикой, можно было либо заснуть, либо прийти в бешенство от «несварения мозга». Во всей красе это «достоинство» германского императора проявлялось и в общении с Николаем, троюродным племянником и шестиюродным братом, которого Вильгельм искренне считал ниже себя как по росту, так и по уму. Отчего сбивающие собеседника с мысли скачки тем и эмоций случались у него сплошь и рядом.

Кроме того, возможность подавлять интеллектом своего внешне более робкого младшего родича доставляла кайзеру истинное удовольствие. Для себя он уже давно решил и доказал, кто в их паре лидер. Николай же, хорошо изучивший характер и слабости Вильгельма, относился к таким его выкрутасам снисходительно и стоически терпел, предпочитая больше помалкивать в присутствии экспансивного дяди-кузена.

Но так, однако, было лишь до сегодняшнего дня. На этот раз российский родственник упорно не позволял германцу не только завладеть инициативой беседы, но и уходить от намеченной им темы серьезного разговора.

– Не велел потому, что нам с тобой, дорогой дядя, предстоит поговорить тет-а-тет об очень и очень важных для Германии и России вещах. В том числе не самых приятных. Поэтому лучше обсудить их на более или менее трезвый рассудок. Так мне представляется. Не забывай, пожалуйста, что у тебя мы уже подняли бокалы и за нашу встречу, и за Аликс с Алексеем. Чуточку попозже у нас все будет. Не сомневайся.

Что же касается Михаила Лаврентьевича, то ты просто всего не знаешь. Во всяком случае, рекомендации и отзывы о нем Алексеева, Макарова и Руднева были наилучшими. Я решил поближе присмотреться к этому неординарному молодому офицеру и считаю, что не прогадал. Думаю, когда у тебя появится возможность пообщаться с ним, ты сам все поймешь и одобришь мой выбор.

Нашего же дорогого фон Гинце я оставил в Петербурге только потому, что сейчас на него направлены все бинокли и подзорные трубы представителей дипкорпуса. Как ты понимаешь, я хотел, чтобы факт моей подготовки к нашей встрече и самый момент ее как можно дольше оставались для лишних глаз и ушей неизвестными. Как и то, о чем мы здесь рассуждаем и о чем, возможно, мы договоримся. Поэтому, как видишь, людей я с собой взял только тех, в чьем умении хранить секреты вполне уверен. А вот ты взял-таки с собой Гольмана, хотя и знаешь, что он иногда не прочь сболтнуть лишнее.

– Ники, ты возводишь напраслину на хорошего человека и отличного моряка! И ты же знаешь, что бедняга фон Зенден умудрился слечь с инфлюэнцией в самой середине лета. Кого мне было еще брать в подмогу Тирпицу?

– Что-то твой Альфред, сдается мне, не в восторге от такой помощи. Как ты думаешь, почему в Лондоне узнали о ваших планах насчет Циндао даже до того, как ты написал мне первое письмо на эту тему? Гольштейн и Бюлов отпадают, Тирпиц – тем паче. Остается начальник кабинета, не так ли? Извини, возможно, я и перегибаю, только если я специально просил тебя быть аккуратным в этом моменте, значит, имел веские основания.

Во-вторых, как мне кажется, ты держишь на меня обиду за то, что я так неожиданно удалил от дел господина Витте, который уже был готов к тому, чтобы мы подписали торговый договор под диктовку твоего умницы Бюлова. Этот вопрос нам точно лучше обговорить не на хмельную голову… А чай… Чай от Липтона. Он был у меня в Петергофе, после того как ты его не принял во время Кильской регаты, помнишь?

– Ники, ну перестань! Какие между нами обиды? В конце концов, тебе не кажется, что мы сегодня уже проговорили достаточно много времени о всяких серьезных вещах? – Вильгельм страдальчески скривился, чуть выпятив нижнюю губу и притворно тяжко вздохнув. – Честно, у меня уже просто голова кругом шла до того момента, как Тирпиц с Дубасовым утащили нас всех на мостик. Кстати, позволь пожать тебе руку: я не ожидал, что новые корабли, столь недавно укомплектованные, смогут не только сносно держаться в строю, но даже вполне бодро маневрировать. Твой Иессен – просто молодчина! Я, пожалуй, дам ему сегодня Красного Орла. Не возражаешь?

– Нет, дорогой мой брат. Не возражаю. Кстати! Видишь: ты сам подметил главное – адмирал, его командиры и экипажи не покладая рук готовятся к будущим боям, а вовсе не к императорским смотрам и визитам. Так что не обижай моего Бухвостова, пожалуйста, – Николай тихо рассмеялся, созерцая по выражению лица собеседника, что до Вильгельма дошло, как его только что мастерски поймали на слове, и поспешил подсластить пилюлю: – От души благодарю тебя за внимание к моим морякам. И можешь не сомневаться, твои адмиралы и офицеры будут также мною отмечены, их выучка великолепна. И, конечно, будут награждены все, кто контролирует производство новой взрывчатки, снарядов и радиостанций для нас. Офицеры, организовавшие и осуществившие перевод большой землечерпалки из Циндао в Порт-Артур, получат ордена Святого Георгия или Владимира, поскольку это была практически боевая операция. В том числе, конечно, твой агент при штабе Макарова, сразу поддержавший эту идею. Чтобы не тянуть, я передам награды для них с твоими наблюдателями, которые будут назначены на мои эскадры.

– Ха! Вот уж мне боевая операция! Хотя, возможно, ты и прав, ведь от этих япошек всего можно было ожидать… Да. Ты определенно прав! А каков же сюрпризец для Того вышел, загляденье! Ведь уже в октябре, когда начнутся туманы и длинные ночи, вся твоя эскадра будет способна стоять в закрытой бухте. Это Макаров здорово придумал. Молодчина! Не зря Тирпиц так хорошо о нем отзывается.

Кстати, он сразу согласился на это, как только получил шифротелеграмму от графа Гингельгеймба. Мы в Циндао пока перебьемся. Тебе она сейчас нужнее. Между прочим, учти: юный граф весьма рисковал, отбив свою депешу из Артура в Берлин через головы троих начальников. Он даже Мюллеру копию не отправил! Я поначалу собирался его примерно наказать. Но Альфред стеной стал за своего тезку, заявив, что фрегаттен-капитен абсолютно верно истолковал свой союзнический долг, а в кают-компаниях не одобрят решений из эпохи шпицрутенов и линьков Старика Фрица. Так что хорошо все, что хорошо кончается! Ты же знаешь, я отходчив…

Хм?.. Значит, этот проныра и дядюшкин кошелек Pour l’intima, сэр Томас, и к тебе успел подлизаться. Каков хитрец! Но, по справедливости, чай действительно хорош…

Ладно, так и быть, мы простим твоего Бухвостова. Давай уж их позовем и пройдем, как ты мне утром обещал, по башням и батареям. И обязательно спустимся в котельные и в машину. К чистоте я придираться не буду. Ну, пойдем же! Мне не терпится осмотреть этого могучего красавца… И, в конце концов, почему ты все время смеешься, Ники?!

– Вилли, ну потерпи же немного. Нам действительно надо поговорить. И сейчас – самое время. Броненосец от тебя никуда не убежит, ты уже на нем. Попозже облазить сможешь здесь все, что пожелаешь. А рассмеялся я сейчас от того, что мне внезапно пришла забавная мысль. Заметь: мы с тобой всегда беседуем по-английски или по-французски. И это при том, что и ты, и я, мы оба желали бы, чтобы в мире уважали и использовали немецкий и русский гораздо шире. Сами же задаем совсем иной тон.

– Ничего, мой дорогой, дай только срок. Тон мы им зададим правильный. Они нас все зауважают. Вон, взгляни! Как по ниточке идут! А как репетуются сигналы, видел? Пять секунд! Смотри: вот как должна маневрировать линейная колонна, – Вильгельм, опершись о казенник надраенной до блеска трехдюймовки, кивнул Николаю, приглашая его понаблюдать за перестроениями германских кораблей.

* * *

– Согласись: твои так четко строй пока держать не могут.

– Что поделаешь, для моих это вообще один из первых выходов в составе отряда. Если бы не японцы, они еще стояли бы у достроечных стенок. Но сам ведь говоришь – «дайте срок»… Да, работают твои командиры действительно прекрасно. Давно я не видел столь слаженного маневрирования. Значит, моим есть пока к чему стремиться, – присоединившись к кузену, Николай внимательно наблюдал за перемещениями германских броненосцев, которые несколькими экономными поворотами «все вдруг» идеально точно встали из строя параллельной русским колонны им в кильватер, образуя единую линию, во главе которой шел «Александр» под двумя императорскими штандартами.

Досмотрев зрелище до конца и отметив выучку немецких моряков здравицей флоту, «умеющему вызывать восхищение и у друзей, и у недругов», Николай поставил рюмку на стол, вернувшись к рассуждениям, от которых его оторвал балет корабельных эволюций.

– Так вот, по поводу той землечерпалки. Закончу свою мысль, если не возражаешь. Смотри сам: по факту, это мелочь. Но по сути, мы получили изменение всей тактической обстановки у крепости. В очередной раз убеждаюсь: все то, о чем говорил и предупреждал нас Макаров в последние два-три года, а Чихачев, Авелан, Верховский и Рожественский с Бирилевым умудрились замотать по обсуждениям и перепискам, все это нужно было делать сразу, не откладывая. А не показухой на публику заниматься. Он как в воду глядел, предчувствуя японскую подлость. Видимо, твой статс-секретарь его лучше понимает, чем дядюшка со всеми его протеже. Степан Осипович, между прочим, столь же высоко оценивает Тирпица… Кстати, Вилли, ты не замечал, как они похожи? Даже внешне?

– Бородищами своими, что ли? – Вильгельм раскатисто расхохотался. – Скажу тебе по секрету, это Альфред под твоих работает. Под Алексеева с Макаровым. Взял, да и зарастил свой отнюдь не героический подбородочек этакими воинственными лохмами в духе варварских вождей. Я, было, хотел заставить его сбрить эту лохматую гадость, как царь Петр Великий ваших бояр, но потом отстал. В конце концов, это его дело. Но с наградами для моих «азиатов» это ты верно решил. И Тирпица с Зенденом не забудь, пожалуйста.

– Конечно. Хотя это самое малое из того, что я хотел бы сделать, однако пока могу лишь это. Но, поверь, в России принято платить за добро добром. И я, и все мы крайне признательны тебе за всю ценнейшую помощь, что ты оказывал и оказываешь нам в связи с этой войной, особенно по части радиотелеграфных станций, толовой взрывчатки и моторных катеров. Для Дубасова же, как и для Тирпица с Гольманом, понятно, главным было то, что мы окончательно согласовали наши позиции по Марианам: по углю и по секретной базе Безобразова на одном из этих твоих островов. После истории вокруг Бара это главный момент, по которому в Лондоне могут поднять крик вполне обоснованно. Но это все, как ты понимаешь, касалось только текущей японской кампании.

В особенности же я благодарен тебе за поддержку в вопросе отсрочки подписания торгового договора и связанных с ним таможенных тарифов. Понимаю, как трудно будет бедняге Бюлову проводить через Рейхстаг новый вариант, который они с Коковцовым на днях согласовали, но полагаю, что он, Рихтгофен и Штенгель с моим новым премьером Столыпиным общий язык найдут. В итоге наши с вами выгоды будут обоюдными, а взаимные уступки – сбалансированными и вполне переносимыми на их фоне.

И ты должен знать вполне определенно, что главным противником работы в России твоих Круппа, Тиссена и Сименса был фон Витте. Одной рукой подписывая с Бернгардом ваш вариант договора, другой он уже готовил подзаконные акты вполне в духе прошлых таможенных войн. Да, к сожалению, это так… Убирая господина Витте, несмотря на его прежние неоспоримые заслуги, я думал о нашем с тобой более тесном сближении, отодвигая от принятия решений главного проводника интересов галльского капитала, коим он стал в последние годы. И, судя по всему, галльского духа тоже. Конечно, я позаботился о том, чтобы не оставить у него горького осадка, однако прежних доверительных отношений между нами не будет. Он слишком горд и был слишком… огорчен неожиданностью этой отставки. Ну, да бог ему судья в его гордости. Главное, чтобы помнил, что в остальном – судья я.

По секрету: мне пришлось поручить ответственным офицерам и чиновникам начать разбираться с возникшими в этой связи весьма неприятными вопросами. К сожалению, Сергей Юльевич не смог забыть мне еще прежней его отставки из Министерства финансов и завел дела с весьма неприятными личностями, чьи идеи колеблются от введения парламента, в лучшем случае такого, как у тебя, а в худшем – до полного кровавого якобинства.

Пикантность момента с торговым договором в том еще, что если бы я подписал его в том виде, который согласовали Витте с Бюловым, это было бы мощнейшим аргументом для подрывного элемента в антигосударственной агитации. И это работало бы на руку японцам. Да и у тебя в России противников резко поприбавилось бы, что, как я полагаю, идет вразрез с твоими желаниями. Но как бы этому порадовались в Париже и Лондоне! Удивительно, как такого проигрышного политического момента не увидел твой столь дальновидный и многоопытный Бернгард?

Галлы, опираясь на сей прецедент, тотчас стали бы выкручивать мне руки, требуя подписать с ними подобный договор на их условиях. К сожалению, финансовый рынок Германии не сможет сейчас полностью закрыть все наши потребности. И без парижских денег мне пока не обойтись. А если они поставят условия связанных займов, преференций для их бизнеса в сравнении с твоим? Что мне делать тогда?

– Мой дорогой, с учетом твоих сегодняшних обещаний в отношении идей моих промышленников и грядущего разрешения наших угольных и рудных проблем, я готов сам заткнуть глотку всей гавкающей братии в Рейхстаге. Даже картечью моей гвардии, если сильно попросят! Хотят роспуска – они его получат! Боже! Как я иногда завидую тебе, что в России нет этого гнусного парламентского рудимента бисмарковских заигрываний с плебсом! И со всякими ничтожными князьками, нацепившими на себя фиглярские коронки и позволяющими себе надувать губы на Пруссию и ее короля!

Ты тонко пошутил тогда, перед земцами. Совершенно верно – после победы они про все «представительства» забудут. Но имей в виду, что случись у тебя смута в тот момент, когда армия и гвардия сражаются где-нибудь на Востоке, я дам тебе столько корпусов, сколько понадобится, чтобы раздавить любую скверну, угрожающую твоему трону.

По части займов: я непременно укажу моим толстосумам, что прижиматься в отношении Петербурга им не следует. Пусть Коковцов приезжает. Подпишем договор и обсудим все наши финансовые дела. Кстати, можешь его обрадовать: я решил упорядочить процедуру выдачи вывозных премий на зерно и муку. Хватит моим хитрецам рушить твой европейский рынок. Свое пусть вывозят – их право. Но за перепродажи я их прищучу. Ну а ты накажи своих: неужели так сложно построить элеваторы и наладить нормальную очистку зерна? Ведь это же один из важнейших источников твоих доходов!

Что же касается Витте, здесь ты волен решать. Он твой слуга. Как ты помнишь, именно в этом смысле высказался твой покойный отец, когда мне пришлось расстаться с князем Бисмарком. Да и Авелана с министерства, по правде говоря, ты убрал правильно. Старый конь застоялся и зажрался французского овса. Галопа от него не дождешься, как ни гоняй. На колбасу! Но вот Алексей Александрович… Как ты смог решиться на такое, Ники?! Или все-таки мой глас наконец-то услышан? И твоя вера в добродетельную верность девицы Марианны после ее лондонских похождений этой весной поколебалась?

– С дядей Алексеем было очень трудно. Ты не представляешь, чего мне это стоило. Но дело нужно было выправлять. А у него и со здоровьем не все ладно. И если ты газеты наши видел… ну, по поводу его француженки-балеринки, всех этих ее побрякушек да мебелей. Уже ведь до полной наглости дошло! Со всякими пошлыми сравнениями. Я едва сумел замять скандал… Да еще в военное время, когда каждый рубль для Кронштадта или Артура под увеличительной лупой, о чем я всех предупредил лично!

– Ну, во-первых, твоя Мати поскромнее была. Хоть она и полька, но не в пример умней и дальновиднее этой вертлявой галльской дуры, – Вильгельм многозначительно взглянул на кузена, – а во-вторых, я за подобные фортеля щелкоперов сажаю в крепость. Сразу. Чтоб другим не повадно было. И тебе не советую либеральничать. Но меня беспокоит только, как тебе все это, в том числе и отставка Витте, отольется со стороны вдовствующей императрицы и остальных старших дядьев.

– Объяснения с мама мне так и так предстоят нешуточные. Как и с дядюшками. С Владом, Сергеем и Николашей. Или ты думаешь, что о нашем сегодняшнем чаепитии не доложат? Но другого выхода по генерал-адмиралу просто не было. Про Витте я тебе уже все рассказал. По поводу предвоенных «успехов» Алексея Александровича и его обожаемых Авелана с Верховским и Абазой ты сам должен быть в курсе, какой бардак творился в наших министерских и дальневосточных делах. И еще попытались все свои ошибки на Алексеева свалить! Слава богу, я решил во всем тщательно разобраться. Кстати, я ведь на многие заседания Особого совещания фон Гинце специально приглашал…

– Да, Пауль мне докладывал регулярно. И, честно говоря, я понял это твое решение как подлинную открытость союзника, а не просто брата и друга! Не говоря уже о твоих планах по морской артиллерии. Но это – отдельно. Здесь у меня к тебе прямо-таки куча вопросов. И, уж извини, но напомню – если бы ты тогда, четыре года назад, заказал броненосцы моим заводам, сейчас бы весь твой флот был в Порт-Артуре. И громил японцев. А ты не мучился проблемой соединения трех эскадр… Или, что вернее всего, тебе и воевать-то не пришлось бы.

– Именно, мой дорогой Вилли, ты, как всегда, все схватываешь на лету. Именно – как брата, друга и союзника. Та весенняя история с французскими игрищами вокруг «двадцати четырех часов» будет памятна мне всегда, как и затяжка со срочным кредитом именно тогда, когда мне действительно внезапно потребовались деньги! Про подписание ими апрельского договора с дядюшкой Берти без каких-либо консультаций с нами вообще молчу… А на другой чашке весов – все то, что ты делаешь для России…

– Сколько раз я тебе говорил, мой милый Ники, что только вместе мы сможем обеспечить нашим народам их подлинно великое, заслуженное трудом, умом и кровью место в мире? Причем охранив их от войны! Сколько раз?! А сколько раз я доказывал тебе, что все, чего хотят франки, – посадить тебя в долговую кабалу ради выполнения твоими руками заветов Гамбетты?

– Много. И всякий раз я убеждался в том, что ты прав.

– Вот! Только почему ты говоришь «гнусной войны»? Победоносной, друг мой! Я надежно прикрыл тебе спину в Европе, и теперь ты спокойно утвердишься на Тихом океане. Если хорошо пойдет у Алексеева, Макарова и Чухнина, возьмешь у желтомордых Токио и сполна рассчитаешься с этим неблагодарным кривоногим народцем. Этих азиатских прихвостней Джона Буля давно пора втоптать в средневековье латным сапогом! Чтоб сидели на своих островах и носа оттуда не смели показывать! Кореи им, Китая захотелось! Ясно, что из Маньчжурии ты теперь не уйдешь, тем более что пекинские мандарины повели себя по-свински. Только второго боксерского бунта нам не хватает… Из Кореи япошек – гнать! Да и мне с твоей поддержкой много спокойнее будет за наше маленькое предприятие в Киаочао. Я не сомневаюсь, ты раздавишь макак, как слон черепаху, только брызги полетят в англичан с янки! – Вильгельм, войдя в раж, грохнул кулаком здоровой руки по краю стола. – И еще в этих британских лизоблюдов лягушатников! И спасибо, что открыл нам с Тирпицем глаза на интриги их и нашего коварного дядюшки Берти с этим «сердечным согласием». D gueulasse![4]

Но ведь получается, ты и сам убедился в том, каковы эти союзнички на самом деле. А сколько раз я тебя предупреждал? Помни, Ники: я всегда готов служить тебе опорой. Это не только завет моего великого деда. Это и моя принципиальная позиция: святой долг христианских монархов – поддерживать друг друга в борьбе с восточным варварством. И я пойду до конца в его исполнении! Жаль, что неблагодарный, мягкотелый Вальдерзее, вопреки прямым моим приказам, позволял себе миндальничать с этими средневековыми чудовищами! Но уж мы с тобой… – Вильгельм явно заводился, собираясь развить тему крестового похода белой расы против азиатов в один из знаменитых монологов-лекций часа на полтора-два, способных закомпостировать мозги и ввести в ступор кого угодно. Однако Николай, до сих пор всегда стоически переносивший эту ритуальную пытку, вежливо, но твердо прервал начавшееся было неконтролируемое словоизвержение кузена:

– Дорогой Вилли. Мне сейчас не до наполеоновских планов. И не до патетики. Сначала нужно, чтобы мои эскадры успешно соединились, не дав японцам поколотить себя поодиночке. И чтобы Безобразов прочно оседлал пути подвоза в Японию вооружений и мяса из Америки. И риса из Индии и с Филиппин. Хотя я вполне уверен в нем, как и в Макарове, Чухнине и Рудневе, но кошки на сердце скребут… Ты зря, кстати, так о действительно заслуженном и талантливом фельдмаршале. Я не могу согласиться с такой оценкой и прошу тебя: будь великодушен к славному старику. Ты несправедлив к нему. Просто он там был, а ты – нет. Я там тоже был. Хоть и не долго. А как говорят знающие люди: «Восток – дело тонкое…»

– Ага. Был! Как званый мирный августейший гость. И чудом уцелел. А у него было все! Были корабли и солдаты шести держав. Было право быть неукротимым воином и суровым судьей! – Усы Вильгельма грозно вздернулись, вены на висках вздулись, ноздри трепетали, как у рыцарского коня в воротах ристалища, а глаза изливали неукротимый, праведный гнев. То ли на отвратительных бестий – азиатов, то ли на опального фельдмаршала, то ли на кузена Ники, столь бесцеремонно прервавшего, возможно, один из самых гениальных его застольных экспромтов, из-за проблемы недопущения которых в печать в нашей истории германский канцлер Бюлов поимел инсульт, хвала Господу, не смертельный, статс-секретарь МИДа Рихтгофен скончался от инфаркта, а близкий друг и советчик Вильгельма принц Филипп Эйленбург превратился в пугливого, затравленного неврастеника.

– Я не об этом, Вилли. Понимаешь, они ведь вовсе не варвары. И тем более не звери… Они – просто другие. И сами, со своей стороны, как на варваров смотрят на нас. На варваров жадных, жестоких и двуличных. Вот в чем дело…

* * *

– Что?! Желтые коротышки – не вар… Нет, Ники! Нет!.. Ты здоров ли?! Это же не люди! То есть не вполне люди, они же словно дикие, кровожадные животные. Они же… – Вильгельм, казалось, форменно обалдел от только что услышанной из уст царя чудовищной ереси.

– Милый кузен, бога ради, не распаляй себя так. Прости, что, сам того не желая, взбудоражил тебя. Не стоит нервничать из-за таких пустяков… Прозит! – Николай быстро разрядил обстановку самым проверенным способом.

– Ух!.. Райское блаженство. Черт! Как это твои научились делать коньяк лучше галлов? Мои, сколько ни бьются, все без толку! Ты ведь знаешь, я не особый ценитель крепких напитков, но это действительно божественно…

– Это – горы и солнце, дорогой мой Вилли. Теплый морской воздух и волшебный климат предгорий Араратской долины. Подвалы старой крепости Эривани. И еще – человеческий труд и талант. Хочешь, я тебя познакомлю? И все покажу там. Если по вкусу – скажи, сколько нужно ко двору, пришлем. Но не поминай нечистого всуе… Господи, прости… – Николай набожно перекрестился.

– Конечно, Ники! Я поручу старшему Эйленбургу[5], пусть определятся. И пусть нам в Париже завидуют!

А в Крыму я давно хотел побывать. Я, кстати, наслышан о роскошных крымских виноградниках. Даже канальи-галлы это признают. И, в конце концов, будет здорово, если мои поучатся. Может быть, и у них выйдет что-то путное.

– Вот только лукавить не надо, дорогой Вилли! Напрашиваешься на комплименты в отношении твоего превосходного рейнского? Или это такая очередная тевтонская военная хитрость? Не надейся, мешать мы сегодня их не будем. Кстати, российская Армения – это не Крым, хотя не так уж и далеко. В Крыму же мы с тобой непременно воздадим должное великолепным винам и шампанскому. Буду счастлив принять тебя в Ливадии, – Николай вежливо поправил Вильгельма. – Так, на чем ты меня перебил?

– На макаках, Ники. И все-таки давай-ка еще по одной…

– Да. Конечно… Но пока мы на этом остановимся, договорились? – Николай поднял свою рюмку и, чокаясь с кузеном, подумал: «Хм… а Банщиков-то и тут оказался прав, с этой своей наукой – психологией. Удалось перебить его настрой на эмоциональном взлете – и точно! Сдулся, словно проколотый мяч для английского футбола. Стало быть, скоро дозреет и для серьезного разговора… Страшно подумать, там это преподают в университетах…»

– Значит, на макаках… А почему, собственно, на макаках? Возможно, нам, европейцам и христианам, привычно считать безусловно враждебным то, что мы не в силах или просто не хотим понять. Объявлять это ересью, ходить в крестовые походы, резать, сжигать на кострах, четвертовать. По своему лишь внутреннему убеждению ставить не похожих на нас априори ниже себя, награждать унизительными кличками. Только правильно ли мы поступаем? И в наших ли интересах такая высокомерная зашоренность и спесь? Не ослабляем ли мы тем самым собственную позицию?..

Перестань, пожалуйста, так на меня смотреть, разве все, о чем я говорю, – это не так? Мы объективно обязаны были куда серьезнее относиться к народам Востока еще до того, как начали там свои предприятия. Другое дело, что от смены нашего к ним отношения они пока не перестанут быть нашими противниками или даже врагами. Но к противнику нужно присматриваться серьезно, чтобы понимать, чего он хочет и на что он способен. Возможно, это со временем поможет нам научиться мирно жить под одной крышей.

Я ведь совершенно искренне полагал, что японцы никогда не нападут на Россию! И что? Война, знаешь ли, лучше розог всех учителей вколачивает серьезное отношение к противнику. Пулями и снарядами. И уж коли ты сам начал с Востока, позволь мне кое-что порассказать тебе из того, что я сумел узнать и понять за те месяцы, что мы с тобою не виделись. За месяцы не праздности и довольства, поверь мне, а неожиданного и сурового испытания. Вернее, испытаний… Но сначала давай, пойдем покурим на балкон, на ветерок. А то жарковато тут. Солнце печет сегодня немилосердно, почти как в тропиках.

– Вот поэтому я и предпочитаю ходить летом на север, к норвежским берегам. Фьорды – такая волшебная красота. Такой прозрачной воды, говорят, нигде больше нет. Ты, в конце концов, хоть разок составишь мне компанию? Или опять дела, семья и все такое? Кстати, что мы курим сегодня?

– Вилли, обещаю: я обязательно выкрою время. И когда мои будут гостить в Дании, сходим на север вместе. Но не во время войны, конечно. Сначала разберемся с этим всем. Курительный столик и кресла – на балконе. Там ты и убедишься, что нас ждали, – Николай с улыбкой встал из-за стола, привычно разглаживая свой пышный ус.

– Ты что, собрался воевать с япошками до следующего лета? Полноте! Они пришлют послов в тот самый день, когда твой флот соединится в Порт-Артуре! Или американцы с англичанами примчатся в качестве посредников.

– Если честно, вот этого-то я и боюсь больше всего. Ну, пойдем на воздух.

* * *

Балтика нежилась в последнем щедром тепле уходящего лета. До самого горизонта лениво катились ее пологие, иссиня-серые волны, украшенные россыпями блесток солнечных зайчиков и пенными гривками изредка мелькающих барашков. Довольно сильный, но ровный ветер не помешал Николаю раскурить папироску, которую он привычно вставил в длинный мундштук трубки.

Вильгельм, грузно опустившись в облюбованное кресло, с минуту провозился, выбирая и обрезая свою сигару. Но вот, наконец, и он, устроившись поудобней, примостил на подлокотнике больную левую руку и расслабленно откинулся на спинку укрытого мягким плюшевым пледом уютного, плетеного лонгера. Полуприкрыв глаза и выпустив из ноздрей струю благородного дыма, кайзер отдался неземному для заядлого курильщика наслаждению – изысканному купажу кубинского и египетского табака…

Минуты две-три лишь крики чаек, шипение воды в кильватерной струе, тугие хлопки невидимого из-под тента кормового Андреевского флага над головой да мерный, низкий гул двух могучих винтов внизу дополняли вечернюю нирвану двух императоров.

Слева, в туманной дымке, угадывались очертания лесистых берегов Готланда, прямо за кормой «Александра III» грузно рассекал его пенистый след могучий корпус «Князя Суворова». Многобашенная громада мателота совершенно скрывала за собой «Орла», о присутствии которого можно было догадаться только по сносимому на правый борт дымному шлейфу, четко видимому чуть пониже «суворовского».

Германские броненосцы успели вновь сманеврировать. Теперь, со «Слейпниром» в кильватере, они шли справа, в параллельной русским кораблям колонне, по их подветренному борту. Стандартные, на глаз неотличимые, гармоничные серо-голубые силуэты. Светлый дым, срывающийся с верхушек труб, говорящий как о безупречном состоянии котлов, так и о прекрасном качестве угля. Словно оловянные солдатики из одной коробки, из одной литейной формы. Любимые игрушки императора…

Николай, задумчиво глядя вдаль, не докурив, заменил первую папиросу следующей. Затянулся, украдкой проследил за взглядом своего гостя. Вильгельм, судя по всему, действительно подустал из-за сегодняшней суматохи и маневров. А возможно, был несколько выбит из колеи отсутствием привычного расклада, где он – лектор, а Ники – почтительный, но не особо способный ученик.

Смакуя сигару, германский монарх умиротворенно взирал на строй своих и русских кораблей, на шумную суету чаек, выхватывающих из пены за кормой оглушенную рыбешку, на море, на бездонное синее небо с небольшими крутинками белых облаков. Весь его вид выражал спокойствие и отрешенность. Пожалуй, в первый раз за всю историю их встреч. Хотя, возможно, что хороший коньяк сказал свое веское слово. Обычно Вильгельм в обществе царя позволял себе только легкие вина.

– Милый Ники… ты это видишь?

– Что именно, Вилли?

– Какие могучие красавцы!.. Какая грозная, всесокрушающая мощь! Признайся, мой дорогой, ведь ради этого стоило жить? Не правда ли? – На Вильгельма явно находило лирическое настроение.

– Согласен. Хороши…

– О, если бы ты только мог представить, сколько сил и здоровья я положил, чтобы немцы осознали необходимость постройки нашего флота открытого моря. Причем именно флота из эскадр однотипных броненосцев, таких, как эти «Виттельсбахи». А еще до середины осени я покажу тебе моего нового «Брауншвейга». Какая получилась машина! Рудольф с Бюркнером просто великолепны. Ты их творение оценишь по достоинству, я уверен. Его-то мы и сравним с твоим «Александром».

– Конечно… Только будет ли смысл сравнивать? Жаль, но их время уже безвозвратно уходит.

– То есть как?! Почему «уходит»? – слегка встрепенулся Вильгельм, вопросительно взглянув на Николая.

– Через два-три года все эти юные, полные сил красавцы, и мои, и твои, окажутся безнадежно устаревшими немощными старцами. Увы… Ибо им на смену придет совсем иной класс кораблей.

– Какой иной? О чем ты, мой дорогой? О больших миноносцах? О субмаринах? Или о заокеанских бреднях с динамитными пушками этого поляка-янки Зелинского и проныры Крампа, который и к тебе пролезть сподобился? Бьюсь об заклад, что без твоего обожаемого Сандро при этом не обошлось. Что не удивительно. У него с английским всегда было получше, чем с французским, в отличие от вашего дядюшки генерал-адмирала, – Вильгельм самодовольно хмыкнул, подколов кузена намеком на очевидные интересы его родственников по части «военно-морского финансового сервиса». – Все эти новомодные французские и американские затеи – дорогостоящие эксперименты с неясным результатом. Не верь никогда безответственным прожектерам и разным рекламным картинкам. Я ежедневно занимаюсь военно-морскими вопросами и ничего иного, кроме линейного корабля как станового хребта флота, себе не представляю.

– Хм… Я тоже. Но это и будут линкоры. Только по своей мощи один такой корабль окажется способен перетопить все наши с тобой шесть броненосцев, которые ты сейчас столь восторженно разглядываешь, меньше чем за полчаса.

– Ники. Признавайся, ты знаешь что-то, чего не знаю я?

– Как ты думаешь, Вилли, в чем причина нашего недавнего отказа от постройки сразу четырех новых броненосцев, уже спроектированных и проведенных по бюджету?

– Война. Дополнительные расходы. К боям им все равно было не успеть, и рабочих ты решил перебросить на достройку «Князя Потемкина» и последних кораблей типа «Александра III». Очень верное решение… – Вильгельм выразительно кивнул в сторону «Суворова» и «Орла». – Так что здесь все очевидно.

– Все очевидно для прессы. И для тех, кто не знал действительной подоплеки дела. Помнишь, Вилли, я как-то намекнул тебе в телеграмме, что намерен создать новый разведывательный орган, отдельный от генштаба и жандармов?

– Ну, да, конечно. И что же они смогли выведать? И у кого?

– Только пообещай мне, что кроме тебя…

– Ники! Ну, как ты можешь, я же…

– Дорогой кузен. Это – особая тайна. Я слишком дорожу теми людьми, что добыли для меня эту информацию, чтобы позволить хоть крупицу риска в их отношении. Они не в России, не забывай. И контрразведка в других державах тоже есть.

– Хорошо! Обещаю… Не томи, Ники!

– Так вот. В то самое время, как ты азартно закладываешь вторую свою пятерку тринадцатитысячных «Брауншвейгов» с четырьмя одиннадцатидюймовками и четырнадцатью стосемидесятимиллиметровыми пушками, франки заканчивают проект броненосца в восемнадцать с лишним тысяч тонн. При схеме, близкой к «Цесаревичу», он будет нести четыре длинноствольные двенадцатидюймовки в концевых башнях и двенадцать двухсот-сорокамиллиметровок в шести башнях, по три на борт. И почти одиннадцатидюймовый главный пояс. Согласись, это уже совсем не «Республика» с «Демократией». Скорость его под двадцать узлов: все систершипы, а их будет шесть, получат не паровые машины, а турбины Парсонса…

– Они решились-таки на это? На броненосцах?

– Да. В отличие от янки. Американцы идут иным путем по вооружению. Они на новых кораблях планируют ставить восемь двенадцатидюймовок в четырех башнях. В диаметральной плоскости, по две на носу и корме, при этом стоящие ближе к надстройке будут стрелять поверх концевых. На мой взгляд – предельно рациональная схема. Но дальше всех пошел небезызвестный тебе английский адмирал сэр Джон Фишер. Решения о назначении его первым морским лордом уже состоялись. Дядюшка Берти намеревается, кстати говоря, сделать своего любимца и собутыльника адмиралом флота, чтобы сохранить его на службе еще пять лет. По своем воцарении в адмиралтействе его «дорогуша Джек» планирует строить серию турбинных линкоров со скоростью в двадцать один узел и с десятью двенадцатидюймовками, отказавшись при этом от среднего калибра вовсе. Имея на борту восемь таких стволов со скорострельностью выстрел в минуту и централизованное управление огнем, организовать пристрелку – не проблема. Пять таких судов разнесут весь твой флот в клочья, не получив даже царапины. С дистанции, которая им будет выгодна, поскольку их эскадренная скорость выше, а орудия в сорок пять калибров длиной более дальнобойны, нежели твои новые одиннадцатидюймовки.

При этом бортовая броня и башни главного калибра британцев для них – очень крепкий орешек. А для твоих «коротких» стосемидесятимиллиметровок – практически неуязвимы, в результате они превращаются для «Брауншвейга» и его систершипов в бессмысленный, но очень дорогой балласт вместо их основной артиллерийской мощи. И это притом, что ты сейчас не можешь сразу строить аналогичные английским корабли в двадцать с лишним тысяч тонн полного водоизмещения. Из-за проблем с доками, барами в устьях Шельды, а главное – из-за недостаточной для них пропускной способности Кильского канала. Да и турбинные производства у тебя пока в зачаточном состоянии…

– Ты хочешь сказать, что англичане действительно заглотили наживку этого чванливого итальянца? С той его идеей, что он сподобился опубликовать у Джена? – процедил Вильгельм, нервно роняя пепел с сигары себе на колено.

– Все гораздо хуже. Они ее еще и творчески переработали. И пришли, как ты, полагаю, понял, к куда более мощному и сбалансированному проекту, чем их строящийся сейчас «Нельсон». Я скоро получу исчерпывающие технические данные, позволяющие конкретно судить о возможностях этого их нового, революционного линкора. Но как только у бриттов будет хоть одна эскадра таких мастодонтов, ни моему нынешнему флоту, ни твоему – не жить.

А по поводу той статьи генерала Куниберти… Думаю, что просвещенные мореплаватели в лице Фишера сами ее ему и заказали. Так что выбрасывать огромные деньги и тратить силы на второсортные корабли, на радость королю Эдуарду и его адмиралам, мы не собираемся. И временно пошли на постройку больших ледоколов вместо броненосцев для того, чтобы загрузить заказами заводы. Когда рабочие заняты делом и имеют в кармане достойную зарплату, успех в их среде проплаченных японцами и американскими жидами агитаторов-социалистов будет минимален. Когда же начнется строительство действительно новых линкоров, для чего должны дозреть и промышленность, и конструкторы, до ледоколов просто руки могут не дойти. У нас две главные базы на зиму замерзают. «Ермаком» одним никак не обойдемся, поэтому…

– Аlte hinterhältig Armleuchter!! Ах ты старая подлая тварь! Мой дорогой дядюшка… Если когда-нибудь я смогу воздать тебе за все твои бесчисленные подлости… О! Тогда ты получишь сполна… За все свои хитроумные мерзости, сделанные немцам! Я воспользуюсь для этого только вашим достойным английским опытом. И инвентарем из Тауэра! – Вильгельм вскочил, как подброшенный пружиной или ударом электротока, лицо его перекосила болезненная гримаса. – Ники! Брат мой! Получается, что этот завистливый, похотливый мерзавец задумал меня разорить, как мелкого лавочника?! Господь, будь же свидетелем этих гнусностей! Вразуми! Что делать мне, несчастному монарху обманутого народа?!

Воздев сначала к небу глаза и взмахнув правой рукой в театральном жесте, кайзер внезапно обмяк и, порывисто дыша, тяжко облокотился на лакированные перила балкона, вцепившись всей пятерней здоровой руки в бронзовый клюв закрепленного на нем двуглавого орла.

– Не гневи Бога, мой дорогой брат. Но знай, что Он услышал тебя. Ибо смирил мои сомнения. Знай: отныне и вовеки, если придется тебе обнажить меч в сторону коварных берегов Альбиона, мой клинок будет вместе с твоим.

– Ники… Я знал… Знал! Верил, что в тот критический миг, который решает судьбы народов, ты будешь со мной! Мы будем вместе… Боже! Благодарю тебя и благослови наш союз! Ники!! Мой дорогой, возлюбленный венценосный брат! Если бы ты только знал, что только что спас мою жену и детей от горькой сиротской доли! Но сколько же мерзостей мне говорили и говорят про тебя всякие…

– Не гневи же Бога! Что еще за греховные мысли? Сиротство… Да, удар дядюшка Берти с его кабинетом, банкирами и лордствами готовят нам пониже пояса. А ты что хотел, собственно? Чтобы Лондон отступился от твоего флота? Или от моего, если утопление его япошкам окажется не под силу? Это, мой дорогой, британский реалполитик в действии. А про разные злокозненные разговоры в твоем окружении… – Николай помолчал, потом положил свою руку поверх руки Вильгельма, – ветер все унесет и развеет…

А про себя добавил: «Кроме той бумаги, которая, как считает Банщиков, сейчас лежит у тебя в кармане. Причем ты уверен, что в ней – божия благодать для Германии, а там лишь очередная подлость и предательство…»

– Как это все… Ники, прости, но мне необходимо срочно чуть-чуть промочить горло. Ты не возражаешь?

– Пойдем. Тем более что ужин уже накрыли. Но перед этим я попрошу тебя об одном одолжении.

– О чем ты? Какие одолжения?! Что ты хочешь?

– Вилли. Ты знаешь свою натуру лучше, чем я. Ты уверен, что можешь сдерживать свои порывы? От посторонних?

– О, да! Я всегда…

– Вилли. Достаточно было лишь одной хулиганской, мальчишеской выходки с твоим прощальным сигналом в Ревеле в 1902-м, чтобы и Германия, и Россия получили кучу внешнеполитических осложнений. Несколькими кусками цветной тряпки, несколькими сигнальными флагами ты дал в руки джингоистам громадные козыри, которые отчасти привели меня к войне с Японией, а тебя сегодня они ставят перед перспективой создания флота заново. Ты это понимаешь?.. Или тебе еще о «кровожадных и беспощадных гуннах» напомнить? О «бронированном кулаке», о телеграмме Крюгеру? Или о «новой славе меченосцев в эпической битве с сарматами»?

– Но, Ники…

– Вилли. Никаких «но». Давай условимся сразу: если мы с тобой идем вместе для того, чтобы свалить зазнавшихся англичан с трона мировой державы, если ты хочешь иметь величайший флот мира, обширную колониальную империю и поставить Германию выше всех в Европе… С моей помощью… Если ты не отказался от идеи, которую однажды высказал моему покойному отцу, то ты должен молчать обо всем, о чем мы с тобой договорились и еще договоримся. Молчать как рыба! Даже на исповеди.

Таково мое условие: никто и никогда кроме нас двоих не должен узнать, о чем мы договариваемся. Если только мы с тобой вместе не решим поставить кого-либо в курс определенных, частных вопросов. Только так и не иначе. Никаких театральных пассажей перед толпой. Никакой бравады или намеков в самом узком или даже семейном кругу. Никаких сиюминутных телеграфных обсуждений. Это – тайна. И таковой должна оставаться.

– Ники. Я положительно не узнаю тебя… Что с тобой сделалось за эти несколько месяцев?

– Я не смог предотвратить войну… Но было и еще кое-что. Я объясню. Позже. А сейчас: ты согласен?

– Да. Я принимаю твое условие, брат. Я согласен…

– Вилли. Не сочти меня нудным: слово императора и короля?

– Согласен. СЛОВО ИМПЕРАТОРА И КОРОЛЯ!

– Вот и славно. И не смотри на меня так, словно только что проиграл мне битву при Кеннигреце.

– Нет! Братец, это просто неслыханно!!

– А об этом никто и не услышит. Я даже специально приказал убрать часового от кормового флага. Пойдем же. Я очень голоден…

* * *

– Итак, дорогой мой Вилли, если десерт тебя устроил, давай перебираться в кресла или на диван. Я расскажу тебе о том, что мне пришлось пережить и передумать за эти несколько месяцев нашей разлуки. И что, собственно говоря, хочу тебе предложить. Вернее, даже не так: не предложить, а напомнить тебе об одном твоем же давнем предложении, которое сегодня готов с благодарностью ответственно обсудить.

– Хм… Ники, – Вильгельм бесцеремонно прервал кузена, не успев даже дожевать кусок запеченной оленины, которым вознамерился заесть последнее из пирожных, – перестань, пожалуйста, распинаться передо мной, как перед своим Госсоветом. Давай так: к делу, так к делу. Но бутылочку с рюмками мы берем с собой. И еще – вот эту тарелочку. Не возражаешь? Кстати, уж если ты столь категорически настаиваешь на секретности, я попозже покажу тебе один документ. Только тебе. Над ним я провел не одну бессонную ночь… Но прости, ты ведь начал говорить о каком-то моем предложении?

По ходу ужина кайзер успел несколько успокоиться, поскольку задача подведения Николая к мысли о военном союзе отпала сама собой: царь говорил о том же. Но, что интересно, говорил пока явно от себя, не цепляясь за инструкции Ламсдорфа и как будто вовсе не страшась извечного антигерманизма Аничкова дворца.

Значит, вопрос только в том, сколь точно Бюлов с Гольштейном попали в цель, составляя проект договора. Во всяком случае, ту правку, которую он собственноручно внес в подготовленный ими исходник и которую Вильгельм посчитал необходимой. Ограничивая действие договора только границами Европы, можно было не опасаться за судьбу турок и не плодить себе врагов в САСШ и Японии: неизвестно же еще, чем там все у русских закончится. Но пусть хоть так, пускай в усеченном виде, – только бы он подписал! Только бы удалось вбить первый клинышек между Петербургом и Парижем!..

– Тебе разве откажешь, Вилли? Сам ведь возьмешь, что понравилось.

– Ха! Ты же меня знаешь! – Вильгельм довольно расхохотался, чуть не вывалив по пути на ковер все содержимое тарелки с закусками. – Ну, так и что, мой дорогой, ты мне намерен припомнить? Я весьма заинтригован…

– Хорошо ли ты помнишь, Вилли, тот день, когда предложил моему родителю раздел Европы? И в ответ он не просто жестоко высмеял тебя, но и бестактно допустил огласку этого факта…

– Ники… Зачем? Зачем ты об этом? – по виду Вильгельма нельзя было сразу понять, куда сейчас вывернет его холеричная натура – на обиду, крик или на депрессивную прострацию. Очевидным было лишь то, что память о давней бестактности Александра III с того самого времени сидела болезненной занозой в уязвленной гордыне кайзера, и неожиданное «наступление на любимую мозоль» мгновенно вытащило тягостные переживания из потаенного уголка души, где они до этого прятались. – Мне слишком больно об этом вспоминать. Ведь он тогда не только…

– Вилли, постой. Я напоминаю тебе об этом лишь с одной-единственной целью, – Николай встал, пристально глядя в глаза Вильгельму. – Я не только как давний друг и родственник, но как государь и самодержец Всероссийский приношу тебе, императору Германскому и королю Прусскому, глубочайшие и искренние извинения за сказанное тебе тогда императором Александром Александровичем. И смиренно прошу тебя о прощении за то, что не сделал этого ранее и публично. Но огласка этого факта…

– Ники! – Вильгельм резко вскочил и, вплотную подойдя к Николаю, положил правую руку ему на плечо. В глазах кайзера стояли слезы. – О, брат мой! Наконец-то. Свершилось правосудие Господне! Я ведь уже начинал думать, что никогда не услышу этого от тебя. Ники… ну, почему ты молчишь?

– Я прощен, брат мой? Между нашими домами больше нет скрытых обид?

– Боже мой, конечно! Но… Ники, сто чертей мне в печенку, какой ты все-таки неисправимый формалист! И, конечно, мы не будем никому говорить об этом, в свете того, что сегодня обсуждаем. Я вполне тебя понимаю.

– Вилли, прости. Это совсем не формализм. Я должен был это сделать. И это услышать. Ибо только теперь мы можем, вполне доверяя друг другу, обсуждать всё и планировать наши дальнейшие совместные шаги.

– Дорогой мой, не становись скучным в такой момент! Сегодня ты творишь историю! Хотя это и не повод мучить меня высокопарными фразами. Но ты даже не представляешь себе, сколь сильно облегчил мою душу! Скольким сомнениям, терзаниям и печалям положен конец. Я счастлив, что этот день все-таки пришел, и недомолвок между нами отныне нет… За тебя, Ники!.. Прозит! А теперь рассказывай, что ты хочешь мне предложить. Я – весь внимание. Но имей в виду, что, возможно, и у меня к тебе будут встречные идеи.

– Хорошо. Только, если не возражаешь, начну издалека, – Николай прошелся по салону и, подойдя к шкафу, вынул из него небольшой глобус на малахитовой подставке, подаренный командиру броненосца родственниками кого-то из кают-компанейских офицеров – А вот эта замечательная вещица нам как раз и поможет. Смотри, Вилли, какая тонкая работа. Каждая страна из своего цветного камня, а все границы, похоже, – серебряные проволочки или платина. Просто замечательная работа!

Погляди: вот она, наша старушка Европа. Вот Германия. А вот Россия. Если просто сопоставить масштаб, вся Европа – мелочь в сравнении с ней. Но ведь есть еще и весь остальной мир. А он, как видишь, почти на треть в синих тонах. Это Британия и ее зависимые территории. И еще – Североамериканские Штаты. По правде говоря, Южную Америку мастеру тоже надо было бы выкладывать в зеленых оттенках, как и республику Рузвельта. Он тебе зацепиться у него под боком не даст ни под каким предлогом, не надейся. Ибо такой же твой друг, как и султан: пока ему от немцев что-то надо и не в ущерб себе…

Так что же мы видим, глядя на наш мир? А видим мы, что народ, живший когда-то на одном маленьком островке, сегодня владеет или монопольно собирает дань с земель, в несколько раз превосходящих по площади Россию, если и моря между ними считать тоже. Если сравнивать с Германией, то вообще получается не смешно даже. При этом сегодня именно твоя держава является признанным мировым лидером по темпам промышленного и научного роста, обгоняющим даже североамериканцев.

Я вполне понимаю, что германской торговле, капиталу и предприимчивости тесно в тех рамках, в которых они ныне существуют. Причем в рамках явно искусственных, во многом определенных британским доминированием в морских перевозках, которые островитяне рассматривают чуть ли не как свое естественное и вечное, как сам мир, наследное достояние лендлордов эпохи майората. Справедливо ли это? Риторический вопрос.

Конечно, я постараюсь помочь тебе и твоему народу-труженику: в России столько неосвоенных природных богатств, столько скрытых возможностей, что нам самим и за сотню лет половины не освоить, не поставить на службу людям. Поэтому германский капитал получит в моей стране преференции для самого благоприятного приложения. В наиболее выгодных условиях окажутся совместные предприятия. Мы уже говорили об этом.

Но, к сожалению, будем во всем откровенны, пока большинство крестьян у меня предпочитают тратить свои свободные деньги не на покупку товаров для дома, мешка удобрений или нового плуга для работы, а на водку. Спасибо Витте, кстати. Конечно: доход бюджета! Но он не важнее здоровья народа. Мы с Петром Аркадьевичем думаем о том, как уже в скорости изменить такое постылое положение вещей. Но пока – что есть, то есть.

Большинство же из остальных мировых рынков, подходящих для экспансии немецких фабрикатов и капиталов, узурпированы англосаксами. Поэтому твое решение овладеть морями, построив флот, который заставит бриттов уважать право немцев на свободную, неограниченную торговлю, вполне своевременно и логично. Это историческое решение, сравнимое, пожалуй, только с деяниями царя Петра. Но должен признать, что у тебя пока получается лучше. Петру Алексеевичу пришлось добиваться своего плетью и кровью. Ты же сумел убедить свой народ… Этот бокал за тебя, Вилли! Прозит!

– Ники, признайся, ты ведь мне специально бессовестно льстишь, сравнивая с величайшим из российских императоров? Но увидишь, я буду достоин такого сравнения!.. Итак, за священный союз, который отныне скрепит не только сердца и души двух властителей, но и их народы!

– За наш тайный союз, Вилли. Если мы собрались играть на английском поле, не забывай, пожалуйста, что правила на нем установили они. Сила Британии не только в колоннах броненосцев и бездонности сундуков Сити. Это еще и их дипломатия, где царит тайна реальной политики и полуправда, безответственный намек или, в случае самой крайней необходимости, циничное вранье политики публичной. Так что нам придется о многом молчать. А иногда, уж извини, попросту бессовестно лгать. В том числе и нашим народам, нашим самым ближайшим и верным сподвижникам. Ибо по-другому играть на победу с британцами, как и с североамериканцами, невозможно. Их нужно сперва перехитрить, а уж потом победить. И иного пути нет. Как бы ни было это противно нашему нутру и чести. Слишком много поставлено на кон сегодня… Кстати, ты ведь говорил, что крепкие напитки – это не твое?

– Да… Но это – просто нектар богов, мой дорогой. На такое мое воздержание не распространяется, – рассмеялся Вильгельм. – Тем более, по такому поводу поднять бокал с чем-то другим – это моветон… Задурить дядюшку с его лордствами! Но, пожалуй, на пару у нас это должно получиться… Прозит!

– Так, на чем же я остановился? Ты строишь для немцев флот. Зачем – понятно. И знаешь, конечно, что Германию на этом пути ждет яростное сопротивление со стороны всего англосаксонского мира и их союзников. Не для того же они физически и экономически захватывали две трети мира, последовательно поборов испанцев, голландцев и французов, чтобы с кем-то потом честно конкурировать. Или, Боже упаси, делиться.

– Ждет? Ники, ты же сам знаешь, что они интригуют против меня как могут! И везде, где могут! То, что ты сегодня мне рассказал про эту затею мерзавца Джеки Фишера, грезящего новым Копенгагеном, вполне соответствует дядюшкиной подковерной возне…

И, в конце концов! Зачем ты мне читаешь всю эту лекцию? Если я правильно понял, ты готов сейчас обсуждать то мое давнее предложение, сделанное еще твоему покойному царственному отцу. Если так, можешь не сомневаться, ни от одного слова, сказанного тогда, я не отступлю и сегодня. Более того. Я сам хотел говорить с тобой именно об этом. А чему ты удивляешься? Разве война с японцами не говорит о том, что дядюшка от слов переходит к делу? Знал бы ты, как он уверял меня в Киле, что японцы сами начали драку с тобой, что его Кабинет и Форин-офис всячески пытались удержать самураев от этого? Но я не поверил ни единому его слову!

– Примерно то же было и в его письме, которое привез мне Липтон.

– И только?

– Нет, конечно, Вилли. Дядя Берти не был бы самим собой, если бы ограничился только одними извинениями.

– И что же он хотел? Если не секрет? – Вильгельм ощутимо внутренне напрягся.

– Что еще? Он предлагает свое посредничество в скорейшем замирении с Микадо.

– Да, помню, мне он тоже пару раз высказывал подобные мысли, когда мы гонялись в Кильской бухте на «Метеоре». И даже уговаривал меня на тебя в этом смысле повлиять.

– Но это все – лишь кисловатая пена на добром пиве, мой дорогой. Сам же напиток более терпкий. Британия его устами предлагает России заключить формальное соглашение о разграничении наших сфер интересов в Азии. Аналогично, как они это сделали с французами в Африке и Кохинхине. Отсюда мы можем сделать вывод, что англичане окончательно порвали с традицией «блестящей изоляции», поскольку им одним справиться с тобой и твоей Германией не по силам.

– Иными словами, он хочет сколотить свой Тройственный союз?

– В перспективе – очевидно. Причем мы с франками должны будем обложить тебя на суше, а его флот, в итоге, дожмет Германию морской блокадой. Но не факт, что тройственный. Скорее всего, его договор с янки, подписанный покойным ныне Паунсфотом, имеет характер тайного пакта против нас.

– И ты?

– Я ответил, что если бы не формальный союз Токио с Лондоном, японцы никогда не рискнули бы на подлость, которую учинили. Но раз уж дерзнули поднять оружие против России, то пока мы не видим смысла в переговорах о мире с ними. Мы еще только начинаем воевать. А по поводу предложения об альянсе на будущее, естественно, я ответил, что все это крайне интересно, заманчиво и нужно поручить отработку деталей лучшим дипломатам. Что заключение его станет для нас первым приоритетом. Но по окончании войны на востоке. Короче, дал дядюшке понять, что теоретически мы весьма заинтересовались британским предложением. После чего стал готовиться к нашей сегодняшней встрече. А что я должен был ответить? Что, мол, нет? Что мы на это пойти не можем? И через два месяца получить его Средиземноморский флот в Гонконге?

– Хочешь выиграть время?

– Естественно. Для нас с тобой.

– Ты думаешь, что эти игры дядюшки могут привести нас к общеевропейской войне?

– Я думаю, что мы обязаны к ней готовиться. Поскольку кроме определенных кругов в Лондоне того же самого жаждут и некоторые деятели в Нью-Йорке и Вашингтоне. И в Париже, понятно… Или ты думаешь, что только англичане считают Германию самым опасным конкурентом и жаждут ее падения?

Насчет показного миролюбия янки после испанского эпизода не стоит обольщаться. И разве Рузвельт не стращал тебя на случай вступления Германии в дело против Японии на моей стороне? Рассчитывать на немецкую колонию там тебе тоже не стоит. Если дело дойдет до открытого столкновения, решать будут не они. И не твой друг Тео, сумевший даже твоего брата Генриха очаровать.

Да, у этого субъекта бульдожья хватка и стальная мошонка. Но думать, что в Штатах главные решения принимает один человек, – опаснейшее заблуждение. Главное тут то, что интересы американского капитала сегодня уже не находятся в предельно жестком конфликте с капиталом английским, в отличие от твоего. И на будущее только немцы могут быть им опасными конкурентами, особенно в случае всемирного торжества «открытых дверей».

На Уолл-стрит все это прекрасно понимают. А твои бизнесмены продолжают тем временем вкладываться в американскую экономику! Разве они не догадываются, что сами собственными руками пилят сук, на котором сидят? Вместе с тобой, кстати… И хотя ничего иного кроме мира нам, нашим, да и всем прочим народам лично я не желал и не желаю, увы, Si vis pacem, para bellum[6]. Так что ты хотел мне показать? Пока мы оба еще все вполне понимаем…

– Вот, Ники. Прочти это. Я хотел бы предложить тебе скрепить наши договоренности формальным документом, который можно положить в основу наших будущих планов.

С этими словами Вильгельм извлек из кармана слегка помятый листок гербовой бумаги и протянул царю. Николай внимательно углубился в чтение. И хотя очередное потрясение было велико, на его лице не дрогнул ни один мускул. В конце концов, этого следовало ожидать. Перед ним лежал текст, общие идеи и отдельные тезисы которого ему изложил Банщиков, рассказывая о грустной истории Бьеркского договора.

«Кузен не желает знать, что за союз с нами надо платить справедливую цену? Ну, так мы ее тебе озвучим…»

– Вилли, я не смогу подписать такое…

– Но почему? Мы же вполне поняли друг друга. Или я ошибся?

– Нет. Во мне ты не ошибся. Но в этом документе есть ряд моментов… Они, скорее, принесут нам больше проблем, нежели пользы. И, кроме того, это ограничение срока его действия… Мне вообще не хочется обдумывать и тем более заключать краткосрочные договоры. Или ты мне не доверяешь?

– Что ты, Ники! Причем здесь…

– При том, что тогда, друг мой, срок действия нашего формального договора нужно сделать как минимум в пять лет. А лучше – в семь или десять. Мы должны действовать в стабильных условиях. Кроме того, конвенция между нами должна учитывать и различные возмущающие обстоятельства. Например, недавно я получил вполне достоверную информацию о готовящемся на меня покушении. Кстати, гнезда эти так называемые социалисты-революционеры свили в Лондоне и Париже. Кроме того, вот этот пункт… про ограничение зоны действия договора Европой. Вилли, если ты хочешь, чтобы я имел возможность поддержать тебя всеми силами там, где это действительно сразу ударит по Британии, то это Азия. Скажи, ты ведь сам дописал этот пункт? В черновике Бюлова его не было?

– Но… откуда ты знаешь?!

– Я просто подумал, что старина Бернгард, пекущийся об интересах Германии, как наседка о своих яйцах, этого написать не смог бы.

– То есть… я о них не пекусь?! Ну, дорогой кузен, должен признать, что ты сразил меня наповал. Похоже, что ты больше германский император, чем я!

– Прекрати бравировать, Вилли. Вопрос не шуточный. Я прекрасно понимаю, что ты хотел бы избежать или оттянуть то, что не доставляет тебе особого удовольствия. А именно – перспективу российского продвижения через разбитую моей армией Османскую империю к британским владениям на Ближнем Востоке. Но не обольщайся: мусульмане-сунниты арабского мира от нас не менее отличаются, чем все буддисты и синтоисты Дальнего Востока, вместе взятые. И тебе вовсе не стоит их идеализировать. Тем более – султана Гамида, хитрого лицемера и кровавого деспота, третирующего половину населения его империи. Года не проходит, чтобы османы не устраивали резню греков, ассирийцев, армян, болгар или македонцев!

Сняв для России вопрос проливов, остановив поползновения Вены к Мраморному морю и предоставив мне право решить судьбу Турции, ты приобретешь для Германии в союзе со мной треть мира! И Париж. А он, как ты помнишь, стоит даже мессы. Черноморские проливы должны быть российскими, а славяне Балкан и армяне раз и навсегда вызволены из-под османского гнета. Со своей стороны, я с радостью гарантирую вполне комфортное приложение в этом регионе любых германских капиталов в общем и для компании по прокладке Багдадской дороги в частности.

Полагаю, эти инвестиции в итоге окажутся для немцев куда более выгодными, чем вкачивание их денег в Северную Америку. Извини за откровенность: вложения в экономику главного мирового конкурента собственной страны в погоне за сиюминутной прибылью, на мой сторонний взгляд, попахивают национальным предательством. Хотя, конечно, не все твои банкиры – немцы…

А когда мои армии разобьют турок и выйдут к Синаю, а потом возьмут Суэц, вышвырнув оттуда англичан, я гарантирую тебе половину акций Канала. Будем владеть им вместе, что исключит любые недоразумения между нашими империями по этому поводу на будущее. И ты же останешься в большей выгоде, поскольку беспошлинно его будут проходить лишь русские и немецкие суда, а у тебя их банально больше.

И согласись, разве память моего деда не требует возврата Мальты под российский скипетр? Кроме того, уж коли я «адмирал Тихого океана», как ты сам выразился в свое время, то разве Россия не должна иметь определенные виды на некоторые территории в этом самом океане и на морском пути к нему, хотя бы для устройства баз для бункеровки и обслуживания кораблей и судов? Мне совестно от того, что Баллину приходится решать мои проблемы. Или я не прав в чем-то? – Николай подмигнул слегка обалдевшему кузену, не ожидавшему нарваться ни на такую проницательность царя, ни на такой цинизм. – Сейчас ты мне скажешь по поводу твоего «в Европе», что это все мои необоснованные домыслы и страхи. И ты надеялся этим лишь исключить трения с самураями и янки.

– Но, Ники, это действительно так! На Тихом океане бритты в одиночку не смогут…

– Разве ты веришь, что в случае, если дело дойдет до большой войны, японцы и американцы поддержат нас? Или хотя бы останутся нейтральными?

– Вряд ли, конечно. С американцами я еще все-таки попробую поиграть, но япошки? Тут даже их союз с Лондоном – не главное. Они повязаны английскими и американскими кредитами почти насмерть. Как… – Вильгельм неожиданно осекся, поняв, что сболтнул лишнее. Коньяк начал действовать…

– Как я – французскими. Ты ведь это хотел сказать? – на губах Николая на мгновение появилась кривая усмешка, а в глазах проскользнул огонек холодной, хищной ярости. – Ну, нет. Не на тех напали. Я уже понял, что это и для чего. Эту удавку я сумею сбросить. С твоей помощью, надеюсь. И начал с ее радетеля – Сергея Юльевича.

Помнишь, я упомянул о моем новом разведывательном органе и его успехах? Значит, тебе небезынтересно будет узнать, что он занимается не только лишь добычей различных технических тайн в государствах, не желающих играть с нами по-честному. Не касаясь лишних подробностей, отмечу главное: галлов, о которых мы тут столько говорим и ломаем вокруг Парижа копья, самих используют втемную, чтобы стравить русский и немецкий народы, как используют и Вену. Дабы в итоге пожать огромные дивиденды от большой европейской войны.

Но если ты считаешь главными организаторами этого нашего обожаемого дядюшку с его лондонскими и биарицкими собутыльниками, то тут ты ошибаешься. За кулисами и в суфлерской будке скрываются силы, гораздо более жадные и беспринципные, для которых завтрашняя могучая Германия представляет собой главного противника и конкурента, а Россия рассматривается как вожделенный лакомый кусок.

– Ты имеешь в виду Североамериканские Штаты? Америку и американцев?

– Скорее, место, где эти силы обустроили себе логово. Собственно-то американцев давно споили, убили, а тех, кто имел несчастье выжить, загнали в резервации. Но менее всего мы вправе предъявить счет за козни против нас нынешнему населению САСШ. Это труженики, не желающие никаких заокеанских антраша. Да и немцев с русскими среди них немало. В нашу же сторону смотрят хищные глазки совсем других субъектов. Это их руки водят перьями тотально скупленной прессы, создавая иллюзию «общественного мнения» в Штатах. И не только там. Вот им-то придется ответить за все персонально…

– Ники, ты вознамерился бросить открытый вызов финансовой клике с Уолл-стрит?

– Открытый? Да боже упаси! Довольно одной наивной публичной попытки в Гааге. Я искренне мечтал решать мировые вопросы по-честному. Получилось то, что получилось. Грустный каламбур… Но та попытка меня некоторым образом извиняет. Спасибо желтым коротышкам за науку: объяснили, что с их заводилами-содержателями, что с Уолл-стрит, что из Сити, а это одна банда, нужно играть по другим правилам. И тебе, кстати, самое время присмотреться к тому, что янки начали влезать в крупные германские бизнесы.

– Хм… Нет, я форменно тебя не узнаю сегодня, мой дорогой. Но, откровенно говоря, это и к лучшему, пожалуй. Сейчас ты мне куда больше нравишься, чем в то время, когда я отговаривал тебя от той глупости с Мирной конференцией.

По поводу финансов и Америки… Считай, что ты меня убедил. Я наведу ревизию в этих делах сразу по возвращении в Потсдам. Тем более что перед моими капиталами открывается российская перспектива, – Вильгельм многозначительно побарабанил пальцами по столу и приторно усмехнулся. – Чертовски заманчивая… Что ты предлагаешь нам подписать в качестве базовых формальных договоренностей на будущее? Если мой проект, на который я убил столько времени, ты вознамерился отправить в камин…

– Да, извини, я отвлекся. По поводу бумажной стороны дела: я хочу предложить тебе заключить сразу два договора. Первый, формально секретный, но к редактированию и подписанию которого мы можем привлечь наших дипломатов. Он должен стать несколько измененным, с учетом твоего сегодняшнего предложения, Договором перестраховки. Близким по духу и букве к тому, который заключали твой дед и мой отец. Он никого в Европах не повергнет в шок и не заставит думать, что мы ревизуем наши отношения настолько, что это прямо начинает угрожать британским интересам. И второй договор. О нашем союзе против англосаксов. Договор фактически тайный. О нем будем знать только мы и максимум один-два человека у нас. Те, кого мы сочтем возможным допустить до главной тайны наших империй, но – и это мое непременное условие – барон Гольштейн в их число не войдет.

