Дженнифер Доннелли

Северный свет

© 2003 by Jennifer Donnelly

© Канищева Е., Сумм Л., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство «Розовый жираф», 2021

* * *

Меган –

выбравшейся из зачарованного леса

И пусть реченья многих мудрецов

Зовут к смирению – я не смирюсь.

Мой непокорный дух взметнется ввысь

И вызов бросит звездам в небесах.

Аделаида Крэпси

Саранак-Лейк, 1913

Когда в Северные Леса приходит лето, время замедляется. А в иные дни и вовсе останавливается. Небо, почти весь год серое, нависающее, превращается в голубой океан, безбрежный и такой яркий, что поневоле оставишь любую работу – развешиваешь ли мокрые простыни на веревке или чистишь бушель кукурузы на заднем крыльце – и уставишься ввысь поглазеть на него. Саранча гудит среди берез, маня прочь от солнца, под густые ветви, воздух замирает на жаре – плотный, насыщенный сладким ароматом бальзамного дерева.

Стоя на веранде «Гленмора», лучшего отеля на всем Большом Лосином озере, я говорю себе: сегодня, 12 июля 1906 года, четверг – один из таких дней. Время остановилось, красота и покой идеальных послеполуденных часов не иссякнут никогда. Туристы из Нью-Йорка в белых летних нарядах вечно будут играть на поляне в крокет. И старая миссис Эллис останется на веранде до конца времен, стуча тростью по перилам, требуя еще лимонада. И дети врачей и адвокатов из Ютики, Роума и Сиракьюса так и будут бегать по лесу, смеясь и вопя, опьяневшие от мороженого.

Я верю в это. Всем сердцем. У меня хорошо получается себя обманывать.

Получалось – пока Ада Бушар не вышла из холла и не сунула свою руку в мою. И миссис Моррисон, жена управляющего, тоже вышла и остановилась на верхней ступеньке. В другое время она бы нам уши надрала за то, что стоим без дела, но сейчас будто нас и не замечает. Руки скрещены на груди, глаза серые, тревожные, неотрывно глядят на причал. И на пароход, стоящий у причала.

– Это ведь «Зилфа», да, Мэтти? – шепчет мне Ада. – Они прочесывали озеро, да?

Я сжимаю ее руку.

– Вряд ли. Я так думаю, они только вдоль берега ищут. Стряпуха говорит, наверное, они заблудились, эта парочка. Не нашли в темноте дорогу и переночевали где-то под соснами, только и всего.

– Я боюсь, Мэтти. А ты нет?

Я не отвечаю. Бояться я, пожалуй, не боюсь, но и объяснить, что я чувствую, не сумею. Иногда слова ускользают от меня. Я прочла Международный словарь английского языка Вебстера почти целиком, и все-таки иногда верные слова не идут на ум, когда они так нужны.

Вот сейчас мне бы найти слово, обозначающее то чувство – холодное неприятное ощущение глубоко внутри, которое появляется, когда знаешь: происходит что-то такое, что изменит тебя целиком, и ты этого не хочешь, но ничего не можешь поделать. И ты понимаешь, в первый раз в жизни, в самый первый раз, что отныне появятся до того и после, было и будет. И еще понимаешь, что впредь будешь уже не совсем такой, какой была.

Должно быть, что-то в таком роде почувствовала Ева, когда надкусила яблоко. Или Гамлет, когда встретился с призраком отца. Или мальчик Иисус, когда кто-то усадил его и сообщил, что его папа – вовсе не плотник Иосиф.

Как же называется это чувство? Когда знание, страх и утрата смешиваются воедино? Страхомудрость? Ужаснознание? Крушеверие?

Стоя на открытой веранде под безмятежным небом – а пчелы лениво жужжат среди роз, и кардинал так внятно, так нежно поет на сосне, – я уговариваю себя: Ада – трусишка, она вечно тревожится без нужды. Ничего плохого не может случиться в «Гленморе», особенно в такой славный денек.

А потом я вижу, как от причала бежит, подхватив юбки, Стряпуха, бледная, запыхавшаяся, – и понимаю, что была не‐ права.

– Мэтти, отопри гостиную! – кричит она, будто не замечая постояльцев. – Живо, беги!

Я словно и не слышу. Уставилась на мистера Крэбба, механика с «Зилфы». Он поднимается по дорожке и несет на руках молодую женщину. Голова ее упала ему на грудь, словно сломанный цветок. С юбки течет вода.

– Ох, Мэтти, погляди! Боже мой, Мэтти, погляди на нее! – твердит Ада и обеими руками дергает и крутит свой передник.

– Тс-с, Ада! Она промокла, только и всего. Они заблудились на озере и… и лодка перевернулась, а они доплыли до берега, и она… должно быть, она в обмороке.

– Господи! – шепчет миссис Моррисон, прижимая руки к губам.

– Мэтти! Ада! Что стоите тут, как две ослицы! – Стряпуха, пыхтя, втаскивает свое тяжелое тело на верхнюю ступеньку. – Открой запасную комнату, Мэтти! Которая за гостиной. Задерни занавески и застели кровать старым покрывалом. Ада, ступай, свари кофе, наделай сэндвичей. В леднике ветчина и немного курятины. Пошевеливайтесь!

В гостиной дети играют в прятки. Я выгоняю их, отпираю дверь в маленькую спальню, где ночуют извозчики и речные капитаны, когда непогода не позволяет им продолжить путь. Спохватываюсь, что забыла про покрывало, бегу за ним в бельевую, возвращаюсь в комнатку, встряхиваю покрывало и успеваю расстелить его на голом матрасе как раз в тот момент, когда входит мистер Крэбб. Я и подушку принесла, и тяжелое теплое одеяло. Она же до мозга костей промерзла, проспав всю ночь в мокрой одежде.

Мистер Крэбб кладет ее на кровать. Стряпуха выпрямляет ей ноги и подсовывает под голову подушку. Входят Моррисоны. Следом за ними – мистер Сперри, владелец «Гленмора». Глядит на нее, бледнеет и выходит.

– Сейчас принесу грелку, и чай, и… и бренди, – предлагаю я, переводя взгляд со Стряпухи на миссис Моррисон, потом упираюсь взглядом в картину на стене. Куда угодно смотрю, только не на саму девушку. – Сбегать? Принести бренди?

– Тс-с, Мэтти. Ничего не нужно. Поздно, – говорит Стряпуха.

Тогда я заставляю себя посмотреть на девушку. Глаза у нее тусклые, пустые. Кожа сделалась желтой, как мускатное вино. Жуткий порез на лбу, губы в кровоподтеках. Вчера еще она сидела одиноко на веранде, теребила подол юбки. Я принесла стакан лимонада, потому что мне показалось, что на жаре ей стало нехорошо. Плату за лимонад я не брала: на вид она была не из богатых.

За моей спиной Стряпуха наседает на мистера Крэбба:

– А тот мужчина? Чарльз Джером?

– Пропал, и следу нет, – говорит он. – Во всяком случае, пока. Лодку мы нашли. Перевернулись, как пить дать. В Южной бухте.

– Надо связаться с семьей, – говорит миссис Моррисон. – Они в Олбани.

– Нет, оттуда только он, Джером, – уточняет Стряпуха. – А девочка из Южного Оцелика. Я смотрела в гостевой книге.

Миссис Моррисон кивает:

– Позвоню тамошней телефонистке. Пусть свяжет меня с магазином или отелем. Или с кем-то, кто может сообщить семье. Что же я им скажу? Боже, боже! Бедная ее мать! – она прижимает к глазам платок и почти выбегает из комнаты.

– Вечер еще не настанет, как ей придется звонить по второму разу, – предвещает Стряпуха. – По мне, так людям, которые не умеют плавать, нечего и соваться на озеро.

– Слишком самонадеянный, парень этот, – говорит мистер Моррисон. – Я его спросил, управится ли он с ботиком, и он сказал «да». Только чертов дурак-горожанин способен опрокинуть лодку в тихий день…

Он что-то еще говорит, но я не слышу. Словно железными обручами сдавило грудь. Я закрываю глаза и пытаюсь глубоко вдохнуть, но становится только хуже. С закрытыми глазами я вижу пачку писем, перевязанную голубой ленточкой. Письма, которые лежат в комнате наверху, под моим матрасом. Письма, которые я обещала сжечь. Так и вижу адрес на верхнем конверте: «Честеру Джиллету, 17½ Мейн-стрит, Кортленд, Нью-Йорк».

Стряпуха гонит меня прочь от покойницы.

– Мэтти, задерни занавески, как велено! – распоряжается она, потом складывает руки Грейс Браун на груди и опускает ей веки. – В кухне есть кофе. И сэндвичи, – говорит она мужчинам. – Подкрéпитесь?

– Лучше с собой возьмем, если не возражаете, миссис Хеннесси, – отвечает мистер Моррисон. – Нам снова в путь. Как только Сперри дозвонится до шерифа. Он и в «Мартин» тоже звонит. Попросит их глядеть в оба. И в «Хигби», и на другие дачи. На случай, если Джером выбрался на берег и заблудился в лесу.

– Его зовут не Чарльз Джером. Честер. Честер Джиллет! – эти слова у меня вырвались сами собой, и я не сумела их остановить.

– Откуда ты знаешь, Мэтти? – спрашивает Стряпуха.

Теперь все смотрят на меня – Стряпуха, мистер Моррисон и мистер Крэбб.

– Я… вроде бы я слышала, она его так называла, – бормочу я, внезапно перепугавшись.

Стряпуха подозрительно щурится.

– Ты что-то видела, Мэтти? Что-то знаешь, о чем и нам следует знать?

Что я видела? Слишком много я видела. Что я знаю? Только то, что за знание приходится чертовски дорого платить. Мисс Уилкокс, моя учительница, столькому научила меня. Почему же об этом никогда не предупреждала?

Раздосáдованный

Самая младшая моя сестра, Бет – ей пять, – когда вырастет, непременно наймется смотрящим на дамбу и будет орать мужчинам, работающим ниже по течению: «Берегись, бревна идут!» Легкие у нее в самый раз для такого занятия.

Было весеннее утро. Конец марта. Меньше четырех месяцев назад, хотя кажется, будто прошло куда больше времени. Мы опаздывали в школу, и следовало кое-что сделать по дому перед уходом, но Бет было наплевать. Она сидела, будто не замечая кукурузную кашу, которую я перед ней поставила, и надрывалась, словно оперная певица из Ютики – они приезжают выступать в отелях. Только вряд ли оперная певица станет петь «Торопись, Гарри». Во всяком случае, я такого не слыхала.

Торопись, Гарри! Том, Дик, Джо – поспешайте!

Все хватайте ведра, за водой ступайте!

Как средь треска-плеска позовет вас кок,

Так и побежите, чтоб не упустить кусок!

Не упустить свой пиро-о-ог!

– Бет, умолкни и ешь кашу! – велела я, заплетая ей тем временем косичку.

Бет не послушалась, потому что пела она не ради меня или кого-то из нас. Она пела неподвижному креслу-качалке у плиты и потрепанной рыбной корзине, что висела у двери в пристройку. Пела, чтобы заполнить пустоту в нашем доме, прогнать молчание. Обычно по утрам я не запрещаю ей шуметь, но в то утро я хотела поговорить с папой кое о чем, об очень важном, и места себе не находила от волнения. Мне хотелось, чтобы все прошло мирно в кои-то веки. Хотела, чтобы папа, как войдет, застал все в полном порядке, все хорошо себя ведут, и тогда он тоже настроится на мирный лад и благожелательно примет то, что я собираюсь сказать.

Патока чернущая, печенье как песок.

Чай в ведре варился, воняет как носок.

Все бобы протухли, а пирог сырой.

В пасть мечите живо и пошли за мной.

В лес пошли за мно-о-ой!

Кухонная дверь распахнулась, Лу, средняя из трех моих сестер, одиннадцати лет, протиснулась с ведром молока мимо стола. Измазала пол навозом – поленилась снять башмаки.

Застегивай подтяжки, затягивай шнурки, эгей!

– Бет, ну пожалуйста! – сказала я, вплетая в ее косичку ленту. – Лу, ботинки! Ты ботинки не сняла!

Как размахнемся топором, нам равных нет, эгей!

– Что? Я тебя почти не слышу, Мэтт! – отозвалась Лу. – Да заткнись же ты наконец! – завопила она и шлепнула Бет по губам.

Бет заверещала, принялась извиваться, откинулась на спинку стула. Стул перевернулся, задел принесенное Лу ведро. Молоко по всему полу, Бет в луже молока. Бет ревет, Лу орет, а я думаю: ох, если б мама была с нами! Я каждый день думала: ох, если бы! По сто раз в день самое меньшее.

Когда мама была жива, она готовила завтрак на семерых, выслушивала наши уроки, латала папе штаны, паковала нам школьный перекус, ставила молоко на простоквашу и замешивала тесто на пирог – все одновременно и не повышая голоса. А я считаю удачным день, когда у меня каша не подгорит, а Лу и Бет не поубивают друг друга.

Вошла четырнадцатилетняя Эбби, принесла в переднике четыре коричневых яйца. Она осторожно положила их в миску в буфете и уставилась на эту сцену.

– Папе только свиней накормить осталось. Он скоро придет, – предупредила она.

– И надерет тебе жопу, Бет, – подхватила Лу.

– Это тебе он надерет за то, что ты сказала «жопа», – огрызнулась Бет, шмыгая носом.

– А ты повторила. Теперь тебе двойная порка.

Лицо Бет сморщилось, и она завыла громче прежнего.

– Хватит! Обе заткнитесь! – закричала я в ужасе, прямо-таки услышав, как ремень свистит по их задницам. – Не будет папа никого пороть! Тащите сюда Барни.

Бет и Лу кинулись к плите и вытянули из-за нее бедного Барни. Старый папин охотничий пес ослеп и охромел. Он мочится на свою подстилку. Дядя Вернон говорит, папе давно пора отвести его за хлев и пристрелить. Папа говорит, сперва он пристрелит дядю Вернона.

Лу подвела Барни к луже. Молока он не видел, но почуял его и принялся жадно лакать. Ему уже сто лет молока не доставалось. Да и нам тоже. Зимой стельные коровы не доились, одна только что отелилась и наконец-то дала немного молока. Скоро будет больше. К концу мая хлев наполнится телятами, и папа будет каждое утро спозаранку уезжать, развозить молоко, сливки и масло по отелям и дачам. Но в то утро это было единственное ведро за долгое время, и папа, конечно, рассчитывал на кашу с молоком.

Барни вылизал почти все. Остаток лужи Эбби подтерла тряпкой. Бет слегка промокла, а линолеум под ее стулом казался чище, чем в других местах кухни, однако я понадеялась, что на это папа не обратит внимания. На донышке еще оставалось немного молока. Я разбавила его водой и перелила в кувшин возле папиной тарелки. К ужину папа, наверное, захочет вкусную молочную подливу, а то и заварной крем, раз куры дали четыре яйца, но об этом я подумаю позже.

– Папа догадается, – опередила мои мысли Лу.

– Как? Барни ему скажет?

– Когда Барни пьет молоко, он пердит потом ужас как.

– Лу, хоть ты одеваешься как мальчик и походка у тебя мальчишеская, постарайся хотя бы не выражаться как парни. Маме бы это не понравилось, – сказала я.

– Мамы с нами больше нет, так что выражаться буду как хочу.

Эбби, полоскавшая под краном тряпку, резко обернулась.

– Прекрати, Лу! – крикнула она, удивив нас всех: Эбби никогда не кричит. Она даже не плакала на маминых похоронах, хотя три дня спустя я застала ее в папиной спальне, она стискивала в руке мамину фотографию с такой силой, что острый край рамки порезал ей ладонь. Наша Эбби – цветное муслиновое платье, которое постирали и вывернули наизнанку сохнуть: все узоры скрыты. Наша Лу – в точности наоборот.

Пока эти две ругались, в пристройке за кухней послышались шаги. Ссора тут же затихла. Мы думали, это папа. Но тут раздался стук, шарканье, и мы поняли: это всего лишь Томми Хаббард, соседский паренек, голодный, как всегда.

– Том, ты чешешься? – спросила я.

– Нет, Мэтт.

– Тогда садись завтракать. Помой сперва руки.

В прошлый раз, когда я впустила его в дом, чтобы накормить, он одарил нас блохами. У Томми шестеро братьев и сестер. Они живут на Ункас-роуд, как и мы, но подальше, в убогом дощатом домишке. Их участок вклинивается с дороги между нашим и землей Лумисов. У них нет папы, или у них множество пап – смотря кого послушать. Мать Томми, Эмми, делает все, что в ее силах: убирает комнаты в отелях, продает туристам свои маленькие картинки, – но этого не хватает. Дети всегда голодны. В доме холодно. Налоги давно не плачены.

Томми вошел, ведя за руку одну из сестричек. Я глянула на них с тревогой. Папа еще не завтракал, а в горшке оставалось немного.

– Я тока Дженни привел, – поспешно сказал Томми. – Сам-то сытый, вот так вота.

Дженни была закутана в мужскую шерстяную рубаху поверх тонкого хлопчатого платья. Подол рубахи касался пола, зато платье едва доставало ей до колен. А на Томми вовсе не было верхней одежды.

– Все в порядке, Томми, еды полно.

– Пусть мою порцию берет! Видеть не могу эту гадостную слизь! – Лу толкнула свою миску через стол. Ее доброта выбирает кружной путь.

– Слышал бы папа! – буркнула Эбби. – Язык у тебя как у плотогона.

Лу высунула язык с остатками каши. Эбби, кажется, готова была ее стукнуть. Хорошо, что между ними был стол.

Кукурузная каша надоела всем – и мне тоже. Мы ели ее с кленовым сахаром на завтрак и на обед много недель подряд. А на ужин – гречишные оладьи с печеными яблоками, последними из осеннего урожая. Или гороховый суп на старой свиной кости, вываренной добела. Мы бы порадовались рагу из солонины или пирогу с курятиной, но почти все, что мы заложили в погреб в сентябре, кончилось. Остатки оленины доели в январе. Ветчину и бекон тоже. И хотя мы заготовили целых две бочки свинины, одна из них протухла. По моей вине: папа сказал, я слишком слабый рассол сделала. Осенью мы зарезали одного из петухов, а с тех пор – четырех кур. Осталось только десять, и папа не велел их трогать, ведь они дают нам яйца, хоть и не много, а летом и яиц будет больше, и выведутся цыплята.

Все шло по-другому, когда мама была жива. Как-то ей удавалось вкусно кормить нас всю зиму, и даже весной в погребе еще хватало мяса. Мне до мамы ох как далеко, и Лу не дает мне об этом забыть, да и папа тоже: он, конечно, такого не говорит, как Лу, но по его лицу, когда он садится за стол, сразу видно: он вовсе не любитель каждодневной каши.

Зато Дженни Хаббард против каши нисколько не возражала. Ждала терпеливо, глаза большие, серьезные, пока я посыпала кленовым сахаром то, что Лу оставила в миске. Миску я протянула Дженни, Томми положила немного из горшка. Ровно столько, чтобы папе осталось вдоволь.

Эбби отхлебнула глоток чая, потом глянула на меня поверх ободка чашки.

– Ты еще не говорила с папой?

Я покачала головой. Я стояла за спиной Лу, пытаясь расчесать ее волосы. Кос из них не заплетешь, кончики едва доставали ей до подбородка. Лу отхватила себе волосы мамиными портновскими ножницами после Рождества – после того как наш брат Лоутон ушел из дома.

– А собираешься поговорить? – настаивала Эбби.

– Поговорить о чем? – спросила Бет.

– Не твое дело. Доедай, – велела я.

– О чем, Мэтт? О чем поговорить?

– Бет, если бы Мэтти хотела, она бы тебе сказала, – вмешалась Лу.

– Тебе она тоже не говорила.

– Еще как говорила.

– Мэтти, почему ты Лу сказала, а мне нет? – заныла Бет.

– Потому что ты сума дырявая, в тебя что ни поклади – сразу разболтаешь.

Новый раунд препирательств. Нервы у меня уже стерлись налысо.

– Положи, Лу, а не поклади, – сказала я. – Бет, перестань нюнить!

– Мэтт, ты уже выбрала слово дня? – сменила тему Эбби. Наш миротворец. Тихая, ласковая. Больше всех нас похожа на маму.

– Ой, Мэтти! Можно я выберу? Можно я? – заверещала Бет.

Она сползла со стула и побежала в гостиную. Там, от греха подальше, я хранила свой драгоценный словарь – вместе с книгами, которые брала у Чарли Экклера и мисс Уилкокс, с мамиными «Любимыми томами американской классики» (издание Уэверли) и несколькими старыми номерами «Журнала Петерсона», которые подарила нам тетя Джози, потому что, как сказано в колонке редактора, это «одно из немногих изданий, пригодных для семей, где растут дочери».

– Бет, словарь несешь ты, а слово пусть выбирает Лу! – крикнула я вслед.

– Не ложи мне под нос свой словарь, я в детских играх не участвую! – фыркнула Лу.

– Не клади, Лу! Не клади! – рявкнула я. Небрежное обращение Лу со словами злит меня больше, чем ее грязный язык, замурзанный комбинезон и притащенный в дом навоз вместе взятые.

Бет вернулась к столу, неся словарь так бережно, словно он из чистого золота. Да и весит он как золотой.

– Выбирай слово, – предложила я. – Лу не хочет.

Бет осторожно пролистала несколько страниц вперед, потом назад, потом ткнула указательным пальцем в строку на левой странице разворота:

– Раз… Раз-два… Раз-два-садовый? – спросила она.

– Такого слова, мне кажется, нет. Скажи по слогам, – попросила я.

– Раз-до-са-дó-ван-ный.

– Раздосáдованный, – поправила я. – Томми, что это значит?

Томми заглянул в словарь:

– Огорченный, раздраженный, готовый всп… вспыхнуть гневом, – зачитал он. – Недовольный, сердитый. Злой.

– Замечательное слово, правда? – сказала я. – Раздосадованный, – повторила я, с удовольствием чувствуя, как рычит в самом его начале «р». Новое слово. Полное неисследованных возможностей. Безупречная жемчужина, которую можно так и этак покатать на ладони, а потом спрятать и хранить. – Твоя очередь, Дженни. Составишь предложение с этим словом?

Дженни прикусила губу:

– Оно значит «сердитый»? – спросила она.

Я кивнула.

Дженни нахмурилась, соображая, и сказала:

– Мама была раздосадованная и бросила в меня сковородкой, потому что я сшибла ее бутылку с виски.

– Она бросила в тебя сковородкой? – вытаращила глаза Бет. – Зачем она так сделала?

– Потому что была не в духе, – пояснила Эбби.

– Потому что напилась, – уточнила Дженни, слизывая кашу с ложки.

Дженни Хаббард всего шесть, но в Северных Лесах сезон роста короткий: детям, как кукурузе, лучше поторопиться, иначе могут не вырасти вовсе.

– Твоя мама пьет виски? – спросила Бет. – Мамы не должны пить виски.

– Пошли, Бет, а то опоздаем, – сказала Эбби и потянула ее за руку.

– Ты идешь, Мэтти? – спросила Бет.

– Чуть позже.

Книги собраны. Корзинки с ланчем тоже. Эбби прикрикнула на Лу и Бет, чтобы те скорее надевали пальто. Томми и Дженни доедали в молчании. Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Впервые за утро. И тут:

– Мэтт?! Выйди на минуту ко мне.

– Что случилось, Лу? У меня дел по горло.

– Иди сюда!

Я выглянула в хозяйственную пристройку. Лу стояла на пороге, в руках удочка Лоутона.

– Лу, что ты задумала?

– Не могу больше кашу трескать, – сказала она. Ухватила меня за ухо, притянула мое лицо к своему и поцеловала в щеку. Быстро, резко, крепко. Я почуяла ее запах – древесного дыма, коров и живицы – хвойной смолы, которую она вечно жевала. Дверь снова хлопнула – и Лу как не бывало.

Другие сестры, как и я, уродились в мать. Карие глаза, темные волосы. Лу удалась в папу. И Лоутон тоже. Угольно-черные волосы, голубые глаза. Лу и ведет себя как папа: все время злится. С тех пор как умерла мама. И с тех пор как Лоутон ушел из дома.

Когда я вернулась в кухню, Томми выскребывал ложкой свою миску с такой силой, что чуть краску не содрал. Я-то, пока с ними возилась, свою кашу лишь поковыряла.

– Доедай мою, Том, – предложила я, пододвигая к нему миску. – Я не голодна, а чтоб пропадала зря – жалко.

Я заткнула раковину, влила в нее из чайника горячую воду, разбавила холодной из крана и принялась мыть посуду.

– Где остальные твои братья-сестры?

– Сюзи и Билли пошли к Уиверу. Миртон и Клара ищут работу в отеле.

– А малыш? – спросила я.

– Сюзи с собой прихватила.

– Мама плохо себя чувствует сегодня?

– Не соглашается вылазить с-под кровати. Говорит, боится ветра и больше не может его слышать. – Томми поглядел в миску, потом на меня. – Как думаешь, Мэтт, она рехнулась? Думаешь, совет ее заберет?

Эмми Хаббард, конечно же, сумасшедшая, и я была почти уверена, что рано или поздно совет округа и вправду ее заберет. Раз или два ее уже пытались забрать. Но я не могла сказать такое Томми. Ему всего двенадцать лет. Пока я соображала, как же ответить – как найти слова, которые не были бы ложью, но и чистой правдой тоже не были бы, – я подумала, что настоящее безумие совсем не такое, как в книгах. Это не мисс Хэвишем, которая сидит в своей полуразвалившейся усадьбе, величественная и злобная. И не как в «Джейн Эйр», где жена Рочестера неистовствует в мансарде, вопит и бьется в припадке, пугая прислугу. Когда человека покидает рассудок, остаются не старинные замки, паутина и серебряные подсвечники, а грязные простыни, прокисшее молоко и собачье дерьмо на полу. Остается Эмми, которая прячется под кроватью, плачет там и поет, пока ее дети пытаются сварить суп из семенного картофеля.

– Знаешь, Том, – сказала я наконец, – иногда я и сама рада бы залезть под кровать.

– Когда такое было, Мэтт? Не представляю, чтобы ты заползла под кровать.

– В конце февраля. За два дня намело четыре фута, помнишь? Сверх трех, что уже были. Надуло на крыльцо, дверь не открывалась. В пристройку тоже попасть не могли. Папе пришлось протиснуться в кухонное окно. Ветер завывал, и мне хотелось только забиться куда-нибудь и больше не вылезать. Так почти с каждым бывает время от времени. Твоя мама просто ведет себя так, как ей хочется. Вот и вся разница. Я зайду к ней перед школой. Может, у меня найдется банка яблочного пюре и немного кленового сахара. Как ты думаешь, ей понравится?

– Конечно, понравится! Она будет рада. Спасибо, Мэтти!

Я отправила Томми и Дженни в школу. Хоть бы к тому времени, как я доберусь до Хаббардов, мама Уивера была уже там. Она куда лучше умеет выманивать Эмми из-под кровати, чем я. Я домыла посуду, поглядывая при этом в окно, высматривая среди голых деревьев и коричневых полей рядом с залысинами снега желтые всполохи: если в апреле появится ужовник, скоро уже и весна. Мне так надоели холод и снег, а теперь дождь и слякоть.

Это время года – когда в погребе почти пусто, а огород еще не засеян – у нас зовут «шесть тощих недель». В прежние годы к марту у нас всегда появлялись деньги, чтобы купить мясо, и муку, и картошку, и все, что могло понадобиться. В конце ноября папа отправлялся возить лес на реку Индиан или озеро Рэкетт. Уезжал сразу после уборки сена и проводил там всю зиму – вывозил стволы, которые лесорубы спилили за лето. Он управлял лошадьми, запряженными в специальные низкие плоские сани с широкими полозьями. Бревен наваливали в два человеческих роста. Папа вывозил лес с гор по обледеневшим дорогам, полагаясь на вес бревен и собственное умение: если бы сани сорвались и полетели под гору, убили бы и лошадей, и всех встречных.

Наступал март, снег таял, дороги расквашивались, уже невозможно было протащить по ним тяжелый груз. Ближе к концу месяца мы ждали папу со дня на день. Когда в точности он вернется, мы не знали. И как вернется: в чьем-нибудь фургоне, если повезет с попутчиками. Или пешком, если не повезет. Часто мы слышали его прежде, чем видели – он распевал новую песенку, выученную вдали от дома.

Мы, девочки, все бежали к нему опрометью. Лоутон – тот шагал степенно. Мама изо всех сил заставляла себя стоять на крыльце, блюсти достоинство, но не выдерживала. Он улыбался ей, и она бросалась ему навстречу, плакала от счастья, что он вернулся домой, что руки-ноги у него целы и все пальцы на месте. Он обхватывал ладонями ее лицо, отодвигал от себя, вытирал грязным пальцем слезы с ее щек. Мы все хотели потрогать его, обнять, но папа не разрешал. «Не подходите, по мне так и ползают», – предупреждал он. За домом он снимал с себя одежду, поливал ее керосином и сжигал. И голову тоже поливал керосином, и Лоутон вычесывал из его волос мертвых вшей.

Мама тем временем кипятила воду, наливала в длинное и глубокое жестяное корыто. И папа посреди кухни принимал ванну, первую за долгие месяцы. Когда он отмывался дочиста, мы устраивали пир. Толстые шматы ветчины, обжаренные с подливкой. Истекающая маслом гора картофельного пюре. Бобы и кукуруза, сколько их еще оставалось. Горячие, мягкие булочки. На сладкое черничный пирог, для него специально хранили ягоды. А потом – подарки, каждому из нас. В лесу нет магазинов, но странствующие торговцы объезжают лагеря, специально подстраиваясь под день расчета. Лоутону – перочинный нож, а нам, девочкам, ленты и городские сласти. Маме – дюжина стеклянных пуговиц и отрез материи на новое платье. Сатин – в точности как яйцо малиновки. Шотландка цвета ириски. Изумрудный вельвет или пронзительно-желтая чесуча. А однажды папа принес плотную шелковую ткань оттенка спелой клюквы. Мама приложила ткань к щеке, не отрывая взгляда от папы, а потом спрятала отрез и долго не вынимала, все никак не решалась раскроить. Мы сидели ночь напролет в гостиной, грелись у печки, поедали привезенные папой карамельки и шоколад, слушали его истории. Он показывал нам свои новые шрамы и рассказывал о проделках оголтелых лесорубов, и какой скверный у них был начальник, и какая отвратительная еда, и как они подшучивали над поварихой и над бедным пареньком-помощником. Вечер, когда папа возвращался из леса, был прекраснее, чем Рождество.

Но в этом году папа не был в лесу. Не хотел оставлять нас одних. А без денег за возку бревен нам пришлось нелегко. Зимой папа рубил лед на Четвертом озере, но там платили намного меньше, и весь его заработок пошел на налог за нашу землю. Перетирая тарелки, я подбадривала себя: именно потому, что мы вконец разорены и, пока папа не начнет снова продавать молоко и масло, нам не видать ни цента, – именно потому ему придется прислушаться к моим словам и ответить согласием.

Наконец я услышала, как он прошел через пристройку, и вот он уже в кухне, а на руках у него маленький сопящий сверток.

– Чертова свинья сожрала четверых поросят, – сказал он. – Всех, кроме последыша. Суну его к Барни, ему лучше побыть в тепле. Господи, ну и воняет же этот пес. Что он такое съел?

– Наверное, влез во что-то во дворе. Вот, папа. – Я поставила перед ним тарелку с кашей, размешала в ней кленовый сахар. Сверху налила разбавленное молоко (только бы папа не попросил добавки!).

Он сел, лоб в грозных морщинах: конечно, думал о деньгах, которые мог бы заработать, если бы поросята остались живы.

– Обошлась твоей маме в целый доллар эта книга, даже не новая, – сказал он, кивком указывая на словарь, все еще раскрытый на столе. – На себя никогда и цента не тратила и вдруг выбрасывает целый доллар на это вот. Убери отсюда, пока жиром не измазала.

Я отнесла словарь в гостиную, потом налила папе горячего чая. Черного и сладкого, в точности как он любит. Сама села напротив, огляделась. Красно-белые клетчатые занавески пора стирать. Картинки, вырезанные мамой из рекламных календарей с беккеровской фермы и прикнопленные к стенам, потускнели. На полке над раковиной – щербатые тарелки да пожелтевшие миски. Линолеум потрескался, плита закоптилась. Барни облизывал поросенка. Я посмотрела на все, что тут было, даже дважды посмотрела, пока мысленно подбирала слова. Только собралась с духом и открыла рот, как папа опередил меня:

– Завтра будем варить сахар. Сок рекой течет, уже за сотню галлонов набралось. Упустим – пропадет. Завтра останешься дома и поможешь мне кипятить. И сестры твои тоже.

– Папа, я не могу. Я отстану, если хоть один день пропущу, а экзамены уже скоро.

– Коров наукой не накормишь, Мэтти. Нужно покупать сено. То, что я накосил осенью, кончается. Фред Беккер не торгует в кредит: чтобы купить сено, надо продать сироп.

Я попыталась еще спорить, но папа лишь глянул на меня поверх миски с кашей, и я вовремя умолкла. Он утер рот рукавом.

– Тебе еще повезло, что в этом году ходишь в школу, – сказал он. – Только потому, что твоей маме было важно, чтобы ты получила свой аттестат, – он выговорил на французский манер аттестá, акцент всегда появлялся у него, когда он сердился. – На следующий год ты учиться не будешь, я не могу все делать по хозяйству сам.

Я смотрела в стол. Я злилась на папу за то, что он удерживает меня дома, пусть даже всего на один день, но я знала, он прав: невозможно управиться с шестидесятиакровой фермой в одиночку. Вот если бы все еще длилась зима, когда не пашут и не сеют, и долгими вечерами только и дела, что читать и писать в толстой тетради, и папа не против… Раздосадованный, подумала я. Злой, недовольный, сердитый. Все эти определения подходили папе. Нечего было и пытаться смягчить его сладким чаем. С тем же успехом я могла бы поить чаем скалу. Я сделала глубокий вдох и ринулась в бой.

– Пап, я хочу тебя кое о чем попросить, – сказала я, и надежда, как я ни старалась ее утаить, вновь заиграла во мне, точно сок в молодых кленах.

– Хм? – он изогнул бровь, не отрываясь от еды.

– Можно мне летом устроиться на работу в отель? Например, в «Гленмор»? Эбби уже большая, сможет готовить и за всем присматривать. Я ее спросила, и она сказала, что согласна, и я подумала, что тогда я…

– Нет.

– Но папа!

– Тебе нет надобности искать работу. Ее вдовóль, – он вновь заговорил с французским акцентом, – прямо здесь.

Я знала, что он скажет «нет». К чему было спрашивать? Я уставилась на свои руки – красные, морщинистые старушечьи руки – и увидела то, что меня ожидало: батрачить лето напролет, не получая ни цента. Готовить, убирать, стирать, шить, кормить кур, запаривать пойло свиньям, доить коров, сбивать сметану, присаливать масло, варить мыло, пахать, сеять, мотыжить, полоть, собирать урожай, косить сено, обмолачивать, закатывать консервы – делать все, что выпадает на долю старшей из четырех сестер, у которых мама умерла, а никчемный братец удрал водить буксиры по Эри-каналу и отказывается вернуться домой и работать на ферме, как должно.

Я слишком сильно мечтала об этой работе – и слишком расхрабрилась, не к добру.

– Пап, там хорошо платят, – сказала я. – Я бы оставляла немного денег себе, а остальное отдавала тебе. Нам ведь нужны деньги.

– Ты не можешь жить в отеле сама по себе. Так не годится.

– Но я же не буду там одна! Ада Бушар, и Фрэнсис Хилл, и Джейн Майли – все идут в «Гленмор». И Моррисоны, управляющие, очень приличные люди. Ральф Симмс тоже там будет. И Майк Бушар. И Уивер.

– Уивер Смит – тоже мне, рекомендация!

– Ну пожалуйста, папа… – прошептала я.

– Нет, Мэтти. И хватит про это. В туристических отелях всякий люд ошивается.

«Всякий люд» – в смысле, мужчины. Папа то и дело предостерегал меня насчет лесорубов, трапперов, проводников и землемеров. Насчет туристов из Нью-Йорка и Монреаля. Актеров из театральных трупп Ютики, циркачей из Олбани и бродячих проповедников, которые всегда идут за ними вслед. «Мужчинам от тебя только одно и надобно, Матильда», – твердил он мне. Однажды я спросила: «Что именно?» и получила затрещину, а к ней предостережение «не умничать».

На самом деле, беда не в чужаках. Это лишь предлог. Папа знал всех управляющих отелями, знал, что по большей части это вполне пристойные места. Вся беда в том, что он не мог отпустить еще кого-то из нас. Я хотела было поспорить, воззвать к здравому смыслу. Но папа крепко сжал челюсти, желвак прыгал у него на скуле. Этот желвак нередко вот так скакал из-за Лоутона, и в последний раз, когда это случилось, папа замахнулся на него багром, которым придерживает бревна, и Лоутон сбежал из дому, и потом мы несколько месяцев о нем ничего не знали. Пока не пришла открытка из Олбани.

Я молча домыла тарелки и ушла к Хаббардам. Еле волокла ноги, словно две глыбы льда. Я так хотела заработать немного денег. Отчаянно хотела. У меня был план. Да, больше мечта, чем план, и «Гленмор» составлял лишь часть этой мечты. Но теперь я утратила надежду. Раз уж папа не отпустил меня в «Гленмор» – а это всего несколько миль от дома, – что он скажет, когда речь зайдет о Нью-Йорке?

Тривиáльный

Если у весны есть особый вкус, то это вкус молодого папоротника. Зеленого, хрусткого, новенького. Минерального, как грязь, из которой он растет. Яркого, словно солнце, которое пробуждает его к жизни. Предполагалось, что я вместе с Уивером собираю папоротник. Мы должны были наполнить две корзины, одну разделить между собой, а другую продать повару в отеле «Игл-Бэй», но я чересчур увлеченно поедала молодые ростки. Не могла удержаться. Наконец-то свежая зелень после долгих месяцев на старой картошке и бобах из банки.

– Быбефи, – пробурчала я с полным ртом. – Бобо. Быбефи фово.

– У маминой свиньи и то манеры лучше. Ты бы для начала проглотила, – посоветовал Уивер.

Я так и сделала. Только сначала прожевала еще кусок, и облизала губы, и закатила глаза, улыбаясь от уха до уха. Уж больно он вкусный, папоротник. Папа и Эбби предпочитают обжарить его в сливочном масле с солью и перцем, а я больше всего люблю вот так, прямо из земли.

– Выбери слово, Уивер, – сказала я наконец. – Победитель читает, проигравший собирает.

– Опять дурачитесь? – спросила Минни. Она сидела на камне, тут же, рядом с нами. Она ждала ребенка и стала очень толстой и ворчливой.

– Мы не дурачимся, миссис Компё, мы сражаемся на дуэли, – ответствовал Уивер. – Это дело серьезное, и мы просим секундантов соблюдать молчание.