Я подготовил проект этого документа. Вот, возьми. До завтра подумай, и если с чем не согласишься – поправим или что-то добавим. А твой проект в камин не попадет. Я заберу его и утром покажу тебе вариант уже в виде черновика Договора перестраховки. Договорились?

– Хорошо. Но, Ники, как будут вписываться в эту схему австрийцы и французы?

– Мой дорогой, давай об этом тоже завтра? На свежую голову. Мое видение этой проблемы я также включу в проект общего договора. Кроме того, я покажу тебе карту с моим предложением по разделению наших сфер влияния в мире после войны. Если ее нам все-таки навяжут. Как говорится, договариваться нужно еще на берегу, не возражаешь?

– И много еще сюрпризов меня там ожидает, вроде Мальты, мой дорогой?

– Не слишком. Разве что Вильфранш и Бизерта. Но не волнуйся, на Гибралтар я не претендую, – Николай едва не расхохотался, наблюдая за вихрем противоречивых чувств, отразившихся на физиономии Вильгельма. – Разве ты чем-то недоволен, Вилли? В конце концов, у меня нет ни одной приличной резиденции в Средиземноморье! Сам-то собираешься обосноваться на Корфу. Говорят, в Ахилеоне гостей готовишься принимать, в том числе венценосных, заказал туда кучу статуй греческих героев. А про русских моряков Федора Федоровича Ушакова, бравших этот остров и его крепости с моря, дабы изгнать французов, позабыл? Вот бы кому надобно там монумент воздвигнуть… А сейчас, пока не стемнело и ноги держат твердо, не пройтись ли нам с тобой по кораблю? И, кстати, не расстраивайся так сильно по поводу нового английского линкора. В конце концов, Фишер сам в одночасье обнуляет свой «двойной стандарт». А на старте новой гонки – все равны, – в руке Николая звякнул колокольчик.

– Сначала, мой дорогой, давай, как у вас говорят – на стремя. За твою победу!

– За нашу, Вилли! За будущую нашу победу…

Глава 3

Назвался груздем…

Финский залив, Санкт-Петербург. Июль – сентябрь 1904 года

Впереди, из дымчатой пелены моросящего дождя неторопливо выплывал покрытый хвойным лесом берег с характерным дебаркадером бьеркской яхтенной станции. Рокот двух мощных моторов, переведенных на малых оборотах на выхлоп в воду, почти стих. Матросы на палубе катера быстро и ловко прилаживали чехлы на опустевших пантографах бугельных торпедных аппаратов.

Банщиков, услышав позади лязг задраек, обернулся, откинув капюшон дождевика.

– Ну-с, похоже, у нас полный порядок, Михаил Лаврентьевич, – улыбаясь, сообщил, втискиваясь в тесное ограждение командирской рубки, Луцкий, – за все время выхода на всех режимах ничего подозрительного. Сальники, давление, температура – все в норме. Только один подшипник на правом валу меня немножко смущает. Греется, холера этакая. Думаю, есть смысл его заменить. На полном ходу выдали суммарно за девятьсот восемьдесят «лошадок», так что превышение на десять процентов к расчету. Как я и предполагал, мистер Риотт перестраховался.

– Будет премия, Борис Григорьевич. И не только вам. И не за эти полтора-два узла даже. А по совокупности содеянного. Только бы удалось без эксцессов такие движки у нас здесь воспроизвести… Вы хоть себе отчет отдаете, господа, какое оружие сегодня получила Россия?

– Убойное! – рассмеялся Луцкий. – А по поводу двигателей – не извольте сомневаться. Сделаем. И не только такие. У нас в эскизах и расчетах уже кое-что повеселее имеется. Да и по нефтяным – очень интересные задумки. Перед совещанием у государя вам все покажем, Михаил Лаврентьевич. Приезжайте в чертежную, хоть в эту субботу.

– Это просто сказка, а не катерок… Жаль, что их пока не полста и они не в Артуре или Владике, – не поворачивая головы, отозвался стоящий на руле лейтенант Плотто, – и что вместо той покойной престарелой баржи не «Микаса» была. Но, на мой взгляд, есть один серьезный момент при стрельбе, который нужно будет с командирами тщательно отрабатывать: скорости мин и катера сопоставимы, поэтому после стрельбы нужно на семь-десять секунд сбрасывать обороты, чтобы рыбки проскочили по бортам. Пяти секунд маловато, вы сами все видели. Или наоборот – самый полный газ, вырываемся вперед и резким поворотом уходим с их курса. По мне – так лучше. А если со скобой, что предложили Крылов с Шуховым, выгорит, и мы действительно еще узлов пять добавим, этот способ атаки надо будет рассматривать в качестве основного. Обещают эту железку через неделю для нас подготовить.

– Дайте срок, любезный мой Александр Васильевич, дайте срок! Научим людей. Были бы катера! А минуты ловят все – помните, как за двумя нашими движками «Ильина» в Киль гоняли? До войны такое и во сне бы не приснилось.

– Да уж. Согласен…

– Теперь, когда мы с вами в таком сумасшедшем темпе провели почти все испытания головного, а новинки, и от Бориса Григорьевича, и от Стефана Карловича, на нем себя прекрасно показали, дело за производством. Конечно, в сравнении с этим «шихаусские» газолинки, что нынче у Безобразова на борту, сразу раритетами кажутся. Правда, если с головой их использовать, и они японцам памятны будут. А моряки, кто на них служит, к новым катерам быстрее адаптируются.

Кстати, Александр Васильевич, теперь вы согласны с моими июньскими доводами, что производство и доставку на Дальний Восток торпедных катеров будет возможно осуществить гораздо скорее, нежели подводных лодок?

– Согласен-то я, согласен. Спору нет. Тем более что и по размерности они много меньше тех же «Дельфина», «Косатки» или «Сома». Но и вы согласитесь: наличие во Владике и Артуре подводных миноносцев здорово стеснило бы японцам возможности блокадных или набеговых операций. Вы ведь записку князя Трубецкого сами императору относили…

– Сам отнес. И он прочел ее очень внимательно. Но здесь есть несколько «но». Первое, и с этим вы уже согласились во время нашего прошлого диспута у Крылова: подлодка технически много сложнее любого катера, и даже если мы весной напрягли бы всех и вся здесь, да еще заказали бы несколько штук за границей, на театр войны подводные миноносцы наши попали бы к концу этого года это в лучшем случае.

С учетом общей конструкционной сложности и, что греха таить, не только несовершенства их техники, но и отсутствия тактического опыта их применения, на сносную боевую подготовку субмарин нужно будет месяца три-четыре потратить. Минимум. И войдут они в строй к шапочному разбору. Или вовсе после подписания мирного договора, поскольку еще год воевать в планы наши не входит.

Второе «но»: наш первый «морской» приоритет сейчас, с точки зрения использования Великого Сибирского пути, – это переброска «каэлок». Решение принято Особым совещанием и одобрено императором. Под них уже готовы корабли-носители, а тактика и подготовка экипажей шлифуются на газолинках ТОФа. Добавочная лодочная затея нам график доставки катеров поломает. И серьезно. Я уж про приоритет номер два молчу, про «соколы» разобранные.

Но главное, Александр Васильевич, даже не это. Представьте, что мы перевезли во Владик два-три, или еще больше, подводных миноносца. Их командиры и команды, проявив находчивость и героизм, атаковали и потопили японский… пусть крейсер. Нет, даже пусть броненосец! И что мы в итоге получим? Победы-то в этой войне мы так и так добьемся. Но!..

Мы получим этой результативной атакой из-под воды факт стратегического значения. Значит, к следующей войне, где мы можем столкнуться с многократно превосходящим нас в линейных силах врагом, к войне, где асимметричный ответ будет нашим главным козырем, умный и дальновидный противник уже учтет этот наш сегодняшний результат. Следовательно, подготовив все, что он только сможет придумать для борьбы с подвод ной угрозой, постарается этот важнейший козырь у нас вырвать… Нам оно надо?

Кроме того, в свете технических особенностей их конструкций очевидно, что сегодня подлодки можно рассматривать лишь как оборонительное оружие. Малы и мореходность, и дальность, и автономность. Про обитаемость – вообще молчу. Но это сегодня. То, что в самом недалеком будущем они превратятся в один из самых грозных, наступательных типов боевых кораблей, у меня никаких сомнений нет. В этом можете не убеждать. Вы, как и я, с секретной запиской адмирала Руднева на этот счет ознакомлены. С выводами его я полностью согласен.

Однако для этого нам потребуются годы упорной работы. Главное, что предстоит создать, – высокоемкие аккумуляторы, мощные электромоторы, тринклер-дизели. За полгода это в принципе нерешаемая задача. А «каэлки» на наших крейсерах-добровольцах можно доставить к самым защищенным объектам противника уже этой зимой и использовать в решающих наступательных операциях этой войны. Поэтому и нужны они нам сейчас позарез. Успеть бы только…

– Михаил Лаврентьевич, а хотите, я вас обрадую?

– Хочу, Борис Григорьевич.

– Я первую партию в двадцать моторов отдам кораблестроителям для приемки уже в следующем месяце. У Ховальда она сейчас на заводском прогоне. А еще тридцать комплектов блоков из нашей литейки уже вышли здесь, в Питере. И сейчас в расточке. Конечно, повозимся подольше, чем немцы. И я ожидаю отход в этой пробной партии до четверти по браку…

– Что?! Это как? Когда же успели-то?

– Я после первого выхода в море дал команду запускать серию. Моторы хороши, я на слух понял. Но мы секретничали. А поршневые группы, гильзы и валы в Германии сразу и на наши тридцать комплектов заказали. Все на разных заводах. Втихую. На всякий случай. Уж извините, не люблю я все яйца в одну корзину класть. Да и Дубасов больно крут бывает, если что-то не по его… С третьей партии начиная, мы от немцев будем только кольца компрессии и вкладыши получать. Остальное – наше.

Кстати, может, расскажете нам, откуда разведчики притащили эту рецептуру присадок к стали, благодаря которой у нас почти нет отхода по поршням и гильзам цилиндров, да и удельную мощность мы смогли заметно повысить. И кто автор идеи форсировки двигателя за счет увеличения числа оборотов при уменьшении рабочего объема, длины шатунов и плеча коленвала? Без всего этого, кстати, мы бы вес машины в две с четвертью тонны не получили…

– Постойте. Вы что, запустили производство движков еще до того, как на испытаниях «Тарантула» подтвердилось, что форма корпуса хороша? Что редан Крылов верно рассчитал? А опытные моторы еще не завершили испытательный цикл? Ведь и торпедные аппараты Джевецкого на большем ходу не были отстреляны. Мы даже не уверены были, что арборит Костовича, что для обшивки использован, выдержит на таких скоростях! Фанера же, не сталь и не строевой лес…

– Ну… Да.

– Ох, и отчаянный вы человек, Борис Григорьевич!

– Кто не рискует, знаете ли, тот и Шустова не пьет! Только вы не мне это говорите, а Нобелю. Он свои деньги под это положил… Но как вам тридцать с хвостиком узлов на отходе и двадцать семь в полном грузу, а? И, кстати, не на пруду, а по «барашкам». Я вот думаю, что по тихой-то воде мы и с торпедами на устойчивое глиссирование выйдем. Что скажете, Александр Васильевич?

– Не уверен. Кабы еще «лошадок» по сто – сто пятьдесят на вал – точно бы вышли. А без торпед и половины топлива, думаю, даже до тридцати пяти узлов разгоним. Без сильной волны, конечно…

– Мне и тридцать два – сказочно хорошо! Только, господа, сейчас сойдем на берег, и для всех, кроме посвященных, этой цифры вы не знаете. Двадцать пять – и точка! А слова «редан», «глиссирование» и прочую крыловскую терминологию вообще вычеркнете из словарного запаса подобру-поздорову. Фон Модль шуток не понимает…

– О, как же задрал этот скучный жандарм! Знаю я: режим, секретность, подписка. Хоть поначалу и не по нутру было. Но какой же он нудный все-таки…

– Обижаетесь, что Модль на все ваши международные «митинги» и прочие сборища энтузиастов по катерам и авто вето наложил? И напрасно. Разве вы сами не понимаете, что наши подлинные достижения сегодня уже нельзя никому из заграничных коллег просто так, тщеславия профессионального ради, демонстрировать? Нет, конечно, сами поезжайте, что там у них – смотрите, но от нас – только разрешенные Модлем образцы. Непременно с грамотным легендированием. А гонка за рекордами – только после серьезного обсуждения: что можно, а что нельзя. Пусть кое-кто до поры считает себя впереди планеты всей.

– Жаль, что его величество не приехал…

– Он очень хотел, но вы же сами с Эммануэлем Людвиговичем привезли позавчера из Дортмунда господина Рудольфа Дизеля. Вот ему с Нобелем на сегодня и назначено. Сначала государь хотел его в Бьерке принять. И даже «Тарантула» показать. Но потом передумал: а вдруг все-таки немец не согласится? Хотя условия ему предложены будут царские.

– Согласится. Я с ним предметно пообщался. И деловое положение его знаю. Похуже оно даже, чем было у Майбахов. По поводу же прошлого напряга с Тринклером, то, слава богу, что все столь аккуратно разрешилось. Не вмешайся его величество, так бы эта ругань дурная и тянулась. Зато теперь у нас все в одной обойме. И Майбахи – вишенка на торте! А Кертинг с Даймлером – с носом!

– Ну, с Майбахами-то вы как-никак в друзьях, так что с ними – особый случай. Кстати, Борис Григорьевич, давно хотел спросить. Вы сами как считаете, мы правильно делаем, что немцев к нашим важнейшим разработкам допускаем?

– Откровенно говоря, если бы головы уровня Тринклера мы и по бензиновым здесь свои имели, надобности не было бы особой. Научим, конечно… Но это – время. А сейчас у нас его нет. Кроме того, получив себе умнейших инженеров, мы одновременно лишаем их Германию. Скорее всего, если здесь у них все сложится удачно, приживутся. И выбора-то у нас не было особого: ходики тикают-с. Хотим вырваться вперед? Значит, нет смысла чваниться. Или потом будем втридорога покупать, а на мировой рынок нас не выпустят. Только и всего.

– Все верно. И я так же думаю. Тем паче, если вспомнить, например, кто в том же деле подводного плавания у нас достиг первых реальных, подтвержденных успехов? Все верно: русский немец в третьем поколении Карл Шильдер и приехавший на заработки изобретатель Вильгельм Бауэр.

– А насчет моторов для будущих подводных миноносцев, наверное, вы опять правы, Михаил Лаврентьевич. Дизель-машины на тяжелом горючем предпочтительнее. Я вчера с Бубновым весь вечер за чертежами и подсчетами просидел. Он меня убедил окончательно. Да, и бензиновые пары в замкнутом пространстве – это чревато…

– Славно, что разобрались. Только зачем далеко за теориями ходить, «Дельфина» аварию мы помним. Кстати, Александр Васильевич, вот вам и еще одна причина отказа от переброски подводных миноносцев. Им сначала газолиновые движки на дизели поменять надо. Но еще раз повторюсь: дизели и бензомоторы – не смертельные конкуренты. У каждого из них есть свои специфические области, где именно они предпочтительнее. На скоростном катере, где отсеки без проблем вентилируются и нужны легкие и мощные двигатели, – ваша с Майбахами епархия, Борис Григорьевич. А для подводников в самый раз моторы Тринклера – Дизеля. Да и топлива они несравненно меньше кушают, что при требовании их солидной автономности весьма важно, согласитесь.

Между прочим, вы уже можете прикидывать следующий заказ – в ноябре запустим дизели для подлодок и тральных сторожевиков. Первая серия – минимум полста: по два на корабль, один ремонтный и пять штук первых для испытаний на надежность. Их же нижегородцы планируют на свои буксиры и толкачи ставить, а потребности большой Волги и Каспия в потенциале громадные. Про интерес ведомства князя Хилкова тоже в уме держим. Так что с Эммануэля Людвиговича и с вас – по стакану!

– Договорились. В субботу ждем вас в чертежной, на Сампсониевском! – рассмеялся Луцкий. – У Густава Васильевича как раз день ангела, а Эммануэль Людвигович, прознав об этом, – накрывает. Он так переживал, что Тринклер снова на него обидится. Ну, что мы Рудольфа перетащили. Но, как мне показалось, Густав наш – редкий молодец и умница. Понимает, что сегодня нужно личное ставить ниже общего. Тем более – государственного, так что… Кстати, я первый раз в жизни видел, чтобы баснословно богатый человек прилюдно извинялся перед простым инженером…

– Если грешить, так в хорошей компании, так, что ли? – улыбнулся Вадик, собиравшийся посидеть с «моторно-нефтяной мафией» братьев Нобелей в узком теплом кругу уже с месяц. «Нобель извинялся перед Тринклером… Удивляется он… Будешь тут извиняться, если царь повелит! Тут сам Менделеев перед Макаровым каяться будет…» И озорно подмигнул собеседнику. – Только тогда давайте мы и моряков наших на посиделки пригласим. Полагаю, Александр Васильевич не откажется?

– Конечно, не откажется. Куда он от вас денется, господа… Оба – стоп! Готовь носовой! – подмигнул, оглянувшись, Плотто и занялся швартовкой.

– Добро. А Крылова с Бубновым я завтра предупрежу. И Беклемишева с Горюновым. Иногда не мешает расслабиться… Но все-таки вспомните, как вам не по душе была сперва идея насчет дизелей для бубновских подлодок? Тогда, при нашей встрече под Пасху? Жалко, что не поспорили, то-то бы вам сейчас отдуваться пришлось!

– Той встречи и тех пирожков от супруги Дмитрия Ивановича я, Михаил Лаврентьевич, никогда уже не позабуду. И насчет «расслабиться» – это тоже правильно. Все-таки вам тоже хоть иногда отдыхать по-человечески надо.

* * *

– Итак, в связи с вышеперечисленным мне хотелось бы видеть график выплат. Волею судеб оказавшись единственным держателем почти всех ваших долговых обязательств (эх, знал бы ты, «голубой прынцЪ», во что мне это все обошлось), я настаиваю на их своевременном погашении.

– Моего слова чести вам не достаточно? Я клянусь на фамильном гербе, что все долги будут погашены в срок. Мы с моей женой…

– Простите, ваше… императорское… высочест-т-во, – протянул, практически выплюнув последнее слово в высоком титуле собеседника, доктор Вадик, – но нет. И я не совсем понимаю, а причем тут ваша супруга? Это ваши долги, на девяносто пять процентов карточные, а про остальные пять мне вообще говорить противно. К тому же, насколько мне известно, ее императорское высочество, великая княгиня Ольга Александровна личные свободные средства направляет на создание благотворительного фонда «Вспомоществования раненым во бранях воинам российским». Посему привычный источник финансов для вас сейчас вряд ли доступен. Ваши европейские родственники, несмотря на их громкие титулы, бедны как церковные мыши, да и любят они вас, как (тут Вадик предпочел подавиться пришедшим на ум сравнением)… Короче, денег вам там никто не ссудит, тем более при вашей-то репутации.

При условии неполучения денег от великой княгини Ольги Александровны и прочих заимствований из русской казны, а она, поверьте, для вас теперь недоступна (а за это, петух гамбургский, мне только спасибо было от министра финансов, господина Коковцова), как и когда вы намереваетесь расплачиваться? Сейчас война идет, знаете ли. Государь император повелел любые частные потуги до казенных денег проводить через визу госконтролера и Госсовет. А у обер-прокурора Синода, как я слышал, по вашему поводу устоявшееся мнение имеется, вопросов он вам несколько задать непременно пожелает…

– Что за вздор вы несете?! Да и, вообще, вашего ли это…

– Моего, моего ума дело… Ибо имею до вашей платежеспособности очевидный интерес. Кстати, глубоко уважаемый мною ваш батюшка так же деньгами вам помочь не сможет в связи с собственной финансовой стесненностью. Курортец в Гаграх пока приносит ему лишь убытки и долги. Вы и сами о том прекрасно знаете. Хотя к этому благому делу, в которое втравился ваш отец, я как медик испытываю полное сочувствие. Чего не скажешь об отношении Александра Петровича к тому, как его отпрыск проводит свои часы досуга. Вот уж поистине безжалостный, злой рок! Прекрасной, высокой души человек, половину жизни боровшийся с этой мерзостью в армии, а тут его собственный… Короче говоря, выгораживать вас перед императором ваш батюшка теперь точно не станет.

– Что?! Что вы этим хотите сказать, милостивый государь! Я…

– Хочу сказать, что первый платеж вы уже пропустили, ваше высочество.

– Я… Вы… Да как вы смеете?! Кто вы вообще такой, чтобы позволять себе в таком тоне говорить с особой императорской крови? – вскочив с кресла, попытался «задавить» неизвестного ему докторишку, которого принял поначалу за простого посредника, нынешний муж великой княгини Ольги, принц Петр Александрович Ольденбургский. При том, что сам он был хоть и выше среднего роста, но телосложения весьма щуплого и тщедушного, это смотрелось весьма комично…

Банщиков открыто хохотнул и, свободно откинувшись на спинку кресла, не спросясь, закурил. После чего, выпустив клуб дыма в лицо побагровевшему от такой наглости потомку Павла I, перешел на деловой тон:

– Я, любезный принц, – ваш главный и единственный кредитор. Именно я. Как и почему – не важно. Факт в том, что вы мне должны. И весьма много. С учетом процентов – порядка миллиона (выкупленного, правда, всего за 350 тысяч, но… эх, плакали мои биржевые денежки).

И я готов потребовать немедленной уплаты всей суммы. Однако… – Вадик выдержал театральную паузу, оценивая, как со скрипом доходит ситуация до его собеседника. – Однако я намерен для начала сделать вам альтернативное предложение. Один раз. И если вы откажетесь, клянусь, станете первой в истории России особой императорской крови, оказавшейся постояльцем долговой тюрьмы. Итак: мне угодно, чтобы вы в течение месяца дали развод вашей жене. И желательно, проваливали из России на все четыре стороны. Хотя последнее – пожалуй, на ваше усмотрение.

– Вот оно что… Понятно. Мне говорили, что моя супруга была замечена в обществе некоего морского медика. Но не думал, что все окажется столь серьезно. А знаете ли вы, сударь, какое значение придает ее царственный брат нашему с Ольгой Александровной браку? Династическому, между прочим…

– Знаю, – прервал надувшегося было, как петух, принца, великого герцога, или как там его еще, Вадик, – уже никакого.

Тут он слегка блефовал, но Николай сам изрядно недолюбливал мужа сестры, которую их маман практически принудила к этому браку. Вдобавок после «случайного» рассказа Вадика о наклонностях и сексуальных предпочтениях голубого герцога, который был поддержан Победоносцевым и Менделеевым, «случайно» присутствовавшими на той беседе о роли нравственности в свете реформы народного образования, царь и вправду не горел желанием его спасать.

– В случае же вашего отказа развод будет оформлен автоматически после вашего помещения в тюрьму, ибо у русской великой княгини не может быть мужа, сидящего в кутузке. Это невозможно с той самой династической точки зрения, знаете ли. Застрелиться у вас духу не хватит… Кстати о тюрьме! Вы в курсе, что там иногда происходит при нехватке женской ласки? Впрочем, возможно, как раз это-то вас совсем не пугает…

– Довольно! Что вы себе позволяете?! – сорвался на крик генерал свиты его величества, которому в первый раз за всю его сознательную жизнь намекал о его ориентации кто-то, не принадлежащий к его кругу.

– Все, что мне заблагорассудится, – поднявшись с кресла, взял соперника за воротник и резко притянул к себе поближе на порядок более мускулистый и на десяток лет более молодой Банщиков, – поскольку третьим, наиболее устраивающим меня вариантом, является дуэль. После чего Ольга Александровна станет вдовой, избавленной от необходимости терпеть ваше существование на этом свете… Выбор оставляю за вами, но только из вышеперечисленных вариантов. Через неделю я подам на вас в долговой суд как на просрочившего второй платеж. Это я называю «сделать предложение, от которого вы не можете отказаться». Честь имею.

С этими словами Вадик отодвинул обалдевшего от столь бесцеремонного обращения принца, отчего тот с плюхом приземлился в кожаное кресло.

Небрежно бросив на стол отдельного кабинета ресторана «Максим» новую пятирублевую купюру, Банщиков направился к ожидающему его извозчику.

* * *

Жизнь продолжала радовать молодого доктора, вернее недоучившегося студента, волею судеб ставшего завсегдатаем столичных великосветских и деловых салонов, а также постоянным собеседником и доверенным советником императора Всероссийского.

Вопрос с разводом Ольги можно было считать решенным. Но она и в нашей истории разошлась с мужем в 1916 году ради любимого человека, так что он просто немного ускорил ход событий. Там Николай настоял на семилетней отсрочке. Сейчас и здесь, узнав, что потерянные годы ни к чему кроме тяжкого нервного срыва у Ольги не привели, он дал добро на немедленный развод. Конечно, важным моментом в решении царя стало и то, что он к моменту принятия решения уже испытывал к Банщикову искренние дружеские чувства. И тем более не желал расстраивать личного счастья сестры.

Жизнь радовала доктора еще пару часов после объяснения с Петром Ольденбургским, пока он не возвратился в свою импровизированную лабораторию, под которую переоборудовали один из покоев Елагина дворца. Хотя эксперименты по переливаниям и отделению плазмы под руководством Ивана Петровича Павлова шли успешно, – да-да! того самого Павлова, временно оставившего собачек без присмотра, перешедшего в Институт крови из Института экспериментальной медицины, о чем Вадик лично ездил договариваться к основавшему его Александру Петровичу Ольденбургскому, которому в итоге при содействии Банщикова была обещана императором поддержка в развитии санаторно-курортного проекта на Кавказе, – проблем на медфронте оставалось еще выше крыши.

С порога его огорошили новостью – все мышки, на которых он вел эксперименты по отработке антибиотика на базе анилиновых красителей, в очередной раз отбросили копыта. Вернее – заменяющие их когтистые лапки. Это была уже пятая партия. И пока единственным прогрессом было то, что они издохли не мгновенно, а спустя двое суток. Но сдохли стабильно все, без исключений.

Громко выматерившись, доктор Вадик снова засел за перепроверку технологических процедур, пытаясь понять, где именно он делает ошибку. Ему все сильнее казалось, что проблема лежит в недостаточной чистоте исходного продукта, но как именно отсепарировать все примеси из исходного красителя, основываясь на технологиях начала прошлого века? А ведь стрептоцид, обещавший быть золотым дном, нужен был уже вчера! Его массовые клинические испытания проще всего было бы устроить до конца Русско-японской войны.

Засидевшись за экспериментами (вроде медленная дистилляция раствора могла удалить большинство примесей, по крайней мере, более летучие и тяжелые соединения, эх, полцарства за хроматограф!), Вадик чуть не пропустил время выезда на еженедельный обед с питерским банковским сообществом. Опаздывать на эту встречу было никак нельзя, экипаж уже был подан и ждал у подъезда.

– Голубчик, принеси, пожалуйста, из кареты букет роз, – обратился Вадик к дворецкому, пробегая мимо него в ванну, отправиться к серьезным людям, так воняя химикатами, было решительно невозможно, – он там, под задним сиденьем. И поставь в воду, очевидно, в Зимний мне сегодня уже не попасть, а без воды до завтра наверняка завянут.

Розы были куплены им для Ольги, он просто не смог проехать мимо нежно-розового шара, выглядывающего из окна голландской цветочной лавки на Невском. Их цвет почему-то настолько явственно вызвал у него ассоциацию с любимой, что он, не раздумывая и не торгуясь, заплатил за две неполные дюжины розовой прелести. Он намеревался сделать самой желанной женщине очередной, столь не одобряемый ею («Вадик, – почему то с ударением на второй слог, всегда отчитывала она его в таких случаях, – ты меня отчаянно компрометируешь, душа моя. Не смей этого больше делать, ни смей, слышишь?» Но при этом так радостно зарывалась с головой в букет или рассматривала каждую безделушку такими глазами… Ей было абсолютно непривычно, но так приятно получать подарки не как великой княгине, а как любимой женщине…) сюрприз, но…

Мышки сдохли. И Вадик азартно, в который уже раз, с головой залез в эксперименты, забыв о времени, более важных банковских делах и даже о ней. Все же где-то там, под масками морского волка, доктора, матереющего биржевого спекулянта и кандидата в прожженные придворные интриганы, жил обычный московский студент-старшекурсник…

* * *

Грохот и звенящая осколками выбитых стекол столовой упругая взрывная волна дошли до дворцовой ванной комнаты в момент, когда он только-только открывал кран горячей воды в душе. Накинув банный халат прямо на голое тело, Вадик вылетел на улицу. Позже, вечером, пытаясь проанализировать события этого долгого дня, в который он, по чистой случайности, счастливо пережил первое, но, увы, не последнее покушение, он никак не мог понять одного: ну, за каким хреном его вообще понесло на улицу, в самый эпицентр? Туда, где все еще кисло воняло взрывчаткой, где кто-то в голос орал, что-то горело и не факт, что не поджидал еще один бомбист? Да еще и практически голым. Ну, куда было так торопиться?!

Только после третьего бокала коньяка, прижимая к себе все еще дрожащую от пережитого ужаса Оленьку (прослышав о взрыве, она материализовалась во дворце через невозможные для транспорта начала века полчаса и долго убеждала Вадика, что «это она во всем виновата, и над ней висит рок, смертельный для каждого полюбившего ее»), он понял: в нем сработал рефлекс военного врача. Если что-то где-то взорвалось и там орут от боли раненые, то когда все нормальные люди бегут от взрыва, его ноги сами, без вмешательства головы, несут прямо в чад и огонь…

Среди дымящихся обломков экипажа лежали два изуродованных тела. Кучер умер прямо на козлах, а дворецкий, нашедший букет и успевший вытащить его из ящика под кожаным сиденьем, лежал на кровавой брусчатке в саване из нежно-розовых лепестков. Помощь им уже не требовалась. Зато пятеро случайных прохожих и два солдата караула дворца пострадали от осколков адской машины и щепок кареты. Неподалеку еще двое караульных и бывший варяжский матрос Оченьков сноровисто крутили руки яростно вырывающемуся человеку, который визгливо и даже весело вопил что-то непотребное…

Раненый при прорыве из Чемульпо варяжец сопровождал Банщикова в памятном вояже на катере до Шанхая и в итоге добрался с ним аж до самого Петербурга, где «господин товарищ дохтур» упросил командование гвардейского экипажа оставить его при нем в качестве денщика, ординарца и посыльного. Он выскочил из подъезда чуть раньше хозяина. Шансов вырваться из стальной хватки Оченькова у неврастеника не было, даже если не брать в расчет помощь двух дюжих гвардейцев.

Вадим решил, что истерика пока подождет, и для начала наложил жгут (единственной подходящей веревкой, бывшей под рукой, оказался пояс халата, так что вид полуголого доктора, спасающего людей от бомбистов, потом долго еще был темой салонных анекдотов) на культю оторванной руки господина средних лет, не дав тому истечь кровью.

Следующей проверил лежащую рядом с мужчиной даму – без сознания, сотрясение мозга возможно, но видимых ран и повреждений тоже нет, скорее всего, обморок или контузия. И только перевязывая проникающую рану на боку третьего пациента – пробегавшего, на свою беду, мимо мальчишки-посыльного, прикидывая, насколько тому повредило легкое и как избежать пневмоторакса, Вадик, наконец, расслышал, что именно столь истошно орал удерживаемый солдатами и подоспевшим городовым «сумасшедший».

– Смерть!! Смерть палачам и тиранам! Ну что, сатрап царский, кто теперь властитель дум Николашки? Не желаете теперь мне в нос съездить, господин доктор с «Варяга»? У нас на каждого из вас по бомбе или пуле найдется!

Так как раны остальных пострадавших напрямую не угрожали жизни, Вадик решил посмотреть, так кто же это такой горластый? В уже уложенном на брусчатку психе он с удивлением узнал Яшу – агитатора с кронштадтского Морзавода…

* * *

– Вот так встреча! Господин Яков Бег… Бельский, Булькский, Блядский, или как тебя там еще? Так это что же выходит, сука?.. Это все ты натворил?! – искренне изумился Вадик, увидев человека, к которому лично он никаких отрицательных чувств не питал и который почему-то попытался его убить. – Но почему?

– Бельгенский, – оторопело поправил доктора бомбист, шокированный чудесным воскрешением объекта покушения, – но… Но я же видел, как ты садился в карету! Ты же к банкирам должен был ехать полчаса тому… Но как, почему ты живой?!

– В карету лез мой дворецкий, я попросил его кое-что оттуда мне принести. Так что ты, падла, угробил двух ни в чем не повинных людей… – начал заводиться Вадик, до которого наконец дошло, что его только что чуть не убили, и это явно не случайность, и вовсе не инициатива одного человека, а спланированное покушение. – А кто тебя послал меня убить, зачем и, главное, кто тебе, гниде, рассказал о моем расписании, это ты сейчас у меня в лаборатории расскажешь… Ребята, ну-ка, живо тащите этого на второй этаж. Где лаборатория – знаете? Ну, мышей туда позавчера заносил не ты ли?

– Так, ваше благородие, его ж, холеру, в участок надо бы… Бомбиста ентого, – заколебался, вспоминая о должностных инструкциях, подоспевший городовой.

– Я ничего тебе, держиморда, не расскажу! – гордо и непреклонно заявил Яша. Но пока полицейский обдумывал, чем ответить на «держиморду» в присутствии лица благородного, это самое лицо, то есть Вадик, мрачно взглянув на Бельгенского, процедил:

– Расскажешь, милок, поверь… мне – все расскажешь. Видать, ты, гаденыш, даже не представляешь, что может сделать с человеком врач, бывавший на Востоке и хорошо знающий анатомию. И которому очень нужны твои правдивые ответы. И быстро… Это, конечно, меня не красит, но ответы эти твои я так или иначе получу.

– Теперь по поводу участка, – повернулся Вадик к городовому и караульным солдатам. – Сейчас вам дадут каждому по червонцу… И запомните: бомбиста этого разорвало на части его же бомбой. С ротным вашим, с господином Дурново, министром или даже с самим государем я как-нибудь сам все это урегулирую. Но если хоть кто из вас, хоть когда, хоть кому, хоть жене, хоть околоточному или начальнику квартальному скажет, что этот остался после взрыва жив… Тогда придется пропасть еще паре-тройке человек. Включая и жену, и околоточного, и квартального. Поняли? Будете молчать – получите повышение, обещаю. Все ясно? А теперь: волоките эту тварь наверх и там привяжите к стулу. Да покрепче.

Дождавшись утвердительных кивков и оставив городового отбиваться от собирающейся толпы, процессия направилась к лестнице.

– У нас мало времени, а узнать мне у дорогого гостя надо очень много… Адрес ячейки, кто там старший, а главное – от кого поступил заказ убрать именно меня. И откуда пришла информация о том, что я сегодня еду на встречу с банкирами, это минимум… Яша, может, сами расскажете? Вы так и так сегодня умрете, я вам не царский суд и пару трупов ни в чем не повинных людей прощать не собираюсь. Так хоть отойдете без мучений и исповедуетесь мне заодно. На том свете зачтется. Может быть…

– Но… Это же беззаконие! Как вы смеете? Ведь есть же суд присяжных, адвокат, есть же полицейское управление, – оказался совершенно не готов к такому повороту событий Бельгенский. – Я все равно ничего вам не скажу, отпустите меня, я требую немедленно сдать меня в полицию!.. Вы не имеете права!!

– Яшенька, о чем вы говорите? Какие еще права? Какой, к лешему, закон? Те двое, Петр Сергеевич, мой кучер, и Виталий, мой дворецкий… их-то какой суд приговорил? И какой, интересно, адвокат приговорил случайного прохожего к ампутации руки, а десятилетнего пацана – к дырке в легких? Нет уж… Адвокат, присяжные и прочая законная мутота – это для честных уголовников, что грабят, насилуют и убивают, не прикрываясь высокими идеалами. А вам, господам социалистам, взявшимся решать, кому жить, а кому умирать исходя из вашего классового подхода, такая роскошь здесь не доступна. А то знаю я вашего брата: плюнете на портрет царя в зале суда, и дадут вам двенадцать идиотов присяжных за двух покойников лет пять каторги. Просто потому, что и самим плюнуть иногда охота, а смелости не хватает. Ну и модно нынче плеваться куда попало. Из пяти лет вы отсидите в Сибири года три от силы, при хорошем питании и в теплой компании вам подобных «политических».

Кстати… После того как Николай Александрович, с моей подачи, между прочим, объявил полную свободу слова, термин «политический заключенный» потерял всякий смысл. Если кто-то что-то эдакое сказал, только за это его уже не посадят. Ну, а уж если кого ограбил или убил, то тут мотив и вовсе не важен…

Но вас, сударик мой, я уже приговорил. Вопрос только в том, как именно приговор будет приведен в исполнение, сразу – быстро и без мучений – или по-другому, как вы того действительно заслуживаете. Но поверьте, дружочек, перед этим вы мне расскажете все, что мне интересно. А коли решите поупорствовать, отнимая мое время, тогда для начала науке российской послужите – мне как раз надобно пару экспериментов поставить по воздействию новых антибиотиков на человека. Я даже попросил фон Плеве мне пару приговоренных к повешению бандитов передать. А тут бац! Такая удача! Вы и случились, с оказией. Не рисковать же жизнями нормальных людей, правда?

– Анти… био… Так вы тут еще и яды разрабатываете, народ травить? – блеснул знанием основ латыни побледневший Яков и попробовал пробудить сознательность в тащивших его вверх по лестнице братьях по классу – в солдате и матросе: – Товарищи! Не слушайте царского сатрапа, он задумал отравить борца за свободу трудового народа! Не нарушайте законов государства Российского, немедленно сдайте меня в полицию! Не потворствуйте произвол…

Яркая тирада Якова была на полуслове прервана хлестким ударом под дых. Матрос первой статьи Никита Оченьков наотмашь хряснул разговорившемуся агитатору и стал в ответ резать ему свою, народную правду-матку. Он принял за чистую монету слова Вадика о том, что Яшу так и так пристрелят, и теперь не стеснялся в средствах выражения мысли, чем удачно подыграл доктору:

– Какой я тебе товарищ, гнида сисялисская? Ты что, тоже с япошками воевал? Это где же, жуть интересно? Мои товарищи сейчас или на «Варяге» в море ходят, или в окопах сидят в Порт-Артуре, но тя я ни там, ни там не видал, падла… Ты только в прохожих бонбы швырять смел, как я погляжу, вот теперь перед товарищем доктуром и держи ответ. Ты же его подзарвать хотел, не полицию? Вот теперь перед ним и кайся!

– Товарищ Оченьков! Полегче! Сначала он нам должен все рассказать, не прибей его раньше времени, Никита Степаныч, – вмешался Вадик, искоса поглядывая на вконец погрустневшего Яшу, – а насчет «ядов народ травить» вы снова правы с точностью до наоборот. Малая доза нужного яда, данная больному жестоким, но умным доктором, это как раз то, что его обычно спасает. Вот уж только не думал, что мне придется вытравливать заразу во всероссийском масштабе…

Понимаете, Яков, я знаю, чем закончатся ваши социальные эксперименты, если вы преуспеете. Вы вроде в гимназии учились, должны знать историю французской революции? Так вот. Вы, коль преуспеете, прольете в России такие реки крови… В общем, после вас галльская заварушка с гильотинами покажется чем-то вроде пикника на обочине или легкой разминки. Страна-то у нас побольше будет. И пока к власти не придет поколение революционеров-управленцев, а для этого им придется вырезать поколение революционеров-фанатиков, то есть вас, милейший, вся она умоется кровушкой. И не один раз… Господи, как хочется найти менее кровавый способ прийти к тому же результату.

Ладно, это лирика все. Вас, голубчик мой, вижу, уже к стулу примотали… Ну да, вроде надежно. Итак – начнем. Вопросы вы слышали, игла под ноготки вам на спиртовке уже калится, начинайте рассказывать, я вас умоляю…

Вадик выбрал из нескольких разложенных на крышке стерилизатора шприцев наиболее брутально выглядящий и положил его десятисантиметровую иглу острием в пламя спиртовки, на которой медленно дистиллировался раствор красителя. Затем он накинул черный кожаный фартук, хранившийся в лаборатории для работы с кипящими растворами, и повернулся к побледневшим от его зловещих приготовлений Оченькову и солдату.

– Спасибо. Ступайте пока, товарищи. За свои необходимые злодеяния я сам перед Богом и людьми отвечу, вы тут ни при чем. Сейчас я – хирургический скальпель, отделяющий гнилую, смердящую, гангренозную плоть от здорового организма нашей с вами многострадальной Родины – России! – замогильным голосом произнес Вадик. – Сюда никого не впускать, даже государя императора, паче чаянья тот появится.

Его поза-, поза-, позапрошлая подружка, из-за которой он на два месяца завис в готской тусовке, сейчас могла бы им гордиться. Впрочем, Вадик и вправду был на грани того, чтобы засадить идиоту террористу пару раскаленных иголок под ногти. А потом в припадке гуманности обработать раны не доведенным до клинического применения, смертельно опасным еще стрептоцидом. Ведь лучше всего актер играет ту роль, в которую он сам верит и которая соответствует его внутреннему настрою.

К счастью, до зверства не дошло – Яша оказался не профессиональным боевиком, а профессиональным агитатором… Ну, если честно – почти не дошло. Клиент раскололся при первом касании его пальца раскаленным металлом, когда и самого Вадика уже почти стошнило. К счастью для них обоих, Яша принял гримасу сдерживаемой рвоты на его лице за оргазм палача-садиста. И «запел». Вскоре Банщиков знал, что мерзавец напросился на это задание сам, чтобы лично свести счеты с докторишкой, сорвавшим его полугодовую работу в порту, как только руководство ячейки приняло решение о его ликвидации. Это и объясняло топорность работы, обычно не свойственную боевой организации партии СР.

Спустя еще полчаса Вадик записал на последней страничке лабораторной тетради все интересующие его подробности, включая адрес явочной квартиры и фамилии главарей ячейки. Единственное, чего он по-прежнему не знал, это откуда поступил заказ на его устранение. Но этого, увы, не знал и сам Бельгенский, сейчас скорчившийся в кресле, с лужей под ним (гуманность Вадика не распространялась на то, чтобы сводить подонка в туалет), и с ужасом взирающий на спокойно курящего сигару и рассуждающего Вадика, ожидая выстрела в голову или укола с ядом в вену…

Внезапно светская беседа, отягощенная пытками, была прервана лихорадочным стуком в дверь.

– Ребятки, ну я же русским матерным языком вам сказал – никого не впускать! Даже государя императора. Если кто из полиции – посылайте их к главному полицмейстеру, – раздраженно вскинулся Вадик, на самом деле обрадованный тем, что его прервали. Первоначальный запал был растрачен на «беседу» с Яковом. Пристрелить его рука не поднималась, но и отпускать подонка пока было нельзя, а передавать дело законным властям – преждевременно.

– А про меня почему не проинструктировал, опять забыл, горе мое? – раздался в коридоре взволнованный голос Ольги.

– Душа моя, прости, но сюда тебе нельзя. Подожди меня в зале, минут пятнадцать, пожалуйста… Ну вот, друг ситный, – вполголоса, обернувшись к по-прежнему привязанному к креслу агитатору, прошипел Вадик, – забавная ирония судьбы. Именно явление особы той самой царствующей фамилии, гибели которой вы так добиваетесь, спасло вам жизнь.

Дождавшись облегченного вздоха «подследственного», Вадик, зловеще усмехнувшись, многозначительно добавил:

– На сегодня… Эй! Никита! Этого – в подвал. Запереть и глаз с него не спускать. И почему до сих пор полиция меня даже не попыталась побеспокоить, интересно?

– Так эта, товарищ доктур, – довольно усмехнулся, выворачивая руку Якову, Оченьков, – мы на улице всем тогда ж и растрезвонили, что бонбиста энтого разорвало его же адскою машинкой. Вот они уже час как и пытаются его руки-ноги отыскать. А вас спрашивали… Но мы сказали, что вы после взрыва были в обмороке и просили никого кроме государя императора и главного полицмейстера Петербурга не беспокоить.

– Ну, молодцы. С этим все пока, ведите его с глаз моих долой. Да смотрите, не перепачкайтесь.

И тут Яков, на свою голову решивший, что последнее слово сегодня должно остаться за ним, подал голос. То ли на него повлияло появление зрителей, то ли он хотел доказать самому себе, что его дух не сломлен… Так или иначе, но слова он выбрал на редкость неудачные и не подходящие к мизансцене:

– Ползи-ползи к своей великосветской шлюхе, палач царский! Теперь я понял, чем тебя Николашка купил – потаскухой-сестрой! Но помни, если я сегодня промахнулся, то другие придут за мной! И рано или поздно мы до вас всех доберемся, вот тогда-то и тебя, и ее разорвет на мелкие кусочки мяса, как…

Вадик потом, как ни старался, не мог вспомнить, как именно он схватил револьвер. Оченьков же, в свою очередь, до конца дней своих при мыслях об этой минуте зябко передергивал плечами, когда вспоминал глаза своего такого веселого, спокойного и мирного доктора – командира… Именно этот взгляд, а вовсе не вид нагана, зажатого в его руке, заставил бывалого матроса ничком броситься на пол. Крик Вадика перекрывался семью выстрелами и звучал примерно так:

– Мне, б… – Бах! – …глубоко по х… – Бах! – …как ты… Бах! – …лаешь меня или Николая, выб… – Бах! – … но Ольгу ты своим сраным… – Бах! – …языком не трогай!! И х… – Бах! – …тебе, а не мое мясо на тротуар, гандон е… – БАХ! – И всех гнид, кто за тобой приползет, я точно так же передавлю!..

ЩЕЛК!

Барабан револьвера опустел, и тот теперь вхолостую щелкал бойком.

ЩЕЛК!

– До кого дотянусь сам, а до кого нет – друзья и товарищи помогут!

ЩЕЛК!

Поняв наконец, что револьвер пуст, Вадик отбросил его в сторону.

– Вставай, сука! Встань, я тебя своими руками придушу!!

– Михаил Лаврентьевич, батюшка, да как же он встанет, вы ж ему в пузо-то раза три попали! – опасливо выговорил, выбираясь из-под тела агитатора и косясь на трясущиеся руки доктора, Оченьков.

В кабинет, подобно вихрю, ворвалась Ольга, походя оттолкнув хрупким плечом с дороги весящего не менее центнера матроса.

– Что случилось! Ты жив?! Господи! Спаси и помилуй… А это кто?! – взгляд ее упал на лежащее в луже расплывающейся крови, подергивающееся тело.

– Я… Он… А я… – Вадик никак не мог прийти в себя после первого в жизни убийства, пусть и совершенного в состоянии аффекта.

– Тут энтот бонбист уличный, он вырваться попытался, да еще и вас порешить обещал, ваше императорское высочество, – неожиданно для самого себя пришел на помощь командиру Оченьков. – Ну, товарищ доктур осерчали очень, значить, и это… Весь барабан, в общем, в него и выпулили. Так что больше оне уже никому вреда не причинят, уж не извольте беспокоиться!

Постепенно успокаивающийся Вадик благодарно кивнул матросу и попытался перевести разговор на другую тему:

– С этим всем я потом разберусь, солнышко мое, а пока пойдем, побеседуем с нашими бурятскими товарищами, которые пришли уже, наверное.

– Так точно! В зале внизу ждут-с. Доложимшись уже…

– Какая беседа?.. Вадик?.. На тебе лица нет, подождут до завтра, – попыталась образумить его Ольга, но, как обычно, доктор Вадик прислушивался только к мнению доктора Вадика.

– Если они завтра в шесть утра не будут на пароходе, который отходит в Гамбург, а оттуда в Шанхай, потеряем неделю. Пойдем, душа моя. И пока я с ними буду разбираться, ублюдка этого… – Вадик снова поежился и ткнул пальцем в труп на полу, – забуду побыстрее…

В эту ночь Ольга в первый раз осталась ночевать у Вадика. На его вопрос «А как же муж?» последовал выразительный взгляд и тяжелый вздох.

– Какие же вы, мужчины, все-таки глупые… Ты же видел – мое личное проклятие на самом деле существует. Муж – одно название, первый любимый человек – шрапнель в голову, а теперь и тебя чуть не разорвало на части… Я не хочу больше потерь. А такой муж… Он, в конце концов, только перед людьми и уж точно не перед Богом. Да и не только тебе надо сегодня забыть про этот воистину ужасный день…

Наутро, донельзя довольный и безмерно удивленный, Вадик, никак не ожидавший, что после нескольких лет замужества, пусть и за конченым педиком, красивая женщина может быть все еще… физиологически не совсем женщиной, встретился с представителями полицейских властей. В его ушах до сих пор сладчайшей музыкой звучали слова любимой: «Счастье мое, да если бы я только знала, что это окажется настолько хорошо, я бы столько не ждала…» И пребывая в чрезвычайно приподнятом состоянии духа, Вадик был готов на любые подвиги.

Решив не мелочиться, он начал сразу с министра внутренних дел Плеве. Пару часов спустя, «слив» министру абсолютно вымышленную, как он был уверен, информацию о готовящемся на того покушении[7] боевиков ПСР, Вадик получил карт-бланш на любые действия против партии эсэров.

До известной доктору Вадику даты, когда императрица должна была произвести на свет наследника, оставалась пара недель. В списке Петровича и Балка почти все позиции помечены галочками. Доказывать и убеждать уже ничего и никому не надо, только проверять и подгонять. Значит, за эти недели можно приложить максимум усилий на решение проблемы с покушениями. А если получится, то и в целом с партией эсэров. Ну, или хотя бы с ее вменяемой частью, но… Кроме одного персонажа. Петрович в шифрованной телеграмме предупредил Вадика, что Василий ему строго-настрого запретил даже близко приближаться к Борису Савинкову. Если удастся – отслеживать местонахождение. Не более того.

Из монографии В. И. Панова «Противостояние: информационная и идеологическая борьба в конце XIX – начале XX веков». СПб, 1975

В конце сентября 1904 года с очередным пароходом из Шанхая в Сан-Франциско появились двое странного вида людей – желтолицы и узкоглазы, как китайцы или японцы, но при этом не по сезону одеты в меховые куртки и кожаные сапоги. После прохождения таможни они, не нанимая экипажа и не пользуясь трамваем, пешком добрались до центра города. Где и принялись беспокоить обывателей, показывая им клочок помятой бумаги. Подошедший на шум полисмен опознал в клочке «шапку» от «Сан-Франциско ньюс» и, по подсказке какого-то сердобольного наблюдателя, спровадил странных азиатов в редакцию.

В редакции газеты выяснилось, что эти двое вполне сносно для вновь прибывших понимают «бэйскик инглиш» и даже пытаются изъясняться. Они попросили проводить их к «главному начальнику газеты», а под дверью дежурного клерка отдела новостей откуда-то из рукава вытянули еще одну бумажку и стали сличать ее содержимое с надписью на двери. После чего в голос потребовали «самого главного начальника» – на их вспомогательной записочке явственно было написано «Editor». Ну, редактор – так редактор, но отдел новостей уже не мог безучастно глазеть на все происходящее, и следовало начать выковыривать из ноздрей свежие новости, ибо самые свежие и неповторимые новости просто так шлялись по редакции.

В кабинете выпускающего редактора азиаты в меховых куртках не пойми откуда вытащили следующий лист бумаги – он оказался просьбой напечатать письмо вождей какого-то азиатского народа айну. Появившееся следом письмо было составлено на гораздо более правильном английском, однако было не менее занимательным. Вожди айнов обращались к народу Соединенных Штатов с просьбой помочь им в освобождении от злобных ниппонцев, заставляющих их народ силой оружия отказаться от родного языка, отказаться от национальной («причем весьма неплохой» – заметил редактор) меховой одежды, отказаться от привычных ремесел и начать выращивать на заснеженных высокогорьях теплолюбивый рис. Свою просьбу о напечатании в газете этого письма посланцы неведомого пока для янки народа сопроводили недвусмысленным обещанием редактору отблагодарить его посредством меховых шуб и шапок.

Частная ли корысть, общественное ли сострадание к угнетенным азиатам, но газета практически неделю кормилась исключительно тиражами с рассказами о неведомых айнах. Об их внешнем виде (фотографии), об их на удивление цивилизованных привычках и неповторимых шубах. Мимоходом – уже в середине недели – о письме их вождей к народу и правительству Штатов. А под занавес недели был объявлен аукцион с распродажей айнского добра, включая пышные шубы и тончайшей выделки сапоги из оленьего меха и кожи. Жадные до сенсаций газеты других городов перепечатывали сокращенные телеграфные версии статей «Сан-Франциско ньюс» – все какое-то разнообразие.

Под занавес этой газетной кампании айны, не скупясь, отвалили редактору половину вырученной на аукционе суммы, сказав, что на остальные деньги они в Шанхае купят столь необходимые для освободительной борьбы патроны. Редактор милостиво отказался принять подношение – он-то и без этого аукциона на возросших тиражах сделал весьма неплохие деньги. После чего загадочные айны поднялись на борт уходящего в Китай парохода.

А 12 октября в адрес японского телеграфного агентства пришла специальная посылка с пятью комплектами подшивок американских газет, бурно обсуждающих разные способы ограничения агрессии Ниппона и помощи народу айну… Императорский совет был в шоке.

Поручики русской армии, оба буряты, Очиров и Цикиров по возвращении из Америки досрочно получили производство в следующий чин. И лишь лет двадцать спустя какой-то дотошный ценитель азиатских редкостей опознал в проданной с аукциона вещице не памятник ремесла народа айну, а изделие нивхов. Правда, для всей прочей публики это было совершенно без разницы – ни одна из газет не удосужилась почтить это открытие даже абзацем…

Глава 4

Жук в муравейнике

Санкт-Петербург. Июль – ноябрь 1904 года

Первый духовный кризис от пребывания в новой шкуре, в новом для него «старом» времени с кучей незнакомых правил, условностей и с новыми людьми вокруг настиг Вадима в самой середине лета, когда усталость начала властно брать свое, а эйфорическое возбуждение и азарт от неожиданного для него участия в «большой игре» слегка поутихли. Игра эта была не из тех, что являлись здесь смыслом прожигания жизни и миллионных состояний для ряда представителей государственной элиты, в кругу которой ему приходилось волей-неволей вращаться. В его игре не делались ставки или биржевые аферты на деньги или честь. На этом кону стояли судьбы не только нескольких иновремян, но и всей огромной имперской России в этом до сих пор непривычном для него мире.

В мире, где собственная роль поначалу представлялась Вадиму простой как табурет: наладить связь между царем и его старшими товарищами, создать антибиотики, что, как выяснилось, не так-то уж и просто с учетом местных технологий, и обеспечить выживание пока еще не родившегося цесаревича Алексея, попутно не допуская к царской чете деятелей типа Распутина. Только вот Николай посчитал, что этого мало. И время понеслось вскачь…

Минуло почти шесть месяцев, как они здесь. И уже очевидно, что первые ходы сделаны правильно. Да и предки тоже, как оказалось, вовсе не такие уж дураки, как порой, по наивности, представлялось Вадику там, в начале XXI века. И эта война уже точно идет не так, как было у них, – результаты боев у Кадзимы и Эллиотов тому свидетельство. И Петрович совершил-таки «чудо при Чемульпо». И ухарец Василий, так по жизни и оставшийся матерым группером-волкодавом, со своим «если не мы, то кто», сподобившийся ни много ни мало, а взять на абордаж броненосный крейсер… И жив Макаров. И до осады Артура японцам как отсюда до Луны. И…

И только со всем этим уже ничего нельзя поделать! Пути назад, домой – нет. А бремя ежедневного участия в принятии государственных решений, за каждым из которых сохраненные или потерянные жизни, – это теперь для него не краткий эпизод, не будоражащее адреналином приключение, не компьютерная аркада или стратежка… Это уже – его работа. И еще – тяжкая ноша ответственности. Не только за себя любимого или за «коллег по миру», с кем вместе пришел сюда. За тех, кто не побоялся доверить ему, легкомысленному студенту-недоучке, столь важную миссию, сделав тем самым возможным его появление в столичном Петербурге, встречу с Ольгой и вообще все это, что поначалу казалось неким фантастическим экшеном в стиле «коннектикутского янки при дворе короля Артура».

У ответственности этой были иной масштаб и иное мерило. Это была жизнь. Новая, другая… С невесть откуда вдруг пришедшей настоящей любовью, добавившей ко всем треволнениям тревогу не только за судьбу своей страны в целом или себя и товарищей в частности, но и персонально, конкретно, – за судьбу любимой женщины со всем ее непростым «багажом», пунктом первым в длинном перечне которого стоял обожаемый ею братец, которого нелегкая угораздила оказаться русским царем.

Да еще, извините за каламбур, до кучи – куча их проблемной родни, для многих представителей которой словосочетание «русский народ» проще было бы произносить единственным словом – «холопы», и чье «дремучее средневековье» в головах и сделало неизбежными все три русские революции в его мире. Ей-богу, если бы в приданом оказались только «ребенок, автокредит и ипотека», жить было бы гораздо проще…

В один из вечеров, когда они с Ольгой, покинув на пару часов всех, если не считать не слишком таящейся в отдалении охраны, прогуливались по тенистым аллеям Царскосельского парка, на Вадима вдруг накатило. Минуты отдыха, красота тихого летнего вечера и душевная теплота от близости к любимой расслабляли. И вдруг прямо во время их неторопливой беседы о каких-то мелочах придворного этикета и смешных рассказов Ольги о формалисте Фредериксе и совсем не смешных «альтернативных» дворах ее матушки Марии Федоровны и «тетки Михень» – супруги великого князя Владимира Марии Павловны, внезапно, со всей своей очевидностью надвинулось на него огромное и подавляющее, как мрачная грозовая туча, щемящее своей безысходностью чувство потери.

Хотелось выть: ведь он так ничем и не смог помочь отцу! И, наверное, не сможет никогда. И уже никогда его не увидит. И никто и никогда в этом не поможет, даже любимая… Никогда – это самое страшное, безнадежное слово… Господи, как тяжело… Зачем Ты привел нас сюда? Да и Ты ли? Может, бросить все и бежать куда глаза глядят? Бежать без оглядки и ни о чем не думать. Никого не видеть и не слышать. Бежать до самого конца… Нет… Конечно, это не выход. Но…

Он очнулся от того, что кто-то тряс его за руку. И с испуганным, дрожащим голосом Ольги постепенно возвращался мир… И жизнь…

– Вадик, милый мой, что такое? Что с тобой?! Ты слышишь меня? На тебе же лица нет. Что случилось? Что ты стоишь столбом? Или я что-то не то сказала?

– Нет, Оленька… Нет… Все хорошо. Только… Просто я вдруг подумал об отце. И… Что там, как там? Господи, как тяжко понимать, что уже ничего не сможешь изменить…

– Понимаю… Прости, мой хороший, прости…

– Да за что, Оленька? Тебе-то себя за что винить?

– Просто… Я… Мы… Мы все – есть. А твоего, вашего мира, получается, что нет? Так ведь, Вадюша, да?

– Я не знаю. Только от этого не легче.

– Но ведь Он, Он все знает… И не просто так вас сюда послал…

– Оля, а ты уверена, что это был промысел Всевышнего? А может быть, как раз наобо…

– Вадим! Не смей этого говорить! Не смей, прошу тебя… Я знаю, что ты подумал, но это не так. Знаю, и верю! Никогда такого не думай даже… Никогда! Очень тебя прошу… И… Смотри, кто-то сюда торопится. Наверное, по твою душу.

– Возможно и так, дорогая… Прости меня, ради бога, а то вылил на тебя сдуру все свои переживания зачем-то.

– Затем, что я тебя всегда пойму и поддержу. Потому что люблю. И верю… Ты ведь нас не бросишь, нет? Не сбежишь?.. Не исчезнешь вдруг, как появился?

– Оленька, господи… Как тебе в голову только такое пришло?!

– Не знаю… Показалось… Наверно, просто очень боюсь тебя потерять…

Торопливо подошедший к ним офицер дворцовой полиции, вежливо извинившись за беспокойство, сообщил, что прибыл фельдъегерь с почтой с Дальнего Востока, а поскольку на письме на имя Банщикова имеется приписка «Вручить немедленно», генерал Гессе приказал его разыскать. С этими словами он протянул Вадиму конверт со знакомой размашистой подписью Руднева под адресом и, откозыряв, удалился…

– Читай, Вадюш, я не буду мешать. Пройдусь немножко до пруда, а ты потом догонишь, хорошо?

– Спасибо, Оленька, я быстро. Видимо, там у них что-то действительно экстраординарное произошло, Петрович раньше мне таких сопроводиловок не навешивал.

В письме была лишь одна фраза: «У меня стармех – Фридлендер, остальное пока телеграфом».

* * *

Что это было? Ответ свыше на его мольбу? Знак? Кто знает…

Вадик уяснил главное: шанс помочь отцу есть! Возможно, даже появляется вероятность нащупать путь домой… Ведь дядя Фрид был техническим мозгом и золотыми руками их с папой «безнадежного предприятия». Но почему не сам папа, может быть, как раз из-за решения строить установку у нас? Или что-то другое? «Ну, мой дорогой, теперь-то ты с нашей подводной лодки уже никуда не денешься! Только надо побыстрее выцарапать его в Питер, а то ведь Петрович начнет из Фрида разные флотские веревки вить, ничего дальше своего форштевня видеть не желая. А что до телеграфа, так я уже с утра все прочитал. И даже чертежи перестроенной немцами „Форели“ ему отправил…»

«Подводный» вопрос был одним из предметов особой головной боли для Вадима с первых же дней его пребывания при особе государя императора. Причин тому было две: неоправданный оптимизм большинства деятелей из военно-морского окружения самодержца, да и отчасти самого Николая, насчет устрашающих боевых возможностей этого нового класса кораблей, вкупе с возможностью их быстрого приобретения и переброски на театр боевых действий. И совершенно противоположное мнение на их счет Петровича и Балка…

Господа оптимисты в адмиральских эполетах с пеной у рта доказывали, что субмарины нужно не только спешно строить у себя, но и по-быстрому скупить по миру все возможное «из наличия». Попутно сравнив прототипы от разных фирм для выбора наилучшего на будущее. Но в этом «по-быстрому», скорее всего, и заключался главный сакральный смысл всей суеты с ее элементарной арифметикой: «сжатые сроки + нарушение фирмами объявленного их странами нейтралитета = огромные деньги от русской казны = прекрасный барыш».

Вокруг деятелей из Морского министерства, Комитетов по делам Дальнего Востока и усиления флота на добровольные пожертвования, а также великих князей Алексея Александровича и Александра Михайловича вовсю увивались агенты фирм Круппа, Лэка и прочих «Фиатов-Ансальдо». Из Северной Америки, Германии, Франции и Италии летели отчеты морских агентов о переговорах с Холландом, Эквилеем, Лабефом и другими конструкторами, расписывающими разнообразные достоинства и прямо-таки фантастическую боевую мощь подлодок их новых проектов.

Сам непревзойденный «торговец смертью» Бэйзил Захароф включился в игру, от имени «Виккерса» лоббируя в Санкт-Петербурге интересы американской компании Райсе-Холланда, которую еще до начала войны на востоке вознамерился прибрать к рукам, для начала получив блокирующий пакет акций. Причем это приобретение Виккерса было далеко не чистой самодеятельностью: на подлодки типа «Фултона» имел виды и Ройял Нэйви, в основном благодаря адмиралу Фишеру, который, едва будучи назначен начальником ВМБ в Портсмуте, уже агитировал за их покупку и использование для прибрежной обороны.

Одним словом, за рубежом на начавшейся русско-японской драчке погреть руки хотели многие. Тем временем в самой России не менее лихорадочную деятельность, хотя и из гораздо более благих, патриотических побуждений, развили моряки и промышленники, понимавшие, что в новом классе боевых подводных кораблей таится огромный потенциал. Их желание строить серийно подлодки по проектам Бубнова, Беклемишева, Горюнова и Яновича было вполне логичным: ведь господа иностранцы или предлагали свои прототипы с условием дальнейшей постройки серий на их верфях, как, например, это сделал Крупп, или же увязывали продажу единичных лодок с покупкой российским морским ведомством лицензий для обязательной постройки по ним серий в четыре-пять единиц на наших заводах.

Победи сейчас иностранцы и наши доморощенные «гешефтмейкеры», и в результате распыления средств «на заграницу» и загрузку иностранными проектами своих стапелей собственное подводное кораблестроение и, что главное, только зародившаяся наша, российская школа проектирования подводных лодок окажутся на обочине. Допустить такой ход событий Петрович попросту не мог. Поскольку, во-первых, он, по понятным причинам, более чем кто-либо иной в этом мире осознавал, какой истинный потенциал заложен в подводной лодке, а во-вторых, с учетом общей сложности подводного корабля, как технического объекта и системы оружия, прекрасно понимал, как важно было именно сейчас, на старте, поддержать наших немногочисленных пока энтузиастов-первопроходцев подплава как на флоте, так и за конструкторскими чертежными досками.

Причем сделать это нужно было так, чтобы, с одной стороны, пустить развитие нашего подводного кораблестроения по правильному пути, с тем прицелом, чтобы взрастить из него в недалеком будущем нокаутирующий асимметричный ответ для «линкорных» стратегов на обоих берегах Атлантики, а с другой – не допустить участия наших подводников в этой войне, дабы не распылять силы и средства на доставку на Дальний Восток пока еще практически небоеспособных, «сырых» кораблей. Да и просто не спугнуть кое-кого раньше времени…

Усугубляло всю эту непростую и, прямо скажем, щекотливую ситуацию то, что к моменту прочтения государем секретной записки Руднева по теме подводного кораблестроения ряд контрактов был уже парафирован или находился «на выходе» под штемпель. Предстояло резать по живому: куча народу уже потирала руки в ожидании увесистого откатного куша – четырем иностранным фирмам были «железно» обещаны контракты.

Отказ Круппу в постройке серии из трех двухсоттонных подлодок равен пачке гневно-слезных телеграмм от Вильгельма. Отказ Лэку и итальянцам равен очередному объяснению с Сандро и слезам Ксении. Хорошо хоть, что дядюшку Алексея эта мелочевка не особо интересует, калибр интересов генерал-адмирала – это броненосцы или крейсера, например, типа тех, «экзотических», вокруг покупки которых пытался закрутить интригу Абаза…

В отличие от Вадика, самодержец лучше владел ситуацией в отношении возможной реакции аффилированных лиц на разворот «лодочного» дела «по Петровичу». К тому же Николай очень не любил выслушивать стоны родственников и приближенных по поводу изменения уже принятых им решений. Поэтому, хотя он и согласился с логикой Петровича практически сразу, раздумывал над этой задачкой почти неделю, а все главные решения были приняты им в марте. Естественно, многим они пришлись не по вкусу…

Заказы Балтийскому заводу на четыре ПЛ типа «Касатка», а Невскому – на пять типа «Холланд» были аннулированы. Бубнову и Беклемишеву было предложено оперативно переработать этот проект, а американцам милостиво разрешено увеличить цену за «Фултон» – будущий «Сом».

Во время второго заседания Особого совещания по делам флота в военное время при императоре, обязанности секретаря которого, к изумлению господ адмиралов и министров, были возложены на Банщикова, Николай принял решение о срочной разборке и переброске на Дальний Восток всех миноносцев типа «Сокол» из состава Балтийского и Черноморского флотов. Вопреки аргументации высказавшихся категорически против этого генерал-адмирала Авелана, Рожественского и Бирилева, он согласился с письменно выраженным мнением Алексеева, Макарова и Руднева, чем заодно закрыл и тему предполагавшейся отправки подлодок во Владивосток и Порт-Артур железнодорожными транспортерами: оговоренная с Хилковым и Сахаровым квота военно-морского флота в перевозках по ВСП просто не позволяла этого сделать, не нарушая графика доставки армейских пополнений и снабжения.

Примчавшегося на дым контракта по пяти «Холландам» Базиля Захарофа, директора фирмы «Максим, Виккерс энд санс» и крупного акционера концерна «Виккерс», Николай неожиданно для многих пригласил на личную аудиенцию в Зимний дворец, где и вывалил на него кучу встречных предложений. В первую очередь, по вопросам участия в будущей государственной энергетической программе Российской империи (ГОЭЛРО), требующей организации производства турбин Парсонса в Питере на Металлическом заводе. Виккерсу также был обещан крупный заказ на разработку и постройку шести плавучих турбоэлектростанций речного класса мощностью 10 МВт и двух морского класса мощностью 20 МВт.

Но главной наживкой, на которую Базиль не мог не клюнуть, стали заманчивые варианты бизнеса для Виккерса в России на будущее в сферах артиллерийского и оружейного производств, судостроения и судоремонта, с созданием совместных предприятий. Причем речь шла о вхождении британского концерна в акционеры Адмиралтейских верфей как минимум с блокпакетом и об участии в масштабной реконструкции кронштадтских и севастопольских мощностей нашего судостроения. Возбужденный открывшимися глобальными перспективами Захароф даже самолично вызвался выступить посредником при покупке российским Морским министерством у Чарльза Парсонса лицензии на силовые установки турбинного типа.

На вопрос о возможности строительства на верфях Виккерса кораблей для РИФа царь проинформировал гостя о своем желании строить все корабли первого ранга в России. И лишь для него, Базиля, может быть сделано исключение. Если, конечно, концерн оперативно выполнит поставки по энергетической программе, а «Максим, Виккерс энд санс» обеспечит поставку трехсот пулеметов Максима без станков в Россию в течение не более чем пяти месяцев. «Вьючные» станки для них – треноги по эскизу лейтенанта Балка – изготовят в Туле…

Через несколько дней, во время очередного бурного заседания ОСДФ, все переговоры по приобретению серий подлодок за рубежом на время войны Николай твердо приказал немедленно приостановить, резюмировав свое решение так: «Добиться решительных результатов в войне с их помощью не предоставляется возможным из-за низких характеристик. Минные катера, предложенные Макаровым и Рудневым, можно построить быстрее и перебросить их на ТВД проще…» Фирмы Лэка и Ансальдо остались вовсе без заказов.

Но для обороны Кронштадта и столицы с моря решено было создать Особый отряд малых миноносцев под началом капитана 2-го ранга Н. М. Беклемишева. В него должны были войти закупаемая в Германии «Форель», поскольку совсем уж обижать главного лоббиста фирмы Круппа, германского кайзера, Николай не хотел, а также приобретенный в САСШ «Фултон» конструкции ирландца Джона Холланда. На этого последнего имел на будущее особые виды Петрович. Помимо них к отряду причислялись наши «Дельфин», «Касатка», «Петр Кошка» и четырнадцать малых подлодок Джевецкого. Последние предстояло переоборудовать по проектам лейтенантов Яновича, Колбасьева и Боткина, дабы энтузиастам подплава было пока чем заняться…

«Фултон», еще в Америке лишившийся монструальной и совершенно бессмысленной пневматической динамитной пушки Зелинского, был отправлен в Россию в состоянии, аналогичном тому, в каковом он прибыл в нашей истории. Иначе было с «Форелью». Эта малая лодка конструкции д’Эквилея была чисто электрической. В нашем мире она была подарена России Круппом в качестве пикантного дополнения к контракту на постройку трех субмарин типа «Карп», теперь аннулированному. Но поскольку, с одной стороны, политически было важно дать немцам хотя бы утешительный приз, а с другой – заведомо ущербный корабль получать не хотелось, «Форель» была приобретена в несколько измененном виде.

Личный офицер связи кайзера при российском самодержце Пауль фон Гинце принес Николаю не телеграмму даже, а пространное письменное послание от Вильгельма на тему «обид» Круппа и горестей его, монарха, по этому поводу. При этом кузен Вилли прозрачно намекал, что его частные верфи способны строить для России броненосцы, а не только крейсера и всякую мелочь. Что заказ «Ретвизана» в Америке – это просто черная несправедливость по отношению ко всем немцам и так далее и тому подобное. Однако, несмотря на все увещевания родственника, Гинце был извещен лишь о желательности приобретения доработанной «Форели» и твердом отказе покупать три большие ПЛ конструкции д’Эквилея, строящиеся верфью «Германия». В итоге они и стали первыми подлодками под кайзеровским флагом – бразильцы и голландцы, с которыми фирма Круппа вела переговоры, от них тоже отказались.

Обиды обидами, но деньги молодой крупповской верфи были нужны, и «Форель», модернизированная по требованию заказчика, приступила к заводским ходовым испытаниям в конце июня. Помимо электромотора она была оснащена керосиновым мотором Кертинга для надводного хода, построенным по чертежам российского инженера Тринклера, до лета работавшего главным конструктором этой фирмы, но взявшего расчет сразу после получения через Луцкого строго конфиденциального послания от Эммануэля Нобеля.

Для размещения кертинг-мотора и запасов топлива к нему немцам пришлось сделать в корпусе корабля почти четырехметровую вставку. Забортные трубчатые минные аппараты для мин Шварцкопфа были заменены на рамочные, системы Стефана Карловича Джевецкого. В результате водоизмещение миниатюрной подлодки выросло до 24,6/26,4 тонны. Испытания в Кильской бухте прошли успешно, и через два месяца она прибыла в Кронштадт. Месяцем позже туда был доставлен и бывший «Фултон» – «Сом».

Сравнительные испытания нескольких типов подлодок выявили явные эксплуатационные преимущества двигателей на тяжелом топливе – нефти и керосине – перед бензиновыми. Что, собственно, и предрекали Николаю «гости из будущего». Но окончательную, как тогда казалось Вадиму и Петровичу, точку в этом вопросе поставила трагедия…

В Кронштадте 16 октября при подготовке «Дельфина» к очередному выходу на ходовые испытания после замены одной из секций регулярно барахлившего бензомотора, произошел взрыв топливных паров. Возник пожар, и через несколько минут лодка затонула у заводской стенки. Погибли девять моряков и двое мастеровых, трое из них скончались в госпитале от ожогов. Это была уже вторая катастрофа с первой российской подлодкой. Первый раз она затонула из-за ошибки экипажа практически на том же самом месте ровно четыре месяца назад, 16 июня. Тогда на ней погибли десять человек, но сам факт аварии огласке не предавался. В этот раз происшествие сохранить в тайне не удалось.

В российской прессе прошел ряд публикаций, в которых сама идея создания подводных лодок была подвергнута жесткой критике, а «Дельфин» сравнивали с печально известным североамериканским «Разумным китом», при испытаниях последовательно утопившим три своих экипажа. Правда, конструкция его была такова, что наверняка он угробил бы и больше народу, если бы автор и создатель чудовища не был застрелен ревнивым мужем любовницы.

Еще одним организационным выводом из этой катастрофы стало решение о придании формируемому отряду подводных миноносцев специализированного корабля-базы, не только оснащенного как первоклассная плавмастерская, но еще и гарантируюшего нормальный отдых для членов экипажей подлодок, поскольку условия их обитаемости оставляли пока желать лучшего. Люди травились выхлопными газами, сильно утомлялись, делали ошибки, которые, как в данном случае, могли иметь фатальные последствия.

Для этих целей было решено использовать строящийся на Адмиралтейском заводе минзаг «Волга», поскольку его можно было переделать для новых задач относительно легко. К тому же по опыту войны на востоке стало очевидно, что для использования в своем первоначальном качестве он будет слишком тихоходен. Обновленный корабль в строй вступил с новым именем – «Нарова». «Волгой» же, по настоянию великого князя Александра Михайловича, был назван один из вспомогательных крейсеров-лайнеров, готовившихся для переброски на Дальний Восток Гвардейского экспедиционного корпуса.

* * *

Сразу после многообещающей аудиенции у государя в марте разворотистый «сын турецкоподданного» господин Захароф развил в Северной Пальмире, да и не только, поистине бешеную деятельность, поскольку вероятность участия концерна Виккерса в «освоении» немалых средств, которые будут отпущены царской казной для реализации новой российской кораблестроительной программы и соответствующей этой задаче масштабной модернизации мощностей судпрома, становилась все более осязаемой.

Итогом всей этой суеты, телеграфного стрекота и бумаготворчества стало подписание в начале второй декады июня «контракта века»: между Морским министерством Российской империи и концерном «Виккерс» было заключено пакетное соглашение на участие британской компании в «расширении, модернизации и переоснащении промышленных мощностей Кронштадтского и Севастопольского военных портов, Адмиралтейского судостроительного и Металлического заводов в Санкт-Петербурге».

План работ, включающий в себя реконструкцию с серьезным увеличением размеров трех имеющихся в Кронштадте и Севастополе сухих доков, создание стапельного и достроечного кранового хозяйства, расширение и дооснащение современным оборудованием и станочным парком мастерских, был рассчитан на шесть с половиной лет.

По мере реализации контрактов предусматривалось вхождение концерна Виккерса и отдельных его дочерних фирм в акционерный капитал ряда российских предприятий. К кредитованию проектов Виккерса в России Захароф был намерен привлечь ряд британских, бельгийских, датских и голландских частных банков.

Одновременно с Виккерсом был заключен контракт на его участие в проектировании и постройке на питерских верфях для РИФа четырех линейных ледоколов по двенадцать тысяч тонн каждый, которым предстояло в будущем, воплотив в себе идеи Макарова и Менделеева, обеспечивать проводку грузовых судов и боевых кораблей Северным морским путем. Английская сторона обязалась поставить значительную часть стали для корпусных конструкций, оборудования и систем, а также винторулевые комплексы. Под закладку головного корабля был выделен стапель Адмиралтейского завода, второго – эллинг Балтийского завода.

Когда тайное стало явным, к удивлению сторонних наблюдателей, в Англии новости об этих сделках с противником их дальневосточного союзника не вызвали излишнего ажиотажа, ибо, как говорится, «политика политикой, а бизнес бизнесом». Напротив, газеты Парижа и Берлина отреагировали на произошедшее крайне нервозно. Увы, кричать «А почему не нам?!» было уже поздно. Первый розыгрыш мирового тотализатора под неброским названием «российская индустриализация» завершился. Лот уплыл англичанам, а весомый кусок его – одному пронырливому греку.

«Хорошо только, что он не знает, кому именно всем этим обязан и главное – почему, – подумал Вадим, глядя на сияющую физиономию Базиля после очередного его общения с Николаем, – иначе капитализация моей головы понизилась бы до ломаных трех копеек».

Окончательно господин Захароф убедился в том, что не прогадал, в день появления на свет наследника российского престола, когда во время охватившей столицу праздничной суеты был зван адмиралом Абазой на ужин в Императорский яхт-клуб. Там он услышал не только последние дворцовые сплетни про реакцию на рождение у царской четы сына некоторых их родственников типа «тетушки Михень», но и в подробностях узнал о том, что именно решили Николай, его министры и адмиралы на заседании ОСДФ 19 июня.

А заседание это было во многом знаковым. На нем был принят для руководства в действиях Морского министерства и Минфина на будущее предложенный императором новый принцип планирования военно-морского строительства в России. Он предусматривал разделение всех кораблей на боевые единицы первой линии и второй – резервной, куда включался устаревший морально или физически корабельный состав. Также было решено исключить из списков флота боевые корабли старше двадцати пяти лет с момента их ввода в строй, предусмотрев утилизацию или иное коммерческое использование всей этой рухляди.

Но главное – отныне было установлено жесткое количественное соотношение между собой кораблей различных классов, составляющих первую линию или назначенных к постройке: так называемый принцип «единицы заказа». За базу при определении пропорции наполнения кораблями разных классов первой линии решено брать эскадренный броненосец или большой броненосный крейсер, способный сражаться в линии.

В общем виде эта пропорция должна была выглядеть так: к одному эскадренному броненосцу или большому броненосному крейсеру в составе флота «прилагаются» один бронепалубный крейсер, четыре истребителя, шесть миноносцев, два подводных миноносца, шесть кораблей малых типов (сторожевик, минный охотник и т. п.), что и является «единицей заказа».

Установлен был также и принцип «подивизионного строительства», который предстояло жестко закрепить в Законе о флоте. Дивизия включает в себя четыре броненосца / больших крейсера с причитающейся каждому «челядью» (то есть четыре единицы заказа). Она должна состоять из совершенно однотипных кораблей. Впредь не допускаются даже небольшие различия между серийными кораблями, как, например, это имеет место быть на достраивающихся броненосцах типа «Бородино», за исключением индивидуальных элементов декора. Выгоды такого подхода были очевидны далеко не всем, однако аргументированный доклад Ксаверия Ксаверьевича Ратника, убедительно показавшего главные плюсы унификации – серьезное удешевление и ускорение строительства кораблей на опыте постройки Балтийским заводом «Суворова» и «Славы», а также серийных истребителей типа «Сокол» и 350-тонных Невского завода, в пух и прах разбил аргументы скептиков.

На том же заседании, исполняя данное ранее императором поручение, начальник МТК вице-адмирал В. Ф. Дубасов, исполняющий должность главного инспектора кораблестроения В. Х. Оффенберг и министр финансов В. Н. Коковцов выступили с согласованными предложениями по «Программе военного судостроения на 1905–1910 годы». В нее предложено включить четыре ЭБр (или больших БрКр), четыре бронепалубных крейсера второго ранга, сорок восемь минных крейсеров, миноносцев и подводных лодок, два минзага, двадцать четыре сторожевика и четыре линейных ледокола. Строительство ледоколов стало предметом особенно бурной дискуссии, но затеявший ее Витте и рьяно поддержавшие его негативную позицию Авелан и Кутейников в итоге так и не преуспели.

Хотя Базиль предполагал, что плановые цифры новой русской кораблестроительной Программы окажутся как минимум вдвое больше, куш впереди все равно маячил не маленький, и побороться за него стоило. А то, что царь решил строить всего четыре капитальных корабля, как минимум с точки зрения отсутствия помех для «русского» бизнеса Виккерса со стороны британского Кабинета и Адмиралтейства, не так уж и плохо. Ведь в Лондоне все опасались, что под шпицем поднимут планку много выше. Что же касается стоимости проекта, то здесь число килей в серии не столь и важно. Тем более что корабли-то русские собирались строить весьма интересные…

* * *

В связи с получением от Парсонса, после его встречи с Захарофым и российским морским агентом в Лондоне каперангом Бостремом, согласия на продажу производственной лицензии и предоставление необходимой информации о разработанных им турбоустановках ОСДФ было принято решение начать проектирование броненосца-крейсера нового типа.

С подсказки Руднева первый «бумажный» проект – Петрович не сомневался, что именно такой корабль все равно построен не будет – должен был иметь следующие особенности: водоизмещение стандартное – 15–16 тысяч тонн, главный калибр, состоящий из шести 305-миллиметровых орудий в двух трехорудийных башнях отечественной разработки; противоминная батарея 120-миллиметровок; 229-миллиметровый главный пояс и четырехвальная паротурбинная силовая установка Парсонса или же комбинированная из двух паровых машин и пары турбин, по своей мощности позволяющая кораблю развивать скорость до двадцати трех узлов.

Такой «хилый» облик для «перспективного» броненосца-крейсера задавался Петровичем с ограниченной целью – надо было приучить высокое «адмиральство» думать категориями новых размеров и скоростей для капиталшипов, а заодно свыкнуться с перспективой наличия на них турбин и трехорудийных башен. Впоследствии из этого «бумажного недомерка» должен был вырасти не менее чем 23-тысячетонный реальный корабль со схемой размещения четырех башен главного калибра, аналогичной виккерсовскому «Конго» или германскому «Дерфлингеру» из нашей истории, но вот каких и сколько пушек будет стоять в этих башнях – по три двенадцатидюймовки или по паре более крупных орудий, да и вообще, как именно и когда это произойдет, пока Петрович не знал. Да и не заморочивался особо этой проблемой. У него сейчас имелись дела поважнее…

По настоятельной рекомендации великого князя Александра Михайловича император милостиво согласился предложить Виккерсу также прислать свой конкурсный проект под заданные характеристики. Эта инициатива уходящего с ГЭКом на Дальний Восток «дорогого Сандро» и спешащего поэтому довести до царского решения лоббируемый им лично интерес Захарофа пришлась как нельзя кстати: Николаю не пришлось первому лично озвучивать уже принятое им до этого решение. Виккерсу был официально дан «зеленый свет»…

И вот тут Базиль и его команда действительно поразили многих. Скорость, с которой работали конструкторы и чертежники у англичан, поистине потрясала: британский концерн прислал свой эскизный проект, подготовленный под руководством главного конструктора «Виккерса» Джорджа Тернстона, уже через три недели!

Как и предполагал в своей памятке для Николая «по линкорному вопросу» Петрович, по сути своей это была несколько увеличенная модификация спроектированного им для японцев броненосца-крейсера «Цукуба». Прирост тоннажа корабля на три с лишним тысячи тонн объяснялся необходимостью установить потребовавшиеся новому заказчику трехорудийные башни и четырехвальную комбинированную энергоустановку из двух турбин и двух паровых машин. Во всем остальном, включая даже яхтенный форштевень, британский конструктор повторил свой проект, подготовленный полгода назад для Токио: хранить тайну участия компаний Виккерса и Армстронга в создании кораблей типов «Цукуба» и «Аки» Захароф после майского разговора с царем не видел особого смысла.

Когда Николай вместе с Вадимом рассматривали доставленные из МТК английские чертежи, первым резюме царя был тяжелый вздох и короткая реплика: «Все равно стыдно!» Огорчение его можно было понять: на момент появления Захарофа в кабинете у Дубасова со своим эскизным проектом его российские конкуренты не далеко ушли от осевой линии на эскизах общего вида…

Конечно, на то были свои объективные причины. Было даже предопределявшее ситуацию с конкурсом согласие царя с доводами Руднева о необходимости выигрыша в нем проекта Виккерса. Ведь привлечение к сотрудничеству англичан не только гарантировало быстрое разрешение проблемы с турбинами, но и позволяло притянуть их к модернизации российского судпрома и энергетическим программам. К тому же делать ставку только на немцев было рискованно: в сфере кораблестроения они пока были в роли догоняющих, а британцы являлись признанными законодателями мод.

Николай, в свою очередь, подметил в предложении Петровича и политический плюс: «…пусть в Лондоне думают, что мы, разочаровавшись во французах, занимаем теперь срединную позицию – готовы сотрудничать и с англичанами, и с немцами, и с американцами…»

Но к сравнению скорости и качества работы наших и британских проектировщиков это отношения не имело. Факт бесспорного британского превосходства был налицо.

О том, что обречены пока работать «на полку», наши конструкторы не знали. И потому трудились вдохновенно, не покладая рук, как говорится. Но для XX века уже слишком медленно. На этом живом примере Николай окончательно убедился, что с французским влиянием в нашем кораблестроении действительно пора было заканчивать. Да, броненосец а-ля франс грозно смотрится. Только за один такой эфемерный плюс платить приходится более весомыми минусами: излишними затратами труда, денег, а главное – времени. На всех этапах жизненного цикла корабля, от его чертежа до достройки и ремонта. А также отсутствием даже зачаточной унификации. Но и это было не все: с самой организацией процесса проектирования кораблей англичане не просто серьезно ушли вперед, они, образно говоря, опережали нас на круг, и в преддверии неизбежной дредноутной гонки с этим нужно было что-то срочно делать.

Еще на первом июньском заседании ОСДФ было решено создать Особую комиссию по учету опыта войны с Японией в новом кораблестроении (КНК). Фактически под этим названием планировалось спрятать от лишних глаз группу разработчиков нового поколения линейных кораблей-дредноутов. Поэтому и деятельность ее император повелел вести в условиях самой строжайшей секретности. Исполнительным секретарем – координатором КНК был назначен И. Г. Бубнов, главными конструкторами будущих конкурсных проектов – Д. В. Скворцов и А. Э. Шотт, ответственным за режим – жандармский ротмистр В. Ф. Модль, креатура Балка. О нем он вспомнил что-то хорошее. Запамятовал только, где именно прочел…

Работа в чертежных началась уже через пару дней после создания КНК, но, к сожалению, проектировщики не слишком-то хорошо представляли себе, что же именно в результате им предстоит получить. В итоге, дабы сэкономить время, Николай, с подачи Вадика, принял решение отправить их в командировку во Владивосток, к Рудневу. Резонно рассудив, что, пусть и ценой месячного простоя, инженерам лучше один раз четко выслушать, чего именно от них добиваются, чем отрезать хвост у кошки по сантиметру.

Компания кораблестроителей в составе Шотта, Скворцова, Шлезингера, Теннисона, Коромальди и Егип теоса свалилась на Петровича как снег на голову в самом конце июля. Ему, по уши погрязшему в проблемах Владивостокской эскадры перед лицом грядущих сражений (кстати, ничего оптимистичного не сулящих в свете вторичного заблокирования главных сил флота в Порт-Артуре, на этот раз собственным, подорвавшимся на минах прямо в проходе броненосцем «Победа»), да вдобавок огорошенному явлением блудного сына со товарищи, только и не хватало сейчас новых забот. Однако, воочию узрев перед собой лучших корабелов России, тех, о ком с благоговением читал в книжках своей юности, чьи решения обсуждал с друзьями на форуме до хрипоты или до смерти клавиатуры, он понял, что такой шанс выпадает раз в жизни.

Быстро организовав катер и все необходимое для классического шашлыка начала XXI века, Петрович, взяв с собой только Хлодовского, Щеглова и троих беглых воспитанников Морского корпуса, чтобы было кому мясо на шампуры насаживать и угольки ворошить, на сутки вывез честную компанию на остров Русский, в одну из давно приглянувшихся ему укромных бухточек. Не забыв при этом прихватить с собой заветную тетрадку с рисунками, цифрами и таблицами…

Когда на следующий вечер, на вокзале, он провожал в столицу своих новых друзей, Шотт неожиданно отозвал его в сторону и прошептал на ухо:

– Всеволод Федорович, то, что вы предлагаете, просто гениально. Я только сегодня ночью до конца оценил всю красоту этой схемы. Вернее, схем. Спасибо… Но не о том речь. Мальчиков придержите, пожалуйста. Все-таки не их это война. Когда же придет их время и у них будут такие корабли, сам черт им не страшен будет! Вам же сейчас – Бог в помощь. Ждем в Питере с победой…

* * *

Интрига с выбором типа перспективного линейного корабля русского флота, в котором учитывался опыт первых боев Русско-японской войны, разрешилась 21 октября, когда до битвы у Шантунга оставалось еще около двух месяцев. В этот день на заседании ОСДФ были рассмотрены эскизы общего расположения перспективных боевых кораблей, представленные Захарофым от имени концерна «Виккерс» и нашими инженерами – Скворцовым, Шоттом, Коромальди и Гавриловым. В их числе были проекты бронепалубных крейсеров в 5500 и 4000 тонн с механизмами по типу Парсонса и эскадренных крейсеров в 15 000, 16 500 и 18 000 тонн. Обсуждение было длительным и скрупулезным. В один день не управились, поэтому окончательное решение было принято вечером 22-го, когда император подвел итоги, повелев продолжить разработку легких крейсеров, а броненосец-крейсер выстроить по третьему, самому крупному проекту Тернстона, как наиболее сбалансированному по всем характеристикам. Возражения Верховского и Кутейникова о его дороговизне Николай решительно отмел.

Таким образом, несмотря на сложные политические отношения между двумя империями, вновь, как и при постройке «Первенца», Россия предпочла обратиться к британскому опыту. Казалось бы, закономерно, поскольку наши корабелы просто не имели опыта проектирования и постройки кораблей такой размерности. Не говоря уж о новой энергетике. Но на самом деле ларчик открывался не так просто. И был с двойным, если не с тройным, дном. Изначально самодержец настраивал Авелана, Дубасова, Кутейникова, Рожественского, Бирилева и всех прочих господ адмиралов и генералов на корабль с тоннажем в 15,5–16 тысяч тонн, соответствующий предложенному Петровичу концепту. После долгих обсуждений они прониклись наконец реальностью турбин и трехорудийных башен. Но… категорически, наотрез отказывались отдать проектирование бриттам! Им вторили наши проектировщики, что естественно, и кораблестроители, которых, как оказалось, трудности создания 16-тысячетонного быстроходного броненосца не слишком смущали.

Столкнувшись со столь упорной оппозицией, Николай решил форсировать события с приближением проекта к той размерности, когда до настоящего дредноута уже рукой подать, но Фишер и его банда в британском адмиралтействе понять, что же именно задумали русские, еще не смогут. Поскольку поначалу, на момент заключения контракта, башен главного калибра у нового корабля будет предусмотрено только две…

Захароф был строго конфиденциально уведомлен, что государь желает при сохранении в проекте броненосца-крейсера прежних параметров брони и энергоустановки ввести помимо главного и противоминного еще и промежуточный калибр артиллерии, предусмотрев установку восьми-десяти восьмидюймовых орудий при соответствующем росте водоизмещения и неизбежных незначительных потерях в скорости. Виккерс должен был представить этот проект как инициативный и внеконкурсный в дополнение к имеющимся.

В итоге, как и предполагал Петрович, против царского «хочу!» участники ОСДФ пойти не решились, а взвалить на себя ответственность за разработку и постройку корабля сразу на четверть большего, нежели предыдущий броненосец типа «Бородино», просто не рискнули.

Через три недели концерн Виккерса в лице Б. Захарофа и Морское министерство в лице адмирала В. Ф. Дубасова заключили секретный контракт на приобретение Россией проекта «эскадренного броненосца-крейсера в 18 500 тонн, с полным ходом в 22,5 узла, с шестью 12-дюймовыми и восемью 8-дюймовыми орудиями» со всей необходимой конструкторской и иной техдокументацией и обязательством конструкторского и технологического сопровождения со стороны поставщика постройки головного корабля на петербургской верфи. Кроме того, концерн должен был поставить для строительства в России двух судов этого типа котлы, турбины и все прочие механизмы по энергетической части, а также обеспечить поставку потребного оборудования и технологий, необходимых для дальнейшего строительства столь крупных судов.

Кстати, Петрович и тут не ошибся в своих ожиданиях: новый проект Тернстона оказался поразительно похожим по компоновке на японский «Ибуки» из нашего мира. Энергоустановка будущих кораблей этого типа должна была первоначально включать две паровые машины, работающие на внутренние гребные валы, и комплект из двух турбин прямого действия на внешних валах. Но позже, летом 1905 года, было решено, что второй крейсер получит чисто турбинную установку по типу корабля Великобританского флота «Неустрашимый».

Местом постройки головного броненосца-крейсера был выбран Адмиралтейский завод. И уже через два дня после заключения контракта последовал Императорский указ о дозволении создания Частно-государственного концерна с долевым участием иностранного капитала «Адмиралтейские верфи / Виккерс» (50 % у казны, 50 % у Виккерса, «золотая акция» лично у Николая II). Управляющим директором был назначен П. Е. Черниговский, главным инженером – Д. В. Скворцов. Предварительная смета затрат на реконструкцию предприятия включала в себя по 3,5 миллиона рублей с российской (финансы) и британской (оборудование) сторон.

Вскоре были официально оформлены контракты между Доброфлотом и Виккерсом на поставку силовых установок и комплекта котлов для лайнеров в 18 200 тонн – шла война, и факты прямого военного сотрудничества с Россией Захароф предложил прикрыть «фиговым листком». Одновременно вступил в силу и контракт с фирмой Парсонса, предусматривающий предоставление производственной лицензии по выпуску турбинных силовых установок его конструкции и техническую поддержку сроком на десять лет.

Предполагалось, что турбины Парсонса можно будет использовать и на легких крейсерах. Однако в итоге все-таки решили не складывать все яйца в одну корзину. При посредничестве Крампа был заключен контракт с «Дженерал Электрик» на изготовление двух комплектов турбоагрегатов Кертиса для крейсера в 5000 тонн (проект Гаврилова), который позже был по указанию императора слегка увеличен, материализовавшись в металле в итоге как крейсер-яхта «Штандарт»-2. Доставить турбины в Россию американцы обещали через год с момента заключения контракта. По проекту крейсер должен был разгоняться до двадцати пяти – двадцати шести узлов, причем его трехвальная силовая установка задумывалась комбинированной: на среднем валу – паровая машина, а на бортовых – турбины.

* * *

Горькую пилюлю с появлением в Питере запаха американской конкуренции Базиль Захароф перенес стоически. Но некие события, начавшие происходить в русской столице вскоре после заключения его пакета контрактов, оказались для «торговца смертью» крайне неприятной неожиданностью. Его бесило даже не вступление немцев в «русскую игру», что само по себе было неприятным. Главное, что, будучи заранее предупрежденным сановными доброжелателями о вероятности чего-то подобного, он никак не смог повлиять на ситуацию! Хотя, как потом ему рассказали, ругань между матерью и ее отпрыском была грандиозная. Увы! Мария Федоровна, которую им удалось подключить к борьбе с «германским прожектом» Николая, впервые потерпела в споре с сыном полное и безоговорочное фиаско.

Вдовствующая императрица пригласила царскую чету на ужин через два дня после шокировавшей ее информации о подготовке к подписанию крупных контрактов с Круппом, абсолютно уверенная в том, что сможет без большого труда расстроить эти сделки с «главным орудием ненавистных нахальных пруссаков». В борьбе с немецким засильем она готова была даже заключить союз с нелюбимой невесткой. Ведь у Алисы, внучки британской королевы Виктории, в девичестве принцессы Гессен-Дармштадтской, родовое княжество было унижено пруссаками ничуть не меньше, чем милая, несчастная Дания, от которой они безжалостно и алчно оторвали Шлезвиг и Гольштинию. И у нее Германская империя, где верховодят пруссаки Гогенцоллерны, также определенно не вызывала никаких теплых чувств…

У того бурного вечера была к тому же и своя предыстория. Сказать, что в Аничковом дворце были раздосадованы итогами сентябрьской миссии Коковцова в Берлине, это значит ничего не сказать. Но подобные эмоции витали также и во дворцах некоторых великих князей. В первую очередь, Владимира Александровича, Сергея Михайловича и Николая Николаевича – младшего. И, откровенно говоря, наших германофобов понять было можно.

Прибывший в Берлин 8 сентября российский министр финансов был – беспрецедентный случай! – лично встречен на вокзале германским императором и имперским канцлером. Уже на следующий день в Потсдаме, в связи с открытием, по решению кайзера, свободного доступа российским ценным бумагам на финансовый рынок Германии, Коковцовым было заключено соглашение по 4,5-процентному займу у группы германских банков на 200 миллионов рублей с погашением в 1919–1924 годах. Причем было условлено: большая часть средств будет использована на приобретение в Германии промышленной продукции и технологического оборудования, что активно не нравилось сановным лоббистам французского и британского капиталов в российской столице.

Такое решение кайзера Вильгельма II в ситуации, когда подписание нового Торгового соглашения с Россией еще не состоялось, и каким оно будет, не посвященным в итоги встречи двух императоров у Готланда можно было строить только догадки, всколыхнуло в германской прессе бурную дискуссию. Тем паче, что при участии Коковцова в течение недели в Берлине был подписан ряд соглашений о намерениях и контрактов на поставку в Россию немецкими фирмами станков и оборудования для экономических проектов в энергетике, на транспорте, в сельском хозяйстве, угледобыче, а также для металлургической, химической и оборонной промышленности. Помимо общих фраз в газеты просочилась и конкретная информация о том, что уже планируется масштабное переоснащение Круппом броневого, артиллерийского и снарядного производств на Обуховском, Ижорском, Путиловском и Златоустовском заводах…

Прибыв в Аничков дворец, Николай увидел перед собой не только матушку, но и дядюшек – Владимира Александровича и Николая Николаевича – Николашу. Предчувствия его не обманули. И будь он «прежним», полагающимся скорее на молитву, чем на собственные убеждения, больше плывущим по течению и не желающим ради своих целей вступать в конфронтации с ближайшей родней, как знать, может быть, главный итог его отказа в нашей истории от заключенного с кайзером Бьеркского соглашения – внутреннее отвращение и презрение к Николаю со стороны Вильгельма как к клятвопреступнику – был бы явлен миру годом раньше, но здесь и сейчас перед разъяренной родней стоял другой Николай. Знающий, чем рискует. И как государь, и как человек. И потому готовый к схватке.

Два часа пикировки за столом, когда для Марии Федоровны стало ясно, что Александра, хоть и не со всем согласна, но априори поддерживает мужа, вывели из себя вдовствующую императрицу окончательно. Встав из-за стола, она решительно потребовала от сына пройти за ней для объяснений тет-а-тет. Николай безропотно повиновался. Все собравшиеся могли слышать, как эмоциональный и возмущенный голос вдовствующей императрицы за дверями постепенно повышается. Не зря, видимо, за вдовой Александра III закрепилось прозвище Гневная. Вскоре стали различимы даже отрывки некоторых фраз:

– Ники! Ты не смеешь им потакать! Вспомни – ты же сам наполовину датчанин! Умоляю тебя, вспомни об унижении маленькой родины твоей несчастной матери этими бандитами!

– Я всем сердцем сочувствую датчанам. Но, мама, я русский император. И интересы моей страны и народа отнюдь не во вражде с Германией.

– Ники! Эти вероломные тевтоны используют и тебя, и твою страну! Им никогда нельзя верить! Этот Вильгельм просто одурманивает тебя своими льстивыми речами! Одумайся! Это ведь по его наущению ты отставил и обидел Алексея?

– Дядя Уилл здесь совершенно ни при чем. Просто наш флот оказался плохо готов к войне. С мартышками. Представь, что бы было, поддержи их дядя Эдуард? Кроме того, дядя Алексей не желал исполнять моих решений, позволяя себе…

– Неблагодарный… Послушай хоть голоса разума, разве Владимир не объяснил тебе все! Вспомни, сколько он и Алексей для тебя сделали?! А этот тщеславный выскочка-германец жаждет одного: воспользовавшись твоей дружбой, раздавить французов. И потом ударит тебе в спину! А ты догадался отправить на край света, в Сибирь, на смерть, лучших наших гвардейцев! Я теперь боюсь спать, ожидая услышать на улицах прусские барабаны!

– Матушка, успокойтесь. Этого не будет.

– А ты еще не забыл, что договор с Парижем подписал наш обожаемый папа? И если, не дай бог, несчастье случится, то ты предашь не только галлов, но и его светлую память!

– Мама! Остановитесь, прошу вас…

– Охотно. Немедленно отмени все эти глупости, которые позволят пруссакам заполонить Россию своими дешевками, а потом и солдатами. Ники, сделай это для меня. Я тебя прошу!

– Решения уже приняты, матушка. Прости… И по господину Витте тоже…

– Сын! Это же просто немыслимо… Неслыханно! Слышишь!! Ты не можешь передавать такие предприятия германцам. Крупп хозяйничает в Санкт-Петербурге… Ужасно! Это позор мне, тебе, нам всем! И… И ты не можешь так просто взять и вышвырнуть самого преданного трону человека по чьим-то пустым, гнусным наветам!

– Отнюдь. Не позор, а голый, трезвый расчет. Мы впредь не будем делать ставку на одну лошадь. Французы, большие друзья господина Витте, слишком дурно показали себя в трудное для нас время. Вспомни: скажи мне, кто твой друг, и я скажу – кто ты. Кроме того, англичан с американцами мы тоже привлекаем…

– Да хоть врага рода человеческого привлекай! Только не тевтонов! Ты меня понял?!

– Да, мама… Но прости. Я так решил. И от своего слова не отступлюсь.

– Все!! Все… Не могу этого больше слышать… Пусть тотчас призовут Гирша. У меня раскалывается голова… И пусть пошлют за отцом Иоанном… Ты одержим, Ники! Уезжай. Уезжай…

* * *

Вечером, после приснопамятного «чаепития», Николай напился практически до бесчувствия с Ниловым и Банщиковым. Наутро третьего дня император посетил Кронштадт, где был приведен к таинству исповеди отцом Иоанном Кронштадтским. Вадим, инстинктивно опасавшийся каких-нибудь неприятностей от этого, был приятно удивлен: на обратном пути Николай выглядел удивительно посвежевшим и спокойным.

Мария Федоровна слегла с мигренью на неделю, после чего, не пожелав увидеться с сыном, отбыла на два с лишним месяца в Копенгаген. В один день с ней в Париж на отдых от дел праведных выехал также великий князь Владимир с супругой…

Императорский указ о дозволении создания Акционерных обществ с участием германского капитала «Путилов – Крупп» и «Ижора – Эссен» (оба предприятия с разделением русского и иностранного капиталов 50 на 50 %, «золотая акция» лично у императора Николая II) был оглашен в начале второй декады ноября. А спустя неделю премьер-министр Столыпин и канцлер Бюлов подписали Торговое соглашение между двумя империями на десять лет. Россия и Германия установили друг для друга принцип наибольшего благоприятствования в торговле и ввели взаимные конвенционные пошлины. Произошло весьма существенное снижение российских пошлин на ряд позиций германской промышленной и химической продукции. На машины и оборудование для промпроизводств, а также на индустриальные полуфабрикаты низких переделов они были отменены вовсе.

При введении в 1905 году вывозных пошлин на минеральное сырье Россия также делала для Германии серьезные послабления. В свою очередь Берлин сохранил пошлины на ввоз сельхозпродукции на уровне конвенции 1898 года, а по ряду особо важных для Петербурга позиций даже несколько снизил их в соответствии с принципом наибольшего благоприятствования в торговле.

Одновременно с Торговым соглашением была заключена конвенция о транспортных и таможенных льготах, а также о квотах для германского бизнеса при вывозе с территории России сырьевой продукции, выработанной предприятиями с участием германского капитала. Установлена сетка льготных железнодорожных и водотранспортных тарифов на доставку оборудования и полуфабрикатов для предприятий с германским капиталом, осуществлявшим свою деятельность восточнее долготы Казани.

А в качестве вишенки на торте было парафировано конфиденциальное соглашение о создании постоянно действующей российско-германской военно-технической комиссии по закупкам и кооперации. С нашей стороны ее возглавил оправившийся от ранения контр-адмирал Вирениус. В марте 1906 года его сменил вице-адмирал Нидермиллер.

Глава 5

На пороге «личной ванны» императора

Тихий океан. Острова Марианские, Бонин. Сентябрь – октябрь 1904 года

Пауза подзатянулась… Наконец русский адмирал, бросив в сторону своего собеседника короткий бесстрастный взгляд, заговорил. И каждое слово его спокойной и размеренной речи безжалостно крушило последние призрачные надежды американца.

– Итак, с вашего позволения, давайте подведем итоги… Как это ни прискорбно, но, уважаемый мистер Орейли, и коносамент, и содержимое ваших трюмов неопровержимо свидетельствуют против вас. Сожалею, но и селитра, и чугунные поковки из Питсбурга, и уж тем более патроны для револьверов и полуторадюймовых автоматических пушек системы Максима, скромно записанных у вас как пулеметы, а также и сами эти двадцать новеньких «пулеметов», подпадают под понятие военной контрабанды. Поэтому я вынужден буду приказать препроводить вас во Владивосток для решения призового суда. И вы, и я знаем, каким оно будет. Увы! Однако это произойдет не сегодня. В районе Сангарского и Лаперузового проливов были замечены японские корабли, а рисковать своими людьми я не намерен.

– Но господин капитан Родионов…

– Командир крейсера «Адмирал Нахимов» капитан первого ранга Родионов, чьим призом ваше судно является, доложил мне о ваших стесненных жизненных обстоятельствах. И я всей душей сочувствую вам и понимаю причину вашего волнения. Но, увы, между Российской и Японской империями идет война, и не отдавать себе отчета о риске доставки в токийский порт такого груза вы не могли. Тем более после официального объявления Петербургом действенной блокады территории враждебного нам государства, о чем вы вполне могли узнать, так как ваше судно покинуло Датч-Харбор на неделю позже этого события… – Беклемишев жестом остановил попытавшегося начать что-то говорить американца и продолжил: – У вас, в Соединенных Штатах, на такой как раз случай есть одна замечательная формулировка. Незнание закона не освобождает от наказания за его нарушение… Посему считаю вопрос решенным. Ваше судно и груз задержаны до постановления призового суда. А поскольку немедленный выход во Владивосток пока невозможен, вас и вашу команду я временно интернирую.

На берегу в лагере есть палатки, вода. Одеждой и питанием вы и ваши люди будут обеспечены, необходимые личные вещи, постельное белье возьмете с судна. Но в перемещении вне ограды вы будете ограничены. Охрана будет стрелять на поражение без предупреждения. Свободу вы получите, когда я буду уверен в безопасности моего приза или когда мое командование примет решение свернуть операции в этом районе, а также маневренную базу, о месте нахождения которой вы теперь, к сожалению, осведомлены.

– Но, господин контр-адмирал, позвольте… Это же противозаконно! Это же произвол! В любом случае нас вы не должны удерживать! Мы, американцы, ни с кем не воюем. Я… Мы будем требовать справедливости! В конце концов, это просто международный скандал. Правительство Соединенных Штатов не допустит такого обращения со своими гражданами!

– Как вы думаете, если вы сейчас выйдете на палубу и покричите в сторону Вашингтона или хотя бы Гуама или Манилы, вас там услышат? – Во взгляде адмирала появился зловещий холодок. – Могу предложить вам повзывать о помощи еще и в сторону Лондона. Или лучше в сторону Токио: и шансов побольше, да и благодарить вас самураям, наверное, есть за что. Я почему-то не сомневаюсь, что это был не первый ваш рейс в Японию с подобным грузом за время войны, мистер Орейли. Много наварили на русской кровушке? Ваш коллега мистер Кэллог с «Небраски-стар» мне уже поугрожал… Сейчас отдыхает на «Висле» вместе с экипажем. Как и японские союзнички – англичане. Видимо, на арестантской палубе ему с ними вольготнее, чем в лагере под пальмами на берегу. В гости к соотечественнику съездить не желаете? На экскурсию?

– Вы… Вы позволяете себе издеваться над несчастным седым моряком, который уже вами разорен? У которого дома жена при смерти, которая просто не переживет нашего долгого невозвращения… У вас нет сердца, господин адмирал…

– Вы сказали «нашего невозвращения»?

– Да. Роберт – мой сын – он также мой второй офицер на «Монике»…

– Хм. Семейный бизнес у вас, стало быть… – контрадмирал Беклемишев помолчал, задумчиво глядя в иллюминатор, как казалось, сквозь ссутулившегося в кресле напротив американца. Затем вздохнул и вновь взглянул подавленному ощущением неотвратимости личной драмы капитану трампа прямо в глаза. – Сколько лет вы в море?

– Тридцать шесть… Почти тридцать шесть…

– Послушайте, мистер Орейли… Джек… Вы же знали, чем рискуете, ставя на карту все? Собственно говоря, я не должен был бы с вами даже разговаривать, но раз так уж вышло… Как там у вас говорят в Штатах: каждой собаке нужно дать укусить дважды? Почему бы, собственно, и нет? Возможно, я дам вам второй шанс. Возможно… И вы сможете сохранить судно и выручку за большую часть груза. Сидите, сидите, капитан… Но вначале вы должны мне откровенно, абсолютно откровенно ответить на один вопрос. От этого ответа будет зависеть очень многое. Для вас… Согласны?

– А у меня есть выбор? В моем положении можно продать душу дьяволу! А вы, как мне кажется… Более сострадательны, что ли… Я готов. Спрашивайте.

– Итак. Кому-нибудь в Японии известно, какой именно груз вы везете и когда вышли с Алеутов?

– Нет. Никому не известно.

– А почему пулеметы?

– Это уже второй вопрос, господин контр-адмирал!

– Это вторая часть первого.

– Я имею при себе перечень товаров, в которых заинтересовано правительство Японии, гарантирующее приобретение их через своих коммерческих посредников.

– Понятно… В своих предположениях относительно того, что это не первый ваш рейс в Японию после начала войны, я, похоже, не ошибся…

– Но…

– Не волнуйтесь, Джек. Я не учитываю это как отягчающее обстоятельство, – Беклемишев тихо рассмеялся. И заметив взгляд американца, скользнувший по коробке гаванских сигар, подвинул к нему пепельницу. – Я не возражаю… Курите… Кстати, а к нашим посредникам вы со своими услугами не обращались?

– Было дело. Но вам во Владивосток требуется только уголь. А моя малышка маловата, чтоб конкурировать с большими угольными пароходами.

– Увы. Тут правда ваша. Наше военное ведомство – это государство в государстве. И мелкая частная инициатива для него ничто… К сожалению. Но вернемся к нашей злободневной теме. На вопрос вы ответили верно. Поэтому я могу отпустить вас. Но только при выполнении лично вами двух моих условий. Безоговорочном и безусловном выполнении…

– Господи! Господин контр-адмирал… Я готов! Готов на любые ваши условия! Только скажите, какие?

– Первое. Вы поклянетесь никогда более впредь не делать ничего, перечащего интересам моей страны.

– Боже мой, конечно же клянусь! Перед Богом и людьми!

– И второе. Вы завтра же, крайний срок – вторник, сниметесь с якоря и отправитесь в Токио, как и значится в ваших бумагах. С указанным в них грузом. Кроме пулеметов и их боезапаса. Они в отдельном листе коносамента. Его оставите у меня. А для ваших заказчиков – не смогли погрузить, не дождались… Привезли только селитру, чугун и револьверные патроны. Вместо пулеметов догрузим вас американской же тушенкой с «Кадьяка», что рядом с «Моникой» стоит. Чтоб сомнений не было, почему идете не в полном грузу…

– И вы нас отпускаете?! Правда, отпустите?!

– Не перебивайте меня, капитан… Затем вы в балласте приходите в указанный мною квадрат, где вас встретит наш крейсер. И после того как мой офицер с вашего борта перейдет на него, будете отпущены. При этом вы поклянетесь, что в течение тридцати дней с момента этого рандеву никто из ваших уст или из уст членов вашей команды не услышит о нашей встрече и вообще о русских военных кораблях. А лучше бы вам всем вообще молчать до конца войны. Пожалуй, по возвращении из Токио я даже предложил бы вам подзаработать, доставив кое-какой груз во Владивосток. И при деньгах будете, и в море поболтаетесь…

– Но ваш офицер – это кто, и почему у меня на борту?

– Мой офицер? Сейчас я вас познакомлю. Он пойдет вашим первым помощником вместо сына.

– Как это вместо… Я не понял… господин контрадмирал?!

– Роберт временно погостит у нас, мистер Орейли. И встретит «Монику» в точке рандеву на борту моего крейсера. Так выглядит мое второе условие.

– Но, сэр…

– Вы вполне можете отказаться, капитан. Альтернатива вам известна. Ничьей жизни ничего не угрожает. Надеюсь, что и нерченская или сахалинская каторга вас минует, но это уже – на усмотрение суда во Владивостоке. Тут я не властен… Все останется в правовом поле. Так какие еще у вас есть «но»?

– Никаких, адмирал. Я готов исполнить то, что вы предлагаете. Слово моряка.

– Но я надеюсь, вы понимаете, что если с моим офицером что-то случится или наши японские друзья узнают что-то лишнее в случае ваших неверных действий…

– Господи! Как вы могли такое только подумать! Когда и куда я могу начать сгружать пулеметы и патроны? Ваш офицер знает английский?

– Да, и даже получше меня, Джек. Остальные члены вашей команды смогут держать языки за зубами?

– За специалистов я ручаюсь, они в деле и зависят от меня. Мы вместе пять лет. Матросы и кочегары – мексиканцы… Они и по-английски двух слов связать не могут, не то что по-японски. И о том, что у кого-то с кем-то война, даже не знают, наверное. И… И я им плачу! Американскими долларами, между прочим… В Японии подобное не реально, так что здесь волноваться не о чем.

– Ну, что ж… Учитывая вашу искреннюю готовность к сотрудничеству… Будем считать, договор между нами подписан. В качестве бонуса: тот груз, который вы повезете во Владивосток после Токио, я оплачу по двойному тарифу. Долларами. Или золотыми червонцами, если устроит. Чтобы и вы, и ваши моряки не оказались внакладе с рейсовыми. Более того, после окончания боевых действий мы решим вопрос об официальном приобретении этой партии пулеметов. Что, я полагаю, поможет вам уладить свои финансовые дела. Кстати, сколько раз за последний год вы бывали в Токио или Йокогаме?

– Три раза. И раз пятнадцать всего…

– А вокруг себя вы посматривали, Джек?

Беклемишев, задавая этот вопрос, собственно говоря, и не рассчитывал на что-то стоящее… Так, спросил на «а вдруг»… Однако за ту короткую паузу, пока американец обдумывал услышанное, контр-адмирал успел заметить, как неуловимо изменилось лицо собеседника, став жестче и строже. Как слегка расправились и приподнялись его плечи, а в глазах появился отсутствовавший до сих пор огонек…

– Адмирал, давайте не будем ходить вокруг да около. Прикажите принести карту залива и цветные карандаши. Вас, полагаю, интересуют береговые батареи, мины, боны, особенности брандвахтенной и таможенной службы, фарватеры, порт Йокосука, доки и военные сооружения? Если так – вы по адресу. Военную службу я завершил, будучи артиллерийским офицером на крейсере «Олимпия». Наверное, вы слышали об этом корабле. Кстати, и медаль у меня на лацкане, которую вы так пристально разглядывали, оттуда. Мне ее вручал Дьюи…

– Сам адмирал Дьюи?! Так почему же вы ушли с флота?

– Это довольно личная… и не очень-то веселая история, адмирал. Я не хочу к этому возвращаться, да и к нашему делу все это не имеет никакого отношения. Важно то, что сегодня ни я флоту САСШ, ни он мне ничем не обязаны. И уж тем более я ничем не обязан японцам, из-за которых, собственно говоря, все так и получилось… Хотя, если вам интересно…

Все просто и банально. Когда мы стояли в урагском доке, в 1898 году, я на берегу встретил своего знакомого капитан-лейтенанта Комацу. Раньше он был помощником их военно-морского агента в Вашингтоне, где я с ним и познакомился. Сейчас он каперанг и один из руководителей их флотского разведывательного департамента. Я был слегка навеселе, а вскоре, с его дружеской помощью, и не слегка. И как мне потом было предъявлено, я разболтал ему подробности о нашей кораблестроительной программе, планах относительно Филиппин и Японии, характеристиках строящихся кораблей. А я тогда уже практически «паковал чемоданы» – меня ждало место старарта на строящемся у Крампа броненосце «Алабама»… В общем, на меня повесили всех собак, которых только можно было. Вышибли с флота. Благодарение Господу и друзьям, что не пошел под суд… Я нанялся на коммерческий трамп, пришел в Йокогаму, нашел этого Комацу… Думал, раз так свои со мной, может, хоть азиаты чем помогут… Какое там!

Вспомнил он обо мне, лишь когда началась война с вами, тогда и прислал тот список, о котором я говорил. Обещал еще надбавку за риск. Как выяснилось после первого рейса, десять процентов сразу, а остальное после войны, после их победы! У вас, как я слышал, платят сразу. Я уж не говорю о предложенном вами рейсе во Владивосток, чем вы действительно серьезно меня выручите. Конечно, если бы я еще мог рассчитывать хотя бы на вексель по поводу пулеметов… А желтомазым я, по большому счету, ничем, кроме порушенной карьеры, не обязан. Кстати, попросите также принести карты района Кобэ – Осака. Или для вас это лишнее? Вы не спрашивали, но в предыдущий раз я разгружался именно там…

Часа через полтора колокольчик на столе адмирала звякнул, и Беклемишев, обращаясь к вошедшему на вызов флаг-офицеру, весело спросил:

– Как у нас с обедом? Пробу уже сняли? Прекрасно… Будьте добры, вызовите ко мне лейтенанта Измайлова. Да, прямо сейчас. А обед… Пускай подадут сюда. На троих. И шустовского одну принесите, пожалуйста…

* * *

Окончательное решение по «встрече на Иводзиме» созрело у Макарова после того, как он получил информацию от Руднева о том, что во Владивосток «прискакали» с прицепом из семи призовых пароходов «рысаки» Егорьева в компании с потрепанными океанскими буднями «Абреком» и двумя «циклонами» – № 222 и № 223. Осмотрев эту троицу, Руднев решил оставить их во Владике. Но, как и положено большим пароходам, «Океан», «Ока», «Печора» и «Днепр», несмотря на длительное нахождение в море, были еще вполне в форме. Пока их механики занимались текущими ремонтами при помощи мастерских порта, Петрович с Егорьевым развернули бурную деятельность по приданию нового качественного уровня боевым возможностям как этого крейсерского отряда, так и всей эскадры Безобразова, о работе которой у тихоокеанского побережья Японии Егорьев привез с собой полный отчет.

Во-первых, на «Океан» был наконец-то загружен его штатный воздухоплавательный парк. Во-вторых, вспомогательные крейсера получили так ожидавшиеся Егорьевым и его командирами минные катера – «газолинки», что давало «рысакам» возможность для расширения операций против вражеских коммерческих и даже военных портов. Кроме того, оборудовав временные ростры, на каждый из четырех вспомогательных крейсеров погрузили по два таких катера для остальных кораблей Второй Тихоокеанской эскадры, хотя процесс их спуска на воду по приходе на Сайпан и обещал быть сложной операцией, требующей ювелирной точности при постановке борт о борт пары вспомогательных крейсеров: для спуска катера с одного из них предстояло использовать кран-балки другого.

В-третьих, за неделю до пришествия отряда Егорьева во Владивосток наконец-то прибыл столь долгожданный литерный эшелон с грузом аж из семнадцати комплектов 700-мильных радиотелеграфных станций «Телефункен» с обслуживающим персоналом: спасибо Реммерту и Попову, с организацией подготовки радиотелеграфистов и электриков они в Питере справились. В комплекте с ними пришло и новое стеньгово-антенное хозяйство, к созданию которого, как и к «чудному озарению» в виде эскиза многократного тарельчатого разрядника, без которого секретное германское изделие смогло бы обеспечить устойчивую приемопередачу лишь в радиусе полутора сотен миль, руку приложил небезызвестный Лейков.

Не теряя ни минуты и даже не успев получить на это санкцию комфлота, Руднев приказал немедленно монтировать по комплекту на каждом из вспомогательных крейсеров Егорьева, обговорив с ним тактическую схему использования их в качестве кораблей-ретрансляторов для установления надежной радиосвязи с плавучим штабом эскадры Безобразова – крейсером «Память Азова».

Когда Макаров узнал о «самоуправстве», он полностью одобрил волюнтаристские действия Петровича. В отношении же остальных двенадцати комплектов принял «соломоново» решение: по четыре станции должны были получить корабли его эскадры в Артуре, крейсера Руднева и эскадры Безобразова, но позже, согласившись с Рудневым, приказав одну задействовать во Владивостоке. Забрать «свои» Степан Осипович решил на Иводзиме, куда уходили «Аскольд» и «Ангара», а доставку их туда поручил обеспечить Рудневу. Причем лично.

О причинах такого решения Макаров не распространялся, судя по всему, вполне сознательно. А дабы японцам было чем заняться на то время, пока три русских адмирала будут баловаться чем-то интересным на их «заднем дворе», основным силам Владивостокской эскадры надлежало под командованием Небогатова провести довольно рискованный набег на Нагасаки, поскольку означенные основные силы включали в себя лишь «Громобоя», «Россию» и «Витязя». «Рюрик» латал раны после Кадзимы, на «Ослябе» заканчивали добронирование оконечностей, а на «Корейце» полным ходом шли работы по реконструкции станка в носовой башне для монтажа «трайэмфовской» десятидюймовки.

Из Золотого Рога корабли Небогатова вышли вместе с «Богатырем» и «Варягом» под флагом Руднева, а также с «Леной», на которую были загружены радиотелеграфные станции для эскадр Макарова и Безобразова. Для кораблей Второй Тихоокеанской она везла также дополнительный боекомплект. За три дня до их выхода в море из залива Посьета через Лаперузов пролив выскочили «рысаки» Егорьева. Руднев же, проводив броненосные крейсера миль с пятьдесят, повернул свое трио к Сангарскому проливу…

* * *

– Господа адмиралы, разрешите! – Козырнул от дверей входящий в салон флаг-офицер командующего Второй эскадрой флота Тихого океана кавторанг Свенторжецкий. – С Горы передают: дымы с норд-веста. Несколько. Но точно число пока подсчитать не могут.

– Спасибо, пусть докладывают каждые десять минут, Евгений Владимирович. Прикажите дать сигнал:

«Боевым кораблям иметь под парами все котлы». К походу и бою быть готовыми через тридцать минут, – живо отреагировал на новость вице-адмирал Безобразов. – И будьте добры, пригласите к нам на «Азов» контрадмирала Беклемишева.

Ну, что, Всеволод Федорович, одно из двух: или наши гости дорогие, которых вторые сутки поджидаем, или гости лихие, незваные… Торгаши здесь косяками не ходят. Пойдемте, подышим. – Безобразов поправил пенсне, придававшее его лицу безмятежный, почти профессорский вид, неторопливо поднялся и, жестом приглашая своего собеседника пройти вместе с ним, направился к выходу на кормовой балкон «Памяти Азова». – Вы только пальтецо накиньте: чай, не май месяц.

– Ну, лихие эти гости вряд ли, Петр Алексеевич, – с улыбкой проговорил, поднимаясь, Руднев. – По нашим же совместным прикидкам японцы ваши стоянки еще точно не вычислили. Здесь местным рыбакам вообще все токийские проблемы не важны, особенно после того, как вы им стали платить за рыбу больше, чем они могли себе вообразить. Кстати, от блюд местной кухни, что нам вчера Беклемишев со своего стола прислал, я в восторге. Признаться, у нас во Владике ничего подобного и в помине не готовят.

– Стола – это того, который «ножками вверх», что ли? – усмехнулся Безобразов.

– Ну, да… Только, ради бога, при нем так про «Наварина» не скажите, обижается же человек…

– А… Обижайся, не обижайся, а весь народ наш так его и зовет, от самого Абукира. Как ляпнул тогда кто-то на мостике: «Смотрите, смотрите! „Стол“ наш щасс в „Ринауна“ въедет!» Посмеялись… А вот прилипло же, прости Господи! Но все лучше, чем «Блюдо с музыкой», хотя этот «Стол» в одиночку уже три приза словил. Мы вот на крейсере двоих только сподобились. «Нахимов» так и вообще одного. Правда, судя по продолжению, этот один может и всех наших стоить. Родионовские, конечно, недовольны, но пускай себе на поживу еще ловят.

Кстати, должны были на бункеровку еще вчера притопать… Такое у нас бывает. Сутки-двое, еще ничего не значит. Вот когда «Океана» с Егорьевым хватились, дней десять ожидаючи, крепко попсиховали все. Я уж почти решился телеграф запускать. Кто ж знал, что он угля с трофея своего первого черпанул и благодаря этому еще двоих стреножил. Американец-то, тот, что с керосином, газолином и маслом машинным, больше восьми узлов не полз.

Правда, третий его приз – германца – мы отпустили после получения им соответствующей накачки от сайпанского «островоначальника», естественно… Но это указание – пойманных немцев на разбор к губернатору и на его решение, – как я понял, часть нашего уговора с Берлином. Они нам не мешают в Бахии за Сайпаном спокойно стоять, а мы их соотечественников-контрабандистов не топим, а к ним на «разбор» ведем. Какой «разбор» – ясно же, что двоих поймали и обоих же по просьбе губернатора отпустили.

А вообще-то, Всеволод Федорович, для наших дел вспомогательные крейсера очень хороши оказались. Из всего того улова, что за Сайпаном под присмотром «Храброго» и миноносцев на якорях отстаивается, больше половины на счету этой четверки гнедых. Как и из тех пароходов, что уже у вас во Владике, пять – егорьевских «скакунов» добыча.

– Петр Алексеевич, насколько я знаю, Свенторжецкий ведь с Егорьевым уходил…

– Да. Евгений Романович о нем высочайшего мнения. По его представлению произведен в капитаны второго ранга. Я его к себе забрал. Потому как тут полно штабной и шифровальной работы. Организация охраны стоянок, оприходывание и отправка во Владивосток трофеев. Допросы всякие разные, изучение документов. Переписка с сайпанским губернатором. У него ведь английский и немецкий свободно. И японский для разговорного сносен вполне. Мы же тут уже совсем из сил выбивались… Спасибо Егорьеву, не пожадничал…

Так вот. Неудачники у нас пока – «Корнилов», один барк был у него, и тот немец, да «Николай» с «Донским». Этим крупнее джонок, увы, ничего не попадалось. Смирнов не унывает. Уголь принял и собирался было завтра опять на север, но я не пустил, так как Степан Осипович идет. И снаряды пусть догрузит. А Добротворский, тот тихо бесится: у Мальты, у Джибути, да и почти под Сингапуром самым ловил. А тут… Ну, не фартит, и все тут!

Но «адмиралов» я, конечно, в крейсерство не пустил. И дальность маловата, да и если про береговую оборону японцев я правильно все понял… Короче, они у меня с «Храбрым» учатся стрелять по берегу. Чтоб как таблицу умножения, чтоб от зубов отскакивало. Понятно, мне их командиры чуть обструкцию не устроили. Призовых-то охота – тем более что «Наварину» с «Николаем» я разрешил-таки… Взял грех на душу…

– А бунта не опасаетесь?

– Какого? На бэбэошках? – удивленно вскинулся Безобразов.

– Бог с вами! Как у вас пленные-то сидят? Ну, интернированные – понятно, на «Висле» и в лагере, там вопросов нет. А как японцы на этом вашем «желтом» пароходе?

– Под прицелом пары минных аппаратов, да «храбровских» или пушек ББО, особо не побунтуешь. Да и вообще… Дисциплинированный они народ, скажу я вам! Сами себе старших выбрали. Не бузят. Едой, питьем и мылом мы их обеспечиваем. Как узнали, что убивать и кушать их не собираемся, и считаем не пленными даже, а интернированными, и как уйдем отсюда, всех отпустим, вообще успокоились. По вечерам песни поют. Мы им даже газеты и чтиво оставляем, так что проблемы, которой я опасался, пока не возникло. Чистоплотные, моются в бочках с горячей водой, пароход сами драют… Короче, я даже думаю, за образцовое поведение им его оставить. Когда уйдем, пусть до дому сами добираются. Как считаете?

– Ну, почему нет? Думаю, и Степан Осипович возражать не будет. Они же все некомбатанты. Пароход, как мне сказали, спуска 1882 года, не великая ценность. Да и благодаря вашей плодотворной деятельности у нас сейчас этого гуталина…

– Какого еще гуталина?

– А… Присказка одна дурацкая привязалась. Что означает: добра этого, пароходного, во Владике теперь полно.

– Стараемся… В общем, жизнь у нас здесь интересная и разнообразная, как вы поняли, Всеволод Федорович. Особенно поначалу душевно было, когда мы тут как волки в непуганом стаде резвились, дурея от жадности. Жаль, нейтралы без контрабанды, которых хочешь – не хочешь, но приходилось отпускать, растрезвонили. И Клондайк наш начал понемногу оскудевать. За четверо суток до вашего прихода ни одного приза. Хотя, полагаю, собственно стоянки наши никем пока не вскрыты. И, что очень хорошо, все «отпущенники» сталкивались пока лишь с нашими вспомогательными крейсерами.

Вот если бы они засветили кого из броненосцев… Но Бог миловал. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… Хотя как миловал? И по поводу шведа, и по поводу голландца этого, что с консервами, чую – скандал будет. Контрабанду стопроцентную тут можно и не натянуть. Но и засветить «Наварина» я не мог. Другого такого корабля нет, и японцы бы через неделю нас вычислили… Ну а если это все-таки японская разведка крадется по нашу душу, то у нас теперь и чем встретить есть, чтоб не отпустить к адмиралу Того с докладом.

– Да уж с этим мы справимся, полагаю, – Руднев кивнул в сторону покачивающихся на якорях «Варяга», «Богатыря» и «Аскольда». Оба владивостокских крейсера уже сгрузили свою лишнюю ношу – ящики с мелкокалиберными пушками, новыми прожекторами для миноносцев и катеров, пулеметами и всем прочим, что к этому причиталось. И были вполне готовы, чтобы погонять кого угодно мельче себя. А у японцев, кроме больших кораблей Камимуры остальные крейсера такими и были… На «Аскольде», правда, еще догружали уголь.

– Сколько кардифа вчера взять успели, пока этот углеед беклемишевский не пришел на последних лопатах?

– И на «Варяге», и на «Богатыре» сейчас порядка двух третей нормального запаса. На «Аскольде», судя по вчерашнему рапорту Грамматчикова, поменьше половины. Но «Наварина» надо было грузить немедленно, у него действительно едва двести тонн оставалось.

– И я о том… Ну, не дело контр-адмиралу так за призами бегать! А как с машиной что? И не дошел! Пришлось бы целую операцию городить.

– Петр Алексеевич, вы часом не ревнуете, что Беклемишев лично троих заарканил? Не потому на него ворчите, а? Ведь, в конце концов, после той организации артиллерийских учений, с которой вы меня познакомили, он имеет законное право на «сладкое».

– Какое?! Да дай бог ему еще четверых. А вот если это Камимура идет? А броненосец-то у нас без угля! Конфуз. Поэтому и выговорил им с Фитингофом вчера. Как мальчишки, ей-богу! Может, и резко, конечно… И то, что при вас, неправильно, наверное. А как все же Камимура?