– Тогда дайте мне корзину. Помираю с голоду.

– Нет. Ты слопаешь все, что мы собрали, – сказал Уивер.

Она умоляюще поглядела на меня.

– Ну пожалуйста, Мэтти! – проныла она.

Я покачала головой.

– Доктор Уоллес велел тебе двигаться, Мин. Сказал, это пойдет тебе на пользу. Слезай с камня и собирай сама.

– Мэтт, я уже достаточно двигалась. Шла сюда всю дорогу от озера. Я устала…

– Минни, мы готовимся к дуэли. Будь добра, не мешай, – Уивер надулся.

Минни вздохнула, что-то пробурчала. Оторвалась от своего камня, села на корточки посреди папоротника и принялась его проворно срывать. Она поедала его очень быстро, горстями запихивая в рот. Глядя на нее, я вдруг подумала: подойди я к ней ближе, она, чего доброго, и зарычит. Раньше Минни папоротник не любила, но это до того, как забеременела и стала трескать все, до чего могла дотянуться. Она мне говорила, что как-то раз, когда никто не видел, облизала кусок угля. А еще сосала гвоздь.

Уивер открыл книгу, которую принес с собой. Взгляд его остановился на подходящем слове.

– Неправедный, – сказал он и захлопнул книгу.

Мы встали спина к спине, каждый согнул большой палец правой руки и выставил вперед указательный – как будто пистолет.

– Насмерть, мисс Гоки, – торжественно произнес он.

– Насмерть, мистер Смит.

– Командуй, Минни.

– Не стану. Глупости.

– Ну же. Просто скомандуй.

– Считайте шаги, – буркнула она.

Мы двинулись каждый в свою сторону, считая шаги. На счете «десять» мы повернулись.

– Целься, – зевнула Минни.

– Мы тут стреляемся насмерть, Минни. Прояви хоть немного уважения.

Минни закатила глаза и заорала:

– Целься!

Мы прицелились.

– Огонь!

– Дурной! – крикнул Уивер.

– Аморальный! – крикнула я.

– Греховный!

– Преступный!

– Нечестивый!

– Несправедливый!

– Непорядочный!

– Бесчестный!

– Душевредный!

– Душевредный? Ну ты даешь, Уивер! Погоди, погоди, я сейчас…

– Поздно, Мэтт. Ты труп, – вмешалась Минни.

Уивер ухмыльнулся и сдул воображаемый дым с кончика пальца.

– Давай, собирай, – сказал он. Свернул куртку, подсунул ее себе под спину, длинные, как у кузнечика, ноги, подвернул под себя и раскрыл «Графа Монте-Кристо». И одну-то корзину без помощи набрать трудно, а уж две! И на Минни рассчитывать не стоит, она уже поплелась обратно к своему камню. Мне бы следовало остеречься и не бросать вызов Уиверу – он всегда побеждал в дуэлях на словах.

Сбор молодого папоротника – лишь один из множества способов заработать. Когда папоротника не было, мы собирали дикорастущую землянику или живицу – жевательную смолу. Там выходило десять центов – дайм, тут – целый четвертак, квотер. Двадцать пять центов казались мне богатством, пока пределом мечтаний был кулек шоколадных конфет или палочка лакрицы, но теперь все изменилось. Мне требовались деньги – много денег. Жизнь в Нью-Йорке, по слухам, недешева. В ноябре я заполучила одним махом пять долларов; еще доллар девяносто – и хватило бы на билет до Центрального вокзала. Мисс Уилкокс тогда послала мое стихотворение на конкурс, объявленный «Обозревателем Ютики». Мое имя попало в газету, и стихотворение тоже, и я выиграла пять долларов.

Надолго они у меня, правда, не задержались: нужно было заплатить за мамино надгробие.

– «Двадцать седьмого февраля 1815 года дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард дал знать о приближении трехмачтового корабля “Фараон”, идущего из Смирны, Триеста и Неаполя. Как всегда, портовый лоцман тотчас же отбыл из гавани, миновал замок Иф»[1], – начал читать Уивер.

Пока он читал, я тыкала палкой в мокрые гнилые листья, разыскивая крошечные зеленые ростки, которые пробиваются к свету, изгибаясь, словно завиток скрипки. Они прорастают во влажных и тенистых местах. Хотя поначалу ростки совсем маленькие, силенок им хватает. Сама видела, как, протыкая землю, они сдвигали с места тяжеленные валуны. Эта полянка прячется на заросшем тополями и соснами холме в четверти мили к западу от дома Уивера. Никто не знает об этом месте, кроме нас. Папоротника здесь хватит на две корзины сегодня и две завтра. Мы никогда не собираем все ростки подчистую. Оставляем расти и осеменять.

Я заполнила первую корзину примерно на треть, пока приключения моряков Дантеса и Данглара не поглотили меня целиком, а тогда, как со мной обычно случается при чтении захватывающей истории, я словно перестала быть собой и забыла про корзины, папоротник, деньги, забыла обо всем на свете, кроме слов.

– «Пока Данглар, вдохновляемый ненавистью, старается очернить своего товарища в глазах арматора, последуем за Дантесом, который…» – читал Уивер. – Эй! Давай, собирай, Мэтти! Мэтт, ты меня слышишь?

– А? – я застыла с корзиной у ног, вслушиваясь в слова, которые постепенно превращались в предложения, а предложения в страницы, а страницы становились чувствами и голосами, странами и людьми.

– Собирай папоротник, а не стой тут как пришибленная.

– Ладно, – вздохнула я.

Уивер закрыл книгу.

– Лучше я тебе помогу, иначе мы никогда не закончим. Дай мне руку.

Ухватившись за мою руку, он поднялся, чуть не перекувырнув при этом меня. Мы с Уивером Смитом знакомы уже десять лет, даже больше. Он мой лучший друг. Он и Минни. И все-таки я каждый раз невольно улыбаюсь, когда мы беремся за руки. У меня кожа такая бледная, чуть ли не прозрачная, а у него – темная, как табачный лист. Но на самом деле у нас с ним больше общего, чем отличий. Ладони у него розовые, как и у меня. Глаза карие, как и у меня. И внутри он такой же, как я. Он тоже любит слова и всем другим делам предпочитает чтение.

Уивер – единственный чернокожий мальчик в Игл-Бэе. А также в Инлете, на Большом Лосином озере и на Большой Лосиной станции, в Минноубруке, Клируотере, Мулине, Маккивере и Олд-Фордже. Может быть, он один такой на весь округ Северные Леса. Другого я никогда не встречала. Несколько лет назад чернокожие мужчины нанялись строить железную дорогу мистера Уэбба, которая протянулась от Мохока до Мэлоуна и дальше до самого Монреаля. Они поселились в отеле Бакли на Большой Лосиной станции, в нескольких милях к западу от Большого Лосиного озера, и уехали сразу, как только уложили последнюю шпалу. Один из них говорил моему отцу, что Бауэри, самый опасный район в Нью-Йорке, ничто по сравнению с Большой Лосиной станцией под вечер в субботу. Он говорил, что мошкá его не прикончила, и виски Джерри Бакли, и задиристые лесорубы, но готовка миссис Бакли его прикончит точно. Вот он и удрал, пока этого не случилось.

Уивер с мамой переехали сюда из Миссисипи после того, как папу Уивера убили прямо у них на глазах трое белых мужчин всего лишь за то, что он не сошел с тротуара, не уступил им дорогу. Мама Уивера решила: чем дальше на север они переберутся, тем лучше. «От жары белые люди звереют», – сказала она Уиверу, и, услышав про Большие Северные Леса, где, конечно же, прохладно и безопасно, она решила, что они будут жить именно тут. Они поселились примерно в миле от нас по Ункас-роуд, чуть южнее Хаббардов, в старой бревенчатой хижине, которую кто-то бросил за много лет до того.

Мама Уивера брала стирку. У нее было много работы в отелях и в лагерях лесорубов. Летом она стирала скатерти и постельное белье, а осенью, зимой и весной – шерстяные рубашки, и штаны, и длинные кальсоны, которые мужчины носят месяцами. Мама Уивера кипятила их в огромном железном котле у себя на заднем дворе. И самих лесорубов отстирывала – велела залезать в жестяную ванну и отскребаться, пока не порозовеет кожа, и только тогда возвращала им чистую одежду. Когда к ней разом являлась целая команда, лучше было не стоять с подветренной стороны. «Опять мама Уивера готовит суп из подштанников», – говаривал Лоутон.

А еще она разводила кур – много дюжин. В теплые месяцы она каждый вечер жарила по четыре-пять кур, пекла пироги и наутро везла эту снедь на телеге к станции Игл-Бэй. Машинист, проводники и голодные туристы раскупали все. Заработанное, каждый цент, она складывала в старый ящик из-под сигар, который хранила под кроватью. Все эти труды были для того, чтобы отправить Уивера в университет. В Колумбийский университет, город Нью-Йорк. Мисс Уилкокс, наша учительница, посоветовала ему подать заявление. Уиверу была обещана стипендия, и он собирался изучать историю и политику, а потом поступить в высшую юридическую школу. Он первым в своей семье родился свободным. Его деды и бабушки были рабами, и даже его родители родились в рабстве, но президент Линкольн освободил их, когда они были еще маленькими.

Уивер говорит, свобода – как мазь Слоуна: обещает больше, чем дает на самом деле. Говорит, эта свобода – всего лишь возможность выбирать из худших работ в лагерях лесорубов, отелях и на кожевенных фабриках. Пока его народ не сможет работать всюду, где работают белые, и свободно выражать свои мысли, и писать книги, и чтобы эти книги издавались; пока белых не будут наказывать за то, что они вешают черных, – ни один чернокожий не будет свободен по-настоящему.

Иногда я боялась за Уивера. У нас в Северных Лесах хватает таких же громил, как и в Миссисипи, – темных, невежественных, только и высматривающих, на кого бы свалить вину за свою никудышную жизнь, – а Уивер никогда не сойдет с тротуара, и шляпу он тоже не снимает. Он бы сцепился с любым, кто обзовет его ниггером, и страха он не знал. «Будешь ползать, поджав хвост, как дворняга, – рассуждал он, – и с тобой обойдутся как с жалкой шавкой. Распрямись во весь рост, как мужчина, – и с тобой обойдутся как с мужчиной». Для себя-то Уивер прав, но я порой думала: смогу ли я распрямиться во весь рост, как мужчина, если я – девушка?

– «Граф Монте-Кристо», похоже, отличная книга, да, Мэтти? А мы еще только вторую главу читаем, – сказал Уивер.

– Точно, – ответила я, наклоняясь к дружной поросли папоротника.

– Ты сама еще пишешь свои рассказы? – спросила Минни.

– Нет времени. И бумаги нет. Извела всю тетрадь для сочинений. Зато я много читаю. И учу слово дня.

– Слова надо пускать в ход, а не коллекционировать. Пользоваться ими, чтобы писать. Для того и существуют слова, – сказал Уивер.

– Я же тебе говорю: ничего не получается. Ты меня не слушаешь? Да и писать в Игл-Бэе не о чем. Может, в Париже, где жил мистер Думас…

– Дю-мá.

– Что?

– Дюма, не Думас. Ты же наполовину француженка.

– Где жил мистер Дюма-а-а, где все эти короли и мушкетеры – там есть о чем писать, но только не здесь, – повторила я слишком резко. – Здесь только варка сахара, и дойка, и готовка, и сбор папоротника, а кто захочет обо всем этом читать?

– Не скрежещи зубами, крокодилица, – сказала Минни.

– Я не скрежещу, – проскрежетала я.

– Те рассказы, что мисс Уилкокс отправила в Нью-Йорк, – не про королей и мушкетеров, – сказал Уивер. – Про отшельника Альву Даннинга и его одинокое Рождество – лучший рассказ, какой я в жизни читал.

– И как старый Сэм Данниган завернул бедняжку племянницу в одеяло, когда она умерла, и держал ее в леднике до весны, чтобы наконец похоронить, – подхватила Минни.

– И как Отис Арнольд застрелил человека, а потом утопился в озере Ника, лишь бы не сдаться шерифу, – сказал Уивер.

Я пожала плечами и продолжала разгребать листья.

– А что с «Гленмором»? – спросила Минни.

– Я не иду.

– А Нью-Йорк? Оттуда что-нибудь слышно? – спросил Уивер.

– Нет.

– Мисс Уилкокс получила какое-нибудь письмо? – наседал он.

– Нет.

Уивер тоже немного покопался в земле, потом сказал:

– Ответ придет, Мэтт. Я точно знаю. А пока что не переставай писать. Ничто не может помешать тебе, если ты этого по-настоящему хочешь.

– Легко тебе говорить, Уивер! – взорвалась я. – Твоя мама тебя не трогает. А будь у тебя три сестры, за которыми надо присматривать, и проклятая огромная ферма, где от рассвета до заката – проклятая бесконечная работа? Как тебе? Думаешь, ты продолжал бы писать рассказы?

Я почувствовала, как сжимается горло, и сглотнула два-три раза, чтобы протолкнуть ком. Я очень редко плачу. Папа скор на затрещины и терпеть не может нытья и слез.

Уивер поглядел мне прямо в глаза.

– Не работа мешает тебе, Мэтт. И не нехватка времени. Правда же? У тебя всегда было работы по горло, а времени в обрез. Обещание – вот что тебе мешает. Ей не следовало брать с тебя слово. Она не имела права этого требовать.

Минни умеет остановиться вовремя, но Уивер – никогда. Как овод, будет жужжать и кружить, высматривая уязвимое место, а потом укусит – очень больно.

– Она умирала. Ты бы для своей мамы сделал то же самое, – сказала я, глядя под ноги. Чувствовала, что слезы уже подступают, и не хотела, чтобы он их увидел.

– Бог забрал ее жизнь, а она забрала твою.

– Заткнись, Уивер! Ничегошеньки ты не понимаешь! – крикнула я, и слезы хлынули.

– Язык у тебя без костей, Уивер Смит! – возмутилась Минни. – Что ты наделал! Сейчас же извинись.

– Не за что извиняться. Я сказал правду.

– Мало ли что. Не всякую правду обязательно вслух говорить, – сказала Минни.

Воцарилось молчание, и некоторое время тишина прерывалась только шорохом падающего в корзину папоротника.

Несколько месяцев назад Уивер кое-что сделал – ради меня, как он утверждает, хотя мне казалось, что назло мне. Он подобрал мою тетрадь с сочинениями, которую я забросила за железнодорожные пути, в сторону леса, и отдал ее мисс Уилкокс.

В эту тетрадь я записывала свои рассказы и стихи. Показывала я их только трем людям: маме, Минни и Уиверу. Мама сказала, что от них ей плакать хочется, а Минни – что они ужасно хороши. Уивер же заявил, что они более чем хороши, и велел мне показать их мисс Пэрриш, которая преподавала у нас до мисс Уилкокс. Он сказал, она придумает, как ими распорядиться. Может быть, в журнал пошлет.

Я не хотела, он не отставал, и в итоге я послушалась, Не знаю, на что я надеялась. Наверное, на похвалу, самую маленькую. Чтобы меня чуточку приободрили. Но вышло совсем не так. Однажды после уроков мисс Пэрриш отвела меня в сторону. Она сказала, что прочитала рассказы и сочла их мрачными и угрюмыми. Сказала, что литература должна возвышать дух и такой молодой девушке, как я, следует обратить свой ум к более вдохновляющим и жизнерадостным темам, чем одинокие отшельники и мертвые дети.

– Оглядись по сторонам, Матильда! – сказала она. – Посмотри на деревья, озера и горы. На величие природы. Оно внушает радость и восхищение. Почтение. Преклонение. Красивые мысли и изящные слова.

Я и так оглядывалась по сторонам. Я видела все то, о чем она говорила, и многое другое. Видела, как медвежонок задирает морду под проливным весенним дождем. Видела серебро зимней луны, ослепительно горящей высоко в небе. Видела алую красу сахароносных кленов осенью и невыразимую тишину горного озера на рассвете. Все это я знала и любила. Но я видела и темную сторону. Трупы истощенных оленей зимой. Неистовую ярость метели. И мрак, что всегда таится под соснами – даже в самый ясный день.

– Я вовсе не хочу сказать, будто тебе не следует писать, милочка, – продолжала она, – только попробуй найти другие темы. Не столь отталкивающие. Например, пиши о весне. О весне можно написать очень много! О свежих зеленых листиках. О нежных фиалках. О том, как возвращается после зимы малиновка.

Я не ответила. Молча взяла свою тетрадь и ушла, слезы стыда жгли мне глаза. Уивер ждал меня за школой. Он спросил, что сказала мисс Пэрриш, но я не стала рассказывать. Молчала, пока мы не отошли на милю от города, и тогда зашвырнула тетрадь для сочинений в лес. Уивер побежал за ней. Я сказала ему, чтобы оставил лежать, где лежит. Так я решила – избавиться от нее. А Уивер ответил, раз я тетрадь выбросила, она больше не моя. Теперь она принадлежит ему, и он волен поступать с ней как вздумается.

И он, гад зловредный, оставил тетрадь у себя и ждал подходящего случая. Потом мать мисс Пэрриш заболела, и мисс Пэрриш уехала в Бунвилль за ней ухаживать, а школьный совет пригласил на ее место мисс Уилкокс, которая снимала жилье в «Лачуге Фостера» в Инлете. И тут Уивер отдал мисс Уилкокс мою тетрадь, даже словом об этом не обмолвившись. А она прочла и сказала, что у меня дар.

– Настоящий дар, Мэтти, – сказала она. – Редкий.

И с тех пор по милости этих двоих, Уивера Смита и мисс Уилкокс, я стала мечтать о том, о чем мне мечтать вовсе не положено, и то, что они называют словом «дар», кажется мне бременем.

– Мэтти, – нарушил молчание Уивер, не переставая бросать папоротник в корзину.

Я не ответила. Не потрудилась выпрямиться и посмотреть на него. Старалась не думать о том, что он мне наговорил.

– Мэтти, какое у тебя сегодня слово дня?

Я отмахнулась.

– Ну же, ответь!

– Тривиальный, – пробормотала я.

– Что оно значит?

– Уивер, она не хочет с тобой разговаривать. Никто не хочет с тобой разговаривать.

– Помолчи, Минни.

Он подошел ко мне, забрал мою корзину. Тут уж мне пришлось посмотреть на него. Я увидела, что взглядом он просит прощения, хотя никогда не попросит прощения словами.

– Что оно значит?

– Простой. Элементарный. Примитивный. Упрощенный, дурацкий, тупой.

– Составь предложение.

– Уиверу Смиту пора отказаться от тривиальных потуг изъясняться красноречиво и признать первенство Матильды Гоки в словесных дуэлях.

Уивер улыбнулся. Поставил на землю обе корзины.

– Ничья, – сказал он.

– Что тебе тут понадобилось, Мэтти?

Стряпуха. Напугала меня так, что я чуть из кожи не выпрыгнула.

– Ничего, мэм, – бормочу я, захлопывая дверь в погреб. – Я… я только…

– Мороженое готово?

– Почти готово, мэм.

– Не мэмкай мне! И пока не закончишь, чтоб больше не вставала с этого места.

Стряпуха нервничает. Больше обычного. Да и мы все тоже. И прислуга, и гости. Все нервничают, все грустят. За исключением только старой миссис Эллис, которая впала в ярость и требует вернуть ей деньги, потому что покойница чуть ли не посреди гостиной несовместима с ее планами хорошо провести день.

Я возвращаюсь к мороженице, чувствуя, как тяжело обвисает карман юбки, набитый письмами Грейс Браун. Зачем Стряпухе понадобилось войти в кухню именно сейчас? Еще бы полминуты, и я бы сбежала по ступенькам в погреб, к огромной угольной печи. «Гленмор» – заведение современное, в каждом номере газовый светильник и в кухне газовая плита, но печь, на которой согревается вся вода для отеля, по-прежнему топится углем. Письма тут же вспыхнули бы, и всё, я от них избавлена.

С того самого момента, как Грейс Браун мне их отдала, я отчаянно мечтала поскорее с ними разделаться. Она вручила мне их вчера днем, на веранде, после того как я принесла ей лимонад. Я пожалела ее – видно было, что она плакала. И я знала почему. За ужином она поссорилась со своим воздыхателем. Из-за церкви. Она хотела прогуляться и найти церковь, а он настаивал – взять напрокат лодку.

Сперва она отказалась от питья, сказав, что нечем платить. Но я сказала, что платить не надо, рассудив так: о чем миссис Моррисон не узнает, из-за того не станет переживать. А потом, когда я уже собиралась уйти, Грейс меня остановила. Открыла чемодан своего спутника и вытащила связку писем. Еще несколько вытащила из своей сумочки, развязала ленточку, сложила те и другие письма вместе и снова завязала, и попросила меня их сжечь.

Просьба меня смутила, я даже не нашлась, что ответить. Гостям чего только не взбредет в голову. Потребуют, например, омлет из двух с половиной яиц. Не из двух, не из трех, а ровно из двух с половиной. Кленовый сироп к печеной картошке. Черничные кексы без черники. На ужин форель, но только чтоб не пахла рыбой. Я выполняю все просьбы и держу улыбку, но еще никто не просил меня сжечь письма, и я не представляла себе, как буду объясняться со Стряпухой.

– Мисс, я не могу… – попыталась отговориться я.

Она схватила меня за руку.

– Сожгите их! Пожалуйста! – прошептала она. – Обещайте бросить их в огонь! Их никто не должен увидеть! Пожалуйста!

И она сунула их мне в руку, а глаза у нее стали такие дикие, что я испугалась и поспешно кивнула, соглашаясь.

– Конечно, мисс! Все сделаю. Прямо сейчас и сожгу.

И тут он – Чарльз, или Честер, или как его звать – окликнул ее с лужайки:

– Билли, ты идешь? Я раздобыл лодку.

Я сунула письма в карман и напрочь забыла о них до той минуты, во второй половине дня, когда пошла наверх переменить фартук. Тогда я сунула их под матрас и решила, что не стану пока сжигать: вдруг Грейс Браун передумает и попросит их обратно. С гостями такое бывает. Сердятся, когда приносишь сливочный пудинг, который сами же и заказали, потому что им теперь хочется шоколаду. И если рубашка после стирки жестковата, это опять-таки моя вина, хотя сами просили посильнее накрахмалить. Я вовсе не хотела, чтобы Грейс Браун пожаловалась на меня миссис Моррисон: зачем я сожгла ее письма, на самом деле она этого не хотела, – но Грейс так и не передумала. И не пожаловалась. А теперь уж не передумает и не пожалуется.

Я побежала наверх за письмами сразу, как только Грейс принесли в отель, и с тех пор все ждала, чтобы Стряпуха отвлеклась. Было уже почти пять часов. Еще час – и накрывать к ужину, тогда не урвать и минутки сбегать в погреб, даже если за мной не будут следить.

Дверь из столовой распахивается, и входит Фрэнни Хилл с пустым подносом на плече.

– Господи! Как это люди ухитряются проголодаться, сидя на задницах и слушая лекцию о замках Франции, – говорит она. – Скучные картинки в волшебном фонаре, и кто-то что-то бубнит.

– Я шесть дюжин пирожков на этот поднос клала. Все подчистую умяли? – спрашивает Стряпуха.

– И выпили два котелка кофе, кувшин лимонада и чая котел. А теперь требуют еще.

– Нервы, – говорит Стряпуха. – Люди слишком много едят, как нервы разгуляются.

– Берегись Номера Шесть, Мэтт. Он опять за свое, – шепчет, проходя мимо меня, Фрэн.

Так мы прозвали мистера Максвелла, который в столовой всегда садится за столик номер шесть в темном углу. Он вечно распускает руки – и не только руки.

Дверь снова с грохотом распахивается. На этот раз Ада.

– Тут человек из Бунвилльской газеты. Миссис Моррисон сказала, чтоб я принесла ему кофе с сэндвичами.

По пятам за ней Уивер.

– Мистер Моррисон велел передать, что сегодня песен у костра не будет, закуски можете не готовить. И поход к озеру Дарта на завтрашнее утро он отменил, так что еду для пикника паковать тоже не надо. Но днем он хочет устроить праздник мороженого для детей. И еще нужны сэндвичи для тех, кто занимается поисками, – к тому времени как они вернутся с озера, ближе к ночи.

Стряпуха утирает лоб тыльной стороной ладони. Ставит воду на огонь и открывает металлическую банку, стоящую на полке у плиты.

– Уивер, я тебе с утра велела принести кофий. Как об стенку горох! – ворчит она.

– Я принесу! – чуть ли не ору я. Большой мешок с кофейными зернами лежит как раз в погребе.

Стряпуха прищуривается.

– Тебя хлебом не корми, дай только в погреб сбегать! Что у тебя на уме?

– Ее там небось Ройал Лумис ждет, – ухмыляется Фрэн.

– Спрятался за бочкой с углем и жаждет по-це-лу-я, – подхватывает Ада.

– Чешет в затылке и гадает, почему свет погасили, – добавляет Уивер.

У меня вспыхивают щеки.

– Сиди где сидишь, сбивай мороженое, – велит Стряпуха. – Уивер, марш за кофием.

Я приподнимаю крышку мороженицы, заглядываю внутрь. Какое там, ручку еще крутить и крутить. А я вращала ее так долго, что плечо разболелось. Уивер еще раньше приготовил галлон клубничного, а Фрэн – ванильного. В кухне дел всегда по горло, все номера в отеле и все коттеджи заняты постояльцами, а в последние часы, после того как нашли тело, работы еще прибавилось. Миссис Моррисон предупредила нас: завтра приезжает шериф из самого Херкимера. И коронер. А еще репортеры из городских газет, непременно. Стряпуха не могла допустить, чтобы в «Гленморе» кому-то чего-то не хватило. Хлеба и лепешек она напекла столько, что могла бы накормить всю округу, мужчин, женщин и малых детей. А еще дюжину пирогов, шесть многослойных тортов и две кастрюли рисового пудинга.

Уивер ныряет в погреб. И тут я слышу выстрелы с озера – три подряд.

Ада и Фрэн придвигаются ко мне.

– Будь он жив, его бы уже нашли, – произносит Фрэн вслух то, о чем мы все думаем. – Или он сам бы дорогу нашел. Выстрелы далеко разносятся.

– Я посмотрела в гостевой книге, – шепчет Ада. – Фамилии у них разные. Путешествовали вместе, но они, выходит, не муж и жена.

– Наверное, сбежали, чтобы пожениться, – говорю я. – Я прислуживала им за обедом и слышала, как они говорили про церковь.

– Говорили про церковь? – переспрашивает Ада.

– Ага, – подтверждаю я, пытаясь себя убедить, что спорить – это все равно что говорить. Ну, почти. – Может быть, отец Грейс Браун не одобрял Чарльза Джерома, – пускаюсь я в рассуждения. – Может, у него денег совсем нет. Или ее просватали за другого, а она полюбила Чарльза Джерома. И они убежали в Северные Леса, чтобы обвенчаться…

– …а до того решили романтически покататься на лодочке, поклясться друг другу в любви посреди озера… – мечтательно подхватывает Ада.

– …и он наклонился над водой, чтобы сорвать для нее кувшинки… – продолжает Фрэнни.

– …а лодка перевернулась, и они оба упали в воду, и он пытался спасти ее и не сумел. Она выскользнула из его объятий… – говорю я.

– Ох, как это печально, Мэтти! Так печально и романтично! – вздыхает Ада.

– …и тогда он тоже утонул. Перестал бороться с волнами, потому что не захотел жить без нее. И теперь они вовеки будут вместе. Несчастные влюбленные, как Ромео и Джульетта, – завершаю я сюжет.

– Вовеки вместе… – эхом отзывается Фрэнни.

– …на дне Большого Лосиного озера. Мертвее мертвого, – встревает Стряпуха. Ушки у нее всегда на макушке, словно у кролика, и она все слышит, даже когда думаешь, что ей не до тебя. – И пусть это послужит уроком тебе, Фрэнсис Хилл. Девчонки, что тайком гуляют с парнями, плохо кончают. Ясно тебе?

Фрэн хлопает глазами.

– Ой, миссис Хеннеси, да я без понятия, о чем вы толкуете.

Отличная актриса, ей бы на сцене играть.

– А я думаю, прекрасно ты все поняла. Где ты была две ночи тому назад? Около полуночи?

– Туточки, где же еще. Спала в своей постели.

– И не выбиралась по-тихому в «Уолдхейм» на свиданку с Эдом Компё, а?

Попалась Фрэн. Покраснела как маков цвет.

Я испугалась, что Стряпуха примется ее отчитывать, но она лишь приподнимает пальцем подбородок Фрэн и говорит:

– Если парень хочет тебя куда-то повести, вели ему зайти за тобой честь по чести или пусть вовсе не зовет. Ясно тебе?

– Да, мэм, – мямлит Фрэн, и, судя по выражению ее лица и лица Ады, внезапная снисходительность нашей Стряпухи для них такая же неожиданность, как и для меня. И уж совсем не по себе мне делается, когда я замечаю, как, направляясь к лестнице, ведущей в погреб, Стряпуха утирает глаза.

– Уивер! – орет она со ступеньки. – Ты кофий несешь или проращивать его вздумал? Живей!

Я гляжу на тонкое золотое колечко на своей левой руке, с поцарапанным опалом и двумя тусклыми гранатиками. Красивым я его никогда не считала, но мне вдруг становится радостно, очень радостно оттого, что Ройал мне его подарил. И оттого, что он всегда, приходя в «Гленмор», вызывает меня к кухонной двери у всех на виду.

Я снова берусь за ручку мороженицы, дописывая и редактируя в голове свою историю, романтическую и трагическую. Итак, Чарльз Джером и Грейс Браун полюбили друг друга. Потому-то они и приехали сюда. Они сбежали, чтобы обвенчаться, а не «тайком гулять», как выражается Стряпуха. Я вижу, как Чарльз Джером улыбается и тянется за кувшинкой, вижу, как переворачивается кверху дном лодка и как он отважно пытается спасти любимую девушку. И я уже не вижу заплаканного лица Грейс, не вижу, как дрожат ее руки, когда она вручает мне письма. Я больше не гадаю, что было в этих письмах и почему они адресованы Честеру Джиллету, а не Чарльзу Джерому. Почти уговорила себя, что, наверное, я вовсе и не слышала, как Грейс Браун называла Чарльза Джерома Честером. Наверное, мне почудилось.

Я заканчиваю историю на том, как Грейс и Чарльза хоронят в одной могиле на роскошном кладбище в Олбани: их родители корят себя за то, что встали на пути у юных влюбленных. В таком виде рассказ мне понравился. Для меня это нечто новое – история, в которой все аккуратно сходится и не остается висящих концов и нераспутанных ниток, и в итоге я чувствую умиротворение, а не сумятицу. Рассказ со счастливым концом – настолько счастливым, насколько возможно, когда героиня мертва и герой, скорее всего, тоже. Та разновидность сюжета, о которой я однажды сказала мисс Уилкокс, что это ложь. И что я бы такого писать не стала.

Парадóкс

Не было на нашей ферме ничего столь же неподатливого – и тут ни громоздкий фургон для сена, ни пни на северном поле, ни валуны на дальнем лугу не идут ни в какое сравнение, – ничего и никого такого же упертого, неподвижного, непреклонного и неуступчивого, как мул Миляга. Я билась с Милягой на кукурузном поле, заставляла его тащить плуг.

– Ну же, Миляга! Пошел, Миляга! – орала я, подхлестывая его вожжами.

Он не трогался с места.

– Иди, Миляга… иди, скотина! – верещала Бет, протягивая ему кусок кленового сахара.

– Давай, мальчик, давай, мул! – звал Томми Хаббард, размахивая старой соломенной шляпой. Миляга любил их пожевать.

– Шевели жирной задницей, жопа ты эдакая! – ругалась Лу, дергая за уздечку.

Но Милягу с места не сдвинешь. Он стоял как вкопанный, только время от времени поворачивал голову и норовил укусить Лу.

– Сделай шажок, Миляга! Пожалуйста! – умоляла я.

Сухой и на редкость теплый для начала апреля день, я выбилась из сил, перемазалась, с меня капал пот. Мышцы рук болели, ладони я стерла, направляя плуг, и зла была, словно оса. Папа снова заставил меня пропустить уроки, а я так хотела в школу. Я ждала письма – того, что придет на имя мисс Уилкокс, если вообще придет, – и больше ни о чем не могла думать. Я сказала папе, что должна пойти в школу. Сказала, что надо учить алгебру. Сказала, что мисс Уилкокс задала нам «Потерянный рай», это нелегкое чтение, и если я пропущу день, то отстану от класса. Но папу мои слова ничуть не тронули. Он следил за приметами – в феврале не было тумана, в марте не было грома, в Страстную пятницу дул южный ветер – и был уверен, что хорошая погода устоится.

Большинство у нас начинают сажать кукурузу перед Днем поминовения, в конце мая, но папа решил сеять в середине месяца и никак не позже, а значит, уже пора было пахать. В Северных Лесах всего-то сто дней выдается без заморозков, а кукурузе надо вырасти и созреть. Папа хотел увеличить наше молочное стадо. Оставить себе телочек, если получится, не продавать их, – но как оставить, если их нечем кормить, а чтобы их кормить, нужно вырастить больше кукурузы. В тот день мне было велено вспахать два акра, и я успела пройти лишь треть, когда Миляга вздумал бить отбой. Если бы я не закончила работу, папа поинтересовался бы, с какой стати я все бросила. Прежде вспашка числилась обязанностью Лоутона, да только теперь его тут не было. Папа и сам бы сделал эту работу, если б мог, но он возился с Ромашкой – она телилась. Так что это выпало делать мне.

Я наклонилась и подобрала камень. Только замахнулась, чтобы метнуть его Миляге в зад, как позади меня чей-то голос произнес:

– Угодишь в него – напугается. Рванет, вынесет и плуг, и тебя через поле и сквозь загородку.

Я обернулась. У края поля стоял и наблюдал за мной высокий светловолосый юноша. Выше ростом, чем мне помнилось. Широкоплечий. Красивый. Самый красивый из мальчиков Лумисов. На плече у него лежало колесо от повозки, он придерживал его, просунув руку между спицами.

– Привет, Ройал, – сказала я, стараясь не сосредоточивать слишком надолго взгляд ни на одной из его черт. Ни на пшеничных волосах, ни на глазах, которые Минни считала ореховыми, но по мне они в точности совпадали оттенком с гречишным медом, ни на крошечной веснушке чуть выше рта.

– Привет.

Ферма Лумисов граничит с нашей. Она куда больше: целых девяносто акров. Поначалу она почти вся была заболочена, хуже, чем у нас, но мистер Лумис с помощью сыновей расчистил сорок акров, а мы пока только двадцать пять. Лучшую землю, из которой выкорчевали пни и камни, мы распахивали и выращивали кукурузу и сено для скота, а еще картофель – часть для себя, часть на продажу. А те места, где гнили горелые пни, и те, которые оставались каменистыми или болотистыми, папа использовал под пастбище для коров. Самые плохие участки засадили гречихой – она неприхотлива и растет почти всюду. Папа надеялся за лето расчистить еще пять акров, но без Лоутона ему было не справиться.

Ройал перевел взгляд с Миляги на меня и обратно. Опустил колесо на землю.

– Давай мне, – сказал он, отбирая у меня вожжи. – Ну, пошел! – заорал он и ловко щелкнул вожжами по крупу Миляги. Гораздо сильнее, чем щелкала я. Миляга пошел. Ого, как пошел! Томми, Бет и Лу радостно заорали, а я почувствовала себя тупой, как мешок картошки.

Ройал – второй сын в семье. Есть еще двое младше. Самый старший, Дэниел, только что обручился с Белиндой Беккер («Ферма и корм Беккеров», Олд-Фордж). «Белинда» – красивое имя. Тает во рту, как меренга, как завиток кленового сахара на снегу, когда готовишь леденцы. Не то что «Мэтт». «Мэтт» – имя отрывистое, резкое, почти мальчишеское.

Помолвка Дэна и Белинды стала у нас главной новостью. Удачная пара: Дэн работящий, а у Белинды, конечно, будет хорошее приданое. Моя тетя Джозефина говорила, что поначалу ожидалась и вторая помолвка. Говорила, Ройал запал на Марту Миллер, чей отец – пастор в Инлете, но потом ее бросил. Никто не знал, в чем дело, но тетя Джози сказала, это потому, что родители Марты – «херкимерские алмазы», а это вовсе не алмазы, а кристаллы, которые только немного похожи на алмазы, так-то им грош цена. У мистера Миллера славная пара гнедых, Марта носит красивые платья, но по счетам они не платят. Не знаю, какое отношение все это имеет к помолвке, но уж если кто и разбирается в подобных делах, так это моя тетя. Она женщина болезненная, домоседка, и ей нечем себя развлечь, только сплетнями. На любой слух она бросается, как медведица на форель в ручье.

Дэн старше Ройала всего на год, и они всегда соперничали. Будь то бейсбол, или кто соберет больше ягод, или больше нарубит дров – всякий раз старались превзойти один другого. В прошлом году я их почти не видела. Раньше я бывала у них в гостях, когда они приглашали Лоутона в поход на дальнюю рыбалку, и мы вместе ходили в школу, но и Дэн, и Ройал рано бросили учиться. Книжное знание их не привлекало.

Я наблюдала, как Ройал провел борозду, повернул в конце поля, вспахал еще ряд, возвращаясь ко мне.

– Спасибо, Ройал, – пробормотала я. – Теперь я с ним справлюсь.

– Нормально, я все доделаю. Иди за нами и убирай камни.

Я покорно пошла следом, подбирая вывернутые плугом камни и корни, складывая их в корзину, чтобы выбросить в конце поля.

– Как вы поживаете-то? – окликнул он меня спустя несколько рядов, обернувшись.

– Хорошо, – сказала я.

И тут я споткнулась и уронила корзину. Он остановился, подождал, пока я распрямлюсь, потом снова двинулся вперед. Он шел быстро, я с трудом поспевала за ним. Ройал прокладывал прямые, глубокие борозды. Куда лучше моих. Рядом с ним я чувствовала себя неуклюжей. И растерянной. Растеклюжей.

– Отличная земля. Черная, жирная.

Я посмотрела себе под ноги. И правда, очень темная, как влажный молотый кофе.

– Верно, – сказала я.

– Получите с нее хороший урожай. Почему ты зовешь мула Милягой? Вот уж ничего милого.

– Это парадокс, – сказала я, обрадовавшись возможности использовать слово дня.

– Чего пара? Мул-то один.