– Если это Камимура со своей четверкой, а «Адзума» вряд ли еще из ремонта после рандеву с «Ослябей» выползет, теоретически сейчас, с двумя броненосцами и четырьмя большими крейсерами, можно дать бой. И хотя с учетом наших дальнейших планов можно просто отойти, время к вечеру, мы островом закрыты, пока поймет, пока погонится, к темноте уйдем… Но есть три «но». Во-первых, потеряем два угольщика и часть призовых, что к Сайпану или во Владик еще не ушли. Во-вторых, если это и вправду Ками, то в Токийской бухте элемента внезапности может и не быть. В-третьих…

– Элемента чего? А, понял! Да, скорее всего, что так… Но, Всеволод Федорович, если это Камимура, мы в любом случае примем бой. Потому как нам будет дан шанс потрепать его без участия главных сил. И если даже он нас всех изобьет, а мы у него выгрызем только один-два крейсера, за прорыв Чухнина можно будет не волноваться. И Того – конец. Поэтому я приказал готовиться к бою. Мы его примем…

– Так не честно, Петр Алексеевич, вы мне договорить не дали, а я ведь то же самое сказать хотел!

– А я и не сомневался ни секунды…

* * *

Подходивших к острову с другой стороны конической громады потухшего вулкана кораблей с якорной стоянки видно не было. Гора, которая и имени-то пока не имела на большинстве карт, одну только отметку высоты, прекрасно защищала стоявшие за ней русские крейсера и броненосцы как от западных ветров, так и от лишних глаз. Но насчет взглядов это было справедливо и в обратном направлении, поэтому оставалось ждать семафора с наблюдательного поста на вершине.

Конечно, Петрович знал, как зовется этот вулкан у японцев. Сурибаши. Тот самый Сурибаши, к которому в его исчезнувшем мире тысячи японцев ежегодно приезжали поклониться памяти героических предков, сложивших свои головы во время штурма Иводзимы американцами. Но здесь и сейчас его называли Гора. Даже не ясно, кто из наших моряков так окрестил его первым. Теперь же на местном флотском жаргоне и вулкан, и остров, и его якорная стоянка величались одинаково: Гора… Просто Гора.

Прикрытые от норд-веста русские корабли почти не качало. Флагман Беклемишева «Наварин», принявший в угольные ямы необходимую дозу кардифа часа три назад, недавно закончил приборку. И сейчас, наполовину скрытый за корпусами «Богатыря» и «Аскольда», выплюнул шапку черного дыма из кормовых труб…

«Молодцы, – отметил про себя с доброй ревностью Руднев, – приказ получили минут пять назад, а в котельных шуруют, хоть с устатку все. Правильно у Безобразова с Беклемишевым дело поставлено. Да, корабли у них, по большей части, пожилые, но дошли сюда вполне нормально и сейчас азартно бегают за купцами. Вовремя я надоумил, через Вадика вестимо, чтоб Безобразов взял флагмехом Евгения Сигизмундовича Политовского. Его заслуга тут не малая, конечно…»

Через минуту-другую из-за «богатырской» кормы шустро выкатился изящный остроносый катер под контрадмиральским флагом, лихо накренившись, заломил поворот и покатился к трапу «Азова». Петрович давно уже собирался поближе рассмотреть это германо-американское чудо техники, задуманное им много дней тому назад или лет тому вперед. Вот он наконец, подходящий момент, на «Азове»-то все близняшки под брезентом стоят.

Вадик, нужно отдать ему должное, и здесь не сплоховал. Особенно с учетом «развития генезиса», которое испытывалось у Бьерке. Но пока перед ним была лучшая из малых миноносок, имевшихся у русского флота на театре военных действий. И в бой, если что, идти именно ей и ее сестренкам…

С виду катер как катер… Только относительно большой. От форштевня до пулеметной рубки закрыт карапасом, как обычная миноноска. Хотя, если честно, при водоизмещении в 15 тонн, миноноска 3-го класса и есть. Лишь дыма из трубы почти нет. Главное, что отличает ее от всех миноносок, применявшихся ранее на нашем флоте, – двигатель. Вместо паровой машины все катера этого типа оснащены газолиновым мотором. Построены эти двигатели внутреннего сгорания в САСШ по трехстороннему контракту со «Стандард мотор констракшн компани». Трехстороннему потому, что в роли покупателя выступила германская фирма «Шихау», а плательщиком де-факто была российская сторона.

Предыстория контракта была такова. Американский кораблестроитель Льюис Никсон со второй половины 1903 года активно рекламировал предложение на строительство малых кораблей под такие двигатели: от подлодок до катеров береговой обороны и миноносок. Этими последними в конце февраля 1904 года и заинтересовались русские. Но сроки изготовления и боевые качества предложенных Никсоном деревянных кораблей не устраивали заказчиков категорически. Вместо 35-тонных миноносок, оснащенных двумя 300-сильными двигателями и одним поворотным минным аппаратом, гостям из Старого Света требовался стальной катер не тяжелее шестнадцати тонн с одним таким мотором, дабы его можно было поднимать на борт больших судов.

Американец признал, что такие условия, да еще в крайне сжатые сроки, и вдобавок при серии в полста штук, ему не по силам. Ведший переговоры со стороны заказчиков российский морской агент в Вашингтоне Бутаков и его германский коллега, представлявший интересы германской фирмы, как будто этого и ждали. И в итоге был подписан контракт не с Никсоном, который получил в конверте некий утешительный приз за готовность сдвинуть договоры со «Стандардом», а напрямую с двигателестроителями. Согласно ему янки обязались поставить шестьдесят моторов: первые шестнадцать штук (с учетом имевшихся готовых и заделов) к 20 апреля, а остальные к 1 июля. С учетом того, что они уже имели в высокой степени готовности пять таких движков, контракт был подписан.

Конечно, сроки и требования заказчиков были беспрецедентно жесткими. Но поскольку финансовая сторона дела до сих пор остается тайной, а сам конструктор двигателей и совладелец фирмы Карл Риотт, оставив дома на хозяйстве своего младшего брата, срочно выехал в Германию консультировать инженеров фирмы «Ховальдверке», которая приобрела у «Стандарда» лицензию на производство линейки его моторов (на самом деле покупателями были русские, которым были нужны и существенно более мощные моторы для катеров типа КЛ), есть основания полагать, что стороны остались вполне довольны друг другом…

Петрович с интересом рассматривал созданное фактически по его личному техзаданию детище американо-германской кооперации, подходящее к трапу «Азова».

«По длине катерок, конечно, поболее наших деревяшек будет, однако пропорции совсем иные. Главное же его внешнее отличие от паровых – из трубы практически нет дыма. Нет и искр, демаскирующих паровые катера ночью. Да и, судя по звуку двигателя, глушитель для него у немцев прекрасный получился. А как резв, как поворотлив! С мотором в три сотни лошадок свои паспортные семнадцать узлов он выдаст играючи. Не зря Вадик расхваливал. И по вооружению тоже что-то с чем-то. По бортам впереди два казнозарядных метательных минных аппарата. На каждый из них по две мины: одна в аппарате и запасная. Дальность стрельбы – до ста метров. Вес взрывчатки – тридцать один килограмм. Поменьше чем в „уайтхедах“, но для купцов и этого вполне. К тому же и о себе думать надо. Не самоубийцы же…

За небольшим бруствером-рубкой впереди трубы пулемет. Должен быть пулемет! Нет, на беклемишевском, конечно, тоже стоит „максим“. Но… Судя по всему, калибр у него все полтора дюйма! Такое пулеметом и назвать-то язык не поворачивается. Откуда только скоммуниздили? Тьфу, блин, только бы прилюдно такое не завернуть!..» – пронеслось в голове Руднева. Мимоходом он отметил, что родной «катерный» трехлинейный «максим» тоже никуда не делся – тумба с кронштейном для его установки торчала на корме.

Первые восемь таких катеров получили «Наварин» и «Азов» еще при уходе с Балтики – прямо в Киле, куда их за сутки до прихода беклемишевского отряда перегнали данцигские корабелы. Остальные были позже поставлены нам немцами с железнодорожными транспортерами: перевезены на пароходах в Питер и оттуда отправились во Владик по Транссибу несколькими литерными поездами, где недавно были погружены на «егорьевских скакунов» вместо их прежних, паровых. Так что сейчас Вторая Тихоокеанская была укомплектована «бортовыми» миноносками-газолинками в полном соответствии со штатом.

Конечно, было бы здорово иметь вместо них 19-тонные торпедные катера типа КЛ, оснащенные двумя 400-сильными моторами Риотта – Луцкого каждый, с двадцатью семью узлами расчетного максимального хода. Вадик, кстати, доложил недавно, что серийные КЛ, вероятно, смогут развить на максимальной мощности с подводным крылом Крылова – Шухова около тридцати четырех! При этом они еще и вооружены не метательными минами, а парой «уайтхедов» в бугельных аппаратах.

Но, как опасался Василий, отработка изделия с таким коэффициентом новизны может затянуться. И взвесив все «за» и «против», было решено и проект с Шихау доводить по зеленой улице, не считаясь с затратами. Могло ведь получиться по классике: лучшее – враг хорошего. Катера же специального типа, или, как они обозначаются в переписке, «Крылова – Луцкого», начнут приходить во Владивосток только в ноябре.

С топливом для прожорливых моторов «газолинок» проблем не было. Как рассказал Рудневу Безобразов, изловленный Егорьевым трамп с керосином, маслами и тридцатью двухсотлитровыми бочками газолина от «Стандард Ойл» оказался весьма ко двору, что даже позволило значительно увеличить и усложнить объем учебы катерных экипажей.

С одной стороны, это повысило их выучку, но с другой – три мотора запороли, а два других после переборки перестали выдавать нормальную мощность. Пару «убитых» заменили на заранее взятые еще в Германии запасные, а три остальных, необходимых на замену, прибыли на борту «Лены» вчера, в партии из десяти движков, что Руднев приказал погрузить на вспомогательный крейсер вместе с восемью комплектами мощных телеграфных аппаратов и снарядами для кораблей Безобразова и Беклемишева. Петрович помнил, что на «газолинках Никсона» именно надежность двигателей вызывала больше всего нареканий у наших моряков, поэтому заказ на них был оформлен с запасом. И его предусмотрительность излишней не оказалась.

* * *

Младший флагман Второй эскадры, поздоровавшись, присоединился к ним в тот самый момент, когда флаг-офицер доложил собравшимся:

– Господа, с Горы головного опознали. Наш «Новик»! За ним идет еще один большой корабль, но он оттянул, и за дымом пока не разобрать.

– Все ясно, спасибо! Прикажите сигнал «Варягу»: «Встретить и привести сюда отряд командующего флотом». Кораблям: «Быть готовыми к встрече и смотру».

Петрович отметил про себя, что Стемман, Степанов и Грамматчиков заранее уже выбрали по одному якорю сразу по получении приказа разводить все пары, – война научила быть предусмотрительными. Через пять минут «Варяг» уже проходил мимо них. В соответствии с подтвержденным штабом флота приказом вице-адмирала о запрете артиллерийского салютования в маневренных базах офицеры и матросы крейсера приветствовали собравшееся на балконе «Азова» начальство молча, отданием чести.

Пока Безобразов с Беклемишевым обменивались последними эскадренными новостями, Петрович задумался о том, что им предстояло:

«Итак, Степан Осипович на подходе, и судя по всему, как и собирался, взял с собой „Новика“. Сам, скорее всего, идет на „Баяне“, не на „Палладе“ же… Значит, если примет решение на атаку, точно сам поведет. А теперь наверняка примет: где у них мины крепостные, знает благодаря мне и цусимскому форуму, с батареями и фортами, благодаря Русину и немцам, все ясно, а те фотки, что старарт с „Наварина“ привез, вообще клад. Впору не только его, но и американца этого, капитана „Моники“, к орденам представлять, если еще и учесть ту схемку береговой обороны с бонами у Йокосуки и Токио, да с судоходным фарватером меж минных полей, что он Беклемишеву нарисовал…

А учитель у нашего фотографа хорош! Николай Николаевич Апостоли. Кстати, до сих пор тоже в лейтенантах ходит. Надо поправлять это дело. Сейчас он на «Сисое» к нам идет с Чухниным, если доживем до Артура, непременно познакомлюсь. Альбом его фотографий наших кораблей надо издать. Непременно! Может, не один. Для популяризации флота это просто необходимо…

Да, еще Макаров в последней телеграмме обещал мне какой-то персональный сюрприз. Что бы это могло быть? Хотя, собственно говоря, и не столь важно. Ведь это дело все равно без нас пройдет. Нам не судьба. Нужно протаскивать в Артур Чухнина с гвардией. Сразу в двух местах не очутишься. Крейсера не летают. И придется нам на пару со Стемманом класть голову в пасть голодному тигру, сиречь Камимуре… Да, кстати…»

– Господа, пока мы тут втроем, хочу обсудить один деликатный момент.

– Конечно, Всеволод Федорович, мы все внимание.

– Есть у меня одна проблемка… Личная. Приехал… вернее, сбежал из Корпуса, на мою голову, сын. С парой таких же, как и он, юных обормотов отправился воевать японцев. Этих двоих я довольно удачно пристроил – одного к Дабичу, другого к Арнаутову. А мое сокровище вцепилось мертвой хваткой… Хочу на «Варяга», и все тут… Каюсь, дал я слабину. Взял. Кстати, не стыдно: сигналит отменно, зрение прекрасное, по силуэтам кого хочешь уже лучше меня узнает. Заставил его серьезным делом заняться – и что? Минер мой теперь в нем души не чает. Так что и руки из того места вроде растут… В другом беда. Во-первых, неудобно как-то, знаете ли, становится. Чувствую, кое-кто уже косится: семейственность… Во-вторых, признаюсь честно, дело нам на «Варяге» скоро очень серьезное и рискованное предстоит…

– Всеволод Федорович, а если я, пользуясь моим старшинством, попрошу вас доверить мне вопрос определения места дальнейшей службы гардемарина Руднева? Ведь в данный момент «Варяг» в моем оперативном подчинении, не так ли? – с улыбкой перебил Руднева Безобразов.

– Тогда я вынужден буду согласиться, Петр Алексеевич!

– Ну-с, коли так, то знаю я, что у контр-адмирала Беклемишева, на «Наварине», кое-какие вакансии имеются. Да и штаб у него не в штате. Что скажете, Николай Александрович?

– Выпускайте приказ. Я возражать не стану. Присылайте отпрыска прямо завтра с утра, Всеволод Федорович. Посмотрим, чему ваш минер так радовался…

Так за разговорами и размышлениями незаметно пролетели минут сорок, когда сверху раздалась усиленная рупором команда старшего офицера крейсера: «Свистать всех наверх! К встрече с правого борта!»

За стройным силуэтом «Варяга», заходящего в тень Горы с отдалением от острова мили в две, плавно скользила грозная, угловатая громада «Баяна» под флагом командующего Российским Императорским флотом Тихого океана на фор-стеньге. Следом за ним, на коротком интервале, – маленький, изящный, ощутимо сдерживающий свою прыть и норов «Новик». Команды всех кораблей, и пришедших, и встречающих, выстроены по бортам в «первом сроке». На мостиках в белых кителях и перчатках, при кортиках, офицеры… Петрович вглядывался в бинокль:

– Смотрите, господа, Степан Осипович на крышу ходовой рубки поднимается!

– Точно, давайте-ка, и мы тоже пройдем повыше. Генрих Фаддевич! Командуйте встречу! – обратился Безобразов к командиру крейсера каперангу Цивинскому. – Да, и будьте добры, распорядитесь, чтобы стол накрывали, я полагаю, что командующий сам к нам соберется на правах званого гостя!

Следующие минут десять могучее русское «ура» гремело не смолкая. Три крейсера прошли вдоль линии стоящих на якорях кораблей: «Памяти Азова», «Богатыря», «Аскольда», «Наварина», «Николая I», «Океана», «Ангары» и «Лены». Развернулись и, вновь пройдя вдоль их колонны, начали становиться на якорь. Макаров передал, что сам едет на «Азов», и предложил всем командирам прибыть туда же…

Поднявшись на борт «Азова» вместе с контрадмиралом Моласом и кавторангом Русиным, командующий был как всегда бодр и энергичен. Быстро, но сердечно поздоровавшись с встречающими его адмиралами и офицерами, Макаров вместе с командиром крейсера, Безобразовым и флагманским механиком Второй эскадры Политовским, которого особо попросил сопроводить его, прошел вдоль длинного строя команды. Тепло поприветствовал всех моряков, ненадолго задержался около сверхсрочников, коротко хохотнув, поздоровался с кем-то из них особо тепло, а со старшим боцманом, как позже выяснилось, давним знакомым по «Ермаку», даже расцеловался по-русски.

После чего, провожаемый очередным взрывом матросского «ура», осмотрел расположение новых шестидюймовок, по пути обсуждая что-то с флагмехом. Поднявшись на бак к погонному орудию, чтобы, видимо, лично убедиться в удобстве углов обстрела, поинтересовался у Цивинского, как быстро спускают и поднимают на борт минные катера, удобно ли с ними работать, а затем упруго зашагал обратно к парадному трапу, на который уже поднимались командиры кораблей и прибывшие с ними офицеры.

А Петрович смотрел. Смотрел на лица матросов и унтер-офицеров крейсера, лучащихся тем особым, недоступным глазу и ощутимым лишь душою, необъяснимым, внутренним, энергетическим свечением, которое снисходит на чело воинов, приветствующих признанного ими вождя. Вождя, за которым они готовы идти в самое пекло. И не считая, рвать в мелкие клочья врагов, сколько бы их не оказалось на пути…

Макаров и был таким вождем. Прозорливым, расчетливым, смелым. В которого не просто верят, которого боготворят все наши моряки.

Да, схватка с Японией пока складывалась для нас трудно. И не во всем удачно. Да, были у нас потери от собственной неподготовленности и, что греха таить, от постыдной трусости, если вспомнить гибель «Боярина» и едва не утопленную в проходе «Победу». Во многие русские души вползал исподволь червь сомнения и недоумения: как же такое возможно, чтобы громадная империя, имеющая флот, в три раза больше японского, не говоря о преимуществе в числе штыков, целых девять месяцев с трудом сдерживает натиск небольшого азиатского островного государства, о котором меньше четверти века назад говорили как о какой-то восточной экзотике, не более того… Но чтобы с Японией всерьез воевать?! Увольте! Это же битва таракана с тапком!..

Макаров, первым из русских адмиралов оценил потенциал и замах японцев, поддержанных Владычицей морей. Он четко осознал, что здесь, на Дальнем Востоке, эта воинственная страна с благословения англичан сумасшедшими темпами превращается в такое же государство-буфер для сдерживания России, как и Турция на Востоке Ближнем.

Тщательное изучение хода и исхода японо-китайской войны, оценка особенностей самурайской военной психологии дали Степану Осиповичу возможность накануне столкновения предугадать внезапность первого удара японских миноносцев по судам нашей эскадры на внешнем рейде Артура. Увы, его предупреждающая телеграмма осталась «без последствий». Если не считать таковыми подрыв торпедами «Цесаревича», «Ретвизана» и «Паллады», организацией ремонта которых ему и пришлось заниматься тотчас по прибытии в Порт-Артур. Не самая благодарная работа для флотоводца.

Но уже первый, по правде говоря, неудачный, бой у Бидзыво утвердил авторитет Макарова окончательно. Ну, а второй, случившийся там же, когда Того был в первый раз побит, потерял броненосец, крейсер и около десятка минных судов, сделал Степана Осиповича для флота подлинным народным героем, сродни Суворову, Ушакову и Нахимову. Именно это видел сейчас Петрович в устремленных на Макарова обожающих матросских глазах. Видел и понимал, что и он сам, и все адмиралы, и офицеры, стоящие сейчас на палубе «Азова», исполнены этим общим, пьянящим чувством, охвачены единым, воинственным порывом.

Кто-то назовет это массовым психозом, кто-то – слепой верой в вождя… Культом личности, в конце концов. И доля правды будет, наверное, в рассуждениях и тех, и других. Но сути явления они так и не прочувствуют. Не поймут, что это именно тот уникальный случай, когда высшая форма человеческой любви, любви к своей Родине, фокусируется на одном человеке, на ее главном защитнике и заступнике. И любви этой удостаиваются либо великие полководцы, либо великие народные лидеры, не только умные, расчетливые и удачливые, но и личное свое «Я» ставящие позади своего сыновнего долга по отношению к Отечеству. И от того знающие ценность каждой русской жизни, которой они распоряжаются: солдатской, матросской или офицерской, ибо жизни ее сынов и дочерей и есть высшая ценность для Родины…

Оторвал Петровича от возвышенных рассуждений обещанный сюрприз комфлота: в подваливающем к трапу «Азова» катере с «Новика» Руднев узрел три весьма колоритные и известные на флоте фигуры. Во-первых, каперанга Эссена. Во-вторых, Василия Балка. И, в-третьих, что, в общем-то, сюрпризом уже не стало, еще одного Балка, на фоне чьей черной лохматой бороды даже природное украшение Степана Осиповича выглядело не столь эффектно. «Так, если мы имеем здесь этих троих, это уже „шампунь, бальзам и ополаскиватель в одном флаконе“. И как пить дать, без геройств, в том числе сухопутных, не обойдется. Что же они такое удумали, Господи?..»

* * *

После удавшегося вполне ужина, когда командиры были Макаровым отпущены и начали разъезжаться с «Азова», Степан Осипович неожиданно предложил Рудневу, Безобразову, Беклемишеву и Моласу еще раз обойти корабли на катере с «Наварина», а заодно и посмотреть, на что он в самом деле способен. Зная деятельную натуру комфлота, удивляться не приходилось. Но зачем ему понадобилось тащить с собой и всех наличных адмиралов?

Петрович шестым чувством почуял, что это «жу-жу-жу» неспроста, и украдкой задал Макарову вопрос: «Степан Осипович, мне мои бумаги брать с собой?» На что получил в ответ еле заметный утвердительный кивок командующего… Стало быть, его заявления в общем кругу про «утро, которое вечера мудренее» и про «обсуждение дальнейших наших планов лучше начинать завтра, на свежую голову» не совсем отражали истинные намерения Макарова. Судя по всему, он сначала хотел обсудить то, что предстоит русскому флоту в ближайшее время, в узком кругу. А попутно познакомиться с «газолинкой», как окрестили новые минные катера на эскадре Безобразова. Еще одно шутливое прозвище катера, прилетевшее с бака, – «вонючка», иногда с добавкой «мериканская» – в офицерском кругу не употреблялось…

Через пару минут после того, как все адмиралы в сопровождении приглашенных Макаровым прокатиться вместе с ними Эссена, Русина, Свенторжецкого, Дукельского и Василия Балка, хитро подмигнувшего Петровичу, разместились в катере «Н – № 3», неофициально именуемом «Наваринчик Третий», он, под командой мичмана Верховцева, уже бодро бежал вдоль линии стоящих на якорях кораблей, на ходу играючи преодолевая короткую, но хлесткую встречную волну.

Дыма из трубы почти не было, хотя само ее местоположение вряд ли можно было признать удачным. Конечно, устроить выхлоп там, где положено находиться дымоходу от котла у классического парового катера, было ошибкой. Потребности в тяге в выхлопной трубе двигателя внутреннего сгорания нет. И ее вполне можно было вывести за борт, что облегчило бы жизнь экипажу «газолинки», вынужденному активно вдыхать ароматы, хорошо знакомые Петровичу и Балку, но совсем новые и, судя по мимике, не вполне приятные как Макарову, так и большинству его спутников.

Зато со стороны катер выглядел как обыкновенный паровой. А с поворотом катера выхлоп стало сносить дальше за борт, и ощутимое неудобство отошло на второй план. Едва различимые в поздних сумерках силуэты крейсеров Макарова явно порадовали: приказ о полном затемнении выполнялся неукоснительно и всеми. Только стоявшее поодаль от их линии борт о борт трио из «Наварина», «Лены» и «Николая» было ярко освещено: броненосцы и вспомогательный крейсер сошвартовались через набитые соломой массивные кожаные кранцы, привезенные на «Лене», и сейчас там вовсю шумел аврал.

Дело в том, что Рейн кроме прочего доставил снаряды для Второй Тихоокеанской эскадры, корабли которой перемежали выгодную и азартную работу по отлову контрабандистов с рутинной и непростой учебой в стрельбе по береговым целям. Полигоном для стрельб был выбран один из малых необитаемых островов на севере Марианского архипелага. Причем первое артиллерийское учение прошло уже через шесть дней по прибытии эскадры к Сайпану. Стреляли поначалу днем, затем в сумерках и, наконец, когда появился достаточный навык, ночью. Беклемишев лично составил план учений и оборудования целей. Главная задача формулировалась лаконично – приведение к полному молчанию береговых батарей. И чтобы заслужить у придирчивого, въедливого контрадмирала хотя бы удовлетворительную оценку, всем приходилось попотеть. Начиная от вахтенного начальника с рулевыми и заканчивая старартом и последним из подносчиков снарядов.

Казалось, самая сложная задача была у комендоров и плутонговых командиров: нужно было по изредка появляющимся световым ориентирам засечь стреляющую батарею, определить дистанцию, смещение целика (корабль находился в постоянном движении), пристреляться и быстро перейти к подавляющей стрельбе – размеренному всаживанию в позицию батареи не менее одного крупного снаряда в минуту. С учетом приличного фугасного действия наших снарядов с мгновенным взрывателем этого было вполне достаточно, чтобы отбить у артиллерийской прислуги всякое желание потусоваться у своих пушек.

Но практика показала, что артиллеристы кораблей быстрее начали справляться со своими задачами, чем «население» боевой рубки! Оказалось, что выдерживать в темноте оптимальную скорость и уверенно вести отрядное маневрирование в условиях ограниченного района и динамично меняющихся «прочих опасностей», которые изображались стоящими на якорях плотами с пирамидой из пустых ящиков, к тому же никак не подсвеченных, та еще задачка.

Затем к учениям привлекли дестроеры с миноносцами, до этого тренировавшиеся по индивидуальной программе. Результатом первого такого комплексного учения стал навал бортами «Блестящего» и «Бедового».

Последний был поврежден посерьезнее, однако рваная узкая дыра в три метра длиной была над ватерлинией, и корабль вскоре был отремонтирован. Как справедливо отметил сам Беклемишев: «Если бы на „Бедовом“ попытались уйти от столкновения резким маневром, все могло бы кончиться печальнее».

Кстати, именно оттуда, с островного полигона, прозванного на эскадре «Горка» по аналогии с Горой на Иводзиме, ожидалось пришествие завтра «Ушакова», «Сенявина», «Апраксина», «Корнилова», «Храброго» и большей части минной флотилии…

В результате этой шумной, но так и оставшейся незаметной для противника деятельности боезапас главного и среднего калибров на больших кораблях эскадры уже сократился в среднем на треть. А у некоторых «рекордсменов», таких, как «Храбрый» и броненосцы береговой обороны, и вовсе был расстрелян наполовину. Но это не было самодеятельностью эскадренного начальства, что подтверждалось своевременным заказом, доставкой во Владивосток и погрузкой на «Лену» ровно пятидесяти процентов суммарного боекомплекта для кораблей Безобразова и Беклемишева.

Успели дойти до Владика и новые шрапнельные снаряды для шести- и трехдюймовок, так необходимые для подавления открытых сверху артиллерийских двориков береговых батарей. Все принципиальные решения о подготовке эскадры к действиям в первую очередь против берега, на уровне Алексеева – Макарова – Руднева состоялись еще в марте. Тогда же были заказаны шрапнели. Но не была определена наиболее приоритетная цель. Теперь, Петрович это видел прекрасно, время для решения наступило…

Между тем Макаров попросил Беклемишева сымитировать минную атаку на «Баян», на котором, как и на остальных кораблях, об этом были предупреждены заранее, во избежание ненужных эксцессов. И хотя две учебные метательные мины были остановлены спущенной противоторпедной сетью, катер оба раза успевал привести цель на кормовые углы и дать полный ход до того, как мина теоретически должна была взорваться. Следовательно, угроза опрокидывания или захлестывания его волной при реальном подрыве была минимальна.

После этого Макаров погонял «Наваринчика» на скорость, поворотливость и способность строго выдерживать заданный курс. После выполнения всех эволюций, в результате чего Петрович ощутил внутри себя первые тошнотворные признаки морской болезни, Степан Осипович приказал Верховцеву править к трапу «Наварина», с которого вызвали на катер еще одного офицера. Лейтенант Измайлов перебрался через планширь катера в компании с кожаной папкой для документов внушительного размера, и «газолинка» с адмиралами и офицерами, сдержанно бурча мотором, направилась к «Варягу».

– Ну что, господа… Могу сказать откровенно: мне катерок нравится. Нам бы такие в семьдесят седьмом году, интересно представить, как бы сунулась в Босфор Мальтийская эскадра. Трухнули бы тогда их лордства, мне думается… – резюмировал итог импровизированных учений Макаров. – И правильно вы, Всеволод Федорович, сделали, что убедили меня отказаться от заказа американцам тридцатипятитонной миноноски. Так бы мы их, деревянных, имели штук пятнадцать во Владивостоке к концу года, а то и меньше… А этих, стальных, здесь и сейчас, то есть там, где нужно и когда нужно, у нас сорок штук! Кстати, а вы уверены, что когда катера для Егорьева во Владивосток пришли, японская разведка не пронюхала, что к чему?

– Не должны бы. Во-первых, они по всем документам прошли как катера пограничной стражи для Сахалина и Камчатки, и когда на воду их спустили, то под пограничными флагами стояли. Во-вторых, все, что могло указать на минные аппараты, было прикрыто… Егорьевских «скакунов» никто во Владике не видел – они катера в бухте Владимира на борт приняли, а ушли Лаперузом. Так что вряд ли догадались, Степан Осипович.

– Метательная мина в сравнении с самодвижущейся выглядит старомодно, и заряд у нее поменьше, но то, что нам сегодня ваши моряки, Петр Алексеевич, продемонстрировали, меня вполне убедило – решение принято верное. И зря Дубасов и комитетские упрямились. Тем более, благодаря экономии веса против «уайтхедов» и их хозяйства, имеем возможность еще по запасной мине на аппарат брать. Про скорость и маневренность не говорю. На мой взгляд, с этим лучше даже, чем у полноценных миноносцев. Кстати, какой максимальный ход вы зафиксировали? Восемнадцать?.. Ну, да, вполне, вполне…

Здорово и то, что эта газолиновая машина позволяет столько места на котле и угольке экономить. И время на разведение паров не теряем. То, что топливный танк ниже ватерлинии, очень верно из-за горючести топливной жидкости. Все-таки вероятность прострела много меньше… Всем был бы хорош, право слово, если б так не вонял! Ну, ничего, мы люди не шибко гордые, потерпим. А на новых катерах с такими двигателями нужно газы за борт отводить, тут вы правы, Всеволод Федорович. Кстати, а на крейсерах Егорьева команды катеров тоже потренировали? – обернулся к Безобразову Макаров.

– Они их на Сайпане оставляют, когда в крейсерство ходят, вместе с нашими, так что с этим все в порядке. Сейчас вот только прожекторы на всех новые поставим, что нам «Лена» привезла. Электрическое хозяйство там, на мой взгляд, тяжеловато малость, но место есть куда привинтить, так что решим вопрос. А для подсветки целей с катеров самое то.

– Добро… Скажите-ка нам, Всеволод Федорович, как вам в голову пришло аж в феврале настоять на смене шлюпочного хозяйства на «Океане» и «Саратове» под большие катера, когда они только-только во Францию на ремонт пришли, а самих катеров еще и в проекте-то не было? Чудо какое-то, право!

– Так ваша наука, Степан Осипович! Я, кстати, и раньше предлагал все наши пароходы, что могут в военное время во вспомогательные крейсера быть переоборудованы, оснастить подъемными устройствами для миноносок третьего класса по английской терминологии, то есть не свыше шестнадцати тонн. В развитие вашего опыта на «Константине» и европейских экспериментов с «Фудром», «Геклой» и «Вулканом». Только рапорт мой, похоже, где-то затеряли или почта напутала. Я уж и не помню, откуда я его посылал. Напрасно частным образом, но там и личные письма были, – выдал в ответ смесь форумных идей, личной убежденности и наглого вранья слегка огорошенный адмиральской прозорливостью Петрович.

– Это точно, поскольку попади он ко мне, я бы вас еще тогда приметил… Да, сколько дельных мыслей, сколько здравых идей, проектов предлагали и предлагают наши офицеры, ученые и частные изобретатели! А потом это все приходит из-за границы, с чужим патентом. А у нас, как всегда, нет пророков в своем отечестве… Вот Степанов на «Енисее» погиб. Ведь умница великий! Минер от бога. Одна его голова дороже броненосца была. Я вот отписал им недавно, что кораблей такого же примерно типа, как его «Енисей», минимум по четыре штуки на каждый флот надобно! И катерное вооружение для них продумать. Как бы они сейчас нам во Владике пригодились! Но не будем о грустном.

Всеволод Федорович, если я вас попрошу своих орлов наверх вызвать, не обижу, что на ночь глядя? Хочу с «варяжцами» поздороваться, я у вас не был с самого Кронштадта. Хочу поблагодарить за службу ратную. Ведь ежели бы не славное дело при Чемульпо и последующий акт международного пиратства, как знать, как бы война обернулась. Мы с Дукельским на этот случай с собой кое-что прихватили – вы ведь не знаете, что в честь утопления вами японского крейсера особую медаль начеканили? Вот вам и вручим здесь, а «рюриковичам» во Владик свезете сами.

Тем временем «Наваринчик Третий» подходил под трап «Варяга».

* * *

– Надеюсь, ваши офицеры не рассердятся, что мы их кают-компанию оккупировали, Всеволод Федорович?

– Для дела ведь, Степан Осипович, да и теплее тут, чем у меня в салоне. И чаек под боком, опять же. Какие обиды?

– Ну, стало быть, тогда здесь и продолжим. Пусть со стола уберут, бумаг всяких разных мы с собой много привезли. А для начала давайте-ка фотографии, что нам Константин Михайлович удружил, посмотрим.

Лейтенант Измайлов добыл из недр своего объемистого портфеля пачку больших фотографических изображений, которые Макаров пустил по рукам присутствующих. Петрович не только сам с интересом изучал их, но и посматривал на реакцию адмиралов и офицеров, в особенности Балка, к которому снимки попадали, уже пройдя полный круг.

«Василий точно что-то затевает и Макарова подбил… Так, интересно, интересно: из почти что семидесяти отпечатков Балк штук десять отложил в отдельную стопку…»

– Василий Александрович, а можно взглянуть, что персонально вас так заинтересовало? – тихонько нарушил шелест и сосредоточенное молчание в кают-компании Руднев.

– Только с другими не путайте, Всеволод Федорович, – Балк передал ему через стол отобранные им фотографии.

Так… Теперь все ясно… На снимках Измайлова были запечатлены те самые два форта с тяжелыми орудиями, что торчат по правой стороне Урагского прохода. Причем не только в «фас и профиль», что можно было сделать с идущего мимо по фарватеру судна, но даже с тыла!

– Константин Михайлович! Простите, а как вам удалось форты с тыла-то отснять? Это же с фарватера сойти надо было?

– Я их уже на выходе из залива снял, Всеволод Федорович. Когда Орейли, это капитан и хозяин трампа моего, поломку рулевого привода сымитировал и выкатился влево… Нас японцы на буксире оттаскивали потом и дико ругались. Что, мол, за такое могут всех в тюрьму засадить, а судно конфисковать. Когда на палубу их офицеры поднимались, я попсиховал изрядно, у меня нижний люк из клетки заел, никак не открыть было. Слава богу, все же поддался. Джек говорил, что они в клетку заглядывали, но я, к счастью, уже был внизу…

– Какая еще такая клетка? О чем это вы? – оживился Макаров.

– Чтоб все заснять спокойно, мы ее придумали, Степан Осипович. Мол, по заказу американского профессора-орнитолога зайдем в Индонезию за тамошними экзотическими птицами для Бостонского зоопарка. Соорудили клетку здоровую с мелкой ячеей, ну, чтоб только камере не мешала, внутри завесили темной тканью – когда темно, мол, то птицы не так гомонят и бесятся… На входе к ней их офицеры не придрались. А когда изнутри одну из драпировок снимаешь, все равно в клетке черно, что внутри делается, снаружи не видно. Так я и фотографировал оттуда все, что хотел. Одну тряпку снимаю – работаю. Потом эту снова на место, снимаю следующую и фотографирую то, что с другой стороны видно. Снизу две доски вынуть – и люк в кормовой трюм, малый, что для корабельных нужд. Через него я в нее залезал, а аппарат, пластинки и все прочее прятал в угольной яме, туда у нас был лаз специальный.

– А американец этот знал, что, если вас накроют, или головы порубят, или виселица?

– Знал, конечно. Но у нас для него был и пряник, и кнут, так что старался он за совесть.

– Ну, не буду расспрашивать, какой там у вас был кнут… Но пряник вы с Беклемишевым отвалили ему изрядный. Хотя оно того и стоило. Без сомнения… Ну-с. Как вам оборона «личной ванны его величества» показалась, Петр Алексеевич?

– Оборона понятная. И на фоне наших Владивостока и Артура очень уж грозной не кажется. Скорострелок с серьезным калибром как не было, так, слава богу, и нет. Но, с учетом их подготовки к войне на чужой территории, удивительным это не выглядит… Но мне больше виды Йокогамского порта приглянулись. Вот уж скопище-то всего аппетитного…

– Ага. И заметьте – больше половины под английским флагом, что не удивительно. И под французским. Что уже более занятно. Так-то… А где американцы? Что-то мало звездно-полосатых матрасов, Константин Михайлович. Вы панораму засняли, и рейд, и причалы… Но янки-то где? С вашей «Моникой» только трое?

– Они, по большей части, с провизией, Степан Осипович, такие пароходы обычно в Эдо швартуются, хоть там и мельче гавань. Вот где чисто военные грузы – те в Йокогаму. А англичан, тех иногда в Йокосуку ставят, если груз для флота. Когда мы разгружались, мимо нас внутрь залива четыре штуки из Штатов прошли – все тысяч по пять или больше даже. И на выход – пара. Один в балласте. Но их я тогда не снял. В это время был на мостике. На ходу успел заснять только три номерных миноносца. Из них два у транспорта-брандвахты, что рядом с канонеркой на входе болтается. И два «циклона» на выходе из Йокосуки – эти парой шли и быстро. У концевого корма в фокус не вошла, а вот иероглифы на борту четко получились. По номерам и иероглифам можно дивизион определить…

– Молодцом! Все верно… Но продолжайте, продолжайте.

– Батареи на островках перед Эдо я снять не смог, извините, но нас в Йокогаму завели. Однако капитан Орейли убежден, что там, на старых фортах, тяжелых орудий нет. Он бывал в Токио в прошлый заход, в июне. Кроме того, как видите на снимках, господа, батареи в проходе тоже вышли не очень удачно – там в основном мортиры и гаубицы. Установлены довольно высоко. Хотя расположение зафиксировано, но точно о калибрах и типе систем можно судить на двух позициях: это батареи на Пушечном мысу и на острове Перри. И там, и там в основном осакские одиннадцатидюймовые мортиры. На Перри еще пара больших французских корабельных орудий, как на их броненосцах-«ромбах», – вот это вполне серьезно. Есть такие и на Пушечном, судя по всему, не больше четырех…

– Ясно. Константин Михайлович, дело вы большое сделали. Есть над чем покумекать. Спасибо, друг мой! Поздравляю вас капитаном второго ранга, на Владимира третьего представление на вас подготовим. Спасибо, дорогой, и – свободны пока. Да, передайте вахтенному начальнику, чтобы вас на броненосец отвезли скоренько, а мы еще тут посидим, «Наваринчик» обернуться успеет за адмиралом. Извините нас, полуночников, что от погрузки вас нечаянно оторвали. И приготовьтесь, пожалуйста, – я завтра хочу взглянуть, как новые шрапнели работать будут.

После отъезда бывшего лейтенанта Измайлова Макаров попросил больше никого в кают-компанию не впускать без его вызова. Были извлечены из портфеля Дукельского и легли на стол карты: первая изображала весь театр боевых действий с расположением русских и японских сил, с красными сплошными стрелками, показывающими движение эскадр ТОФа, и синими пунктирными – возможные контрмеры японцев.

И как и было Петровичем ожидаемо: вторая. Большая карта Токийского залива и его окрестностей, весьма детальная, с подробнейшим обозначением как береговой черты и глубин, так и береговых сооружений. В нижнем левом углу ее были даны справочные данные по гидрологии, приливно-отливным течениям и прочему. Но неожиданным было другое: она была на немецком языке и датировалась маем 1904 года! Весьма красноречивый красный штамп в верхнем правом углу гласил: «Маринеадмиральштаб. Гехайм (Секретно). Экз. № 003». Ничего даже близко подобному во время его «форумных» баталий не всплывало… «Судя по всему, это уже Вадика работа. Зачет!»

Сам он выложил на стол карту района Ураги, Йокосуки и фортов с пометками, касающимися крепостного минного поля, количества и типов орудий, а также базирующейся на Йокосуку минной флотилии. Беклемишев тоже развернул свою карту залива, на которой были цветными карандашами помечены пушечные, мортирные и гаубичные батареи, минные заграждения, боны у Йокосуки, брандвахта и судно обеспечения у прохода, где стояли дежурные миноносцы, судоходный коммерческий фарватер, вехи, береговые знаки и маяки на входе. Достал пачку машинописных листов и Русин.

Макаров, окинув взглядом все это штабное великолепие, хитровато улыбнулся:

– Ну что ж, друзья мои. Si vis pacem, para bellum, так, что ли? Хочешь мира, готовься к войне, как говорили латиняне. Начнем, пожалуй… Итак, господа, сначала, если позволите, попросим контр-адмирала Моласа охарактеризовать нам в общих чертах обстановку на театре войны с Японией к моменту наших посиделок. Японцев можете не касаться, о них отдельно. Прошу вас….

– Если коротко, из того, о чем уважаемые собравшиеся пока не проинформированы: Владивостокская эскадра крейсеров под временным командованием Николая Ивановича Небогатова успешно провела набег на окрестности Нагасаки. Мины выставлены. Потерь в кораблях нет, повреждения незначительны. Крепость Ташибана в результате обстрела приведена практически к полному молчанию, хотя действительных потерь японской стороны в артиллерии мы пока не знаем. Применение новых шрапнельных снарядов по позициям открытых сверху береговых орудий себя оправдало полностью. Наши поздравления, Всеволод Федорович.

Согласно приказу штаба Владивостокского отряда в залив крейсера не входили. Мы не знаем точного расположения минных полей… Но, повторюсь: главная задача – скрытная минная постановка и опробование в деле новых боеприпасов, – судя по всему, удалась вполне. Мины ставились с «России» и «Громобоя». На углубление пять метров в полный прилив. А «Витязь» в это время вел бой с береговой обороной. После постановки заграждения «большие фрегаты» поддержали его. Отошли, не имея контакта с крупными кораблями противника. Его миноносцы на дистанцию действенного огня не приближались, видимо, ожидали наших в проходе, куда Небогатов не пошел.

Теперь дела артурские. «Победу» удалось из прохода вывести. Ремонтируем кессонами. Слава богу, серьезных проблем по механизмам не возникло, однако повреждения по бортовым конструкциям оказались серьезные. Кутейников пока срок восстановления не прогнозирует раньше, чем через месяца полтора. Делают, что могут, но выше головы не прыгнешь. Причина подрыва очевидна: японские конические якорные мины, мы вытралили еще две. Рядом с «Победой». Подорвись броненосец еще хоть на одной, и катастрофа была бы неизбежна. Опрокинулись бы поперек прохода. Как мы полагаем, поставили их японцы, зайдя в гавань на китайской джонке с рисом. Причем поставили, уже выходя из гавани, под вечер, как бы в новый рейс отправляясь. Вычислили и джонку, и китайца-купца, что был ее хозяином. Но что толку, больше в Артур этот «минзаг», понятно, не вернулся. А хозяин пропал.

Из кораблей, поврежденных в бою у Эллиотов, в строй не введен пока «Пересвет», очень хорошо ему досталось. Почище, чем «Ослябе» вашему, Всеволод Федорович. Поэтому, кроме всего прочего, сняв с носа что можно, добронируем ему ватерлинию. Броней помогли немцы, а вывезли мы ее из Циндао на «Новике» и больших миноносцах. Два раза им бегать пришлось. Сейчас эти работы в разгаре, башенные орудия пока на место не установили даже.

Из хорошего – починили наконец-то машину на «Севастополе», и даже удалось выправить ему обе попорченные ранее лопасти правого винта. Так что теперь есть все основания считать, что от «Полтавы» и «Петропавловска» он больше отставать не будет.

И наконец, наша Третья эскадра. По имеющейся информации вице-адмирал Чухнин должен будет пройти Сингапур через несколько дней. Гвардейский экспедиционный корпус уже миновал Красное море и идет с БЭТСа ми к Цейлону. У Аннама Чухнин должен дождаться гвардейцев и принять их в охранение. От консула в Сайгоне он получит телеграфные коды на ведение операций в ноябре и декабре. Какие конкретно инструкции он получит, и должно выработать наше совещание… Собственно, у меня все, Степан Осипович.

– Ну, про успехи Второй эскадры мы еще на ужине, полагаю, все услышали, так что теперь, если позволите, я кое-какие свои мысли вам изложу. Давайте-ка наверх карту театра… Итак, господа, как мы видим, эскадра Григория Павловича успешно идет, даже быстрее, чем мы расчитывали. Гвардейцы его должны догнать у берегов Аннама. И как только это произойдет, перед нами и перед Того с его штабом открывается весьма занятная картина. Суть в следующем: он обязан всеми силами постараться разбить нас по частям. А нам нужно соединить отдельные части флота в единое целое, по возможности, без потерь. И мы должны принять решения, касающиеся наших действий, направленных на это. У меня есть задумки, полагаю, что и вы также прикидывали, что к чему. Но нам предстоит вторая в этой войне общефлотская операция, только уже с участием четырех эскадр и, возможно, одного-двух отдельных отрядов. Задачи подобной сложности наш флот не решал никогда. А решить нам ее нужно верно и наверняка.

Спрашивается, что может отвлечь пса от охраны палки, если хозяин дал ему команду «Охраняй»? Только новая команда хозяина. Например: «Ко мне!» Как вы думаете, слезет Того со своей позиции у Мозампо, если получит призыв о помощи?

– Это смотря от кого и откуда… – задумчиво протянул Безобразов.

– Ну, например, прямо из Токио?

– Вопрос, конечно, интересный…

– Вопрос действительно занятный, Всеволод Федорович. Сейчас мы все вместе эту ситуацию и посчитаем. Но давайте-ка попросим сначала Александра Ивановича доложить нам подробно, чем и как собираются японцы защищать Токийский залив на случай нашего нежданного пришествия. Да и вообще, пройдемся по японской береговой обороне.

– Слушаюсь, Степан Осипович… – кавторанг Русин, поднявшись со своего места, предложил всем подвинуться поближе к карте. – Итак, господа, начнем с Токийского залива, или, как у вас, Петр Алексеевич, его зовут, с «личной ванны микадо». Здесь вы можете видеть места расположения береговых батарей, они помечены красным цветом, калибры и численность орудий на них, а также…

В этот момент в дверь после короткого и резкого стука даже не вошел, а почти вбежал бледный и явно чем-то крайне озабоченный флаг-офицер командующего лейтенант Дукельский.

– Прошу прощения, господа! Срочная телеграмма, Степан Осипович. Полагаю, вам надо немедленно с ней ознакомиться. Получили из Владивостока через Егорьева: японцы прорвались на перешейке и вот-вот будут в Дальнем. Кондратенко тяжело ранен. Командование принял Фок. Наступают они также на Инкоу. Наши отходят…

Глава 6

Розыгрыш до верного

Японское, Южно-Китайское, Желтое моря. Порт Дальний. Сентябрь – октябрь 1904 года

Дата запланированного выхода эскадры крейсеров Руднева из Владивостока неуклонно приближалась, а ворох вопросов, которые необходимо было порешать, продолжал расти, что дурно влияло на характер Петровича. Хроническая усталость снимается не очередной дозой нудных, но необходимых дел, а либо длительным и комфортным отдыхом, либо коротким и резким всплеском сверхактивности, сопровождаемым изрядным выбросом адреналина. О первом пока нечего было и мечтать, а второго, то есть боя в Токийском заливе, не произошло по вине японцев, спутавших карты Макарову своим превентивным ударом на суше.

Идея этой операции в общих штрихах даже, а не чертах, родилась в ходе первого совещания наместника Алексеева, Степана Осиповича и Руднева в Мукдене. Петрович тогда, конечно, менжевался и особой разговорчивостью не страдал: все-таки первая личная встреча, а вдруг да и «расколют» его «двуличие» господа адмиралы? Но, слово за слово, и вскоре, по мере обсуждения перспектив войны, всплыл ряд домашних заготовок Карпышева.

Макаров тогда поразительно быстро ухватил суть его форумных идей по атаке на крупные порты противника минными силами. А когда стало ясно, что комфлот и сам уже прикидывал подобные варианты, более того, в отношении главных целей – Йокогамы и Осаки, даже отдал команду на предварительную проработку штабным; обсуждение вопроса сразу перетекло в практическую плоскость: наличие полной картины японской береговой обороны, ТТХ катеров, боеприпасы для тяжелых кораблей, перевооружение балтийских стариков, Марианы как пункт базирования, Иводзима, брандеры-прорыватели и прочее. Хотя времени отшлифовать идею досконально не было, командующий торопился в Порт-Артур, маховик боевого планирования начал раскручиваться…

И вот когда наконец-то созрел подходящий момент – не только были вполне готовы и обучены потребные силы, но и выкристаллизовалась военная целесообразность (атака Токийского залива была способна не просто причинить жестокий урон вражеской торговле, но и с высокой долей вероятности могла отвлечь Того со «срединной» позиции у Мозампо, обеспечив этим прорыв Чухнина в Порт-Артур без боя), – в одночасье все планы и подготовка пошли прахом. Японская атака на сухопутном фронте, поставившая под большой вопрос оборону Дальнего и выведшая вражескую армию сразу к внешнему обводу обороны Артурской крепости, поставила на планах Макарова жирный крест.

Степан Осипович предполагал лично руководить этим рискованным и выстраданным им предприятием. Однако резко изменившаяся обстановка требовала его присутствия в Порт-Артуре. Именно там сейчас была главная болевая точка войны…

Тогда, в кают-компании «Варяга», после прочтения злополучной телеграммы Макаров минуты две молча сидел с закрытыми глазами. Все затихли. Было слышно, как в трубах журчит вода. Затем командующий неторопливо поднялся и, предложив присутствующим обсудить между собой ситуацию, пригласил с собой Руднева и поднялся на ют. Помолчав немного, глядя в темную, дышащую соленым ветром даль океана, он тихо проговорил:

– Всеволод Федорович, а мы ведь могли через неделю выиграть войну. Как считаете?

– Могли, Степан Осипович.

– Что делать будем?

– Вам нужно в Артур. По-любому. И срочно. Может быть, даже сразу утром.

– Нужно. Сам понимаю, – Макаров тяжко вздохнул. – Порушили они нам такое дело! Жаль. Историки потом напишут, что японцы сами спасли русских от авантюры, обреченной на поражение. Ну да ладно. Бывает, откуда не ждешь, прилетает. Эх, Роман Исидорович, Роман Исидорович…[8] Спаси и сохрани, Царица небесная, раба твоего, – командующий дважды перекрестился. – Теперь вот что… Всеволод Федорович, голубчик, прикажите-ка всем нам кофе сварить. И чаю, чтоб покрепче. Думаю, другого такого момента не будет до нашей новой встречи в Артуре, на что я очень рассчитываю, чтоб все наши наличные светлые головы в сборе оказались. Давайте-ка мы проведем военный совет. Как нам теперь расклад подкорректировать, чтобы Григория Павловича и гвардейцев без потерь в Артур привести. Идея с гвардейским десантом под Токио пока умерла. Нужно крепость и флот спасать.

Итогом ночного совета у Иводзимы стало принятие решения на проведение «запасной» операции по атаке на много слабее защищенный, нежели Токийский залив, рейд Кобэ – Осаки с использованием семи истребителей и отряда контр-адмирала Беклемишева в составе трех броненосцев береговой обороны и «Храброго». На ББО с «Наварина» и «Азова» передали шесть катеров-газолинок с экипажами. В качестве тыла Беклемишеву были оставлены два парохода-угольщика и крупный сухогруз из числа призовых.

Оба же эскадренных броненосца и все крейсера Второй эскадры под командованием Безобразова должны были отконвоировать свои трофейные и призовые пароходы, а таковых суммарно набралось под два с лишним десятка, во Владик. По пути шумнув у Хакодате, если обстановка позволит. База на Сайпане и стоянка у Иводзимы сворачивались…

Макаров рано утром перенес свой флаг на «Аскольд» и вместе с «Новиком» ушел в Артур, забрав с собой забитую под завязку «Ангару». «Баяна» он оставил Рудневу, посчитав, что усиление Владивостокского отряда перед решительными событиями не помешает. На обратном пути Петрович, прихватив штабных, перебрался на броненосный крейсер, дабы поближе познакомиться с Виреном и его офицерами. Но если в общении с каюткомпанией никаких проблем у него не возникло, то вот Вирен…

Судя по всему, командир «Баяна» просто тихо завидовал славе, свалившейся на Руднева. Хотя фактически первые признаки намечающейся напряженности в отношениях появились после того, как Петрович вежливо отклонил идею Вирена о том, чтобы сделать «Баян» своим постоянным флагманом. Дальше – больше. А уж когда Руднев деликатно намекнул, что негоже, когда команда откровенно побаивается своего командира, Евгения Робертовича прорвало. Он съехал на тему вредоносности идей «этого вашего „товарищества“, от которого шаг до нигилизма и либеральщины», бессмысленности производства в прапорщики кого-либо из унтеров, невзирая на любые его заслуги: «Им Георгия, что ли, мало? И этих в кают-компанию?..» Одним словом, отдохнуть у Руднева по дороге во Владивосток не получилось.

Там он, отягченный багажом новых проблем, вновь с головой окунулся в текущие дела. Благо, хоть укомплектование и подготовку двух батальонов из крепостных частей Владивостока, которые по легенде должны высаживаться на Рюкю, удалось спихнуть на командира гарнизона. Из снятых с «Рюрика» и «Варяга» коротких восьмидюймовок были сформированы две батареи для береговой обороны «захваченных десантом островов». Но отдавать на них опытных и обстрелянных канониров с крейсеров – не в коня корм, им и в море работы хватит. Значит, для ожидания у моря погоды на берегу надо еще успеть отобрать из крепостных артиллеристов тех, кто способен стрелять и, желательно, попадать. И, конечно, нужно натаскать экипажи «Сунгари» и «Оби» так, чтобы высадка десанта и захват островов все же состоялись. Хотя и вовсе не на архипелаге Рюкю…

«Рион» и «Алмаз» не только чисто «грохнули» японский вспомогательный крейсер «Синано-Мару», но и успешно встретили и привели во Владивосток в первых числах сентября аргентинский пароход «Деллавинченсио» с «приветом от Бэйзила Захарофа» выделки заводов Виккерса. Теперь до выхода эскадры в море надо еще успеть перепроверить все доставленные им снаряды и заменить стволы тех орудий, что имеют признаки расстрела. А то, не дай бог, как у японцев, их поотрывает своими же снарядами. Сам же «Рион» после заделки трех надводных пробоин был поставлен под погрузку и вновь глотал люками своих трюмов полученные доработанные взрыватели, переначиненные тротилом и теперь весьма боеспособные снаряды второго боекомплекта для артурской эскадры…

В итоге Руднев довел-таки почти все свои корабли до уровня «условной комплектности к выходу» в срок. Только избитая «Аврора» вместо похода оставалась законопаченной в доке, но без нее можно было обойтись. Недельное запаздывание не в счет, Чухнин сам сообщил в телеграмме из Сингапура, что задерживается ГЭК.

Но час «Ч» настал: кодированная телеграмма консула из Сайгона сообщала, что в 3 ноября в 14:00 по времени Порт-Артура Гвардейский конвой присоединился к эскадре Чухнина. После чего по условной телеграмме адмирала Макарова весь Тихоокеанский флот Российской империи пришел в движение. Операция «Босфор Восточный» началась.

От Аннама вывел свои корабли Чухнин, от Иводзимы – Безобразов и Беклемишев, из Владивостока – Руднев. Ему предстояло протащить через игольное ушко Цусимского пролива броненосец-крейсер, шесть броненосных, два бронепалубных и два вспомогательных крейсера. Что, несмотря на падающий барометр, не было бы большой проблемой, если бы не поджидающие его где-то там с весьма недобрыми намерениями адмиралы Того и Камимура.

* * *

После выхода из залива Петра Великого, когда берега Приморья растворились за кормой в холодной вечерней дымке, Руднев внезапно вызвал к себе на «Варяг» (он то ли из суеверия, то ли из принципа держал флаг на нем) командиров кораблей и своего младшего флагмана контр-адмирала Небогатова. Эскадра легла в дрейф. Свежевший зюйд-вест развел приличную волну, и пока все собирались, осеннее солнце наполовину погрузилось в кровавую рану низко лежащих над горизонтом темных облаков. Закатные блики бегали по потолку и лицам офицеров, собравшихся в варяжской кают-компании. Чувствовалась общая напряженность: в этом сборе, казалось, не было никакого смысла, все уже давно оговорено и отработано. Или что-то упустили, что-то случилось? И это – накануне операции, которая должна решительно повернуть ход всей войны?

– Господа офицеры, я собрал вас, чтобы сообщить одно… одно очень важное известие, – сделал паузу Руднев, – нет, пока не пренеприятное, не волнуйтесь. Но тем не менее… Настало время всем вам узнать истинный план нашего похода.

«А сценка-то точно как из „Ревизора“», – отметил про себя Руднев выражение лиц прослушавших вступление собравшихся и продолжил:

– Предупреждаю всех и сразу: без обид. Действовал и действую по прямому приказу комфлота. Итак, как вы уже поняли, наша подготовка к захвату островов в архипелаге Рюкю являлась прикрытием в той общефлотской операции, что сейчас разворачивается. Всех деталей ее я и сейчас не могу довести до вас, не имею права. Поэтому конкретизирую только то, что предстоит выполнить нашей эскадре. К архипелагу Рюкю мы, конечно, соваться не будем. И проливом Крузенштерна не пойдем. Вернее, не будут туда лезть броненосные корабли и «Лена» с «Рионом». Что до «Сунгари» и «Оби», то им предстоит захватить острова Курильской гряды Кунашир и Итуруп. Японских войск там или вообще нет, или почти нет, телеграфа тоже нет, так что не будет и серьезного сопротивления. После десанта морпехов установите загруженные на ваши транспорты орудия на берегу, сгрузите армейцев, и до конца войны японцам их не вернуть. А вот нам на мирных переговорах, эта пара островов весьма пригодится…

– А чем, собственно, Курильские острова лучше островов Рюкю, которые мы столь упорно захватывали на штабных играх, Всеволод Федорович? – подал голос Небогатов.

– Ну, во-первых, у Рюкю нас, скорее всего, ждут, я в этом даже уверен, а вот у Курил – нет. Во-вторых, Курилы, в отличие от островов Рюкю, для России представляют некую ценность – они ключ к выходу из Владивостока, да и удержать их реально. Рюкю же – у черта на куличках. И главное, сколько раз мы на карте успешно высадились на Рюкю?

– Семь. А вот не удалось нам это раз двадцать, – поторопился высказать свое мнение принципиальный Хлодовский. – Но получается, что… Вы нам все это время попросту морочили голову, Всеволод Федорович?!

– Ну, не совсем, – улыбнулся Руднев, – мы ведь во время этих игр многому научились и заодно убедились, что захват островов в архипелаге Рюкю слишком опасен. И, увы, иногда приходится вводить в заблуждение своих, чтобы победить чужих. Так что прошу извинить меня, это вовсе не недоверие, а военная необходимость. Слишком многое на кону сейчас, а во Владивостоке, к сожалению, даже стены с ушами. И не всегда с русскими. Поэтому и предупредил сразу, чтоб без обид…

Давайте продолжим. Стало быть, к Рюкю пробегутся только «Варяг» с «Богатырем». И если за нами увяжется Камимура, коли он, не ровен час, окажется поблизости… А надо бы, чтоб увязался, тогда мы оттянем его в сторону от главных событий. Все же броненосные крейсера, «Ослябя» и оставшиеся с ними вспомогательные крейсера под общим командованием контр-адмирала Небогатова идут в точку рандеву с Третьей нашей эскадрой, северо-западнее архипелага Рюкю, намного западнее…

Григорий Павлович уже снялся от Аннама и сейчас идет в Южно-Китайском море. Координаты места встречи я вам, Николай Иванович, сообщу. А после рандеву с Чухниным без Камимуры Того с вами биться не будет, расклад не его. Но вот где именно послезавтра будут Того и Камимура – это вопрос интересный и во многом зависящий от Безобразова с Беклемишевым, Бог им в помощь.

Когда найдете Григория Павловича, вскройте этот пакет. Он адресован ему и вам. Затем, под его общим командованием, сразу же, не теряя ни минуты, двигайтесь по прокладке, что в пакете этом и найдете. Все. Тут секреты заканчиваются, главное для вас на послезавтра – пройти Цусиму ночью милях в пятнадцати-двадцати от Пусана и никого не переполошить. Конечно, в проливах японские разведчики нас караулят. Да и Того с Камимурой, несомненно, пока что неподалеку. Пока… Но, я думаю, здесь проблем не возникнет, если мы к моменту вашего входа в Корейский пролив уже «засветимся» в проливе Крузенштерна. Мы-то Цусиму пройдем засветло.

Скорее всего, Того развернул своих разведчиков на отлов Чухнина где-то южнее Шанхая, возможно даже у Формозы, и это дает японцам неплохой шанс его или уже вас с ним вместе перехватить. Но я очень надеюсь, что значительная часть его вспомогательных крейсеров сейчас ждут у Рюкю, скорее всего на траверзе островов Гото, нашего пришествия. Поэтому-то мы со Стемманом сейчас и уходим вперед, чтобы не обмануть ожидания наших японских коллег.

Полагаю, что они сразу не просчитают, что мы разделились. И нам придется постараться до поры до времени в них такую уверенность поддерживать. Пошумим за Цусимой, и по дороге, и в архипелаге. И пошумим не только мы, как вы помните, у японцев на заднем дворе тоже кое-кто своего часа дожидался. Так что у японцев будет кем еще заняться.

Обязуемся перед собранием как минимум Камимуру за собой на веревке потаскать. После обстрела Окинавы постараюсь успеть присоединиться к вам до драки. Хотя нам очень желательно избежать ее из-за того каравана, который идет вместе с броненосцами.

Тем не менее повторюсь, вполне вероятно, что встреча с японским флотом, после того как вы соединитесь с Третьей эскадрой, все же произойдет. Может ведь и раскусить нас эта хитрая лисица Того. Топите все вас открывшие крейсера-разведчики безжалостно, не давайте к себе присосаться и телеграфировать ни в коем случае – немедленно глушите мощной искрой. Мелочь тоже топите. Если наши с Хлодовским и Засухиным предположения верны, нас могут сейчас караулить в проливе и рыбаки с каботажниками…

В заключение не отмеченный в истовой набожности Руднев вдруг встал и широко перекрестился. Офицеры последовали его примеру.

– Прости нас за грехи, Господи! Начнем перекрестясь. Удачи вам, Николай Иванович, дорогой мой…

* * *

Через час контр-адмирал Небогатов поднялся на крышу ходовой рубки своего флагмана. «Ослябя» уже делал четырнадцать узлов и лежал на проложенном курсе. Сзади, в тучах стелющегося из трех массивных труб дыма, угадывались выстраивающиеся в походную колонну броненосные крейсера и пропускающий их «Рион». По правому борту флагмана его неторопливо обгоняла «Лена», которой предстояло встать форзейлем впереди колонны.

Уперевшись в поручни, Николай Иванович подставил разгоряченное лицо тугому, холодному ветру. Ныл затылок, напоминая о предыдущей встрече со своим японским визави. Завтра будет изрядная болтанка, болячки, как им и положено, просыпаются к плохой погоде. Впереди, на левом крамболе, на фоне поднимающихся на южном горизонте сплошных кучевых облаков, виднелись силуэты удаляющихся в ночь «Варяга» и «Богатыря»…

Итак, впервые в жизни ему предстоит единолично вести в боевой поход такую силу – броненосец-крейсер и целых шесть броненосных крейсеров. Промелькнула шальная мысль: «Ну, теперь-то я Камимуру не отпущу, пожалуй. Пусть только на нас выкатится!»

Небогатов еще в катере начал обдумывать плюсы и минусы нового плана похода, который, кстати, действительно мог привести к генеральной баталии со всем японским флотом. Ему вдруг вспомнилось, что почти так же просчитывал он разные расклады и перед выходом к Кадзиме. Но если тогда, перед первым боем с Камимурой, нервное напряжение давало себя знать, мысли перескакивали с одного варианта на другой, и он, в конце концов, просто покорился судьбе в лице Господа Бога и Всеволода Руднева, то, странное дело, сегодня Николай Иванович был собран и спокоен. А после того как командующий столь резко переиграл долго и тщательно прорабатываемый план операции, вместо минутной, секундной даже растерянности пришло удивившее его самого ощущение душевного покоя и раскрепощенности, даже какого-то неестественного задора! Увы, в те времена понятия «кайф» и «адреналин в голову» еще не были в ходу…

Но три вопроса по-прежнему не давали ему покоя. Первый: поведется ли Камимура? Второй: когда откроют Чухнина? И третий: где сейчас расположился Того?

В уравнении были и еще неизвестные, но и этих хватало для того, чтобы признать: правильно, что Руднев вышел на «Варяге» к Рюкю сам. Придержать там японский флот – это главный залог успеха операции. И для этого нужна его хватка и… его везение! А уж наша задача «только не перепутать!». Как там Всеволод Федорович всех рассмешил анекдотиком про аптекаря, бабулю и таблетку? «Что от головы, а что от задницы?» Вот так взять и ломануться мимо Пусана! Словцо-то какое выдумал: «ломануться». Только кто из нас для Того «от задницы»? Руднев-то, тот точно – «от головы»! Небогатов задорно рассмеялся, изумив этим озабоченного Хлодовского, поднимавшегося с нижнего мостика…

* * *

В первый раз за войну план командования ТОФа сработал практически так, как и задумывался. Возможно, сказалось возросшее мастерство исполнителей, помноженное на превратности осенней тихоокеанской погоды, а возможно, и исключение из него наиболее рискованной части – атаки Токийского залива, что особо отметил в своих воспоминаниях адмирал Молас.