– Не пара, а пара-докс. Это противоречивое высказывание. Например, когда говорят: «Такой красивый, глазам больно смотреть». Это слово пришло из древнегреческого, оно значило «неожиданный, не такой, каким кажется». Мое слово дня. Я каждое утро выбираю в словаре слово, запоминаю и стараюсь как-то использовать. Помогает расширить словарный запас. Сейчас я читаю «Джейн Эйр» и почти все понимаю сразу, не приходится смотреть в словарь. «Парадокс» очень трудно вставить в разговор, но ты спросил, почему такой вредный мул – Миляга, – и вот оно. Идеальная возможность…

Ройал оглянулся на меня через плечо – это был суровый, прямо-таки испепеляющий взгляд, я почувствовала себя самой болтливой болтуньей в округе Херкимер. Закрыла рот и попыталась угадать, о чем говорят девочки вроде Белинды Беккер и почему парни так охотно их слушают. Я знала много слов, куда больше, чем Белинда, которая время хихикала и говорила «шик», «парниша» и «устамши ужасть» – но только от этих слов мне проку не было. Некоторое время я смотрела себе под ноги, на борозды, но стало скучно, и тогда я уставилась на задницу Ройала. Раньше я никогда не замечала эту часть тела у мужчин. У папы ее не было. Плоская, словно доска. Мама его даже дразнила, а он отвечал, это хозяева лесопилки так его загоняли. А у Ройала она очень славная, подумала я. Круглая, крепкая, как две булочки. И тут он обернулся, и я покраснела. Подумала, как бы поступила на моем месте Джейн Эйр, но сообразила, что Джейн Эйр, благовоспитанная англичанка, вообще не стала бы таращиться на задницу Рочестера.

– Папаша-то твой где? – спросил Ройал.

– У Ромашки. Она телится. И Эбби тоже. То есть Эбби не телится, но тоже там.

Ох, мне бы рот наглухо зашить.

У Ройала нашлись и другие вопросы. Чем папа удобряет почву. Сколько акров собирается расчистить. Будет ли сажать этой весной картошку. А гречку будет? И не трудно ли ему одному управляться на ферме.

– Он не один. Я ему помогаю, – ответила я.

– Но ты еще школу не кончила, так? Кстати, чего ты застряла в школе? Она ж для малышни, а тебе сколько – пятнадцать?

– Шестнадцать.

– А Лоутон где? Возвертаться не думает?

– Ты колонку новостей ведешь? – вмешалась Лу.

Ройал не засмеялся. Засмеялась я. После этого он притих. Через два часа поле было вспахано полностью. Я угостила Ройала кукурузной лепешкой и налила паточного лимонада из каменного кувшина. Выдала по куску лепешки Томми, Лу и Бет.

Ройал пристально следил, как Томми жует свою порцию.

– Эти Хаббарды вечно голодные, никак брюхо не набьют. Ты чего здеся торчишь, Том?

Том посмотрел на свой кусок лепешки – желтый, крошащийся у него в руках.

– Я вроде как хотел Мэтт помочь. И ее папане.

– Ты бы собственной мамаше помог вспахать поле.

– У нас нет плуга, – пробормотал Томми, и даже шея у него покраснела.

– А на кой он вам? Она завсегда найдет кого-нить, кто ей вспашет, верно говорю, Том?

– Хватит, Ройал, что ты привязался к Эмминому полю? – вступилась я.

Не нравился мне жесткий блеск его глаз – и несчастный, затравленный взгляд Томми тоже не нравился. Мальчики Лумисы всегда задирали Хаббардов, гнали их, как свора гончих – опоссума. Лоутону не раз случалось защищать Томми от младших Лумисов.

Ройал пожал плечами, откусил кусок от своей лепешки.

– Вкуснотища, – сказал он.

Я хотела честно признаться, что лепешку испекла Эбби, но его медового цвета глаза смотрели на меня, а не на лепешку, и взгляд их смягчился – вот я и промолчала.

Ройал пристально изучал меня, склонив голову набок, и на миг мне показалось – очень странное чувство, – что сейчас он разожмет мне челюсти и проверит зубы или поднимет мою ногу и постучит по стопе, словно по копыту. Тут я услышала крик и увидела, как папа машет нам руками от хлева. Он подошел к нам, сел рядом. Я отдала ему свой стакан лимонада.

– Ромашка отелилась бычком, – сказал папа устало и улыбнулся.

Мой папа становится таким красивым, когда улыбается: глаза у него синие, как васильки, зубы белые, так и блестят. Он давно уже не улыбался, и теперь это было – как радуга после дождя. Как будто мама вот-вот развесит белье и тоже присядет рядом с нами. Как будто в любой момент из леса может выйти Лоутон с небрежно переброшенной через плечо удочкой.

Бет, Лу и Томми убежали смотреть новорожденного теленка. Папа допил лимонад, и я налила ему еще. Этот кисло-сладкий напиток пьется легче воды, когда тебе жарко и томит жажда. В него добавляется немного уксуса, имбиря и кленового сиропа.

Папа оглядел нас – Миляга распряжен, у Ройала рубашка промокла от пота, у меня руки грязные от камней – и все понял.

– Я перед тобой в долгу, – сказал он соседу. – Пахать – работа сына, а не дочери. Я-то думал, я вырастил сына, который этим займется.

– Пап, – тихонько вставила я.

– Не пойму, с чего он уехал. Меня бы от такой земли силком не оттащили, – сказал Ройал.

Я нахмурилась. Я тоже сердилась на Лоутона за то, что он нас бросил. Но Ройал не из нашей семьи, а значит, не имел права судить моего брата. К тому же я и сама не понимала, почему Лоутон ушел из дома. Знала только, что они с папой поссорились. Я видела, как они сцепились в сарае. Дошло до кулаков, а потом папа схватился за багор. Лоутон вбежал в дом, побросал свои вещи в старый мешок из-под муки и выскочил за дверь. Я за ним. И я, и Лу, но папа нас перехватил.

– Пусть уходит.

Он встал перед нами на ступеньке.

– Но куда же он пойдет, папа? Посреди зимы! – взмолилась я. – Нельзя его так отпускать.

– Я сказал: пусть идет, куда хочет! А вы – марш в дом!

Он втолкнул нас внутрь, захлопнул дверь и запер ее, словно боялся, как бы и мы не ушли. После этого он так переменился, что мы все как будто потеряли и отца тоже, а не только маму и брата. Несколько дней спустя я спросила его, из-за чего вышла ссора. Но вместо ответа он гневно полыхнул глазами, и я не стала больше приставать.

Папа и Ройал поговорили немного о хозяйстве, о ценах на молоко, и кто собирается обустраивать новые дачи на Четвертом озере или на горе у Большого Лосиного озера, и сколько постояльцев там поместится, и о том, что спрос на сливки и масло в нынешнем сезоне взлетит до небес, и с какой стати кто-то станет покупать опивки, что доставляют сюда поездом из Ремзена, когда можно купить свежее молоко прямо здесь, на месте.

Потом Ройал подхватил свое колесо и сказал, что ему пора к Бёрнапу. Железная ступица ослабла, а из всех, кто живет поблизости, только у Джорджа Бёрнапа есть кузня. Когда он ушел, я подумала: сейчас мне достанется за то, что сидела тут с парнем и пила с ним лимонад. Но нет, папа лишь собрал упряжь Миляги и повел его в хлев, спрашивая на ходу у мула, не знает ли тот, почему у Фрэнка Лумиса четверо славных парней, а у него, у папы, – ни одного.

Летарги́ческий

– В пантеоне великих писателей, звучных голосов, Мильтон восседает подле Шекспира, – говорила мисс Уилкокс, расхаживая из угла в угол, и ее каблуки звонко щелкали – цок-цок – по деревянному полу. – Конечно, кто-нибудь мог бы возразить, что и Джон Донн заслуживает…

– Эй, Мэтти! Мэтти, глянь!

Я отвела взгляд от книги, которую читала на пару с Уивером, и покосилась влево. Джим и Уилл Лумисы выгуливали паука на ниточке. Пускали его ползать взад-вперед на этом поводке и хихикали как идиоты. Дрессировка всяких мелких тварей – их конек. Сначала Джим выдергивал нитку из подола своей рубашки, тщательно завязывал крошечную петельку. Потом, как только мисс Уилкокс отворачивалась, Уилл ловил муху или паука. Хватал их проворнее, чем Ренфилд в «Дракуле» Брэма Стокера, но хоть не ел свою добычу, и на том спасибо. Он складывал руки лодочкой и тряс пленника, пока тот вконец не одуреет. Дальше Уилл держал своего жука-паука, а Джим накидывал ему на голову петлю. Очнувшись, букашка становилась очередной звездой в цирке братьев Лумис. В зависимости от времени года там могли выступать и другие артисты: трехногая жаба, полумертвый рак, осиротевшая сойка или увечная белка.

Я закатила глаза. В свои шестнадцать я была уже старовата для средней школы. Обычно с ней расставались в четырнадцать лет, а многие и того не дожидались. Но наша прежняя учительница, мисс Пэрриш, перед отъездом поговорила с мисс Уилкокс про меня и Уивера. Сказала ей, что мы достаточно способны, чтобы получить аттестат, и просто стыд и позор, что у нас нет такой возможности. Единственная на всю округу школа с выпускными классами была в Олд-Фордже – это настоящий город в десяти милях от Игл-Бэя. Слишком далеко для каждодневных прогулок туда и обратно, тем более зимой. Нам бы пришлось в будние дни ночевать там и столоваться за деньги, а этого ни Уивер, ни я позволить себе не могли. Мисс Уилкокс обещала сама подготовить нас к экзаменам – и сдержала свое слово. Она окончила какое-то диковинное женское училище в Нью-Йорке и была по-настоящему образованной.

В ноябре она зашла к нам домой поговорить с родителями о том, как мне получить аттестат. Мама велела всем, даже папе, умыться к приходу учительницы, попросила Эбби спечь имбирное печенье, а меня послала причесать сестер. Сама она уже не могла спуститься на первый этаж, и мисс Уилкокс пришлось подняться к ней в спальню. Что мисс Уилкокс сказала ей, я не знаю, но после ее ухода мама позвала меня и велела непременно получить аттестат, пусть даже папа и хочет, чтобы я бросила школу.

Почти весь учебный год мы с Уивером готовились к выпускным экзаменам. Сдавать мы решили самые сложные, те, которые принимает университетская комиссия: сочинение, литературу, историю, естественные науки и математику. Особенно я боялась математики. Мисс Уилкокс помогала нам с алгеброй изо всех сил, но сама ее не любила. Зато Уивер щелкал задания как орешки. Иногда мисс Уилкокс отдавала ему пособие для учителя, он разбирался с задачей, а потом объяснял и ей, и мне.

Колумбийский университет – учреждение серьезное, даже грозное; чтобы поступить в него, Уиверу требовалось получить на всех экзаменах отметку не ниже А с минусом. Он усердно готовился, и я тоже, но в тот день в классе, корпя над Мильтоном, я вдруг подумала: зачем все это? Уивер получил ответ из университета еще в январе, а я – уже шла вторая неделя апреля – так и не дождалась письма.

Джим Лумис подался вперед и помахал пауком прямо у меня перед носом. Я подпрыгнула и отмахнулась, чем только порадовала озорника.

– Схлопочешь, – шепотом предупредила я и попыталась снова сосредоточиться на «Потерянном рае», но получалось плохо.

Летаргический – такое было у меня в тот день слово, и оно отлично подходило к скучной затянутой поэме: того гляди провалишься в летаргический сон. Мильтон хотел показать нам ад, говорила мисс Уилкокс. И ему это удалось. Только ад – это не «адамантовые цепи»[2], про которые он писал, и не «лютый жар струй текучей серы» и не «кромешный мрак, юдоль печали». Ад – застрять на триста двадцать пятой строке первой песни, сознавая, что впереди этих песен еще одиннадцать. «Муки без конца» – они и есть. Конечно, этот класс я не променяла бы ни на какое другое место, и читать я любила больше всего на свете… но Джон Мильтон – и вправду юдоль печали. Что мисс Уилкокс в нем нашла? Его Сатана ни чуточки не страшный. Не Князь Тьмы, а князь занудства – только и знает, что произносить бесконечные напыщенные речи.

Фьезольские высоты, Вальдарно, Валомброза… Где, чтоб им пусто было, все эти поэтические места? – мысленно вопрошала я. Почему бы Сатане как-нибудь не наведаться в Северные Леса? В Олд-Фордж, а то и в Игл-Бэй? Почему он не изволит выражаться, как реальные люди со всеми «ах чтоб тебя» или «к чертовой бабушке»? Почему в книгах не упоминаются городки и поселки округа Херкимер? Почему всем важны только чужие города и чужие жизни?

Луи Сеймур по прозвищу «Француз Луи» с реки Уэст-Канада-крик, знающий, как выжить в одиночку в опасных и диких местах; мистер Альфред Гуинн Вандербильдт, который живет в городе Нью-Йорке, а летом на озере Рэкетт, и который богаче Сатаны и путешествует в собственном вагоне; Эмми Хаббард с Ункас-роуд, которая спьяну рисует прекраснейшие картины, а когда протрезвеет, сжигает их в печке, – все они во сто раз интереснее мне, чем мильтоновский Сатана, или вздыхающие о своих возлюбленных героини Джейн Остен, или этот пугливый дурачок у Аллана По, не нашедший лучшего места, чем собственный погреб, чтобы спрятать труп.

– А почему мы читаем Шекспира, и Мильтона, и Донна? Пусть на этот раз ответит кто-нибудь другой, не мисс Гоки. Мистер Бушар? – спросила мисс Уилкокс.

Майк Бушар покраснел.

– Не знаю, мэм.

– Не осторожничайте, мистер Бушар. Рискните наугад.

– Потому что велено, мэм?

– Нет, мистер Бушар, потому что это классика. А нам нужно основательно знать классику, чтобы понимать произведения, которые появились позже, и чтобы преуспеть в собственных пробах пера. Изучение литературы подобно строительству дома, мистер Бушар: вы не начнете строить с третьего этажа, сначала вы заложите фундамент.

Мисс Уилкокс приехала из Нью-Йорка. У нас тут трехэтажных домов не строят – разве только богачи вроде Беккеров или владельцы трех лесопилок, как мой дядя Вернон…

– Возможен ли Мильтон без Гомера, мистер Джеймс Лумис? И откуда взялась бы Мэри Шелли, если б не было Мильтона, мистер Уильям Лумис? Да-да, если бы не было Мильтона, не появилось бы и чудовище Франкенштейна…

Едва прозвучало это магическое имя, оба Лумиса навострили уши. Джим так разволновался, что упустил свежепойманного паука. Паук ринулся к краю парты и скрылся, волоча за собой ниточку-поводок. С ноября мисс Уилкокс обещала нам, что завершающей книгой в учебном году станет «Франкенштейн» – при условии, что все, то есть в основном Джим и Уилл, будут себя хорошо вести. Достаточно было ей шепнуть это заклинание – «Франкенштейн», – и Лумисы становились вдруг кротки и прилежны, как два алтарника. Их восхищала сама идея сшить части трупа и воскресить его. Только и разговоров у них было о том, как наберут лягушек, жаб, разрежут, а потом снова оживят.

– Мы читаем классику, чтобы черпать вдохновение у великих умов, – продолжала мисс Уилкокс, и вдруг послышался тихий перезвон. Снова она рассыпала свои браслеты. Эбби подобрала их с пола и вернула учительнице. Мисс Уилкокс вечно что-то крутила в руках, пока читала лекцию: снимала и надевала кольца, ломала в пальцах мелок или перебрасывала браслеты с одного запястья на другое. Ничего общего с нашей прежней учительницей, мисс Пэрриш. У мисс Уилкокс были кудрявые темно-рыжие волосы и зеленые глаза – в точности изумруды, так нравилось мне думать, хотя настоящих изумрудов я никогда не видела. Она любила золотые украшения и носила очень красивые наряды – приталенные блузы, юбки из тонкой шерсти, жилетки, отделанные шелковой лентой. Так странно она смотрелась в нашем классе, где печка с ржавой плитой, деревянные стены, пожелтевшая карта мира. Как будто драгоценную жемчужину положили в старую потертую коробочку.

Помучив нас еще несколькими страницами «Потерянного рая», мисс Уилкокс закончила урок и распустила класс. Джим и Уилл Лумис ринулись прочь из школы, по дороге чуть не сбив Томми Хаббарда с ног и распевая: «Томми, Томми, нет ни крошки в доме!» Мы с Мэри Хигби собрали с парт полдюжины книг, по которым занимался наш состоявший из двенадцати человек класс. Эбби протерла доску, Лу спрятала грифельные таблички, на которых мы с утра решали математические задачи.

Я сложила книги на учительский стол и собралась уходить, как вдруг мисс Уилкокс мне сказала:

– Мэтти, задержись, пожалуйста, ненадолго.

Во время уроков всех нас именовали «мистер» и «мисс», но после уроков учительница обращалась к нам по имени. Я сказала Уиверу и сестрам, что догоню их по пути домой. Я думала, может быть, мисс Уилкокс принесла новую книгу почитать. Но нет. Как только все ушли, она выдвинула ящик стола, достала конверт и протянула мне. Большой, яркий. На нем было мое имя. Напечатано посреди наклейки, а не написано от руки. И обратный адрес – как только я увидела этот адрес, во рту вмиг пересохло.

– Вот, Мэтти. Держи.

Я покачала головой.

– Ну же, трусишка! – Мисс Уилкокс улыбалась, но голос ее дрожал.

Я взяла конверт. Мисс Уилкокс вытащила из сумочки шкатулку, украшенную эмалью, достала оттуда сигарету, зажгла ее. Тетя Джози говорила и мне, и моим сестрам, что мисс Уилкокс «больно уж бойкая». Бет решила, это она о том, что наша учительница слишком быстро водит свой автомобиль. Но я-то понимала, что речь о курении и о короткой стрижке.

Я уставилась на конверт, собираясь с духом, чтобы его открыть. Услышала, как снова зазвенели браслеты мисс Уилкокс. Она стояла у стола, обхватив ладонью локоть другой руки.

– Давай же, Мэтти! Открывай, бога ради!

Я глубоко вздохнула и разорвала конверт. Внутри – один-единственный листок, прикрепленный к моей помятой старой тетради для сочинений. «Уважаемая мисс Гоки, – гласил текст, – счастлива уведомить вас, что вы зачислены в колледж Барнард…»

– Мэтти?

«Вам будет предоставлена полная стипендия, достаточная для покрытия издержек на оплату обучения в первый год, при условии, что вы успешно сдадите экзамены за выпускной класс. Стипендия возобновляется ежегодно в случае, если средний балл и личное поведение остаются вполне удовлетворительными…»

– Мэтти!

«И хотя ваша академическая подготовка в некоторых аспектах недостаточна – в особенности это касается знакомства с иностранными языками, высшей математикой и химией, – ваши выдающиеся способности в области литературы компенсируют эти изъяны. Занятия начнутся в понедельник 3 сентября. Вам следует сообщить о своем прибытии куратору в субботу, 1 сентября. С вопросами о размещении вы можете обратиться к мисс Джейн Браунелл, заведующей общежитием. С наилучшими пожеланиями, декан Лора Дрейк Гилл».

– Черт побери, Мэтти! Что там написано?

Я посмотрела на учительницу – я дышать-то не могла, не то что говорить. Тут написано, что они готовы меня принять, думала я. Колледж Барнард рад мне – мне, Мэтти Гоки с Ункас-Роуд в Игл-Бэе. Тут написано, что сама декан прочла мои рассказы и одобрила их, а не сочла мрачными и угрюмыми, и меня готовы учить профессора, настоящие профессора в длинных черных мантиях, профессора со всякими учеными степенями и званиями. Тут написано, что я умная, пусть я и не могу стронуть с места Милягу и неправильно засолила свинину. Тут написано, что я сумею стать кем-то, если решусь, – кем-то бóльшим, чем деревенская недоучка в измазанных навозом башмаках.

– Тут написано, что меня приняли, – выдавила я наконец. – И что мне дают стипендию. Полную стипендию. Если я не провалю экзамены.

Мисс Уилкокс испустила боевой клич и прижала меня к себе – крепко, изо всех сил. Потом сжала мои руки и поцеловала в щеку, и я увидела, как сияют ее глаза. Я не знала, почему для нее настолько важно, чтобы я поступила в университет, но была рада, что она так переживает за меня.

– Я знала, что у тебя все получится, Мэтти! Знала, что Лора Гилл распознает твой талант. Твои рассказы великолепны. Я же тебе говорила, что они замечательные! – Она покружилась на месте, глубоко затянулась сигаретой и выпустила дым. – Только представь себе! – со смехом продолжала она. – Ты будешь учиться в университете! И ты, и Уивер, вы оба! Уже осенью. В Нью-Йорке!

И как только она это сказала, как только заговорила о моей мечте вот такими словами, вывела ее на свет дня и сделала реальной, я поняла, насколько это все несбыточно. У меня есть папа, и он не позволит мне уехать. А денег нет, и нет надежды их заработать. К тому же я дала слово – и одного этого достаточно, чтобы удержать меня тут, будь у меня хоть все деньги на свете.

Когда нет другого выхода, папа сдает нескольких телят на мясо. Коровы так кричат, когда папа уводит их малышей, что я не могу находиться при этом в хлеву. Убегаю в кукурузное поле, зажав уши руками. Если вы хоть раз слышали, как мычит корова, у которой отняли теленка, то знаете, каково это: обрести что-то новое, прекрасное, дивиться ему и радоваться, а потом – лишиться. Вот что я чувствовала в ту минуту, и эти чувства, должно быть, отразились на моем лице: улыбка мисс Уилкокс внезапно погасла.

– Ты же будешь летом работать? – спросила она. – В «Гленморе»?

Я покачала головой:

– Папа не разрешил.

– Что ж, не беда. Моя сестра Аннабель предоставит тебе комнату и стол, а ты будешь помогать ей по хозяйству. У нее городской особняк в Мюррей-хилл, она живет одна, места много. Стипендия плюс Аннабель – вот тебе оплата учебы, жилье и еда. А деньги на книги, на трамвай, на одежду и прочее ты всегда сумеешь заработать. Найдешь какую-нибудь подработку – печатать на машинке, к примеру. Или пробивать покупки в супермаркете. Очень многие девушки так устраиваются.

Девушки, понимающие, что к чему, уточнила я про себя. Решительные и уверенные девицы в белых блузах и саржевых юбках, отлично разбирающиеся в печатных машинках и кассовых аппаратах. А не девушки в старых застиранных платьях и потрескавшихся башмаках.

– Да, наверное, – пробормотала я.

– А что твой отец? Он хоть немного поможет?

– Нет, мэм.

– Мэтти? Ты ему рассказала? Ведь да?

– Нет, мэм, я ничего ему не говорила.

Мисс Уилкокс кивнула – резко, решительно. Загасила сигарету, ткнув ею снизу в свой стол, а окурок спрятала в сумочку. Мисс Уилкокс знала, как не попасться на неподобающем поведении. Странный навык для учительницы.

– Я поговорю с ним, Мэтти, если захочешь. Сама ему все расскажу.

Я засмеялась – невеселый то был смех, – а потом сказала:

– Нет, мэм, не стоит – разве что вы умеете уворачиваться от багра.

Обескурáжить

– Привет, Мэтти! – крикнул мистер Экклер с носа своей лодки. – Есть новенькая. Совсем новая. Только что поступила. Написала какая-то миссис Уортон. «Обитель радости» называется. Сунул ее за кофейные зерна к книгам на букву У. Там и найдешь.

– Спасибо, мистер Экклер! – ответила я, разволновавшись при мысли о новой книге. – Вы сами-то ее прочли?

– Угу. От корки до корки.

– О чем она?

– Толком и не скажешь. Какая-то легкомысленная городская девица, сама не знает, чего хочет, то одно ей подай, то другое. Не пойму, почему это называется «Обитель радости». Ни радости там, ни обители.

Фултонская плавучая обменная библиотека – это на самом деле крошечная комнатка в трюме огуречного баркаса Чарли Экклера. До настоящей библиотеки в Олд-Фордже ей далеко, но зато здесь случаются приятные сюрпризы. В этом же помещении мистер Экклер хранит свои товары, и когда наконец сдвинет ящик с чаем или мешок кукурузной муки, заранее и не знаешь, что там обнаружится. А время от времени центральная библиотека в Херкимере даже присылает нам пару новых книжек. Приятно первой взять в руки новенькую книгу. Когда страницы еще чистые, белые, и корешок не заломлен. Когда она еще пахнет словами, а не фиалковой водой миссис Хигби, жареной курятиной мамы Уивера или мазью моей тети Джози.

Баркас Экклера – плавучий бакалейный магазин, он обслуживает все дачи и отели на берегах Фултонских озер. Это единственный магазин на много миль вокруг, больше нет никаких, ни плавучих, ни обычных. Мистер Экклер отправляется на рассвете из Олд-Форджа, дальше идет по цепочке озер – Первое, Второе, Третье, затем вокруг всего Четвертого, останавливаясь у отеля «Игл-Бэй» на северном берегу и «Инлет» на восточном, – а затем возвращается в Олд-Фордж. Огуречный баркас ни с чем не спутаешь. На воде – да, по правде говоря, и на суше, – не найти ничего и близко похожего. На самом верху выставлены бидоны с молоком, на палубе корзины с фруктами и овощами, а на корме огромная бочка соленых огурцов – из-за нее баркас и зовется огуречным. В каюте – мешки с пшеничной и кукурузной мукой, сахаром, овсом и солью; корзинка яиц; банки с конфетами; бутыли меда и кленового сиропа; жестянки с корицей, мускатным орехом, перцем и содой; коробка сигар; ящик с вяленой дичью и три освинцованных сундука со льдом: один для свежего мяса, другой для рыбы, а третий для сливок и масла. Все чисто, аккуратно, закреплено каждое на своем месте, чтобы и в качку не перемешалось. Мистер Экклер продает и кое-какие другие товары, например гвозди и молотки, иголки и нитки, открытки и ручки, мазь для рук, пастилки от кашля и средство от мух.

Я ступила на борт и спустилась в трюм. «Обитель радости» действительно стояла на букву У, как и сказал мистер Экклер, рядом с «Миссис Уигс с капустной грядки» (мистер Экклер иногда путает авторов и названия). Я записала книгу в тетрадь, которую мистер Экклер держит на бочке патоки, потом еще порылась за клетью с яйцами, банкой со стеклянными шариками и коробкой сушеных фиников – но все, что там нашлось, я уже читала. Вовремя вспомнив, я купила мешок кукурузной муки нам в хозяйство. Рада была бы купить овсяной или пшеничной, но кукурузная дешевле, а хватает ее на дольше. Мне было велено купить десятифунтовый мешок. Пятидесятифунтовый стоит, конечно, дороже, но в пересчете на вес выгоднее, и я говорила об этом папе, но он ответил: чтобы таким способом экономить, нужно быть побогаче.

Я собралась уж было подниматься на палубу, но тут мне кое-что попалось на глаза – ящик с толстыми тетрадями. Очень красивые тетради, с прочным переплетом, красочными завитушками на обложке и с ленточкой-закладкой. Я отложила мешок с мукой и книгу миссис Уортон и взяла в руки тетрадь. Страницы белые, гладкие. Как было бы приятно писать на такой красивой бумаге. В моей старой тетради страницы шероховатые, разлинованы вкривь блекло-голубыми полосками, а изготовлены так небрежно, что даже виднеются опилки.

Вернувшись на палубу, я обнаружила там Ройала Лумиса. Он расплачивался за две палочки корицы, десять фунтов муки, жестянку зубного порошка и мешок гвоздей. Хмурился, глядя на растущую на прилавке груду, дважды пересчитал сдачу и все это время не переставал жевать зубочистку.

– Привет, Ройал, – сказала я.

– Привет.

Я вручила мистеру Экклеру папины пятьдесят центов за кукурузную муку.

– Сколько она стоит? – спросила я, предъявляя красивую тетрадь для сочинений. У меня накопилось шестьдесят центов – за папоротник, что мы с Уивером продали отелю «Игл-Бэй», и за живицу, которую мы собрали и продали О’Харе в «Инлете». Эти деньги следовало отдать папе, я и собиралась их отдать, честно, только пока случай не представился.

– Тетради-то? Дорогие, Мэтти. Витальянские. По сорок пять центов штука, – ответил мистер Экклер. – Ты погоди, через неделю привезут другие, по пятнадцать.

Сорок пять центов – большие деньги, но я не хотела «другие, по пятнадцать» – теперь, когда увидела эти. У меня столько накопилось идей. Тонны идей. Рассказов, стихов. Я прикусила изнутри щеку, размышляя. Я знала, что, когда попаду в Барнард – если попаду в Барнард, – мне предстоит много писать, и не мешало бы начать заранее. Я вспомнила Уивера: «Слова надо пускать в ход, а не коллекционировать», и я представила себе, как слова потекут по этой прекрасной бумаге, а когда я что-то напишу, я закрою тетрадь, и они будут надежно и укромно спрятаны под обложкой. Прямо как в настоящей книге. Меня грызло чувство вины, и я поспешно достала из кармана деньги и отдала их мистеру Экклеру, чтобы дело было уже сделано и нельзя было передумать. Затаив дыхание я следила, как он заворачивает мое приобретение в коричневую бумагу и перевязывает веревочкой. Я сказала ему «спасибо», забирая покупку, но он уже отвернулся – мистер Пуллинг, наш почтальон, спросил его, почем апельсины.

Уже на причале я услышала оклик:

– Мэтти, постой!

Я обернулась.

– Да, мистер Экклер?

– Скажи папе, я буду покупать у него молоко. Места наверху маловато, и молоко заканчивается, не успеваю я добраться до Четвертого озера. Буду отдавать ему пустые бидоны и забирать четыре или пять полных. Мог бы продать больше на обратном пути, будь у меня чего продавать.

– Я скажу, мистер Экклер, но он уже обещал «Гленмору», и «Хигби», и «Уолдхейму». А еще отелю «Игл-Бэй». Его и другие просили, но он думает, столько молока у него не наберется.

Мистер Экклер сплюнул в озеро; слюна была бурой от жевательного табака.

– Какое у него нынче стадо?

– Двадцать голов.

– Всего-то? Но у него же – сколько, бишь? Шестьдесят с гаком акров? Он там мог бы куда больше держать, чем двадцать коров.

– У нас только двадцать пять акров расчищено и большая часть распахана.

– А с остальными он что делает? Тридцать пять акров пустоши фермеру ни к чему. Он же налоги платит за землю, ведь так? Платит, а землей не пользуется! Надо расчистить ее под пастбище, не бросать зря. Стадо побольше надо, вот чего!

– Он думает расчищать. Думал. Но потом… Когда Лоутон уехал и все такое… Ему просто… нелегко, – сказала я тихо, зная, что Ройал вслушивается в каждое слово.

Мистер Экклер кивнул. Кажется, он смутился. Он знал, что Лоутон ушел из дома. Это все знали. Он даже спрашивал меня, почему Лоутон так поступил, вот только объяснить я не могла – ни ему, ни Уиверу, ни всем прочим, кто хотел знать. Мамы с нами больше нет, потому что она умерла, – это я объяснить могла. Но теперь с нами нет и брата. Брата, который однажды потратил все, что заработал, продавая туристам наживку, на тетрадь и карандаш для меня: он застал меня ревущей в сарае, потому что папа отказался мне их купить. Лоутон бросил нас, и я даже не знала почему.

– Ну, скажи ему, чтоб заглянул потолковать со мной, Мэтт. Ройал, и ты своему па то же самое скажи. Я только что видел, как расчищают место под два новых дачных поселка на Третьем озере. Лон Вуд застраивает свой участок, «Микер» и «Фэйрвью» расширяются. С каждым днем туристов все больше, а лето еще и не началось. Если кто-то из ваших сможет поставлять мне молоко, я уж сумею его продать.

– Да, мистер Экклер, скажу, – сказала я и заспешила домой. Уроки в школе закончились час назад. Сестры вот-вот вернутся. Нужно доить коров, сгребать навоз, кормить свиней и кур, да и самим поесть надо.

За спиной раздался глухой тяжелый звук – кто-то спрыгнул с борта на причал.

– Подвезти, Мэтт? – послышался голос рядом. Ройал.

– Кого? Меня?

– Тут никого больше «Мэтт» не кличут.

– Хорошо, – сказала я, радуясь приглашению. Мешок с кукурузной мукой тяжеловат, да и домой я попаду гораздо быстрее, чем пешком.

Я сунула мешок в повозку, а сама залезла на жесткое деревянное сиденье рядом с Ройалом. На таких повозках ездят все в Северных Лесах. Все, у кого хватает здравого смысла. Новенькие приезжают в экипажах, но скоро от них отказываются. Повозки устроены очень просто: несколько планок, под ними пара осей, сверху – одно-два сиденья, можно и крытый кузов обустроить. Планки упругие, они смягчают толчки, иначе зубы того и гляди повыскакивают на ухабистой дороге.

– Н-но, пошли! – скомандовал Ройал лошадям и развернул скрипучую повозку на подъездной дорожке отеля, чтобы избежать столкновения с красивым экипажем – крыша с бахромой, – в котором парочка туристов, только что сошедшая с парохода «Клируотер», направлялась к Большому Лосиному озеру. Пара гнедых у него новенькая. Папа говорил, мистер Лумис купил их по дешевке у человека из-под Олд-Форджа, у которого банк забрал ферму. Гнедые лягались и ржали, испугавшись экипажа, но Ройал их быстро успокоил.

Он помахал рукой мистеру Сэттерли, сборщику налогов, прошагавшему мимо нас в отель. Мистер Сэттерли помахал в ответ, но без улыбки.

– Пари держу, он от Хаббардов, – сказал Ройал. – Наложит арест на их землю. Эта беспутная Эмми опять не заплатила налог.

Меня удивило, как резко он говорил. И уже не в первый раз.

– Ройал, за что ты не любишь Хаббардов? – спросила я. – Они бедные, но они же ничего дурного не делают.

Вместо ответа он фыркнул. И больше ничего не говорил, пока мы ехали по длинной дорожке отеля, мимо только что удобренного огорода и бороздчатого картофельного поля. Миновали железнодорожную станцию, пересекли рельсы, а потом и тракт – узкую грунтовую дорогу между Олд-Форджем и Инлетом. Вот что такое Игл-бэй, весь как есть: бухта на Четвертом озере, там отель, станция железной дороги, рельсы и узкий тракт. Не город. Даже не деревня. Глушь для туристов. Если только ты не живешь тут. Тогда это твой дом.

Направив гнедых в сторону Ункас-роуд, Ройал вдруг обернулся ко мне и спросил:

– Ты все еще играешь в ту игру?

– В какую?

– В твою игру. Ну, в эту ерунду со словами.

– Это не ерунда, – заспорила я. Послушать его, так мое «слово дня» – какая-то детская глупость.

– Что ли честно кажный день ищешь в словаре новое слово?

– Да.

– И чего у тебя сегодня?

– Обескуражить.

– Чего это значит?

– Сломить дух. Лишить мужества. Подорвать веру в себя.

– Ого. Слова у тебя прям с языка слетают. Вумная девчонка, ничего не скажешь.

«Кажный», «вумная»… Ройал говорит, как все местные парни. «Тубаретка», «дыршлаг». Мама шлепала нас, если слышала от нас «дыршлаг». Говорила, нас примут за деревенщину. И еще Ройал говорит «не, а чо», имея в виду «да». «Не, а чо», – отвечал он Лоутону, когда тот звал его на рыбалку. Я пыталась, и не раз, объяснить ему, что если он говорит «нет», то возражает Лоутону и отказывается идти на рыбалку, но мои лекции никакого впечатления не произвели. Спасибо, не говорит «чумадан» вместо «чемодан» и если ругает кого дурой, то хоть не «дурындой». Уже что-то.

Кивком он указал на книгу у меня на коленях.

– Чего это у тебя?

– Роман. «Обитель радости».

Он покачал головой.

– Слова да выдумки, – сказал он, сворачивая на Ункас-роуд. – И что ты в них находишь? Зряшная трата времени, если хочешь знать мое мнение.

– Спасибо. Не хочу.

Ройал то ли не услышал мой ответ, то ли и слышать не желал. Продолжал рассуждать:

– Само собой, человеку положено уметь читать и писать, чтобы разбираться, что к чему, но сверх того – слова они и есть слова. От них дух не захватывает. Не то что от охоты или рыбалки.

– Откуда тебе знать, Ройал? Ты же не читаешь книги. От хорошей книги дух захватывает так – как ни от чего другого.

Зубочистка сдвинулась из левого угла рта в правый.

– Неужто? – спросил Ройал.

– Точно, – сказала я, чтобы положить конец спору. Так я рассчитывала.

– Угу, – буркнул он. А потом щелкнул вожжами. Резко. И рявкнул во весь голос: – Н-но, пошли!

Лошади зафыркали, почувствовав, что он ослабил поводья. Повозка вздрогнула и резко набрала скорость.

Я глянула на пару гнедых – молодых, сильных и норовистых – и на Ункас-роуд: бревенчатая гать, камни, ухабы да ямы.

– Мы куда-то спешим, Ройал?

Он глянул на меня – лицо серьезное, но глаза сверкают озорством.

– Я на них первый раз выехал. Знать не знаю, как они себя окажут. Но любопытно ж поглядеть, из какого они теста. Йо-хо-хо!

Лошади понеслись, до отказа натягивая упряжь. Копыта гулко застучали по бревнам. Книга миссис Уортон соскользнула у меня с колен и упала на дно повозки, за ней и моя новая тетрадь.

– Ройал, останови! – крикнула я, хватаясь за передок повозки. Нас так раскачивало и подбрасывало на изрытой дороге, что я была уверена – вот-вот кто-то из нас вылетит под ноги лошадям. Но Ройал и не думал останавливаться. Наоборот, он привстал и защелкал вожжами.

– Останови! Сейчас же! – вопила я, но он меня не слушал. Слишком был занят – орал и нахлестывал гнедых.

– Ройал, перестань! Остановись! – умоляла я.

И тут мы влетели в глубокую яму, меня сбросило с сиденья, я ударилась головой о спинку и только успела ухватить Ройала за ногу, чтобы не выпасть на дорогу. На обочине мелькнули знакомые цвета – голубой комбинезон Лу, желтое платье Бет. Они расскажут папе, в смятении подумала я. Ройал сейчас погубит нас обоих, и сестры хотя бы смогут рассказать папе, как это произошло.

Мы свернули так резко, что правые колеса на миг оторвались от земли, а потом с грохотом опустились. Я ухитрилась выпрямиться, одной рукой все еще держась за Ройала, другой цепляясь за передок повозки. Ветер растрепал мне волосы, они выбились из узла, а глаза слезились. Я оглянулась и увидела над дорогой облако пыли. Наконец – прошла, кажется, вечность – Ройал придержал лошадей, и они пошли рысью, потом шагом. Он опустился на сиденье. Лошади дергали поводья, фыркали, трясли головами, хотели еще пробежаться. Ройал заговорил с ними, шикая, цокая языком, успокаивая.

– Ого! – сказал он мне. – Чуть в канаву не вывернулись, такие дела.

А потом дотронулся до меня. Перегнулся через сиденье и прижал руку к моему сердцу. Распластал ладонь по ребрам, пальцы обхватили снизу грудь. Мгновение – перед тем как я отбросила его руку – я чувствовала, как сильно стучит в нее мое сердце.

– Моторчик тарахтит – чуть не треснет, – засмеялся он. – Посмотрел бы я, какая книга с тобой эдакое проделает.

Дрожащими руками я собрала со дна повозки свои вещи. На обложке романа миссис Уортон появилось пятно, на корешке – вмятина. Мне хотелось ответить Ройалу умно и дерзко. Хотелось отстоять мои любимые книги, сказать ему, что «захватывает дух» и «пугает до смерти» – совсем не одно и то же, но я так разозлилась, что не могла говорить. Попыталась отдышаться, но с каждым глотком воздуха вдыхала и запах Ройала – потной кожи, накренившейся земли, лошадей. Я закрыла глаза – и все равно видела, как он стоит на сиденье, погоняя гнедых. Высокий и сильный на фоне неба. Бесшабашный. Не знающий удержу. Идеально красивый.

Я снова подумала о сегодняшнем слове. Может ли девушка быть обескуражена парнем? Может ли он лишить ее мужества? А мозгов?

Гамлет опять пустил слюни. Серебряные нити свисают из пасти. Он скулит, храпит, потом глубоко, с оттяжкой, рыгает. Самый мой нелюбимый гость после Номера Шесть. Я кидаю ему блинчик с блюда, которое держу в руках, и он глотает его на лету. За каждой трапезой он съедает половину жареной курицы, бифштекс и дюжину блинчиков. Он бы и дюжину дюжин проглотил, только дай.

Гамлет – пес мистера Филлипа Престона Палмера, эсквайра, адвоката из Метачена, штат Нью-Джерси. Я познакомилась с ним две недели назад, как только он приехал в отель. Войдя в столовую, он тут же загнал меня в угол и хотел поживиться беконом с блюда, которое я несла гостям. Гамлет, разумеется, не мистер Палмер.

– Он тебя не укусит, лапонька! – заорал из холла мистер Палмер. – Его кличка – Гамлет. Знаешь, почему я его так назвал?

– Нет, сэр, понятия не имею, – ответила я, чтобы не испортить ему удовольствие. Туристы ведь за этим являются в «Гленмор» – получать удовольствие.

– Потому что он – датский дог! Настоящий датский принц! Ха-ха-ха! Поняла?

Хотела бы я сказать мистеру Палмеру, что шуточка его с бородой и довольно глупа, – а вместо этого пролепетала:

– О да, сэр! Как остроумно, сэр! – потому что кое-чему я научилась за время работы в «Гленморе», в том числе когда говорить правду, а когда лучше помолчать. Улыбкой и лестью я добилась доброго расположения мистера Палмера и теперь зарабатываю дополнительный доллар в неделю, кормя и выгуливая Гамлета. Выгуливать его надо в лесу подальше от отеля, потому что противное животное кладет кучи, что твоя пахотная лошадь.

Обычно я не радуюсь прогулке с Гамлетом после ужина, однако сегодня жду ее не дождусь: за весь вечер мне так и не удалось пробраться в погреб, письма Грейс Браун все еще лежат у меня в кармане. И вот я придумала новый способ избавиться от них, и Гамлет мне в этом поможет.

Накормив пса, я отношу тарелку обратно в кухню. Человеческий ужин закончился часом раньше. Уже смеркается. В кухне пусто, остались только Билл, мойщик посуды, и Генри, помощник повара, который одной рукой сжимает разделочный нож, а другой пытается что-то нашарить в ящике.

– Гамлет благодарит за угощение, Генри, – говорю я.

На самом деле Генри зовут Хайнрих – он немец и появился в «Гленморе» в ту же неделю, что и я.

– Печь плинчики для собака, – ворчит он. – Для того я делаю путь в Штаты? Мэтти, ты видеть моя тучилка?

Он имеет в виду точильный камень для ножей.

– Нет, Генри, извини. Не видела, – говорю я, пятясь к двери.

Сколько раз я ему повторяла: точить ножи после захода солнца – плохая примета. Но Генри мне не верит, вот я и спрятала его «тучилку». Бед у нас тут в последнее время и без того хватает, незачем новые притягивать.

– Пошли, дружок, – говорю я.

Гамлет прядает черными ушами, виляет хвостом. Я беру его поводок, висящий на ручке пустого молочного бидона. Мы сворачиваем за угол отеля, и Гамлет тут же задирает лапу у одной из колонн веранды.

– Прекрати! – возмущаюсь я, дергая поводок, но пес не сдвигается с места, основательно поливая колонну. Я озираюсь в тревоге: не заметила ли нас миссис Моррисон. Или Стряпуха. Но, к счастью, поблизости никого.

– Пошли, Гамлет! Слушайся меня, а не то! – грожу я.

Он тянет вперед. Мы пересекаем центральную лужайку и спускаемся к озеру. Я оглядываюсь через плечо. «Гленмор» ярко освещен. На веранде мелькают силуэты мужчин, кончики сигар вспыхивают, словно светлячки. А вот и женщины в белых прогулочных платьях, издали похожие на призраков.

Мы подходим к кромке воды.

– Постой, Гамлет.

Он терпеливо ждет, пока я соберу пригоршню камешков.

– Теперь пошли, – говорю я, выводя его на причал.

Пес проходит несколько шагов, цокая по доскам, потом упирается, скребет когтями. Ему не нравится, как причал слегка приподнимается и опускается на колышущейся воде.

– Пошли, дружок. Все в порядке. Посмотрим, может, найдем гагар, ты их облаешь. Ты же любишь погавкать, верно? Пошли, Гамлет… хороший пес… – уговариваю я, но он застыл, и мне приходится выложить козырь – достать из кармана остывший блинчик, и тогда пес радостно трусит за мной.

Я чувствую, как сверток писем толкается мне в бедро на ходу – напоминает, подгоняет. Скоро я избавлюсь от них. До края причала осталось всего три ярда. А там – развязать ленточку, запихать в верхний конверт камушки, снова связать всю пачку и бросить ее в воду. Грейс Браун не совсем об этом меня просила, но сойдет. У конца причала глубина уже двенадцать футов, дальше еще больше, а бросок у меня неплохой. Никто их никогда не отыщет.

И вот наконец я на месте. На самом краю причала. Отпускаю поводок и наступаю на него, чтобы Гамлет не убежал. Лезу в карман за письмами, но тут из темноты раздается голос:

– Поплавать собралась, Мэтт?

От испуга я вскрикиваю, роняю камешки. Смотрю вправо – а там Уивер, все еще в черной жилетке официанта, брюки закатал до колен, посиживает на причале.

– Ройал в курсе, что у тебя есть другой ухажер? – интересуется он, кивая в сторону Гамлета.

– Очень смешно, ага! Чуть сердце не разорвалось.

– Извини.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, но тут же понимаю, что ответ мне известен. Он приходит сюда каждый вечер – горевать. Мне следовало бы об этом помнить.

– Я смотрел на лодку, – отвечает он. – На ту, которую они брали покататься. «Зилфа» притащила ее обратно.

– Где она?

– Там, – он машет рукой в другой конец причала. Там действительно качается на воде ялик. Подушки со скамей исчезли, уключины пусты.

– После ужина я зашел в гостиную. Посмотреть на нее.

Сейчас он смотрит куда-то далеко, словно высматривая другой берег озера. Потом закрывает глаза, а когда открывает, щеки у него мокрые.

– Ох, Уивер, не надо, – шепчу я, поглаживая его по плечу.

Он нащупывает мою руку.

– Ненавижу это место, Мэтти, – говорит он. – Оно всё убивает.

Изнурённый

Я часто прикидывала, как обернулись бы события, если бы персонажи книги могли что-то изменить. Например, если бы у сестер Дэшвуд имелись деньги – тогда, возможно, Элинор отправилась бы путешествовать и предоставила мистеру Феррарсу дальше мямлить в гостиной. Или если бы Кэтрин Эрншо сразу вышла замуж за Хитклиффа и избавила всех от ненужных печалей. Или Гестер Прин и Димсдейл сели бы на тот корабль и уплыли подальше от Роджера Чиллингуорса. Порой я жалела этих людей, понимая, что им не вырваться из своих сюжетов, но опять-таки, если б я могла с ними заговорить, вполне вероятно, они бы велели мне заткнуть свою жалость и снисходительность куда подальше – ведь и я ничего не могла исправить в собственной судьбе.

По крайней мере, так оно выглядело в середине апреля. Прошла неделя с тех пор, как я получила письмо из Барнарда, но я ни на шаг не приблизилась к решению основной проблемы: как мне туда попасть. Понадобилось бы собрать ужас сколько папоротника и целый воз живицы, чтобы заработать на проезд, книги и, наверное, на новую блузу и юбку. Если б я могла выращивать цыплят и жарить их для туристов, как мама Уивера, думала я, или если б мне разрешили оставлять себе деньги от продажи яиц, как разрешает Минни ее муж…

Голубая сойка пролетела над головой, заверещала, отвлекая меня от этих мыслей. Подняв голову, я сообразила, что прошла мимо подъездной дорожки к «Клифф-Хаусу» на Четвертом озере и приближаюсь к повороту, откуда недалеко до жилья моей подруги Минни Симмс. Точнее, Минни Компё. Я всё еще путала. Я расправила слегка поникший букетик фиалок – я собрала их для Минни. Хотела ее подбодрить. До рождения ребенка оставался всего месяц, и Минни все время была усталой и слезливой. Усталой, слезливой и изнуренной.

Изнуренный – мое слово дня, оно означает «усталый, истощенный, обессилевший». Изнурить человека может болезнь, тяжкий труд или горе, а также недостаток пищи. Основное значение глагола «изнурять» – «истощать», но родственно ему и прилагательное «понурый», то есть «печальный». И в слове «изнуренный» присутствуют оба эти смысла, и печаль, и голод, как будто оно унаследовало черты своих родителей, как новорожденные котята Фиалки, живущей в хлеву, похожи и на свою прирученную мать, и на дикого котяру по прозвищу Тень.

На полпути по боковой дорожке – разбитой грунтовке, местами замощенной бревнами, а то и вовсе бы не пройти – показался дом Минни. Это бревенчатая однокомнатная хижина, муж Минни Джим построил ее из деревьев, которые сам свалил. Она бы предпочла жить в доме, обшитом досками, побеленном и с красными обводами вокруг окон, но на это нужны деньги, а денег у них особо не имеется. Доски, встык уложенные в грязь, позволяли подойти к крыльцу. На переднем дворе торчали обгорелые пни срубленных деревьев – черные, неровные, как зубы старика. Позади хижины Джим расчистил участок под овощи и огородил пастбище для овец и коров. Земля их граничила с северным берегом Четвертого озера, и они надеялись, когда расчистят больше акров и построят дом получше, принимать постояльцев.

Джим любит повторять, что мы сидим на золотой жиле: мол, в наших местах любой мужчина с парой крепких рук и капелькой честолюбия сумеет сколотить состояние. Папа говорил то же самое, да и мистер Лумис. А все потому, что миссис Коллис П. Хантингтон, чей муж владеет дачами «Пайн-Нот» на озере Рэкетт, отличается деликатным сложением и в особенности чувствительная у нее задница.

Раньше всякий, кому требовалось попасть на Четвертое озеро, ехал с Центрального вокзала до Ютики, там пересаживался на поезд до Олд-Форджа, потом на пароходе плыл по Фултонской цепочке озер, минуя их одно за другим, пока не добирался до Четвертого, а оттуда предстояла долгая поездка на повозке до озера Рэкетт или же до Большого Лосиного – но все изменилось, когда мистер Хантингтон захотел привезти миссис Хантингтон на свою новую дачу. Путешествие показалось ей настолько утомительным, что она предложила мужу на выбор: либо построить железную дорогу и доставлять семью напрямую из Игл-Бэя в «Пайн-Нот» – либо проводить лето в одиночестве.

Мистер Хантингтон неплохо разбирается в железных дорогах, именно он построил ту, что тянется от Нового Орлеана до Сан-Франциско; у него есть богатые друзья, любящие отдыхать неподалеку, и они поддержали его план. Все вместе они добились одобрения от властей штата, заявив, что железная дорога принесет процветание в этот бедный сельский край, и вот, шесть лет назад, тут проехал первый поезд. Папа отвез нас на повозке полюбоваться этим зрелищем. Эбби заплакала, когда поезд остановился на станции, а Лоутон заплакал, когда поезд двинулся дальше. Вскоре проложили линию Мохок-и-Мэлоун, которая идет из Олд-Форджа не на восток, а на север. Рабочие прорубили в лесах просеки, чтобы доставлять рельсы и шпалы. Благодаря этим широким просекам люди вроде мистера Сперри смогли построить отели прямо в лесу. Появились туристы, и вот Игл-Бэй, Инлет, Большое Лосиное озеро уже не только деревни фермеров и рыбаков, но и модные летние курорты, где горожане спасаются от жары и шума.

И отель «Игл-Бэй», и «Гленмор» оснастили паровым отоплением, канализацией, телеграфом и даже телефонами. Неделя проживания обходится от двенадцати долларов до двадцати пяти. Постояльцы едят суп из лобстера, пьют шампанское и танцуют под музыку целого оркестра – но школы в Игл-Бэе как не было, так и нет. И почты, и церкви, и универсального магазина. Железные дороги принесли процветание, однако задерживаться в наших краях процветание не пожелало: как только наступает День труда, оно собирает вещи и отбывает вместе с туристами, а мы остаемся и считаем, что нам повезло, если с мая по август, продавая молоко или жареных цыплят, прислуживая за столом или стирая постельное белье, мы сумели заработать на прокорм себе и скоту до конца долгой зимы.

Я ступила на дорожку к хижине Минни, на ходу нащупывая в кармане письмо из Барнарда. Я специально взяла его, чтобы ей показать. Уиверу я письмо уже показала, и он сказал, я должна ехать – во что бы то ни стало. Сказал, надо горы свернуть, победить все трудности, преодолеть все препятствия, сделать невозможное. Кажется, он чересчур увлекся «Графом Монте-Кристо».

Мне хотелось услышать, что Минни скажет насчет Барнарда. Минни ведь очень умная. Она сшила себе свадебное платье из теткиных обносков, и я сама видела, как она переделала свое обтерханное шерстяное пальто в красивую модную вещь. Если существует способ промыслить из ничего билет до Нью-Йорка, Минни такой способ отыщет. А еще я хотела ее спросить про обещания – считает ли она, что дав слово, надо выполнить все строго так, как было сказано, или все-таки можно кое-что изменить и подправить.

Мне столько всего хотелось рассказать Минни! Я подумала даже, что, возможно, и о поездке с Ройалом расскажу. Но в тот день я не рассказала ей ни о чем, потому что еще с дощатой дорожки услышала крик. Ужасный вопль страха и боли. Он донесся изнутри, из дома.

– Минни! – взвизгнула я, уронив букет. – Минни, что случилось?

В ответ – лишь глухой, протяжный стон. Кто-то убивает Минни, догадалась я. Взбежала на крыльцо, схватила полено из дровяника и ворвалась в хижину, готовая разбить голову злодею.

– Брось полено! Совсем сдурела! – окликнул меня сзади женский голос.

Но не успела я обернуться и понять, кто это мне приказывает, как снова раздался тот жуткий вопль. Я глянула в дальний угол и увидела мою подругу. Она лежала в постели, мокрая от пота, выгибалась всем телом, тяжело дыша, и вскрикивала.

– Минни! Минни, что случилось? Что с тобой?

– Ничего особенного. Она рожает, – сообщил тот же голос у меня за спиной.

Наконец я обернулась и увидела дюжую светловолосую женщину, помешивавшую тряпки в котле с кипящей водой. Миссис Криго. Повитуха.

Рожает. Рожает ребенка. У Минни вот-вот появится младенец.

– Но она… еще же рано, – пробормотала я. – Всего восемь месяцев. Целый месяц до срока. Доктор Уоллес говорил, что остался еще месяц.

– Значит, доктор Уолле еще дурее тебя.

– Ты печку надумала топить, Мэтт? – прошуршал слабый голос.

Я снова обернулась. Минни смотрела на меня и смеялась, и только тут я сообразила, что все еще замахиваюсь поленом.

Смех Минни тут же сменился стоном, и на ее лице снова проступил страх. Я видела, как она извивается, как обеими руками мнет простыни, как глаза ее выпучиваются в ужасе.

– О, Мэтти, меня на куски порвет! – прохныкала она.

Я захныкала от жалости к ней, и так мы ныли на пару, пока миссис Криго не прикрикнула на обеих нас, обозвав безмозглыми и бесполезными девчонками. Она поставила котел с прокипяченными тряпками ближе к постели, рядом с табуретом для дойки, отняла полено и подтолкнула меня к Минни.

– Раз уж пришла, так хоть поможешь, – сказала она. – Давай, надо ее усадить.

Но Минни садиться не хотела. Так и сказала: ни за что. Миссис Криго залезла в постель позади нее и стала толкать, а я тащила на себя, и совместными усилиями нам удалось приподнять Минни, и она свесила ноги с кровати. Ночная рубашка задралась до бедер, но Минни, казалось, было на это наплевать. Минни, такой застенчивой, что она отказывалась переодеваться при мне, когда у нас гостила.

Миссис Криго вылезла из кровати и опустилась на колени перед Минни. Она раздвинула ей ноги, заглянула промеж них и покачала головой:

– Малыш никак не решится. Сначала надумал вылезти пораньше, а теперь вовсе отказывается выходить, – сказала она.

Я старалась не смотреть на алые потеки на ляжках у Минни. И на кровь на ее постели тоже старалась не смотреть. Миссис Криго отжала исходившую паром тряпку и положила ее Минни на спину. Вроде бы от этого Минни стало немного легче. Повитуха велела мне придерживать тряпицу, чтобы не упала, а сама принялась рыться в корзине. Она вытащила сушеные травы, корень имбиря и банку с куриным жиром.

– Я шла навестить Арлин Тэнни – у нее срок через неделю – и подумала, зайду, гляну заодно, как твоя подруга. Хоть она и не моя пациентка, – рассказывала она, продолжая возиться со своими припасами. – Нашла ее на крыльце, прямо на ступеньках, беспомощную, что твой кутенок. Говорит, схватки уже два дня, то сильнее, то потише. Говорит, она предупредила доктора, но тот сказал, не о чем беспокоиться. Осел надутый. Посмотрела бы я на него, как бы он не беспокоился, если б это у него два дня кряду были схватки. Ей повезло, что я проходила мимо. А еще больше повезло, что и ты пришла. Как раз двое нас и надо, чтобы добыть из нее этого младенца.

– Но… миссис Криго… – забормотала я. – Я не сумею помочь. Я знать не знаю, что нужно делать.

– Придется соображать. Больше тут никого нет, – ровным голосом ответила миссис Криго. – Ты же помогала отцу, когда коровы телились, верно говорю? Это то же самое. Разницы особой нет.

Еще какая разница! – подумала я. Коров наших я, конечно, люблю, но Минни я люблю гораздо больше.

И потянулись шесть самых долгих в моей жизни часов. Миссис Криго загоняла меня вусмерть. Я разводила в камине огонь, чтобы прогреть дом. Я растирала Минни спину, ноги, стопы. Миссис Криго уселась на табурет и массировала Минни живот, и давила на него, и прикладывала к нему ухо и слушала. Живот у Минни был такой огромный, что мне было страшно. Я не понимала, как то, что внутри, сумеет протиснуться наружу. Мы дали Минни касторки, чтобы усилить схватки. Ее вырвало. Мы поднимали ее на ноги, заставляли маршировать по комнате – кругами, еще и еще, – и снова усаживали. Мы заставляли ее вставать на колени, приседать на корточки, опять укладывали. Миссис Криго скормила ей корень имбиря. Ее вырвало. Я гладила ее по голове и пела: «Вернись скорей домой, мой Билли Бейли», это ее любимая песня, но вместо «Билли Бейли» я пела «мой Джим Компё», и от этого Минни смеялась – когда не стонала.

В середине дня миссис Криго решила пустить в ход другую траву – мяту болотную. Она заварила ее и заставила Минни выпить большую кружку отвара. Этот отвар Минни удалось удержать в себе, и схватки усилились. Ей было ужасно больно. Внезапно ей захотелось тужиться, но миссис Криго не позволила. Вместо этого она сама надавила на огромный Миннин живот, она массировала его, и месила, и колотила, пока не начала задыхаться, пот с нее катился градом. Потом она раздвинула ноги Минни и снова заглянула туда.

– Ах ты такой-разэтакий! – взвизгнула она, пинком опрокинув табурет.

Минни прижалась ко мне и заплакала – устало, безнадежно. Я обхватила ее руками и укачивала, словно ребенка, словно моего ребенка. Она подняла голову, посмотрела мне в глаза и прошептала:

– Мэтти, передай Джиму, что я его люблю.

– Не буду я ему такую чепуху передавать. Сама ему скажешь. Когда малыш родится.

– Он никак не выходит, Мэтт.

– Ш-ш, скоро выйдет. Погоди, он просто готовится, вот и все.

Я снова принялась петь «Билли Бейли», но без прежнего воодушевления. Пока пела, следила за тем, что делала миссис Криго. Она опять нагрела много воды. Окунула руки в горячую воду и намылила, пальцы, кисти и дальше, до самого локтя. Потом намазала себе ладони куриным жиром. Внутри у меня все словно узлом завязалось. Я не хотела, чтобы Минни видела эти приготовления, поэтому велела ей закрыть глаза и стала тереть ей слегка виски и все время пела. Мне показалось, она уснула на минуту. Или отключилась.

Миссис Криго ногой придвинула табурет и села. Она положила руки на живот Минни и провела в одну сторону. В другую. Очень тихо, словно прислушиваясь руками. Она хмурилась, прислушиваясь, и впервые я заметила в ее глазах то же – страх.

– Он выходит? – спросила я.

– Они.

– Что?

– У нее двойня. Один идет ногами вперед. Я попытаюсь его развернуть. Держи ее крепче, Мэтти.

Я обхватила Минни руками, прижав ее локти к телу. Она распахнула глаза:

– Что происходит, Мэтт? – шепнула она. Голос ее был полон ужаса.

– Все в порядке, Мин, все хорошо…

Но я солгала.

Миссис Криго прижала левую ладонь к животу Минни. Правая ее рука скользнула под ночную рубашку Минни и там исчезла. Минни выгнула спину и завопила. Теперь уж точно – миссис Криго убьет ее, подумала я. Я крепче прижала ее руки, уткнулась лицом ей в спину и молилась, чтобы это поскорее кончилось.

Я знать не знала, какой ценой это дается женщине. Понятия не имела. Нас всегда отсылали к тете Джози, когда маме подходил срок. Мы оставались у тети на ночь, а когда возвращались, нас ждала мама – с улыбкой на лице и новеньким младенцем на руках.

Столько книг я прочла, и ни в одной не рассказывается правда о деторождении. У Диккенса – ни слова. Мать Оливера умерла при его рождении – вот и все. У Бронте – ничего. У Кэтрин Эрншо родилась дочка – раз и готово. Ни крови, ни пота, ни боли, ни жары, ни дурного запаха.

Как же они все врут в своих книгах!

– Повернулся! – вскричала вдруг миссис Криго.

Я осмелилась поглядеть на нее. Она уперлась руками в колени Минни, правая ее рука была в крови. Крики Минни перешли в частый, отрывистый вой – так воет сильно поранившееся животное.

– Давай, девонька, тужься! – завопила миссис Криго.

Я выпустила локти Минни, и она сама ухватила меня за руки и сжала их так, что я испугалась, как бы кости не затрещали. И она стала тужиться – изо всех сил. Я чувствовала, как она прижимается ко мне, изгибается, напрягается, как раздвигаются с хрустом ее кости, и я поразилась: Минни Симмс, которая не могла снять с плиты большую железную сковороду, где мы вытапливали сахар из кленового сиропа, – во всяком случае, напрочь отказывалась поднимать эту тяжесть, когда Джим Компё крутился поблизости, – до чего же она, оказывается сильная, эта Минни.

Она тужилась и ухала. И сопела.

– Пыхтишь как свинья, Мин, – шепнула я.

Она засмеялась – безумным, бессильным смехом – и рухнула на меня и замерла, но ненадолго: миссис Криго обругала меня, велела придержать язык и приказала Минни тужиться без перерыва.

И вот наконец звук – то ли вскрик, то ли стон, то ли вой – как будто бы он исходил глубоко из-под земли, а не глубоко изнутри Минни – и с этим звуком младенец вышел из нее.

– Вот он! Давай, Минни, выталкивай! Умница, девочка! Умница! – подбадривала ее миссис Криго, вытаскивая малыша.

Он был крошечный, синий, весь покрыт кровью и чем-то вроде сала. Он показался мне совсем непривлекательным, и все же я засмеялась, обрадовавшись ему, несмотря на такую его наружность, а секунду спустя миссис Криго вручила его мне, и я зарыдала, потрясенная: вот я держу на руках новехонького младенца моей старой подруги. И младенец тоже плакал. Да что там – вопил во все горло.

Второй младенец, девочка, явилась на свет куда легче. На лице у нее была пленка, «сорочка» – миссис Криго тут же стащила эту пленку и бросила в огонь.

– Чтоб Сатана ею не завладел, – пояснила она.

Понятия не имею, зачем Сатане эта гадость.

Миссис Криго распутала длинные серые шнуры, выходившие из животов малышей, и перерезала эти шнуры, отчего мне слегка поплохело. Потом она достала иголку с ниткой и принялась зашивать Минни, и я решила, тут уж я точно упаду в обморок, но у миссис Криго не очень-то упадешь. Она загоняла меня так, что я и думать забыла о своем самочувствии. Мы помыли Минни, и детишек тоже помыли, и сменили простыни на кровати, а окровавленные замочили в стирку. Потом миссис Криго заварила Минни чай из семени фенхеля, чертополоха и хмеля, чтобы вызвать прилив молока. Мне она велела сесть и перевести дух. Я так и сделала. Закрыла глаза, хотела отдохнуть всего минутку, но, видимо, уснула: когда я открыла глаза, Минни уже кормила одного из малышей, и в доме пахло пекущимся печеньем и горячим супом.

Миссис Криго вручила мне чашку обычного чая и тыльной стороной руки провела по моему лбу.

– Выглядишь хуже, чем Минни, – сказала она и засмеялась, и Минни засмеялась вместе с ней.

Я не засмеялась. Я сказала:

– Никогда не выйду замуж, ни за что.

– Вот как?

– Ни за что.

– Ну-ну, мы еще посмотрим, – сказала миссис Криго. Лицо ее смягчилось. – Боль проходит, ты же знаешь, Мэтти. И память о ней выветривается. Скоро Минни всё это позабудет.

– Она, может, и позабудет, но я точно нет, – ответила я.

На крыльце послышались шаги, Джим ворвался в дом, громогласно осведомляясь насчет ужина – и тут же смолк, завидев меня и миссис Криго и лежащую в постели жену, а рядом с ней – двух новеньких младенцев.

– У тебя сын, – сказала ему повитуха. – И дочка в придачу.

– Минни? – прошептал он, глядя на жену, ожидая, чтобы она это подтвердила.

Минни попыталась что-то сказать, но не смогла. Просто приподняла одного из малышей навстречу ему. То чувство, которое проступило на лице Джима, – чувство, соединявшее его и Минни, – было таким сильным, таким откровенным, что я поспешно отвела глаза. Не полагалось мне это видеть.

От смущения и неловкости я заерзала на стуле, и в кармане зашуршало письмо. Я-то ведь торопилась сюда рассказать Минни, что меня приняли в Барнард, но теперь эта новость не казалась такой уж захватывающей.

Я уставилась в свою чашку чая, гадая, каково это – обладать тем, чем обладала Минни. Чтобы кто-то любил тебя так, как Джим любил ее. Чтобы от этой любви родились две новые крохотные жизни.

Я пыталась понять: обладать всем этим – самое лучшее, что может случиться с человеком, или все-таки лучше, когда у тебя есть слова и рассказы? У мисс Уилкокс есть книги, но нет семьи. У Минни есть теперь семья, но малыши надолго отвлекут ее от чтения. У некоторых людей, например у моей тети Джози или у отшельника Альвы Даннинга, нет ни любви, ни книг. Я не знала никого, кто сумел бы заполучить и то, и другое.

Скóрбный

– Ты на это ухнула деньги, которые я тебе дал? Чтоб детские стишки сочинять?

Меня разбудил гневный папин голос, и я не сразу сообразила, где нахожусь. Потом глаза приспособились к свету лампы, и я увидела у себя под рукой новую тетрадь, а рядом словарь, раскрытый на слове дня, и поняла, что уже наступила ночь, а я так и уснула за кухонным столом.

– Отвечай, Мэтт!

Я выпрямилась.

– Что, папа? Какие деньги? – пробормотала я, моргая.

Лицо его было перекошено яростью, дыхание отдавало алкоголем. Спросонок я едва вспомнила, что днем папа отправился в Олд-Фордж продавать наш кленовый сироп. Набралось двенадцать галлонов. Чтобы получить их, пришлось выварить почти пятьсот галлонов сока. По привычке такую поездку папа завершал в салуне, тратил небольшую часть выручки на стаканчик-другой виски. Ему хотелось посидеть в мужской компании, и раньше полуночи он, как правило, дома не появлялся. Я-то планировала быть в постели задолго до его возвращения.

– Деньги на хозяйство! Пятьдесят центов, на которые я велел тебе купить мешок кукурузной муки! Ты их на это истратила?

Прежде чем я успела ответить, он схватил со стола мою новенькую тетрадь и вырвал страницу, на которой я записывала стихотворение.

– Гагары скорбный раздавался стон, и от стволов сосновых отражался он… – прочел папа. Смял бумагу и швырнул ее в печку, на угли.

– Папа, пожалуйста, не надо! Я не на твои деньги ее купила, честное слово. Мука лежит в погребе, я ее еще два дня назад принесла. Сам посмотри! – умоляла я, пытаясь спасти свою тетрадку.

– А где ты взяла деньги? – потребовал он ответа, не позволяя мне забрать тетрадь.

Я с трудом протолкнула ком в горле.

– Папоротник собирала. И живицу. Вместе с Уивером. Собирали и продавали. Я заработала шестьдесят центов.

У папы запрыгал желвак на щеке, и когда папа наконец заговорил, голос его звучал хрипло:

– Значит, мы неделями ели эту кашу, а ты прятала от нас шестьдесят центов?

Дальше – громкий, резкий хлопок, свет померк, и я очнулась на полу, не очень понимая, как там оказалась – то есть не понимала, пока не ощутила во рту вкус крови, пока зрение не прояснилось и я не увидела над собой папу – с занесенным кулаком.

Он тоже заморгал растерянно и опустил руку. Я поднялась на ноги. Медленно. Колени подгибались. Упала я на бедро, и оно теперь болело. Дергало. Я оперлась на кухонный стол, вытерла кровь с губ. На папу я смотреть не могла, уставилась на стол. Увидела на нем расписку о продаже сиропа и деньги – грязную, мятую бумажку. Десять долларов – за двенадцать галлонов кленового сиропа. Я знала, папа рассчитывал продать его за двадцать.

Тогда я посмотрела папе в лицо. Он выглядел уставшим. Очень сильно уставшим. Старым, измученным.

– Мэтти… Мэтти, прости, я не хотел… – пробормотал он, протягивая ко мне руку.

Я отмахнулась:

– Ничего, папа. Иди спать. Завтра нам еще верхнее поле вспахать надо.

Я стою в нижнем белье, готовлюсь ко сну. Рубашка прилипает к телу. Она больше похожа на мокрую тряпку для мытья посуды. Зверски жарко тут, в мансарде «Гленмора», и так мало воздуха, что и не вздохнуть. Впрочем, это к лучшему в такую ночь, когда спишь в одном помещении с семью другими девушками, и все вы день напролет в июльскую жару подавали на стол, мыли посуду и убирали комнаты, причем ни одной из вас не удалось за последние три дня ни помыться, ни хотя бы поплавать.

Входит Стряпуха. Тычет пальцем: что за беспорядок! Ругает девочек, одной велит задвинуть башмаки под кровать, другой – поднять с полу юбку, и так прокладывает себе путь в центр комнаты.

Я вешаю блузу и юбку на крюк сбоку от кровати и вытаскиваю шпильки из прически, которую сделала мне с утра Ада – в стиле девушек на рисунках Чарльза Гибсона, только вот в «Домашнем журнале для дам» эта прическа смотрелась куда лучше, чем на моей голове. Затем я стягиваю с себя чулки и выкладываю их на подоконник проветриться.

– Фрэнсис Хилл, завтра же начисть башмаки. Ты меня слышишь? Мэри Энн Суини, убери этот журнал!

Я ложусь поверх выцветшего лоскутного одеяла с краю старой железной кровати, предназначенной для меня и Ады. С другой стороны кровати Ада опускается на колени, молится. Я бы тоже хотела помолиться, но не получается. Слова не идут с языка.

– А теперь, девушки, слушайте меня: чтоб все сразу глаза позакрывали и спать! Обойдетесь сегодня без чтения и болтовни. Завтра подниму спозаранку. В пять тридцать – минута в минуту. И не скулить! К нам люди съедутся отовсюду – важные люди – и чтоб вы смотрели молодцами. Не шептаться, не сплетничать. Не ныть. Ясно? Ада?

– Да, мэм.

– Лиззи?

– Да, мэм.

– Миссис Моррисон надеется, что вы все будете себя вести как полагается. Хороших снов, девочки, и помяните в молитвах ту бедняжку, что лежит сейчас в гостиной внизу.

Откуда ж взяться хорошим снам, если думать про мертвую девушку в гостиной внизу, удивляюсь я. Тут уж или одно, или другое. Я слышу, как Ада поднимается с колен, следом ощущаю, как трясется, спружинив, матрас. Ада взбивает подушку, ворочается. Свертывается калачиком на боку, потом ложится на спину, вытягивается.

– Не могу спать, Мэтт, – жалуется она, перекатившись ко мне лицом.

– И я не могу.

– Она ведь ненамного нас старше, кажется. Ты думаешь, и правда ее парень жив?

– Может быть. Тело ведь так и не нашли, – говорю я, стараясь, чтоб это прозвучало обнадеживающе.

– Они все еще там, ищут, мистер Сперри, и мистер Моррисон, и еще много народу. Я видела, как они после ужина пошли в лес. С фонарями.

С минуту мы обе молчим. Я поворачиваюсь на бок, сую руку под подушку. Нащупываю письма.

– Ада?

– М-м?

– Если ты кому-то что-то пообещала, надо непременно сдержать слово?

– Мама говорит, непременно.

– Даже если тот, кому ты пообещала, умер?

– Тем более. Мой дядя Эд перед смертью взял с тети Мэй слово, что она не снимет его портрет со стены, даже если выйдет снова замуж. Она таки вышла замуж, и дядя Лаймен, ее новый муж, сердился, что Эд вроде как следит за каждым его шагом. Но Мэй не могла нарушить слово. Тогда Лаймен купил кусок черной ткани и заклеил фото Эда. Наподобие шторы такой глухой. Мэй думает, тут ничего плохого нет, ведь про штору Эд не поминал. Но слово, которое дал покойнику, нарушать нельзя, а то покойник будет тебе являться, и преследовать, и мучить. А ты почему спрашиваешь?

Ада таращится на меня огромными темными глазами, и вдруг в этой раскаленной комнате мне делается холодно. Я перекатываюсь на спину и, уставившись в потолок, бормочу:

– Просто так.

Урия Хеттеянин, мускусная черепаха, бородавочник

Таким запыленным, каким оказался Иоанн Креститель, человеку не полагается быть. Даже тому, кто всю жизнь блуждал в пустыне.

– Мэтти, аккуратнее с ними! Ты же знаешь, как я берегу эти фигурки!

– Да, тетя Джози, – ответила я, осторожно обтирая фарфоровую голову Иоанна.

– Начинай с верхней полки и двигайся последовательно вниз. Таким образом ты…

– …не будешь сыпать пыль на уже вытертые фигурки.

– Бойкий язычок молодой леди не впрок.

– Да, тетя Джози, – покорно повторила я. Не хотела прогневить тетю. Уж во всяком случае, не в этот раз. Пусть она будет в наилучшем настроении, ведь я наконец придумала способ попасть в Барнард – такой, что не понадобится ни согласие папы, ни работа в «Гленморе».

У тети Джозефины были деньги. И даже немало. Ее муж, мой дядя Вернон, получал хороший доход от лесопилок. Может быть, ну может же быть, думала я, она одолжит мне самую чуточку.

Я прибирала тетин дом, как всегда в среду после школы. А она сидела в кресле у окна и следила за моей работой, как всегда в среду после школы. Дядя с тетей живут в лучшем доме в Инлете – в трехэтажном обшитом доской особняке, выкрашенном золотом с темно-зеленой каймой. Детей у них нет, зато фарфоровых статуэток тетя собрала без малого двести. Она говорит, ревматизм не позволяет ей ничего делать, а то кости сразу сильно разболятся. Папа говорит, у него кости тоже бы ныли, если бы таскали на себе столько сала. Тетя – крупная женщина, это да.

Папе тетя Джози не нравится, он не хотел, чтобы я убирала у нее. Говорил, я же не рабыня – забавно слышать такое от него, – но тут уж ни он, ни я ничего не могли изменить. Я начала помогать тете, чтобы порадовать маму – Джози хворала и мама за нее беспокоилась, – и было бы неправильно все бросить только потому, что мама умерла. Я знала, мама бы не хотела, чтобы я так поступила.

И папа тете Джози не нравится. Она всегда считала, что для мамы он недостаточно хорош. Джози и мама выросли в большом доме в Олд-Фордже. Джози вышла замуж за богача и считала, что мама тоже должна была выйти замуж за богача. Считала, что мама слишком утонченная для деревенской жизни, и часто ей это говорила. Однажды они поссорились из-за этого, когда мама ждала Бет. Они сидели на кухне у Джози, пили чай, а я была в гостиной. Мне полагалось вытирать там пыль, а я вместо этого подслушивала.

– Такая огромная ферма… столько работы, Эллен, – говорила тетя. – Семеро детей… троих схоронила, потому что они были слишком слабенькие, потому что ты была слишком слабенькая, – и теперь еще один. О чем ты только думаешь? Ты же не рождена надрываться, словно батрачка, сама знаешь. Ты погубишь свое здоровье.

– И что ты предлагаешь мне делать, Джози?

– Отказывай ему, бога ради. Как он смеет тебя принуждать!

Долгое, ледяное молчание. А потом мама сказала:

– Он меня вовсе не принуждает.

И я чуть не получила по голове дверью – с такой силой мама ее распахнула, ворвалась в гостиную и увела меня домой, хотя я еще не всю пыль вытерла. После этого они несколько недель не разговаривали друг с другом, а когда наконец помирились, тетя больше не смела заговаривать о моем папе.

Тетя бывала невыносима, и порой я на нее сердилась, но чаще – жалела. Она думала, главное в жизни – фигурки на полке, белый сахар в чае и чтоб нижнее белье было обшито кружевом; но это потому что они с дядей Верноном не спали в одной комнате, как спали мои родители, и дядя Вернон не целовал ее украдкой в губы, когда думал, что никто не видит, не пел ей песен, от которых у нее слезы выступили бы на глазах, – например, о мисс Кларе Вернер и ее верном возлюбленном Монро: он был плотогоном и погиб, расчищая затор на реке.