Руднев подставился картинно. В результате Камимура два дня яростно гонялся за ускользающими в дождевых шквалах «Варягом» и «Богатырем», которые между делом утопили дозорные «Гонконг-Мару» и «Тонан-Мару». Причем последнего – почти под снарядами пяти кораблей Второй боевой эскадры у входа на рейд Нара на Окинаве. А затем благополучно оторвались от преследования, уйдя на юг. За это время русские броненосные эскадры без приключений нашли друг друга у намеченной заранее группки островов неподалеку от Шанхая и направились в сторону Артура…

Хэйхатиро Того об этом пока не знал. Ему первый раз за время войны не повезло по-крупному. Умудренный опытом флотоводец прекрасно понимал, что лучший и, возможно, последний шанс не допустить соединения трех русских эскадр во флот, превосходящий его силы на море, и разбить русских по частям, малой кровью, – это перехватить и уничтожить выдвигавшиеся со стороны Аннама корабли Чухнина. Еще до их подхода к Артуру или к Рюкю. А на том, что русские первоначально идут именно туда, настаивала разведка генштаба.

Конечно, неплохо было бы предварительно обрушиться всем флотом на броненосцы Макарова в случае, если он попытается пойти на соединение с Чухниным и Рудневым. Но после определенных размышлений Того и его штаб решительно отвергли вариант с выходом Первой русской эскадры. По донесениям разведки, артурцы пока отстаивались во внутреннем бассейне. На «Победе» кессоны стояли у борта, а на «Пересвете» только-только начали монтировать орудия главного калибра в носовой башне – за счет их снятия удалось приподнять носовую часть корабля для ремонта боевых повреждений и установки новой брони без кессона. Кроме того, разведчики уверяют, что ремонтируют что-то и на «Севастополе», хотя серьезных попаданий в этот корабль во время боя не наблюдалось.

Макаров, безусловно, азартен и смел. Но он отнюдь не безответственный авантюрист, чтобы выходить с четырьмя броненосцами, из которых один не делает больше пятнадцати узлов, против одиннадцати кораблей японской линии.

Таким образом, на повестке дня две русские эскадры: недавно вошедшая в Южно-Китайское море балтийско-черноморская – главная цель, и владивостокские крейсера. Идеально, если удастся владивостокцев подловить у Цусимы самому, расчет времени показывает, что вокруг Японии они не пойдут. Но с учетом их преимущества в ходе над его броненосцами, конечно, проще их перехватить Камимуре. Тем более что при встрече с ним Руднева ожидает особый «подарок»: во-первых, с помощью американцев удалось выправить вал «Адзумы», а во-вторых, первый из броненосцев типа «Трайэмф», получивший в японском флоте имя «Фусо», наконец-то вступил в строй, и Того, тщательно взвесив все «за» и «против», добавил его к броненосным крейсерам.

Да, у Камимуры шесть броненосных кораблей против семи у Руднева, но каждый японский в линейном бою сильнее соответствующего русского, это раз. Кроме того, он придал броненосным крейсерам еще пять бронепалубников против двух у Руднева, это два. А после разбора итогов боя у Кадзимы есть все основания надеяться, что использованы они будут уже более грамотно. Так что задача «стреножить» как можно больше владивостокских крейсеров до подхода «добивки» в виде пяти броненосцев Первой боевой эскадры для Хикондзе-сана вполне посильная.

Конечно, лучше всего было бы все силы держать в едином кулаке. И если бы не прямое указание ставки, он просто проигнорировал бы суету русских вокруг Рюкю. Высадка? Да, пожалуйста! Сколько угодно! Как останетесь без флота, этим только пленных нам добавите. Однако в Токио победили соображения государственного престижа.

«Ни при каких обстоятельствах не допустить вражеского десанта на территорию империи!» Так была сформулирована задача Объединенному флоту. Ну почему важнейшие решения относительно действий флота принимают люди, ничего в специфике его действий не смыслящие?! Почему они не желают или не способны воспринимать аргументацию моряков? Хэйхатиро Того впервые в жизни почувствовал горький привкус собственного бессилия. Поистине, властное невежество – это враг по-страшнее противника, с которым скрещиваешь мечи! И ведь хотят всегда – как лучше…

Того против собственной воли вынужден был отделить Камимуру караулить владивостокцев, расположив его район крейсирования поближе к Рюкю. Нет, не то чтобы он после эпизода с прорывом «Осляби» не верил уже окончательно агентуре. Просто понимал, что для русских самое главное – обеспечить прорыв Чухнина, а уверенность в том, что балтийцев неизбежно обнаружат до соединения с крейсерской эскадрой, не покидала японского командующего. Тем более что точка старта этого поиска была любезно подсказана англичанами. Их крейсер встретил русских сразу же по выходе от Аннама.

Теперь – найти и зацепиться за них разведчиками. Остальное уже дело техники, а Камимура для боя с Чухниным не особо-то и нужен, успокаивал себя Того. Будет прекрасно, если он тем временем изловит Руднева и ударит по десанту в море у Рюкю. Но сам японский командующий оценивал шансы на вторую часть постулата как один к десяти, о чем и заявил на военном совете. Погрузку русских войск он рассматривал или как блеф, или, что куда вероятнее, как попытку доставить подкрепления на Ляодун. Поэтому и решил ждать развития событий, расположившись с Первой эскадрой у южной оконечности Квельпарта. Позиция вполне позволяла разделаться с русскими по очереди. Корейский пролив находился под неусыпным контролем легких сил, и перехватить Руднева, обремененного восемнадцатиузловым «Ослябей», на выходе из пролива способны его броненосцы. Если же случится так, что тот, нацелившись на Рюкю, прошмыгнет-таки мимо Первой эскадры или сможет от нее оторваться, то стартовая позиция Камимуры у островов Додзе идеальна для перехвата…

Того имел пять эскадренных броненосцев против шести у Чухнина. Но японские корабли развивали на два узла больший эскадренный ход, а «Сисой Великий» был заведомо слабее любого его визави из состава Соединенного флота. Кроме того, русские тащат с собой огромный транспортный обоз. Даже если Камимура будет в это время занят «разделкой» Руднева, где-то «за углом», что с некоторых пор стало его идеей фикс, задача по разгрому Чухнина представлялась для Первой эскадры вполне посильной. А уж встреча со всеми одиннадцатью линейными судами Соединенного флота просто не оставляла тому никаких шансов.

Кого бить первым? Это целиком и полностью зависит от времени и места обнаружения русских эскадр. Японскому командующему оставалось совсем чуть-чуть: только их найти. И для этого он сделал практически все: перекрыл Корейский пролив завесой легких сил и каботажников, развернул ловчую сеть из двух линий вспомогательных крейсеров в районе Формозы и еще одну – у Рюкю. Даже получил уверение МИДа в том, что англичане немедленно дадут знать о русских в случае обнаружения их эскадр кораблями Сингапурской базы и станций в Гонконге и Вэй-Хай-Вее.

Но в этот раз боги от японцев решительно отвернулись, превратив продуманный план последовательного разгрома русских эскадр, с разносом по времени минимум в сутки, в классическую погоню за двумя зайцами. Третья Тихоокеанская эскадра, прикрытая мощным фронтом плохой погоды, прошла обе дозорные линии японских разведчиков. И так и не была ими открыта. Попусту пока жгли кардиф и пять британских крейсеров. Все решила «небесная канцелярия».

Ставший отголоском тайфуна шторм с дождем и нашедшим затем туманом ограничил видимость в Формозском проливе и даже много восточнее и севернее острова до одной мили, а временами – и еще меньше. Коммерческий пароход, едва не протаранивший «Светлану» в этом густом, мутном «молоке», оказался североамериканским, а вовсе не японским. Но, растворившись в тумане за кормой нашего крейсера, нервов он потрепал…

Чухнин был уверен, что японцы «сорвали банк», и хотя никто в непосредственной близости пока не телеграфировал, приказал перестроиться в компактный походный ордер из четырех идущих практически рядом колонн: во внешних – броненосцы, во внутренних – транспорты. Спереди – клином крейсера. Хотя ни о какой разведке сетью из них речи не шло. Нужно было воспользоваться погодой и самим уберечься от столкновений и нежелательных глаз. Удалось. Случай с американцем не в счет. Впоследствии историки даже не смогли установить название этого «летучего голландца»…

* * *

Погода. Ох, уж эта погода! За сутки до «таранной атаки» американского трампа на «Светлану» осенний Тихий океан показал себя во всей красе и Рудневу, и Небогатову, и Того. В Цусимском проливе жестоко штормило. Японские отряды миноносцев были выключены из дозора «естественным» путем. Сначала пришлось прятать по бухтам номерные. Затем, когда ветер усилился и развел волну до грозных семи-восьми баллов, за ними потянулись и дестроеры. Даже «Тацута» и «Чихая», наскоро подремонтированная после боя с «Авророй» и «Леной», с огромным трудом удерживали свои квадраты, так как сносно бороться с волнами можно было только с ходом против ветра. Каждая смена галса становилась почти что подвигом для маленьких корабликов.

Снабженная телеграфными станциями каботажная мелочь, действовавшая в интересах флота, почти в полном составе покинула свои позиции первой. Капитаны присяги не давали, а жить хотели. Большие пароходы, каковыми являлись вспомогательные крейсера, конечно, держались бы лучше, но, увы, практически все они были развернуты гораздо южнее.

Почувствовав, что своевременное обнаружение владивостокцев начинает превращаться в проблему, Того начал просчитывать варианты с переходом к Цусиме и своей эскадры, и Камимуры, когда наконец-то они пришли… Первым сигналом была телеграмма с одного из немногих каботажников, рискнувших остаться в проливе, немедленно забитая чужой мощной искрой. Единственное, что удалось разобрать, выглядело так: «15 миль N-O от о-ва Ики. Военный корабль. Два военных…» Капитан 500-тонного каботажника Сига Таро честно исполнил свой долг. Оказавшийся ближе всего к японцу Стемман не колебался ни минуты после того, как пароходик, вывалившийся из мглы практически прямо по курсу, начал телеграфировать. Через пятнадцать минут все было кончено…

Единственный корабль флота, находившийся поблизости, а именно авизо «Тацута», получил приказ немедленно найти и идентифицировать противника. И он нашел. И идентифицировал. В 15:30 с «Тацуты» пришло сообщение: «25 миль Z-Z-W Ики. Противник. Головной башенный, три трубы…» Затем картина повторилась. В мешанине хаотичных точек и тире что-либо определить было невозможно. Последний бой минного авизо продолжался на удивление долго. Минут сорок эфир надрывался треском. Эти полчаса с небольшим легли камнем на душу японского командующего. Как ни спешили его броненосцы в расчетную точку перехвата, шансов спасти «Тацуту» и ее доблестный экипаж не было никаких. Жесткая мысль отозвалась болью под ребром. «С „Осляби“ никого не спасать!» – решил для себя Того.

Увы, башенный трехтрубный корабль, о котором доложил незадолго до своей гибели радиотелеграфист «Тацуты», был бронепалубным крейсером «Богатырь». «Ослябя» же, нещадно валяемый штормом (бортовая качка броненосца-крейсера превышала двадцать градусов), в это время только подходил к западному проходу Цусимского пролива. Как и было рассчитано, он миновал широту Пусана примерно в 30 минут пополуночи в кромешной черноте ноябрьской штормовой ночи. За ним, цепко следуя за маячком кильватерного огня, длинной призрачной тенью проскользил «Громобой», затем прошли «Россия», «Баян», «Витязь», «Память Корейца», «Рюрик» и «Рион», а где-то впереди, плавно поднимаясь и опускаясь, мерцала путеводная звезда на корме «Лены»…

Штаб японского флота лихорадочно просчитывал время и место решительного боя с объединенными силами Чухнина и Руднева. Ведь если корабли Владивостокской эскадры не удается перехватить в первые двое-трое суток после выхода из базы, а мимо броненосцев Того они уже проскочили, то Руднев может отыскать эскадру Чухнина первым! И у них в общей линии будет семь броненосцев и шесть броненосных крейсеров, против шести и пяти соответственно у японцев…

Начало партии осталось за русскими. Японский командующий с уважением относился к бывшему командиру «Варяга» и еще раз отдал должное Рудневу, когда интуитивно почувствовал, что противник ведет рискованную, но согласованную игру. На выходе из восточного прохода Цусимского пролива прихватить его не удалось. Легкие крейсера, сторожившие возможный маршрут русских к Ляодуну, также ничего не обнаружили. На «Микасе» начали склоняться к тому, что владивостокцы проскочили у них под хвостом и идут на юг встречать Чухнина… А где тот находится, пока тоже не известно. И до сих пор нет ни одного радиоперехвата!

Но Того колебался недолго. К демонам всю эту историю с десантом на Рюкю! Решение было принято: первая линейная эскадра, развернувшись в ста двадцати милях южнее островов Ики, легла на курс к берегам Китая, практически неизбежно приводящий ее к встрече с соединившимися эскадрами Чухнина и Небогатова. Камимура с его броненосными крейсерами был срочно вызван на присоединение к флагману.

Постфактум все военные аналитики и историки сошлись во мнении, что интуиция и расчет японского командующего вполне могли привести к тому, что через два дня судьба войны могла бы быть решена где-то в районе мыса Шантунг. И там она в итоге решится. Но только на два месяца позже…

Принятая вскоре на «Микасе» информация о безжалостной бойне купцов на рейде Кобэ – Осаки ничуть не поколебала решимости «молчаливого адмирала». Да, пощечина была звонкой. Но Того был уверен, что эта провокация намеренно подстроена русскими, дабы сдернуть с позиции одну из его эскадр. В пользу этого говорил и состав участников с русской стороны – нашлись наконец их «пропавшие» броненосцы береговой обороны…

Но примерно через шесть часов телеграф вновь взорвался истошными призывами на помощь: чуть западнее пролива Токара, практически на долготе островов Удзи, погибал вспомогательный крейсер «Гонконг-Мару». Камимура должен был быть от него в каких-то шестидесяти милях. Того был поражен: судя по всему, Руднев и в самом деле шел к Рюкю! Пошел ведь! А раз так, то там, в полном соответствии с развединформацией, нужно ждать и Чухнина с десантом. Теперь только бы не упустить…

Следующие двое суток Соединенный флот пунктуально исполнял поставленную ему русским флотом задачу: ловил в темной комнате черную кошку, которой там не было.

Но всему хорошему приходит конец. Покинув район островов Дондзе (Первая эскадра пришла туда, когда сложилось впечатление, что русские, гонимые Камимурой, вот-вот побегут восвояси, прямо в расставленную на пути смертельную западню), Того приказал Второй эскадре немедленно, полным ходом идти на присоединение к главным силам флота, двинувшимся к Циндао. Командующему стало окончательно ясно, что в районе Рюкю оперируют лишь два двадцатитрехузловых бронепалубника Владивостокской эскадры, а следовательно, хваленая японская агентурная разведка в очередной раз катастрофически облажалась, и сам он клюнул на заботливо подставленного живца. Камимура, между тем, так увлекся отловом «Варяга» с «Богатырем», что позволил им оттащить себя на юг аж до Окинавы!

Миттельшпиль тоже остался за русскими. Вечером адмирал Того, оставшись в каюте один, долго молча рассматривал узор клинка своего фамильного вакидзаси. Второй раз за семь месяцев…

Предчувствуя, что туман позволил Третьей эскадре русских пройти мимо Формозы незамеченной, японский командующий двинул дозоры к северу на максимально возможной восемнадцатиузловой скорости, проигнорировав опасение начальника штаба по поводу запаса угля на кораблях. «Сейчас это уже не важно. Русских нужно найти, пусть разведчики идут до полной выработки угля. Попросите Токио, чтобы англичане помогли им потом с бункеровкой. Нам сейчас нужно найти русских!»

Соединившись, обе японские броненосные эскадры на пятнадцати узлах начали «бег к Циндао». Но почти двенадцатичасовая задержка с присоединением Второй боевой эскадры спутала все карты.

В том, что русские соединились, Того уже не сомневался. И бой с ними обещал быть трудным и кровавым, куда более сложным, чем с одной балтийско-черноморской эскадрой. Однако он жаждал этого боя. На бумаге силы противника были даже чуть больше, чем у Соединенного флота, но у Чухнина за спиной трансокеанский переход, что неизбежно сказалось на физическом состоянии моряков и техническом состоянии кораблей. Плюс проблема защиты обоза. К Рудневу же у него накопились особые счеты, хотя оба адмирала до сих пор ни разу не видели даже флагов друг друга.

В то же самое время самому Рудневу очень хотелось этой встречи избежать. По крайней мере пока. До Дальнего. Гвардию нужно было довезти в целости. Что в случае прибытия для выяснения проблем в отношениях адмирала Того, а прибытие это неизбежно состоится во главе Объединенного флота, становилось довольно проблематичным.

* * *

Хэйхатиро Того внешне невозмутимо сидел в своем кресле в просторной ходовой рубке «Микасы». Временами японскому командующему казалось, что счет времени идет на часы, на минуты, и русские должны быть вскоре открыты…

Однако времени на выдвижение третьей линии дозорных вспомогательных крейсеров от Рюкю к материку у японского флота уже не хватило. Более того, именно гибель двух таких кораблей от снарядов и торпед «Варяга» и «Богатыря» стала роковой. Их позиции были нарезаны в варианте переразвертывания дозора западнее, чем у четырех других, менее быстроходных пароходов. И когда один из них – «Цуруга-Мару» – вышел наконец в точку, где десять часов назад в восьмидесяти милях от китайского берега должен был бы находиться утопленный «Богатырем» «Гонконг-Мару», там, восемью часами ранее, разрезая таранным форштевнем мутные бурные волны Восточно-Китайского моря, уже прошел броненосец гвардейского экипажа «Император Александр III», ведущий за собой Третью эскадру флота Тихого океана. Но море, как известно, следов не оставляет…

Штаб Соединенного флота смог разобраться в положении, когда был получен доклад от дежурящего в тридцати милях восточнее входа в Талиенванский залив «Читосе». Тот, будучи одним из лучших ходоков в японском флоте, не только смог пересчитать русские броненосцы и броненосные крейсера. Учитывая, что делать ему это пришлось, лавируя между падающими снарядами «Богатыря», «Олега» и «Очакова», – весьма не тривиальная задача. Он смог еще и доложить об увиденном Того, а потом ускользнуть от погони. Будь на его месте любой японский крейсер, кроме разве что его же систершипа «Касаги», кормить бы ему рыб. «Читосе» же отделался попаданием шестидюймового снаряда в корму.

Получив вскоре телеграмму о выходе из Артура Макарова с тремя броненосцами и несколькими крейсерами, Того осознал окончательно, что войну нужно начинать по новой. Отныне он становится обороняющейся стороной. Командующий Соединенным флотом уже морально был готов к такому повороту событий, хотя они и несколько отличались от его ожиданий. Причем в худшую сторону, поскольку был упущен и последний, пусть крошечный шанс перехватить Чухнина и Руднева до соединения с Макаровым…

Когда вчера в рассчитанное им время доклада об обнаружении владивостокских крейсеров или Третьей Тихоокеанской эскадры так и не поступило, для командующего Соединенным флотом все стало ясно. Вопреки предложению начальника штаба Акияма Санэюки и его офицеров продолжать идти к Шантунгу и далее к Артуру полным ходом Того, улыбнувшись, приказал сбросить ход до двенадцати узлов и не насиловать механизмы.

– Успокойтесь, господа, успокойтесь. Нам до Артура почти полтора суток, а птичка наша, я полагаю, уже упорхнула за Шантунг. Завтра русские будут служить благодарственные молебны. Поскольку сегодня наши боги были к нам холодны… Так что все начинаем сначала. Новый расклад таков: сейчас у русских на восемь линейных судов больше. То, что случилось, – это прекрасная иллюстрация высказывания Сунь Цзы о том, что самая лучшая победа та, ради которой не просвистела ни одна стрела… Нет, я все-таки не прав. Три корабля мы потеряли… – Того сделал паузу, собираясь с мыслями, а затем продолжил: – Нам противостоит чрезвычайно смелый, достойный и умный противник. Разбить его – высшее счастье и честь для сынов страны Ямато. Сегодня, однако, мы оказались не на высоте. В первую очередь я… Что касается чести флота и штаба, не беспокойтесь. Я сам отвечу перед императором за эту неудачу…

Потом Того признавал, что, поступи он согласно мнению кэптена Акияма и командира «Микасы» каперанга Идзити, шанс прихватить русских у них все-таки был. Более того, послевоенный анализ времени и прокладок русской эскадры и японского флота показал, что в тот вечер был момент, когда концевые корабли русских колонн и один из японских крейсеров – «Цусиму», шедшую на правом фланге дозорной завесы впереди Того, – разделяло каких-то тридцать – тридцать пять миль…

Но, как говорится, история не любит сослагательного наклонения. Эндшпиль в этой партии тоже остался за русскими.

* * *

Всеволод Федорович Руднев, он же Петрович, стоял с офицерами «Варяга» на левом крыле ходового мостика крейсера. Встретивший их «Изумруд» весело бежал впереди, размазывая над морем клубы дыма…

Щемило сердце. И на глаза почему-то наворачивалась влага. «Что это со мной творится сегодня? – Петрович нервно теребил снятые перчатки. – Только бы не заболеть. Может быть, перепсиховался, когда Ками Стеммана чуть не словил? Да, прусак наш восточный едва не доигрался, ведь минут пять шел практически под накрытиями! А если бы Камимура поставил „гальюна“ не четвертым в колонне, а головным? Вряд ли сейчас „Богатырь“ катился бы нам в кильватер. Тоже мне Рейн-2, блин, выискался… Своего второго Владимира с мечами заработал, однако ж. Три вымпела за поход.

Но нет, это все не то… Стоп! Доехало, в чем дело, кажется… Я ведь их никогда так… Так? Да просто вообще никогда не видел! Вот они идут – линкоры российского флота. Как потрясно смотрятся в море эти корабли, рукотворная стальная мощь империи…

Нет, ребятушки мои, любые фотографии, любые модели такого никогда не передадут. И кинопленка или киноцифра не передадут. Наверное, только Айвазовский смог бы. Сейчас вот Верещагину шанс может представиться…

Это не просто сила. Это гордость! Это, вообще, такое… Кто не видел, кто кожей этого не ощущал, тот не поймет, наверное, никогда. Не зря янки в нашем мире термин выдумали – „проекция силы“. Кстати, правильный термин. Пора бы нам вводить его и здесь…»

– На «Ослябю»: сигнал Николаю Ивановичу – «Сделано хорошо!», – коротко приказал Руднев и вновь ушел в себя.

В легкой голубоватой дымке впереди, слева по ходу его крейсера, постепенно обретали форму и объем громады кораблей Небогатова и Чухнина. Вот они уже совсем рядом, стальные колоссы, идущие навстречу битве, которая, как очень хорошо понимал Петрович, должна избавить Россию от десятков миллионов будущих смертей… Но если большие крейсера для него стали уже чем-то привычным, хотя «Громобой» и «Россия» поначалу тоже потрясли, то эти, вооруженные поистине главным, двенадцатидюймовым калибром, плавучие крепости…

Вот под флагом Иессена по борту проходит закованный в британскую и французскую броню «Три Святителя». Могучий, приземистый, отягченный сам собой. Вот и его младший брат, трехтрубный «Потемкин», единственный в мире с восемью шестидюймовками на каждый борт.

«Ну, здравствуй, светлейший князь. Вот ты какой… Оп-с! А нос-то ему добронировали! Молодец, Вадим. И Шотт не подкачал, успели-таки николаевцы! Хорошее имя для хорошего корабля. Вот разводят волну высоченные гиганты „бородинцы“, ощетинившиеся броневыми башнями. Вот и „Александр“, красавец он какой все-таки…

И это… это все потому, что некий лузер Карпышев… Спьяну!..»

Это были минуты сумасшествия. Из ступора Руднева вывел усиленный рупором голос вице-адмирала Чухнина:

– Ну, мы уж заждались вас, Всеволод Федорович…

* * *

Когда «Варяг» с «Богатырем» догнали объединенные силы Небогатова и Чухнина, а крики «ура!» отгремели, крейсера уравняли ход с флагманским броненосцем. И вот тут-то у Руднева волосы и встали дыбом. Эскадра шла на прорыв на скорости аж… в десять узлов! На вопрос «Но почему?» с высокого мостика «Александра» последовал невозмутимый ответ: «Машины „Камчатки“ больше, увы, не выдают». Пришлось заняться убеждением Григория Павловича в расстановке текущих приоритетов, сославшись даже на авторитет Макарова.

Конечно, перевозимые на «Камчатке» разобранные на отдельные секции батопорты ворот артурских сухих доков, старого и нового, достраивающегося на южной стороне Восточного бассейна, – это очень важно. Спроектированные нашим знаменитым механиком Шуховым и изготовленные питерскими корабелами, они должны поставить точку в приведении в должный вид судоремонтных мощностей базы. Также важны и лежащие в трюме транспорта-мастерской стальные сети для боновых заграждений, которые должны дать возможность флоту без лишнего риска находиться на внешнем рейде. Однако обеспечить приход в Артур семи броненосцев, шести броненосных, семи бронепалубных крейсеров и полков гвардейского десантного корпуса целыми, то есть без встречи с Того, все же немного важнее… Так что пришлось «Камчатке» уходить под китайский берег и пытаться пройти к Артуру под прикрытием «Мономаха». Навстречу им потом, после прорыва, обещали выслать быстроходные крейсера. А пока – эскадре ход держать не ниже четырнадцати узлов, а коли кто отстанет – тому вечная память…

Последним приключением перед Дальним стал подрыв «Урала» на русском же минном заграждении, который оповестил штурманов эскадры, что они не совсем верно определились с местом. Молодцы все-таки Хлодовский с Щегловым, что предусмотрели все до мелочей. Не вызови они заранее, сразу по открытии японским крейсером, из Артура буксиры, ох и покорячились бы мы с ним…

И Степану Осиповичу спасибо. Не утерпел, пришел сам на «Аскольде» в сопровождении «Новика», «Полтавы», «Ретвизана», «Цесаревича» и семи истребителей. Таким образом, в районе залива Талиенван находились десять русских эскадренных броненосцев и шесть броненосных крейсеров. Впервые за всю войну Россия смогла наконец-то сосредоточить в единый кулак морскую силу, превосходящую Соединенный флот адмирала Того. А с учетом еще четырех броненосцев, находящихся в Артуре, перевес этот становился вполне решительным: в восемь судов линии, даже по вступлении в строй второго «гальюна»…

Однако оценивать историческую значимость момента было некогда. Пока не зажегся маяк на входе в порт и не отмигал об обесточивании крепостного минного заграждения, Руднев успел за полчаса изгрызть ногти на руках по локоть. Русские бронепалубные крейсера уже вовсю отгоняли появляющиеся из утренней туманной дымки японские миноносцы, того и гляди пожалует сам адмирал Того Макаров торопит, поскольку хочет японцев встретить в море, не под берегом, а из Дальнего ни ответа, ни привета…

И только проследив за втягивающимися в залив транспортами и отдав все указания об организации огня по берегу, Руднев осознал, что этот акт большой морской игры у японцев, пожалуй, выигран нами вчистую. И будь на их месте менее упорный и склонный идти до конца противник, можно было бы уже думать о мирном договоре. Но самураи, увы, это не тот случай.

Решив проблему доставки подкреплений, русские объединенные эскадры развязали себе руки. Они были способны встретить японский флот и побить его. Но гневить судьбу не стоило, и сразу по окончании высадки они пойдут в Артур. Позади трудный поход. Надо дать передышку людям и кораблям, провести переформирование, ведь теперь они стали флотом. Надо помочь снять с крепости и базы флота ближнюю осаду, много чего другого еще надо сделать…

Прав Хлодовский, да и Молас его поддерживает: теперь ситуация на море изменилась кардинально, но чтобы не выпустить инициативу, не наделать ошибок, необходимо тщательно продумать дальнейший план кампании. Судя по всему, Степан Осипович придерживается такого же мнения. По крайней мере, никаких телодвижений, чтобы немедленно двинуться Того навстречу, он не делает.

Но все это начнется завтра. А сейчас пора ему наконец-то повидаться с Василием и высказать ему… Скажем так – наболевшее.

Глава 7

Облом…

Порт Дальний.

17–18 октября 1904 года

Бум!!! Грязное бело-серое облако разрыва над втянутой в плечи головой, истошный визг круглых шрапнельных пуль и частая дробь по бревенчатому козырьку.

– Ну, что я могу поделать, – обиженно проговорил Штакельберг, близко к сердцу воспринявший матерное высказывание Балка по поводу японской артиллерии, – у них тут всего-то пара батарей. Но как я их подавлю, если они стреляют только с закрытых позиций, а на «Илье» осталось по полтора десятка снарядов на орудие? На батарее, вернее уже полубатарее, трехдюймовок и того хуже. Да и прошлый поход «Добрыни» и «Алешки» нам хорошо памятен, когда стало ясно, что морских 75-миллиметровок у них не одна… И лафеты эти их колесные, импровизированные, хоть и из дерева, но вполне себе цели отвечают. Позиции их пушечки меняют быстро, только снаряды зря мы кидали потом…

– Да не волнуйтесь, Курт Карлович, все всё понимают, – извинился за невольный наезд Балк, – но все гвоздят и гвоздят, надоело… Салют по поводу моего возвращения как-то подзатянулся, блин. А что так плохо со снарядами, разве позавчера миноносец из Артура не прорывался?

– Приходить-то он приходил, но это был «Бураков», на него много не нагрузишь… А атаку шрапнелью мы вчера уже после этого отбивали. Так что имеем то, что имеем.

Как бы в подтверждение слов барона в небе рванул еще один снаряд.

– Вы мне лучше, Василий Александрович, вот что объясните. Когда на той неделе к нам два «сокола» прибегали, что за бочки были навалены на «Решительном»? Половину груза они съели, а что в них – вы никого не предупредили… Миноносники сказали, что это ваш заказ, персональный. Оно того правда стоило? Михаил Александрович сказал, что вы как вернетесь с моря, все нам сами расскажете.

– Как придет время – все увидите, барон, – с прищуром усмехнулся Балк, – кстати, обстрел вроде кончился. Неужели опять полезут, как думаете, господа-товарищи?

– А куда им деваться-то? – удивился открывший глаза ТВКМ[9], до этого сладко передремывающий обстрел, привалившись к стенке окопа.

– Как спалось, товарищ Великий?

– Да нормально спалось, Василий Александрович, нормально. Более-менее… Только вот бухать перестали – и все. Такой сон испортили. Ну, никакой заботы об удобствах младшего брата российского императора. Просто хамство какое-то! Третью неделю с лишним недосып хронический.

– Вот-вот. Оставь вас тут всех на месяц без няньки, вернешься, а под самым Артуром уже Ноги сидит, блин… У вас здесь есть достоверная информация о том, как далеко они к крепости продвинулись?

– Мне лейтенант Долгобородов, командир «Буракова», рассказал, как у японцев под Артуром вышло… Они же нас первую неделю, как прорвали линию обороны, вообще серьезно не беспокоили. За людей не считали просто… А оказывается, косоглазые на полном серьезе решили, что уже взяли Порт-Артур, – дождавшись утвердительных кивков от слушающих его морских и армейских офицеров, продолжил Михаил, – и чуть ли не парадным маршем, полковыми колоннами, практически без разведки стали маршировать почти до линии фортов.

Но, впрочем, и наши, спасибо приказу Фока, так драпали, что в какой-то степени я японцев понять могу… Кроме Третьякова и его орлов, конечно, дай бог ему поправиться скорее. К ним это не относится… Как и к полку Семенова, что самым первым под раздачу попал. Сибиряки насмерть стояли, но пятеро на одного – это все-таки многовато… Слава богу и Лощинскому, что большую часть из их бойцов, кто к южному берегу отошел, канонерки и миноносцы ночью сняли, а то добили бы всех японцы в том мешке у залива. Ну, и к нам человек триста пробилось, ночью вышли…

Только вот откуда японцам было знать, что за месяц, пока мы их у Нангалина держали, форты успели достроить и траншей понарыть? А про то, что Кондратенко еще до ранения у нас на перешейке заставил Белого пристрелять артиллерией все дороги на несколько километров от крепости, не знали и подавно. Причем он же не только крепостную артиллерию задействовал. Он с одобрения Макарова забрал одиннадцатидюймовые мортиры с Золотой горы. Ну, помните, те, что при прорыве «Фусо» совсем оскандалились и даже по стоящему никак попасть не могли? Но если по кораблям они и вправду больше попадать почти не в состоянии, то по пехоте, по площадям, как выяснилось, – самое то!

Так вот, сначала их Смирнов приказал подпустить почти до линии фортов, а потом… В общем, накрыли япошек так, что они еще неделю даже в ближнем тылу мелкими перебежками передвигались. Они от шрапнельного огня пушек догадались укрыться в двух лощинах, а вот их-то мортирами и пристреляли заранее… Артиллеристы Долгобородову еще жаловались, что их Кондратенко заставил тогда после пристрелки закапывать воронки от практических снарядов. Да и сами снаряды, куда их еще девать, не назад же в Артур было везти. Зато для японцев был сюрприз! После этого у них снова встал вопрос: а чем воевать? Ведь порта для разгрузки снарядов как не было под рукой, так и нет. А осень в разгаре, временные причалы в Бидзыво то и дело ломает штормами, да и миноносники наши раз в неделю туда наведываются. Потому они и решили обосноваться пока на Волчьих горах, благо никакой решительной контратаки со стороны Фока, естественно, не последовало.

Говорят, что он и Стессель теперь со Смирновым в контрах, но нам с того не легче. Уж не знаю, была ли столь великая необходимость Макарову сейчас самому с вами к Токио ходить… Сам посмотри, Василий Александрович, как все обернулось… Да еще Роман Исидорович под пулю подставился… Ко мне уже три раза «парламентера» из Артура, пока вы не вернулись, засылали. «Не соблаговолит ли его высочество, великий князь Михаил Александрович эвакуироваться в крепость, поскольку дальнейшее удержание порта Дальний военному совету представляется невозможным…»

Ну, и накликали, естественно. Японцы, судя по всему, с нашим крепостным начальством согласились и о нас вспомнили. Теперь держимся на границе китайского города одним полком против трех, как минимум. И ведь ни позиций, правильно оборудованных, ни люнетов, ни фортов. Только окопы, что китайцы вдоль крайней улицы откопали… Когда только успели, непонятно, и кого за это благодарить?

– Мне за эти окопы еще, чувствую, голову оторвать попытаются, – мрачно проворчал Балк. – Думаете, они за бесплатно или из-под палки их рыли? Я ведь сразу, еще как нас к Нангалину отжали, решил соломку подстелить. Позиция эта не то чтоб уж больно удобная. Просто она – единственная… Как чувствовал одним местом. Вы, кстати, здесь хорошо похозяйничали. Это я блиндажи, схроны и ходы сообщения в тыл имею в виду. Когда отрыть успели?

– Третьяковцев с семеновцами послал вместо положенного им отдыха. Пока мы во-о-н на тех высотках впереди держались три дня. Потом ночью отошли…

– Все правильно. Теперь позиция до ума доведена… Но чувствует моя пятая точка – как кончится война, придется мне отвечать по полной за нецелевую растрату казенных пятидесяти рублей. Если вы, Михаил Александрович, не заступитесь, ведь теперь у вас здесь хоть поспать где есть…

– Не расстраивайтесь, Василий Александрович, может, еще пронесет вас, не доживете до победы-то… – попытался как мог «утешить» товарища Ржевский, никогда не упускающий шанса на реванш в затянувшемся поединке «ослоумий» с Балком.

Но в этот раз до очередной ржачки не дошло…

– Вашбродь, – вылетел из-за изгиба траншей посыльный солдатик, – там япошки долом лезут! Ну, лощиной то бишь. Их благородие господин товарищ прапорщик просили передать: под прикрытием артобстрела цельных два батальона насосались! В…

– Что два батальона наделали? – не понял Михаил, от удивления даже привставший со дна окопа, за что и был водворен на место резким рывком Балка.

– Голову поберегите, если не хотите в компанию к Роману Исидоровичу… Наверное, ваш командир сказал просочились? – пришел он на помощь лупающему глазами солдатику.

– Так точно, н-насочились… А наши пулеметы, оне же только поверху балки стригут. Япошка-то там внизу набился, если все скопом кинутся, то просили передать, что можем и не удержать. Шибко их много и близенько они, почитай пять десятков шагов до нас. Когда оне из балки в атаку полезут, с нашего конца их благородие даст ракету. А бонбочек у нас того… Нету уж совсем.

– Понятно, благодарю за службу, беги назад и передай прапорщику Кружевному, чтобы не беспокоился. Пусть только даст ракету, как они из балки начнут лезть, а об остальном я позабочусь, покруче бонбочек будет… – Балк вытащил из ящика батарею и начал осторожно приматывать воткнутые до этого в землю провода к клеммам. – Ну-с, господа-товарищи офицеры, у меня для вас есть две новости…

– Хорошая и плохая, как обычно? – саркастически спросил Михаил.

– Нет, не поверите… Обе хорошие. Во-первых, любопытство некоторых персон по поводу давешних бочек сейчас удовлетворим. А во-вторых, наш барон наконец получит назад половину проводов, что столь неохотно мне ссудил. Как только увидите на западе ракету белого дыма – будет нам фейерверк… А вот и она!

Балк провернул рукоятку замыкателя, но, против ожидания жадно глазевших на злосчастную балку господ офицеров, земля от мощного взрыва не колыхнулась.

Но секунд через десять со стороны балки показались несколько огромных багрово-черных шаров… Спустя еще пяток секунд с запада донесся многоголосый вой, настолько жуткий, что на капитана уставились несколько десятков пар глаз, явственно ожидающих разъяснения… Из оврага во все стороны, не обращая внимания на пули, прыснули дымящиеся японцы, падая под перекрестным огнем пулеметов…

– Как тараканы из-под тапка, – спокойно выдал свое резюме Балк, как будто вопли и предсмертные крики заживо жарящихся людей для него были вполне привычны, – а всего-то и надо – бензин, керосин, немного мазута тоже можно, ибо бензина в Артуре почти не нашлось. Слили остатки с минного катера, что «Баян» в порту оставил, там все одно двигатель давно запороли. Все это перемешать и по пуду мыла в бочку, как загуститель. Перемешивать до состояния бабушкиного киселя. Под каждую бочку по динамитной шашке, и получается огненный фугас. Я думаю, на сегодня японцы отнаступались – два батальона разом, да еще таким неприятным способом…

– А как вы смогли в той лощине дюжину бочек спрятать? Там же грунт – сплошная скала. Это сколько же вы китайцам заплатили, чтобы они в ней дюжину ям выкопали?

– Да никто эти бочки не прятал, просто наш любезный Ржевский, как я ему перед отбытием в гости к микадо велел, расставил пару штабелей на входе и выходе из того оврага. На всякий случай, типа их прорыва к Дальнему. Вот и получается, что как в воду глядел… А вы, Курт Карлович, еще провода давать жались. Помните?

То, что они этот овражек будут использовать как естественное укрытие, мне было ясно как дважды два, еще когда китайцы эти окопы копали – он тут один. Без вариантов, знаете ли. И приказал еще наш любезный Ржевский солдатикам использовать штабеля эти в качестве, пардон, отхожего места. Ну а как она на нейтральной полосе осталась, эта балочка, так сцена и была готова.

Надеюсь, спектакль всем понравился? Расчет был на психологию: что не спрятано и мерзко воняет, того можно не опасаться. Ну, естественно, разведка их в одну бочку залезла, там какая-то вонючая густая каша. То ли краска старая, то ли самогон перебродил в конец… Как ни странно, получилось, динамит не нашли… Но вот теперь любой штабель бочек японцы будут обходить за версту или расстреливать с безопасного расстояния. Так что слушай боевой приказ – собрать все пустые бочки, что только есть в Дальнем.

– А что, бензин и керосин еще есть? – радостно подпрыгнул сияющий герой дня.

– Нет, поручик, Господь с вами! Весь израсходовали. Но противнику-то об этом неизвестно, если, конечно, не разболтаете… Расставим бочки за линией окопов, кучками по пяток штук, забросаем их ветками, и пусть японцы боятся. А если будут бояться хорошо, то нальем и бензина.

Ответом Балку стало долгое недоуменное молчание.

– Шутка. На сегодня, я думаю, можно и расслабиться, отсылайте по полуроте от батальона в город за бочками. Миноносцев из Артура сегодня не планируется, так что остальным отдыхать, вполглаза. Поздравляю, господа-товарищи, еще один день войны нами успешно прожит. Только одна грусть меня одолевает: что же делать с фольклором, если Ржевский вдруг капитаном станет… Кстати, и обстрел кончился. Давайте-ка все по местам.

Дождавшись, пока весело ржущие молодые офицеры, подначивая Ржевского, разбежались по батальонам, а барон Шталькенберг полез в блиндаж к телефону, Михаил тихонечко обратился к Балку:

– Василий Александрович, два вопроса?

– Ради бога! Хоть три, Михаил Александрович.

– Первый: зачем вы провода от фугаса в землю велели Ржевскому воткнуть, а не сразу к батарее подключить? Время ведь, могли и не успеть… Он об этом вас не спросил, а я так до сих пор и не понял, к стыду своему.

– Осенью грозы часто бывают. Если цепь не заземлить, то во время грозы наведенного тока вполне может хватить для случайного подрыва закладки. А нам этого было не надо[10]. Минеров в Артуре я уже просветил. А второй?

– Сколько мы еще тут продержимся? Как вы оцениваете?

– Как оцениваю? Будь моя воля, я бы вас, товарищ Великий, отправил в Артур первым же миноносцем. И в этом с Фоком и Стесселем полностью солидарен. Но вы все упорствуете… А держаться мы тут сможем до первого правильно, грамотно организованного японского наступления. Я не говорю об отдельных атаках, силой до полка при поддержке тех полевых пушек, что нас развлекают шрапнелью. Этого добра мы на такой позиции можем еще с десяток отбить и не поморщимся. А коли патроны, снаряды и хоть роту в неделю из Артура подвозить, то вообще до морковкиного заговенья. Жаль только местное население, от города точно мало чего останется. Но даже одной правильной, скоординированной атаки полнокровной пехотной дивизии при поддержке пары десятков гаубиц и нескольких батарей трехдюймовок с фугасными шимозными гранатами в боекомплекте нам хватит.

– Так почему же нас до сих пор, уже почти месяц как не могут сбросить в море, если все так просто?

– Сначала вы отошли на те холмы впереди, где вас дня два не беспокоили. Затем они поперлись как на парад, полагая, что из Дальнего или все эвакуировались морем, или ушли горами. К какому безудержному веселью это привело, сами же рассказывали. Да и драп уважаемого товарища Фока наводил на приятные мысли об аналогии типа «русские сдулись».

– Знаете, Василий Александрович, вы меня иногда пугаете. Расстрел дух рот почти до последнего человека кинжальным огнем полдюжины пулеметов в упор… и говорить об этом как о безудержном веселье… Что же тогда для вас на войне и впрямь ужасно, если таковое вообще есть? Может этот ваш огненный фугас?

– Лучше вам этого не знать пока, авось, не случится… Так вот, получив по сопатке, они не могли поверить, что вы больше не отходите, и чрезмерно осторожно нащупывали вашу линию обороны и выясняли ваши силы. Уважать себя вы их при отходе заставили, боялись, что снова подловить хотите. Все просто и логично.

Ну, а дальше – классический пример Буриданова осла в исполнении генерала Ноги. Его грубейшая тактическая ошибка. И наше счастье, по-другому не скажешь… Я так понимаю: он хотел сразу взять и Артур, и Дальний. Вернее, взять Артур и занять Дальний. Ринувшись почти всем, что есть, за удирающим Фоком, он только потом понял: то, что выделено для Дальнего, совершенно недостаточно, особенно в плане артиллерии, поскольку городишко серьезно и упорно продолжают оборонять! Но… Все орудия калибром более трех дюймов уже были под Артуром! Теперь, пока их перевезут назад…

Однако сегодняшняя попытка прорваться к нам в тыл по лощине, которую мы отбили с огоньком, – Михаила передернуло, наверно, ветер некстати донес запах горелого мяса, – говорит, что за нас берутся серьезно. Понеся серьезные потери при первом штурме Артура, воевать на два фронта Ноги не сможет. Нужны подкрепления. И быстро. Значит, нужно сократить наземные коммуникации и иметь порт для выгрузки.

Вывод: теперь нам осталось жить дня три после первого выстрела по нашим позициям из двенадцатисантиметровой гаубицы господина Круппа. Или если пойти другим путем – из тех же орудий можно топить миноносцы, что нам подвозят припасы, пополнения и забирают раненых. И хотя пополнений этих они доставляют слишком мало, а раненых могут забрать далеко не всех, тем не менее, это наша единственная связь с крепостью, с большой землей. Единственная пуповина… Чтобы ее отрезать, артиллерию надо установить на другом берегу залива, напротив причалов. В этом случае мы тут просидим еще недели две, но японцам наше уничтожение обойдется дешевле.

Конечно, в силе пока и наш вариант с прибытием на подмогу подкреплений морем. Но как там дела у Чухнина и Руднева в море, мы понятия не имеем. Телеграф молчит. Можем лишь надеяться и молиться, чтобы адмирал Того с ними разминулся. Честно говоря, и у меня кошки скребут, ведь по прикидкам Степана Осиповича они должны были быть здесь еще вчера утром. Представляю, что сейчас у него в штабе творится… Кстати, наши наблюдатели видели, как в утренней дымке там, на входе в залив, кто-то копошился. Но кто и сколько – не разобрали. Так что я бы вам рекомендовал сегодня же из Дальнего эвакуироваться. Все ведь и вправду на ниточке висит. Это уже без шуток.

– На миноносце в Артур? – усмехнулся Михаил. – А потом, когда его начнут обстреливать из крупнокалиберных орудий, которые выгрузят, перебив вас, на пирсы Дальнего, куда я сбегу? Куда эвакуироваться? На миноносце же в Шанхай?

– Сегодня к пирсу подойдет «Монголия», плавучий госпиталь из Артура. На нем мы отправим всех тяжелораненых, и не в Артур, а во Владивосток. Об этой договоренности с японцами Витгефт упомянул, когда докладывал по телеграфу Макарову о происходящих событиях. Сделано это было по инициативе Смирнова. Тогда-то я и понял, что дела у вас здесь совсем уже херо… Простите, неважные. И отпросился у Степана Осиповича на «Безупречном» к вам на подсобу; когда возвращались, истребители нас у Циндао встречали. Но вот братца моего и большинство ребят он не отпустил, думаю, решил, что и в Артуре могут пригодиться. Тем более что точно мы не знали, что под крепостью происходит. Остановить-то японцев остановили, только вот как все прочно? Поэтому, хоть ваша рана почти зажила, но…

– Капитан Балк! Если вы еще раз так оценивающе посмотрите на мою ногу, то я вам сам что-нибудь отстрелю! И без этого вы вполне спокойно проживете… За вашу пассию из госпиталя не ручаюсь!

– Да и в мыслях не было, – поспешно пошел на попятный, слегка покраснев, вышеупомянутый Балк, – можно просто намотать бинтов побольше и…

– Все, давай оставим это, – ответ Михаила прозвучал просто, без криков и истерик, но было ясно, что никуда из Дальнего он не собирается и уговаривать его бесполезно.

– Да поймите же вы, там вы нужнее. Я могу себе позволить здесь погибнуть от шального снаряда или пули. Вы – нет. Без вас…

– Знаю, слышал – «хана всей России». А со мной в роли труса и беглеца, что – не хана? Нет уж, друг мой, я знаю только один способ управлять людьми, которым угрожает смерть, – быть с ними на равных, хотя бы в шансах попасть под тот самый шальной снаряд. А про «Монголию» я, естественно, в курсе, сам подписывал обращение к Катаоке с просьбой о пропуске некомбатантов и раненых. Через пару часов надо быть в порту, встречать. И раненых проводить. Кстати, Вера твоя на борту. Я подумал, что так тебе будет спокойнее. Тем более у нее брат должен быть во Владике, сам же говорил…

– Спасибо, Михаил.

– Не за что… Не понял я только, почему японцы, зная о скором шестичасовом перемирии, затеяли эту атаку, которую вы так, с огоньком…

– Восток – дело тонкое. И темное. Сдается мне, понимают самураи, что война уже едет совсем не по тем рельсам, потому и джентльменство их тяготит все больше. И звереют, естественно. Ну ничего, напалм им дурь-то слегка повыветрил.

– Напалм?

– Так у нас назывался тип огнесмесей, что мы сегодня, так сказать, впервые применили.

* * *

Погрузка раненых на «Монголию» закончилась за три часа до заката. Первый час погрузки Балк провел за штабелем пустых ящиков в конце северного пирса, обнимаясь с Верочкой Гаршиной, которая была приписана к госпитальному судну. Благо медицинское начальство все правильно понимало, а сестер на подмену хватало. Еще полчаса он убеждал вышеупомянутую девушку, что ей остаться в Дальнем нет никакой возможности. Их диспут завершился тем, что Балк на руках отнес сопротивляющуюся даму по трапу на палубу «Монголии». У лееров парохода Верочка перестала наконец молотить своими маленькими кулачками по плечам и спине Василия, положила голову ему на плечо и, глядя прямо в глаза, произнесла:

– Я согласна остаться на «Монголии», но с одним условием. Ты должен мне пообещать, что тебя не убьют.

– Наверное, это тебе должны обещать японцы, а не я, солнце мое.

– Ты умнее и лучше всех японцев на свете! И они тебя смогут убить, только если ты сам им это позволишь своей глупостью или неосторожностью… Пообещай мне, что ты этого не сделаешь, и я безропотно останусь на «Монголии». Иначе… – с угрозой начала Верочка.

– Хорошо, родная, хорошо! – успевший немного изучить характер своей подруги Балк решил не рисковать. – Обещаю не бросаться в одиночку больше чем на взвод японцев и всегда надевать калоши во время дождя и шрапнельного обстрела. Только и ты облегчи мою задачу – зная, что ты в безопасности, мне будет много проще сосредоточиться на войне и собственном сбережении.

– Ну вот и договорились, – радостно захлопала в ладоши Верочка, грациозно слезла с рук Балка и, задумчиво глядя на панораму затянутого дымом Дальнего, грустно добавила: – Но мы в любом случае теперь не увидимся несколько месяцев… Васенька, проводи меня в мою каюту. Моя соседка сейчас должна принимать раненых, а до отхода еще четверть часа. Мы же успеем, правда?

– Вера, ты уверена, что сейчас подходящее время для… – начал было Василий монолог голоса разума, пытаясь уговорить скорее себя, чем Веру, но был жестко и нежно прерван поцелуем.

– Капитан Балк, вы самый нерешительный морской офицер, что я когда-либо знала.

Усмехнувшись, Балк внезапно вытащил из кобуры наган, а левой рукой стал что-то долго искать за пазухой.

– Вася, если ты меня хочешь брать силой оружия, это совершенно не нужно, я и так уже давно твоя, всей душой. Пока, правда, не телом… – Верочка попыталась кокетливым сарказмом подавить свой страх перед первым в жизни настоящим свиданием.

К ее удивлению, в вынырнувшей из-за обшлага мундира левой руке Василия был зажат золотой червонец.

– А уж платить мне точно не надо, – слегка ошарашенно и обиженно произнесла Верочка, надув губки. Такой реакции на свою откровенность и смелость она точно не ожидала.

– Платить – и не подумаю, а вот наган мне сейчас и правда пригодится, – весело ответил Балк, бросил червонец на палубу «Монголии» и внезапно выстрелил в него. Подняв получившийся золотой «бублик» (хоть вид простреленного профиля императора Всероссийского и вызвал у него нездоровые ассоциации), Василий опустился на левое колено и, глядя снизу вверх в глаза любимой женщине, изложил:

– Я могу пойти с тобой, только если ты примешь от меня это. Другого кольца у меня для тебя пока нет, но для помолвки сойдет. Ты же, когда вся эта кутерьма закончится, правда, выйдешь за меня?

Спустя двадцать минут наспех одетые Василий и Верочка никак не могли оторваться друг от друга на площадке трапа. А когда матросы уже готовились втянуть его марш на борт парохода, Верочка, в своем репертуаре, задала последний вопрос, не имеющий отношения к их отношениям и звучащий совершенно не к месту:

– Вася, а зачем ты с собой таскаешь столько золотых червонцев? У тебя же китель весит не меньше полпуда?

– Видишь ли, Верунчик, если японцы нас тут не сегодня, так завтра все-таки окончательно прижмут, мне придется не только уходить самому, но еще и любой ценой вытаскивать отсюда Михаила. А уходить нам придется через Китай. Китайцев же зачастую проще купить, чем пытаться убедить или перебить, уж слишком их много…

* * *

Пока «Монголия» пробиралась к выходу из гавани, Балк успел присоединиться к Михаилу на маяке. Наблюдая за медленно удаляющимся пароходом, увозящим его Веру, Василий невольно тихонько начал насвистывать столь подходящее к его настроению «Прощание славянки».

– Что это была за мелодия, Василий Александрович? – поинтересовался заслушавшийся великий князь.

– Неужели я настолько фальшивлю, что вы не узнали «Прощание славянки»? – не на шутку обиделся Балк, гордящийся своим слухом.

– Никогда не слышал ни мелодию, ни название, – отозвался Михаил, – а такую мелодию я думаю, не забыл бы. Не наиграете потом?

– Тут не гитара нужна, даже рояля будет маловато, скорее полковой оркестр должен быть или даже симфонический… Это же лучший русский военный марш из всех, что были и будут. Неужели его еще не написали?[11] Ну, как с этой войной немного разберемся, ноты запишем обязательно. Ибо как бы ни пошла теперь наша история, война эта в русской истории далеко не последняя…

С площадки маяка было видно, как на линии горизонта к белоснежному борту госпитального судна подлетел дымчато-серый японский крейсер. Через полчаса, уже в сумерках они бок о бок продолжили движение. После беглого досмотра «Акаси» проводил «Монголию» через минные поля, и на утро они разошлись навсегда. Досмотрев морской спектакль, Балк с Михаилом не торопясь спустились вниз по винтовой лестнице, решив заночевать в расположенном неподалеку депо, где сейчас заканчивали латать «Добрыню».

Но спустя всего часов пять им пришлось в кромешной темноте вновь сломя голову по ней нестись. Теперь уже вверх.

Уважительно растолкавший прилегших отдохнуть отцов-командиров вестовой доложил, что «на море что-то эдакое затевается, прожектора светят и взрывы на горизонте, а на миноносцы это никак не похоже, да и не должно их сегодня вообще быть». Спешно добравшись до верха маяка, Балк с Михаилом стали в четыре глаза вглядываться в ночь. В бинокли было видно, как далеко в море, почти на горизонте, мелькали вспышки орудийных выстрелов, метались прожекторы и что-то моргали морзянкой, что именно – из-за расстояния прочитать было невозможно.

– Проспали, блин… Но будь это наши, то связались бы с нами по телеграфу, у нас на «Муромце» радиовагон зачем? И всему флоту об этом известно… Хотя… Ну-ка, друг любезный, – рассудительно обратился Балк к вестовому, – метнись на тяжелый бронепоезд, узнай, были ли радиограммы. И если были, то почему эти сукины дети Маркони мне ничего не доложили?

Вестовой, однако, не успел добежать даже до низа лестницы. Примерно на полдороги его сбил с ног летящий по ней вверх матрос из радиовагона. Доскакав до площадки, он смущенно протянул бумажку с радиограммой Балку и, пока тот был занят чтением, почему-то попытался сразу скатиться обратно в темноту лестничного люка. Однако был остановлен резким и властным движением руки Михаила.

– Были ли телеграммы до этой, товарищ боец? – грозно спросил он.

– Ваше имп… Товарищ Михаил Александрович! – из-за того что матросик буквально плюхнулся на колени, его реплика более всего походила на старорусское «не вели казнить, великий государь». – У нас Васька Клинов случайно рубильник с питанием перекинул, и с вечера приемник не работал! Только десять минут как разобрались, включили!

– А я-то думаю, чего это Руднев попер с места в карьер! – отозвался из-под фонаря Балк, протягивая великому князю бланк. – Нужно немедленно обесточить крепостное минное заграждение и включить маяк. Ну-ка, голубок, рысью лети на минную станцию, приказ великого князя – минное поле обесточить! Исполнение доложить. И пусть проверят освещение причалов, ночь на сегодня кончилась. Потом отоспимся. Всех в ружье, блин! Сонные черти! Счастья нам привалило! Наши идут.

Вестовой, козырнув, с грохотом скатился вниз, в темноту…

Телеграмма гласила следующее: «Вася, за кол ебалк, сколько можно ждать? Немедленно дай свет на маяке. „Урал“ по счислению вылез на мины, на хвосте Камимура и Того. Просыпайся, сукин сын, кол тебе в задницу».

– А это не могут быть японцы? – поинтересовался Михаил. – Сейчас подойдут, высадят пару батальонов прямо на пирсы, и все. Удар с тыла нам парировать просто некем.

– Нет, ваше высочество, гарантирую, это Петрович. Видите – два раза «кол» в телеграмме? Это мой позывной… Из той жизни… – шепотом добавил Балк и продолжил уже в полный голос: – Слава Богу, явил чудо! Прибыло долгожданное подкрепление. И просто фантастически вовремя. Значит, пора воевать. Помните, мы с вами, Кондратенко и Агапеевым прикидывали, как лучше нанести удар парой полков, чтобы отбросить японцев от Артура обратно на перешеек?

– У нас тогда, кстати, ни черта путного не вышло, даже на бумаге! Может, лучше ими просто оборону усилить?

– Сейчас Ноги от нас ждет чего угодно, только не наступления. А удивить – значит победить. А там не два полка, смею вас заверить. Вы простите, ради бога, что молчал, но, во-первых, приказ Макарова, а во-вторых, чтобы не сглазить и не будоражить ни вас, ни народ раньше времени. Но, судя по тому, что говорилось на военном совете у Токийского залива, на кораблях этого конвоя не два полка, о чем в Артуре только ленивый не знает. Там тысяч пятнадцать штыков, причем гвардейцы. Десантный корпус. С артиллерией и прочим усилением. Но главное, чтобы они сначала до Дальнего дошли. А потом, если хоть один батальон доберется до позиций японских пушкарей, то дело будет сделано. Может, не сразу, но уничтожив их артиллерию, от Артура мы японцев точно отгоним. И у Ноги другого выхода не будет, как отходить по северной стороне перешейка.

Только мы пока с вами не знаем точно, сколько войск из этой обещанной посылочки к нам дошло. Если все прошло по плану, можно вообще раскатать всю его Третью армию в тонкий блин… Единственно, боюсь, без Кондратенко ни Смирнов, ни Фок, ни тем паче Стессель не рискнут и на согласованный с нами мощный удар не сподобятся. А как заманчиво мешок Ноги устроить! Перешеек этот, если гвардейцы в полном штате и без потерь, мы за день оседлаем.

Ох, как же заманчиво… Нет. Стоп. Что всегда губит? Жадность и злобность. Поэтому… По порядку: первым делом надо лишить их артиллерии. Дальше – по обстановке…

Теперь ты, заразоид радиофицированный…

Матрос-радист с «Муромца», к которому и относилась последняя фраза Балка, напрягся не на шутку – тот ругался очень редко и только в исключительных ситуациях.

– Немедленно передать в Артур для комфлота. «У Дальнего войсковой конвой, Чухнин и Руднев. Готовим порт к приему. В соответствии с вашим распоряжением вариант „Герострат“ отменяется, работаем „Молот и наковальню“». Стой! Сейчас я тебе лучше напишу, а то опять чего-нибудь перепутаете, раздолбаи…

– Что это за Герострат с молотком? – шепотом поинтересовался у Михаила Ржевский.

– Мы с Макаровым обговорили варианты наших действий, «Герострат» – мы больше не можем держать Дальний. По этому варианту мы взрываем пирсы и док, топим на фарватере все баржи, что есть в порту, топим все управление крепостным минным полем, чтоб японцам его не отключить было. А нас снимают миноносцы и канонерки, всех, кто прорвется к порту. А «Молот с наковальней» – это то, что мы попробуем сделать сейчас. Японцы с нашей стороны наступления не ждут. Хоть они и докладывают по команде, что в Дальнем окопалась целая дивизия (позавчера Ржевский так уморительно, до слез хохотал над перехваченным донесением Ноги, в котором гарнизон Дальнего оценивался в дивизию вместо неполного полка, что над ним, в свою очередь, ржали все), это, скорее, для оправдания собственного топтания. Из Артура Смирнов попробует организовать атаки по всему японскому фронту, скорее, правда, демонстрационные. Мы же с прибывшими свежими силами должны прорваться к позициям японской артиллерии. Из-за рельефа местности количество мест, где можно установить орудия, у японцев весьма ограничено. И если все пройдет как надо, вот тогда можно будет брать перешеек. Ноги, естественно, соберет все в кулак и ломанется на прорыв. И мы его выпустим. Нам лишние потери гвардейцев в лобовом бою с его очумевшими самураями не нужны. Но выпустим мы его сквозь гребенку нашей шрапнели и пулеметов…

Михаил внезапно осекся, вспомнив, что говорил ему на эту тему Балк во время одного из их долгих ночных разговоров у лампады-коптилки из снарядной гильзы: «Подобное в той, моей, истории бывало… Когда под Ленинградом, так тогда Петербург назывался, вырывалась из мешка наша Вторая ударная армия. Немцы там пулеметами и минами тысяч двадцать положили. Лес этот с той поры Мясным бором величали. Потом уже мы им тем же отплатили под Корсунем. Ну, а здесь мы, если представится случай, непременно опробуем эту технологию на японцах…» – в глазах Василия зажегся зловещий, холодный огонек, заметив который, Михаил, хотевший еще что-то сказать, предпочел промолчать…

* * *

После включения маяка Балк приказал отмигать флоту: «Мины обесточены, добро пожаловать». И не удержавшись, в качестве мести за Кола, добавил «Петрович». Спустя примерно час, разослав по батальонам приказ готовиться к атаке, Балк наблюдал, как к причалу величественно подходит громада первого транспорта. Впрочем, как тотчас же выяснилось, наблюдал не только он.

С противоположного берега бухты, у городка Талиенван, занятого японцами, засветил прожектор, который уперся в шаровый борт выкупленного в Германии лайнера. Через минуту по освещенному кораблю открыли огонь два или три орудия, установленные рядом с прожектором. Судя по столбам воды, поднявшимся в месте падения снарядов, калибр сюрприза был не менее ста двадцати миллиметров. Японцам, похоже, надоели русские миноносцы, каждую вторую ночь прорывающиеся в Дальний со снабжением и подкреплениями. И они, как и предсказывал Балк, решили устроить им артиллерийскую засаду.

Но одно дело – расстреливать с трех миль миноносец, которому толком и ответить на такой дистанции нечем. А вот крейсер второго ранга или, по факту, вооруженный войсковой транспорт, в роли которого выступал вспомогательный крейсер «Терек» (для бывшего 20-узлового трансатлантика Норд-Дойче Ллойда сегодняшняя роль была более свойственна), да еще прибывший в составе целой эскадры, – это совсем другой коленкор. Если бы японские артиллеристы знали, что прилетит им в ответ на их снаряды, они бы огня не открывали.

Первым ответил сам «Терек», на носу и корме которого было установлено по одной шестидюймовке. Но это были только цветочки. По обнаружившим себя орудиям радостно отстрелялись и канониры остальных транспортов, отрываясь за месяцы учебы без возможности пострелять по настоящему, живому противнику. А добавил огоньку «Варяг», который шел, несколько отстав от лайнеров, прикрывая их от возможных атак миноносцев. В отличие от наводчиков с транспортов, его артиллеристы не только были полны энтузиазма, но еще и умели стрелять…

На позиции японских пушкарей обрушился град шестидюймовых снарядов. Менее чем через пять минут на месте батареи была качественно перемешанная каша из земли, металла, мяса и костей. Последнюю точку поставил «Сисой Великий», два двенадцатидюймовых снаряда которого были абсолютно не нужны для подавления уже почивших в бозе японских орудий, но весьма порадовали высаживающуюся русскую пехоту. Из выпущенных японцами девяти снарядов в транспорт попали два.

В ловушку для пескарей случайно заплыла акула…

К спустившимся с маяка Балку и Михаилу, наблюдавшим за начинающейся спешной выгрузкой войск на освещенные прожекторами причалы, подбежал странно выглядящий худощавый генерал, совершенно не по уставу экипированный.

– Генерал-майор Брусилов, заместитель командующего Гвардейского экспедиционного корпуса генерал-майора Щербачева. Господа, я имею честь видеть великого князя Михаила Александровича и капитана Василия Александровича Балка?

– Так точно, они самые мы и есть, – с улыбкой ответил ТВКМ. – А что у вас за шелом такой на челе, Алексей Алексеевич? Мне, право слово, головной убор этот что-то из эпохи Александра Невского и Жанны д’Арк напоминает.

– И вы туда же, ваше высочество, – Брусилов был явно польщен, что Михаил помнил его по имени-отчеству. – Это, господа, новейший защитный противушрапнельный шлем. Если на полигоне при обстреле чучел шрапнелью ничего не напутали, то данные шлемы позволят снизить безвозвратные потери от шрапнели в поле на двадцать процентов, а в окопах так вообще чуть ли не наполовину. Что до формы – как мне объяснили, их проще изготавливать штамповкой. Кстати, посмотрите на обороте шлема, думаю, вам будет любопытно.

Балк тоже с явным любопытством разглядывал каску с кожаным подшлемником, поразительно напоминающую защитный шлем пехоты армии ГДР – страны, которая в этом мире вряд ли когда-нибудь появится.

– «Спаси и сохрани. Производено по заказу Общества гуманитарной помощи ЕИВ ВК Ольги Александровны», – прочитал выбитую на изнанке поданного Брусиловым шлема надпись Михаил и добавил внезапно потеплевшим голосом: – Молодец, сестренка, заботится о нас, не забывает. А сколько у вас с собой этого добра?

– На каждого солдата и офицера, да десять тысяч в запасе – вашим, в Артур и Макарову. Когда уходили, выгребли с заводских складов все.

– Макарову?

– Естественно. Морякам тоже. Хотя, возможно, что вы и не в курсе… Но у флотских теперь все артиллеристы, палубные команды и офицеры обязаны отдельным циркуляром ГМШ надевать их в бою. А артиллеристам палубных установок, плутонговым офицерам, дальномерщикам и сигнальщикам еще и противоосколочные кирасы специальные. Эскадра Чухнина уходила из Суэца, все это уже получив, – черноморцы привезли. Жаль только, что для всего флота кирас этих все равно не хватит – с производством какие-то проблемы и сталь английская, мало ее… Так что будьте добры, ваше высочество, пошлите по паре человек от полуроты – получить на ваших людей шлемы тоже. И повязки на лицо не забудьте.