Я поставила Иоанна Крестителя на место и взяла Христа в Гефсиманском саду. Эта фигурка похуже качеством. У Иисуса странное выражение лица и зеленоватый оттенок кожи. Больше похож на человека с резями в желудке, чем на того, кого вот-вот распнут. Я крепко сжала его в руках, чтобы он обратил на меня внимание, и быстро помолилась: хоть бы тетя оказалась сговорчивой.

Полируя фигурку, я удивлялась, зачем коллекционировать такую ерунду. Насколько же лучше собирать слова. Места не занимают, пыль с них вытирать не приходится. Хотя, по правде сказать, со словом дня мне как раз не повезло. Сначала вышло Урия Хеттеянин, потом мускусная черепаха и, наконец, бородавочник. На том я захлопнула книгу: все без толку.

После Иисуса – Библия, название выложено настоящим четырнадцатикаратным золотом. Я взяла ее в руки и как раз хотела рассказать тете про Барнард и попросить денег, но тут она заговорила первая:

– Не нажимай слишком сильно, а то золото сотрешь.

– Да, тетя Джози.

– Ты читаешь Библию, Мэтти?

– Иногда.

– Надо больше времени уделять чтению Священного Писания и меньше – всем этим романам. Что ты ответишь Господу на Страшном суде, когда он спросит тебя, почему ты не читала Библию? А?

Я скажу Ему, что Его секретарям следовало бы поучиться писать, сказала я. Про себя. А то сплошные «породил» да «поразил». И сюжета нет. Некоторые истории хороши – про то, как Чермное море расступилось перед Моисеем, про Иова, про Ноев ковчег, – но тому, кто их писал, кто бы это ни был, не мешало бы еще над ними потрудиться. Например, я бы хотела знать, что миссис Иов думала о Боге, который из-за дурацкого пари уничтожил всю ее семью. Или как чувствовала себя миссис Ной, когда ее сыновья были с ней в ковчеге, в безопасности, а все остальные дети тонули. Или как Мария выдержала, когда римляне пробили гвоздями ладони ее родного мальчика. Я понимаю, писали все это пророки, святые и так далее, но в классе у мисс Уилкокс эти звания им бы не помогли. Она бы им все равно двойку влепила.

Я отложила Библию и принялась за Семь смертных грехов – Гордыню, Зависть, Гнев, Похоть, Обжорство, Лень и Алчность. Пришлось встать на табуретку, чтобы до них добраться: они стояли на полке над одним из двух окон гостиной.

– Вон Маргарет Пруйн, – сказала тетя, глядя в окно на ту сторону улицы, на дом доктора Уоллеса. – Второй раз за неделю идет к врачу. Она не говорит, что с ней, но я и так вижу. Тощая, как палка. И лицо стало словно восковое. Рак груди. Я уж знаю. В точности как у твоей мамы, упокой ее Боже. – Вздох, всхлип, тетя Джози промокнула глаза платочком. – Бедная моя Эллен, – проныла она.

Я уже привыкла к таким сценам. У тети мало развлечений, и она долго цепляется за одну тему.

– Смотрите, тетя Джози, – сказала я, указывая на дом доктора. – Вот и миссис Хауард туда же идет. А с ней-то что?

Тетя трубно высморкалась, прокашлялась и снова отодвинула край занавески.

– Ишиас, – сказала она, заметно приободрившись. – Нерв в спине защемило. Она мне говорила, болит, хоть на стенку лезь.

Тетя Джози любит поговорить о болезнях. Часами рассуждает о признаках и симптомах и в своем кругу считается авторитетом по катару, геморрою, опоясывающему лишаю, выпадению матки, грыжам и парше.

– А вот Альма возвращается домой, – сказала она, изгибая под странным углом шею. Альма Макинтайр – почтальонша и добрая приятельница тети. – С кем это она, Мэтти? Кто с ней сейчас разговаривает? Она ему что-то дает.

Я выглянула в окно.

– Это мистер Сэттерли, – сказала я. – Она отдала ему конверт.

– Вот как? Интересно, что в нем. – Тетя постучала по стеклу, пытаясь привлечь внимание миссис Макинтайр или мистера Сэттерли, но те не оборачивались. – Арн два раза на той неделе наведывался к Хаббардам. Тебе что-нибудь известно об этом, Мэтти?

– Нет, мэм.

– Узнаешь – не забудь мне рассказать.

– Да, мэм, – смиренно ответила я, все еще надеясь на паузу, чтобы высказать свою просьбу, но тетя не унималась.

– Вот идет Эмили Уилкокс, – продолжала она, следя взглядом за моей учительницей. – Много о себе понимает, скажу я вам. Так она никогда замуж не выйдет. Шибко умные никому не нужны!

Наверное, тетя Джози тоже читает Мильтона, подумала я. Он говорит то же самое, только более цветистым языком.

– Знаешь, Мэтти, я уверена, что Эмили Уилкокс – из Иверсонов Уилкоксов, которые живут в Нью-Йорке, но странность в том, что в этой семье три дочери, две замужем и одна старая дева. Так говорит Альма, а ей ли не знать, ее брат работал сторожем в «Сагаморе», а Уилкоксы проводили там лето, – но старую деву зовут Аннабель. Эмили Уилкокс тоже мисс – Альма говорит, в обратном адресе на ее письмах всегда значится мисс Уилкокс. К тому же она учительница. Она и должна быть мисс, раз она работает в школе. Она получает письма от миссис Эдуард Мейхью – Альма уверена, что это Шарлотта, третья сестра, и она точно замужем, – но если не замужем только одна из трех, почему же их две мисс? Она также получает письма от Иверсона-младшего – это, разумеется, ее брат. И от мистера Теодора Бакстера – не знаю, кто такой. И от мистера Джона Ван Экка из «Скрибнер и сын» – это издательство. С какой стати молодой женщине переписываться с издательством? Это все очень сомнительные люди, очень! Чересчур она бойкая, помяни мое слово!

Все это тетя Джози произнесла, не переводя дыхания. Дяде Вернону стоило бы сдавать ее в аренду кузнецу: ее легкие вполне способны раздувать огонь вместо мехов. Как только учительница завернула за угол, тетя прекратила разбирать по косточкам ее репутацию и занялась другим предметом. Мной.

– Говорят, ты разъезжаешь с Ройалом Лумисом, – приступила она.

Я застонала. Весь округ, что ли, уже знает? Только и слышу об этом со всех сторон, особенно от Уивера: «Ха-а, Мэтти, я знаю, что ты любишь бессловесных тварей, но – Ройал Лумис?!»

Лу дразнила меня, потом растрепала всем и каждому, и все тоже стали меня дразнить. Я старалась относиться к подначкам добродушно, да не получалось. Только слепой не увидел бы, что Ройал красив, а я так себе. Поэтому твердить, будто я в него втрескалась, – недобрая шутка. Все равно что спрашивать хромоножку, в чем она пойдет на танцы.

– Я не разъезжала, – ответила я тете. – Случайно встретила Ройала на огуречном баркасе, и он подвез меня домой, вот и все.

Но просто «подвез домой» не представляло интереса для сплетниц. Тетя Джози и слушать такое не желала.

– Право, Мэтти, я же вижу, когда девушке приглянется молодой человек…

Я промолчала, знай себе вытирала пыль.

– У меня припасен для тебя подарок, дорогая, – пропыхтела тетя. – Видела ту красивую скатерть, я ее оставила на кухонном столе? Это тебе.

Видела. Старая, пожелтевшая, обтрепанная. Я-то подумала, тетя отложила ее в стирку или чтобы я ее починила, а то и выбросила. Однако надо было разливаться в благодарностях, ведь именно этого она от меня ждала. И мама тоже наверняка хотела бы, чтобы я как следует поблагодарила тетю. Так я и сделала.

– Мне приятно помочь тебе, Матильда. Наверное, я и приданым смогу тебя обеспечить. После помолвки, разумеется. Возможно, мы с твоим дядей Верноном позаботимся о сервизе и столовых приборах…

Я обернулась лицом к тете, спеша положить конец болтовне о помолвке, пока эта чушь не дошла до Альмы Макинтайр, из чьих уст она распространится по всему Инлету, после чего отправится в Игл-Бэй и доберется в том числе и до Ройала.

– Вы немножко торопите события, тетя. Это была всего-навсего поездка домой.

– Конечно, Мэтти. Я понимаю, ты не собираешься преувеличивать значение этой поездки, честное слово, понимаю. Ты очень уравновешенная, и, наверное, ты думаешь, что такой простенькой с виду девушке не стоит рассчитывать на внимание такого парня, как Ройал Лумис. Но и слишком скромничать не следует. Если он проявляет интерес, будет правильнее его поощрить. Иначе второго шанса с таким парнем, как Ройал Лумис, может и не представиться.

Я почувствовала, как заполыхали щеки. Я знаю, как много у меня веснушек, и волосы коричневые, прямые, висят как сосульки. Мама называла их каштановыми, но нет: самый обычный коричневый цвет. Я знаю, что руки у меня грубые, с узловатыми суставами, и сама я – невысокая и коренастая. Знаю, что вовсе не похожа на Белинду Беккер или Марту Миллер, бледнокожих блондинок, легких, воздушных, с лентами в волосах. Все это я знаю, и тете ни к чему об этом напоминать.

– Ох, Мэтти, дорогая, как ты покраснела! Я не хотела тебя смущать. Ты все время об этом думаешь, верно? Я же видела, что-то у тебя на уме. Не будь такой застенчивой! Конечно, для тебя все это ново, и я понимаю, как тебе тяжело: ты лишилась своей дорогой мамочки. Не переживай, дорогая! Я прекрасно понимаю, каковы обязанности матери по отношению к дочери, и, поскольку твоя мамочка нас покинула, я выполню все за нее. Ты что-то хочешь узнать, дорогая? О чем-то меня попросить?

Я сжала статуэтку, на которую наводила лоск.

– Да, тетя Джози, кое о чем хотела.

– Говори, милая.

Я хотела высказать свою просьбу разумно, без поспешности, но слова вылетели изо рта отчаянным сумбуром:

– Тетя Джози, вы могли бы… вы бы согласились… я хочу поехать в университет, тетя Джози! Если вы собирались дать мне денег на сервиз и столовое серебро, позвольте, я лучше куплю билет на поезд и книги? Меня приняли. В колледж Барнард. В Нью-Йорке! Я подала заявление зимой – и прошла. Я хочу изучать литературу, но у меня нет денег на дорогу, а папа не разрешает мне работать в «Гленморе», как я собиралась, и я подумала, что если бы вы… если бы дядя Вернон…

Все переменилось, пока я говорила. Улыбка соскользнула с лица тети Джози, как лед с раскаленной крыши.

– Можете не отдавать мне деньги насовсем, если вы не… если не хотите. Одолжите мне их на время, пожалуйста! Я выплачу все до цента… все вам верну. Тетя Джози… пожалуйста… – последние слова я уже шептала.

Тетя ответила не сразу. Сначала она просто смотрела на меня, но так, что я поняла, как чувствовала себя Гестер Прин, когда ее вывели на эшафот[3].

– Ты ничем не лучше своего никчемного братца, – заговорила наконец она. – Эгоистка, ни о ком не заботишься. Должно быть, ты это унаследовала от Гоки, у Робертсонов такого не водится. Что ты выдумала? Бросить сестер, которым ты так нужна? Поехать в ужасный большой город, в Нью-Йорк! – она кивком указала на фигурку в моей руке. – Гордыня! Вот именно! Гордыня предшествует грехопадению. Высоко забралась, Матильда! Не знаю, кто указал тебе этот путь, но слезай-ка оттуда – поскорее!

Нравоучение продолжалось бы еще долго, но тут внезапно запахло дымом, и тетя вылетела из кресла и, переваливаясь, поспешила в кухню проверить пирог. Больная-больная, а когда приспичит, движется проворнее водяной змейки.

Я осталась стоять на табуретке, разглядывая зажатую в руке фигурку. Ошибаетесь, тетя Джози, мысленно возражала я. Это не гордыня. Это другой грех.

Хуже всех остальных – яростных, раскаленных, стремительных. Этот грех сидит внутри тебя тихо, поедает изнутри, как трихины – свинью. Восьмой смертный грех. Тот, о котором Господь не упомянул.

Надежда.

Ксерофи́лы

В кухне у миссис Лумис так чисто и аккуратно, что это внушает мне страх. Да и сама миссис Лумис тоже. Фартук на ней всегда кипенно-белый, а полотенца она штопает. Я стояла в ее кухне рядом с Лу и Бет, принося извинения за Ромашку, нашу корову. Вместе со своим теленком Ромашка проломилась сквозь изгородь, отделяющую наш участок от земли Фрэнка Лумиса. Я видела из окна кухни, как они плещутся в коровьем пруду.

– Прошу прощения за изгородь, миссис Лумис, – сказала я. – Папа ее уже чинит. За час-другой справится.

Взгляд бледно-голубых глаз миссис Лумис оторвался от картошки, которую она чистила.

– Второй раз за месяц, Мэтти.

– Да, мэм, знаю. Не понимаю, почему она это делает. У нас и у самих хороший коровий пруд, – ответила я, вертя в руках веревку, которую прихватила с собой, чтобы увести Ромашку.

– Твой отец кормит ее люцерной?

– Нет, мэм.

– Значит, она просто упрямится. Привяжите ее на несколько дней в стойле и убавьте корм. Это ее образумит.

– Да, мэм, – сказала я, прекрасно зная, что ничего подобно с Ромашкой делать не стану. – Пойду поймаю ее. Лу, Бет, идем!

В тот самый момент, когда мы вошли, миссис Лумис вытащила из печи противень печенья с патокой. Теперь печенье остывало, наполняя воздух запахами имбиря и гвоздики. Сестренки глаз не могли от него оторвать. Миссис Лумис перехватила их взгляды и, еще сильнее поджав свои тонкие губы, выдала девочкам одно печенье на двоих. Меня же и кусочком не угостила. Накануне я видела, как мистер Лумис нес Эмми Хаббард несколько яиц. Я подумала, что это с его стороны очень щедрый поступок, и подивилась, как он уживается с такой скупой и злобной женой.

Ксерофилы, мое слово дня, означает растения, способные выжить в засушливом климате. Стоя в безупречной кухне миссис Лумис – ни тебе писающих псов, ни блохастых Хаббардов, ни пожелтевших календарных картинок с завернувшимися от старости краями, – я задумалась: только ли растения бывают ксерофилами, сухолюбивыми, или среди людей такие тоже встречаются.

– Окликну мальчиков – если кто-то из них поблизости, поможет тебе, – сказала миссис Лумис и крикнула в окно: – Уилл! Джим! Ройал!

– Не надо, мы справимся, – ответила я, устремляясь к задней двери.

Я прошла мимо хлева к коровьему пруду. Лу и Бет тащились за мной, откусывая по крошечке от своих половинок печенья и соревнуясь, у кого угощенья хватит на дольше. Ромашку я увидела на дальнем берегу пруда, там, где за оградой начиналось пастбище. Она издавала ужасный звук – мычала так, словно кто-то отрубил ей все четыре ноги, одну за другой. Болдуин, ее теленок, – его так назвала Бет, потому что морда у него длинная и печальная, словно лицо нашего гробовщика мистера Болдуина, – верещал почти так же громко.

– Эй, красавица! Сюда, Ромашка! Иди ко мне, красавица! – закричала я, складывая пальцы щепотью, как будто принесла ей угощение. – Иди ко мне, девочка!

Лу и Бет доели половинки печенья и тоже принялись звать корову. Наши утроенные вопли и мычание Ромашки и Болдуина – уж мы наделали шуму.

– Точно городской оркестр Олд-Форджа. Так же громко и так же скверно.

Я обернулась. Ройал. Рукава рубашки засучены, открывают мускулистые, уже опаленные солнцем руки. На лицо налипла мелкая грязь, под грязью – яркий румянец от работы на свежем воздухе. Он стоял, засунув руки в карманы, упираясь крепкими ногами в землю – в свою землю. Он был частью этого места, подобно серебристым ручьям, и темным нависающим тучам, и оленям в лесу. И он был так же красив, как ручьи, и тучи, и олени. У меня перехватило дыхание. Глаза у него цвета янтаря – не лещина и не гречишный мед, как я думала раньше, но теплый, темный янтарь. Волосы – золотистые, чересчур отросшие – вились, закрывая уши и падая ему на шею. Воротник рубашки был расстегнут, и я не могла отвести глаза от гладкой кожи в ямочке шеи. Он поймал мой взгляд, и я покраснела. Отчаянно.

– В твоих книгах небось не говорится про то, как выгнать корову с пруда? – спросил он.

– Чтобы выманить корову из пруда, мне книги не требуются! – отрезала я и еще громче окликнула Ромашку. Поскольку и это не помогло, я замахнулась на нее веревкой с завязанным узлом и лишь напугала Болдуина – он глубже забежал в пруд, и его мать за ним.

Ройал наклонился и подобрал несколько камней. Обошел пруд, зайдя корове в тыл, и принялся швырять камни ей в зад. От первого камня она вздрогнула, а второй привел ее в движение: Ромашка ринулась прямо к нам. Лу сумела ее схватить, а я накинула петлю ей на шею, от души обругав при этом беглянку. Болдуина ловить не пришлось – он покорно следовал за матерью.

Я поблагодарила Ройала, хотя слова не шли с языка.

– Не понимаю, зачем она бегает к вам, – сказала я. – У нее свой пруд есть ничуть не хуже.

Ройал рассмеялся.

– Она же не купаться приходит. За ним ухлестывает, – и он указал на пастбище по ту сторону пруда.

Сначала я не поняла, о чем он говорит, но потом разглядела «его» на дальнем конце поля в тени под соснами. Быка – огромного, устрашающего. Черного, как полночь. Он следил за нами – я видела, как медленно моргают его темные глаза и раздуваются бархатные ноздри, и всей душой надеялась, что ограда этого пастбища прочнее нашей, сквозь которую Ромашка ухитрилась проломиться.

– Еще раз спасибо, Ройал! Погоним их, – сказала я, направляясь к дорожке, ведущей к дому.

– Я провожу, – вызвался он.

– Сами справимся.

Он пожал плечами.

– Делов-то.

– Давай я поведу ее, Мэтти! – попросила Бет.

Я передала ей веревку. Бет запела очередную папину песню плотогонов. Лу шагала рядом, ее коротко подстриженные волосы мотались на ходу, обшлага комбинезона – вообще-то он принадлежал Лоутону – волочились по земле.

По дороге Ройал рассуждал о хозяйстве. Он собирался сажать кукурузу вместе с Дэном, а мистер Лумис подумывал прикупить овец. Ройал говорил и говорил, не давая мне слóва вставить. Наконец ему понадобилось перевести дух, и тогда, просто чтобы тоже что-то сказать, я сообщила ему, что еду учиться. Сказала, что меня приняли в Барнард, и если только мне удастся раздобыть немного денег, я поеду.

Он резко остановился:

– На кой черт тебе это понадобилось? – спросил он, хмурясь.

– Учиться, Ройал! Читать книги, и – может быть, я и сама однажды смогу что-то написать.

– Не возьму в толк, с чего ты захотела уехать.

– Потому что я именно этого хочу, – ответила я, раздосадованная его реакцией. – Да и тебе-то не все ли равно?

Он снова пожал плечами.

– Ну да, без разницы. Просто в башку не лезет. И с чего твой брат удрал, тоже не понимаю. И тебе зачем уезжать. Твой па знает, что ты удумала?

– Нет, и ты ему не говори, – предупредила я.

Сестры и корова с теленком нас сильно опередили, так что когда мы были на полпути к Ункас-роуд, они уже скрылись за холмом.

И тут к моему удивлению Ройал остановился и поцеловал меня. Прямо в губы. Быстро и крепко. Я не противилась – да и не могла, – как будто онемела. Думала только о том, что такие парни, как Ройал Лумис, целуют таких девушек, как Марта Миллер, а я тут при чем? Он отступил на шаг и посмотрел на меня. Выражение на его лице было странное – такое бывает у Лу, когда она попробует мою готовку и прикидывает, будет ли есть или ей это не по нутру.

А потом он сделал это снова, притянув меня к себе, всем телом прижавшись к моему телу. От этого, и от запаха Ройала, и вкуса его губ у меня закружилась голова и стало жарко. Он обхватил меня обеими руками за спину, все сильнее притискивая. Затем его ладони сместились, сначала на мои бока, на талию, и одна из них поползла вверх, и прежде, чем я поняла, что к чему, он уже принялся месить мою грудь, то сжимая ее, то чуть вытягивая, словно корову доил.

– Прекрати, Ройал! – велела я, вырываясь, лицо у меня так и полыхало.

– Чё не так? – удивился он. – Ты их бережешь?

Я не могла смотреть ему в лицо.

– Для кого? А, Мэтт?

Он засмеялся и повернул обратно, домой.

Монохрóмный

– Нет, Мэтти, нет! Икс – неизвестная величина. Если бы мы ее знали, то не пришлось бы обозначать ее иксом, подумай сама! Чтоб тебя, как же объяснить? – ворчал Уивер.

Я стояла посреди главной дороги и в полном отчаянии таращилась на уравнение, которое Уивер написал палочкой в грязи.

– Когда имеешь дело с многочленом, нужно упростить его, свести множество его частей к двум-трем. Все равно как вывариваешь сироп из кленового сока – сока много, а сиропа выходит чуть-чуть. Это очень легко, так что перестань строить из себя ослицу.

– Иа-иа! Иа-иа! – проревел, пробегая мимо нас, Джим Лумис.

– Я не ослица. Но этого я не понимаю, хоть ты что мне говори! – вскричала я, проводя ногой по уравнению. Мы всю неделю занимались многочленами, я никак не могла в них разобраться, а в конце недели предстояла контрольная, тренировочная проверка перед главным экзаменом. – Я провалюсь, Уивер, точно провалюсь!

– Нет, не провалишься. Успокойся – и все получится.

– Но я не понимаю!

– Погоди минутку! – Он прикусил губу и посмотрел вдаль, задумчиво постукивая палочкой по земле.

– Что ты делаешь? – спросила я, перекладывая тяжелые книги в другую руку.

– Пытаюсь рассуждать как осел. Когда хочешь что-то объяснить ослице, надо изложить это так, чтобы и ослица раскусила.

– Вот спасибо! Прямо спасибище тебе!

– Смотри, Мэтти! Вон идет Джо! – крикнул, подбежав к нам, Уилл Лумис.

– Какой еще Джо?

– Джо Пойверх! – заорал он, вышибая книги у меня из рук.

– Чтоб тебя! – завопила я и замахнулась на мальчишку, но он уже пробежал мимо, вопя, хохоча, – а мне и правда пришлось «джопой вверх» подбирать книги и стряхивать с них пыль.

– Послушай, Мэтт, – заговорил Уивер. – Попробуем вместо уравнения задачу. Может, на практическом примере у тебя лучше получится.

Он раскрыл учебник Милна «Алгебра для старших классов» и ткнул пальцем:

– Вот.

Я прочла вслух:

– На протяжении пяти дней мужчина зарабатывал ежедневно втрое больше, чем отдавал за пансион, после чего в течение четырех дней он не работал, – так начиналась задача. – Уплатив за пансион и пересчитав оставшиеся деньги, он обнаружил у себя две купюры в десять долларов и четыре однодолларовые монеты. Сколько он заплатил за пансион и сколько он зарабатывал?

– Отлично. Теперь подумай как следует, – сказал Уивер. – Как ты приступишь к решению? Что обозначишь как икс?

Я стала думать. Изо всех сил – об этом мужчине, о его жалком заработке, и убогом пансионе, и одинокой жизни.

– Где он работал? – спросила я наконец.

– Что? Это неважно, Мэтт! Обозначь иксом…

– На фабрике, наверное, – сказала я, воображая изношенную одежду этого человека, продранные башмаки. – На ткацкой фабрике. А почему он просидел четыре дня без работы, как ты думаешь?

– Понятия не имею. Слушай, ты просто…

– Наверное, заболел! – сказала я, хватая Уивера за руку. – Или дела на фабрике шли плохо, и для него не нашлось работы. Хотела бы я знать, есть ли у него семья – где-то в деревне? Ужасно, правда же, если ему еще и детей надо кормить, а заработка нет? Может быть, и жена его тоже приболела. И я уверена, он…

– Ох черт, Мэтт, это же алгебра, а не сочинение! – зыркнул на меня Уивер.

– Извини, – сказала я, окончательно убедившись, что в математике я ноль.

Уивер возвел взор к небесам. Вздохнул, покачал головой. Потом вдруг улыбнулся и щелкнул пальцами.

– Посмотри на свое слово дня, – предложил он, выводя в грязи монохромный.

– Ну да, – сказала я. – Это значит «одноцветный». Но алгебра тут причем?

– Допустим, у тебя нет словаря, но ты знаешь приставки, суффиксы и значения корней. Точно так же ты знаешь значения чисел. Как ты вычисляешь значение слова?

– Можно посмотреть на его составные части. Моно по-гречески – «один», «единственный». Хрома – цвет, тоже греческое слово. Суффикс «н» и окончание «ый» – значит, это прилагательное, мужской род. Собираем все части вместе и узнаем значение слова.

– Вот именно! И в алгебре то же самое. Соединяешь все части вместе и получаешь значение, только в математике это не слово, а число. Соединяешь известное с неизвестным, числа с иксами и игреками, одно за другим, пока не соберешь все. Потом складываешь или вычитаешь или выполняешь другие действия в уравнении, пока не получишь результат – значение.

Он написал новое уравнение, и на этот раз я поняла, о чем он говорит.

– Решай, – велел Уивер, передавая мне палочку.

С первым уравнением мне пришлось повозиться, и Уивер немного мне помог, но после того как он составил для меня еще три уравнения, я усвоила основную идею достаточно внятно, чтобы не просидеть вечер над домашним заданием впустую.

– Держись этого метода, и все у тебя получится, – наставлял меня Уивер. – Точно знаю, получится.

Я покачала головой, думая о Барнарде – как мне хотелось бы попасть туда.

– Не знаю, зачем и стараться, – призналась я. – Никакого смысла.

– Не говори так, Мэтт. Ты с тетей поговорила? Она тебе что-нибудь дала?

– Дала. Нагоняй она мне дала.

– А папе ты пока не рассказала?

– Нет.

– Почему ты не хочешь ему сказать? Может быть, он разрешит тебе. Или даже поможет деньгами.

– Без шансов, Уивер, – ответила я.

– А если подзаработать, собирая летом ягоды?

Я представила себе, сколько ягод, сколько дюжин корзин с ягодами придется собрать, – и вздохнула.

Мы снова тронулись в путь. Оставалось примерно полпути от школы до Игл-Бэя. Сестры далеко нас опередили, они шли вместе с девочками Хигби. Лумисы чуть приотстали, гоняя консервную банку с Ральфом Симмсом и Майком Бушаром. Хаббарды плелись за нами. Иногда мисс Уилкокс не сразу отпускала их после уроков. «Будем нагонять пропущенное», – говорила она, но мы с Уивером тоже часто оставались, чтобы позаниматься дополнительно, и поэтому знали, что она подкармливает ребят сэндвичами. Зато Джим и Уилл этого не знали, поскольку никогда не задерживались в школе. Хотя бы этими сэндвичами они не могли дразнить Хаббардов.

На последнем повороте перед Игл-Бэем мы увидели, как к станции подъезжает дневной поезд. Ехал он к озеру Рэкетт, но у нас останавливался по крайней мере на полчаса: хотя еще не кончился апрель, уже съезжались владельцы дач и появлялись первые туристы. На то, чтобы выгрузить их вместе с багажом, требовалось некоторое время – а еще почта, и лесорубы, возвращающиеся после зимы в леса, и запас угля и продуктов для отелей…

– Вон Линкольн и моя мама, – сказал Уивер, перед тем как огромный паровоз подошел ближе, заслонив от нас почти весь перрон и стоявших на нем людей. – Посмотрим, все ли она распродала. Может, вместе домой поедем.

Мы перешли пути и приблизились к станционному зданию, сколоченному из простых досок. Да, это не вокзал в Рэкетте или Олд-Фордже, с ресторанами и прочим, но все же у нас имеется начальник станции, печка для обогрева в холодное время года, скамьи и, как полагается, зарешеченное окошечко для продажи билетов. Мы протиснулись между туристами и проводниками, мимо начальника станции мистера Пуллинга и нескольких работников, которые разъезжались по отелям.

Мама Уивера стояла перед зданием, продавала жареных цыплят, пироги и печенье. Линкольн, ее лошак, был запряжен в телегу, повернутую задом к поезду – так маме Уивера удобнее было доставать из телеги свой товар. Линкольн – смирная скотинка. Миляга на месте не устоял бы. Но лошаки, то есть потомство ослиц и жеребцов, намного терпеливее мулов, которые рождаются от осла и кобылы.

– Помощь нужна, мам? – окликнул Уивер.

– Да, милый! – ее лицо просияло, словно при виде сына внутри зажегся светильник. И так всякий раз, даже если они всего десять минут как расстались. Конечно, у мамы Уивера есть собственное имя. Ее зовут Алита. А посторонние обращаются к ней «миссис Смит». Но за глаза все в Игл-Бэе называют ее мамой Уивера, потому что в этом ее суть. Смысл ее жизни.

– Здравствуй, Мэтт, дорогуша, – по-южному протяжно приветствовала она меня.

Я тоже поздоровалась, и она угостила меня печеньем. Одета она была в синее платье из набивного ситца, поверх – фартук из мешка из-под муки. Небольшим лоскутом того же ситца, из которого было сшито платье, она повязала голову поверх косичек и собрала его в узел на затылке. Оба они, и мать, и сын – очень красивые. Лицо у Алиты решительное, сильное, кожа гладкая, почти без морщин. Глаза добрые, но словно чужие на этом молодом лице – старые, как будто она видела почти все, что можно увидеть в этом мире, и ничему уже не удивлялась.

– Видишь, Уивер, в том окошке леди машет рукой? Отнеси ей вот это, – сказала мама Уивера, вручая ему сверток в листе газеты. Затем сделала второй сверток: – А это машинисту, Мэтти. Отдай ему, дорогуша.

Я запихала в рот остаток печенья, сложила учебники в телегу и взяла сверток. Осторожно подошла к голове поезда (по правде говоря, я не люблю ни фырканье паровоза, ни резкий запах угля, ни огромные облака пара, которые вырываются из-под его брюха).

– Эт ты, Мэтти Гоки? – окликнул меня густой бас.

– Да, мистер Майерс, это я. Принесла ваш обед.

Хэнк Майерс, раскрасневшийся, потный, свесился из окна и подхватил свой сверток. Мистер Майерс живет в Инлете. Его все знают – он бросает из окна сласти детишкам, когда проезжает деревушки между городами. Кисленькие леденцы, и «бычий глаз», и подушечки жевательной резинки.

– Держи деньгу, Мэтти. Передай маме Уивера спасибо от меня.

Он бросил мне монеты и «бычий глаз». Конфету я спрятала в карман – для Бет. Монеты опущу в консервную банку, где мама Уивера держит мелочь. А вернувшись домой, она ссыплет выручку в ящик из-под сигар, который держит под кроватью, – «стипендиальный фонд» Уивера.

Возвращаясь к телеге Смитов, я прошла мимо городской пары, топтавшейся возле своего багажа.

– Бога ради, Труди, подожди, дай оглядеться, – ворчал муж. – Нигде не видать носильщика. А! Вон черномазый. Эй, парень! Иди сюда, подсоби!

Уивер стоял далеко от них, но этот оклик он услышал. Он обернулся, и я увидела, как опасно сверкнули его глаза. Ох, я хорошо знала этот взгляд. Так косятся лошади – молодые, не желающие ходить под седлом, готовые мчаться, не разбирая пути, убиться – лишь бы не дать всаднику себя обуздать.

Я проскочила мимо того мужчины, перехватила Уивера, вцепилась ему в рукав.

– Не обращай внимания, – попросила я, пытаясь оттащить Уивера. – Пусть стоит себе и орет, дурак безмозглый…

– Эй! Сэмми! Живо сюда!

Уивер стряхнул мою руку. Повернулся к мужчине, расплылся в улыбке. В широкой, скверной ухмылке.

– Само собой, миста босс, сей момент! – завопил он. – Бегу-бегу, сэр! Уже туточки!

– Уивер! – крикнула ему Алита. Голос ее испуганно дрогнул.

– Уивер, стой! – прошипела я, не зная, что он надумал, но по опыту догадываясь, что это будет не слишком-то умная выходка и на пользу ему не пойдет.

– Вот я, миста босс! – он поклонился туристам.

– Отнеси мои вещи в тот экипаж, – распорядился мужчина, указывая на дожидавшуюся повозку.

– Сей момент, сэр!

Уивер подхватил самый большой чемодан, кожаный, с блестящими медными замками, поднял над головой и швырнул оземь.

– Ты что?! – взвизгнул мужчина.

– Божечки! Виноват, миста босс, сэр! Неуклюжий ниггер, вот оно как, миста босс! Не извольте волноваться! Сейчас все исправлю. Да-да, сэр! – верещал Уивер.

И он со всего размаху пнул чемодан. Так сильно пнул, что чемодан проскользнул по перрону, ударился о фасад станционного здания и распахнулся. Одежда разлетелась во все стороны. Уивер снова пнул чемодан.

– Да, сэр! Сей момент, сэр! Бегу, сэр! Само собой! – орал он в такт ударам.

Турист тоже заорал. Жена вторила ему. И мама Уивера. Все остальные разбежались. А Уивер все лупил по чемодану. Снова и снова. Прогнал его пинками через всю платформу и обратно. Тут уж из станционного здания выскочили проводники, не допив свой кофе, и мистер Пуллинг выбежал тоже, и мистер Майерс соскочил с паровоза, он размахивал руками и что-то кричал, и я, запаниковав, вспомнила, как убили папу Уивера, и вообразила, что видел тогда маленький Уивер. Белые руки на черной коже. Так много белых рук. И я поняла: если мужчины добегут до нас, все обернется кошмаром. Поэтому я метнулась между Уивером и чемоданом – как раз в тот момент, когда он поднял ногу, чтобы снова лягнуть чемодан.

– Уивер! – взмолилась я. – Остановись!

И он послушался. В самый распоследний момент развернулся и пнул ящик с почтой, а не меня. Меня пробила дрожь – Уивер хоть и худой, но сильный, и если бы удар пришелся по ноге, мог бы и кость сломать. Я ухватила Уивера за локти – очень осторожно – и стала понемногу его отталкивать, по шажочку. Руки его словно онемели и непроизвольно дрожали. Дыхание со свистом вырывалось из горла. Я чувствовала, как из Уивера выходит гнев. И горе. Я дотолкала его до Алитиной телеги, потом собрала разбросанную одежду и, как могла, отряхнула. Сложила все аккуратно и упаковала обратно в чемодан. На коже осталась глубокая вмятина, но замки работали. Я захлопнула чемодан и поставила его рядом с прочим багажом этой парочки.

– Эй, так не пойдет! Он мои вещи испортил! – заклокотал мужчина.

– Извините, сэр! Он не нарочно.

– Еще как нарочно! По меньшей мере он должен уплатить за стирку. И за новый чемодан. У вас тут есть полисмен? Шериф или кто? Скандал я устраивать не собираюсь, но его следует…

– Пожалуйста, не надо! – глаза у мамы Уивера стали совсем безумные. В руках она сжимала деньги, вырученные за цыплят. – Я заплачу…

Но свое предложение она так и не закончила – вмешался другой голос:

– Ясное дело, мистер, вы не захотите устраивать скандал. Вам лучше убраться подобру-поздорову, пока его папаша не явился. Или братья. Их у него пятеро, один другого злее.

Это сказал Ройал. Он стоял на перроне, скрестив руки на груди. Стоял, выпрямившись во весь рост, широкие плечи распирали рубашку, на руках бугрились мускулы. А за спиной у него – Джим и Уилл. Я не заметила, откуда они взялись. Потом разглядела в стороне повозку Лумисов, заполненную бидонами. Наверное, Ройал развозил молоко.

Мужчина оглядел Ройала с ног до головы. Потом посмотрел на мистера Пуллинга и мистера Майерса – у тех лица были каменные, – потом на дорогу, словно опасался, что отец Уивера и пятеро бравых братьев уже приближаются. Поправил манжеты.

– Ну, – сказал он. – Ну…

Он поднял чемодан, подхватил жену под руку и поплелся к ожидавшей его повозке. Я видела, как он сунул возчику в руку монеты и махнул рукой в сторону оставшегося на перроне багажа.

– Этот парень однажды наживет кучу неприятностей, – проворчал мистер Пуллинг. – Что ж, все уладилось?

– Вполне, – ответил Ройал. И, выждав, пока мистер Пуллинг уйдет, спросил: – Подбросить тебя домой, Мэтт?

– Спасибо, Ройал, но я лучше присмотрю за Уивером.

Он пожал плечами.

Я побежала к телеге Смитов. Мама Уивера уже отвела Уивера в сторонку и устроила ему головомойку тысячелетия. Она была в бешенстве, можете мне поверить! Глаза у нее сверкали, она трясла пальцем перед носом Уивера и время от времени хлопала его ладонью по груди. До меня долетали не все слова, но я явственно расслышала, что «чертовы дурни, которые сами напрашиваются в кутузку, в университет не попадают». Уивер смотрел себе под ноги, повесив нос. На миг он поднял голову, что-то ответил матери, и тут же гнев вышел из нее, она обмякла, словно сдутая шина, и заплакала. Уивер обхватил ее за плечи.

Я поняла: сейчас я буду лишняя. Поэтому я опустила деньги, которые получила от мистера Майерса, в консервную банку для мелочи, вытащила из телеги свои учебники и побежала за Ройалом. Он как раз сел в повозку и пересекал железнодорожные пути. Сзади на бидонах сидели Джим и Уилл. Я подумала – с ними я в безопасности. Ройал не станет целовать меня или трогать в неположенных местах на глазах у братьев. Эта мысль принесла мне облегчение. И разочарование.

– Предложение подвезти все еще в силе? – крикнула я ему.

– Канеш.

– И ты не будешь гнать во весь опор?

– Залазь, Мэтти, не болтай. Поезд трогается, а я торчу на путях.

Я обошла повозку и влезла в нее с другой стороны. Я радовалась, что буду сидеть рядом с Ройалом. Радовалась, что проведу с ним время до самого дома. Мне нужно было с кем-то обсудить то, что сейчас произошло и так меня растревожило.

– Спасибо, Ройал, – сказала я.

– Чего спасибо? Я так и так домой еду.

– За то, что спас Уивера от неприятностей.

– Неприятностев у него и так выше крыши, – сказал Ройал, оглянувшись на Уивера и его маму.

– Я думаю, его мама так испугалась из-за того, что сделали с его папой, – сказала я.

Ройал тоже знал, что случилось с отцом Уивера. Все у нас это знали.

– Может, оно и так, – сказал Ройал, понукая лошадок сойти с путей.

– Наверное, это началось так же, как эта история с чемоданом, – продолжала я, все еще переживая случившееся.

– Может быть.

– Сперва кто-то бросил недоброе слово. А потом, слово за слово, пошли оскорбления и угрозы и еще что похуже, а потом раз – и человека убили. Всего лишь из-за слов.

Ройал молчал, вроде бы обдумывая сказанное – так я надеялась.

– Я помню, ты говорил, что слова – это всего лишь слова, Ройал, но у слов есть огромная сила…

Кто-то ткнул меня в спину:

– Слышь, Мэтти!

Я обернулась:

– Что, Джим? Чего ты хочешь? – сердито спросила я.

– Вон идет Несси! Помаши ей рукой!

– Кто?

– Несси, Мэтт! Несси Чуш!

Джим и Уилл буквально взвыли от смеха, а Ройал хоть не заржал вместе с ними, но улыбнулся. И больше я до конца поездки не открывала рта.

Я труп. Вернее, стану трупом, если попадусь на глаза Стряпухе. В затрепанном Адином халате, с распущенными волосами, спускаюсь по центральной лестнице отеля, будто я постоялец, который платит за номер. Нам, прислуге, отведена черная лестница, но путь к ней лежит мимо комнаты Стряпухи, а у той сон очень чуткий.

Полночь. Я слышу, как отбивают время высокие стоячие часы в холле. Темно, а лампу зажечь не осмеливаюсь. Но светит огромная летняя луна, в «Гленморе» много окон, и я хотя бы различаю ступеньки, так что не свалюсь с лестницы и не сломаю себе шею.

Основное здание отеля состоит из четырех этажей с мансардой. Всего сорок номеров. Когда отель заполнен до отказа, как на этой неделе, в нем одновременно проживают более ста человек. Незнакомые друг с другом, кто-то приехал, кто-то уезжает. Едят, смеются, дышат, спят, видят сны – все под одной крышей.

Иногда они забывают какие-то мелочи, наши гости. Флакончик духов. Скомканный носовой платок. Перламутровую пуговицу – оторвалась от платья и закатилась под кровать. А иногда оставляют кое-что другое. Невидимое. Вздох, затаившийся в углу. Воспоминания, запутавшиеся в шторах. Всхлип, бьющийся об оконное стекло, словно птица, которая залетела в комнату, а вылететь не может. Я чувствую такие вещи. Они мечутся вокруг, прижимаются к стенам, шепчут.

У подножья лестницы я останавливаюсь и прислушиваюсь. Единственный звук – тиканье часов. Справа столовая. Там пусто и темно. Прямо перед собой, сквозь окна веранды, я различаю лодочный причал и озеро – тихое, спокойное, черная поверхность его посеребрена луной. Я помолилась о том, чтобы ни на кого не наткнуться. Например, на миссис Моррисон, поджидающую мужа. Или на мистера Сперри, который, наверное, занимается бухгалтерскими расчетами, как обычно, когда не может уснуть. Или – упаси боже – на Номера Шесть, притаившегося в уголке, словно мерзкий паук.

Я прохожу под люстрой из оленьих рогов, миную стойку-вешалку, сделанную из веток и оленьих копыт. Перед коридорчиком, ведущим в гостиную, я вздрагиваю от испуга при виде света, просачивающегося из-под двери на ковер, но потом вспоминаю: там лежит Грейс Браун. Миссис Моррисон не стала гасить лампу, потому что жестоко оставлять мертвых в одиночестве в темноте. Их и так ждет тьма под землей.

Я на цыпочках крадусь через столовую к дверям кухни. В кухне окон почти нет, мне требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть к более густой темноте. Постепенно проступают разделочный стол и огромная плита. Дверь в погреб – сразу слева от них. Я почти уже добралась – и тут обо что-то спотыкаюсь, и раздается оглушительный грохот, и я забиваюсь под разделочный стол, вся трясясь, как Стряпухино заливное.

Я жду: вот сейчас вспыхнет свет, послышатся шаги, сердитые голоса, и торопливо складываю в голове историю, как и зачем я здесь оказалась, – но никто не приходит. Стряпуха спит наверху, комната миссис Моррисон на другом конце отеля, а мистер Моррисон, Генри и мистер Сперри, должно быть, все еще рыщут в лесу. Мне отчаянно повезло.

Я выползаю из-под стола и вижу, что споткнулась я все о ту же распроклятую мороженицу. Бросаюсь к двери погреба, поворачиваю ручку… Заперто.

Что же делать? Грейс Браун больше нет, и писем ее не должно быть. Это же любовные письма – наверняка. Очень личные, никто не должен их прочесть. Я думаю, не включить ли газ в плите, не сжечь ли письма на горелке. Если Стряпуха застукает меня, уволит сразу же – плита своенравна, а «Гленмор» построен из дерева. Конечно, есть еще озеро. У меня мелькает мысль: может быть, выбраться из отеля и все-таки утопить письма, как я пыталась вечером? Но выбегать наружу в нижнем белье неприлично, а поисковая партия может вернуться в любой момент. Придется подождать до завтра и улизнуть, пока Стряпуха будет занята по горло.

Я выхожу из кухни и плетусь обратно на чердак. Велю ногам шагать вперед и нести меня прямиком наверх, но у ног имеются свои планы. Они сами влекут меня в гостиную и дальше – в маленькую спальню за гостиной. Кровоподтеки на губах Грейс Браун при свете лампы кажутся темнее, и порез на лбу выглядит еще более зловещим.

Наверное, она ударилась о борт, когда лодка перевернулась, говорю я себе. Или же, после того как она упала в воду, ее затянуло под лодку, и тогда она стукнулась головой. Да, так вполне могло быть. Наверняка так и было. Я не хочу долго размышлять над этим вопросом, потому что он влечет за собой чересчур много других. Велю себе не думать об этом и поправляю юбку на Грейс.

Ее одежда все еще влажна. И волосы тоже. Отправляясь кататься на лодке, она оставила в холле небольшой саквояж. Кто-то принес его сюда и поставил подле кровати. Тут же положили и черный шелковый жакет, который мистер Моррисон выловил рядом с перевернутой лодкой. Вещей Чарльза Джерома тут нет. Он взял их с собой. Я еще подивилась, когда увидела, как они с Грейс идут по лужайке к причалу: что за чудак тащит с собой на прогулку по озеру чемодан и теннисную ракетку?

Мне очень жалко Грейс Браун. Одинокая, мертвая, среди чужих. Ей бы лежать в родительском доме, чтобы вокруг были ее привычные вещи и мама и папа сидели с ней рядом всю ночь. Будет хорошо и правильно, решаю я, чуток с ней побыть. Я опускаюсь в плетеное кресло, морщусь, когда оно скрипит, устремляю взгляд на картину на стене и стараюсь думать об утопленнице только хорошее, как полагается при заупокойном бдении. У Грейс Браун было милое личико, это во-первых. Красивое и кроткое. Она была черноволосой. Тонкая кость, изящная фигурка. Я вспоминаю ее глаза. Тоже кроткие. И добрые. И… и… нет, ничего не получается. Как я ни стараюсь, думать выходит лишь об одном – об этой ране, глубокой, страшной, у нее на лбу.

Я смотрю туда – не могу удержаться, – и вопросы, которые я заглушала в себе весь день, набрасываются на меня, толкаясь и визжа, как папины свиньи, когда наступает время кормежки.

Почему Грейс Браун попросила меня уничтожить письма? Почему выглядела такой печальной? А Чарльз Джером – так он Чарльз или Честер? Почему в гостевой книге он записался как «Чарльз Джером, Олбани», если Грейс звала его «Честер» и письма свои адресовала «Честеру Джиллету, 17½ Мейн-стрит, Кортленд, Нью-Йорк»?

Я вытаскиваю письма из кармана. Этого делать не следует, я знаю, это неправильно, только вот и рана у Грейс Браун на лбу тоже… неправильная. Я вытягиваю из-под ленточки верхнее письмо, достаю и начинаю читать. Я быстро пробегаю взглядом строки о подружках и соседях, о нарядах и планах поездок, в поисках ответов на свои вопросы.

Южный Оцелик, Н.-Й.

19 июня 1906

Мой дорогой,

сколько раз я слышала пословицу «пришла беда – отворяй ворота», но истинного смысла ее не понимала до сегодняшнего дня… Только я приехала в Цинциннати и мы направились домой, как пришло известие, что сестре очень плохо. Я отправила свои чемоданы и прочий багаж домой, а сама кинулась к сестре, и теперь я тут. Дом был полон друзей и родственников, все разбились на группки, разговаривали, плакали. У меня теперь есть племянница, но врачи не надеются поставить сестру на ноги в ближайший год…

Я откидываюсь в кресле и чувствую, как меня волной накрывает облегчение. Грейс Браун печалилась, потому что сестра тяжело больна. К тому же она поссорилась с Честером из-за церкви и, может быть, все еще дулась на него, вот и захотела сжечь письма – назло. Почему он записался в журнале не под своим именем, я так и не узнала, но какая разница, это ведь не мое дело. Но тут мне в глаза бросается строчка чуть ниже, и я снова принимаюсь читать, хотя собиралась уже сложить письмо и покончить с этим.

…Честер, я только и делаю, что плачу, с тех пор как приехала сюда. Был бы ты здесь, мне бы не было так плохо… Иногда ничего не могу с собой поделать – мне чудится, что ты никогда не приедешь за мной… Все меня тревожит, я так напугана, милый… Я сошью себе платья, если смогу, и постараюсь быть храброй, очень храброй, дорогой… Честер, скучаешь ли ты по мне, продумал ли ты все до конца?.. Мне так одиноко, дорогой. Ты не будешь так скучать по мне, ведь у тебя есть работа, но, милый, пожалуйста, пиши мне, напиши, что ты приедешь прежде, чем папа заставит меня обо всем рассказать или они сами выяснят. Я не буду знать ни минуты покоя, пока не получу весточку от тебя…

Я выглядываю в открытое окно. Ночной воздух пропах соснами, розами и озером, но даже эти приятные и знакомые ароматы не утешают. Почему Грейс так отчаянно звала его приехать за ней? Почему боялась, что он этого не сделает? Он же приехал, ведь так? Приехал и забрал ее, привез в «Гленмор». И я-то чего суечусь? Что не дает мне покоя?

Однажды, мне было тогда восемь лет, в начале декабря я вышла на лед Четвертого озера, хотя папа и не велел. «Лед еще недостаточно прочный, – твердил он. – Надо подождать несколько недель. Не лезь туда!» Но мне так хотелось поиграть. И я ступила на лед, я бегала и скользила, с каждым шагом все удаляясь. Футах в тридцати от берега я услышала протяжный, дрожащий треск и поняла, что подо мной ломается лед и я запросто могу утонуть. Помощи ждать было неоткуда, я улизнула из дома тайком: если б Лоутон или Эбби знали, куда я собралась, они бы наябедничали родителям. С того места, где я стояла, виден был и отель «Игл-Бэй», и другие туристические места, но они были заколочены на зиму. Я была совсем одна, а под моими ногами исчезало то, что я считала твердой опорой. Я повернулась – медленно, очень медленно – и шаркнула одной ногой в сторону берега. Несколько долгих мгновений ничего не происходило. А потом опять раздался треск. Я затаила дыхание и замерла. Потом подтащила вторую ногу к первой. Тишина – и снова треск, дважды, внезапный и резкий, как выстрел. Я громко всхлипнула и почувствовала, как по ноге струйкой бежит моча, но пошла дальше, маленькими скользящими шагами, замирая после каждого и прислушиваясь. В шести футах от берега лед ушел из-под ног, я провалилась до колен в мерзлую воду. Последние несколько шагов я прорывалась сквозь лед, а потом изо всех сил помчалась домой, опасаясь отцовского ремня, но еще больше страшась обморожения.

Вот так я чувствую себя сейчас. Как будто под ногами нет твердой почвы, трещит и ломается лед.

Рекуражтриумфáция

– Папа! Папа, скорей! Там в куче навоза – чудовище!

– Не кричи, Бет.

– Но там чудовище страшное, папа! Я думала, оно мертвое, а оно живое – я ткнула в него палкой, и оно на меня зарычало!

– Элизабет Гоки, я тебя предупреждал – хватит выдумок!

– Я не выдумываю, папочка! Честное слово. Иди, убей его. Скорее! И мы заберем его золото. У него целый мешок золота!

Их голоса доносились в пристройку к хлеву, где я процеживала ведра теплого, пенистого молока через марлю, чтобы избавиться от мух и крошек сена. Я вытерла руки, отогнала из-под ног Фиалку и ее котят и пошла в хлев посмотреть, из-за чего весь этот шум. Папа шагал к двери, Эбби уже выскочила во двор, Лу возилась на сеновале, сбрасывала вязки сена.

– Что случилось? – спросила я.

– Бет опять сказки рассказывает, – ответила она. – Хорошо бы папа ее выпорол.

Я пошла следом за сестрами и, завернув за хлев, поразилась: на этот раз Бет ничего не выдумала. На куче навоза ничком лежал какой-то мужчина – грязнющий, длинные черные волосы сбились в колтуны. На нем были саржевые штаны с подтяжками и клетчатая шерстяная рубашка. Рядом – большой мешок и пара высоких башмаков, связанных шнурками.

Бет так и прибежала со своей палкой и ткнула ею спящего:

– Мистер Чудовище? – позвала она. – Мистер Чудовище, вы живы или нет?

Чудовище застонало, повернулось на спину, открыло налитые кровью глаза и передернулось от света.

– Шорт побирай, сам не знай, – ответило оно.

– Дядя Пополам? – прошептала Эбби.

– Дядя Пополам! – заорала Бет.

– Черт побери, Пьер! – рявкнул папа. – Слезай оттуда сей минут.

– B’jour, mon frère, b’jour. Tais-toi, eh? Ma tête, elle est très tendre…

– C’est pas assez que tous que tu dis c’est de la merde? Tu veux coucher dans la merde, aussi?[4]

Только дядя Пополам, младший брат отца, способен так его разозлить, что папа заговорит по-французски.

– Mathilde, allez à ma chambre[5], – сказал мне папа, спохватился и перевел: – Ступай в мою комнату, принеси ему какую-нибудь одежду. Не впускай его в дом, пока он не выкупается. И кофе ему свари. Эбби, а ты закончи процеживать молоко.

Он окинул брата презрительным взглядом, сплюнул и вернулся к коровам.

– Пойдем, дядя Пополам, приведем тебя в порядок, – нетерпеливо позвала я. Пока я буду кипятить воду и вычесывать у дяди из волос колтуны и вшей, здорово опоздаю в школу. А мисс Уилкокс как раз проводит последний экзамен для комиссии.

Примчалась Лу, крича на бегу:

– Дядя Пополам! – потом она разглядела его, и улыбка сменилась гримасой. – Дядя Пополам, почему ты сидишь в навозе?

– Потому что навоза, она теплая, – сказал он, вставая. – Я приходить в нощь, совсем поздно, Луиза. Не будить весь дом, верно? Я спать тут.

– Но от тебя воняет! – Лу демонстративно зажала себе нос.

Еще как воняло. Навоз и спиртные пары – отвратительное сочетание.

– Что? Я вонять сладко – словно роза! Дай большую поцелую дядюшке Пьер! – он раскинул руки и заковылял к ней, а Лу, визжа и смеясь, обратилась в бегство.

– Дядя Пополам, что у тебя в мешке? – спросила Бет, с надеждой взирая на его поклажу.

– Вот тут? О, нишево. Грязная одежда, – сказал он.

Бет помрачнела.

– Пошли, дядя Пополам, – позвала я. – У меня мало времени. Сегодня у меня важный экзамен.

– Экзамáн? Какой экзамáн?

– На школьный аттестат. Сегодня последний экзамен. Я к нему несколько месяцев готовилась.

– Шорт побирай, Матильда Готье! Сдавать экзамáн! Ты умная девушка! Иди в своя школа. Твоя мама помогать мне с ванна.

– Ох, дядя Пополам, где тебя только носило? Ты даже не слышал, нет?

– Что не слышал? Я был одна год на Святой Лорáнс, потом на Озабль и на Сен-Режи.

Я вздохнула.

– Пойдем. Возьму керосин. Мне много нужно тебе рассказать. И ничего хорошего.

Лу согласилась мне помочь, так что привести дядю в порядок удалось быстрее, чем я рассчитывала. Но потом мне пришлось посидеть рядом и подержать его за руку – когда я рассказала ему о маме и брате. Дядя Пополам – душа нараспашку. Если ему весело, он хохочет, а если что-то разбивает ему сердце – как разбило известие о моей маме, – он рыдает, будто дитя. Папа говорит, это потому что дядюшка так и не вырос.

Я опоздала в школу на два часа. Все уже разошлись, это время было отведено только для меня и Уивера. Мисс Уилкокс стояла во дворе, высматривая меня.

– Я уж думала, ты не явишься, Мэтти! Что случилось? – воскликнула она. – Уивер уже вторую работу пишет.

Я быстро объяснила, в чем дело, села и начала писать. На каждый экзамен отводилось два часа. Накануне мы писали два экзамена, сегодня предстояло еще три. Я все написала и была вполне уверена, что справилась. Но это те предметы, в которых я сильна: сочинение, литература, история. Вчерашние, математика и естественные науки, были труднее. На обратном пути Уивер сказал мне, что, по его мнению, с математикой и историей он разделался очень хорошо, с литературой и естествознанием неплохо, а вот насчет сочинения он тревожился. Теперь неделю ждать, пока объявят оценки. А я, пока мы шли домой, снова подумала: я-то чего суечусь? Денег, чтобы уехать в Нью-Йорк, как не было, так и нет.

Домой я добралась почти к шести часам. Уйдя с головой в экзамены, а потом в обсуждение их с Уивером, я напрочь забыла про дядю. Вспомнила, когда учуяла запахи еды. И услышала губную гармошку и смех. И увидела льющийся из кухни яркий свет. Все это – запахи, звуки, свет – все было не похоже на мой дом. Совсем не похоже.

– Шорт! – прогромыхал дядя, когда я вошла. Он был умыт, волосы стали короче, борода и та подстрижена. Чистые штаны и чистая рубашка, а поверх – мамин передник. – Где была? Ужин готова уже вторая неделя!

– Извини, дядя Пополам, – сказала я. – Много пришлось писать.

– Все экзамáн сдала?

– Не знаю. Думаю, да. Надеюсь.

– Хорошо. Значит, мы выпить за тебя.

Он плеснул в стакан виски и протянул мне, поднял свой стакан. Папа сидел у огня и тоже пил виски. Я посмотрела на него – разрешит ли, – и он кивнул.

– За мадмуазель Матильда Готье, первая Готье, которая получать аттестá! – провозгласил дядя и одним глотком опрокинул в себя содержимое своего стакана. И папа следом. Я сделала один глоток и закашлялась. Ужас как оно жжется! Отпуск бедняка, так папа называет виски. Я никогда не бывала в отпуске, но если отпуск похож на виски, лучше я останусь дома. Сестры засмеялись надо мной, захлопали в ладоши. Бет задудела в дядину губную гармошку. Дядя Пополам издал победный клич. Щеки у меня разгорелись – и от виски, и от гордости.

– Иди умываться, Мэтти, скорей! Мы с голоду умираем! – поторопила меня Бет.

Только тут я заметила беспорядок: все кастрюли и сковородки на печи, в раковине полно мисок и тарелок, пол весь в муке, а Барни у себя на подстилке грызет большую сальную кость.

Дядя Пополам устроил нам пир – настоящий ужин лесоруба. Усадил нас всех за стол и давай вынимать блюда из печи одно за другим. Мы глазам своим едва поверили. Жареная свинина, подлива со шкварками, тушенная с луком картошка, запеченные бобы с копченым беконом, кленовый сироп, горчица, горячие лепешки и высоченная башня блинов с прослойкой из масла и кленового сахара. И никакой зелени. Лесорубы презирают овощи.

– Дядя Пополам, я и не знала, что ты умеешь готовить, – сказала Эбби.

– Научиться прошлая зима. Повар на Сен-Режи, он померла. Больная сердце. Все лесорубы готовить по очереди. Я научиться.

– Ты здорово научился, дядя Пополам! – сказала Лу, накладывая себе на тарелку бобы. – На отлично. Научишь нашу Мэтти готовить? Она только блины и кашу умеет. И суп гороховый – жидкий, как писи!

Дядя Пополам заржал во весь голос. Сестры расхохоталась. Громче всех Лу. Папа вздернул бровь, но Лу не угомонилась. Она знала: раз дядя смеется, значит, ей не попадет.

– Не обращай на них внимания, Мэтти, – шепнула Эбби, поглаживая меня по руке.

– Но тебе-то гороховый суп понравился? – обиженно спросила я.

Она посмотрела на меня – добрая, честная Эбби.

– Нет, Мэтти, не понравился. Ужасный суп.

Тут мое семейство развеселилось пуще прежнего, даже папа расплылся в улыбке, я и сама засмеялась, и принялась есть, и ела, пока не испугалась, что на мне лопнет платье. А когда мы набили желудки так, что постанывали и с трудом дышали, дядя Пополам вытащил из печи еще и огромный пирог с ревенем, и его мы тоже съели, поливая сметаной.

После ужина папа и дядя перешли в гостиную. Дядя Пополам прихватил с собой бутылку виски, свой мешок, башмаки и банку норочьего жира.

Бет проводила взглядом его загадочный мешок.

– Как ты думаешь, у него там правда только грязная одежда? – прошептала она мне.

– Я думаю, что надо мыть посуду, – сказала я. – Давай уж.

Мы вымыли тарелки, протерли стол и подмели пол – торопясь изо всех сил, чтобы скорее пойти посидеть с дядей. Он так редко у нас бывает. Он живет в Канаде, в провинции Квебек, где они оба, папа и дядя, родились, и заглядывает к нам раз в два-три года, когда работа приводит его в наши места.

К тому времени как мы перебрались в гостиную, папа разжег там печь-котел и сидел рядом с ней, чинил разорванную Милягой подпругу – он вечно чинит что-то, что Миляга рвет и ломает, – а дядя Пополам смазывал жиром сапоги. Он же лесоруб и сплавщик, а для человека на реке главное имущество – сапоги. Подошвы с металлическими шипами, чтобы нога не соскользнула с плывущего бревна. Лучшие сапоги шьют в Крогене, штат Нью-Йорк. Папа наставлял Лоутона: со сплавщиком зимой в драку не вступай. Один пинок промороженным «Крогеном» – и ты покойник.

Дядя Пополам прихлебывал виски, пока смазывал свои сапоги, и рассказывал нам всякие истории – за этим мы и собрались. Рассказывал, как месяц назад к ним в хижину забрался медведь, и все парни повыскакивали наружу, кроме одного по имени Мерфи: тот был пьян и дрых себе дальше. Они заглядывали в окна и видели, как медведь обнюхал его и лизнул в лицо. И Мерфи улыбнулся во сне, обхватил медведя руками за шею и назвал своей голубушкой. Дядя рассказывал о грозной красоте реки в ту пору, когда сходит лед, и открываются шлюзы, и тысячи бревен несутся вниз по реке, сталкиваясь, перекатываясь, бьются о скалы, обрушиваются в них вместе с водопадами. По его словам, от одного только их грохота охватывает трепет. Он рассказывал о заторах и о том, как опасно их разбирать: однажды он разбирал затор, и вдруг бревна стронулись с места, и ему пришлось нестись на бревне полмили по реке Святого Лаврентия, прежде чем удалось перескочить на безопасное место. А двое других плотогонов не справились, только тела их и удалось вытащить – раздавленные, переломанные. Он сказал, что на Святом Лаврентии все признавали его первенство, и он мог бы свалить любого парня с любого бревна, и только с одним не справился бы – с нашим папой.

Прошло немало лет с тех пор, как папа в последний раз перегонял лес, но по его лицу во время дядиного рассказа было ясно: он и сейчас тоскует по той жизни. Он отмахивался от дядиных историй и делал вид, будто все это не одобряет, но я видела, как его глаза вспыхнули гордостью, стоило дяде сказать, что более опытного плотогона, столь умело управляющегося с шестом, более проворного и бесстрашного, с тех пор так и не появилось. Дядя сказал, мой папа держался на бревне, словно врос в него обеими ногами, прилипал к стволу, будто кора. Сказал, что видел, как папа однажды отплясывал на бревне джигу, и прошелся колесом, и стойку на руках выжал.

Мы прекрасно понимали, что дядюшка привирает, но нас это ничуть не огорчало. Нам нравилось его слушать. У дяди такой красивый голос. В нем слышится сухое дыхание январского мороза и шорох лесного костра. Его смех – словно глухо журчащий подо льдом ручей. Зовут дядю на самом деле Пьер-Поль, но папа говорит, его инициалы, П. П., на самом деле означают «Пополам», потому что все, что он говорит, нужно делить напополам.

Папа старше дяди Пополам на четыре года. Папе сорок, а дяде – тридцать шесть. У них одинаковые обветренные лица, голубые глаза и черные волосы, но на этом сходство заканчивается. Дядя Пополам всегда улыбается, а папа вечно угрюм. Пополам чересчур много пьет, папа лишь изредка пропускает стаканчик. Пополам коверкает английские слова как француз; папа, когда не злится, говорит так, словно родился и вырос в здешних местах и французской крови в нем не больше, чем в нашем псе Барни.

Я как-то спросила маму, почему папа не говорит по-французски, и она ответила: «Потому что шрамы слишком глубоки». Я подумала, что речь о шрамах у него на спине. Папин отчим рубцевал ему спину ремнем. Родной его отец умер, когда папе было всего шесть. У матери было еще семеро детей, и она вышла замуж за первого, кто сделал ей предложение, потому что детей надо было кормить. Папа никогда не рассказывал ни о своей матери, ни об отчиме, зато кое-что мы узнали от дядюшки Пополам. Он говорил нам, что этот человек бил и детей, и мать за все на свете. За то, что ужин остыл или, наоборот, слишком горячий. За то, что пес оказался в доме, когда ему следовало быть во дворе, или на дворе, когда ему следовало быть в доме. Отчим не говорил по-французски и детям запрещал, опасаясь, как бы пасынки и падчерицы не сговорились за его спиной. Однажды папа забыл про запрет, и тогда-то он и заполучил свои шрамы. Дядя Пополам говорит, отчим лупил его не тем концом ремня – и начисто ободрал ему кожу пряжкой. Я изо всех сил стараюсь помнить про эти шрамы, когда папа жестко обходится со мной. Стараюсь помнить, что грубые удары оставляют вмятины и на душе.

В двенадцать лет папа убежал из родительского дома и устроился подручным в лагерь лесорубов. Вслед за работой он продвигался на юг, до штата Нью-Йорк, а в Квебек так и не вернулся. Потом его мать умерла, братья и сестры разбрелись в разные стороны. Единственный, с кем он хоть иногда видится, – дядюшка Пополам.

Дядя развлекал нас своими байками часы напролет. Около одиннадцати у Бет посоловели глаза, а Лу принялась зевать, и папа велел нам укладываться. Мы поднялись, пожелали мужчинам доброй ночи, и Бет вновь кинула полный надежд взгляд на дядин мешок. Дядюшка Пополам перехватил ее взгляд и засмеялся. Он развязал мешок и сказал:

– Ну, я тоже устать, я сейчас доставать моя пижамá и… Иисусе! А что тут такое? Откуда все эти подарки, что вы думать? Я не покупать, ничего такое не помню!

Бет запрыгала. Лу завизжала. Эбби – и та разволновалась. Да и я, по правде говоря. Дядюшка Пополам всегда выбирал чудесные подарки. Папа говорил, он доводит продавцов до исступления, заставляет их распаковать весь товар, выбирает то и се, потом передумывает и начинает все заново. Он никогда не дарил нам ерунды вроде носовых платков и мятных лепешек. Всегда выбирал каждому что-то особенное. На этот раз он начал с Бет и двигался дальше от младшей к старшей, всякий раз прикидываясь, что для следующей подарка нет, забыл. Жуткое дело – ждать своей очереди, и когда она наступала, тоже было жутко. Мы редко получали подарки и не привыкли к такому драматизму и предвкушению. Бет досталась в полное владение губная гармошка вместе с самоучителем, и она так обрадовалась, что разрыдалась. Для нашей Лу дядя припас резную деревянную коробочку, а в ней оказалась дюжина сделанных вручную блесен. У Эбби щеки разгорелись от восторга, когда она увидела золотой медальон. И вот настал мой черед.

– О нет! Для Матильды я подарок забыть! – вскричал дядя. Поглядывая на меня, он шарил в мешке и вот: – Стой-стой! Что-то тут есть… – Он вытащил грязный шерстяной носок и все расхохотались. – Или вот… – Наружу явились его длинные красные подштанники. – Или вот это она полюбить…

Он вложил мне в руку узкую коробочку слоновой кости, я открыла ее – и замерла. Ручка! Самая что ни на есть настоящая чернильная ручка с металлическим пером в серебряном корпусе, с колпачком! Блестит на черном бархате, словно рыбка. Никогда в жизни у меня не было ручки, только карандаши, я даже вообразить не могла, каково это – чтобы слова струились по бумаге густыми синими чернилами, а не расползались под свинцовым грифелем. Я уставилась на ручку, глаза наполнились слезами, и пришлось раз-другой сморгнуть, прежде чем я смогла поблагодарить дядю.

Следующим был папа, он получил новую шерстяную рубашку, а потом дядя Пополам вытащил устрашающий охотничий нож и красивую расшитую бисером сумочку.

– Для Лоутон. И для ваша мама, – сказал он. – Отдать ему нож, когда он вернуться, да?

– Но, дядя Пополам, он никогда не… – вмешалась Бет. Эбби взглядом заставила ее замолчать.

– А девочки решать между себя, чья сумочка.

Мы все закивали и сказали, что решим, только ни одна из нас не взяла сумочку и не дотронулась до ножа. Мы снова благодарили дядю, обнимали его и целовали, а потом настало время ложиться. Пока сестры бегали в отхожее место, я собрала всю коричневую упаковочную бумагу, разгладила ее – еще пригодится.

Огонь в котле угасал, я пошла за дровами. На обратном пути, как раз когда я собиралась толкнуть дверь в гостиную, я услышала голос дяди:

– Зачем торчать тут и дергать коровьи титьки, Мишель? Разве это жизнь для человек реки? Возвращаться, мы вместе плоты гонять!

Папа засмеялся:

– А четыре девчонки сами себя вырастят? Виски замутило тебе мозги.

– Твоя Эллен, это она велеть тебя уйти с река. И не спорь, я же видеть. Но теперь она нет, и я видеть, река – самолучшее для тебя. Или ты любить эта ферма?

– Люблю.

Я услышала, как дядя фыркнул.

– Кто теперь рассказывать сказки, а?

Десять лет назад мама и папа страшно поссорились. Просто ужасно. Мы тогда жили на станции Большого Лося. Папа только что вернулся после весеннего перегона. С ним вместе пришел другой лесоруб, Эд Лафонтен. После ужина они принялись пить, и мистер Лафонтен стал рассказывать всякие истории, и в том числе рассказал о том, как мой папа управлялся с суденышком и вместе со своей командой едва не погиб в заторе.

Мама чуть с ума не сошла. Потому что в тот год, провожая папу в лес, она взяла с него слово, что он не будет разгребать заторы, останется на берегу. Слишком опасно, сказала она. Мужчины то и дело погибают. Плывущие по реке бревна то собираются в затор, то внезапно начинают стремительно двигаться, и если рулевой не успеет снять свою команду с бревен и отплыть в сторону, лодку раздавит, как скорлупу. Папа извинялся и оправдывался. Сказал, он это ради денег. По большей части лесорубы и плотогоны получают меньше доллара в день, но хороший загребной – три с половиной, а то и четыре, а папа – лучший.

Но мама не желала слушать его извинения. Она была в ярости. Сказала, что хочет, чтобы он вообще бросил это дело, ушел из леса и работал на лесопилке у ее отца. Можно поселиться в Инлете, сказала она, рядом с Джози. Он будет хорошо зарабатывать. Школа у детей будет ближе. Всем будет проще.

– Ни за что, Эллен, – ответил он. – Даже не затевай этот разговор.

– Майкл, папа обещал все простить. Сказал, что поможет нам.

– Он простит? Что он простит? Простит меня за то, что я полюбил тебя?

– Простит, что мы сбежали. Что мы не…

– Это он пусть просит прощения, а не я. Это он назвал меня никчемным французским бродягой. Это он сказал, что скорей похоронит тебя, чем отдаст за меня замуж.

– Чего ты добиваешься, Майкл? Хочешь оставить меня вдовой? Я не позволю тебе работать на лодке!

– Я не стану работать на твоего отца, и я не… – тут папа умолк, потому что мама залепила ему пощечину. Звонкую, настоящую. Наша мама, которая никогда и голос на него не повышала. Дала пощечину, надела свое пальто, велела и нам всем одеться, села с нами в повозку, отъезжавшую от станции, и заплатила, чтобы нас доставили к тете Джози.

Мы прожили у тети три недели, и первые две она не впускала отца в дом. Но когда папа пришел в очередной раз, он отпихнул тетю в сторону и позвал маму выйти с ним на прогулку. Лоутон разревелся, ни за что не хотел отпускать маму. Когда они вернулись, мама отдала папе все свои украшения – все те дорогие красивые вещицы, что родители дарили ей до брака. На следующий день папа отправился в Олд-Фордж к «Таттлу», где торговали подержанными вещами, и продал эти драгоценности. А потом до нас дошла весть, что он уже расчищает лес на шестидесяти акрах земли, которую купил в Игл-Бэе. Он валил деревья, а потом из этих же деревьев построил дом, настоящий, не какую-нибудь бревенчатую хижину с кровлей из коры болиголова. Бревна распилили на доски на лесопилке Хесса в Инлете, а не у моего деда или дяди. А еще папа построил хлев, и коптильню, и ледник. И хотя зимой он уходил возить на санях лес, чтобы добавить пару долларов к доходу от фермы, на реке он больше никогда не работал.

– И вот еще что, – гнул свое дядя, – почему ты не учить девочки говорить французский?

– На что им, – проворчал папа. – Да и мне ни к чему.

– Они же французские девочки, Мишель. Они же Готье, – он произносил Го-шье. – Не Гоки! Гоки! Шорт побирай, что за Гоки?

Папа вздохнул.

– Так тут произносят мое имя. Так его пишут в налоговых ведомостях. Всем проще, Пьер. Я тебе сто раз говорил. Черт, ты прямо клещ весенний. Вопьешься – не отцепить.

– Я? Ты на себя посмотреть! Она больше нет, Мишель. Твоя Эллен – она умереть.

– Я знаю, Пьер.

– Но ты ее не отпускать! Твоя сердце течь кровь. Ты очень горевать. Я видеть на твоя лицо, твои глаза. Даже как ты ходить, как говорить. Она умереть, но ты пока здесь, Мишель, и твои девочки тоже здесь. Ты это видеть?

– Еще чем хочешь проесть мне плешь, Пьер?

– Еще, да. Почему твой сын уходить, а?

Молчание.

– А я знать. Я думать, потому что ты такая унылая сукин сын, вот почему. Я же видеть, какая ты есть. Ты никогда не быть веселая мартышка, Мишель, но ты быть много лучше, чем сейчас. Что за шорт с тобой? Эти девочки, они тоже потерять. Они потерять мама, потом уходить брат. Но они не стать такой жалкий вонючий призрак, как ты.

– Ты слишком много выпил, Пьер-Поль. Как всегда.

– Не так много, чтобы я не знать, что я видеть.

– Есть многое, чего ты не видишь.

И папа вышел, направляясь в отхожее место, а я притворилась, будто всего лишь принесла дрова, а подслушивать не подслушивала.

– Ты молодец, Матильда, экзамáн сдавать, столько учеба. Я тобой гордиться, – заявил дядюшка, пока я подбрасывала дрова в топку.

– Спасибо, дядя Пополам, – я и правда растрогалась от его слов, но мне стало грустно. Вот бы папа хоть разок сказал, что гордится мной.

– А зачем тебе столько экзамáн? Ты хотеть быть учительница?

Я покачала головой, сунула в топку еще два бревнышка и закрыла дверцу.

– Нет, дядя Пополам. Чтобы стать учительницей, нужно самой намного дольше учиться.

Он призадумался, потом выпалил:

– Так почему ты не учиться еще? Ты же очень умный девочка. Могу поспорить, ты самый умный во весь северный округ. За эта учеба надо платить?

– Сама учеба бесплатная. Только нужны деньги на поезд, на одежду, на книги.

– Сколько? Двадцать долларов? Тридцать долларов? Я дать тебе деньги.

Я улыбнулась дяде. Он очень щедр. Однако я знала, что он уже потратил почти весь, а то и полностью весь свой заработок на ужин и на дорогие подарки для нас. У него, должно быть, осталось долларов пять-десять, едва хватит, чтобы вернуться в лес, на работу.

– Доброй ночи, дядя Пополам, – сказала я, встала и поцеловала его в щеку. – Хорошо, что ты приехал повидаться. Мы по тебе скучали.

– Ты думать, у меня деньги нет, а вот ты увидеть, – сказал он, подмигивая. – Я просто не всё рассказывать. Не всегда.

Я вернулась в кухню. Барни заскулил, я открыла заднюю дверь и выпустила его.

– В огород не лезь, понял? – предупредила я.

Подождала, пока папа вернется из уборной, потом сходила туда сама. Барни ждал меня у крыльца пристройки. Я устроила его на ночь и двинулась наверх, тоже ложиться спать.

Давным-давно Лоутон обнаружил, что разговоры в гостиной прекрасно слышны через стенку на лестнице. Это пригождалось перед Рождеством, когда мы хотели выяснить, будут ли подарки и какие. Вот и сейчас, поднимаясь по лестнице, я слышала новый виток разговора между папой и дядей.

– Пьер, ты все деньги растратил, верно? Ужин, и подарки, и бутылка сегодня, и господь один ведает, сколько виски там, где ты побывал вчера.

Ворчливый папин голос. Почему, почему он всегда и всем недоволен? Чудесный ужин, подарки, а он все равно доброго слова не скажет.

– Нет, не все.

– Не верю.

– На вот смотреть, мистер полисмен. – Несколько мгновений я ничего не слышала, а потом: – Чек на сотня долларов. Ты видеть? Что ты на это сказать?

– Банковский чек? – переспросил папа.

– Банковский чек? – шепотом повторила я.

Господи, у него правда столько денег. У него есть сто долларов, и он поделится со мной, и я все-таки попаду в колледж. Я попаду в Барнард. Я поеду в Нью-Йорк.

– Точно. Хозяин, он выдать нам деньги половина монета, половина этот бумажка.

– Молодец он, позаботился о тебе, Пьер. На этот раз – для разнообразия – ты сбережешь свои деньги? Положишь их в банк, не пропьешь в борделе где-нибудь в Ютике?

– У меня есть хороший идея. Быть большой сюрприз тебе.

Пауза. Потом:

– Пьер, ты же не давал обещание какой-нибудь женщине? Та девушка с Бобровой речки, которой ты сделал предложение в прошлый свой загул, до сих пор верит, что ты вернешься и женишься на ней. Каждый раз, как меня увидит, спрашивает, когда тебя ждать.