– А что за повязки? Для меня это новость… – вмешался в разговор Балк. – Мы что, попытаемся ввести противника в заблуждение, изобразив из себя ковбоев Североамериканских Соединенных Штатов?

– Повязки привез «Ингул», он вышел из Одессы на пару недель позже, и на него загрузили не только эти тряпочки, – Брусилов потеребил висящую вокруг шеи полоску ткани. – Там кроме плавсредств и прочего имущества Одесского морского батальона, трех арт-батарей стодвадцатимиллиметровых гаубиц Круппа да кучи бочек с составом для постановки дымной завесы, есть и пара десятков бочек с этим… Хлорпеканом, что ли? Никогда не был силен в химии…

– Хлорпикрином?! – оживился Балк. – А что, по не ожидающему противнику…

– Вы в курсе, что это такое? – пришла очередь удивиться Брусилову. – И как можно эту слезную гадость и намордники здесь с пользой применить? Нам еще, кстати, загрузили все мотоциклетные очки, что удалось найти и купить в России. Всего пару сотен, правда, для защиты глаз офицеров.

– Прелестно… Так… Ветер западный. Черт, вдоль позиций! Что у нас за высотка на правом фланге, в полуверсте перед окопами? Придется первым ударом ее захватить. Алексей Алексеевич, сколько времени надо вашим орлам, чтобы с первого транспорта всем слететь?

– Часа полтора. А весь корпус – часов за шесть, потому как тут больше двух кораблей нашего размера к пирсам одновременно не поставишь. К тому же один подорвался на мине…

– Не пойдет, японцы успеют подготовиться… И значит, Михаил Александрович, нашему бронедивизиону предстоит совершить очередное, но может статься, что последнее в истории его существования ратное чудо. Пока вновь прибывшие разгружаются, мы должны во что бы то ни стало взять вон ту высоту и с нее пустить дымку в глаза японцам. Под его прикрытием наша гвардейская пехота сможет устроить японцам козью морду с куда меньшими потерями.

– А почему только бронедивизиону? У нас тут почти сводный полк…

– Полк-то, конечно, де-факто под вашим командованием уже полторы недели, как Третьякова, командира их, опять ранило, они и сами себя иначе никак не называют, и даже гимн выучили, но ни оборону траншей, ни прикрытие зоны высадки снимать пока нельзя. Так что три роты возьмем, и довольно…

– Какой гимн? – поинтересовался Брусилов.

– Как в атаку пойдем – сами услышите. А пока через полчаса эти бочки должны быть сгружены, и необходимо срочно переправить их к передовой. Лучше всего взять их на «Поповича», наш легкий бронепоезд, сейчас я распоряжусь, чтобы его загнали прямо к пирсам, благо портовые пути в порядке. Он пойдет за «Муромцем», а уж там, где рельсов нет, пардон, пердячим паром их катить придется. Слава богу, недалеко, железка рядом проходит. Главное – не влепить с кораблей по насыпи при артобстреле…

Сразу, как мы эту высоту возьмем, дадим дым. А вам, Алексей Алексеевич, нужно начинать наступление с теми силами, что к тому моменту высадятся. И закрепиться по линии вон тех двух холмов. Тогда с остальных транспортов гвардейцы пойдут в уже готовый прорыв, и лишних бойцов не потеряем зазря. Нельзя дать япошкам опомниться. Вы согласны?

– Вполне, хоть и впервые в генеральском чине получаю указание от капитана, – Брусилов и Михаил рассмеялись, взглянув друг на друга, – но сегодня вы в правах хозяина, так что быть по-вашему.

– Кстати, кого вы нам вообще привезли, Адексей Алексеевич? – поинтересовался великий князь.

– Так… «Ингул» уже ошвартовался. С химией сейчас организуем. А по составу и состоянию частей корпуса – вот рапортичка, а к ней ведомость приложена, будьте добры, ознакомьтесь.

Пока Брусилов инструктировал нескольких подоспевших к ним гвардейских офицеров, Балк и Михаил внимательно вчитывались в написанное, благо прожекторы на причалах и кораблях давали такую возможность.

Ведомость посадки частей ГЭК на корабли

Кр. 2-го ранга «Неман». На борту: штаб Гвардейского экспедиционного корпуса, командующий корпусом генерал-майор Щербачев Дмитрий Григорьевич.

Лейб-гвардии Преображенский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Гадон Владимир Сергеевич.

2-я, 8-я, 10-я, 16-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Преображенского полка.

4-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии 1-го Стрелкового Его Величества батальона.

Взвод 2-й батареи лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады.

Команда Гвардейского экипажа.

Взвод 3-й роты лейб-гвардии Преображенского полка.

Взвод 3-й роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Урал». На борту: лейб-гвардии Семеновский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Мин Георгий Александрович.

4-я, 6-я, 10-я, 13-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Семеновского полка.

2-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии 3-го Стрелкового Финского батальона.

Взвод 2-й батареи великого князя Михаила Николаевича лейб-гвардии конной артиллерии.

Команда Гвардейского экипажа.

Взвод 3-й роты лейб-гвардии Семеновского полка.

Взвод 2-й роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Волга». На борту: лейб-гвардии Измайловский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Порецкий Александр Николаевич.

3-я, 6-я, 11-я, 15-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Измайловского полка.

3-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии 3-го Стрелкового Финского батальона.

Взвод 3-й батареи лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады.

Команда 12-го флотского Ее Величества королевы эллинов экипажа.

Взвод 3-й роты лейб-гвардии Кексгольмского Императора Австрийского полка.

Взвод 2-й роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Дон». На борту: лейб-гвардии Егерский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Зайончковский Андрей Медардович.

4-я, 7-я, 12-я, 13-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Егерского полка.

6-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии Стрелкового полка.

Взвод 6-й Донской казачьей батареи Ее Величества лейб-гвардии конной артиллерии.

Команда 6-го флотского экипажа.

Взвод 1-й роты Одесского морского батальона.

Взвод 4-й роты 1-го Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты 1-го Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Березина». На борту: заместитель командующего ГЭК, начальник сил десанта 2-го отделения транспортов спецназначения генерал – майор Брусилов Алексей Алексеевич.

Лейб-гвардии Московский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Бакулин Владимир Дмитриевич.

2-я, 5-я, 9-я, 14-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Московского полка.

2-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии Стрелкового полка.

Взвод 1-й батареи лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады.

Команда 1-го флотского генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича экипажа.

Взвод 1-й роты Одесского морского батальона.

Взвод 3-й роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты 18-го Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Волхов». На борту: лейб-гвардии Гренадерский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Архипов Николай Александрович.

3-я, 8-я, 9-я, 16-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Гренадерского полка.

4-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии 3-го Стрелкового Финского батальона.

Взвод 3-й батареи лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады.

Взвод 4-й батареи лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады.

Команда учебно-артиллерийского отряда Балтийского флота.

Взвод 2-й роты Одесского морского батальона.

Взвод 3-й роты лейб-гвардии Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты 1-го Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Кубань». На борту: лейб-гвардии Павловский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Герцык Александр Антонович.

4-я, 5-я, 10-я, 13-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Павловского полка.

2-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии 4-го Стрелкового Императорской фамилии батальона.

Взвод 6-й батареи лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады.

Команда учебно-артиллерийского отряда Балтийского флота.

Взвод 1-й роты Одесского морского батальона.

Взвод 3-й роты 1-го Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты 1-го Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Терек». На борту: лейб-гвардии Финляндский экспедиционный батальон.

Командир: полковник Чернавин Всеволод Владимирович.

4-я, 5-я, 10-я, 13-я роты, нештатная пулеметная команда лейб-гвардии Финляндского полка.

4-я рота, нештатный пулеметный взвод лейб-гвардии 2-го Стрелкового батальона.

Взвод 5-й батареи лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады.

Команда 10-го флотского экипажа.

Взвод 1-й роты Одесского морского батальона.

Взвод 1-й роты 18-го Саперного батальона.

Взвод военно-телеграфной роты 18-го Саперного батальона.

Кр. 2-го ранга «Ингул». На борту: штаб, средства усиления Одесского морского батальона. Техническое имущество ОМБ. Спецсредства (груз «ОВ»).

1-я, 4-я, 5-я батареи великого князя Михаила Павловича лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады.

Командир: полковник Потоцкий Павел Платонович.

Особая пластунская сотня Кубанского казачьего войска.

Командир: подполковник Корнилов Лавр Георгиевич.

– Только подозреваю, что с полной высадкой может возникнуть задержка, Михаил Александрович. «Урал» наш налетел на мину, затоплено машинное отделение, теперь его буксируют. Эти вряд ли скоро на пирсы попадут.

– Если буксиры с Артура уже подошли, то, я думаю, попадут. Там братец Василия Александровича у Макарова под рукой – он точно чего-нибудь эдакое выкинет… – задумчиво проговорил ТВКМ, вглядываясь в деловитое копошение у входа на рейд. – Хотя лично я даже предположить не могу, что именно. И давайте «Ингул» под разгрузку скорее, как я понимаю, на нем гаубицы Круппа в сто двадцать миллиметров, да и пластуны Корнилова нам сейчас ох как в масть!

– Мы так и предполагали – он встал у третьего пирса. Пластуны уже почти все на берегу, только с гаубицами так быстро не получится.

– Пока не смертельно, у нас же за спиной флот…

В последние полчаса перед началом атаки Балк успел связаться с Рудневым и организовал на выбранную сопку огневой налет с «Варяга» и «Сисоя». За пятнадцать минут в довольно небольшой скалистый холм флотские артиллеристы успели всадить достаточно стали, чтобы отправить на дно хорошо забронированный крейсер (типа «Идзумо») или плохо забронированный броненосец (типа «Осляби»). Крупная и совершенно не способная маневрировать сопка с дистанции менее двадцати кабельтовых была для морских артиллеристов простой целью. После двух десятков двенадцати- и сотни шестидюймовых взрывов на сопке, казалось, ничего не могло выжить. Да и сама она несколько уменьшилась в размерах. Сотни килограммов стали и взрывчатки с каждым новым взрывом все больше втаптывали некстати оказавшийся на пути русской армии холм обратно в землю.

Отстрелявшись, «Варяг» выпустил в небо серию красных ракет. По этому сигналу из русских окопов выплеснулись штурмовые группки, бросившиеся вперед, к еще дымящемуся склону высоты. Вернее, должны были выплеснуться. С переходом в атаку возникла небольшая заминка – солдаты были настолько впечатлены эффективностью русского же огня, что боялись вылезать из окопов. Когда всего в паре сотен шагов от тебя взрывается снарядик весом в четыре центнера, очень трудно заставить себя встать, выскочить из уютной глубины окопа и, самое страшное, побежать туда, где земля только что смешивалась с небом… Даже верный Бурнос и лихой Ржевский сидели на дне траншеи, совершенно не реагируя на команду «Вперед!». Балку, решившему лично руководить как атакой, так и применением «черемухи», пришлось делать то, что сам он всегда считал верхом командирского непрофессионализма. С веселым криком «Ребята, запевай!» он, неторопливо расстегнув кобуру маузера, выбрался на бруствер и прогулочным шагом, горланя песню и сбивая палкой пучки травы, пошел в направлении японских позиций…

Броня крепка и паровозы быстры,

И наши люди мужеством полны…

Этого вынести Ржевский уже не мог. Он в два прыжка догнал командира, и его срывающийся на фальцет голос слился с балковским. Ему подтягивал совершенно не музыкальный бас Бурноса. Он еще вчера клялся всеми святыми, что «ни один челавек не потащит этат пулемет, как бы вы его ни аблегчали, таварищ Балк, а палить с рук с „максима“ это ж ваабще, где видана-то?». Сейчас же он шел, перевесив через плечо перевязь с «максимом», с которого Балк снял кожух с водой и остатки станка, превратив его в жутко тяжелое подобие ручного пулемета. Искоса глянув на его громадную фигуру, Балк поразился, насколько он походил на Шварценеггера из «Хищника». Рядом с ним, согнувшись под тяжестью короба с патронной лентой, семенил второй номер.

Стоят в строю России машинисты,

Своей могучей Родины сыны!

Из окопа вылетали все новые и новые бойцы, и припев подхватил уже хор из нескольких сотен пристыженных глоток. Со стороны японских позиций неуверенно хлопнул первый винтовочный выстрел. Пуля, выпущенная дрожащими руками контуженного до полусмерти солдата, скосила несколько травинок, не долетев до густеющей на глазах русской цепи. Ответом стал нестройный залп из полусотни винтовок.

Гремя огнем! Сверкая блеском стали,

Пойдет броньпоезд в яростный поход!

Японский артиллерийский наблюдатель разобрался наконец в ситуации, и над русской цепью вспухли два облака от шрапнельных разрывов. Ну, почти над цепью – с первого залпа подобрать правильную установку трубки практически невозможно.

Куда бы нас приказом ни послали,

И Михаил нас лично поведет!

Генерал Брусилов, расслышав слова, с удивлением посмотрел на стоящего рядом великого князя и удивился еще больше – тот подпевал, не отрывая от глаз бинокля.

Заводов труд и труд российских пашен

Мы защитим, страну свою храня,

Ударной силой орудийных башен

И быстроходной яростью огня!

«Илья Муромец», прикрыв собой груженного военной химией «Алешу Поповича», расталкивал с колеи мусор, пока не дошел до места, где рельсы были подорваны японскими саперами, и его артиллерия стала пытаться нащупать позиции японских коллег.

До Штакельберга уже дошли новости, что где-то в трюмах «Ингула» вместе с гаубицами прибыли еще два боекомплекта к орудиям его бронепоездов, и сейчас он торопился расстрелять остатки снарядов с максимальной пользой. Под колесами первого броневагона лихорадочно суетилась ремонтная бригада, восстанавливая путь для будущего броска вперед.

Гремя огнем! Сверкая блеском стали,

Пойдет броньпоезд в яростный поход!

Куда бы нас приказом ни послали,

И Михаил нас лично поведет!

По «Муромцу» практически в упор, с пятисот метров, ударили замаскированные как раз на такой случай трехдюймовые пушки – установленные на самодельные деревянные лафеты (подсказка Пакинхэма – английское изобретение периода бурской кампании) стандартные противоминные орудия, пожертвованные японским флотом. Офицеры Страны восходящего солнца предвосхитили появление противотанковой артиллерии примерно на два десятка лет – первый броневагон прошило навылет двумя снарядами: корабельная трехдюймовка Армстронга вполне солидно смотрелась бы и против танков начала Второй мировой.

Пусть помнит враг, таящийся в засаде,

Мы начеку, мы за врагом следим!

Чужой земли мы не хотим ни пяди,

Но и своей вершка не отдадим!

Но сегодня у русского бронепоезда было надежное фланговое прикрытие. С моря по позициям японских артиллеристов ударили шестидюймовки носового плутонга «Варяга». До полного подавления японцы еще успели продырявить первый бронепаровоз «Муромца», но ни добить поврежденного противника, ни окончательно лишить его подвижности они уже не смогли… «Сисой Великий» тем временем спокойно и методично обкладывал шести- и двенадцатидюймовыми снарядами район вероятного расположения зловредной японской полевой батареи, ведущей огонь шрапнелью…

Но если враг полезет к нам на сопки,

Он будет бит повсюду и везде,

Забросят уголь кочегары в топки,

И по полям, по сопкам, по воде!

Перейдя на бег, русские солдаты ворвались на сопку и вскоре добежали до японских траншей. Вернее, до того места, где эти траншеи когда-то имели место быть. Немногие уцелевшие и не потерявшие после обстрела способность соображать японцы отстреливались до последнего патрона, после чего с криком «банзай» бросились в штыковую, встреченные очередями маузеров, бивших практически в упор. По ожившему было японскому «гочкису», снесшему первой же очередью с полдюжины наших бойцов, отработал Бурнос. Широко расставив ноги и наклонившись для компенсации отдачи вперед, он с рычанием выпустил с рук очередь на пол-ленты, навсегда заткнувшую японский пулемет вместе с пулеметчиком.

Гремя огнем! Сверкая блеском стали,

Броневагоны двинутся в поход!

Куда бы нас приказом ни послали,

И Михаил нас лично поведет!

Над сопкой взвился русский флаг. По этому сигналу команды пластунов покатили наверх двухсотлитровые бочки с сюрпризами. Не прошло и двадцати минут, как первая развороченная бочка покатилась по склону в сторону японцев, оставляя за собой едкий, зловонный дым. Свежий морской ветерок медленно сносил белесую завесу на японские окопы. Попеременно со слезоточивым газом бросали и бочки с обычной дымовой завесой. Через полчаса пелена дыма и газа обещала стать достаточно плотной, чтобы прикрыть выход в атаку разворачивающихся в боевые порядки гвардейских полков.

– Михаил Александрович, а в этой песне, там, где Михаил нас лично поведет…

– Это не я придумал, поверьте, Алексей Алексеевич. Глас народа, так сказать…

Михаил не стал пояснять Брусилову, что на этой строчке настоял Балк, невзирая на все возражения того самого Михаила. «Проще любить не абстрактную Родину, но конкретную фигуру. А лучше вас на роль талисмана и символа армии не подходит никто». Михаил, правда, так и не понял следующей фразы: «При правильной личности ее культ должен пойти стране только на пользу…»

На фоне восходящего солнца, когда грохот боя на берегу практически стих, из розового утреннего тумана проявился «Урал», ползущий на буксире у «Силача», «Свири» и «Роланда». Не доходя до пирса примерно сотню метров, грузный, осевший гораздо ниже ватерлинии, раненый корабль окончательно увяз в илистой мути дна гавани. Его винты бессильно несли за корму грязно-бурые, мутные водовороты.

Видя тщетность дальнейших попыток сдвинуть с места десятитысячетонную махину, Балк-второй, которого Макаров, памятуя о том, как он управлялся с «Фусо», отправил руководить этой операцией, сменил тактику. Рассудив, что его главная цель – как можно скорее доставить на берег десант, он с помощью двух других буксиров подтащил к борту гиганта три доживавшие свой век у дальнего причала угольные баржи. Первые две использовались в качестве плавучего пирса, а третья уже позволяла «дотянуться» до пирса реального.

С борта крейсера-лайнера тем временем спускали многоячеистую сеть, по которой гвардейцы с полной выкладкой спокойно и без суеты перебирались вниз на баржи. Вскоре первые солдаты Семеновского полка, протопав по скрипящим палубам и наспех набросанным деревянным настилам, предусмотрительно включенным в «хозяйство» Одесского морского батальона, попали наконец на берег.

К этому моменту здесь появился вспотевший и пропыленный, завершивший свои дела на сопке Василий Балк.

– Не зря великий князь говорил Брусилову, что ты точно что-нибудь придумаешь! – приветствовал двоюродного брата Балк-третий, попутно уклонившись от могучего хлопка по спине, которым тот его обычно приветствовал. – Опять болтался на своей любимой пыхтящей посудине там, где настоящие корабли стреляют друг в друга?

– Ну, не все же время настоящим морякам по берегу на пузе ползать, – ответно подколол Балк Балка.

– Отставить сцену братской любви! У нас тут война, а не пьеса «Встреча братьев по оружию»! – неожиданно раздавшийся от причала зычный голос заставил обоих Балков обернуться. Однако с катера вслед подходящему контр-адмиралу Рудневу, всем своим видом выказывавшему готовность к разговору на высоких тонах, уже неслось:

– Ваше превосходительство, Всеволод Федорович! На «Варяге» подняли сигнал лично для вас: «Командующий просит срочно прибыть на „Аскольд“!».

– Понял, спасибо, продолжайте наблюдение… Степан Осипович, значит, уже подошел, интересно, кто там с ним еще? Может быть, уже сегодня Того свое и получит. Но сначала у меня получит еще кое-кто… Ну, здравствуй, красавчик… Ох, и злой же я на тебя, Вася, за это трижды раздолбанное минное поле! Смерти нашей захотел, что ли? Или кромсаться в рукопашной с кучей злобных японцев тебе проще и приятнее, чем один раз рубильник повернуть?

– Здравия желаю… Не руби повинную голову, Всеволод Федорович! Не досмотрел. Мой грех…

– Счастлив твой бог, Вася, что «Урал» на плаву остался… Ведь в самом конце, когда все уже сложилось, такую кашу нам заварить мог!

– Федорыч, ну прости же, Христа ради! Каюсь, не проверил сам радийный вагон, раздолбаям доверился…

– Ага… Раздолбаям. Как я в феврале во Владике? «Вот сниму с тябя медальку, да медалькой по мордам!» Откуда хоть это, помнишь, кровопивец?

– Обижаешь, начальник…

– Ну, так посочиняй на досуге! За копирайт с тебя, «переписчика», все одно никто не спросит, а небо коптить нам всем веселее будет. А вот за «Урал» и семеновцев спросили бы. По полной… Брата благодари. И… С победой всех! Того мы развели вчистую. Эскадра Чухнина здесь. Вся! И мои владивостокские углееды тоже, до кучи. Так что теперь мы японцам условия ставить будем. Не судьба им была нас по кускам сожрать. Облом-с! Все, я уехал к Макарову. А по раздолбаям и минным полям у нас теперь с тобой 1:1, если не возражаешь!

Глава 8

Флот Тихого океана

Дальний. Порт-Артур. Октябрь – ноябрь 1904 года

Накоротке пообщавшись в порту Дальнего с Балком и захватив с «Осляби» Небогатова, Хлодовского и Щеглова, Руднев поехал на «Аскольд», где прямо на верхней ступеньке трапа попал в объятия комфлота. Здесь уже находились вице-адмирал Чухнин, контр-адмиралы великий князь Александр Михайлович, Иессен, Молас, Рейценштейн, Писаревский, Витгефт, Лощинский, капитаны 1-го ранга Григорович и Эбергард, офицеры штабов командующего и Третьей эскадры, а также командир и старший офицер флагманского крейсера.

Не теряя ни минуты, Степан Осипович повел собравшихся в салон, явно намереваясь с места в карьер начать «нарезать» вновь прибывшим срочные задачи. Как вскоре выяснилось, в том числе и порожденные новой информацией о противнике, которую штаб флота получил в последние дни, пока владивостокские крейсера и Третья Тихоокеанская эскадра были в море.

– Всеволод Федорович, голубчик, понимаю, что хотелось убедиться, как свозят гвардию, но без вас начать мы никак не могли. Пусть пока великий князь со Щербачевым сами свои вопросы решают. Поклон земной вам за славную работу! Вас всех, господа, также еще раз благодарю. Все, слава богу, сейчас вышло у нас как должно, – быстро направляясь к ютовому трапу в жилую палубу, продолжал Макаров. – Времени у нас в обрез. «Новики» побежали «за угол», поглядеть, не жалует ли к нам Того со товарищи, а нам, как комитету по встрече гостей дорогих, надобно быстренько разложить, что, кто и как делает. Сейчас и проведем наш первый военный совет. Первый, потому что отныне мы уже есть российский ФЛОТ Тихого океана… По чаю нам всем организуйте, будьте добры! И бутербродов с чем-нибудь…

После краткого, делового обсуждения план действий на случай подхода главных сил неприятеля к заливу Талиенван был в общих чертах выработан, каждый из присутствующих адмиралов и начальников их штабов свою задачу уяснил, но от разведчиков пока поступала информация лишь об отогнанных японских миноносцах и паре легких крейсеров, уходящих на юго-восток. Того в гости не спешил.

В одиннадцатом часу утра большинство штабных офицеров разъехались по своим кораблям для выполнения оперативных приказов, но всех адмиралов, а также Григоровича и командира «Аскольда» Грамматчикова Макаров оставил. Предстояло обсудить «большие» вопросы, в которые комфлот хотел посвятить лишь самый ближний круг.

– Итак, господа-товарищи встречающие и прибывшие к нам адмиралы и офицеры, еще раз сердечно благодарю вас за то, что вы сделали. Сейчас мы впервые за войну обладаем сконцентрированной морской силой, которая решительно превосходит неприятеля. Считаю, что наша операция «Босфор Восточный» завершилась крупнейшим стратегическим успехом. Мы адмирала Того не просто перевоевали, мы его передумали! В кой-то веки! Посему прошу подготовить списки отличившихся на повышение в чинах и на награды. Сроку на это вам – два дня, поторопитесь, будьте добры: ведь яичко дорого к Христову дню!

Де-юре, господа, мы уже сейчас владеем морем, а вот для того чтобы добиться этого де-факто, нам предстоит попотеть изрядно. Потому как японский Соединенный флот теперь хоть и слабее нас на бумаге, но он прекрасно подготовлен, опирается на развитую сеть базирования и судоремонта, а во главе его стоят серьезные, решительные адмиралы и командующий, жаждущие реванша за то, что мы их провели нынче, как лисица ворону в басне Крылова. Поэтому к предстоящей встрече с ними нам должно подготовиться хорошенько, дабы разрешить все вопросы раз и навсегда, – рубанул рукой по воздуху Макаров. – Кстати об адмиралах… У Того-то их в достатке, а вот у нас для такой силищи, ну, как-то маловато… Не находите, а?

Иван Константинович и Константин Александрович, спешу поздравить вас в такой замечательной компании: вчера получил подтверждение телеграфом, что мое представление государь император утвердил, поздравляю вас контр-адмиралами! Сразу не сообщил, простите великодушно, так как Григорий Павлович с Александром Михайловичем и Всеволодом Федоровичем в гости нас в Талиенван пригласили, а сами ждать себя заставили. Так что к ним и претензии, ежели что!

В возникшей небольшой кутерьме, пока на Грамматчикова и Григоровича посыпались поздравления, командующий тихонько отошел от галдящих адмиралов и подозвал своего флаг-офицера. Одарив Дукельского лучезарной улыбкой, Макаров на ухо тихонько попросил его:

– Голубчик, добудьте-ка нам, пожалуйста, шустовского бутылочку…

Наконец, дав обществу немного выговориться и слегка «вспрыснуть» итоги серьезной боевой работы, Макаров вновь взял нить общения в свои руки.

– Ну-с, о хорошем поговорили…

– Степан Осипович! Но ведь на сегодня у нас плохого пока только подрыв «Урала» на собственной мине, но я лично проверил – высадка с него шла нормально, переживем ведь! – нарушил субординацию повеселевший Руднев, которого с устатку чуть-чуть расслабило, как-никак почти двое суток без сна.

– Всеволод Федорович, есть, есть неприятность одна, к сожалению. И не одна, похоже, а целых шесть. А может статься даже, что и все двенадцать. И сдается мне, что если Того к нам не поторапливается, это лишнее тому подтверждение… – нахмурился командующий.

Собравшиеся насторожились и смолкли, предчувствуя приближение серьезных проблем, уж если Макаров в такой момент об этом начал. В салоне «Аскольда» наступила напряженная тишина, которую нарушали лишь плеск волн за бортом, крики голодных с утра чаек и отдаленная пушечная пальба – армия занималась своим делом. Всем не терпелось, чтобы был оглашен полный список из двенадцати пунктов…

– Четыре дня тому получил я шифротелеграмму из-под шпица, с подтверждением от Остен-Сакена… Одним словом, такая дрянь: наши извечные воздыхатели – просвещенные мореплаватели, коих наша подготовка к выводу черноморцев разозлила чрезвычайно, удумали нам сделать очередную «радость»… Пошли по проторенной дорожке их лордства. Но обо всем по порядку. Вы в курсе, конечно, что они, кроме перепродажи японцам через латиноамериканцев пары бывших чилийских броненосцев устроили японцам еще пару. Кстати, подробности сейчас довольно вскрылись уже, и для тех, кто, может быть, не все детали знает, расскажу…

Ну, это просто чистая афера, слов нет. И не прошляпь ее наша разведка и посольские, могли бы успеть помешать, особенно если бы немцы поддержали. Так мне представляется. Но… Профукали! В итоге те два новых шестнадцатитысячных броненосца – «Катори» и «Касиму», что строят для Токио Виккерс и компания, лорды японцам заменили на пару своих. Понятно, что японским строиться еще с полгода или даже поболее того, а проблем у Того с каждым днем все больше. Потом еще испытания, переход… Одним словом, пока придут, мы с ними уже закончим, а там и войне конец. Поэтому вспомнили их лордства о том, что еще один их тихушный союзник никакой декларации о нейтралитете не подписывал – Стамбул! И потому османы могут продавать оружие воюющим сторонам без какой-либо оглядки.

Что получилось… Помните, два последних броненосца типа «Лондон», которые вместо вступления в строй в конце апреля месяца, о чем уже сообщалось в газетках как о якобы свершившемся факте, были возвращены на верфи для спешных доработок, так сказать, «по результатам заводских проб»? И главная причина называлась смехотворная – устройство втяжных якорей.

Наши там сначала этому факту особого внимания не придали: мол, у богатых свои причуды. Затем появилась новая информация, что суть этих доработок иная – установка дополнительной пары шестидюймовок. Сейчас оба броненосца якобы должны заканчивать испытания, но не приняты еще флотом. Их предполагалось назвать «Куин» и «Принц Уэльский», если Джену верить. Меня здесь эта информация о довооружении означенных судов насторожила. Ведь это прямое подведение артиллерии под японский стандарт! А наши деятели из МИДа и ГМШ этому значения, понимаете ли, не придали!

Ну, а дальше – спектакль: турки вдруг ни с того, ни с сего кричат на весь мир, что им страшно стало – русские вовсю строить флот на Черном море взялись, мол, не продаст ли кто корабликов в противовес, проливы защищать? И продавец готов! Японцы от пары своих недостроев отказываются, и английские фирмы их тут же продают туркам! Те покупают, но тут же заявляют, что, мол, так и так, русские свои корабли быстрее достроят. Хотя знают шельмецы, что у нас только первые листы на стапели выставлены…

Но это ж так страшно! Не мог бы Лондон поменять эти бывшие «Катори» и «Касиму» на что-нибудь пусть послабже, но уже готовенькое? И английский парламент утверждает передачу османам через частные руки, естественно, пары своих еще не вступивших в строй «лондонов». В обмен на их турецкие «касимы»… Ну, тут, естественно, наши в крик на турок и англичан. А, оказывается, на это и был расчет…

Каперанг Бострем, наш морской агент в Лондоне, заказ на «касимы» упрямо «пас», и как выяснилось – не зря… Он-то полагал, что после наших босфорских игр англичане форсируют постройку и найдут, под каким соусом срочно продать их япошкам, несмотря на войну. И ждал, когда шум поднимать. Но в итоге разведчики и дипломаты отследили моментец куда более интересный. Оказывается, что экипажи броненосцев, по тысяче с лишком человек, из Японии прибыли уже как три месяца тому… И это на корабли-то, у которых стапельная готовность процентов шестьдесят-семьдесят всего? И от которых сам Токио два месяца назад отказался!

Иван Федорович начал «рыть» дальше. И вот… Сейчас вместе порадуемся… «Нарыл» он, что на постройку этих двух новых японцев уже назначены были офицеры Королевского флота, ответственные за достройку и прием обоих в Ройал Нэйви еще до прибытия в Англию японских экипажей и начала турецкого «балагана»! Причем, спасибо ему, отписал как в ГМШ, так и нам с Алексеевым сюда, напрямую. Вот, полюбуйтесь…

Все тайное стало явным. После официальной передачи «лондонов» Порте на борт кораблей поднялось всего-то человек пять или шесть турок! «Османие» и «Решадие», понимаешь ли… Теперь совершенно доподлинно установлено, что принимали этих «османов»… те самые японцы! Оба сразу ушли в море. Объявились в Марокко. Там дождались заявления Турции об отказе от кораблей. «Под грубым нажимом» из России, естественно. Бумаги на их покупку самураями у английских фабрикантов, которым Стамбул возвращал броненосцы, были заготовлены загодя. Причем конечным продавцом выступил один Армстронг.

Из Танжера они с парой зафрахтованных в Голландии быстроходных угольщиков ушли за сутки до того, как Лондон величественно провозгласил требование вернуть корабли, поскольку частные капиталисты, продавая их воюющей стороне, пусть и через чье-то посредство, нарушили декларацию о нейтралитете. Армстронгу и Виккерсу грозят судом – знать, у шельмеца Захарова и тут рыльце в пушку, пройдоха везде поспевает… Американцев, французов и голландцев просят задержать оба судна. Но все это – крокодиловы слезы. Местонахождение кораблей неизвестно, океан большой. Япония готова к разбирательству в инстанциях, но ни о каком возврате броненосцев и речи нет. По нашим штабным прикидкам получалось, что если они пошли вокруг Африки, то уже через месяц, самое позднее, будут здесь. Плохо, конечно, но с приходом нашей третьей эскадры – не трагедия…

Однако вчера получил я телеграмму из адмиралтейства. Агент наш в Южной Америке подтвердил: именно эти корабли со дня на день ждут… в Вальпараисо! Вот тут-то наши самые поганые новости, господа, и начинаются…

Лица большинства собравшихся выражали смесь чувств от удивления и недоумения до тревоги. Но до Петровича, то есть до Руднева, что-то начало смутно доходить. Макаров тем временем продолжал:

– Еще он сообщил, что больше двух недель в Буэнос-Айресе шли какие-то переговоры между местным государственным и флотским бомондом, чилийцами, англичанами, а от них оч-чень интересные лица были замечены: адмирал Чарлз Бересфорд, управляющий директор Армстронга, главный строитель из Эльсвика, пара больших шишек из Форин-офиса и… японцы! Более того, на три дня всего приезжали еще пять человек из Италии, и, похоже, среди них только инженеры-кораблестроители…

– Степан Осипович, если шесть неприятностей – это «лондоны» и аргентинские «гарибальдийцы», к которым, надо полагать, добавятся еще и чилийские «О’Хиггинс» с «Эсмеральдой», то все двенадцать – это еще и с прицепом из остальных южно-американских «эльсвикских» бронепалубников? – каким-то пустым голосом спросил Руднев, осознавший, что серьезный и расчетливый «долгоиграющий» враг, а именно таковым являлась для Российской империи империя Британская, так просто от своих планов не отступает. – Мало им показалось «Ваканды» с «Окупадой»?

– Хотелось бы ошибиться, дорогой мой Всеволод Федорович, но думаю, что все к тому и идет. И смотрите, как красиво: король Эдуард-то и вправду «миротворец» получается! У чилийцев минус четыре воршипа, у аргентинцев – почти столько же. Прямо идеальный акт взаимного замирения и разоружения на веки вечные двух великих морских держав под патронажем милостивой Британии. А то, что японцам продают, так у них уже вой на с русскими. Не успели замирить вовремя! А сейчас у микадо корабликов маловато стало, чтобы с царем московитов правильно мириться…

Короче, работы у нас, господа, прибавляется. На перегон этой эскадры в двенадцать вымпелов у японцев народу на броненосцах впритык, но хватит, если кочегаров местных наймут. А может, и еще дошлют… И тогда действительно нужно готовиться к худшему, а именно к тому, что уже к февралю они могут прийти в Йокосуку боеготовыми.

В Питере, конечно, всполошились, вот-вот обещают выпихнуть к нам «Бородино» и «Славу». Залив, слава богу, пока не замерз. Они уже на следующей неделе выходят в Либаву, хотя на «Славе» что-то еще доделывают.

Наверное, к ним что-нибудь из рухляди добавить постараются. Но я сразу предупредил, и Алексеев поддержал вполне – они будут им веревкой на ногах, это понятно, а пару эту надо гнать сюда поскорее. Сами этих аргентинцев и чилийцев упустили, только разнутрив до того россказнями Абазы про желание приобрести «экзотические крейсера», а теперь выгребают, что могут… Готовят там еще пилюлю японцам и их лондонским хозяевам – «Ростислава» и «Кагула» мы, похоже, Греции продаем…

– Пустое это, Степан Осипович. Турок их вдвоем точно не пропустит, спасибо хоть, что после своей броненосной аферы нам выйти дали, – скептически усмехнулся Чухнин, – могут только «Кагула» в обмен на «Генерал-адмирала» в стационеры.

– Я тоже так думаю. Это все пустое… Создание видимости деятельности. Да и погоды они никакой здесь не сделают. «Кагула» притом хорошо, если к концу зимы достроят.

Ох, отправил я им телеграммку… Пора, пора наконец-то разобраться, кто и почему провалил ту нашу сделку с аргентинцами. «Не подходят по типу!» Изоврались, прости Господи! Кому-то там мимо кармана пронесли?! Да купи мы эту парочку типа «Гарибальди» до войны, глядишь и не было бы ее вовсе… Гнать с флота! В крепость надо таких…

Петрович краешком глаза заметил, как вдруг неуютно заерзал в кресле великий князь. Ведь камешек от комфлота полетел прямиком не только в его дядю или в Верховского, но и в Абазу, с которым Александр Михайлович водил «деловую дружбу». Меж тем Макаров, тоже усмотревший некоторое замешательство на лице «дорогого Сандро», явно не собирался щадить самолюбие августейшего адмирала и продолжил рубить с плеча:

– Простите, господа. Но всегда их не мог терпеть! Еще когда «Ермака» заказывал, впервые по-крупному схлестнулся. А уж в Кронштадте-то понасмотрелся… По мне, что интересный гешефтик, что казнокрадство… Капитан-коммерсант! Адмирал-коммерсант! Новые чины такие у нас или должности?

Да уж, не смешно это, Григорий Павлович! Почти вся наша «дурость», над коей мир регулярно потешается, через таких вот, через их гешефтики, будь они не ладны, и происходит. Неплохо бы ваш, Всеволод Федорович, передовой опыт владивостокский и в Питере применить, только там кто ж даст?! Ведь не в одном кармане оседает, впору пошире посмотреть… Противно, аж сердце кровью обливается… Тьфу!

Последняя надежда моя на Александра Михайловича и Кирилла Владимировича: как сами с нами вместе японца на море повоюют, может быть, на многое с другой стороны и взглянут. Но пока наше дело – военное… Вот закончим как надо все, сам к государю пойду…

Немцы, кстати, обещают по поводу «лондонов» демарш серьезный продолжать, вплоть до разговоров о продаже нам своих кораблей типа «Брауншвейг». Конечно, они их нам не отдадут, но англичан, может, на будущее и приструнят. Но, вообще-то, ситуация на Балтике мрачная. С уходом к нам нового отряда только Вильгельм по весне и сможет с моря Питер защитить. Беклемишевский отряд подводный – это больше пугало пока… Докатились мы…

Я посоветовал Дубасову инкогнито встретиться с Тирпицем по конкретике: раз уж Альбион в такие игры играть начал, может ведь и до большой войны дойти. А французы, что-то я предчувствую после апреля, бросят нас… Если лягушатники с британцами сторгуются, им наши восточные и морские антраша совсем не в тему. Им Россия-матушка нужна только в одном месте – в Европе против германца. На суше, вестимо. А нам такое надобно?

С лондонской точки зрения, нам сильный флот прямо противопоказан. А коли нужно его истребить ради возврата Эльзаса с Лотарингией, Париж против не будет… Кстати, англичане резко усилили сингапурскую эскадру – пять «Дунканов» подошли, ну да это вы и сами знаете.

Теперь вывод: все смотрят на нас. Если мы здесь в кратчайшее время не побьем японцев и не возьмем море, соблазн у англичан будет только расти. Вот, почитайте, что в «Таймс» бывший их командующий Средиземноморского флота Джек Фишер излагает: «…интересы Британии требуют ликвидации русской угрозы на морях… Кронштадт, как база русского флота и кораблестроения, – грязная заноза в теле Королевского флота…» Нельсон новый выискался! Каков красавец! Лавры Копенгагена ему спать спокойно не дают. Но если его печатает «Таймс», то делайте выводы. Он без пяти минут первый морской лорд…

Вот и получается, что время теперь работает на японцев. И сейчас, полагаю, Того все на карту ставить не захочет. Его задача очевидна – не дать нам разгромить или удушить блокадой высаженные армии до подхода подкреплений к его флоту, ослаблять нас до этого всемерно, при этом не идти «до конца», а затем разбить в генеральном сражении, еще до подхода оставшейся пары балтийских броненосцев. Кстати, кто поведет их, пока не ясно. Порывался Зиновий Петрович самолично, но кто-то надоумил царя заставить его пройти через медицинскую комиссию! Камушки-с в почках… Так что дальние моря Рожественскому пока противопоказаны. Только Черное. А вот по поводу аргентинцев объясняться – это в самый раз! Может, песочек-то и повысыплется…

Поживем – увидим, конечно, но я думаю, что, будь на то воля Того, он бы вообще до подхода подкреплений носа из Сасебо не показывал. Но есть у него ахиллесова пята. Нужно держать коммуникации в Корею. Ибо оставь он на три месяца Ояму без снабжения и резервов, Гриппенберг их маршала разобьет. И войне – конец. А Того при целом флоте придется живот резать… Исходя из этого и будем продумывать свои действия. Считаю, что задача овладеть морем для нас определенно по силам. Но на организацию правильной блокады у нас нет ни времени, ни подготовленного тыла. Поэтому наша задача – выманить Того на генеральную баталию. Вопрос: как заставить его принять бой и не отпустить, когда припечет, как он это уже один раз смог сделать? Признаюсь, в бою у Бидзыво он играл красиво. И стреляли японцы лучше, «Пересвет»-то мы еле-еле в гавань втащили…

Да у нас и сейчас половина эскадренных броненосцев – пятнадцатиузловые. Так как заставить Того биться с ними, если он этого не пожелает? Моей ошибкой тогда было, что вместо «Петропавловска» пошел на «Цесаревиче». Поэтому завтра с утра поеду смотреть «Потемкин». Есть целых пять причин, почему хочу поднять на нем флаг…

– А какие, если не секрет, Степан Осипович? – спросил Григорович, влюбленный в бывший свой «Цесаревич» и считавший его лучшим из всех российских броненосцев.

– Шестнадцать узлов – мой азарт слегка попридержат, шестнадцать шестидюймовок в отдельных казематах – чует сердце, что без попытки притопить меня толпой миноносцев не обойдется, длинные крылья мостика – прекрасный обзор, три трубы – сразу все не свалишь, ну и еще… черноморцы. А имя какое у корабля! Черное море мне всегда было по душе, как и тот, кто так много сделал для флота черноморского… Эх, будь у нас такая морская сила, когда мы на «Константине»… Одним словом, проливная проблема снята бы была раз и навсегда. Это вы уж мне поверьте… Всем остальным, нечерноморцам – попрошу не обижаться!

Мысли на тему «как поймать Того» хочу услышать послезавтра утром, когда встанем в бассейне и на рейде в Артуре. Бассейн, кстати, мы как смогли к вашему приходу углубили, так что броненосцы смогут войти все, но, конечно, пока только в две высокие воды. Вот когда потренируемся и каждый, не только на боевых судах, но и на буксирах, будет знать свой маневр как «Отче наш», тогда, думаю, и с одним приливом справляться будем.

– Все одиннадцать броненосцев?

– Да, именно так.

– Это как вы умудрились-то, Степан Осипович? По планам, что в Питере Рожественский мне озвучивал, такое ведь не раньше апреля следующего года прописано, – поинтересовался удивленный такими сказочными темпами Чухнин.

– Никаких чудес, Григорий Павлович, вообще-то. Немцам и Гинсбургу спасибо. Немцам… потому что продали нам свою землечерпалку, что в Циндао работала.

– Это какую? Малую?

– Малая, та, что «Фогель» зовется – нам… что мертвому припарки. Именно, что нет, большую – «Тартле» которая. А дело было так: Гинсбург через своих китайских поставщиков умудрился немцам контракт на дноуглубительные работы рейда у Чифу оформить. Они под своим флагом ее спокойненько потащили, а завели… к нам в Порт-Артур по причине штормовой погоды. Тут-то я ее, родимую, и конфисковал. Германцы поругались для видимости, мы им все убытки возместили по финансам. Сегодня эта прелесть по имени «Черепаха» продолжает копать нам Западный бассейн. Но что удивительно, японцы это дело проморгали вчистую. Так все убедительно было обставлено. В итоге господин купец первой гильдии теперь щеголяет Владимиром третьей степени. И по заслугам, скажу откровенно.

А сейчас давайте-ка собираться в Артур, господа. «Риона» миноносники уже увели, пора и нам. Всеволод Федорович, по поводу «Камчатки» и «Мономаха»: давайте определимся, кого пошлем встречать. Вирена надо. Но не одного, конечно, давайте еще из «богатырей» кого-нибудь отправим…

Да, Карл Петрович, по поводу кавторанга Семенова. Решение ваше с Григорием Павловичем правильное, оставим его старшим офицером на флагмане. Я его знаю хорошо, он, кроме всего прочего, еще и штурман от бога. А что в плену был, так в том его вины нет. Скорее моя… Царствие небесное всем, на «Диане» убиенным… И, раз уж мы о наградах заговорили, готовьте представление Владимира Ивановича на Георгиевский орден.

* * *

После высадки на пирсы Дальнего Гвардейского экспедиционного корпуса ситуация под осажденным Порт-Артуром переменилась кардинально. Но если быть объективным, то нужно признать, что не одни лишь свежие полки сыграли в этом решающую роль. Скромный трудяга Доброфлота, быстроходный транспорт «Смоленск», под Андреевским флагом ставший «Рионом», одним фактом своего прибытия в крепость нанес японской армии больше потерь, чем несколько тысяч вновь прибывших солдат и офицеров.

Гвардия два месяца отрабатывала на полигоне под Питером штурм позиций противника с использованием различных технических и тактических новинок, особенности применения которых были изложены в маленькой серой книжечке «Новинки атакующей тактики по опыту текущей войны с Японией» под редакцией великого князя Михаила Александровича и некоего флотского лейтенанта Балка. «Рион» же просто совершил рутинный рейс из пункта А в пункт Б. Ничего геройского или выдающегося, но… В его трюмах прибыл долгожданный второй комплект снарядов главного и среднего калибров для Артурской эскадры.

Не успел еще некогда лучший ходок Доброфлота ошвартоваться в Восточном бассейне, не успели еще грузчики извлечь из его утробы первые снаряды, а русский флот уже кардинально поменял стиль поведения. Теперь, когда расход боеприпасов калибров шесть и двенадцать дюймов был не столь жестко лимитирован, нужно было постараться убить двух главных зайцев. Во-первых, теперь корабли могли оказать действенную поддержку армии, которой предстояло в качестве ближайшей задачи после истребления почти пяти тысяч японцев во время их едва не переросшего в бегство стремительного отхода от Артура к Нангалину отбить цзиньчжоуские позиции, в итоге обезопасив себя от угрозы бомбардировок с суши в гаванях Порт-Артура и Дальнего, а все прочее население обоих городов – от сопутствующих случайных снарядов. Во-вторых, занимаясь этим благим делом, броненосцы должны были научиться хорошо стрелять, чему в мирное время благодаря хронической экономии «по Витте – Куропаткину – Верховскому» обучиться в должном объеме не успели.

Макаров, имея в активе опыт линейного боя у Эллиотов, справедливо считал, что меткость стрельбы была сейчас для флота задачей номер один. Не торопясь, поодиночке и парами, то один, то другой броненосец становился на якорь бортом к берегу в Талиеванском заливе. Для начала, по видимому ориентиру на берегу, расстреливали по паре практических[12] снарядов из каждого орудия. Пристреляв индивидуально каждую пушку, переходили к обстрелу японцев нормальными чугунными фугасами, снаряженными пироксилином. Для морского боя их место должны были занять новые стальные снаряды, привезенные «Рионом». Их уже во Владивостоке переснарядили немецким тринитротолуолом, поменяв заодно и взрыватели.

Толовая взрывчатка, под руководством инженера Генриха Каста запущенная в Германии в промышленное производство, благодаря неожиданно крупному заказу русского морведа, не только обладала несколько большей эффективностью, но и давала при взрыве облако хорошо заметного черного дыма. Это серьезно облегчало артиллеристам пристрелку по далекому, плохо различимому в туманной дымке кораблю противника. Курировавший проект с российской стороны капитан Рдултовский лично руководил во Владивостоке заливкой снарядов и отладкой технологической цепочки этого ответственного процесса.

Заказывали и корректировали стрельбу кораблей радиотелеграфом, через радиовагон «Ильи Муромца». И на любую позицию врага, встающую на пути гвардии к перешейку, не позднее чем через час после ее обнаружения обрушивался град металла и взрывчатки. Конечно, «первые блины» стрельб по скрытой за рельефом цели при помощи радиокорректировки не могли обойтись без комков. Ярким эпизодом боевого слаживания армии и корабельных артиллеристов стал шестидюймовый снаряд «Ретвизана», рванувший в расположении полуроты пластунов. «Недолет пятнадцать кабельтовых. Лево семь». За скупой записью о приеме телеграммы в радиожурнале броненосца – восемь казацких жизней и десяток раненых… Сама телеграмма с комментариями в адрес всех артиллеристов и лично командира корабля Щенсновича в журнале не сохранилась. По причине нецензурности.

Но мастерство есть функция от количества повторений. Через пару недель такой работы для подавления очередного очага сопротивления хватало полудюжины снарядов из каждого ствола главного калибра очередного корабля линии, с подливкой их десятка шестидюймовых. Все же средний броненосец начала века – это не только четыре пушки калибром двенадцать или десять дюймов, но и с полдюжины шестидюймовок в бортовом залпе. После трех десятков крупных и полусотни среднекалиберных морских снарядов на месте очередного вражеского полевого редута или люнета громоздились обгорелые бревна и воронки, поперечником с половину футбольного поля… Из мешанины земли, камней и дерева изредка отстреливались чудом выжившие японские солдаты, но в целом система работала как часы.

Облегчала жизнь русским артиллеристам система организации японской обороны. На поле боя пока еще господствовали не врытые в грунт доты, дзоты и блиндажи, а редуты и люнеты, возвышающиеся над ней. Для борьбы с ними корабельные пушки с их настильной траекторией были еще вполне пригодны. Но по мере продвижения русских к Цзиньчжоу, японцы все активнее начинали зарываться в землю, так что без длительной обработки их позиций полевыми гаубицами наступать и дальше с минимумом потерь стало проблематично.

Еще сложнее было бороться с японскими полевыми батареями. Работая исключительно с закрытых позиций, японские артиллеристы во второй день русского наступления у станции Тафашин вывели из строя около пятнадцати процентов наступающих. И полностью отбили если не сам наступательный порыв прекрасно вооруженных, тренированных и решительных русских полков, то желание ТВКМ, Щербачева и Смирнова платить слишком высокую цену гвардейскими жизнями в обычных штурмовых атаках, следующих за артподготовкой.

К счастью для русских, в условиях узкого перешейка количество мест для расположения орудий было ограничено, и за ночь несколько групп пластунов, пользуясь отсутствием сплошной линии фронта, проверили добрую половину из них. Балк порывался было уйти в поиск с одной из групп, но был остановлен Михаилом. Тот с великокняжеским сарказмом поинтересовался, неужели у Василия нет дел поважнее, чем ночной поиск вражеских батарей. В результате вместо любимого ночного рейда во вражеский тыл ему пришлось заниматься организацией общего утреннего наступления. Похоже, что Михаил весьма близко к сердцу принял признание своего советника и друга о нехватке опыта командования чем-либо крупнее батальона. И теперь не только Балк обучал Михаила, но и тот при каждом удобном случае подкидывал «учителю» задачки уровнем от полка и выше.

Немецкий военный наблюдатель, майор генерального штаба фон Зект с удивлением отмечал, что в среде гвардейского офицерства практически не возникало эксцессов, связанных с этой внешне абсолютно абсурдной ситуацией, когда подразделениями, во главе которых стояли люди, в чине реально превосходящие Балка на две-три ступени, командовал в бою этот совсем еще молодой морской офицер. Немец связывал это с тем, что авторитет великого князя был столь же непререкаем, как и героический имидж его друга с бронедивизиона.

Но, во-первых, гвардейцы хорошо знали, как много жизней было спасено благодаря лихим налетам и арт-ударам этих бронепоездов. А во-вторых, немец не был свидетелем того боя за холмы перед Наньгуанлином, когда японцам удалось, творчески переосмыслив опыт русских, поймать в огневой мешок батальон семеновцев. Именно Балк, пробившийся к ним с сотней пластунов и двумя пулеметами, смог не только переломить в пользу русских довольно критическую ситуацию, но и в последовавшей за японской атакой рукопашной заслужить у гвардейцев негласное прозвище «капитан-хан», или более фамильярно и совсем уж для узкого круга гвардейских офицеров – «Базиль-хан»…

* * *

Генерал Ноги лихорадочно укреплялся на Тафашинских высотах, подводя пехотные и артиллерийские резервы. И вот, когда, казалось бы, ситуация застабилизировалась, японцы привели себя в порядок и по численности боеготовых подразделений опять имели более чем двухкратный перевес, русские неожиданно двинулись вперед, упредив запланированное японское наступление на несколько часов. Рассвет для японских канониров начался с мощного артналета почти на все места расположения их батарей. Огонь велся по площадям, но по конкретным районам и сразу почти всеми броненосцами русского флота. Каждый отряд кораблей получил свое «подшефное» место, где стояли японские орудия.

Нормы насыщения площадной цели снарядами до полного подавления Балк взял из уставов Советской армии. В свое время их ему навсегда вбил в голову зловредный препод-полковник еще на втором курсе… Из нескончаемой череды взрывов, выделенных на каждый гектар полутора сотен шестидюймовых снарядов, смогли галопом вырваться всего три десятка японских полевых орудий и с десяток гаубиц. Пока уцелевшие японские канониры были заняты сменой позиций, русская пехота пошла в атаку.

Японцы ожидали правильного наступления по вчерашним правилам – сперва огонь артиллерии, с последующим занятием полуразрушенных позиций пехотой. Они даже успели припасти пару сюрпризов в виде кинжальных пулеметов в паре сотен метров за основными линиями окопов. Чему-чему, а уж подготовке огневых засад они у русских успели научиться еще при их наступлении.

Командовавший наступлением генерал Щербачев чутко прислушивался к неожиданно прорезавшемуся гению войны на суше в лице молодого морского офицера и снова смог удивить своих противников. Артподготовки по окопам не было вообще. Вместо этого мелкие группки русских пулеметчиков и гранатометчиков выдвинулись к японским позициям еще в темноте, и одновременно с первым взрывом на позициях японских батарей началось…

По японским солдатам и офицерам, высунувшимся спросонок из окопов посмотреть, где и что взрывается, в упор ударили несколько десятков ружей-пулеметов Мадсена. Не успели еще выжившие под свинцовым дождем упасть на дно окопов, заняться перевязкой раненых товарищей и организацией ответного огня, как пришло время гренадеров.

Казалось бы, этот вид войск давно и окончательно вымер с появлением нормальной – мобильной, скорострельной и точной полевой – артиллерии. Ведь проще и точнее поразить окоп противника трехдюймовой артиллерийской гранатой с полуверсты, чем пытаться забросить в него килограммовый метательный снаряд рукой с нескольких десятков метров. Уже в девятнадцатом веке гренадеры, гроза крепостей прошлых веков, стали просто элитной пехотой, несовершенные гранаты с фитилями и слабым разрывным зарядом стали второстепенным оружием даже для них.

Но… Новое, как известно, – хорошо забытое старое. Первые кустарно изготовленные «бонбочки» появились в нашей истории при осаде Порт-Артура, где русская и японская армии сошлись в неустойчивом, но непоколебимом равновесии клинча, десятью годами позднее названном позиционным тупиком. Оказалось, что каждый солдат должен иметь возможность швырнуть в притаившегося за поворотом окопа врага что-то взрывающееся.

Простая гильза от 47-миллиметровго снаряда, набитая пироксилином со старым добрым фитилем из огнепроводного шнура, зачастую наносила противнику больший урон, чем современные полевые и даже морские орудия, способные закинуть полутонный снаряд на пятнадцать километров. К созданию первых гранат Балк привлек именно тех, кто занимался этим и в «его» мире: артиллеристов – Гобято и Бережного, моряков – кавторанга Герасимова, лейтенантов Подгурского и Развозова, и, конечно, саперных офицеров – Порсаданова и Дебогорий-Мокриевича.

Но Василий пошел несколько дальше тлеющего фитиля – еще в апреле он «изобрел» терочный взрыватель с замедлителем. Неугомонный Вадик в далеком Питере смог за пару месяцев организовать мелкосерийное производство гранат на выкупленной у разорившихся владельцев «металлообделочной» фабричке, где раньше делали замки, утюги, дверные петли и тому подобное. Теперь здесь шла отливка гранатных корпусов и их начинка пироксилином. А на бывшей папиросной фабричке делались собственно взрыватели.

В расположенной в Новой Голландии лаборатории морведа под присмотром самого Менделеева тем временем завершались опыты по применению для заливки гранат тротила. Рдултовского оставить для этого в Питере было нельзя, он спешил во Владивосток, все-таки тротиловые снаряды для флота были приоритетом номер один. Постепенно прежний состав рабочих обеих фабрик все больше разбавлялся прибывающими из Маньчжурии ранеными солдатами и матросами, теперь – товарищами…

Сейчас продукты их труда десятками падали на дно занятых японцами окопов, к которым под прикрытием плотного пулеметного огня на расстояние броска ручной гранаты смогли приблизиться несколько десятков гранатометчиков. И пусть процент срабатывания новых, еще сырых[13] изделий не превышал восьмидесяти, этого было более чем достаточно. Пока японцы прятались от разрывов гранат, часть гвардейцев смогла добежать до вражеских траншей, а дальше – дело техники и тренировки. Вместо винтовок вторым оружием у гранатометчиков были прославившиеся в гражданскую пистолеты Маузера.

От их массовой переделки в пистолеты-пулеметы Балк с Вадиком отказались, все-таки слишком ненадежным оказался получавшийся гибрид, о чем Федоров и предупреждал. В итоге в Артур через Инкоу были доставлены всего шесть десятков этих «секретных» маузеров. Да и не в самом оружии была главная проблема русской армии, а в способах его применения – системе обучения солдат и офицеров, устаревшей тактике и полном отсутствии всякой инициативы на всех уровнях…

Конечно, в правильной, полевой войне с пистолетом, даже таким дальнобойным, как маузер, против винтовки лучше не высовываться. Вас пристрелят с трех сотен метров, и высокая скорострельность пистолета проиграет большей прицельной дальности винтовки. Но в стесненных условиях ближнего боя, когда противник обнаруживается в паре метров – в доме, лесу, окопе, – все может перевернуться с ног на голову. Что сейчас и доказывали японцам русские гвардейцы.

На один выстрел из арисаки (если японец успевал его сделать, ведь повернуться в узкой щели окопа с винтовкой гораздо сложнее, чем с пистолетом) следовал ответ из пяти-шести пистолетных пуль. Передернуть затвор для второго выстрела удавалось редко. После захвата куска траншеи в нее заскакивали один-два пулеметчика с мадсенами. А после того как на каждую сторону траншеи было направлено по ручному пулемету, попытки выбить русских контратакой приводили только к росту потерь.

К вечеру японцы были сбиты с позиций. Дурную шутку сыграло с генералом Ноги и неудачное расположение его артиллерии. В преддверии штурма все батареи были нацелены на поддержку атак своей пехоты, об отражении атак русских никто и не думал, что вполне естественно при таком перевесе в силах. А часть артиллерии вообще предназначалась для штурма Дальнего и в момент начала наступления гвардейцев Щербачева была на марше или в процессе установки на новых позициях.

«Бог всегда на стороне больших батальонов» – любил говаривать далеко не последний стратег, некто Наполеон, сам артиллерист и мастер массирования артогня, кстати. Поскольку вряд ли мог предположить, что всего через каких-то сто лет придет время, когда на долю артиллерии на поле боя будет приходиться до девяноста процентов убитых и раненых солдат противника.

И хотя перевес по числу стволов полевых пушек и гаубиц все еще оставался у японцев, но… Как было однажды сказано великим князем Михаилом, и фраза эта скоро стала крылатой: «У нас же за спиной – ФЛОТ!» После получения второго комплекта снарядов русские моряки бросили на весы артиллерийского противостояния свою «соломинку» калибром шесть, десять и двенадцать дюймов. Каждому орудию крупного калибра был отпущен лимит в пятнадцать, а среднего – в сорок выпущенных по берегу снарядов во избежание преждевременного расстрела стволов до встречи с Того. На первый взгляд – маловато… Только вот в Артуре после прибытия эскадр с Балтики и из Владивостока скопилось очень много таких орудий…

* * *

Одних только двенадцатидюймовок было сорок четыре. Шестнадцать на быстроходных, до семнадцати узлов, кораблях первого отряда броненосцев – «Цесаревиче», «Александре», «Орле» и «Суворове». Ими теперь командовал контр-адмирал Иессен, не перенесший своего флага с «Александра».

Сам Степан Осипович, как и собирался, поднял флаг командующего флотом на «Князе Потемкине-Таврическом», наиболее мощном корабле второго отряда броненосцев, да и всего флота. В этот же отряд входил «Ретвизан», способный легко развить семнадцать узлов, на котором держал флаг командующий отрядом контрадмирал Матусевич, а также «Три Святителя».

Этот пришедший с Черного моря корабль, чьи немолодые, но прекрасно построенные англичанами механизмы при необходимости могли надежно обеспечить скорость в пятнадцать-шестнадцать узлов на несколько часов, имел самый толстый и практически не пробиваемый броневой пояс среди всех русских эскадренных броненосцев… На вооружении вышеозначенного трио было двенадцать 12-дюймовых орудий.

Еще шестнадцать таких же орудий было на кораблях третьего отряда – «Петропавловске», «Полтаве», «Севастополе» и «Сисое Великом». Увы, именно эти броненосцы и были главным тормозом русского линейного флота – отрядная скорость в пятнадцать узлов была для них пределом мечтаний, и даже при таком ходе на любом из них могли возникнуть проблемы. Третьим отрядом командовал недавно повышенный в звании контр-адмирал Григорович, бывший командир «Цесаревича».

Кстати говоря, у этого, на первый взгляд, вполне логичного назначения была некая предыстория. Еще до повышения в чине Макаров перевел его на должность начальника над портом. Комфлот нуждался в энергичном и системно мыслящем руководителе для наведения порядка в этом беспокойном хозяйстве, ибо то, с чем он столкнулся по прибытии в Артур, в результате деятельности контр-адмирала Греве, его, мягко говоря, не удовлетворило.

Но Петрович помнил о том, что в «его» мире Иван Константинович довольно быстро «сжился» с береговой должностью, а за построенный для себя и прочего портового начальства трехнакатный блиндаж, усиленный старыми рельсами, он был даже причислен рядом современников к сообществу так называемых «пещерных адмиралов». К таковым помимо него относили Витгефта, Лощинского и Вирена. Причислен к ним он был, по правде говоря, скорее эмоционально, чем действительно заслуженно. Хотя одним из критиков Григоровича и выступал фон Эссен. Увы, вкупе с отъездом после сдачи Порт-Артура в Питер «на слово», а не в японский плен, «пещерность» стала досадным пятном на безупречной во всем остальном биографии Ивана Константиновича…

Когда Макаров с Чухниным и Рудневым обсуждали в узком кругу предстоящую кадровую расстановку высших офицеров флота, Петрович довольно долго убеждал Степана Осиповича поставить Григоровича на этот отряд. Макаров, в свою очередь считавший Григоровича прекрасным хозяйственником и столь необходимым ему организатором тыла флота, поначалу воспротивился этому наотрез. Тем паче, что и «контру» он ему выхлопотал как раз под должность начальника порта.

Руднев минут пятнадцать настойчиво и бесплодно уговаривал Макарова принять иное решение. И только неожиданная поддержка Чухнина, предложившего перевести на должность начальника над портом въедливого педанта Голикова, который тоже вполне мог потянуть эту работу, поколебало решимость комфлота. Поразмыслив, Макаров согласился вернуть Григоровича на палубу. И видит Бог, это решение было принято в добрый час…

Иван Константинович, чьи организаторские таланты и доброе, трудовое упрямство так ценил командующий, оказался именно тем человеком, которому по силам было быстро привести в чувство «стариков». Ведь с ними были сейчас связаны главные проблемы флота: «Петропавловск» и «Севастополь» только недавно вышли из ремонта, и до полной боеготовности их еще предстояло довести, а состояние механизмов «Сисоя» после трансокеанского перехода вызывало закономерные опасения.

Эти одиннадцать кораблей 1-го, 2-го и 3-го отрядов броненосцев составили Первую линейную эскадру, самое мощное боевое соединение Российского Императорского флота за всю его историю. Командование эскадрой Степан Осипович поручил вице-адмиралу Григорию Павловичу Чухнину, чей флаг развевался сейчас на фор-стеньге «Цесаревича». При назначении нового командира броненосца Макаров и Чухнин приняли неординарное и, как впоследствии стало понятно, вполне оправдавшее себя решение. Степан Осипович забрал с собой на «Потемкин» каперанга Михаила Петровича Васильева, отправив не пользующегося особым авторитетом у команды жесткого и педантичного Голикова на вакантную должность начальника над портом, о чем было сказано выше. На «Цесаревич» же был переведен с присвоением звания капитана первого ранга (и было за что) Николай Оттович фон Эссен, до этого командовавший легендарным «Новиком».

Вторая линейная эскадра, как ни пытался возражать, убеждать и даже упрашивать Руднев, была вверена комфлотом ему. Макаров просто вежливо остановил рудневский (или карпышевский) «поток сознания», сказав с улыбкой, что «вопрос этот мною решен, и у вас, Всеволод Федорович, есть право только одного выбора – на каком корабле поднять свой флаг». В эту эскадру входили два отряда: четвертый отряд броненосцев в составе трех кораблей типа «Пересвет» и первый отряд крейсеров, в который вошли владивостокские «рюриковичи» и «гарибальдийцы». После определенных раздумий, посовещавшись с Макаровым, Чухниным и Небогатовым, чьим флагманом был определен «Пересвет», Руднев в смятенных чувствах поехал прощаться на «Варяг».

Когда его катер проходил мимо высоченного борта «Громобоя», команда крейсера без чьей-либо команды дружно кричала: «Ура нашему адмиралу!» Как же быстро в русской армии и на флоте узнает рядовой состав о только что принятых командирских решениях! Руднев встал на корме катера и поприветствовал экипаж своего нового флагмана: «Здорово, молодцы! Ну что? Порвем япошек, как Тузик грелку?!» В ответ несколько сотен глоток выдали такое, что описать литературным способом просто не представляется возможным. Офицеры успокаивали команду до самого прибытия нового начальника эскадры на борт, а за громадным броненосным крейсером с тех пор закрепилось шутейное прозвище «Тузик»…

Отряд Небогатова состоял из тройки однотипных броненосцев-крейсеров: «Пересвета», «Победы» и «Осляби». Ну, почти однотипных. При ближайшем рассмотрении «Победа» могла дальше стрелять, но ходила почти на узел медленнее систершипов. В чем, возможно, был повинен ее более мощный и острый таранный форштевень, поднимавший на большом ходу необычайно мощный бурун. На троих они имели двенадцать десятидюймовок, причем усиленные стволы «Победы» позволяли вести огонь почти на десять миль.

После «военной» модернизации – снятия носовой погонной пушки, торпедных аппаратов, шлюпок и катеров, части противоминной артиллерии и боевых марсов – два броненосца из трех могли устойчиво держать восемнадцать узлов. Увы, даже после обдирания водорослей с днища «Победы», каковую операцию провели со всеми кораблями в гавани Порт-Артура, она оставалась тормозом отряда. Да и заделка недавних минных пробоин в кессонах, а не в нормальном доке, особому соблюдению чистоты обводов не способствовала. Зато «Победа» в паре с «Памятью Корейца» хорошо потренировалась в сверхдальней стрельбе по перешейку. Когда надо было поддержать атаку пехоты на расстоянии, недоступном для артиллерии остальных броненосцев, эта пара с пятью их десятидюймовыми орудиями повышенной дальнобойности была просто незаменима…

Ремонт «Пересвета» неожиданно затянулся: при монтаже правой пушки носовой башни ее ствол, вернее, как скажут артиллеристы, – качающуюся часть орудия, вывешенную на плавкране, умудрились жестко «приложить» к броневому брустверу башни. Это потребовало ее «лечения в стационаре», и в итоге флагман Небогатова вступил в строй только 9 ноября, немедленно включившись в работу «по заявкам» армии, а через два дня все три броненосца-крейсера впервые вышли на совместное маневрирование и стрельбу по щитам.

После перевода Кроуна на «Аскольд», о чем Макарова и Небогатова лично просили Рейценштейн, Грамматчиков и сам Кроун, на «Пересвет» вернулся поправившийся после ранения его прежний командир Бойсман, за которого Небогатов ходатайствовал перед Степаном Осиповичем как за своего хорошего товарища еще по прежней службе. То, что бледный и здорово исхудавший Бойсман еще не вполне оправился от двух осколочных ранений в правый бок, полученных в бою у Эллиотов, было заметно: врачи с грехом пополам выпустили его из госпиталя. Простояв на мостике весь бой с наскоро сделанной перевязкой, Василий Арсеньевич потерял много крови и чуть не заработал сепсис. Ситуацию спасло только переливание крови, благо методику Вадик уже прислал. Понимая, что опытный командир броненосца для предстоящего флоту генерального сражения – ценность не преходящая, Руднев не стал возражать, хотя и подумывал насчет великого князя Кирилла, так как после Рюкю в его готовности получить корабль первого ранга он уже не сомневался…

Недавно повышенный Макаровым в чине каперанг Кроун, удостоенный за прорыв из Шанхая и бои под Артуром на канлодке «Манджур», а затем на броненосце «Пересвет», ордена Святого Георгия третьей степени и золотого оружия, вступил на мостик корабля, которым он всегда искренне восхищался, как и его командиром. Так военная судьба в форме приказа адмирала Макарова наконец-то свела их вместе – двух офицеров и один крейсер, хотя Степан Осипович и пошутил, что он хоть и понижает Кроуна в должности, с командира флагманского линкора до командира флагманского крейсера, никак не может понять: а за что, собственно? Про себя же подумал: «Годков бы двадцать пять сбросить, так и для меня бы такое понижение счастьем было, дай Бог вам удачи в бою, крыльев не опалите, орлы молодые!.. Нет, друг Хэйхатиро, врешь, дружок. С такими командирами я ужо тебя словлю. Не дождешься ты посылочки из Вальпараисо!»

В первый отряд крейсеров, которым также непосредственно командовал Руднев, а он был единственным из адмиралов, которому комфлот поручил совмещать две должности, вошли «Громобой», «Россия», «Память Корейца», «Витязь» и старенький, но все еще шустрый после недавнего докования «Рюрик». Главным калибром отряда была одна десятидюймовка и шесть британских восьмидюймовых орудий на трофеях, «Громобой» нес на борту семь отечественных восьмидюймовок Кане, «Россия» была вооружена восьмью британскими 190-миллиметровыми пушками, и еще шесть таких же стояло на «Рюрике». По скорости они не уступали «пересветам» и вместе с ними могли составить быстрое крыло эскадры. Но под огонь броненосцев Того их лучше было не подставлять. Хотя намять бока Камимуре они были вполне способны, что однажды уже и доказали.

С учетом того что флот готовился к генеральному сражению, организация отдельной эскадры из крейсеров даже не обсуждалась. В результате второй отряд крейсеров, куда вошли двадцатитрехузловые красавцы-шеститысячники «Аскольд» (флаг), «Богатырь», «Олег» и «Очаков», был включен в состав эскадры Руднева.

Командовал им контр-адмирал Грамматчиков. Эти корабли в Артуре прозвали «летучим отрядом» уже начиная с того дня, как они впервые вместе встали на бочки. Все они, несмотря на активную боевую работу «Богатыря» и дальний переход его систершипов, находились в хорошем техническом состоянии. Тем удивительнее было то, что сразу по приходе в Порт-Артур «богатырей» на корме каждого крейсера начались какие-то ремонтные работы. Натянутые тенты скрыли от любопытных глаз установку рельсов для минных постановок: Руднев поделился одной идеей с Макаровым, Грамматчиковым и Кутейниковым. Идея определенно приглянулась…

Третий отряд крейсеров вошел в состав эскадры Чухнина. Он включал в себя «Варяг» – флагман Рейценштейна, «Палладу», «Светлану» и броненосный «Баян», который и придавал этой разнотипной команде достаточную боевую устойчивость. К нему формально была приписана и оставшаяся в доке Владивостока «Аврора». Определение в этот отряд «Варяга» было вызвано тем, что поход к Рюкю не прошел-таки даром для котломашинной установки крейсера. До ее капитальной переборки двадцать один узел вновь стал для него пределом.

* * *

Руднев сам представил новому командиру отряда офицеров и команду крейсера, вернее, если уж честно говорить, то скорее, наоборот, представил варяжцам их нового адмирала…

Прощание со своим экипажем и кораблем было для Руднева нелегким. А для офицеров и матросов «Варяга», души не чаявших в своем командире, а затем адмирале, – просто тяжелым. Но война есть война, и приказ есть приказ. После построения и обхода команды Рейценштейн пригласил офицеров вниз, где перед отбытием командира второй броненосной эскадры было предложено поднять по бокалу шампанского. По «рудневской» традиции собрались в кают-компании. Бокал подняли. И не один, но ощущение некой неловкости не проходило. Когда Руднев было поднялся со своего места, собираясь отбыть, обстановку разрядил Рейценштейн:

– Всеволод Федорович, когда наглотаемся шимозы, вы нас своим бортом прикроете?

– Куда ж мне без вас, товарищи мои дорогие! Только вот как бы вам самим нас прикрывать не пришлось, впереди ведь у нас одна простенькая задачка – овладеть морем. Боюсь только, что Того с Камимурой с этим сразу не согласятся. Но ежели что, Николай Карлович, то под борт милости прошу… А теперь предложение: давайте установим между нашими флагманами особые отношения боевого братства. И помогать, и поддерживать друг друга будем везде, и в море, и на берегу!

Идея понравилась, отъезд Руднева задержался…

Сначала на час. Затем прибыли офицеры «Громобоя» во главе с командиром, за которыми сбегал катер «Варяга». Отъезд Руднева задержался еще на три часа. Командам крейсеров идея тоже пришлась по душе. В чем уже на следующий вечер убедился кое-кто из завсегдатаев артурских кабаков…

Вспомогательные крейсера «Лена», «Ангара», «Русь», «Неман», «Березина», «Волхов», «Волга», «Дон», «Кубань», «Терек», «Ингул», «Рион», «Днепр» и ремонтировавшийся пока с помощью кессона «Урал» составили эскадру вспомогательных крейсеров.

Кутейников заверил штаб командующего в возможности окончания ремонта «Урала» к 10 декабря, что поначалу было воспринято с недоверием, но, как оказалось, пробоина, полученная им при подрыве, была много меньше, чем предполагали. Собственно говоря, площадь разрушенного борта не превышала двух квадратных метров. А причина быстрого затопления машинного отделения была в дополнительной фильтрации воды через разошедшиеся швы в обшивке, где повылетали заклепки. Было ли это связано с недостаточной мощностью начинки мины или с превосходным качеством постройки и металла корпуса самого бывшего лайнера, никого, в общем-то, не интересовало. Главное, что корабль можно было достаточно быстро ввести в строй. Он пришел в Порт-Артур своим ходом после временной заделки пробоины и откачки воды, где им немедленно занялись, так как кессонные работы на «Петропавловске» были уже закончены.

Артурские острословы немедленно окрестили новое соединение великого князя Александра Михайловича Доброфлотом, намекая на то японское «добро», за которое платят весьма неплохие призовые. Начальником штаба при августейшем начальнике эскадры стал контрадмирал Писаревский, а флаг-офицером – командовавший до этого «Авророй» Засухин.

Руднев взял его с собой из Владивостока по трем причинам: во-первых, пока чинилась «Аврора», из боевой работы исключался весьма перспективный боевой офицер. И та буря чувств, что отразилась на его лице во время доклада о ходе ремонта крейсера, стала дополнительным аргументом. Конечно, и ему самому хотелось бы ввести крейсер в строй до выхода владивостокских крейсеров в операцию. Но, увы, при любой трехсменной работе на это нужно было месяца два-три, а никак не десять-пятнадцать дней. Вторым аргументом было желание иметь на «Варяге» еще одну светлую голову для «аврального мозгового штурма» новой редакции плана похода. Вот почему Засухин и был временно переведен на должность заместителя Хлодовского, который к этому моменту уже был повышен в звании до каперанга за совокупные достижения в должности начальника штаба эскадры.

Третьей причиной появления в Артуре Засухина стала просьба Макарова о подборе среди своих командиров офицера, способного стать эффективным помощником ведущего в Порт-Артур крейсера «гвардейского конвоя» великого князя Александра Михайловича. Шанс приставить к Сандро своего человека грех было не использовать, и, поперебирав варианты, Петрович остановил свой выбор на кандидатуре буквально боготворившего его Засухина.

Крейсера второго ранга были разделены в понимании Петровича «не совсем честно», но, увы, три на два нацело не делится… Первая эскадра получила два таких зубастых «бегунка»: «Жемчуг» и «Изумруд». Самый же лихой корабль флота «Новик» Макаров отдал Рудневу в качестве искупительной жертвы за прием 2-й линейной эскадры. На балтийских «камушках» сняли легкие фок и бизань, и теперь они практически не отличались от «Новика» по силуэту. Макаров резонно рассудил, что противник не должен иметь возможность быстро идентифицировать, с кем из русских разведчиков столкнулся, это раз. И должен немедленно подумать, что перед ним весьма «авторитетный» у японских миноносников «Новик», это два. О новом же командире этого крейсера будет сказано особо…

Был в составе флота еще и древний «Мономах», который после встречи у Шантунга с «Баяном» и «Богатырем» довел-таки до Порт-Артура «Камчатку». Со своими пятнадцатью узлами он никак не смотрелся в крейсерских отрядах. Его можно было бы поставить в линию к медленным броненосцам Григоровича, как предлагали некоторые горячие головы. Он вполне вписывался туда по своим скоростным характеристикам, вернее – их отсутствию. А его многочисленные шестидюймовки дополнили бы артиллерию среднего калибра отряда. Однако ставить пусть броненосный, но старый и маленький крейсер в линию броненосцев значило почти наверняка обречь его на скорое утопление главным калибром Того, как только тот соизволит обратить на «Мономаха» свое «благосклонное» внимание.

В конце концов, приняли решение, что он станет флагманским кораблем отдельного отряда эскорта и охраны водного района, в который включались также все наличные канонерки, минные крейсера и минный транспорт «Амур». Командовал этим отрядом контр-адмирал Лощинский. Впереди у корабля были работы по установке рельсов для минных постановок. Конечно, офицеров и команду заслуженного крейсера-ветерана обижала мгновенно приставшая к нему кличка «броненосная брандвахта».

Увы, наши моряки – народ на словцо острый. Да и судьба, казалось, больше не обещала бывшему броненосному фрегату громов больших сражений…

Глава 9

Перед бурей

Дальний. Порт-Артур. В море у Чемульпо. Ноябрь – декабрь 1904 года

Месяц прошел в суете текущих хлопот переформирования, отрядных и эскадренных выходов на совместное маневрирование, а также ежедневной помощи армии, которая за три недели при постоянной огневой поддержке с моря вышла на позиции поперек перешейка перед Цзиньчжоу, тем самым отодвинув непосредственную угрозу Порт-Артуру.

Флот стал флотом. Инструкция для похода и боя, подготовленная Макаровым еще в марте месяце, была откорректирована и дополнена сообразно изменившейся обстановке и с учетом тактических наработок в ходе боевых действий как артурской эскадры, так и владивостокских крейсеров. Нужно отдать должное офицерам штаба флота под началом контр-адмирала Моласа: они в кратчайший срок смогли добиться того, что подавляющее большинство командиров кораблей, старших офицеров, вахтенных начальников, строевых и артиллерийских лейтенантов и мичманов знали этот документ как «Отче наш».

Но Макаров «школил» своих офицеров отнюдь не только на знание его инструкций и умение следовать им на практике. На борту «Александра III» в Артур прибыл особый груз, сформировать который с подачи Руднева помог неугомонный Банщиков. Каждый из офицеров Тихоокеанского флота получил под роспись первые пять томов «Новой морской библиотеки». Кроме макаровской «Тактики», дополненной и откорректированной автором в свете опыта текущей войны, в нее вошли «Морская война» Коломба, «Влияние морской силы на историю» Мэхена в двух томах и так и не увидевшая свет в мире Петровича книга «Принципы построения морской мощи» Альфреда фон Тирпица.

У нас то ли сам автор посчитал свои рассуждения еще сырыми, то ли Вильгельм II не захотел огласки своих далеко идущих морских планов… Но в итоге рукопись исчезла, и гросс-адмирал особо на эту тему не переживал. Знавший сию историю Петрович надоумил Вадика… Николай во время встречи с Вильгельмом попросил дорогого кузена об одолжении: возможности ознакомиться с суждениями выдающегося германского адмирала и созидателя имперской морской мощи, правой «морской» руки Кайзера и прочее, прочее… Кузен Вилли был польщен. Как, кстати, и не подавший вида автор. В результате рукопись была доставлена в Зимний дворец имперским фельдъегерем. К ней было приложено и согласие автора на право первой публикации в России и краткое предисловие кайзера. Чудеса, да и только!

Поговаривали, что именно в это время германский морской гений стал акционером одного из крупнейших российских банков. Но, наверное, это простое совпадение. Возможно, такое же, как и в отношении доктора Рудольфа Дизеля, который именно тогда не только выгодно вложился в российские акции, но вскоре и сам перебрался в Санкт-Петербург, где для него был построен небольшой, но уютный особняк на Сампсониевском проспекте, по соседству с домом небезызвестного Альфреда Нобеля. Созданной вскоре компании «Ноблесснер – Дизель – Луцкой», выросшей впоследствии в одну из крупнейших промышленных госкорпораций России – «НДЛ» (не путать с германским «Норддойче Ллойдом»), еще предстояло вписать немало ярких страниц в историю российской авиации и флота, особенно скоростного и подводного, а также минно-торпедного оружия…

* * *

С дождями и туманами прошел ноябрь. И вскоре стало ясно, что русское наступление на Квантуне застопорилось. Японцы, творчески использовав опыт «михаиловской» обороны, намертво вгрызлись в землю и скалы, согнав для рытья окопов несколько тысяч китайских кули. С прибывавшими через Чемульпо подкреплениями, пулеметами и артиллерией генерал Ноги смог стабилизировать ситуацию, не дав сбросить себя с цзиньчжоуских высот.

После двух за день безуспешных попыток сбить японцев с позиций Михаил просто сказал Балку: «Василий, все. Похоже, или мы выдохлись, или Ноги разобрался, что к чему. Только малой кровью мы их дальше уже не отбросим. Нужно еще минимум батарей пять стодвадцатимиллиметровых гаубиц». – «Факт, сам вижу, – отозвался Балк, – но этого стоило ожидать. Наши бойцы все наперечет. А его транспортная коммуникация пока что не нарушена. От своих „банзай-атак“ самураи отказались. По понятным причинам. И начали целенаправленно копить силы. Для чего? Сам догадайся. Вывод: нам надо сделать две вещи. Во-первых, обустроить линию фронта, окопаться, возвести укрытия и защищенные огневые точки, одним словом, переходить к долговременной позиционной обороне, хотя мне лично это как серпом по одному месту. Ну, да опыт кое-какой и тут имеется. Теперь, во-вторых. Вам, товарищ Великий, нужно срочно рвать в Артур, дабы Макаров с Чухниным и Рудневым в своих страстях по генеральной баталии с Того не упустили главного – разрушения японской системы снабжения. Понимать-то они это понимают, но флот сколотить за три-четыре недели – задачка та еще. А у нас, пока эта чемульпинско-пусанская служба доставки работает, каждый транспорт привозит нам новый геморрой…»

Когда через день на военном совете великий князь Михаил жестко заявил, что на бессмысленную бойню под пулеметы и на заграждения перед окопами бросать не позволит не только гвардейцев, но и солдат и казаков частей крепостного подчинения, алармистские аргументы горячих голов из крепостного начальства сошли на нет. Тем более что сами они персонального участия в отбитии японцев от Порт-Артура не принимали.

Щербачев, Брусилов и Смирнов высказались в том духе, что положение вынужденно стабилизировалось. На прорыв обороны и последующее решительное наступление сил, а главное – боеприпасов для полевой артиллерии, было явно недостаточно. Поэтому русские войска также начали окапываться и возводить полевые укрепления, тем более что неугомонный Василий Балк проявил просто выдающиеся таланты на ниве «дерново-земляной» фортификации с перекрывающими друг друга огневыми секторами. Начиналась та самая окопная война, которую в «карпышевском» мире породила Первая мировая…

Предложение Белого и Рейса о немедленном формировании ударного полка морской пехоты из добровольцев от флотских экипажей встретило резкую отповедь Макарова, заявившего, что перед генеральным сражением с Того из состава экипажей судов первой линии он не отдаст на сухопутье ни одного человека. Хотя сама идея создания специального корпуса морской пехоты, соответствующим образом обученного и экипированного, ему представлялась более чем злободневной.

Оговоренный с флотом лимит снарядов больших калибров для работы по суше был уже существенно превышен, так что отказ флотского начальства от новой массированной бомбардировки японских позиций никого не удивил. И хотя следующая партия снарядов для флота и армии была на подходе – три зафрахтованных для ее доставки к Индокитаю, а если обстановка позволит, то и к Шанхаю, быстроходных германских парохода уже миновали Красное море, – впереди еще была перегрузка на наши суда и проводка с конвоем в Артур. А морякам приходилось готовиться к генеральному сражению, которое желательно навязать Соединенному флоту в ближайшие недели, а не когда-нибудь потом. Нужно было успеть воспользоваться серьезным преимуществом, которое имели над Того наши морские силы. Срок для этого был отпущен небольшой – три, максимум четыре месяца, пока не пришли и не вступили в строй два «лондона» с прицепом из «индейцев».

Но армейцы добилась-таки от моряков твердого заверения в скором решении проблемы по разрыву линий снабжения японцев через порты Кореи.

К сожалению, войска в Маньчжурии тоже пока не радовали решительными успехами, хотя сквозная работа Транссиба уже сказывалась – прибывали новые подготовленные части из западных округов, кавалерия, артиллеристы, новое секретное оружие – минометы с обученными расчетами. Но поливавшие почти месяц с редкими перерывами дожди были весьма эффективным тормозом боевых действий. Как высказался на совете Брусилов, «…сидим мы с японцами как собаки на заборе». И действительно: в ходе войны сложилось то состояние неустойчивого равновесия, когда любой очевидный частный успех или, наоборот, неудача одной из сторон могли привести к всеобъемлющим лавинообразным последствиям. Понимали это и в Петербурге, понимали и в Токио.

Японцы свой «англо-латиноамериканский» ход на море уже сделали, так что вскоре Того должен был получить второй шанс. Пока же он явно не собирался атаковать русский флот своими главными силами. Сбывался прогноз Макарова.

Но сложившуюся ситуацию можно было использовать для локальных операций. Штаб флота под руководством Моласа спешно заканчивал разработку плана окончательной «зачистки» и закрепления за ТОФом Эллиотов, дабы пресечь деятельность японских легких сил, чьи истребители периодически подбрасывали то подкрепления для армии Ноги в бухту Энтоа, то мины на внешний рейд Порт-Артура. После этого на очереди было блокирование Чемульпо с последующей ликвидацией этого порта в качестве пункта снабжения японской армии и маневренной базы флота, а также последующая атака на Пусан с теми же целями.

Главным противником, по мнению штабных, во всех этих операциях, скорее всего, выступят японские миноносные и минно-заградительные силы, поскольку Того даже при угрозе набега на Пусан вряд ли рискнет своими линейными судами при столь невыгодном для себя численном соотношении. Поэтому активизация ночных действий его миноносцев и заградителей просто неизбежна. К этому нужно было быть готовыми.

Японцы несколько раз попробовали на прочность оборону стояночной зоны внешнего рейда отрядами миноносцев, и было ясно, что на этом они не остановятся. Пока обошлось без потерь, так как сразу после обнаружения и открытия боевого освещения с наших сторожевых канлодок и крейсеров, стоящих в боновых коробах, противник ретировался.

Эти сооружения из бревен, бочек и стояночных противоторпедных сетей, подсказанные Алексееву Рудневым посредством Вадика еще в первую неделю после триумфального прихода «Варяга» во Владивосток, позволили довольно быстро решить проблему базирования и не только: по плану командования флотом в течение месяца такой персональный короб должен был получить каждый корабль первого и второго ранга, включая новоприбывших. А также готовились «групповые» для вспомогательных крейсеров, трального каравана и миноносцев. Кроме того, был наконец закончен изготовлением и установлен на внешнем рейде массивный сете-деревянный Г-образный плавучий бон с воротами, способными пропускать одновременно две колонны кораблей, ограничивающий стояночную акваторию на внешнем рейде от возможного применения противником подводных лодок.

Принятые меры вскоре позволили большей части кораблей флота перейти на постоянное нахождение на внешнем рейде, что было необходимо по нескольким причинам: во-первых, внутренний бассейн едва ли смог бы вместить весь флот иначе, как по принципу «селедки в банке». В этом случае возможен был вход и выход броненосцев и крейсеров первого ранга только под проводкой буксирами. Для такой операции потребовалось бы два приливных цикла. Даже при условии нахождения во внутреннем бассейне двенадцати крупных кораблей могли возникнуть проблемы с выходом в одну высокую воду.

Во-вторых, принципиально ускорялось выполнение решения комфлота на общий выход. С полусуток до одного-полутора часов. И, в-третьих, ночной выход части сил, а в темные или туманные ночи даже всего флота мог быть не замечен вражеской разведкой, что давало несколько часов форы. На первый взгляд – мелочь. Но, как показало недалекое будущее, возможно, она и оказала решающее влияние на исход того грандиозного события, которое потом историки окрестят «Шантунгским Трафальгаром». О том же, что нахождение флота на внешнем рейде делало бессмысленными и невозможными потуги противника по блокированию прохода на внутренний рейд брандерами, можно и не говорить…

* * *

Руднев был всецело поглощен эскадренными заботами, когда суматоха разбирательства со сроками окончания ремонта тормоза отката поврежденной пересветовской пушки была прервана срочным вызовом на «Потемкин». Командующий флотом и его штаб требовали адмиралов на военный совет к 15:00. Судя по всему, предстояло расставить точки над «i». Тихоокеанский флот завершал подготовку к решительным действиям, и Макаров желал, чтобы каждый знал «свой маневр».

Подбирая бумаги, которые нужно взять к командующему, Руднев вдруг ощутил, как «Громобой» изрядно качнуло. Потом еще раз… «Интересно, что это там?» – подумал он и поднялся посмотреть на верхнюю палубу юта.

Мимо крейсера почти полным ходом уже пробежал, направляясь в проход, «Лейтенант Бураков».

«Понятно, идет из Чифу или Циндао, видимо, что-то такое везет, что Макаров нас и собирает немедленно».

Флагманский броненосец стоял на внутреннем рейде, и нужно было поторапливаться: с суши задувал приличный ветерок, придется выгребать против волны в проходе.

«Надо потеплее одеться. Но что-то торопится Степан Осипович, ведь сам же предупреждал, что соберет всех на совет послезавтра», – подумал Руднев и отдал приказ готовить катер…

Когда дверь салона на «Князе Потемкине» закрылась за ним, Руднев понял, что опять опоздал. Часы безжалостно демонстрировали 15:07. Занятый ожиданием вежливого «фитиля» от командующего, он не сразу обратил внимание на странную, гнетущую тишину, висевшую в воздухе. Макаров без каких-либо приветствий молча подошел и, протянув руку, кивнул на свободное кресло у стола. «Что-то случилось…» Екнуло сердце. Таких мрачных выражений на лицах Петрович давно не видел.

– Так, все в сборе, господа адмиралы. Начнем… Начало только невеселое. Горе у нас… Кто еще не знает, докладываю. Вчера поздно вечером убит командир «Баяна» каперанг Вирен…

– Господи, Боже ты мой… – вырвалось у Небогатова, который, как оказалось, тоже еще был не в курсе произошедшего.

– Я собрал сегодня в девять часов наших крейсерских адмиралов и капитанов по разным оперативным делам. Роберт Николаевич не прибыл. Такого за ним не водилось. Довольно быстро выяснилось, что он собирался ночевать на своей береговой квартире. Где, как оказалось, тоже не появлялся. Пока гадали, что да как, его и нашли… Два китайца потрошили что-то, пошли в яму вываливать… Они и наткнулись. В общем… Голову ему размозжили. Лица практически нет… Полицмейстер полагает, что хунхузы. Микеладзе с Гантимуровым, что шпионы. Конечно, насолил «Баян» японцам преизрядно. Может, и так…

Я попросил подготовить соображения по усилению порядка в городе. А вам всем и командирам боевых кораблей приказываю: впредь на берег в город только с охраной. С какой – сами определитесь. Но я больше каперангов на войне терять от дубья в подворотне не собираюсь! Отпевание в соборе в два часа дня. Похороны завтра… А сейчас давайте о делах наших насущных… Надобно японцев бить. Это еще один наш счетец к Того. Но… Он бы сам на такое ни за что не пошел. В этом я не сомневаюсь…

Пока по просьбе Макарова Молас говорил о каких-то второстепенных моментах, о завтрашнем печальном мероприятии, мозг Петровича лихорадочно пытался переварить происшедшее. Опыт короткого, но содержательного личного общения с покойным, как и знание «той» истории, подсказывали, что это вряд ли сделали японцы. В «его» мире в 1917 году Вирен был безжалостно растерзан кронштадтскими матросами.

Увы, это был тот печальный случай, когда офицер пожал то, что посеял. Нижний чин – это тоже человек, а не скотина безгласная. Не тюфяк для битья и не манекен для суточного стояния под винтовкой. Конечно, дисциплина, подчинение нижнего чина высшему – основа любой армии. Но барствовать, глумиться и издеваться над матросами, как над крепостными, пора было заканчивать. То же, что у этого, безусловно, смелого и талантливого командира была самая задерганная и затравленная команда, – факт, признанный всеми исследователями.

По-видимому, в «том» времени опустившаяся на флот после гибели Макарова атмосфера тоскливой безысходности заставила многие матросские души уйти в себя, спрятаться в ракушки внешней тупости, «немогузнайства» и неприспособленности. Верх брал инстинкт самосохранения. Но сейчас все шло по-другому. Флот побеждал и жаждал побеждать! Душевный подъем захлестнул всех, от трюмов и кочегарок до мостиков и марсов. Все осознавали себя частью этого великого дела, в людях кроме азарта и лихости просыпалось и то, что этому неизбежно сопутствует – чувство собственного достоинства. И вот вам – закономерный результат. Смерть «дракона»… В новом мире повезло Голикову, его убрал с «Потемкина» Макаров. Но Вирену не повезло на двенадцать лет раньше…

– Всеволод Федорович, вернитесь-ка к нам, будьте добры! – Макаров вывел Руднева из нахлынувших петровичевских воспоминаний о будущем. – Мы тут обсуждаем, кого на «Баяна» ставить, уже охрипли чуть-чуть, а вы как рыба воды в рот набрали. Беда бедой, но вы – наш лучший крейсерский адмирал, и хоть и всучил я вам вторую линейную эскадру, но на то у меня свои резоны. Кого бы вы на «Баяне» видели командиром?..

– Рейн. Николай Готлибович Рейн. Капитан второго ранга, «Лена».

– Так… Интересно…

Макаров какое-то время помолчал, как будто собираясь с мыслями, которые получили вдруг новый, неожиданный ход. Коротко глянул на Руднева из-под слегка нахмуренных бровей. Затем быстро, почти скороговоркой продолжил:

– Понятно, что Николай Карлович артурцев предложил. Он их знает прекрасно… И я знаю. И то, что «Баян» – становой хребет третьего крейсерского отряда, тоже прекрасно понимаю… Но Эссена с «Цесаревича» я все одно не переведу, не просите. Мне он нужен там. Да, кстати! Расскажите-ка нам всем поподробнее, Всеволод Федорович, о том деле с «Идзумо», когда тот «Аврору» чуть не утопил. И как «Ослябю» встречали, тоже напомните. Представление на Владимира я тогда Николаю Готлибовичу подписал, но вот, боюсь, не все здесь сидящие подробности знают…

Примерно минут через двадцать Макаров звякнул колокольчиком. Дверь отворилась, и вошедший лейтенант Дукельский получил очередное распоряжение комфлота:

– Георгий Владимирович, любезный, вызовите к нам сюда командира «Лены», это срочно.

* * *

Кавторанг Рейн вернулся на борт своего вспомогательного крейсера после утреннего совещания в штабе флота в слегка «разобранном» душевном состоянии. Причин тому было несколько. Начать хотя бы с покушения на Вирена. Кулуарные мнения офицеров о многом заставляли призадуматься. Достаточно сказать, что Эссен прямо заявил, что «Роберта, скорее всего, забили собственные же матросы, и о том, что так может кончиться, я его предупреждал. Но покойный тогда только отмахнулся…»

Мнение Эссена разделяли многие, достаточно упомянуть Григоровича, Зацаренного, Грамматчикова и Щенсновича. Хотя, по правде говоря, для Николая Готлибовича, в принципе, было непонятно, как можно относиться к нижним чинам, как барин-самодур – к крепостным холопам? Тем более что само крепостное право-то уже давно стало историей. Чего-чего, а у него подобных проблем не возникало. Наказывать, и строго, за глупость, разгильдяйство, а также неумеренность в величании Бахуса, матросов, да и не только, ему приходилось. Но на то и служба, чтоб ее справно нести.

Да и то, после того как приходилось накладывать на кого-нибудь взыскание, ему самому всегда было неуютно, не по себе. Да-да! У лихого и отчаянно храброго Рейна был один душевный недостаток. Если можно так назвать совестливость. Он терпеть себя не мог, если приходилось доставлять кому-либо неприятности или боль случайно, или, не дай бог, хотя и за дело, но больше, чем того требовала служебная необходимость. А поскольку характер у него был взрывной, такое пару-тройку раз случалось.

Вторым моментом, подпортившим ему настроение, стал фитиль от Моласа за несвоевременный доклад о повреждениях крейсера по возвращении из похода. Конечно, с покраской поцарапанной обшивки, заменой сорока заклепок и небольшой рихтовкой на «Лене» справились и сами. Могло ведь быть и много хуже, когда ночью, милях в сорока от Пусана, из черноты и пены бушующего океана, почти что под бушприт «Лены» вывалилась небольшая двухмачтовая джонка. Помня приказ Руднева о том, что их не должен увидеть никто, он тогда скомандовал рулевым: «Давим!» И сам бросился помогать к штурвалу.

Корму рыбаку они срезали как ножом во впадине между двумя штормовыми валами. Все было кончено мгновенно. В память врезалось, как после легкого сотрясения и хруста он успел заметить с крыла мостика торчащий вверх форштевень перевернувшейся джонки, мелькнувший на гребне очередной волны…

После прихода в Порт-Артур первое, что сделал Рейн на берегу, это поставил свечки по душам невинно убиенных. Хотя он и выполнял приказ адмирала, исключавший любую двусмысленность и полностью оправданный военной необходимостью, совесть Рейна была неспокойна.

И ни он, ни кто другой так и не узнали, что утопленный таранным ударом «Лены» в Корейском проливе «рыбак» был специализированным разведывательным кораблем Соединенного флота «Хирю-Мару» № 4, которым командовал один из лучших офицеров морской разведки капитан 2-го ранга Хидео Нанго, что именно эта джонка отслеживала все перемещения русских в Чемульпо накануне войны и что именно им, Нанго, была предложена и осуществлена идея минной постановки в проходе Порт-Артура, едва не закончившаяся катастрофой «Победы»…

Интуиция воина не подвела Нанго при выборе позиции у Пусана, и вскоре передатчик, установленный на его кораблике, должен был предоставить Того полную информацию о составе сил и курсе Небогатова: Нанго, уже разглядевший кроме «Лены» и «Ослябю» с «Громобоем», собирался продрейфовать мимо всей колонны русских и лишь потом выйти в эфир. Но чтобы «Лена» отвернула от генерального курса, дабы потопить несчастного корейского рыбака, застигнутого штормом… Такой злодейской подлости Нанго не ожидал…

– Ваше превосходительство! С Золотой горы сигнал: вам опять немедленно ехать на «Потемкин»! – вывел Рейна из задумчивости доклад вахтенного мичмана.

«Как чувствовал, когда не велел поднимать катер… – досадливо поморщился командир «Лены», на ходу застегивая шинель. – Мало мне занудства Моласа, видать и СОМ решил лично продраить. Эх, в море бы скорее…»

* * *

Пятнадцатого декабря из Порт-Артура вышли два отряда крейсеров русского флота. Первыми в ночную темень следом за тральным караваном выскользнули вспомогательные крейсера «Рион», «Днепр» и «Лена», а в рассветном тумане за ними следом убежала «летучая четверка» под флагом Грамматчикова. Выход кораблей не остался незамеченным как агентурной разведкой противника, так и дозорными миноносцами, к счастью для которых, с кораблей второго крейсерского отряда их, похоже, не углядели.

На самом же деле командиры шеститысячников имели инструкцию до выполнения первой части плана похода в бой, по возможности, ни с кем не вступать, хотя грохнуть пару ненавистных «ночных крыс» руки чесались у всех. Но что поделаешь, ведь на корме всех трех крейсеров типа «Богатырь», прикрытые только тентом от посторонних глаз, ждали своего часа по сорок гальваноударных мин. Их якоря были оборудованы колесными тележками для удобства постановки с рельсовых направляющих на ходу корабля. И любой малокалиберный снаряд с японского миноносца мог наделать таких дел…

Отправка Макаровым в море семи крейсеров, обладающих максимальной дальностью плавания, не сулила ничего хорошего японскому судоходству. Именно поэтому купцам второй раз за всю войну было официально предложено задержаться в портах до особого распоряжения. Адмирал Того отметил про себя, что этот ход Макарова он предугадал, и не зря недавно сформированный конвой в Чемульпо повел Камимура со своими пятью кораблями. Все девять транспортов были забиты под завязку снарядами, патронами, провиантом, зимней формой и инженерным имуществом. Кроме того, на судах удалось разместить два пехотных полка со средствами усиления. На один из транспортов, пятитысячетонный «Кавакура-Мару», перегрузили сорок пулеметов, доставленных из САСШ на пароходе «Президент», пришедшем в Иокогаму десять дней назад. Туда же поместились и два воздухоплавательных парка, которые так остро требовались генералу Ноги.

В Хиросиме тем временем грузился еще один конвой, который Камимуре предстоит провести следом. На его судах разместятся три полка пехоты, полевая артиллерия, боеприпасы и зимнее обмундирование. Откладывать выход каравана также недопустимо, армия срочно нуждалась в этих грузах. Контрнаступление великого князя Михаила и его гвардейцев мало было просто остановить. Нужно сделать перешеек непроходимым рубежом для царской гвардии, дабы войска маршала Оямы могли продвигаться в Маньчжурии, не опасаясь удара в спину. Сейчас именно от успеха запланированного им упреждающего удара по войскам Гриппенберга зависит, сможет ли Япония достойно выйти из этой войны. Армия должна реабилитироваться, и флот обязан помочь ей в этом, удержав в своих руках коммуникации между метрополией и Кореей.

* * *

Вице-адмирал Камимура не видел поводов сомневаться в том, что он, если что, сумеет эффективно прикрыть конвой от русских крейсеров: вспомогательные просто не рискнут приблизиться, а если сунется двадцатитрехузловая четверка, что ж, ему такой разворот событий будет только в радость. Особенно если попадется «Богатырь» со Стемманом. После Окинавы он ненавидел его чуть ли не больше, чем «Варяга». Конечно, если бы пришла телеграмма еще и о выходе Рейценштейна, возник бы повод для серьезного размышления. А если бы снялись с якорей Руднев или Макаров, пришлось бы немедленно отходить домой или на Пусан: тыла в лице броненосцев Того у Камимуры сегодня не было.

Первая эскадра занималась текущими ремонтами и школила влившуюся в экипажи молодежь: ряд ценных специалистов, офицеров и старшин, пришлось отправить в Аргентину для укомплектования новых кораблей. Ох, скорее, скорее бы уж подошли эти подкрепления из Латинской Америки. Ведь среди них и эльсвикская «Эсмеральда», теперь «Суво» – мощный броненосный крейсер, несущий два восьмидюймовых и шестнадцать шестидюймовых орудий, способный догнать и уничтожить любой русский бронепалубник. А для того чтобы окончательно снять проблему пяти русских быстроходных крейсеров первого ранга, в дополнение к «Кассаги» и его систершипу закуплены также чилийские «Бланко Энкалада», «Чакабуко» и аргентинский «Буэнос-Айрес», теперь «Тоне», «Тикума» и «Такасаго» соответственно.

Конечно, эльсвикские крейсера – это прекрасно… Однако, положа руку на сердце, для борьбы с большими русскими крейсерами сам японский адмирал все-таки предпочел бы видеть под своим командованием побольше кораблей совсем иного типа.

При всем уважении выбора концепции японского броненосного крейсера руководством морского министерства и флота, в его, Хикондзё Камимуры, понимании именно британский его тип, особенно корабли серии «Гуд Хоуп», представлялись идеальной боевой машиной. Имея два мощных башенных орудия в оконечностях, многочисленную среднюю артиллерию и 24 узла хода, эти океанские красавцы могли запросто уйти от сильнейшего противника и без проблем уничтожить любого слабейшего.

Конечно, они были более чем на треть крупнее «Ивате» и почти в два раза дороже, но фирма Армстронга доказала, что и в семь с небольшим тысяч тонн можно вписать их «экономичный» аналог, чем, собственно, и была вторая чилийская «Эсмеральда». Первая, как известно, уже давно служит в японском флоте под именем «Идзуми».

Вообще говоря, ситуация после прорыва в Артур русской балтийской эскадры и владивостокских крейсеров осложнилась чрезвычайно. «Ведь явись они под Чемульпо или Пусан всем флотом, мы просто не смогли бы оборонять эти порты, – вспоминал штабные расчеты Камимура. – Но, во-первых, стоит им залезть на рейд, и у нас появится возможность результативной атаки с использованием миноносцев. Во-вторых, ремонтная база там отсутствует, так что Макаров на это вряд ли решится. Но главное, что свободных армейских сил для десанта и удержания этих портов у них пока тоже нет. Или, что вернее, точно не будет, если в целости и сохранности дойдут оба запланированных конвоя. Болтаться в море у входа и жечь уголь, подвергая себя перспективе ночных неприятностей? Это тоже вряд ли…»

Остается только проверенный опытом путь, по которому шли и мы, блокируя Порт-Артур, – набеги миноносцев, брандеры и мины. И при всем при этом грузы в Артур все-таки приходили. Учитывая важность корейского порта, командующий уже перебросил туда два отряда номерных миноносцев и мелкосидящие канонерки. Чтобы отбиться от немногочисленных русских истребителей, и этого должно хватить, а уж засечь, где они вывалили мины, а потом организовать траление, – тем более. От серьезного же противника они уйдут на мелководье, за острова. Конечно, у русских есть еще три крейсера типа «Новик»… Но вот парадокс, ни русских эсминцев, ни «Амура», ни «Новика» пока что у Чемульпо не было замечено, не подходили и крупные корабли. Даже вспомогательные крейсера пока все торчат у Артура и Дальнего.

И это после того, как они действительно красиво переиграли нас, приведя без боя в крепость свою балтийскую эскадру и армейский конвой. Возможно, что именно скорость этого перехода и спутала карты штабу Соединенного флота. К сожалению, его офицеры сразу не поверили информации англичан о том, что Чухнин идет, догружая уголь с особо оборудованных пароходов прямо на ходу, и может появиться на театре боевых действий не в январе, как мы просчитывали, а парой месяцев раньше.

Именно к февралю, в расчете на худший вариант, то есть прорыв Чухнина, должны будут прибыть наши подкрепления – закупленные в Англии и Южной Америке корабли. И хотя англичане через посредничество турок отдали нам вместо двух строящихся мощных броненосцев пару своих «стандартных» «лондонов», главным было то, что они успевали прийти вовремя. Должны были успеть. Теперь же флоту предстоит пару-тройку месяцев продержаться в условиях вражеского превосходства.

К счастью, русские пока не торопятся с попытками его реализовать. Может быть, они ожидают, что микадо запросит мира, если они пока стали сильнее на море? Не об этом ли хвастливо заявил в своем интервью американскому журналисту принц Кирилл? О, это было бы прекрасно! Соединенному флоту сейчас так важно выиграть время. Ведь броненосцы «Кашима» и «Катори», броненосные крейсера «Сойя», «Ивами», «Танго», «Ики» и бронепалубный «Такасаго», названный так в честь героически погибшего у Цугару крейсера каперанга Исибаси, уже два дня как покинули Санта-Крус.

Спасибо англичанам! Кажется, что союзники теперь готовы оказывать нам не только дипломатическую, финансовую и техническую поддержку. Британские корабли в Тихом океане получили приказ отконвоировать нашу новую эскадру до Йокосуки, а в случае попытки русских помешать этому – действовать всеми доступными способами. По имеющимся данным, броненосные крейсера «Кинг Альфред», «Левиафан», «Гуд Хоуп», «Дрейк» и бронепалубный гинант «Пауэрфулл» встретят наших после прохождения ими мыса Горн. В связи с этим генштабисты даже предлагали такое нападение русских инсценировать или даже слить им информацию о перегоне. Что только не придумаешь, чтобы заставить Британию выступить на нашей стороне! Однако штаб Соединенного флота отмел все эти идеи. Нам сейчас нужно просто потянуть время, а не провоцировать противника.

У островов Хуан-Гильермос к этим кораблям присоединятся «Хидзен», «Суво», «Тоне» и «Тикума». Затем им предстоит переход вдоль американского побережья на Гавайи, а уж оттуда северным маршрутом в Японию. Впереди почти пятнадцать тысяч миль пути. Но если это время использовать с умом, то машинные команды вполне освоят механизмы своих кораблей, а остальные моряки разберутся со своими заведованиями. Сейчас на каждом корабле будет около трехсот-четырехсот человек, это с учетом ожидающих в Аргентине. Так что костяк экипажей к моменту прихода в Японию будет вполне сплаван, а возможно, если ускоренная учебная программа в Этадзиме позволит, то часть экипажей мы доукомплектуем еще в океане. Пусть, пусть русские спят в Порт-Артуре подольше…

* * *

Как это часто бывает, когда думаешь или говоришь о чем-то, чего очень сильно хочешь, происходит прямо противоположное. Хикондзё Камимура сглазил. Русский флот пришел в движение. И движение это не предвещало японцам ничего хорошего.

Когда поступила информация о выходе русских крейсеров, караван проделал уже почти три четверти пути от Кагосимы до Чемульпо. До причалов оставалось около ста двадцати миль. Немного поразмышляв, Камимура решил, что подойти к порту лучше всего завтра часов в одиннадцать утра – хватит светлого времени и на ввод транспортов, и на то, чтобы отогнать русские крейсера, если кто-то из них вздумает ловить транспорты на входе в гавань. Поэтому он приказал флажным сигналом своим подопечным держать ход в семь узлов, «Ивате» и «Идзумо» расположил слева от колонны купцов, «Токиву» и «Якумо» – справа, а сам на флагманском «Фусо» возглавил процессию. Так, пожалуй, надежнее, мало ли что…

Предчувствия его не обманули. За два часа до подхода к створам чемульпинских фарватеров Камимура практически одновременно получил два известия. Первое телеграфом – охрана рейда доносила о набеге русских бронепалубных крейсеров и утоплении ими одного дежурного миноносца. Второе известие принес ему слух – вдалеке, впереди по курсу, была слышна частая орудийная пальба. Глаза же, к сожалению, пока ничего подсказать не могли. Утренняя туманная дымка, хоть и неплотная, и лежащая полосами, но видимость ограничивала до двух – двух с половиной миль. По прошествии нескольких минут канонада впереди прекратилась.

Перестроив свои корабли клином с «Фусо» во главе, Камимура приказал командирам быть готовыми к открытию огня и поднять стеньговые флаги. Транспорты, стараясь держать подобие строя двух колонн, как стадо овец на заклание плелись за броненосным клином. Все, кто только мог на кораблях и судах, нервно вглядывались в туманную дымку впереди, но ничего не происходило. Пять, десять, пятнадцать минут… Туман постепенно редел, лениво приподнимаясь… Напряжение уже зашкаливало за предел нормального восприятия окружающего, вот-вот должна была наступить развязка.

Нервы были взвинчены у всех. Не был исключением и сам адмирал. Камимура оперся на поручень мостика, сжав его так, что заболели пальцы. Если сейчас корабли русских вывалятся из тумана под его пушки, есть прекрасный шанс одного-двух расстрелять в упор и серьезно повредить первыми же выстрелами главного калибра. А для его «Фусо» – то и среднего. Но если выбросить первые залпы в воду, все может кончиться очень и очень плохо. Он прекрасно осознавал, что при видимости менее тридцати пяти кабельтовых у быстроходного бронепалубника есть шанс подскочить на минный выстрел даже к броненосцу. Пусть это и будет почти гарантированным самоубийством, но такой размен сделает честь и принесет вечную славу любому крейсерскому командиру, на него решившемуся. А тут в тумане бродит не один такой крейсер и не один такой командир, а скорее всего, вся четверка…

Но начать отход… Перед заведомо слабейшим врагом, да еще подставить вверенный ему конвой? На такое Камимура пойти не мог. И в этот момент на концевом транспорте истошно взвыла сирена.

В юго-западной части горизонта туманное молоко приподнялось достаточно высоко, чтобы из него проявились два трехтрубных силуэта, идущих расходящимся с японцами курсом и уже подходящих слева к кильватерным следам японских кораблей…

Забухали пристрелочные выстрелы с «Ивате». «Идзумо» без команды флагмана резко ускорился, выходя систершипу под нос. Это делалось, конечно, для того, чтобы также вступить в бой, ибо пока «Ивате» перекрывал ему директрису своим корпусом. Здесь их догнал сигнал Камимуры: «„Ивате“ и „Идзумо“ преследовать. Контакт с транспортами не терять». Набирая ход, броненосные крейсера синхронно начали ложиться на курс догона.

В сторону русских кораблей полетели и снаряды «Якумо», сбросившего скорость, убирая таким образом с визиров своих прицелов концевого купца, у борта которого вдруг взбухли два всплеска воды от русских снарядов, по целику направленных в «Якумо», но давших существенный недолет.

Третий снаряд пристрелочного полузалпа «Олега», а это именно он шел в кильватер «Богатырю», вломился в кормовой трюм «Цуруга-Мару», где взорвался и поджег тюки с шинелями и ящики с армейской зимней обувью. Это случилось в тот самый момент, когда первый десятидюймовый снаряд «Якумо» вздыбил огромный фонтан воды метрах в ста от форштевня «Богатыря». Так начался второй бой у Чемульпо. Или «русская рулетка в тумане», как, с легкой руки Кроуна, в нашем флоте неофициально зовется это сражение за конвой между четырьмя нашими бронепалубниками и таким же количеством броненосных крейсеров у японцев. Но с одним существенным добавлением у последних в виде быстроходного броненосца…

Прекрасное описание этого боестолкновения, сведшегося к нескольким попыткам русских крейсеров прорваться к транспортам с кормовых курсовых углов японского походного ордера, дано в книге адмирала Моласа «Русско-японская война: дневник начальника штаба ТОФ». В ходе этих не слишком настойчивых наскоков с нашей стороны Камимура смог довольно успешно силами своих пяти броненосных кораблей оборонять караван, полным ходом, не соблюдая строя, устремившийся ко входу в спасительную гавань. Спасительную до того момента, как первые три транспорта, а затем и еще два, подорвались на русских минах, выставленных за три часа до этого тремя крейсерами Грамматчикова перед самым входом на чемульпинский фарватер.

Русские командиры определенно сочли этот результат удовлетворительным. Поэтому в два часа пополудни силуэты их кораблей окончательно растаяли на горизонте, оставив Хикондзё Камимуру перед печальной необходимостью заняться спасением тех и того, что еще можно было спасти с трех затонувших пароходов: одного почти наполовину выгоревшего и двух полузатопленных, кое-как приткнувшихся к отмели у острова Идольми. Причем между его кораблями и этими несчастными располагалось минное поле…

Эпилог

Санкт-Петербург, 26 декабря 1908 года

– Прошу покорно, ваше императорское высочество, господа! Пойдемте, все уже готово, Василий Васильевич вас ожидает… – Директор музея быстро семенил впереди шести человек, проследовавших за ним, по высокой мраморной лестнице, застеленной темно-бордовой ковровой дорожкой. Здание Императорского музея живописи и изящных искусств было практически пусто, и под высокими сводами гуляло приглушенное эхо. В десять вечера посетителей, естественно, нет, да и персонал, с раннего утра готовивший завтрашнее мероприятие, был уже отпущен. Вокруг царил таинственный полумрак. Светильники были на две трети притушены, что всегда делалось после закрытия – живопись не любит слишком много света.

Первыми за директором поднимались изящная дама лет тридцати в строгом, но только подчеркивающем красоту и грацию фигуры вечернем платье, и ее улыбчивый спутник в темно-синем костюме с новомодным широким галстуком на ослепительно белой манишке. За ними, оживленно беседуя, следовали четверо военных. На погонах одного из двоих идущих впереди солидных адмиралов гордо «восседали» три орла, а у его собеседника поверх таких же птичек лежал императорский вензель…

В гардеробной тихо шушукались:

– Ну, конечно! Сама видела всех! Великая княгиня с Банщиковым, и с ними чуть не вся верхушка морского министерства… Да нет! Кроме генерал-адмирала и адмирала капитан первого ранга и четвертый с ними – тот вроде не моряк. Полковник по гвардии… А почему на нем мундир армейский вроде, а черный?

– Тебе, дурында старая, объяснить? Или сама догадаешься, кто такие парадки носит?

– Батюшки святы! Не догадалась… Секретного приказу, значит…

– Молчи громче, сорока бестолковая.

– Свят, свят, прости, Господи, грешницу… Ой, а Банщиков-то красавец какой!

– А у него в министерстве уродов нет, вон у Катерины ухажер каков!

– Да цыц вы! И сам ведь командующий всего флота тоже приехал.

– Сам Макаров? Генерал-адмирал который?

– Да. Это тот, что с палочкой и в перчатке. И адмирал Руднев, тот, что с ним рядом и без палочки… Да они оба с бородой! По трости хоть отличай, раз по погонам не способна…

Между тем гости, миновав несколько галерейных залов на втором этаже, приближались к цели своего визита:

– …И зал назван «Морская слава России». Вернее, не один зал, а два. К завтрашнему дню мы уже готовы совершенно, как вы отбудете, встанет охрана… Ну вот: почти пришли. Сейчас, сейчас все сами и увидите! А вот и Василий Васильевич нас встречает, – скороговоркой продолжал директор, проходя последний зал в анфиладе, заканчивающейся высоченной резной дубовой дверью.

Левая половина двери открылась, и легкий ветерок колыхнул полотнища двух огромных Андреевских флагов, висящих слева и справа от нее. Один из них был обожжен по краю и в нескольких местах пробит чем-то раскаленным, так как отверстия были с обгорелыми краями. Второй, с изображением Георгия Победоносца посредине, также был посечен, хотя огонь его и не коснулся. Лишь в верхней части просматривались какие-то бурые пятна…

Адмиралы, следовавшие позади, полушепотом обменялась короткими замечаниями:

– Слева «Варяг», Степан Осипович.

– Точно. Справа «Александр»…

Из открывшейся навстречу голосам гостей двери вырвался поток яркого света, в котором в коридор величественно выступил высокий, дородный человек в смокинге, коричневом бархатном жилете и с такой же окладистой бородой, как и у двух адмиралов.

– Ваше высочество, господа, я начал бояться, что уже и не приедете, а завтра ведь тут такой кавардак будет, что…

– Василий Васильевич, дорогой вы наш, ну не виноватая я, это вот им пеняйте, сама два часа ждала, когда они под шпицем свои счеты-пересчеты по программе этой закончат! Степан Осипович, винитесь перед Мастером. И вы, Всеволод Федорович, хватит за молодежь прятаться.

– Тоже мне молодежь, – хохотнул Макаров, обнимая старого друга, – ну, Василий Васильевич, давай, веди нас, дорогой. Теперь тебе ответ держать, ведь неслыханное дело, три года с лишком мариновал, хоть бы эскизик какой глянуть дал, набросочек, а вдруг ты нам все корабли… Ну, все, не томи, давай, показывай! Где он, твой «Шантунг»?

Окунувшись в яркий свет отражающихся в паркете хрустальных люстр, наполнивший высокий зал ощущением бесконечности огромного пространства, вошедшие остановились в полной тишине…

Левой стены у зала не было… Нет, она, конечно, была, просто девять десятых ее занимал океан… Вернее, огромное полотно картины, на котором среди красоты закатного великолепия Желтого моря, в вихрях вздыбленной снарядами воды, буром дыму и сполохах пламени от выстрелов и пожаров вел свой теперь уже вечный бой Флот Тихого океана…

Безвременье кончилось, когда Степан Осипович, выдохнув, негромко произнес:

– Василий, это… Это… Прости, друг дорогой, старого дурака…

Остальные гости пока молчали. Но вот мелко-мелко заморгал Руднев… Каперанг Рейн хрустнул костяшками пальцев. На его скулах играли желваки…

Там, в этом бескрайнем море, прямо перед ним, умирал его любимый корабль, его красавец «Баян». Теперь уже вечно… Но он никогда так этого не видел! Он не мог этого видеть со стороны, потому что стоял в это время на его мостике. И если бы не боцман Лукьян Полынкин с его могучим медвежьим хватом, сгребший истерящего командира в охапку и вышвырнувший за борт, в воду, не глядя на выхваченный Рейном револьвер, то, возможно, что и на полотне Верещагина Николаю Готлибовичу увидеть этого было бы не суждено…

Револьвер тот, утопленный у Шантунга, был памятный. Подаренный Рудневым за спасение «Авроры». А потом был диван в кают-компании «Богатыря», на котором он очнулся. И был еще один револьвер. Тот, что он успел выбить из руки раненого Балка, не желавшего смириться с гибелью «Новика». Тот, который теперь хранится у него как подарок друга, как и он сам, слишком хорошо знающего, что такое для командира потерять свой корабль…

Постепенно ощущение нереальности отступало. Мужчины, тихо переговариваясь, рассматривали те или иные детали полотна, слышались краткие реплики, замечания:

– Это Эссен… Точно. Но как же он горит, Господи… Так ведь и было: сто человек почти в парусину и несколько месяцев ремонта… Жаль, Николай Оттович наш в Средиземке, хорошо бы, чтоб сейчас здесь был…

– Василий, а это брат твой уже после того, как к «Микасе» подобрался… Точно! Мачту у него тогда свалило или раньше?..

– Если бы только мачту…

– А за «Цесаревичем» – это кто, «Александр»?..

– Да, Миша, только он уже без половины передней трубы. Эссен с Бухвостовым «Микасу» и добили…

– А у «Потемкина» действительно боевую рубку так пожаром охватило?..

– Да…

– А Степан Осипович?..

– Меня тогда уже вниз снесли…

– А это Того корма торчит?..

– Да, «Микаса», и вон – «Сикисима» до кучи, Готлибовича спроси, как он исхитрился…

– А Всеволод Федорович вон идет, за этими всплесками… «Гальюна» со Степановым на пару добивают…

– Да, конечно, «Громобой», но уже двухтрубный, попутал с «Рюриком», виноват…

– «Рюрика», Михаил, тогда уже не было… Великая княгиня, взяв за руку художника, хранила молчание. По щеке ее проскользнула слеза… Молчал и Верещагин. Казалось, что он сейчас где-то очень далеко от этого вечера, так неподвижна была его фигура, так отрешен от всего происходящего взгляд.

Василий Васильевич действительно был сейчас не здесь, не в этом зале…

Перед его мысленным взором как в волшебном калейдоскопе вновь проносились моменты величайшего морского сражения, которое ему волей Всевышнего суждено было не только увидеть и потом запечатлеть на этом огромном холсте. Ему довелось принять в нем участие, внеся и свой посильный вклад в нашу победу, когда, повинуясь какому-то указанию свыше, перехватил он ручки штурвала у оседающего на палубу раненого рулевого, когда, не ожидая вызванных матросов, на руках потащил к лазарету истекающего кровью Григоровича, чем, скорее всего, и спас тому жизнь…

Он много повидал на своем веку войн, крови и страданий человеческих, повидал достаточно, чтобы знать войну в лицо… Но линейный морской бой современного флота. Этот армагеддон наяву… Там, в море у Шантунга, он почувствовал вдруг нечто иррациональное, нереальное, поистине мистическое… Это было то чувство, что рано или поздно приходит к каждому настоящему моряку: чувство своей полной принадлежности тому стальному колоссу, на котором ты вышел в море. Принадлежности такой же, как у любой заклепки, листа брони или орудийного прицела… Словно и не ты вовсе, не все те, кто тебя окружает, что-то делают, командуют, стреляют, бросают уголь на колосники, есть одушевленные индивидуумы… Нет! Это все – одно… И ты, и люди вокруг, и эти пушки, и весь этот корабль – это все единое целое, одно живое и целеустремленное существо, одна общая душа – российский броненосец «Петропавловск», бьющийся с врагами твоей страны в далеком от Родины морском просторе, бьющийся, чтобы победить или умереть за свою Веру и Отечество, «за други своя»…

По прошествии нескольких минут сжимавшая сердце рука отпустила… Воспоминания отхлынули. Василий Васильевич ожил и тихо, даже как-то жалобно попросил:

– Ольга Александровна, господа, простите, но это ведь не все. Я хочу еще кое-что вам показать…

Второй зал был также залом «одной картины». На бронзовой табличке внизу рамы было выгравировано: «Военный совет Тихоокеанского флота». Вглядываясь в лица людей, запечатленных на ней, Петрович понял, что история этого полотна началась 14 ноября 1904 года, когда минут через десять после прибытия кавторанга Рейна на созванное Макаровым на флагмане экстренное совещание в дверь постучал лейтенант Дукельский и обратился к командующему:

– Здесь Василий Васильевич Верещагин. Просит пропустить к вам…

– Конечно, конечно! – энергично закивал Макаров. – Просите.

Флаг-офицер козырнул и, обернувшись, пригласил гостя зайти в салон.

– Василий Васильевич, – обратился адмирал к вошедшему, – прости, пожалуйста, друг мой, тут суматоха такая закручивается, да еще беда с каперангом Виреном у нас стряслась… Забыл тебя предупредить, что на «Потемкине» собираемся, а не на берегу.

Прошу, господа, если кто не знает, любить и жаловать: Василий Васильевич Верещагин. Мой друг, человек военный и посему моим решением допущенный к нашим особам, собраниям и кораблям в полном, как говорится, объеме. А поскольку он еще и великий батальный живописец… Великий! Именно так я и утверждаю, нечего смущаться, Василий Васильевич, то он имеет право рисовать и здесь, и в Артуре, и на всем флоте всех и вся, кого или что его светлая голова и гениальная кисть запечатлеть пожелают. Устраивайся где и как тебе удобно, нам ты ничем не помешаешь. Ну-с, а мы продолжим…

Прав, конечно, Степан Осипович! Верещагин – потрясающий художник. Как он прочувствовал момент, всю его суть…

Вокруг закрытого темно-зеленой бархатной скатертью, заваленного картами и бумагами большого овального стола сидят высшие офицеры флота. На лицах каждого именно те эмоции момента, что так цепко ухватил Верещагин: кажущаяся отрешенность почему-то вдруг ушедшего в себя Чухнина, неприкрытый скепсис Рейценштейна, заинтересованное внимание Небогатова, любопытство Иессена, благородная задумчивость Григоровича…

Стоят двое. Опершись руками на спинку кресла и зайдя за него – командующий, перед ним через стол, почти по стойке смирно, кавторанг Рейн… Макаров весь светится уверенностью и одновременно – чуть ли не юношеским задором, на лице Рейна спокойная, просветленная решимость…

«Блин, а у меня-то почему такая хмурая физиономия, – подумал мельком Петрович, разглядывая образ Руднева, сидевшего по правую руку от Макарова. – Ах, ну конечно! Это я ведь только что Рейценштейна отбрил. „Нет опыта“, видишь ли… Слишком хорошо запомнил, видать, наш остзеец, как сам облажался, выведя ВОК в первый поход. Только всех по себе мерить не стоит. Да, для многих, для подавляющего большинства, мастерство прямо пропорционально количеству повторений. Но ведь исключения только подчеркивают правило, не так ли?»

Приложение

Таймлайн МПВ 2

Август – декабрь 1904 года

(Все даты по «старому» стилю)

Август

1. СПб. Английский ученый и металлург Роберт Гатфильд, прибывший в СПб по приглашению Д. И. Менделеева, становится иностранным членом Императорской Академии наук РИ. С ним заключается контракт на использование его рецептур для производства рельсовых сталей на заводах РИ. 05.08.04.

2. РИ. Владивосток. Попытка использования для прорыва в Порт-Артур ТР «Эвенк» под прикрытием «случайно» забытых прежним владельцем судовых документов завершилась в Корсаковском порту из-за неисправности испарителей. По возвращению судна во Владивосток вскрылось, что в мешках вместо муки – песок, в бочках с кетой – камни, пропали пулеметные ленты и часть загруженных «по бумагам» снарядов. Суд приговорил шестерых виновных к различным срокам каторжных работ, а двух береговых интендантов и командира ТР М. К. Истомина к расстрелу, но повелением царя последний получил пять лет крепости. Царь учел, что осужденный был сыном адмирала К. И. Истомина. 06.08.04.

3. РИ. Открытие сквозного пути по Транссибу, включая его Кругобайкальский участок. 07.08.04.

4. РИ. Владивосток. Прибыл из Маньчжурии полковник А. А. Маниковский, которого В. Ф. Руднев вытребовал на должность офицера по крепостной артиллерии при своем штабе. 08.08.04.

5. Копенгаген. Заключен контракт с фирмой «Данск Рекюльриффель Синдикат» на продажу русскому военному министерству лицензии для производства ручных пулеметов системы Мадсена (патрон предполагается германского типа 7,92×57IS) и поставку специального оборудования и станков для организации их производства на заводе Общества «Русский ДРС», строительство которого начато в г. Коврове. Датская фирма имеет 26 % в уставном капитале предприятия. 09.08.04.

6. Лондон. При правительстве Бальфура создан Комитет имперской обороны, председателем которого стал барон Г. Кларк. Новый орган прорабатывает перспективы возможного участия БИ в Русско-японской войне, а также начинает планирование коалиционной войны против Германии. 10.08.04.

7. СПб. На заседании ОСДФ обсуждались вопросы новой корабельной энергетики, котлотурбостроения, их промышленной кооперации. Решено оснастить несколько новых или модернизируемых кораблей комбинированной СУ из турбин и ПМ. При смене котлов на ЭБр «Георгий Победоносец» на водотрубные решено устроить нефтяное отопление как минимум для половины из них. 10.08.04.

8. СПб. Петергоф. Крещение цесаревича Алексея Николаевича. Главные восприемники ЕИВ ВИ МФ и ВК АМ. Среди крестных также император Германский и король Великобританский, которых представляют соответственно принц Генрих Прусский и принц Луис Баттенбергский. 11.08.04.

9. Берлин. Вильгельм фон Шен назначен новым послом в РИ вместо графа Альвенслебена. 11.08.04.

10. Китай. Маньчжурия. Харбин. Прибытие в штаб наместника Е. И. Алексеева личного посланника императрицы Цыси Лу Ченсяна. Переговоры о возможности вступления Китая в войну против Японии на основании союзного договора 1896 года. Посланнику объяснили, что для разработки планов совместных действий необходимо четко знать численность и боеспособность китайских сил. Принято решение о приезде в СПб китайской военной миссии во главе с принцем Цзай Тао в октябре сего года. В телеграмме на имя Николая Алексеев отметил: «…уж лучше мы сами, чем с таким ценным союзником, да и казус белли для их лордств лучше не создавать». 12–14.08.04.

11. Тихий океан. Выход 2-й ТОЭ вице-адмирала Безобразова в район о-ва Марианские – Бонин из Ванфонга. Согласно легендированию, эскадра направляется чинить ББО и «Наварин» в Джакарту или Сурабайю, где в случае невозможности ремонта или противодействия голландских властей (в голландской столице ведутся переговоры на этот счет) поврежденным кораблям предписано интернироваться, остальным возвращаться в Средиземное море, где и ожидать 3-ю ТОЭ. 14.08.04.

12. Лондон. Оглашение информации о разрешении правительства БИ на продажу частными фирмами этой страны двух ЭБр (бывшие «Катори» и «Кашима», готовность 24 и 38 % соответственно) Турции. А также об удовлетворении просьбы Турции об обмене двух своих строящихся броненосцев на два более слабых, но только что выстроенных, проходящих испытания броненосца типа «Лондон».

Аргументация турок – форсирование Россией постройки новых кораблей ЧФ (один ЭБр в достройке, два заказаны, два БпКр, шесть ММ) и опасение скорого нападения на Босфор. Сделка оформлена через частные фирмы, корабли приняты в Портсмуте турецкими перегонными командами и вышли в море. 19.08.04.

13. Тихий океан. Бой Кр. 2-го ранга «Рион» и «Алмаз» с ВпКр «Синано-Мару», потопление последнего. 18.08.04.