– Ты погодить и видеть, как я сделать, вот и все. Пять, шесть дней – и я поехать в Олд-Фордж получать наличные. Тогда ты иметь сюрприз, точно. А теперь, Мишель, где то виски? Куда, шорт побирай, оно подеваться?

Я опрометью слетела с лестницы. Никому из родных я не рассказывала про Барнард. Не видела в этом смысла, потому что не думала, что сумею выбраться, но в эту минуту мне ужасно захотелось поделиться с Эбби. Но не было возможности. Мы все спали в одной комнате. Лу и Бет услышат, а у них языки без костей. Не одна, так другая непременно проболтается папе, а я не хотела, чтобы он проведал прежде, чем я буду готова к отъезду. Пока не застолблю комнату у мисс Аннабель Уилкокс, пока не соберу свои вещи, пока в кармане у меня не появятся тридцать долларов. Папа одним ударом сшиб меня со стула за то, что я купила тетрадь для сочинений. На Лоутона он замахнулся багром. Я решила не предоставлять ему шанс замахнуться багром и на меня. Я воображала, как исказится его лицо, когда он услышит, что я уезжаю, и я получала удовольствие от этой картины, да, получала. Он разъярится, но лишь потому, что не хочет терять пару дармовых рабочих рук. По мне-то он скучать не будет. Ну и ладно. Я тоже не стану скучать по нему.

Поглубже зарываясь под одеяло, которым я укрывалась вместе с Лу, я вдруг спохватилась: день выдался такой насыщенный, что я забыла выбрать себе слово в словаре. А теперь уже поздно снова спускаться в гостиную, и я слишком устала. Поэтому я выдумала новое слово сама. Рекуражтриумфация. Ре значит «снова», кураж – «отвага», а я добавила еще и «триумф». Может быть, однажды это слово попадет в словарь, размышляла я. И любой читатель сразу угадает его смысл: возрождение надежды на победу.

Исподтишкá

– Подушечки возьмем, Мэтти? А лимонные дольки? Эбби их любит. А Лу больше любит мятные леденцы. А еще «бычий глаз» – можно его тоже, Мэтт?

– Возьми всего понемногу, – предложила я. – Только не путайся под ногами, не мешай покупателям.

Мы с Бет стояли на огуречном баркасе мистера Экклера, вокруг было еще с десяток человек, в основном туристы. Мы только что сдали на продажу четыре бидона молока и три фунта масла. Денег за них мы не получили: на неделе папа договорился с мистером Экклером, что тот привезет ему окорок, и молоко шло в уплату за мясо. Пока Бет раздумывала, я наблюдала за другими покупателями. Мужчина искал леску для удочки. Две девочки рассматривали открытки. Остальные набирали продуктов в летний лагерь.

На тетрадь для сочинений, которую я купила у мистера Экклера несколькими неделями раньше, ушло всего сорок пять центов из тех шестидесяти, что я заработала, собирая папоротник. Пятнадцать центов остались у меня, папе я их не отдала и теперь решила потратить их на сладости для себя и сестер. У Эбби были месячные, и ей было очень скверно. С утра у нее были сильнейшие спазмы, ей пришлось прилечь, пока боль не прошла, а папа меня спросил, почему она не явилась на дойку вместе с нами, – он всегда спрашивает, потому что всегда забывает, и мне приходится объяснять, а он злится на меня, потому что объяснение вгоняет его в краску.

Лимонные дольки – самое подходящее средство для поднятия настроения, подумала я. Покупку придется совершить исподтишка, ведь на самом деле надо было отдать деньги папе, но после того как он меня ударил, я решила: не отдам. Исподтишка – мое слово дня, оно означает потихоньку, тайно, секретно. И даже воровски. Мне неприятно думать, что я действую как вор, но порой нет другого выхода. Особенно когда тебе хочется сладкого, но нельзя сказать вслух почему и приходится выжидать, пока все разойдутся, чтобы постирать целое ведро окровавленных тряпок, и говорить, что тебе «неможется», когда на самом деле у тебя такие боли, от которых и лось рухнул бы без чувств, и слушать, как мужчины твердят, что ты «плакса», и «капризная», и «не с той ноги встала», – а тебе просто до смерти надоели и набухающие груди, и грязные трусики, и досадно, что тебе никогда нельзя будет жить привольно, ходить враскачку, поплевывать и пускать струю на дерево, как парням.

Пятнадцать центов – все мои деньги на тот момент, но я могла проявить щедрость. Утром дядя Пополам уехал в Олд-Фордж. Он планировал там переночевать и вернуться утренним поездом. Завтра к обеду у меня будет тридцать долларов. Пока что он всего полдня как уехал, но мы уже соскучились. Чудесная была неделя. Дядя расчищал ферму от пней и камней вместе с папой, а нам помогал доить. Вечером; по утрам не мог. По утрам дядя был еле жив. Обычно у него болела голова. Но с каждым часом он становился все бодрее, а к ночи готовил нам замечательные десерты – пирог из кленового сахара, или оладушки с сушеными яблоками и с корицей, или клецки из теста с изюмом, сваренные в кленовом сиропе. После ужина он усаживался с бутылкой виски и наливал себе стакан за стаканом. Янтарная жидкость бодро блестела, переливаясь из бутылки в стакан, а потом в дядю, бодрила и его, он тоже принимался блистать. Он громко смеялся. Играл на губной гармошке и каждую ночь рассказывал нам истории – ни дать ни взять сама Шахерезада поселилась у нас в гостиной. Мы надышаться им не могли. Я любовалась, как он гоняется за Бет по кухне, изображая рык разъяренного волка-оборотня, или покачивается, согнув колени, под тяжестью невидимого оленя, – и мне едва верилось, что он состоит в близком родстве с моим молчаливым, хмурым отцом.

– А еще кокосовые карамельки, – продолжала свои размышления Бет. – Или «Короля Лео». Или «Некко».

– Ладно, ладно, только не провозись до ночи, – предупредила я.

К причалу подъехала повозка Лумисов. Правил Ройал. Я подивилась, как ему удается выглядеть таким красивым, чем бы он ни занимался – пашет ли, идет ли пешком или правит лошадьми. Чумазый и потный, в заношенных брюках и ветхой рубахе из хлопка, он выглядел лучше большинства мужчин после ванны и бритья, в дорогих костюмах-тройках. Я вспомнила наш поцелуй, и одной этой мысли оказалось достаточно, чтобы мне стало жарко и слегка закружилась голова, как у тех глупых и нервных девиц из «Журнала Петерсона».

С Ройалом приехала его мать. Они оба не заметили меня: мы с Бет были на корме, в закутке. Миссис Лумис вылезла из повозки, и сын вручил ей корзинку с яйцами и большой брусок масла. Она перебралась на судно и передала продукты мистеру Экклеру. Он заплатил ей доллар. Она поблагодарила и вернулась на причал.

– Все, я готова, – сказала Бет. Она сложила конфеты в маленький коричневый мешочек.

– Иди заплати, – велела я, отдавая ей деньги.

Она потопала к мистеру Экклеру и предъявила ему свою покупку.

– На той неделе я поеду в цирк. Который в Бунвилле, – услышала я ее голос.

– Вот как, куколка?

– Да! Дядя обещал меня отвезти. Сегодня утром он поехал в Олд-Фордж, но завтра вернется и тогда повезет меня в цирк. И Лу тоже.

– Вы там отлично проведете время, детка. С тебя десять центов.

Мистер Экклер спросил у Бет, увидит ли она в цирке двухголового человека и мальчика-змею. Она сказала, что увидит все, что там покажут, дядя Пополам ей обещал. Я их почти не слушала – во все глаза смотрела на Ройала. Он разговаривал с Джоном Денио, возницей из «Гленмора». Они кивали друг другу, смеялись. Улыбка у Ройала – теплая, как свежие оладушки зимним утром. Я не могла отвести от него взгляд. Неужели такой красавец в самом деле меня целовал, спрашивала я себя? Или мне все это приснилось? Я поймала себя на мысли, что хочу быть красивой, как Марта Миллер, чтобы ему однажды снова захотелось меня поцеловать! А потом я призадумалась, будет ли он скучать по мне, когда я уеду в колледж. Станет ли он мне писать? Тогда я могла бы написать ему в ответ.

Пока я предавалась мечтам, миссис Лумис уселась в повозку и устроилась поудобнее. Мистер Денио еще немного поболтал с ними обоими, а потом пошел на пристань забирать только что прибывших гостей. Миссис Лумис выудила из кармана доллар, полученный от мистера Экклера, и отдала сыну. Она что-то ему сказала, Ройал кивнул и спрятал деньги в карман. И тут она повернула голову, огляделась по сторонам, заметила, что я смотрю на них. Она сощурилась – и если бы глаза умели говорить, ее глаза сказали бы: «Не суй свой нос в чужие дела, Мэтти Гоки!» Мне показалось, что это очень странно, поскольку меня ничуть не волновало, как миссис Лумис распоряжается деньгами, вырученными за яйца.

Я смотрела им вслед, пока они не пересекли железнодорожные пути, и тут Бет принесла мне пятачок сдачи, и мы спрыгнули с баркаса на причал.

– Скажи папе, бекон я ему к завтрему привезу!

– Хорошо, мистер Экклер, спасибо.

Мы сели в свою повозку, и я велела Миляге трогаться с места, а он, конечно, и ухом не повел, пока я не повторила команду еще пять раз и наконец не хлестнула его от души вожжами. Дорога домой ничем не запомнилась, зато когда мы свернули на подъездную дорожку, меня ожидал, как сказал бы дядюшка Пополам, большой сюрприз. На дорожке стоял автомобиль. «Форд». Я знала, кому он принадлежит. Я заставила Милягу обогнуть автомобиль, завела повозку в сарай, Милягу отпустила пастись и вошла в дом. Открыла кухонную дверь и обнаружила Эбби и Лу на лестнице: они подслушивали, прислонившись к стене.

– Что происходит? – спросила я.

– Мисс Уилкокс в гостиной с папой, – шепнула Эбби. – Пришли твои оценки за экзамены. А с плюсом за литературу и сочинение, А по истории, Б по естествознанию и Б с минусом по математике. Они с папой о тебе говорят. Она сказала, у тебя есть талант, и тебя приняли в колледж, и папа должен тебя отпустить.

– Поди ты, Мэтт, я и знать не знала, что у тебя есть талант, – вытаращила глаза Лу. Ловко ты от нас его прятала.

Я вовсе не обратила внимания на этот ехидный комплимент. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Мисс Уилкокс хотела мне добра, кто б сомневался, но я же знаю папу. Согласия она не добьется, только обозлит его. И почему, почему она выбрала именно этот день? Как раз сейчас, когда дядя собирается дать мне деньги! Завтра мне уже не понадобилось бы папино согласие, потому что у меня в кармане было бы тридцать долларов, а это все, что мне требовалось, – но до тех пор лучше с ним не ссориться.

Я устроилась на ступеньке рядом с Лу. Эбби сидела над нами, а Бет – ступенькой ниже и все время угощала нас конфетками, словно зрителей в театре. Мне сластей не хотелось. Я напрягала слух, пытаясь разобрать, о чем говорят в гостиной.

– Очень одаренная девочка, мистер Гоки! Уникальный голос. Голос подлинного писателя. Она могла бы достичь большего, намного большего, если позволить ей…

– Ни к чему ей большее. С ней и так все в порядке. Чего ей не хватает?

– Она могла бы стать писателем, мистер Гоки. Хорошим, настоящим.

– Она и так только и знает, что строчит в тетрадку рассказы и стихи.

– Но ей требуется университетское образование, руководство талантливых наставников, чтобы совершенствоваться. Ей нужно слышать новые голоса, знакомиться с литературной критикой, с теорией. Нужна среда, которая будет питать и развивать ее дар.

Наступило молчание. Сидя на ступеньке, я живо представляла себе папино лицо. Оно искажено гневом, как обычно в последнее время, но из-под гнева пробивается неуверенность и мучительная застенчивость, которая нападала на него в присутствии образованных людей, пускающих в ход умные слова. Сердце дрогнуло: мне вдруг захотелось схватить мисс Уилкокс за руку, уволочь ее из гостиной, сказать, чтоб оставила папу в покое.

– Она хочет учиться, мистер Гоки. Отчаянно хочет, – настаивала мисс Уилкокс.

– Это ваша вина, мэм. Вы забили ей голову такими идеями. У меня денег нет на всякие неверситеты. А если б и нашлись, с какой стати посылать мою девочку туда, где она ни единой живой души не знает? Далеко от дома, от родных, туда, где некому будет за ней приглядеть?

– Она разумная девушка. Она сумеет прижиться в Нью-Йорке. Я в этом уверена.

– Легкомыслия в ней тоже вдовóль. От матери досталось. Той кто угодно мог голову вскружить.

– У меня сложилось иное впечатление о миссис Гоки.

– Неверное ваше впечатление. Легкомысленная она была. Потому-то и выскочила за меня, когда была совсем девчонкой, вон как Мэтти сейчас. И что ж? Шестьдесят акров пней и валунов да могила в тридцать семь лет – вот и вся ее жисть.

– Но это не так, мистер Гоки. Я побывала у вашей супруги лишь два или три раза, но в ее душе я читала…

– Вы читали?

Господи, перепугалась я, и чуть было не вскочила на ноги, но потом сообразила, что папа вряд ли прихватил с собой в гостиную багор.

– Люди – это вам не книги, мисс Уилкокс. И что у них там в душе – это не печатные буквы на бумаге, не прочтете. А теперь, мэм, если с этим делом покончено, пойду-ка я поле пахать.

Снова пауза. Потом:

– Да, я закончила. До свидания, мистер Гоки. Спасибо, что уделили мне время.

В прихожей послышались быстрые шаги мисс Уилкокс, и вот она уже ушла. Она из тех женщин, кто входит и выходит только через парадную дверь.

– Ой, Мэтти, не уезжай! Ты же не уедешь, правда-правда? Я не могу без тебя! – захныкала Бет. Она обняла меня и поцеловала – губы у нее были липкие от леденцов.

– Тише, Бет. Не будь эгоисткой, – одернула ее Эбби.

Тут папа и застиг нас врасплох. Мы все вскочили.

– Я так понимаю, вам всем четверым разом приспичило на первый этаж, – фыркнул он. – Не собрались же вы подслушивать разговор, который вас никаким боком не касается?

Мы все молчали.

– Эбби, ты засолила масло? Лу, ты вычистила хлев? Бет, куры кормлены?

Сестры вмиг разбежались. Папа уставился на меня.

– Сама не могла мне сказать? – спросил он.

Взгляд его был суров, и тон тоже, и вся нежность, что я чувствовала к нему еще минуту назад, вытекла из меня, как вода, хлюпающая напоследок в сливе раковины.

– Зачем? Чтобы ты мне отказал?

Он сморгнул, в глазах его мелькнула обида, и на миг мне почудилось, что он скажет что-то ласковое – но нет.

– Так езжай себе, Мэтти. Я тебя не держу. Но если уедешь, назад не вертайся, – сказал он.

Вышел из кухни и захлопнул за собой дверь.

Неудобовари́мый

– Неудобоваримый – занятное слово, Ромашка, – шептала я нашей корове. – Оно означает что-то длинное, непонятное, чересчур сложное, когда вместо обычных слов используют длинные и заумные. Но при этом оно и само длинное, и заумное, и никакого отношения не имеет к варке еды, так что, выходит, оно ничуть не лучше тех, кого оно упрекает. Слово-лицемер, слово-ханжа, Ромашка, вот оно что такое. И все-таки мне оно нравится. Непременно вверну его в разговоре, когда попаду в Нью-Йорк.

Ромашка жевала свою жвачку. Если у нее и было какое-то мнение о моем слове дня, она держала это мнение при себе. Я прижималась щекой к ее теплому брюху, руки мои трудились, выдаивая молоко из вымени, а губы нашептывали Ромашке все мои тайны. Я рассказала ей про дядю Пополам, что он вот-вот вернется из Олд-Форджа и привезет мне деньги, и я смогу уехать в Барнард.

Конец апреля, двенадцать из двадцати наших коров отелились, молока – хоть залейся. Утром и вечером мы сливали молоко в широкие и глубокие чаны и давали отстояться. Спустя какое-то время сливки отделялись от молока и всплывали. Мы снимали сливки, а молоко в огромных бидонах с двумя ручками отправлялось на продажу. Часть сливок тоже продавали, из остальных сбивали масло. Обрат – то, что остается из-под масла, – отдавали свиньям и курам. Ни капли не пропадало.

– Мэтти!

Я повернула голову.

– Бет, не становись за хвостом коровы! Сама знаешь.

– Ромашка не станет меня лягать. Ни за что!

– А папа тебе задаст, если увидит тебя рядом с коровьей задницей. Отойди же.

– Послушай, Мэтти…

– Что, Бет? Что случилось?

– Почему дядя Пополам еще не вернулся? Он обещал приехать из Олд-Форджа сегодня к обеду, а уже пять часов. Говорил, что повезет меня в цирк в Бунвиллле. Обещал.

– Вернется, куда он денется. Наверное, заговорился с кем-то и опоздал на поезд, приедет следующим. Ты же его знаешь. Скорее всего, встретил старого приятеля. Скоро вернется.

– Ты уверена, Мэтт?

– Уверена, – солгала я. Вовсе я не была уверена, только не хотела в этом признаваться даже самой себе. Волновалась я еще больше, чем Бет. Нашему дядюшке уже несколько часов назад следовало быть дома.

– Э-гей! – окликнул нас мужской голос с порога хлева.

– Ну, вот и он, Бет! Я же тебе говорила!

– Это не дядюшка Пополам, Мэтт. Это мистер Экклер, – возразила Бет и поскакала ему навстречу.

– Здравствуй-здравствуй, моя хорошая! Папа ваш где-то поблизости?

– Прямо тут, Чарли, – крикнул, подходя, папа. – Поздновато вы добрались до нашего конца озера.

– Да уж. Дел нынче по горло, в Олд-Фордж до шести, а то и семи не попадаю. Привез вам в обмен на масло бекон, как обещал. Отличный кусок. И хотел попросить у вас сегодня пять бидонов молока заместо четырех и все масло, сколько наберется.

– Молока хватает. Коровы по пятнадцать фунтов в день дают каждая. И масло должно быть.

– Рад это слышать. Ну, мне пора… да, я видел нынче утром вашего брата.

– Что он делал? Садился на медленный поезд до нас?

– Не совсем. Садился на скорый – до Ютики, понимаете?

– Вдрабадан?

– Угу.

У меня буквально в зобу дыханье сперло. Я уткнулась лбом в коровий бок и крепко зажмурилась.

Папа сплюнул коричневой от табака слюной.

– Спорим, он и до Ютики не доедет. Спорим, укатит не дальше Ремзена.

– Па? – голосок Бет дрожал.

– Минутку, Бет.

– Ладно, Майкл. Завтра загляну.

– До завтра, Чарли.

– Па!

– Что, Бет?

– Что значит вдрабадан? Где наш дядя? Он обещал свозить меня в цирк, па. Неужели он не вернется? Он сказал, что повезет меня в цирк, папочка!

– Не стоит верить всему, что тебе наговорит дядя.

– Но он же обещал повезти меня в цирк!

– Обещал, но не свезет, и дело с концом!

– Но он же обещал, папа! – и она зарыдала: – Ненавижу его! Ненавижу!

Я боялась, за такие слова Бет получит по губам, но папа ответил ей:

– Он и сам себя возненавидит, когда очухается через пару дней.

И он велел ей перестать реветь и отнести бекон Эбби.

Я ссутулилась на табурете для дойки. Последний мой шанс попасть в Барнард тает сейчас в кассе какого-нибудь салуна. Я-то знала, что дядюшка отправился в загул – на три дня, или на четыре, или на пять. На столько дней, на сколько хватит ста долларов. Безнадега – и с этим трудно смириться.

Рекуражтриумфация. Какое дурацкое слово! Лучше бы я поискала слово для того, чтобы передать, каково это, когда твои надежды гибнут снова и снова – гибнут, и больше им не ожить. Болепечалие или тоскотчаяние или злонесчастие или… горечь. Да, горечь, этого вполне достаточно.

– Ты это чего?

Папа. Стоит рядом с Ромашкой и смотрит на меня, хмурится.

– Ничего, – ответила я, утирая глаза. Схватила ведро и проскочила мимо папы в пристройку к хлеву.

Сливая молоко в чан отстаиваться, я услышала за спиной папины шаги.

– Мэтти, не знаю, что Пьер тебе наобещал, но когда он что-то сулит, это виски в нем говорит, а не он. Ты же это знаешь, верно? Он не хотел дурного, он просто так устроен.

Я слышала, как папа шагнул еще ближе ко мне, чувствовала его взгляд между лопатками.

– Все в порядке, папа, – резко ответила я. – Скоро закончу и приду.

Он остановился и постоял немного на одном месте, потом ушел. В кои-то веки я порадовалась, что вся возня с молоком поручена мне. Порадовалась, что осталась одна, пока разливаю молоко по чанам. И никто не увидит, как я сижу тут на скамейке и реву. Только справедливо, что дядя нарушил слово, которое дал мне: ведь и я хотела нарушить обещание, которое дала.

Наплакавшись, я вытерла лицо, накрыла молочные чаны марлей и пошла в кухню. Эбби уже занялась ужином. Нынче не будет яблочных оладий и сахарных пирогов. Не будет песен. Музыки. Рассказов.

Зато будет свежий шпинат, первый урожай. И картошка с беконом, который папа выменял у мистера Экклера. И большой кувшин молока, и хлеб, и мисочка масла, чтобы мазать на хлеб.

Всю эту еду для нас добыл папа.

Он стоял у раковины. Я вгляделась в него. Он мыл руки, плескал себе воду в лицо. Мама покинула нас. И брат тоже. А теперь удрал и наш безответственный, бестолковый дядюшка. Но папа остался с нами. Он всегда оставался с нами.

Я вгляделась в него. Пятна пота на рубашке. Крупные руки в ссадинах и шрамах. Грязное, усталое лицо. Вспомнила, как несколько дней назад, лежа в постели, я перед сном мечтала: вот покажу ему дядины деньги и скажу, что уезжаю.

Мне стало очень стыдно.

С мертвыми не поспоришь. Что ни скажи, последнее слово останется за ними.

Я пытаюсь договориться с Грейс, пока сижу подле нее. Объясняю, что напрасно она отдала мне свои письма, что, тайком выбираясь с чердака ночью, я рискую своим местом в отеле, а заработок необходим мне, потому что я собралась замуж и на эти деньги мы купим плиту и кастрюльки-сковородки. Я говорю ей: вполне может быть, что Чарльз Джером и в самом деле Чарльз Джером, а Честер Джиллет – совсем другой человек, а что она звала Чарльза Честером и писала «Честер, я все время плачу» и «Честер, скучаешь ли ты по мне» – это совпадение (хотя, конечно, довольно странное) и ничего не доказывает. Я говорю ей, что уже достаточно рисковала ради нее и больше так делать не буду. Говорю, что и письма ее больше читать не стану, а если она вручила мне их с такой задней мыслью, то, значит, она очень эгоистична и лукава.

Была. Эгоистичной и лукавой или еще какой – она была.

Пока я препираюсь с ней, я смотрю на ее руку, потому что не могу больше смотреть на ее лицо. Вижу, как смялся намокший рукав. Вижу крошечные стежки там, где пришиты кружевные манжеты, и гадаю, сама ли она выполнила эту работу или ей помогла мама. Или, может быть, ее сестра хорошо умеет шить. Как моя Эбби. Еще я гадаю, откуда у нее такое прозвище – «Билли». Так назвал ее Честер – то есть нет, Чарльз, его имя Чарльз. Может быть, так прозвал ее отец? Или брат. Как раз такое прозвище способен придумать сестре брат. Лоутон первый стал звать меня «Мэтти». А ведь уменьшительное «Тилли» было бы намного симпатичнее. Милли. Тильда. Даже Хильда – и то лучше.

Я открыла еще одно письмо.

Южный Оцелик

20 июня 1906

Милый мой Честер,

пишу, чтобы сообщить тебе, что я возвращаюсь в Кортленд. Не могу больше тут оставаться. Мама переживает и спрашивает, почему я все время плачу, а я почти больна. Пожалуйста, дорогой, приезжай, забери меня куда угодно… Голова сегодня так ужасно болит. Я боюсь, что ты не приедешь, мне так страшно, милый… ты говорил, что приедешь, и порой я точно знаю, что так и будет, но потом я думаю о всяких других вещах, и тогда я так же точно уверена, что ты не приедешь… Честер, во всем мире нет девушки столь несчастной, как я несчастна сегодня, и это из-за тебя. Честер, милый, я не это хотела сказать. Ты всегда был ужасно добр ко мне, и я знаю, так будет всегда. Ты не поведешь себя как трус, я знаю…

Я-то надеялась найти в этом письме хорошие новости. Попробую другое.

Южный Оцелик

21 июня 1906

Я уже собираюсь спать, и мне так худо, что я не могу удержаться и снова пишу тебе. Сегодня утром я долго не выходила из своей комнаты, почти до 8 часов, а в 10 ощутила такую слабость, что оставалась в постели почти до полудня. А днем брат принес мне письмо от одной из моих подружек, и когда я его прочла, то снова обессилела. Честер, я вернулась домой, потому что думала, что могу тебе доверять. Теперь я думаю, что дольше ближайшей пятницы тут не останусь. Эта девушка пишет, что ты, похоже, прекрасно проводишь время, и по ее мнению, мой отъезд пошел тебе на пользу, таким жизнерадостным ты не выглядел уже много недель… Мне следовало бы знать, Честер, что тебе до меня нет дела, но я почему-то верила тебе больше, чем кому бы то ни было на всем белом свете…

Под окном раздаются голоса. Мужские голоса. Я замираю.

– …думает, его зовут Джиллет, – это говорит мистер Моррисон.

– Кто? – это мистер Сперри.

– Мэтти Гоки.

– Она так сказала?

– Сказала. Говорит, она слышала, как девушка называла его Джиллет. Честер Джиллет.

– Ох, черт, Энди, я же звонил в полицию в Олбани, сообщил им, что некто Чарльз Джером, по всей вероятности, утонул; просил их известить семью. Так он записался в гостевой книге: Чарльз Джером, Олбани, а не Честер Джиллет…

Голоса удаляются. Я понимаю, что мужчины идут со стороны лодочного причала по западной лужайке к веранде. Я знаю, что у них есть обыкновение выпивать вечером вместе по стаканчику, и знаю, что виски хранится в гостиной.

Я вылетаю из гостиной, мчусь по коридору, через холл, вверх по парадной лестнице. В тот миг, когда дверь отеля отворяется, я как раз добегаю до площадки первого этажа и присаживаюсь за перилами – не смея шелохнуться, не смея дышать, боясь, как бы не скрипнула ступенька или не задребезжали перила…

– …и под Кортлендом тоже есть Джиллеты, – говорит мистер Сперри, закрывая за собой дверь. – С достатком семейство. Один – владелец фабрики, где шьют женскую одежду…

– Южный Оцелик, откуда эта девушка, – он же недалеко от Кортленда? – уточняет мистер Моррисон.

– В тридцати с чем-то милях. Миссис Моррисон сумела связаться с ее родными?

– Да. Они фермеры.

Мистер Сперри глубоко вздыхает и медленно выпускает воздух.

– Странная штука. Они вроде как должны были быть рядышком.

– Кто – они? Города эти?

– Тела. В воде. Само собой думается: где нашли одну, там и второй. Течения в заливе толком нету. Во всяком случае, такого сильного, чтобы уволочь тело. – Мистер Сперри несколько мгновений молчит, потом спрашивает: – Как насчет рюмочки на ночь, Энди?

– Не возражаю.

– Схожу за бутылкой. Но пойдем с ней на веранду, хорошо? Не стоит сегодня выпивать в гостиной. Неправильно это будет.

Мистер Сперри скрывается в холле, а мистер Моррисон принимается возиться у стойки регистрации – проверяет почту, разбирает телефонные сообщения, бросает взгляд на телеграфную ленту. А я неподвижно сижу на площадке первого этажа.

Несколько минут спустя возвращается мистер Сперри с бутылкой в одной руке и двумя стаканами в другой.

– Энди, – тихо произносит он. – Такая она была молоденькая. Совсем дитя.

Мистер Моррисон его словно и не слышит.

– Погляди-ка на это, Дуайт! – говорит он, выходя из-за стойки.

– Что это?

– Телеграмма из Олбани. От шефа полиции. Насчет Чарльза Джерома.

– И что в ней сказано?

– Что в городе не проживает человек с таким именем.

Мужчины переглядываются и молча выходят на веранду. А я бегу наверх, на чердак, сую письма Грейс Браун обратно под матрас, забираюсь в постель, зажмуриваюсь изо всех сил, закрываю уши ладонями – и молюсь, молюсь, молюсь о том, чтобы уснуть.

Вáлкий, зáтхлый, блажи́ть, жуковáтый

– Мэтти, лапушка, ты не против заняться моими фигурками?

– Конечно, тетя Джози.

Моей тете обычно и дела нет, против я или не против. И лапушкой она меня обычно не зовет.

– К чаю придет преподобный Миллер. Постарайся, чтобы фигурки мои так и сверкали, хорошо?

– Да, тетя Джози.

Нет, не статуэтки ее волнуют. Ей главное, чтобы я, вытирая пыль, не слезала с табуретки, держалась подальше от двери гостиной и не могла ни подслушать, о чем она говорит, ни подсмотреть, что она делает. Дверь гостиной закрывается неплотно. Два дня подряд лил дождь, и дерево разбухло от сырости. Если согнуть колени и вот эдак вывернуть шею, можно разглядеть в щелочку тетю и Альму Макинтайр. Они сидят за кухонным столом. Тетя держит конверт на свету.

– Это кража, Джози, – слышу я голос миссис Макинтайр. – Мы воруем почту Эмми Хаббард.

– Ничего мы не воруем, Альма. Наоборот, помогаем. Пытаемся выручить ближнего. Вот и все, – возражает тетя.

– Арн Сэттерли вручил мне письмо, как раз когда я закрывалась на обед. Я должна положить его в мешок с исходящими не позже двух часов, иначе Эмми не успеет его сегодня получить.

– Положишь, Альма, положишь – это всего минуту займет.

Тетя еще что-то сказала, но понизила голос, и я не могла разобрать. Я слезла с табуретки и передвинула ее ближе к двери.

– У тебя все в порядке, Мэтти? – прокричала тетя.

– Да, тетя Джози. Просто передвинула табуретку.

– Не придвигай ее вплотную к двери. Там пол неровный, а табуретка валкая. Не дай бог упадешь, милая.

– Не упаду, тетя Джози.

Валкая значит «шаткая», «ненадежная», так чаще говорят о лодках. Миссис Пэрриш не разрешала нам использовать такие слова в сочинении, а вот мисс Уилкокс разрешает. Она говорит, это диалектные слова. Говорит, Марк Твен великолепно разбирался в диалекте, который был в ходу на реке Миссисипи, и этот его талант навеки изменил нашу литературу: необразованный бездомный мальчишка заговорил как необразованный бездомный мальчишка, а неотесанный пьяница – как неотесанный пьяница. Я решила, что моим словом дня станет валкий, хотя словарь предлагал мне «откровенность». Сомневаюсь, что я отыскала бы в словаре слово валкий. Или затхлый – так говорится о масле, когда оно становится несвежим. Или блажить, что значит «орать дурным голосом» – такой громкий, со слезами, крик, какой испускает Бет, когда не может добиться своего. А еще жуковатый, что значит «расчетливый», «хитрый», «лукавый» – так говорят, например, о выражении лица. Должно быть, как раз такое выражение появилось сейчас на тетином лице, потому что миссис Макинтайр вдруг вскрикнула:

– Джози, не смей!

– Тише, Альма.

– Джозефина Эйбер, прошу вас вспомнить, что я – государственная служащая, присягавшая соблюдать законы этой страны, а нарушать неприкосновенность государственной собственности – значит попирать эти самые законы!

– Альма Макинтайр, а я попрошу вас вспомнить, что наше славное государство существует для народа и по воле народа – ведь так?

– А это тут при чем?

– При том, что я – народ, Альма, а потому я и государство. Зарплату тебе платят из моих налогов, не забывай об этом.

– Право, не знаю, что и думать.

– Помилуй, Альма, никогда не считала тебя бессердечной особой. Неужто тебя не волнует, что станется с бедной, беспомощной женщиной с шестью детьми и младенцем на руках? Неужто тебе это совершенно безразлично?

Я усмехнулась. Моей тете уж точно плевать, что случится с Эмми Хаббард, ей просто непременно требуется сунуть нос в чужие дела.

– Да нет же, меня это очень волнует!

– Ну так вот.

– Хорошо, хорошо! Только поторопись!

Я услышала, как чайник наполняется водой, и догадалась: они вовсе не чай пить собрались. Из их разговора я уловила, что Арн Сэттерли направил Эмми Хаббард письмо, а если отправитель – Арн, а получатель – Эмми, то речь в письме, разумеется, о налогах.

– Альма, смотри! О, боже мой! Арн Сэттерли собирается продать землю Эмми Хаббард с аукциона!

Я замерла, позабыв о пыли.

– Не может быть!

– Еще как может! Тут так прямо и сказано! Выставит землю на продажу, чтобы получить неуплаченный налог. Она должна двенадцать долларов семьдесят центов и ни гроша не выплатила.

– Но почему, Джози? Почему вдруг? Эмми никогда не платит налоги вовремя.

– Потому что она «постоянно уклоняется»… так прямо и написано. Видишь?

– Чушь какая! Этот год ничем не отличается от прошлых. Арн вынесет ей предупреждение или наложит арест на имущество, если власти округа будут на него давить, но никогда не зайдет так далеко, чтобы выставить ее участок на продажу.

– Читай, Альма, читай вот тут, – сказала тетя. – Тут сказано: имеется заинтересованная сторона.

– Кто же?

– Не сказано. Сказано лишь, что «заинтересованная сторона обратилась с конфиденциальным запросом».

– Но кто может быть заинтересован? Кто-то из соседей?

– Не представляю себе, чтобы соседи. Их у нее всего трое. Алита Смит, она бы никогда так не обошлась с Эмми. И Майкл Гоки тоже. А даже если бы у них рука поднялась, это им не по средствам. У них и ночного горшка в доме не сыщешь. Остается только Фрэнк Лумис, но сомневаюсь, чтоб и у него нашлись деньги. После того как он купил новую пару лошадей – и его бедняжка Айва так и носит зимой и летом одно и то же полушерстяное платье в будни и в праздники…

Пауза, потом миссис Макинтайр сказала:

– К тому же он бы не захотел, чтобы Эмми уехала отсюда.

И они обе сильно понизили голос. Я еще сильнее вытянула шею – она у меня, должно быть, уже стала как у жирафа, – но ничего не могла разобрать. Только «позорище, Джози» и «я бы не потерпела» и «набивает ей брюхо, так и есть» – смысла этих слов я не понимала, но, скорее всего, эти сплетницы говорили что-то плохое про Эмми, как едва ли не все вокруг.

Они снова с минуту помолчали, а потом тетя прищелкнула языком и заявила:

– Альма, я уверена – как в том, что сижу на этом стуле: никто из местных такого не сделал бы. Это кто-то из города, тут и гадать нечего. Какой-то проходимец из Нью-Йорка присматривает себе землю по дешевке для летней дачи.

– Ох, Джози, какой ужас! Что же будет с детьми?

– Наверное, совет округа их заберет.

– Бедняжки!

– Я твердо намерена выяснить, кто за этим стоит, Альма.

– Но как выяснить?

– Спрошу Арна Сэттерли.

– Нельзя! Он сразу поймет, что мы вскрыли письмо.

– Ладно, подожду несколько дней, пока Эмми сама вскроет письмо и пустится рассказывать всей округе про свою беду. Но выяснить это я выясню, Альма. Помяни мое слово.

Услышанного было достаточно. Я слезла с табуретки и отволокла ее обратно к камину. Каминная полочка вся была уставлена статуэтками, а в самом центре красовались часы из золоченой бронзы. Я принялась их яростно драить, потому что была вне себя от гнева.

Где же Эмми взять такие деньги? – думала я. Ответ прост: негде ей их взять. Любой из соседей дал бы ей в долг, но все такие же бедняки. Деньги есть у тети Джози – двенадцать долларов семьдесят центов и еще много сверх того. И если бы она действительно беспокоилась об Эмми Хаббард и ее детях, то дала бы ей эти деньги. И мне тоже помогла бы уехать в Нью-Йорк, если б по-настоящему заботилась обо мне. Вот только заботилась она лишь о своих дурацких фигурках.

Эмми лишится земли и дома, совет округа заберет ее детей. Мне невыносима была мысль о том, что братьев и сестер разлучат, отправят жить к чужим людям. Особенно жалко маленького Люциуса, он же совсем кроха.

Опять жестокость и безнадежность. Я была уже по горло сыта жестокостью и безнадежностью.

Я закончила полировать часы и взялась за соседнюю с ними фигурку. Это был ангел с надписью на плаще: «Всемогущий Боже, даруй нам безмятежность, чтобы принять то, что невозможно изменить, мужество изменить то, что следует изменить, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».

А если я не могу? Ни изменить не могу то, что происходит, ни смириться с этим?

Я покрепче ухватила ангела за голову и отломила ее. Потом обломала ему крылья – одно, другое. Потом руки. А потом спросила его, как он себя чувствует, сохраняет ли безмятежность. И сунула обломки в карман.

Это помогло мне выпустить гнев. Отчасти. А что осталось, пришлось проглотить.

Предзнаменовáние

– Можно прогуляться в Инлет и заглянуть в витрины О’Хары, – предложила Ада Бушар. – Они только что получили премилые летние ткани.

– Или сходим на Большое Лосиное озеро, – сказала Эбби.

– Или на озеро Дартс, – сказала Джейн Майли.

– Мы могли бы навестить Минни Компё и посмотреть на малышей, – сказала Фрэнсис Хилл.

– Или устроиться под соснами и почитать, – сказала я.

– Почитать? В такой день? Тебе голову пора проверить, Мэтти, – возмутилась Фрэн. – Давайте тянуть соломинку. Кто вытащит короткую, тот решает, чем займемся.

Мы все собрались в конце Ункас-роуд. Хотели прогуляться, только еще не выбрали куда. Славный, теплый весенний день, суббота после обеда. Нам всем удалось увернуться от работы по дому, от родителей, от младших сестер и братьев, мы хотели пару часов поболтать, посмеяться, побыть вне четырех стен.

Фрэн отломила несколько веточек от куста, одну сделала короче. Мы собрались тянуть, но тут мой выбор внезапно был сделан за меня: рядом остановилась повозка, запряженная двумя гнедыми.

– Надо же, Ройал Лумис! Что тебя к нам привело? – спросила Фрэн.

Они с Ройалом – двоюродные, хотя внешне совсем не похожи. У Фрэн волосы курчавые, рыжие, как морковка, и глаза цвета патоки. И она крошечная, как динамитный патрон. И взрывается, как динамитный патрон.