14. Германия. Киль. Ховальд верке. Три первых ДВС HwLSR-006-02 отработали на стенде контрольные 48 часов. После перезаключения контракта (отказ заказчика от доводки СУ для ИМ «Видный») и допфинансирования фирма аврально строит для РИФа партию ДВС по типу американского (Standart MCС), модифицированного Майбахами, Луцким и Риоттом. Заказано 100 штук с РК и ЗИПом.

Мотор форсирован за счет увеличения числа оборотов при уменьшении рабочего объема, длины шатунов и плеча коленвала. В сравнении с прототипом повышена их удельная мощность за счет применения легированных сталей. При весе 2250 кг они развивали максимальную мощность в пределах 470–490 л. с. Через четыре дня первые два мотора были доставлены на верфь Крейтона в Або на борту МК «Лейтенант Ильин». Они установлены на опытный ТК типа КЛ «Тарантул» (построен в июне с 300-сильными ДВС, основной материал корпуса – фанера-арборит завода О. С. Костовича). 19.08.04.

15. Амстердам. Нота МИД Голландии о возможности исправления повреждений судами 2-й ТОЭ в портах Голландской Ост-Индии де-юре сводится к неуклонному исполнению правила «24-х часов». 22.08.04.

16. СПб. Нота правительства России правительствам Турции и Великобритании о недружественных действиях (продажа туркам двух ЭБр), способных привести к ухудшению межгосударственных отношений с ними. Выезд в Стамбул министра иностранных дел РИ Ламсдорфа. Его цель – на волне скандала добиться пропуска через проливы двух броненосцев и крейсера из состава ЧФ. 23.08.04.

17. СПб. Указом императора Николая II адмирал Федор Карлович Авелан отправлен в отставку с пенсией и мундиром. Руководство морведом поручено вице-адмиралу Ф. В. Дубасову. 24.08.04.

18. РИ. Кронштадт. Из Киля на ПХ «Эгир» прибыла ПЛ «Форель». Командир лейтенант Т. А. Тиллен. 24.08.04.

19. СПб. Вышел указ императора Николая II о награждении командиров и отличившихся офицеров крейсеров «Рион» и «Алмаз» за бой 18 августа. 24.08.04.

20. Балтийское море. Встреча императоров Николая II и Вильгельма II у о-ва Готланд. Достижение принципиального согласия по ключевым моментам внешней политики РИ и ГИ. В том числе по вопросам торгового договора, участия германских фирм в российских экономических проектах, кредитов, будущего проливов (черноморских и Суэцкого), Багдадской дороги, по разделу сфер интересов империй на Балканах, Ближнем Востоке и в мире в целом. А также «Комбинации» – будущего русско-германского антибританского военного союза с возможным присоединением к нему ФР и АВИ. В ходе этой встречи императоры заключили тайный так называемый «Морской договор», в соответствии с которым обязались в случае начала боевых действий БИ против любого из договаривающихся сюзеренов, равно как и их союзников (Франции, Черногории, АВИ, Италии), прийти на помощь друг другу всеми имеющимися силами. В соответствии с этим договором РИ и ГИ также совместно обязуются выступить против английской агрессии против Дании, Швеции, Бельгии и Голландии.

Договор консигнован Тирпицем и Дубасовым, сотворен в двух экземплярах и назначен к хранению у императоров. В силу он вступает немедленно, без одобрения Рейхстагом и Госсоветом, и действует в течение десяти лет с возможностью пролонгации по взаимному согласию императоров. 25–26.08.04.

21. Пекин. Выпущен эдикт императрицы Цыси о низложении Далай-ламы XIII. В Лхасу для ведения переговоров с Янгхазбендом отправлена дипмиссия, однако англичане ее не приняли. 26.08.04.

22. Японское море. Бой «Авроры» и «Лены» с «Идзумо». Утопление русскими пяти транспортных ПХ с артиллерийским, инженерным имуществом, боеприпасами и провиантом для войск в Корее. 27.08.04.

23. САСШ. Ньюпорт-Ньюс. Верфь ВМФ. Спущен на воду ЭБр «Луизиана» типа «Коннектикут». 27.08.04.

24. РИ. Либава. Выход на Тихий океан Балтийского отряда судов 3-й ТОЭ контр-адмирала Иессена (ЭБр «Император Александр III» (флаг)), «Князь Суворов», «Орел», «Сисой Великий», Кр. 1-го ранга «Владимир Мономах», «Светлана», Кр. 2-го ранга «Штандарт», ИМ «Громкий», «Грозный»). До Суэца отряд идет в сопровождении трех германских ПХ угольщиков и двух русских ТР с частью боекомплекта «бородинцев»: для облегчения прохода Суэцким каналом треть боекомплекта (для этого приняты практические снаряды) должна быть расстреляна во время учений на переходе до Порт-Саида. 28.08.04.

25. РИ. Квантунский п-ов. Начало высадки у Бидзыво с кораблей Соединенного флота японского «добровольческого» штурмового корпуса (составлен из добровольцев лучших частей, оставленных для охраны метрополии, вошел в состав 3-й армии), 12 000 человек, 48 орудий, 32 пулемета. 28.08.04.

26. СПб. В связи с затяжкой французской стороной вопроса о предоставлении гарантий частным инвесторам под приобретение облигаций российского четырехпроцентного валютного займа премьер-министр РИ С. Ю. Витте, лично курировавший этот вопрос, отправлен в отставку. 29.08.04.

27. Пекин. По распоряжению императора посланник РИ П. М. Лессар отозван для консультаций. 29.08.04.

28. СПб. С кратким деловым визитом прибыл глава концерна «Шнейдер» (г. Крезо) Эжен (II) Шнейдер, в ходе которого он получил аудиенцию у императора Николая II. 29.08–05.09.04.

29. Париж. На железнодорожных путях недалеко от Восточного вокзала найдены трупы попавших под состав мужчины и женщины. По обнаруженным при них документам французской полиции удалось установить, что ими оказались российский эмигрант журналист Л. Д. Бронштейн (Троцкий) и его супруга. 30.08.04.

Сентябрь

30. РИ. Порт-Артур. Вступление в строй после ремонта ЭБр «Севастополь». 01.09.04.

31. Турция. Вторая резня армян и курдов в Верхнем Сасуне. Четыре тысячи погибших. 15.07–01.09.04.

32. СПб. Консульство МИД РИ в Урге и П. Бадмаев сообщили, что Далай-лама перебрался из Тибета во Внешнюю Монголию и остановился в монастыре Гандан рядом с Ургой. 02.09.04.

33. СПб. Вышел указ императора Николая II о награждении командиров, офицеров и нижних чинов крейсеров «Аврора» и «Лена» за бой 27 августа. Капитаны 2-го ранга Рейн и Засухин получили ОСВ 4. 02.09.04.

34. Стамбул. Отказ Турции от покупки двух английских броненосцев типа «Лондон». 03.09.04.

35. СПб. Опытные образцы 87-миллиметровой кавалерийской гаубицы-пушки (глубокая модернизация полевой трехдюймовки образца 1902 года) переданы Путиловским заводом ГАУ для полигонных испытаний. В группу разработчиков по указанию ВК СМ входили не только «путиловцы» Л. А. Бишляк, К. М. Соколовский, К. И. Липницкий, но и представители «конкурентов-обуховцев» Ф. Ф. Лендер, М. Ф. Розенберг и офицеры-артиллеристы Б. Н. Иванов и В. В. Тарновский. 03.09.04.

36. Корея. Начало высадки у Дагушаня 4-й армии генерал-лейтенанта Нодзу Мотицуры (45 000 человек, 250 орудий). 03.09.04.

37. Германия. Пиллау. По указанию кайзера Вильгельма II в эту ВМБ передислоцированы 16 новейших ЭМ типов S-114, G-108 и S-120 (фактически для защиты СПб с моря). 04.09.04.

38. СПб. Освобождение от должности министра иностранных дел графа В. Н. Ламсдорфа и назначение его членом Госсовета. Исправлять должности премьер-министра назначено Петру Аркадьевичу Столыпину, а министра иностранных дел – графу Николаю Дмитриевичу Остен-Сакену.

Прошедший, по настоянию царя, за несколько дней до этого осмотр врачебным консилиумом Ламсдорф срочно выезжает в Италию. Там дипломату предстоит курс лечения от диагностированной у него хронической язвы желудка и длительный восстановительный отпуск. По пути, в Потсдаме, он принят императором Вильгельмом II и рейхсканцлером Бюловым. 05.09.04.

39. СПб. Вступление вице-адмирала Дубасова Федора Васильевича в должность управляющего делами Морского министерства, контр-адмирала Вишневецкого Федора Федоровича в должность и.д. начальника МТК, вице-адмирала Рожественского Зиновия Петровича в должность командующего ЧФ, вице-адмирала Скрыдлова Николая Илларионовича в должность начальника ГМШ, вице-адмирала Бирилева Алексея Алексеевича в должность начальника ГУКС. 05.09.04.

40. Тихий океан. Начало операций 2-й ТОЭ вицеадмирала Безобразова с маневренной базой на Сайпане и станцией на Иводзиме, поступление отряда капитана 1-го ранга Егорьева под его командование. 05.09.04.

41. Атлантический океан. Выход из Марокко японских броненосцев «Хидзен» и «Суво» (куплены у Турции) в сопровождении двух голландских угольных пароходов. 05.09.04.

42. СПб. Император Николай II принял директора-распорядителя «Общества электрического освещения 1886 года» Г. Г. Брюнига, председателя правления Общества Г. О. Герца, технического директора Р. Э. Классона и инженера Э. В. Буссе. «ОЭО» получило дозволение царя на получение преференций при возведении городских и промышленных ТЭС и их силовых линий на всей территории РИ западнее Уральского водораздела, а также на выделение госсубсидии для отработки использования торфяного и буроугольного топлива на ТЭС. От компании требуется подготовить свод стандартов и единых технико-эксплуатационных требований по возведению указанных объектов. 05.09.04.

43. РИ. Нижний Новгород. Создан частно-государственный концерн «Волгатранс», в планах которого занятие существенного сегмента в сфере грузовых и пассажирских перевозок Большой Волги, что вызвало обеспокоенность волжских купцов-«пароходчиков», не вошедших в учредители. 06.09.04.

44. СПб. Император Николай II в присутствии германского морского агента капитана цур зее Пауля фон Гинце приказал Ф. В. Дубасову подготовить контракт с фирмой Круппа на создание 305-миллиметрового орудия в 50 калибров под германский клиновый затвор, а Бринку подготовить спецификационные требования к контракту. Свое решение государь обосновал как необходимостью «подстраховки» на случай неудачи отечественной разработки, так и итогами недавней встречи с кайзером у Готланда. 06.09.04.

45. СПб. Император Николай II, ВК ОА, М. Л. Банщиков и сопровождающие их лица (в том числе морской агент ГИ в РИ Пауль фон Гинце и его помощник Пауль Бенке) отбыли в Севастополь. 07.09.04.

46. Тибет. Лхаса. Британский представитель полковник Янгхазбенд и регент Тиримпоче подписывают Конвенцию, «открывающую» Тибет для англичан при сохранении циньской юрисдикции. 07.09.04.

47. Лондон. Нота правительства Великобритании к правительству Японии «О нарушениях при оформлении сделки по приобретению броненосцев у Турции». Форин-офис рекомендовал японцам привести корабли в Портсмут до решения вопроса. Обращение к правительствам Франции, САСШ, Германии о задержании указанных кораблей при входе их в терводы этих государств. 08.09.04.

48. РИ. Москва. Император Николай II встретился с генералами Гриппенбергом, Мищенко и Зарубаевым. Присутствуют генерал-майор Д. С. Шуваев и подполковник М. Д. Бонч-Бруевич. Им предстоит возглавить интендантское управление и военно-полевую жандармерию Маньчжурской армии соответственно. Отставка Куропаткина решена, рескрипт об этом для Алексеева царь передал Гриппенбергу. 08.09.04.

49. Берлин. В связи с открытием, по решению кайзера, свободного доступа российским ЦБ на финрынок ГИ, министром финансов РИ Коковцовым заключено соглашение по 4,5-процентному займу у группы германских банков на 200 миллионов рублей с погашением в 1919–1924 годах. Большая часть их будет использована на приобретение в ГИ промышленной продукции и технологического оборудования. 09.09.04.

50. Япония. Осака. Поэтесса Есано Акико публикует поэму «Не предлагай свою жизнь», описывая несчастья войны. Поэтесса Оцука Наоко публикует «Молитву богам»: «…Если меня спросят, что мне важней: мой муж или мое государство, я бы промолчала, опустив глаза…». 09.09.04.

51. Берлин. При участии Коковцова заключен ряд соглашений о намерениях и контрактах на поставку оборудования и технологий германскими фирмами для экономических проектов в России, в сферах энергетики, транспорта, с/х, угледобычи, а также металлургической, химической и оборонной промышленности (в том числе оснащение Круппом броневого, артиллерийского и снарядного производств на Обуховском, Ижорском, Путиловском и Златоустовском заводах). 09–12.09.04.

52. САСШ. Сан-Франциско. Юнион Айрон воркс. Спущен БрКр «Милуоки» типа «Сен Луис». 10.09.04.

53. Германия. Эссен. С Круппом заключен контракт на поставку 250- и 105-миллиметровых полевых гаубиц с пятью боекомплектами. Дальнейший выпуск боеприпасов будет передан на один из заводов в РИ. 11.09.04.

54. СПб. По указанию императора Николая II, военным министерством выпущен приказ о создании при действующей армии службы тыла и военно-полевой жандармерии с подчинением их командующему армии на ТВД. По окончании РЯВ эти подразделения будут сохранены в структуре вооруженных сил. При их формировании в кадры принимаются не только армейцы, но и добровольцы – жандармы и полицейские. Начальником СТ Маньчжурской армии назначен генерал-майор М. В. Грулев, а управления ВПЖ – рекомендованный Сухомлиновым и произведенный в полковники М. Д. Бонч-Бруевич. 12.09.04.

55. Японское море. Потопление ИМ «Восходящий», «Беспощадный» и ВпКр «Москва» японского крейсера 2-го класса «Ицукусима» и двух войсковых ТР, захват ТР «Аки-Мару» (2800 т) с фуражом. 13.09.04.

56. Финский залив. На ТК «Тарантул» типа КЛ с моторами HwLSR-006-02 и установленным на нем подводным крылом конструкции Шухова – Крылова достигнута скорость в 34,5 узла. 14.09.04.

57. РИ. Порт-Артур. Приход из Циндао германского земснаряда «Тартле», якобы направлявшегося в Чифу, но «перехваченного» русскими истребителями. Переименован в «Черепаху». 15.09.04.

58. ОИ. Босфор. По фирману султана Черноморский отряд 3-й ТОЭ вышел из Черного моря, направляясь на рандеву с Балтийским отрядом 3-й ТОЭ у Порт-Саида. В его составе: ЭБр «Три Святителя» с императором Николаем II и вице-адмиралом Чухниным на борту, «Князь Потемкин-Таврический» с ВК ОА на борту, Кр. 1-го ранга «Очаков» с ВК АА на борту, ИМ «Завидный», «Заветный», «Жаркий» и «Живучий», шесть БЭТС – «Корсаков» (бывший «Анадырь»), «Владивосток», «Порт-Артур», «Дальний», «Николаевск», «Охотск» (все под флагом РОПиТ) и ПХ «Киев» и «Владимир». 16.09.04.

59. СПб. Отзыв генерала Куропаткина в СПб из-за неудовольствия царя промедлением командования Маньчжурской армии по противодействию наступлению японцев и ранением ВК МА. Генерал О. К. Гриппенберг назначен командующим Маньчжурской армией, генерал А. А. Бильдерлинг – начальником ее штаба, генерал-майор В. Е. Флуг – генерал-квартирмейстером. 16.09.04.

60. СПб. Генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин назначен сопредседателем (с российской стороны) вновь созданного Постоянного консультативного комитета русского и французского военных министерств и Главного (РИ) и Генерального (ФР) штабов. С французской стороны сопредседателем назначен отозванный с Мадагаскара дивизионный генерал Ж. С. Галлиени. 17.09.04.

61. РИ. Порт-Артур. Всплытие поврежденного ЭБр «Победа» (кессоны, понтоны, мощные насосы земснаряда «Черепаха»), разблокирование прохода на внутренний рейд Порт-Артура. 17.09.04.

62. РИ. Либава. Выход на ТО «гвардейского конвоя» (Кр. 2-го ранга «Русь», «Неман», «Урал», «Березина», «Дон», «Кубань», «Терек», «Волхов», «Волга», «Ингул»). На борту находятся войска Гвардейского экспедиционного корпуса под командованием генерал-майора Д. Г. Щербачева. В эскорте крейсеры «Олег» (флаг начальника конвоя великого князя Александра Михайловича), «Изумруд» и «Жемчуг». 17.09.04.

Кр. 2-го ранга – быстроходные десантные транспорты (лайнеры, приобретенные комиссией контр-адмирала А. А. Ирецкого у североамериканской компании Ч. Крампа «Поларис Стар» на средства КУФДП):

Кр. 2-го ранга «Русь» (бывший «Кайзер Фридрих I»), Кр. 2-го ранга «Неман» (бывший «Нью-Йорк»), Кр. 2-го ранга «Березина» (бывший «Филадельфия»), Кр. 2-го ранга «Урал» (бывший «Кайзерин Мария-Терезия»), Кр. 2-го ранга «Волхов» (бывший «Хафель» / «Альфонсо-12»), Кр. 2-го ранга «Волга» (бывший «Нормандия») (строящийся МТ «Волга» переименован в «Нарову»), Кр. 2-го ранга «Дон» (бывший «Фюрст Бисмарк»), Кр. 2-го ранга «Кубань» (бывший «Августа-Виктория»), Кр. 2-го ранга «Терек» (бывший «Колумбия»), Кр. 2-го ранга «Ингул» (бывший «Ла Тюрень»).

63. САСШ. Вашингтон. Президенту Рузвельту вручено секретное послание и. д. премьер-министра РИ Столыпина по «еврейскому» вопросу и связанным с ним моментам взаимных гарантий. 19.09.04.

64. Средиземное море. Соединение балтийского и черноморского отрядов 3-й ТОЭ, императорский смотр у Порт-Саида, вступление в командование эскадрой вице-адмирала Г. П. Чухнина. 20.09.04.

65. РИ. Владивосток. Наблюдателем от ВМФ ФР в штаб ВОКа прибыл капитан 2-го ранга В. Сенес. 21.09.04.

66. Париж. На деньги японского генштаба организуется проведение конференции российских революционных и оппозиционных сил. Главным организатором выступил финский националист К. Цилиакус. В конференции участвовали «Союз освобождения» (либералы), Бунд, польские и латышские социал-демократы, польские, украинские, кавказские и финские националисты, ПСР. Одним из представителей эсэров был Е. Ф. Азеф, агент российской полиции. 21–26.09.04.

67. Париж. Французская пресса взорвалась шквалом статей на тему займа и контрактов, привезенных Коковцовым из Берлина. «Матэн»: «Вот цена за договор с Лондоном за спиной царя!». 22–28.09.04.

68. СПб. По инициативе Д. И. Менделеева создана Лаборатория прикладной органической химии и материалов им. Н. Н. Зинина (финансируется ИАН и концерном Нобеля) под руководством Н. Д. Зелинского. Среди сотрудников ЛПОХиМ А. А. Арбузов, С. С. Наметкин, А. Е. Порай-Кошиц, Л. А. Чугаев, И. И. Остромысленский. Перед ними стоят задачи по разработке синтетических материалов, пригодных к использованию в промышленности и с/х, а также технологий их производства. 22.09.04.

69. РИ. Або. На зафрахтованном британском пароходе «Брайтон» прибыла купленная у фирмы «Electrik Boat» ПЛ «Сом» (экс-«Фултон»). На заводе Крейтона на нее загрузили аккумуляторы, а затем она своим ходом перешла в Кронштадт под командованием лейтенанта князя В. В. Трубецкого. 22.09.04.

70. РИ. Владивосток. Доставлены 17 комплектов телеграфных станций «Телефункен» (приемопередача – до 700 миль) и узлы для доработки лафета в носовой башне «Памяти Корейца» под «не родной» виккерсовский ствол. Для монтажа прибыли инженер-британец и специалисты с Металлического завода. 23.09.04.

71. Египет. Порт-Саид. Вступление в Суэцкий канал кораблей и судов 3-й ТОЭ. 23–24.09.04.

3-я эскадра флота Тихого океана

Старший флагман, начальник эскадры – вице-адмирал Чухнин Григорий Павлович (флаг на «Трех Святителях»).

Начальник штаба – капитан 1-го ранга Брусилов Лев Алексеевич.

Флаг-капитан – капитан 1-го ранга Дриженко Александр Кириллович.

Первый отряд броненосцев

Младший флагман, командующий отряда – контрадмирал Фелькерзам Дмитрий Густавович.

Эскадренный броненосец «Три Святителя»: капитан 1-го ранга Веницкий Иван Андреевич.

Эскадренный броненосец «Князь Потемкин-Таврический» (флаг Фелькерзама): капитан 1-го ранга Голиков Евгений Николаевич.

Эскадренный броненосец «Сисой Великий»: капитан 1-го ранга Озеров 1-й Мануил Васильевич.

Второй отряд броненосцев

Младший флагман, командующий отряда – контрадмирал Иессен Карл Петрович.

Эскадренный броненосец «Император Александр III» (флаг Иессена): капитан 1-го ранга Бухвостов Николай Михайлович.

Эскадренный броненосец «Князь Суворов»: капитан 1-го ранга Игнациус Василий Васильевич.

Эскадренный броненосец «Орел»: капитан 1-го ранга Юнг Николай Васильевич.

Отряд крейсеров

Младший флагман, командующий отряда – контрадмирал Писаревский Сергей Петрович.

Крейсер 1-го ранга «Очаков»: капитан 1-го ранга Овод Федор Семенович (флаг Писаревского).

Крейсер 1-го ранга «Владимир Мономах»: капитан 1-го ранга Попов Владимир Александрович.

Крейсер 1-го ранга «Светлана»: капитан 1-го ранга Шеин Сергей Павлович.

Крейсер 2-го ранга «Штандарт»: капитан 2-го ранга Кетлер Эдуард Эдуардович.

Отряд миноносцев

Контрминоносец «Грозный»: капитан 2-го ранга Андржиевский Константин Клитович (командующий отрядом).

Контрминоносец «Громкий»: капитан 2-го ранга Керн Георгий Федорович.

Контрминоносец «Завидный»: лейтенант (к-л) Максимов 3-й Андрей Семенович.

Контрминоносец «Заветный»: лейтенант Дурново Павел Петрович.

Контрминоносец «Жаркий»: лейтенант Потапьев Владимир Алексеевич.

Контрминоносец «Живучий»: лейтенант (к-л) Ставраки Михаил Михайлович.

Отряд транспортов

Транспорт-мастерская «Камчатка»: капитан 2-го ранга Степанов 1-й Степан Петрович (командующий отрядом).

БЭТС «Корсаков», флаг РОПиТ: капитан 2-го ранга Канин Василий Александрович.

БЭТС «Владивосток», флаг РОПиТ: лейтенант (к-л) Кедрин Вячеслав Никонорович.

БЭТС «Порт-Артур», флаг РОПиТ: лейтенант (к-л) Федорович Михаил Иосифович.

БЭТС «Дальний», флаг РОПиТ: лейтенант Лукин Вениамин Константинович.

БЭТС «Николаевск», флаг РОПиТ: капитан 2-го ранга Бергель Константин Владиславович.

БЭТС «Охотск», флаг РОПиТ: лейтенант Каськов Митрофан Иванович.

Госпитальное судно «Кострома».

Буксирный пароход «Свирь»: прапорщик Розенфельд Г. А.

С эскадрой идут 4 германских ПХ со снабжением и довольствием и русские «Киев» и «Владимир» с частью боезапаса для «бородинцев» (тротил, на бронебойных снарядах «Макаровские колпачки»).

72. Адриатическое море. Недалеко от порта Пирей. Яхта «Полярная звезда». После бурного выяснения отношений (обсуждались кадровые и организационные решения царя в отношении флота и кораблестроения, а также большой политики в свете встречи у Готланда) генерал-адмирал ВК АА получает высочайшее соизволение на скорейший отъезд из России для длительного лечения. 24.09.04.

73. СПб. На Адмиралтейском заводе заложен МТ «Енисей»-2, однотипный погибшему тезке, но его мины размещены на рельсовых путях, а их якоря снабжены роликами для перемещения по ним. 25.09.04.

74. САСШ. Нью-Йорк. Верфь ВМФ. Сошел на воду ЭБр «Коннектикут», первый из шести в серии. 29.09.04.

75. СПб. Император Николай II повелел приостановить сооружение Либавской крепости. 29.09.04.

76. СПб. В соответствии с указанием императора Николая II создана Научно-практическая станция лесного хозяйствования и звероводства, которую возглавил вице-инспектор Корпуса лесничих Отто Маркграф. Одним из направлений его деятельности становится промышленное разведение пушного зверя – соболя, чернобурки, песца и бобра. Император повелел охранять наработанные станцией и ее отделениями методики от иностранных агентов наравне с оборонными секретами. 30.09.04.

Октябрь

77. РИ. Порт-Артур. Завершен ремонт поврежденного в бою у Бидзыво ЭБр «Петропавловск». 01.10.04.

78. СПб. Генерал-лейтенант по адмиралтейству Н. Е. Кутейников оправился от болезни и, согласно указанию императора Николая II, вступил в должность начальника МТК. 02.10.04.

79. РИ. Владивосток. Прибытие двенадцати захваченных кораблями Безобразова пароходов-контрабандистов под эскортом ВпКр Егорьева «Океан», «Ока», «Печора», «Днепр», миноносцев № 222, № 223 и МКр «Абрек». ВпКр пришли за минными катерами-«газолинками» для себя, ББО, «Корнилова», «Нахимова» и «Николая», а также за телеграфами, аэростатами и их командой для «Океана». 03.10.04.

80. СПб. Адмиралтейские верфи. Спущена плавбаза ПЛ «Нарова» (изначально заложена как МЗ). На корабле разместится мастерская, способная осуществлять ремонт дизелей и электромоторов. 04.10.04.

81. САСШ. Сан-Франциско. Юнион Айрон Воркс. ЭБр «Огайо» типа «Мэйн» вступил в строй. 04.10.04.

82. СПб. Зарегистрировано Общество НРМЗ («Новые российские машиноделательные заводы»), капитал АО расписан на подставных лиц. Фактически это детище Банщикова и Ко: созданная с ведома царя, Столыпина и Коковцова многопрофильная холдинговая компания, предназначенная для реализации инновационных проектов или проектов особой государственной важности. 05.10.04.

83. Германия. Штеттин. Вулкан. Заложен ЭБр «Поммерн» типа «Дойчланд». 06.10.04.

84. РИ. Баку. В городе и на нефтепромыслах введен режим усиленной охраны, прибыли четыре сотни терских казаков. По распоряжению П. Н. Дурново арестованы эсдэки братья Шендриковы за угрозу поджога нефте промыслов как аргумент в стачечной борьбе. Итог: от трех до шести лет каторги. 06.10.04.

85. ОИ. Босфор. Выход из ЧМ Кр. 2-го ранга «Ингул» со штабом Одесского морского батальона, его техническими средствами, тремя артбатареями, вооруженными 120-миллиметровыми гаубицами Круппа, семи БЭТС («Ревель», «Свеаборг», «Котка», «Либава», «Архангельск», «Кола», «Гельсингфорс»); все они идут под флагом РОПиТ, соединение их с ГЭК у Порт-Саида состоится через двое суток. 06.10.04.

86. РИ. Владивосток. Выход ВОК в набеговую операцию на Нагасаки («Россия», «Громобой» и «Витязь» под командованием контр-адмирала Небогатова), вместе с ними в море выходят «Варяг», «Богатырь» и «Лена» под командованием контр-адмирала Руднева, идущие к Иводзиме. 07.10.04.

87. САСШ. Сиеттл. Моран Бразерс. ЭБр «Небраска» типа «Вирджиния» спущен на воду. 07.10.04.

88. СПб. Балтийский завод приступил к модернизации ЭБр «Император Александр II». 08.10.04.

89. Внешняя Монголия. Урга. Через П. Бадмаева, С. Б. Бадмажапова и Ф. Щербатского Далай-лама 13-й получает конфиденциальные заверения от Санкт-Петербурга в том, что в случае обращения Далай-ламы РИ предпримет необходимые шаги по обеспечению его безопасности. РИ с пониманием отнеслась к перспективе обретения Халкой независимости и готова поддержать ее в этом стремлении. 08.10.04.

90. РИ. Владивосток. Из Филадельфии прибыли закупленные в САСШ госпитальные суда «Александра» и «Мария» (бывшие ПХ «Сент-Пол» и «Сент-Луис» в 11,5 тыс. т). 09.10.04.

91. Средиземное море. Смотр ГЭКа у Порт-Саида (по окончании визита царя в Грецию и Черногорию). К штабу ВК АМ прикомандирован в качестве наблюдателя капитан 2-го ранга французского ВМФ Рене Девелюи, бывший до этого помощником морского агента ФР в СПб (прибыл вместе с императором Николаем II, удовлетворившим просьбу морского министра ФР). Ему предстоит в дальнейшем находиться при штабе ТОФа, его коллега Виктор Сенес уже прибыл к штабу ВОКа в октябре. По окончании смотра царь и его свита, в том числе М. Л. Банщиков, отбыли в Севастополь на яхте «Полярная звезда». 09.10.04.

Отряд транспортов специального назначения с ГЭК («Гвардейский конвой»)

Флагман, начальник отряда – контр-адмирал свиты ЕИВ ВК Александр Михайлович (флаг на «Олеге»).

Начальник штаба – капитан 1-го ранга Шателен Владимир Андреевич.

Флаг-капитан – капитан 2-го ранга Стеценко 1-й Константин Васильевич.

Флаг-офицер – лейтенант Фабрицкий Симеон Симеонович.

Отделение крейсеров

Крейсер 1-го ранга «Олег» (флаг ВК Александра Михайловича): командир капитан 1-го ранга Лебедев 1-й Иван Николаевич.

Крейсер 2-го ранга «Жемчуг»: капитан 2-го ранга Левицкий Павел Павлович.

Крейсер 2-го ранга «Изумруд»: капитан 2-го ранга барон Ферзен Василий Николаевич.

Крейсер 2-го ранга «Русь»: капитан 2-го ранга Петров 3-й Николай Аркадьевич.

1-е отделение транспортов специального назначения

Кр. 2-го ранга «Неман» (брейд-вымпел командующего отделением): капитан 1-го ранга Лозинский Александр Григорьевич (командующий отделением). На борту: Штаб Гвардейского экспедиционного корпуса, командующий ГЭК генерал-майор Щербачев Дмитрий Григорьевич. Лейб-гвардии Преображенский экспедиционный батальон, 1-я батарея Лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады.

Кр. 2-го ранга «Урал»: капитан 2-го ранга Славочинский Марьян Иванович. На борту: Лейб-гвардии Семеновский экспедиционный батальон.

Кр. 2-го ранга «Ока»: капитан 2-го ранга Переслени Михаил Владимирович. На борту: Лейб-гвардии Измайловский экспедиционный батальон.

Кр. 2-го ранга «Дон»: капитан 2-го ранга Римский-Корсаков 2-й Петр Воинович. На борту: Лейб-гвардии Егерский экспедиционный батальон.

2-е отделение транспортов специального назначения

Кр. 2-го ранга «Березина» (брейд-вымпел командующего отделением): капитан 2-го ранга Бутаков 1-й Федор Михайлович (командующий отделением). На борту: зам. командующего ГЭК, начальник сил десанта 2-го отделения транспортов спецназначения генерал-майор Брусилов Алексей Алексеевич. Лейб-гвардии Московский экспедиционный батальон, 4-я батарея лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады, Особая пластунская сотня Кубанского казачьего войска.

Кр. 2-го ранга «Волхов»: капитан 2-го ранга Юрьев 2-й Николай Федорович. На борту: Лейб-гвардии Гренадерский экспедиционный батальон.

Кр. 2-го ранга «Кубань»: капитан 2-го ранга Пономарев Владимир Федорович. На борту: Лейб-гвардии Павловский экспедиционный батальон.

Кр. 2-го ранга «Терек»: капитан 2-го ранга Парфенов Михаил Михайлович. На борту: Лейб-гвардии Финляндский экспедиционный батальон.

Кр. 2-го ранга «Ингул»: капитан 2-го ранга Евницкий Федор Андреевич. На борту: штаб ОМБ, его средства усиления, три гаубичные батареи (сформированы из захваченных «Алмазом»120-миллиметровых гаубиц Круппа на пароходе-контрабандисте «Вилль де Брюге»).

Отделение транспортов снабжения

БЭТС «Гельсингфорс», флаг РОПиТ: капитан 2-го ранга Миклашевский Михаил Сергеевич (командующий отрядом).

БЭТС «Ревель», флаг РОПиТ: капитан 2-го ранга Большев Михаил Николаевич.

БЭТС «Свеаборг», флаг РОПиТ: капитан 2-го ранга Панферов Константин Александрович.

БЭТС «Котка», флаг РОПиТ: лейтенант Шумейко Константин Андреевич.

БЭТС «Либава», флаг РОПиТ: капитан 2-го ранга Дитерихс Владимир Константинович.

БЭТС «Архангельск», флаг РОПиТ: лейтенант (к-л) Белавенец Петр Иванович.

БЭТС «Кола», флаг РОПиТ: лейтенант Давыдов Владимир Владимирович.

С отрядом идут: буксир «Балтийского спасательного общества» «Роланд», плавгоспиталь Российского Общества Красного Креста «Ксения» и четыре германских ПХ-рефрижиратора с продовольствием и снабжением.

92. Желтое море. Набег ВОКа на Нагасаки («Россия», «Громобой», «Витязь»), минирование подходов к заливу. 09.10.04.

93. РИ. Порт-Артур. Выход к Иводзиме из Порт-Артура на «Баяне» и «Новике» адмирала Макарова, на борту 1-я и 2-я роты Морского спецназа (СпН МП), за Макарова оставлен контр-адмирал Витгефт. Официально Макаров болен лихорадкой, лежит в жару, но находится в Порт-Артуре. 09.10.04.

94. РИ. Кронштадт. Завершены ПСИ первой ПЛ типа «Кета» (13,4/14,6 т, модернизированная малая ПЛ Джевецкого за счет центральной вставки получила ДВС-электрическую СУ (Кертинг/Сименс) и два рамочных ТА). Все четырнадцать ПЛ этого типа будут приняты в казну до апреля следующего года. 10.10.04.

95. Китай. Маньчжурия. Начато формирование 1-й Конной армии генерала В. А. Сухомлинова, в составе Сводной гвардейской кавдивизии, Донской и Сибирской казачих дивизий, «Дикой дивизии». 11.10.04.

96. СПб. На Балтийском заводе заложен МТ «Капитан Степанов» типа «Енисей»-2. 11.10.04.

97. Лондон. Заключение при английском посредничестве договоров правительствами Чили и Аргентины о продаже Японии шести БрКр и трех БпКр. 11.10.04.

98. Тихий океан. Приход к Иводзиме «Аскольда» и «Ангары» за трофейным вооружением и рисом, а также за новыми телеграфными станциями, которые доставлены из Владивостока «Леной». 11.10.04.

99. САСШ. Мэйн. Бат Айрон воркс. ЭБр «Джорджия» типа «Вирджиния» спущен на воду. 11.10.04.

100. РИ. Квантунский п-ов. Ранение генерал-майора Кондратенко японским снайпером. 12.10.04.

101. Китай. Маньчжурия. Гайпин-Дашицаоское сражение. Занятие японцами Инкоу (2-я армия – 40 000 человек, 4-я армия – 45 000 человек), отход Штакельберга (39 000 человек) к Ляояну. 12–17.10.04.

102. РИ. Квантунский п-ов. Штурм 3-й армией генерала Ноги Нангалинских позиций, отступление 4-й ВССД генерала Фока на высоты от Саншилипу до Хэйшидзяо, начало обороны Дальнего. 12–17.10.04.

103. Италия. Кастелламмаре. ЭБр «Витторио Эммануэле» типа «Регина Елена» спущен на воду. 12.10.04.

104. РИ. Дальний. ЭМ «Боевой» с грузами для защитников Дальнего подорван минным катером с ЭБр «Асахи». Погибло восемь моряков, включая командира корабля капитана 2-го ранга Е. П. Елисеева. Истребитель затонул у входа в гавань на 7-саженной глубине. 13.10.04.

105. РИ. Порт-Артур. Наместник Е. И. Алексеев по представлению С. О. Макарова назначил М. А. Надеина начальником Квантунского УРа с присвоением ему звания генерал-лейтенанта. Генерал-майор В. Н. Горбатовский назначен его заместителем. Генерал-майор В. В. Церпицкий назначен командиром 7-й ВССД, а В. А. Ирман – командиром 4-й ВССД с присвоением звания генерал-майора. Генерал-майоры А. В. Фок и В. Н. Никитин отозваны к Маньчжурской армии. Фок стал начальником Сибирского добровольческого корпуса, Никитин – инспектором артиллерии Маньчжурской армии. 13.10.04.

106. Тихий океан. Иводзима. Приход отрядов Руднева («Варяг», «Богатырь», «Лена») и Макарова («Баян», «Новик»). Присоединив эскадру Безобразова, Макаров намерен атаковать Токио. 14–15.10.04.

107. Корея. Начало высадки у Чемульпо 5-й армии генерала Кодама Гентаро (46 000 человек, 220 орудий). В нее по указанию императора была включена 2-я гвардейская бригада. Это был последний стратегический резерв Японии. По оценке токийского генштаба возможность перебросить на материк следующую армию такой численности (не учитывая маршевых пополнений) появится не раньше апреля. 14.10.04.

108. РИ. Либава. Выход отряда контр-адмирала А. Г. Нидермиллера (флаг-капитан капитан 1-го ранга Гейден Александр Федорович) на Тихий океан. В его составе: ЭБр «Бородино» (капитан 1-го ранга Серебренников 1-й Петр Иосифович, «Слава» (капитан 1-го ранга Литвинов 1-й Владимир Иванович), ИМ «Видный» (лейтенант Тьедер Михаил Михайлович), «Громящий» (капитан 2-го ранга Шумейко Константин Павлович) и БЭТС «Кронштадт» (капитан 2-го ранга фон Витте Александр Густавович). 14.10.04.

109. РИ. Владивосток. Вступление в строй ЭБр «Ослябя» после ремонта. 14.10.04.

110. Тихий океан. Иводзима. БрКр «Баян». Утверждение Макаровым плана действий ТОФ на период 01.11.04–10.12.04 г. (Операция «Босфор Восточный», предложенная Рудневым.) Атаку Токио комфлот отменил, получив телеграмму об угрозе армии Ноги Порт-Артуру и флоту в нем. 15.10.04.

111. РИ. Кронштадт. При подготовке ПЛ «Дельфин» к очередному выходу на испытания произошел взрыв бензиновых паров и возник пожар. ПЛ затонула у заводской стенки. Погибли девять моряков и двое мастеровых (три человека скончались в госпитале от ожогов). Это была вторая катастрофа с первой российской ПЛ. Первый раз она затонула из-за ошибки экипажа практически на том же самом месте 16 июня, погибли десять человек, но сам факт аварии огласке не предавался. В этот раз происшествие сохранить в тайне не удалось. В российской прессе прошел ряд публикаций, в которых идея создания подводных лодок подвергнута жесткой критике, а сам «Дельфин» сравнивают с североамериканским «Разумным китом», при испытаниях последовательно утопившим три своих экипажа. 16.10.04.

112. СПб. Указом Николая II создана Императорская Академия культуры и просвещения. Президентом назначен великий князь Константин Константинович. Совету академии совместно с ИАН и минпросом предложено за три месяца подготовить предложения по реформе системы образования в РИ. 17.10.04.

113. Берлин. Протест германского МИД по поводу захвата ТОФом землечерпалки «Тартле» и финансовый иск разрешены в досудебном порядке. РИ выкупила земснаряд и возместила немцам недополученную прибыль по контракту на дноуглубительные работы в Чифу. Обвинения в англоязычной прессе РИ и ГИ в предварительном сговоре проигнорированы Петербургом и Берлином. 17.10.04.

114. Китай. Маньчжурия. Мукден. Прибытие в распоряжение командования Маньчжурской армии первых восьми пулеметных команд, вооруженных ПМ Максима на облегченных станках Третьякова. 18.10.04.

115. СПб. На заседании ОСДФ рассмотрены эскизы общего расположения перспективных боевых кораблей, представленные Скворцовым, Шоттом и Гавриловым. В том числе рассмотрены проекты бронепалубных крейсеров в 5500 и 4000 т с механизмами британского типа инженера Парсонса и эскадренного крейсера в 15 000, 16 500 и 18 000 т, предоставленные Виккерсом. 21.10.04.

116. РИ. Порт-Артур. Приход «Аскольда» (флаг Макарова), «Новика» и «Ангары» с Иводзимы. 21.10.04.

117. Лондон. Адмирал Джон А. Фишер становится первым морским лордом Королевского флота. 21.10.04.

118. СПб. М. Л. Банщиков патентует станок безопасной бритвы, несколько отличный от станка Жиллетта, а также принципиальную схему и технический облик электробритвы. 22.10.04.

119. СПб. Аничков дворец. Ссора императора Николая Александровича с вдовствующей императрицей Марией Федоровной и великим князем Владимиром Александровичем по поводу отставок великого князя Алексея Александровича и С. Ю. Витте, «ссылки» в Иркутск (в распоряжение статс-секретаря Безобразова) супруга великой княгини Ольги Александровны П. А. Ольденбургского и отправки лучших гвардейских частей на войну. 23.10.04.

120. РИ. Владивосток. «Баян» (флаг Руднева), «Варяг», «Богатырь», «Лена» пришли с Иводзимы. 24.10.04.

121. Германия. Штеттин. Верфь «Вулкан». По договоренности императоров Николая II и Вильгельма II для участия в испытаниях бронепалубного крейсера «Любек», оснащенного турбинами Парсонса, прибыли российские специалисты А. Н. Крылов, А. А. Радциг и И. Г. Бубнов. 25.10.04.

122. Франция. Тулон. Спущен на воду ЭБр «Жюстис» типа «Демократи». 27.10.04.

123. СПб. Опубликован указ царя «О единой классификации российских промышленных, сельхоз- и торговых предприятий и финансовом учете результатов их деятельности», положивший начало ведению однотипного «прозрачного» двойного бухучета с системой типовых книг и счетов. В подготовке указа участвовали видные российские теоретики и практики бухучета, собранные по инициативе Д. И. Менделеева в «Особом экономическом кабинете по упорядочиванию учета и отчетности промышленных предприятий РИ» (ОЭК): Э. Э. Фельдгаузен, А. И. Гуляев, А. М. Вольф, Н. С. Лунский, О. О. Бауэр, А. К. Рощаховский, Л. И. Гомберг. На ОЭК возложена организация системы обучения «стандартному» бухучету. По предложению Комитета в течение трех лет были открыты пять новых вузов в СПб, Москве, Нижнем Новгороде, Киеве и Перми – Институтов экономики и учета. В ведение Комитета перешла печать ежеквартального журнала «Счетоводство», тираж которого субсидировался Казной и за три года вырос в 15 раз, достигнув восьми тысяч экземпляров. 28.10.04.

124. Токио. В «Хэймин симбун» был опубликован полный текст Коммунистического манифеста, в результате чего Котоку Сусуи, ведущий автор газеты, был приговорен к пяти месяцам тюремного заключения, на газету был наложен штраф, а печатное оборудование конфисковано. 31.10.04.

Ноябрь

125. РИ. Владивосток. Прибытие по Транссибу первых двенадцати минных катеров типа «КЛ». 01.11.04.

126. РИ. Финляндия. Волнения в городах генерал-губернаторства по большей части подавлены под руководством великого князя Николая Николаевича. В глубинке еще скрываются отдельные банды мятежников, однако в целом ситуация взята под контроль. По приговорам ВПС казнено около 40 националистов, несколько сотен высланы на каторгу в Сибирь. У радикально настроенных финнов ВК НН получил прозвище Бешеный Пес. ВК НН за усердие награжден ОСГ 2-й степени. 02.11.04.

127. Аннам. Бухта Ван-Фонг. Получение командованием 3-й ТОЭ телеграфных кодов для операции «Босфор Восточный» через прибывшего на частной яхте консула в Сайгоне. Передача заболевшего контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама на попечение консула для лечения во французском госпитале Сайгона. На следующий день состоялось присоединение Гвардейского конвоя к 3-й ТОЭ у побережья Индокитая. 03–04.11.04.

128. Китай. Маньчжурия. Завершено переформирование артиллерийских частей Маньчжурской армии. Введено ее деление на полковую и дивизионную (при частях) и армейского резерва. 05.11.04.

129. Аннам. Выход 3-й ТОЭ и ГЭК вице-адмирала Чухнина от Индокитая в Порт-Артур и Дальний. 05.11.04.

130. СПб. Император назначил О. К. Гриппенберга командующим Группы армий в Маньчжурии. В нее входят 1-я, 2-я и 3-я Маньчжурские армии под командованием генералов Зарубаева, Келлера и Штакельберга, а также 1-я Конная армия под командованием генерала Сухомлинова. 06.11.04.

131. РИ. Владивосток. Выход ВОКа на встречу 3-й ТОЭ. ВпКр «Рион» загружен переснаряженными тротилом снарядами для кораблей Порт-Артурской эскадры. 07.11.04.

132. Германия. Киль. На «Германиаверфт» в высочайшем присутствии спущен ЭБр «Дойчланд», головной в серии из пяти кораблей, улучшенного в сравнении с «Брауншвейгом» типа. 07.11.04.

133. СПб. Указом императора Николая II в Финляндии вводится воинская повинность, налоги в госказну на содержание армии и флота, общероссийское таможенное законодательство. 08.11.04.

134. Лондон. Верфь «Темз айрон воркс». Броненосный крейсер «Блэк Принс» спущен на воду. 08.11.04.

135. Вашингтон. В день своего избрания президентом САСШ Т. Рузвельт заявил, что на следующий срок выдвигаться не будет, поскольку он считает предыдущие три года президентства, доставшиеся ему от Мак-Кинли, своим первым сроком, хотя закон ему в этом и не препятствует. 08.11.04.

136. РИ. Порт-Артур. Вступление в строй после ремонта ЭБр «Пересвет». 09.11.04.

137. РИ. Владивосток. Прибытие отряда броненосцев 2-й ТОЭ с конвоем из «призов» и четырех БЭТС, принятие вице-адмиралом Безобразовым командования над морскими силами и портом Владивостока. 10.11.04.

138. СПб. ОСДФ принято решение о списании на слом тридцати двух устаревших кораблей. В их числе ПБ типа «Первенец», БрКр «Князь Пожарский», «Герцог Эдинбургский», клипера типа «Крейсер», БР «Петр Великий», «Новгород» и «Вице-адмирал Попов», все мониторы, башенные фрегаты типа «Лазарев» и т. п. Совместно с минфином создана Комиссия по утилизации. Контроль финансовой и исполнительской дисциплины возложен на КРО МФ.

В связи с серьезными разрушениями на ПЛ «Дельфин», выявившимися после подъема аварийного корабля, решено его не восстанавливать. Создана комиссия (председатель генерал-лейтенант Э. А. Гуляев) по определению перспектив дальнейшего использования на ПЛ бензиновых двигателей. 10.11.04.

139. СПб. Концерн Виккерса (в лице Б. Захарофа) и Морское министерство РИ (в лице вице-адмирала Дубасова) заключили секретный контракт на разработку для РИ проекта эскадренного крейсера (18 000 т, 23 узла, шесть – 12-дюймовых, восемь – 8-дюймовых орудий). Виккерс поставит для постройки в России двух таких судов КМУ и обеспечит поставку оборудования и технологий, необходимых для строительства столь крупных судов.

Машины их должны включать 2 ПМ (внутренние валы) и комплект ТУ (внешние). Но позже (лето 1905 г.) будет решено, что второй крейсер получит чисто турбинную установку «по типу новейшего корабля Великобританского флота „Неустрашимый“». Местом постройки головного корабля нового типа выбран Адмиралтейский завод. В целях взаимной заинтересованности в долгосрочном сотрудничестве Виккерс будет введен в совладельцы предприятия при его акционировании. 10.11.04.

140. Японское внутреннее море. «Осакская побудка», погром торгового порта в Кобэ и минной флотилии у Осаки силами трех ББО (с них участие в бою принимают и миноноски), отряда миноносцев (7 ИМ), одной КНЛ и трех ТР, под командованием контр-адмирала Беклемишева; гибель КНЛ «Храбрый». 10.11.04.

141. СПб. Торжественная встреча китайской военной миссии под руководством принца Цзай Тао. В тот же день циньский принц принят императором Николаем II. 10.11.04.

142. САСШ. Нью-Йорк. Фор-Ривер. ЭБр «Нью-Джерси» типа «Вирджиния» спущен на воду. 11.11.04.

143. РИ. Вильно. Арестован студент И. Пейжацкий, написавший хвалебное анонимное письмо микадо в начале войны. По приговору ВПС подонок получил семь лет каторги. 12.11.04.

144. Средиземное море. Присоединение к отряду контр-адмирала А. Г. Нидермиллера у Порт-Саида транспорта-мастерской «Тамбов» под флагом Доброфлота. 12.11.04.

145. СПб. Императорский указ о дозволении создания Частно-государственного концерна с участием иностранного инвестора «Адмиралтейские верфи / Виккерс» (50 % у казны, 50 % у Виккерса, «золотая акция» у Николая II), управляющим директором предприятия назначен П. Е. Черниговский, главным инженером – Д. В. Скворцов. Предварительная смета затрат по реконструкции предприятия включает по 3,5 миллиона рублей с российской (финансы) и британской (оборудование) стороны. 12.11.04.

146. Япония. На островах Курильской гряды Итуруп и Кунашир с ВпКр «Сунгари», «Обь», четырех Тр и восьми ММ высажены русские десанты общей численностью в 1500 человек при тридцати двух орудиях. 13.11.04.

147. РИ. Кронштадт. ММ «Ласточка» (160 т, выстроен Ярроу как французская яхта «Каролина») прибыл из Англии. Его ЭУ включает в себя турбины Рато на внешних валах и ПМ на внутреннем. 13.11.04.

148. РИ. Владивосток. Вошли в строй ММ «второй генерации» типа «Сокол»: «Прочный», «Подвижный», «Поражающий», «Пронзительный», «Прозорливый», «Ретивый», «Резвый», «Рьяный». 14.11.04.

149. Желтое море. Встреча 3-й ТОЭ и ГЭК вице-адмирала Чухнина с ВОК под командованием контрадмирала Небогатова у островов Люхэндао (30 миль к югу от Седельных островов). 14.11.04.

150. Лондон. Официально заключены контракты между Морским министерством РИ и фирмой Виккерса на поставку турбинной силовой установки и комплекта котлов для «лайнера в 18 200 т» и Контракт с фирмой Парсонса, предусматривающий предоставление производственной лицензии по выпуску турбинных СУ и технической поддержки сроком на десять лет. 15.11.04.

151. Желтое море. Соединение крейсеров контрадмирала В. Ф. Руднева «Варяг» и «Богатырь» с 3-й ТОЭ, ВОК и Гвардейским конвоем под общим командованием вице-адмирала Г. П. Чухнина (для связи использован беспроволочный телеграф). 16.11.04.

152. РИ. Севастополь. Транспорт-мастерская «Иртыш» прибыл после восстановительного ремонта в Марселе. В ходе него корабль получил новые нефтяные котлы Нормана, его ПМ были капитально отремонтированы. Впоследствии «Иртыш» станет ПБ черноморской дивизии подплава. 17.11.04.

153. Лондон. В прессе началась антигерманская кампания. Берлин обвиняется в нарушении нейтралитета. Достоянием гласности становится данное несколько месяцев назад указание кайзера флоту Германии обеспечить разведку Балтики в районе проливов и Северного моря для предупреждения кораблей русской 3-й ТОЭ и ГЭК о возможных японских или английских провокациях. 17.11.04.

154. РИ. Квантунский п-ов. Залив Талиенван. Приход в порт Дальний 3-й ТОЭ, ВОК и ГЭК. 18.11.04.

155. РИ. Квантунский п-ов. Контрнаступление ГЭК и частей гарнизона Порт-Артура при поддержке с моря. 3-я армия генерала Ноги, во избежание котла, отступила от Порт-Артура, понеся значительные потери в людях и вооружении. Стабилизация фронта по Цзиньчжоуским высотам. 19.11.04–07.12.04.

156. Берлин. В ряде германских изданий вышли передовицы о коренном изменении хода РЯВ в связи с концентрацией у Порт-Артура русского флота, безусловно превосходящего наличные силы Того. Альфред фон Тирпиц в интервью «Марине Рундшау» и «Наутикус», ссылаясь на данные немецких военных наблюдателей, заявил прямо: «Япония должна искать мира сейчас. Завтра будет поздно!» 22.11.04.

157. СПб. В доме Павловой «Союз освобождения» и либеральная тусовка проводят банкет в честь юбилея судебной реформы Александра II. Собралось 600 человек. Тосты-требования амнистии политзаключенных, Конституции, всеобщего равного избирательного права, ответственного министерства. Организаторы банкета И. И. Петрункевич, С. Н. Булгаков, Н. Р. Анненский, В. Я. Богучарский, А. В. Пешехонов, Ф. И. Родичев, С. Н. Прокопович, Н. В. Тесленко, А. М. Масленников и Л. М. Брамсон арестованы. 20.11.04.

158. СПб. Императорский указ о дозволении создания акционерных обществ с участием германского капитала «Путилов-Крупп» и «Ижора-Эссен» (оба предприятия с разделением русского и иностранного капиталов 50 на 50 %, «золотая акция» лично у императора Николая II). 22.11.04.

159. РИ. Владивосток. Пройдя при штормовой погоде проливом Лаперуза, прибыл отряд кораблей контрадмирала Беклемишева (3 ББО и 1 БЭТС). Крепость и флот салютуют героям Осаки. 26.11.04.

160. Берлин. ИД премьер-министра Столыпин и канцлер Бюлов подписывают Торговый договор между РИ и ГИ на период 1905–1915 гг. Стороны подтверждают наибольшее благоприятствование в торговле (НБТ) и вводят взаимные конвенционные пошлины. Существенно снижены российские пошлины на ряд позиций германской промышленной и химической продукции. А на производственные машины и оборудование, на промышленные полуфабрикаты низких переделов они отменены вовсе.

РИ с 1905 года вводит повышенные пошлины на вывоз минерального сырья и его полуфабрикатов, но для Германии делается исключение. Со своей стороны, ГИ сохранила пошлины на ввоз сельхозпродукции из РИ на уровне конвенции 1898 года, а по ряду особо важных для СПб позиций снизила их в соответствии с принципом наибольшего благоприятствования в торговле.

Заключено соглашение о транспортных и таможенных льготах и квотах для ГИ при вывозе из РИ сырьевой продукции, выработанной предприятиями с участием германского капитала. Установлена сетка льготных железнодорожных и водотранспортных тарифов на доставку оборудования для предприятий с германским капиталом, ведущим свою деятельность восточнее долготы Казани.

Подписано конфиденциальное соглашение о создании постоянной российско-германской военно-технической комиссии по закупкам и кооперации. Со стороны РИ ее возглавил оправившийся от ран контр-адмирал А. А. Вирениус. В марте 1906 года его сменит вице-адмирал А. Г. Нидермиллер. 27.11.04.

161. Берлин. Раскол в партии центра в связи с подписанием русско-германского торгового договора на условиях, не отвечающих требованиям консерваторов (юнкерства) о резком повышении ввозных пошлин на сельхозпродукцию. Голосование по отставке рейхсканцлера завершилось в его пользу с перевесом в шесть голосов, но Бюлов подал кайзеру прошение об отставке. Принята она не была. 29.11.04.

162. Берлин. Полицией арестован и передан РИ видный член РСДРП князь И. Г. Церетели. 29.11.04.

163. Порт-Артур. После захода для бункеровки в Циндао прибыли 7 ИМ «невок» и 2 БЭТС под общим командованием капитана 2-го ранга Коломейцова. В честь их дела у Осаки флот и крепость салютовали. 30.11.04.

Декабрь

164. РИ. Владивосток. Прибытие по Транссибу второй партии из двенадцати минных катеров конструкции Крылова – Луцкого и секретных «комплектов ЗИП» для установки подводных крыльев на эти и ранее доставленные катера, а также двадцати четырех новых, несколько облегченных за счет ряда конструктивных доработок, двигателей. Катера КЛ базируются в одной из незамерзающих бухт о-ва Русский. 01.12.04.

165. Великобритания. Верфями Глазго и Пембрука переданы в состав Ройял Нэйви броненосные крейсера «Камберлэнд» и «Корнуолл» типа «Кент». 01.12.04.

166. Германия. Киль. В интервью «Марине рундшау» Вильгельм II на примере РЯВ говорит о важности военного флота вообще и ОСОБОГО его значения для вступившей на стезю мировой политики Германии в частности. Он заявил, что Закон о флоте будет неукоснительно выполняться, несмотря на любые попытки давления извне, а некоторые его статьи, касающиеся, в частности, предельного срока службы кораблей, необходимо пересмотреть с точки зрения сокращения этих сроков. 02.12.04.

167. СПб. Торговый дом «Ягельский, Сашин и партнеры» получает государственную монополию на производство и прокат синематографических фильмов, как игровых, так и хроникальных, с упоминанием или участием членов семьи Романовых. Срок действия монополии – двадцать лет. 04.12.04.

168. Германия. Оберндорф. Фирма «Гебрюдер Маузер» и Морское министерство РИ заключили контракт на разработку и изготовление партии пистолетов C96 MR (модификация C96 со сменными магазинами на 10 и 20 патронов).

Заказ (в случае подтверждения расчетных характеристик) оговорен в 500 штук с опционом еще на 1500 единиц. Пистолет будет использовать патрон так называемой «русской спецификации» (заводское обозначение 7,92×25М). Германская фирма также готова оказать содействие в организации производства данного образца патрона в РИ. 05.12.04.

169. Япония. Курэ. Из САСШ в разобранном виде доставлены пять подводных лодок типа «Холланд-7». В строй они должны вступить под наименованиями I-1 – I-5. 06.12.04.

170. Берлин. Рейхсканцлер Бернгард фон Бюлов после жарких дебатов объявляет в Рейхстаге о замораживании на неопределенное время работ по строительству Средне-Германского канала, который должен был обеспечить устойчивую водную связь бассейнов рек Рейна, Эльбы и Одера.

Это стало серьезной уступкой правительства юнкерству, крайне раздраженному низкими (по мнению Союза сельских хозяев) ввозными пошлинами на сельхозпродукцию, установленными Торговым договором с Российской империей. Сооружение канала Бюлов считал одной из важнейших задач своего канцлерства. Он должен был удешевить поставку в восточные регионы страны промышленных товаров, что было золотой мечтой немецких грюндеров. Юнкерство справедливо опасалось, что канал негативно повлияет на их конкурентоспособность и перед сельхозпродукцией из Северной Америки, ввозимой в северо-западные порты страны. 07.12.04.

171. Китай. Маньчжурия. Первое Ляоянское сражение. Японские 1, 2, 4, 5-я армии (маршал Ояма Ивао, 192 000 человек) против Маньчжурской группы армий (генерал О. К. Гриппенберг, 240 000 человек). Широкое применение ПМ Максима на станке Третьякова. «Кровавая ничья». Потери русских 8000 человек, японцев – 14 000. Ояма отошел на исходные, русские не преследовали, в том числе по погодным условиям. В ночь на 11 декабря на район боевых действий надвинулся фронт непогоды со снегом и дождем при температуре воздуха не выше трех градусов по Цельсию, наступила распутица. 07–13.12.04.

172. СПб. По указанию императора Николая II создана Санкт-Петербургская лаборатория теплового машиностроения (ЛТМ). Заведующим научной частью назначен профессор В. И. Гриневецкий, технической частью – Я. В. Мамин. Среди сотрудников лаборатории – К. В. Кирш, Н. Р. Брилинг (восстановленный в правах по распоряжению императора и возвращенный из Вологды, куда был выслан за распространение прокламаций и газет РСДРП), Е. К. Мазинг. 08.12.04.

173. СПб. Император Николай II утвердил перечень консервированных продуктов (длительного хранения), принимаемых на снабжение армии и флота, и создание стратегических госрезервов, а также паспорт качества (стандарт), который должно применять при заказе и приемке этой продукции. В перечень вошли четыре вида тушенки (говядина, свинина, баранина и птица), три вида мясоовощных консервов (горох со свининой, греча с говядиной, рис с бараниной), а также галеты пшеничные, лигурийская вермишель (спагетти), молоко сгущенное, шоколад, коньяк кавказский. В тот же день утвержден план мероприятий по господдержке и расширению консервного производства. 09.12.04.

174. Великобритания. Портсмут. ЭБр «Британния» типа «Кинг Эдуард VII» спущен на воду. 10.12.04.

175. СПб. Москва. В ряде СМИ появляются явно заказные публикации, в которых ставится под сомнение сохранение изменений в рабочем законодательстве и деятельности фабричных инспекций после окончания войны, а также муссируются слухи об отмене государственных притеснений евреев («…они и так весь хлебушек забирают, а дай им волю – весь мир съедят!»). 11–22.12.04.

176. СПб. Указ императора Николая II о награждении отличившихся в ходе выполнения операции «Босфор Восточный», в боях у Осаки, на Квантуне и у Ляояна адмиралов, генералов, офицеров и нижних чинов. В том числе Макаров награжден ОСА 1-й степени, Руднев – ОСА 2-й степени, Безобразов – ОСВ 2-й степени, Чухнин, Мин, Кондратенко, Зацаренный (последний – за спасение «Победы») – ОСВ 3-й степени, Щербачев, Брусилов, Иессен и Небогатов – ОСС 2-й степени, Беклемишев – ОСВ 2-й степени и Георгиевским оружием, Матусевич, Коломейцов, Похвистнев – ОСГ 4-й степени, Балк – ОСВ 4-й степени. Великий князь Александр Михайлович за участие в операции «Босфор Восточный» и подготовку кораблей ГЭКа произведен в вице-адмиралы за отличие. Полковник В. Г. Семенов произведен за отличие в генерал-майоры и награжден золотым Георгиевским оружием. Также золотым Георгиевским оружием награжден генерал-майор В. А. Ирман. 12.12.04.

Примечания

1

Командир абордажной партии во времена парусных флотов.

2

Мужлан (фр.).

3

Если тебе лижут сапог, подними ногу повыше до того, как за нее укусят… (фр.)

4

Блевотина! (фр.)

5

Август фон Эйленбург, обер-гофмаршал двора кайзера Вильгельма II.

6

Хочешь мира, готовься к войне (лат.).

7

Вот так врешь-врешь, да и правду соврешь. В процессе раскрутки дела было выяснено, что подготовка покушения на Плеве вошла в финальную стадию…

8

Имеется в виду Кондратенко.

9

Так с подачи Балка стали в неформальной обстановке называть товарища великого князя Михаила сослуживцы. Сначала – за глаза. Но однажды солдат с криком «Михайло, пригнись» в прыжке закрыл его от пули незамеченного японского пехотинца. После этого Михаил попросил всех в боевой обстановке не жевать сопли с полным титулом, а то точно пристрелят, пока будут выговаривать «Великий»…

Но просто Миша или Михайло было абсолютно не приемлемо, зато случайно введенное Балком сокращение прижилось. Но поначалу выговорить это мог только он сам. Кстати, хотя японец тогда все одно промахнулся, своего Георгия за спасение жизни командира солдат получил.

10

Примерно так, абсолютно безвредно для японцев, и сработала однажды в грозу половина мин Порт-Артурской крепости. В нашей истории.

11

«Прощание славянки» – русский патриотический марш композитора и дирижера Василия Ивановича Агапкина. Марш был написан Агапкиным под влиянием начала Первой Балканской войны (1912–1913). Впервые был исполнен осенью 1912 года в Тамбове.

12

Практический снаряд, при тех же массогабаритных и аэродинамических характеристиках, что и у боевых фугасных или бронебойных, не содержит взрывчатки. Он используется как для тренировки расчетов орудий в заряжании пушек, так и для тренировочных стрельб. Причем неоднократно в истории морских сражений XX в. практическими снарядами лупили и по настоящему противнику. Такое происходило и в горячке боя (болванку в «подарок» от британского «Ахиллеса» получил немецкий карманный линкор «Шпее» в бою при Ла-Плата, 1939 г., убито два матроса), и по глупости (снова британцы, опять по немцам, но уже в 1914-м, когда, готовясь к утреннему соревнованию на скорость заряжания, жуликоватый расчет одной из башен зарядил орудие практическим снарядом с вечера, а когда на рассвете показалась немецкая эскадра, разряжать его пришлось выстрелом, правда, попасть эти жулики умудрились первым же залпом, после рикошета от поверхности воды, попадание в основание трубы), и просто от отчаянья, после исчерпания основного боекомплекта (советская береговая батарея при обороне Севастополя, снова по немцам). Но, если рассуждать здраво, то при ограниченном боекомплекте, как правило, всего-то в 80–100 снарядов на орудие, тащить в неминуемый бой еще и пару не взрывающихся снарядов – совершенно непозволительная во время войны роскошь.

13

К сожалению, сырых не только в переносном смысле… Пироксилин, бывший в начале XX в. стандартной взрывчаткой русской армии и флота, имел при всех его достоинствах один весьма мерзкий недостаток. Он чрезвычайно гигроскопичен. То есть при малейшем нарушении герметичности упаковки пироксилин начинает поглощать влагу из воздуха. Причем до тех пор, пока не потеряет способность детонировать. В частности, по этой причине уже к Первой мировой войне пироксилин практически перестали использовать в нашей армии и на флоте. Добавьте к этому пикантному моменту недостаточно отработанную конструкцию взрывателя, и 80 % срабатывающих гранат покажется нереальным везением.

Content

Александр Чернов
Владивосток – Порт-Артур

Пролог

Глава 1 Особа, приближенная…

Глава 2 Балтийский ветер

Глава 3 Назвался груздем…

Глава 4 Жук в муравейнике

Глава 5 На пороге «личной ванны» императора

Глава 6 Розыгрыш до верного

Глава 7 Облом…

Глава 8 Флот Тихого океана

Глава 9 Перед бурей

Эпилог

Приложение

Таймлайн МПВ 2 Август – декабрь 1904 года (Все даты по «старому» стилю)

Примечания