Я заметила, как Ада заправляет за ухо непослушную прядь, а Джейн покусывает губы, чтобы к ним прилила кровь и они сделались красными.

Ройал пожал плечами.

– Отправился покататься и доехал досюда, – сказал он.

– Решил полюбоваться озером? – поддразнила Фрэн.

– Типа того.

– Как романтично.

– Тебе нечем заняться, Фрэн? Детей пугать, котят топить?

– Что ж, я в состоянии сообразить, ежели я кому помешала.

– Не похоже. Слышь, Мэтт, ты как насчет прокатиться?

Я чуть в обморок не упала.

– Я? – сказала я, заслоняя глаза ладонью, чтобы вглядеться в него против солнца.

– Залазь давай.

Я в нерешительности оглянулась на подруг – как правильно поступить? Фрэн подмигнула мне.

– Вперед! – шепнула она.

Джейн разглядывала меня так, словно видела впервые.

– Ну… Ладно, хорошо, – сказала я, забираясь в повозку.

Ройал щелкнул поводьями, едва я успела усесться. Джейн наклонилась к Аде и что-то шепнула ей на ухо. Я поняла, что подруги будут сплетничать на мой счет весь день, а то и всю следующую неделю. Странное было ощущение – тревога, и страх, и восторг, все вместе. Востревострах?

Пока мы ехали на запад к началу Большой Лосиной дороги, Ройал в основном помалкивал. И я тоже. Все пыталась сообразить, что же означает его внезапное появление.

– Поедем к «Хигби»? – предложил он наконец. – У меня там приятель есть среди лодочников. Как раз готовят суденышки к сезону. Даст нам покататься задаром.

– Хорошо, – сказала я, думая, до чего все это странно. Будь на моем месте другая девушка, я бы предположила, что Ройал за ней ухлестывает, но это всего лишь я, а про себя-то я понимаю, что к чему. Тут мне в голову пришла другая мысль. – Ройал, только не вздумай меня снова поцеловать или… или еще что-нибудь. Я не позволю, – предупредила я.

Он глянул на меня искоса.

– Ладно, Мэтт, не стану, пока сама не захочешь.

– Не захочу. И не передумаю, ясно? – сказала я.

Я тебе не кукла для тренировки, бурчала я про себя. Нечего отрабатывать на мне приемчики перед тем, как отправиться к Марте Миллер.

– Слышь, Мэтт? А на лодочке-то покатаемся?

– Я не против.

– По рукам.

Добравшись до «Хигби», Ройал распряг свою пару гнедых и пустил их в загон. Его приятель предложил нам выбрать ялик, а потом Ройал выгреб на середину Большого Лосиного озера, и при этом не делал никаких глупостей и не показушничал, то есть не вставал в лодке во весь рост, например, и я сидела к нему лицом, и от великолепия весеннего дня в Северных Лесах у меня прямо-таки захватывало дыхание. Когда Ройал утомился грести, мы просто дрейфовали под свисавшим с берега болиголовом. Говорил Ройал мало, но указал на семейство уток, на парочку крохалей и на голубую цаплю. Он следил взглядом за взлетающей цаплей, ни на миг не отрывался от нее, а я следила за ним и гадала, уж не ошибалась ли я на его счет. Я всегда считала Ройала не слишком восприимчивым, но, может быть, его восприимчивость была иного рода. Может быть, он ценил не слова, а темную красоту озера или внушающее трепет великолепие леса. Может быть, за его молчаливостью скрывалась глубокая и бурная душа.

Это была странная мысль, и вскоре сам Ройал избавил меня от такого заблуждения.

– Прошлой ночью всех цыплят моих сожрал скунс, – сообщил он. – Кишки да перья по всему двору. Мои собственные цыплята это были – хотел вырастить их и продать осенью.

– Очень жаль, что так вышло, Ройал.

Он вздохнул:

– Хотя бы кура у меня уцелела. Она еще будет нестись, а если не станет, тогда откормится и разжиреет, как надоть. Вкусная станет.

– Ну конечно, так и оно и будет.

– Но деньги мне пригодились бы, как ни крути. Я коплю, хочу отложить к той поре, когда отделюсь от отца.

– Вот как? И чем тогда займешься?

– Хозяйством. Земля в наших местах дорожает. Чтоб начать свое дело, человеку требуется поднакопить деньжат. Я бы охотно молочную ферму завел. Может, даже сыроварню. Сыр – он вполне прокормить может. Он же долго лежит.

Помолчав несколько мгновений, он добавил:

– Мне сколько земли ни дай, все мало будет, Мэтт. Только под молочное стадо я бы взял пятьдесят акров. И еще пятьдесят овцам. Двадцать под кукурузу, двадцать под картошку, двадцать на плодовый сад. Да я бы мог все дачи на озере снабжать ягодами все лето напролет.

– Ты бы мог, – подхватила я, окуная руку в озеро. Потом я стряхнула с руки воду и прикрыла козырьком глаза, чтобы лучше видеть Ройала. Он подался вперед, руки скрестил на коленях. Его лицо было повернуто в профиль, но потом он обернулся ко мне и улыбнулся, и у меня перехватило дыхание, и я захотела узнать, каково это – быть красавицей.

– Ты по ягоды ходишь, Мэтт? Я люблю собирать их вечером, когда попрохладнее и кузнечики принимаются стрекотать. Замечала, как здорово все пахнет в эту пору? Я слежу, как поспевает земляника. Уже недолго ждать. Клубника, что я пару лет назад посадил, созреет только к концу июня. В прошлом году целые тонны собирал. Папа брал ее продавать заодно с молоком. Стряпуха в «Дартс» сказала, слаще этой ей никогда не попадалось. Сколько денег заработаю на ягодах в нынешнем году – все потрачу на цыплят, накуплю побольше. Это ж, считай, дармовые деньги, которые за ягоды. Делов-то – собирай себе на свежем воздухе, в поле, перед закатом…

Ройал Лумис болтал без умолку. За все годы, что мы были знакомы, я никогда не слыхала от него столько слов подряд. Наверное, не на те темы с ним говорила. А вот разговори его насчет земли и хозяйства – и он чуть ли не в поэзию ударится. Впервые я видела ясно, что творится в его душе. И хотела знать, пожелает ли он когда-нибудь заглянуть настолько глубоко в мою душу, чтобы выяснить, что делается в ней.

Когда он наговорился про цыплят, сыр и ягоды, настал мой черед. Я рассказала про экзамены и какие оценки я получила – но ему было скучно. Стала рассказывать про книгу, которую в то время читала, – опять ему скучно. Тогда я заговорила о Барнарде. О том, что, хотя тетя не одолжит мне денег, а дядя нарушил слово, которое мне дал, и я уже понимаю, что поехать не смогу, – я все-таки мечтаю поехать.

– Так ты едешь? – перебил он меня.

– Я бы хотела…

– Но зачем? На что тебе? Ехать в этот Нью-Йорк, чтобы там книги читать?

– Там я, может быть, научилась бы сама их писать. Я же тебе объясняла, Ройал, – сказала я, и мне вдруг очень захотелось, чтобы он меня понял. Ужасно, отчаянно захотелось. А он и не слушал – знай твердил свое.

– Почему тебе не читать книги тут, дома? Учеба – напрасная трата времени и денег, к тому же Нью-Йорк – город опасный.

– Неважно, – раздосадовано буркнула я. – Зря я тебе сказала. Ты даже не слушал.

Он заерзал на скамье, его колени уперлись в мои.

– Слышал я тебя, но смысла в этом никакого не вижу. Почему ты все время читаешь про то, как живут другие люди, Мэтт? Тебе твоя собственная жизнь не интересна, что ли?

На этот вопрос я не ответила – побоялась, что голос задрожит, если я попытаюсь заговорить. Но и не пришлось отвечать, потому что Ройал меня поцеловал. Хотя я его предупреждала, чтобы он этого не делал. Он поцеловал меня, и я поцеловала его в ответ, и это был правильный ответ.

Сначала это были обычные, простые поцелуи, а потом – настоящий. А дальше Ройал обхватил меня руками и прижал к себе так сильно, как сумел в раскачивающейся лодке, и это тоже было правильно. Никто не обнимал меня с тех пор, как умерла мама. Мне не хватало слов, чтобы описать, каково это было. Мое слово дня, предзнаменование, то есть знак или примета, которая указывает какие-то события в будущем, совершенно сюда не годилось. В объятиях Ройала я чувствовала – тепло. Тепло, и жажду, и еще я как будто ослепла.

Его руки двинулись к моей груди. В этот раз он действовал бережнее, чем в предыдущий, и от прикосновения его ладоней у меня занялся дух, но все-таки я его отпихнула, потому что слишком грустно всегда, всегда хотеть того, чего у тебя никогда не будет.

– Прекрати, Ройал. Или я из лодки выпрыгну. Честное слово, брошусь в воду.

– Не ерепенься, Мэтти. – прошептал он. – Ничего плохого, если парень с девушкой потискаются… коли у них на лад пошло…

Я высвободилась из его рук.

– На лад? – переспросила я, потрясенная. – Впервые об этом слышу, Ройал.

– А чего бы я катал тебя на лодке? И с чего бы целовал тебя, когда твоя корова к нам залезла? И вспахал твое поле заместо тебя? Книг вон сколько читаешь, а сама дура дурой.

– Но Ройал, я думала… все говорят, ты и Марта Миллер – парочка.

– Люди много чего говорят, и ты тоже зря болтаешь, – сказал он. И снова поцеловал меня, а я пыталась себе напомнить, что все это странно и как-то бессмысленно. Он никогда раньше не проявлял ко мне интереса, если не считать того поцелуя, когда Ромашка проломила загородку, а тут вдруг у нас «на лад пошло». Но губы его показались мне слаще всего, что доводилось отведать, а от его рук исходили разом утешение и угроза, все перепуталось, и я знала, что надо остановить его руки, остановить Ройала, вернуть себе голос и сказать «нет». Но тепло его кожи под моими руками, и его запах – мыло и чистый пот, и этот его вкус – все было сильнее меня.

Я закрыла глаза и не ощущала больше ничего, кроме его близости. И мне захотелось узнать мою собственную историю, а не чью-то чужую.

Поэтому я ничего не сказала. Совсем ничего.

Крупи́ца

– Лу, перестань.

– …а потом прикатит в коляске малыш…

– Перестань, говорю.

– …он палец сосет, он мочит штаны, и задницей вертит вот так…

– Лу!

– Ты покраснела, Мэтт! Ты втрескалась в Ройала Лумиса, точно знаю!

– Никто ни в кого не втрескался. И прекрати так выражаться.

Лу снова запела свою идиотскую песенку, назло мне, но тут же смолкла, потому впереди на дороге появилось кое-что поинтереснее: автомобиль. Одно из трех: или богатенький турист, или мистер Сперри, или мисс Уилкокс. Больше никто не мог позволить себе такую роскошь. Водитель увидел нас и нажал на клаксон. Машина вильнула и направилась прямо к нам. Я схватила Лу за комбинезон и поволокла на обочину, в траву.

– Отпусти, Мэтт! – заныла она. – Я хочу посмотреть!

Водитель остановил машину и выключил двигатель. Вернее, водительница. Это оказалась мисс Уилкокс. Она отбросила недокуренную сигарету и сняла шоферские очки. Раскрасневшаяся, в рыжевато-коричневом пыльнике, шоферских перчатках и цветастой косынке.

– Привет, Мэтти, привет, Лу! – крикнула она.

– Здравствуйте, мисс Уилкокс, – хором ответили мы.

– Куда это вы направляетесь?

– Идем домой от Бёрнапа. Миляга, наш мул, сломал удила, нужно было починить, – объяснила я.

– Понятно. А я каталась. До Бобровой речки и обратно. Первый раз с осени. Дороги наконец-то высохли, теперь можно. Как там красиво! Простор, приволье. А теперь умираю с голоду. За рулем у меня всегда разыгрывается зверский аппетит. Прыгайте в машину! Поедем ко мне обедать.

Машин я побаивалась.

– Мы лучше пойдем домой, мэм, – сказала я. – А то папа нас хватится. Ему нужны эти удила.

– Да ладно тебе, Мэтт! – умоляюще сказала Лу. – Папа ничего не скажет.

– Знаете что? Поедем перекусим, а потом я отвезу вас домой. Сэкономим вам немного времени.

– Ну пожа-а-алуйста, Мэтт! – взмолилась Лу.

– Наверное, можно, – сказала я, не столько ради Лу, сколько ради мисс Уилкокс. Несмотря на ее восторги и радостное возбуждение, мне показалось, что ей немножко одиноко. И в придачу мне было любопытно. Я никогда не бывала в гостях у своей учительницы. У нее такая нарядная одежда, и украшения, и настоящий автомобиль; интересно, какие еще сокровища обнаружатся у нее дома.

Мисс Уилкокс вышла из машины с заводной ручкой и снова завела мотор. Он закашлял и зафыркал, потом наконец взревел и издал оглушительный треск, похожий на пушечный выстрел. У меня чуть душа в пятки не ушла. Заметив мой испуг, мисс Уилкокс так и покатилась со смеху. Она долго смеялась, и я подумала: может, это оттого, что она богачка? Может, когда у тебя много денег, все вокруг кажется потешным?

– Ты слышала, Мэтт? – прошептала, хихикая, Лу. – Точь-в-точь как папа в отхожем месте!

– Замолчи, Лу! – прошипела я, надеясь, что мисс Уилкокс не расслышала. – Иди садись сзади.

Она так и сделала – но сперва проворно наклонилась и подобрала окурок мисс Уилкокс. Я протянула руку, чтобы отнять, однако она сунула его в карман и упрямо выпятила подбородок.

Когда мы уселись, мисс Уилкокс включила передачу, и автомобиль тронулся с места.

– Красивая машинка, правда? – прокричала она, поворачиваясь ко мне. – Новенькая, с иголочки. Раньше у меня был «паккард». Когда я жила в Нью-Йорке. Но для сельской местности «форд» больше подходит.

Я кивнула и уставилась вперед. Должен же хоть кто-то смотреть на дорогу.

– Как чудесно здесь, в лесу, – сказала мисс Уилкокс, объезжая белку. – Такая свобода! Делай что вздумается, и никто тебе слова не скажет!

Знали бы вы, что они говорят за глаза! – подумала я.

Мое слово дня – крупица: «мельчайшее количество чего-нибудь», «чуточка». Происходит оно от простой крупы, хорошо знакомой любому фермеру. И относиться может к чему угодно, не только к фермерской жизни. Взять хотя бы тетю Джози. Она ни единого дня своей жизни не гнула спину в поле, но только и делает, что выискивает крупицы информации – намеки, слухи, случайно брошенные словечки, – пытаясь сложить из них единую картину.

Мисс Уилкокс выехала из Игл-Бэя и проехала еще полторы мили по дороге на Инлет. «Лачуга Фостера» на Четвертом озере – двухэтажный бревенчатый дом с каменным фундаментом. Доктор Фостер был холостяк, врач из Уотертауна, любил Северные Леса и, удалившись на покой, построил себе там «лачугу». Слово лачуга для разных людей означает разное. Для папы и Лоутона это времянка, а для городских – настоящий дом со всеми удобствами, только отделанный под простую хижину. Тетя Джози как-то рассказывала, что у мистера Джона Пирпонта Моргана в «лачуге» хрустальные бокалы для шампанского, и пианино «Стейнвей», и телефон в каждой комнате, и дюжина слуг. А у мистера Альфреда Гуина Вандербильта в Сагаморе рукоятки крана в ванной из чистого золота. Доктор Фостер уже умер. Дом унаследовала его сестра и теперь сдает внаем. Раньше она сдавала его только на лето, большим семьям с множеством детей, с бабушками и дедушками, тетями и дядями, которые заполоняли все комнаты и толпились на веранде; но моя учительница живет тут весь год, и дом целиком и безраздельно в ее распоряжении.

Мисс Уилкокс свернула на подъездную дорожку, которая подковой огибала дом сзади, и остановила машину. Увидев настоящий дверной звонок, Лу спросила, можно ли в него позвонить, и звонила и звонила, пока я ее не оттащила. В доме оказалось прохладно и темно и пахло чем-то вроде растительного мыла. Повсюду ковры, стены до середины обшиты деревянными панелями, на окнах бархатные шторы, такие толстые и тяжелые, что можно от всего мира отгородиться. На стенах висели картины с оленями и форелями, и зеркала в рамах, и изящные бело-голубые тарелки. Очень красиво, но главное – очень тихо. Так тихо, что слышно было тиканье часов, которые висели через две комнаты от гостиной, и скрип половиц под ногами, и собственные мысли в голове. В нашем доме такой тишины не бывало никогда.

Мисс Уилкокс провела нас по коридору – мимо комнат, в которые, казалось, никто никогда не заходил, уставленных мягкой мебелью, на которой никто никогда не сидел, – в огромную, чистейшую, белоснежную кухню, где словно бы никто никогда ничего не варил и не жарил. Там она принялась готовить нам угощение: изысканные маленькие сэндвичи со срезанной корочкой, и крошечные пирожные из коробочки, покрытые сахарной глазурью, и чай. Я порывалась помочь, но она мне не разрешила.

– Тута, что ли, никто больше не живет, мисс Уилкокс? – спросила Лу, вертя головой, разглядывая кухню: белая плита без единого пятнышка, сияющий пол, гладкие крашеные дверцы шкафчиков – ни следов от пальцев, ни сломанных ручек…

– Лу… – предостерегающе начала я.

– Нет, Лу. Только я. И правильно говорить – тут. Тут больше никто не живет.

Лу переварила это, потом спросила:

– Вы себя плохо вели, мисс Уилкокс?

Мисс Уилкокс промахнулась, и нож клацнул по столу. Повернулась и посмотрела на мою сестренку.

– Плохо себя вела? – переспросила она. – Лу, но откуда… почему ты так спросила?

– Когда я себя плохо вела, мама оставляла меня в гостиной одну-одинешеньку. На целый час. И дверь запирала. Жуть. Вас тоже наказали, да? Потому вы и живете совсем одна?

Пальцы мисс Уилкокс взметнулись к горлу, потом вцепились в нитку янтарных бус.

– Мне нравится жить одной, Лу, – сказала она. – Я люблю тишину и одиночество. Мне есть чем заняться, я много читаю. А во время учебного года готовлюсь к урокам.

Лу кивнула, но было видно, что слова мисс Уилкокс ее не убедили.

– Если вам будет шибко уж одиноко, можем привести вам Барни. Это наш пес. Он вам не даст заскучать. Он, правда, много пердит, но все равно он милый. И он не станет писать на диван и все такое. Он его тута даже не найдет, он плохо видит…

– Лу! – прошипела я.

– А? Что? Ой… то есть тут! Тут! Он его тут не найдет. Видит он плохо, вот что.

Я видела, что мисс Уилкокс еле удерживается от смеха, но мне смешно не было. Ни чуточки. Лу вполне могла бы не лезть ей в душу и не рассказывать, как Барни пукает. И не то чтобы моя сестрица слыхом не слыхала, как себя надо вести. Мама ведь нас учила манерам. Но Лу жаждет внимания. Какого угодно. Они с папой когда-то были неразлучны, а сейчас он смотрит сквозь нее. Сквозь всех нас. Я понимаю, как это больно, и стараюсь не сердиться на Лу, но порой она чересчур далеко заходит.

– Хотите, пойдем с тарелками в библиотеку? – предложила мисс Уилкокс, переводя взгляд с меня на Лу.

– Куда? На огуречный баркас? – растерянно спросила Лу.

За это я ее ругать не стала, потому что сама подумала то же самое.

На этот раз мисс Уилкокс не стала сдерживать смех.

– Нет, библиотека прямо здесь, в доме. Идемте!

Она сложила на поднос угощение, тарелки и салфетки и вывела нас из кухни по другому коридору. А потом мы прошли сквозь высокие раздвижные двери и…

Я замерла, словно пригвожденная к месту. Книги. Не дюжина, не две дюжины – сотни. В ящиках. В стопках на полу. В книжных шкафах, которые тянулись вдоль всех стен от пола до потолка. Я медленно оборачивалась вокруг своей оси, чувствуя себя так, словно попала в пещеру Али-Бабы. Дыхание перехватило, к глазам подступили слезы, от жадности закружилась голова.

– Садись, Мэтт, поешь, – предложила мисс Уилкокс.

Но еда меня интересовала в последнюю очередь. Я не понимала, как мисс Уилкокс вообще может есть, или спать, или работать в школе, или находить еще какие-то причины покидать эту комнату. Со всеми этими книгами, которые так и просят: «Прочти меня!»

– Это все книги доктора Фостера? – прошептала я.

– Нет, это мои. Мне их прислали из города. Пока что тут ужасный кавардак. Я редко бываю дома и не успеваю их как следует разобрать и расставить.

– Их так много, мисс Уилкокс…

Она рассмеялась:

– Не так уж и много. Думаю, вы с Уивером добрую половину уже читали.

Нет, я не читала. Там были десятки незнакомых мне имен. Элиот. Золя. Уитмен. Уайльд. Йейтс. Санд. Дикинсон. Гёте. И это только в одной стопке! В этих книгах были жизнь и смерть. Семьи и друзья, любовники и враги. Радость и отчаяние, ревность, зависть, безумие, гнев. В них было все. Я протянула руку и коснулась обложки с названием «Земля». Я словно слышала, как теснятся и перешептываются под обложкой герои, как им не терпится, чтобы я открыла книгу и выпустила их на волю.

– Можешь взять почитать все, что хочешь, Мэтти, – донесся до меня голос мисс Уилкокс. – Мэтти?

Я осознала, что веду себя невежливо. Усилием воли оторвала взгляд от книги и огляделась. Оказалось, что в этой комнате имеется большой камин, перед ним – два диванчика один напротив другого, а между ними низенький столик. На одном из диванчиков уже сидела Лу, уминая сэндвичи и прихлебывая чай. Под окном – письменный стол, на нем ручки, карандаши и целая коробка красивой белой бумаги. Я коснулась верхнего листа. На ощупь словно атласный. По столу были разбросаны листы, исписанные в столбик, как будто стихами. Мисс Уилкокс подошла и собрала их в стопку.

– Извините, – сказала я, опомнившись. – Я не собиралась подглядывать.

– Все в порядке. Так, всякая писанина. Устраивайся, Мэтти, попей чаю.

Я села и взяла сэндвич, а мисс Уилкокс, чтобы завязать беседу, сказала, что видела меня на днях в повозке с высоким красивым парнем.

– Это Ройал Лумис. Мэтти в него втрескалась, – заявила Лу.

– Ничего подобного, – быстро сказала я.

Конечно, я втрескалась в него, как дурочка. Но я не хотела, чтобы учительница об этом знала. Я не была уверена, что она поймет про янтарные глаза, и сильные руки, и поцелуи в лодке, и я думала, она разочаруется во мне, узнав, что такого рода вещи могут иметь надо мной власть.

Мисс Уилкокс приподняла бровь.

– Ничего подобного, – повторила я. – Мне никто из здешних парней не нравится.

– Но почему?

– Мне кажется, после капитана Уэнтворта и полковника Брэндона невозможно полюбить кого-то реального, – сказала я, стараясь, чтобы в моих словах прозвучала житейская мудрость. – Начитаешься Джейн Остен – и тебе уже не до мальчишек с фермы и не до лесорубов.

Мисс Уилкокс рассмеялась.

– Да, до героев Джейн Остен мало кто дотягивает, – сказала она. – Тебе нравятся ее книги?

– Отчасти.

– Отчасти? А что не нравится?

– Я думаю, мэм, она много лжет.

Мисс Уилкокс поставила чашку на столик.

– Вот как?

– Да, мэм.

– А почему ты так думаешь, Мэтти?

Я не привыкла, чтобы старшие – пусть даже мисс Уил‐ кокс – интересовались моим мнением, и от волнения не смогла сразу ответить. Пришлось взять себя в руки и собраться с мыслями.

– Ну, мне кажется, бывают книги, которые рассказывают вымышленные истории, а бывают книги, которые говорят правду… – начала я.

– Продолжай, – попросила она.

– Первые показывают жизнь такой, какой мы хотим ее видеть. Злодеи в них получают по заслугам, а герой понимает, как глупо он себя вел, и женится на героине, счастливый конец и все такое. Как в «Разуме и чувствах» или в «Доводах рассудка». А вот вторые стараются показать жизнь как она есть. Как, например, в «Гекльберри Финне», где папа Гека – никчемный пьяница, а Джим так страдает. Первые развлекают и утешают, зато вторые… они потрясают.

– Люди любят счастливые концы, Мэтти. И не любят потрясений.

– Да, мэм, так и есть. Ведь не бывает никаких капитанов Уэнтвортов, верно же? Зато папаш Финнов полным-полно. И для Энн Эллиот все кончается хорошо, а у большинства людей – наоборот. – Голос мой дрожал, как всегда, когда я начинаю сердиться. – И от этого я порой чувствую себя обманутой. Эти люди в книгах – герои – они всегда такие… героические! И я стараюсь быть такой же, но…

– …но ты не такая, – заключила Лу, слизывая с пальцев остатки острой приправы от ветчины.

– Да, я не такая. В книгах люди добрые, благородные и великодушные, а настоящие люди вовсе не таковы, и я… иногда я чувствую, что меня водят за нос. Джейн Остен, и Чарльз Диккенс, и Луиза Мэй Олкотт, и другие. Зачем у них все такое приторно-сладкое, если в жизни все совсем не так? – я уже чуть ли не кричала. – Почему они не скажут правду? Почему не расскажут, как выглядит свинарник после того, как свинья сожрала своих поросят? Или что чувствует роженица, когда ребенок никак не хочет появляться на свет? Или о том, как пахнет больной раком? Вон сколько книжек, мисс Уилкокс, – сказала я, указывая на одну из стопок, – и, спорим, ни одна из них не расскажет вам про запах рака. А я расскажу. Знаете, как пахнет рак? Он смердит. Воняет как протухшее мясо, грязное тряпье и болотная вода вместе взятые. Почему никто об этом не пишет?

Несколько секунд никто не говорил ни слова. Я слышала тиканье часов и собственное дыхание. Потом Лу тихо произнесла:

– Жуть какая, Мэтти. Нельзя такое говорить.

Только тогда я заметила, что мисс Уилкокс больше не улыбается. Она смотрела прямо мне в лицо, и я поняла: она наверняка считает, что я мрачная и угрюмая, как говорила мисс Пэрриш, и что мне лучше уйти.

– Простите меня, мисс Уилкокс, – сказала я, уставившись в пол. – Я не хотела грубить. Только… Не понимаю, почему меня должно волновать, что происходит с людьми где-нибудь в шикарных гостиных Лондона, или Парижа, или еще какой столицы, если там всем наплевать, что происходит с людьми здесь, в Игл-Бэе.

Мисс Уилкокс по-прежнему глядела прямо на меня, только теперь глаза ее сияли. Как в тот день, когда я получила письмо из Барнарда.

– Сделай же так, чтобы им было не наплевать, Мэтти, – сказала она тихо. – И не извиняйся. Никогда.

Она глянула на Лу, поставила перед ней целое блюдо пирожных и поманила меня к письменному столу. Приподняла стеклянное пресс-папье в форме яблока и достала из-под него две книги.

– «Тереза Ракен», – произнесла она торжественно, – и «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей». Лучше никому о них не говори.

Она вытащила писчую бумагу из коробки, положила внутрь эти две книги, прикрыла парой чистых листов и вручила коробку мне.

Я улыбнулась, подумав, что с секретностью она явно перегибает палку.

– Да ладно вам, мисс Уилкокс, это же не оружие, – сказала я.

– Верно, Мэтти, это книги. И они в сто раз опаснее оружия, – она покосилась на Лу, потом спросила меня: – Как у тебя насчет работы в отеле? Что-нибудь получилось?

– Нет, мэм. И, скорее всего, не получится.

– В таком случае не согласишься ли ты поработать у меня? Мне, как ты видишь, нужна помощь с библиотекой. Я бы хотела, чтобы ты приходила и разбирала книги. Нужно отделить художественную литературу от всего остального, а потом разобрать по жанрам: романы, пьесы, рассказы, поэзия – и расставить на полки в алфавитном порядке. Я буду тебе платить. Каждый раз по доллару.

Шла только первая неделя мая. Если я буду работать на мисс Уилкокс один день в неделю до конца лета, то к сентябрю накоплю шестнадцать долларов или около того. Этого хватит на билет на поезд и еще останется. Мне мучительно хотелось ответить «да», но я вспомнила, как Ройал спросил, почему я вечно читаю о том, как живут какие-то другие люди, и словно ощутила его губы на моих. Я словно услышала, как тетя Джози упрекает меня в гордыне. Услышала, как папа говорит, что мне незачем искать себе работы у мисс Уилкокс, в родном доме для меня и так работы по горло. Услышала, как мама просит дать ей честное слово…

– Я не могу, мисс Уилкокс, – сказала я. – Слишком много дел, мне не вырваться.

– Что ты, Мэтти, конечно же ты можешь. Всего на часок-другой. И я буду отвозить тебя домой. Приходи в эту субботу.

Я помотала головой:

– У меня цыплята. И курятник надо побелить, папа сказал – к воскресенью.

– Я побелю, Мэтт, – сказала Лу. – Я, и Эбби, и Бет. Папа не узнает. Он все равно будет в поле. Если все будет сделано, он ругаться не станет.

Я удивленно посмотрела на сестру – я-то ведь думала, что она нас не слушает. Увидела крошки вокруг рта, прядки прямых волос, свесившиеся на лицо, грязные отвороты Лоутонова комбинезона над башмаками. Увидела ее большие голубые глаза, полные надежды, и почувствовала такую сильную любовь к ней, что отвела взгляд.

– Если будешь приходить, Мэтти, можешь брать читать все, что захочешь. Абсолютно все, – сказала мисс Уилкокс.

Я представила себя здесь субботним утром, в этой спокойной, тихой комнате, как я роюсь во всех этих книгах, по крупицам выискивая себе сокровища.

И тогда я улыбнулась и сказала «да».

Растрéскивание

Стоял майский вечер, семь часов. Ужин был приготовлен, подан и съеден, тарелки и кастрюли вымыты, вытерты и убраны, плита помыта, угли собраны в кучку, пол протерт, тряпочки для мытья посуды развешаны сушиться, а Барни накормлен. Лу и Бет начищали свои башмаки. Эбби сидела перед очагом с кучей штопки. Папа сидел напротив нее, чиня уздечку Миляги. А я? Я стояла посреди кухни, глядя на мою семью, так близко к ним, что к каждому могла бы прикоснуться, и сердце мое, казалось, вот-вот разорвется.

Дел по дому было еще навалом. Дровяной ящик рядом с плитой почти опустел. Нужно было собрать и вытряхнуть в отхожее место золу, а Эбби не помешала бы моя помощь со штопкой. Но мне чудилось, будто стены на меня давят. Будто я сойду с ума, если еще хоть секунду проведу в этой кухне, в этой тюрьме. Я прислонилась к раковине и закрыла глаза. Должно быть, я издала то ли вздох, то ли стон, потому что Эбби внезапно спросила:

– Что с тобой, Мэтти?

Я открыла глаза и увидела, что она смотрит на меня снизу вверх. Лу и Бет тоже смотрели на меня. Даже папа смотрел. Растрескивание – такое было у меня слово дня. Хорошее слово, на пять долларов. Это когда стручок или плод с треском раскрывается, обнажая семена. Как же так – я каждый день выучиваю новое слово, но не могу подобрать нужные слова, чтобы объяснить близким, что со мной?

– Ничего. Все хорошо. Устала, только и всего. Я… Кажется, я забыла хлев запереть, – соврала я, выбежала в пристройку, схватила шаль и быстрым шагом пошла прочь. Во двор, мимо сада и отхожего места, мимо черного кукурузного поля.

Я шла и шла, пока не дошагала до восточного края папиной земли, где поле переходит в лес и где течет ручей, а сразу за ним – маленькая полянка, окруженная лиственницами. Место, где мы похоронили маму.

К этому моменту я уже совсем задыхалась. Я принялась ходить вокруг могилы, пытаясь взять себя в руки и успокоиться. Голова кружилась, как тогда, когда мы с Минни попробовали бренди, украденный из буфета ее отца. Только на этот раз головокружение было не от алкоголя. От книг. Мне бы остановиться после Золя и Харди, но я не остановилась. Я, точно жадная свинья, накинулась на «Листья травы» Уолта Уитмена, «Песни невинности» Уильяма Блейка и «Далекую музыку» Эмили Бакстер.

Эти сборники стихов я взяла в субботу, когда впервые пришла к мисс Уилкокс расставлять книги.

– Можешь взять эту книжку, Мэтти, – сказала она про Бакстер, – только смотри никому не показывай.

Этого она могла бы и не говорить. О «Далекой музыке» я знала все. Я читала о ней в старых газетах тети Джози: «вызов общественным приличиям», «пагубное влияние на американок», «оскорбительно для всего подлинно женского». «Далекая музыка» была запрещена католической церковью и публично сожжена в Бостоне.

Я думала, что обнаружу в ней бранные слова, или непристойные картинки, или вообще бог знает какие мерзости, но ничего такого в ней не оказалось – только стихи. Одно стихотворение было о молодой женщине, которая сама снимает квартиру в большом городе и впервые ужинает в ней совсем одна. Но оно было не грустное, ни чуточки. Другое было о матери шестерых детей, которая узнаёт, что снова беременна, и от этого приходит в такую тоску и отчаяние, что вешается. Еще одно стихотворение было о Пенелопе, жене Одиссея, которая сжигает свой ткацкий станок и в одиночку отправляется в путешествие. А еще одно было о том, что Бог – не мужчина, а женщина. Оно-то, наверное, и привело папу римского в такую ярость.

Господи… А что, если Бог и вправду женщина? Тогда папа римский остался бы без работы? А если бы президентом тоже была женщина? И губернатором? И шерифом? И при заключении брака муж клялся бы чтить свою жену и повиноваться ей? И избирательное право было бы только у женщин?

От стихов Эмили Бакстер у меня шла кругом голова – столько в ней теснилось вопросов, столько мыслей о новых возможностях. Читать такие стихи – все равно что выкорчевывать пень. Ты хватаешься за корень и дергаешь, думая, что вот-вот вытащишь, но порой корни уходят так глубоко и далеко, что, бывает, ты уже на полпути к ферме Лумисов, а все еще тянешь и тянешь.

Я глубоко вдохнула запах влажной земли, и хвои, и надвигающихся сумерек, и все это меня чуточку успокоило. Слишком уж я была взбудоражена. За пределами Игл-Бэя лежит совсем другой мир, в нем живут такие люди, как Эмили Бакстер, которые думают так же, как я, – и не считают, что не должны так думать. И не только думают, но и пишут. И когда я их читала, я хотела тоже оказаться в том мире. Даже если это означало, что нужно покинуть этот. И сестер. И друзей. И Ройала.

Я остановилась и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Взгляд упал на мамин надгробный камень. ЭЛЛЕН ГОКИ, ЛЮБИМОЙ ЖЕНЕ И МАТЕРИ. 14 СЕНТЯБРЯ 1868 – 11 НОЯБРЯ 1905. Ее девичья фамилия Робертсон, но папа не позволил бы написать это на памятнике. Мамин отец от нее отрекся. Он запретил ей выходить за нашего папу, но она поступила наперекор ему. Мама любила рассказывать, как папа за ней ухаживал. Папа этих историй не любил; он всегда выходил из комнаты, стоило ей об этом заговорить. Зато мы любили. Особенно о том, как она впервые увидела папу. Он бахвалился своей силой на лесопилке ее отца на реке Рэкетт: состязался во вращении бревна с другим лесорубом. Проигравший отдавал победителю свою бандану. Папа заметил, что мама наблюдает за поединком, – и сбросил соперника в воду, а бандану вручил маме.

Ее похоронили с этой банданой в руке.

Еще мама любила нам рассказывать, как папа сделал ей предложение – в лесу, глубокой зимой, под соснами, ветки которых гнулись от снега. И как в ту ночь, когда они задумали бежать, он велел ей взять с собой всего один саквояж. «Возьми только самое важное», – сказал он, думая, она понимает, что он имеет в виду платья, башмаки, нижнее белье и все такое; но мама была юна и легкомысленна и уложила свои любимые книги, коробочку карамели и драгоценные украшения. Папе пришлось сразу же продать золотой браслет, чтобы купить ей хоть какую-то одежду. Он хотел продать книги, а не браслет, но мама не позволила.

Я с трудом узнавала в герое этих историю папу, зато маму узнавала отлично. Я тосковала по ней все время, а сейчас, у могилы, – просто отчаянно. Я гадала, что она сказала бы о книге Эмили Бакстер. Стала бы ругать меня за то, что я читаю такое, или же с улыбкой поднесла бы палец к губам и прошептала бы «только папе ни слова» – как она всегда поступала, потратив деньги, которые он дал ей для покупки гвоздей или краски, на ленточки и конфеты.

Я проводила пальцем по буквам маминого имени на холодном могильном камне и перебирала самые любимые воспоминания о ней. Как она читает нам на ночь «Маленьких женщин», или «Последнего из могикан», или рассказики из «Журнала Петерсона», такие как «Лучшая шляпка тетушки Бетси» или «Флирт на катке». Или как она радуется стихам, которые я сочиняла для нее на Валентинов день и на день рождения. Она всегда мне говорила, что я пишу очень, очень хорошо, прямо как те, кто пишет стихи на красивых открытках в магазине Коэна в Олд-Фордже. И даже не хуже, чем Луиза Мэй Олкотт.

Я вспоминала, как мама напевала, когда готовила. И как стояла в ноябре в погребе, с улыбкой осматривая свои заготовки и припасы. Как делала нам затейливые прически с косичками и как скользила по зимнему полю на снегоступах, неся горячее жаркое детям Эмми Хаббард.

Я изо всех старалась вспоминать о маме только хорошее. Какой она была, пока не заболела. Я жалела, что все остальное невозможно вырезать из памяти, как доктор вырезал мамину раковую опухоль. Как я ни пыталась удерживать на глубине самые последние воспоминания о ней, они все равно всплывали на поверхность.

Я видела ее такой, какой она была перед смертью: иссохшее тело, впалые щеки.

Я видела, как она плачет и стонет от боли. И как она вопит и швыряет в нас вещи, и ее глубоко ввалившиеся глаза внезапно вспыхивают яростью.

Я видела, как она молит доктора, и папу, и тетю Джози, и преподобного Миллера не дать ей умереть. Как она снова и снова целует Лоутона, и меня, и моих сестер, сжимая в ладонях наши лица. Как она рыдает, бесконечно повторяя, что папа не умеет заплетать косички, и чинить платья, и консервировать бобы…

Я видела, как она умоляет меня никогда не уезжать, как требует, чтобы я дала ей слово остаться и заботиться о младших.

И как я в слезах даю ей это слово.

Постепенно воспоминания отпустили меня, и я открыла глаза. Уже раздавалось кваканье лягушек. Скоро стемнеет. Папа скоро хватится меня. Повернувшись уходить, я чуть не наступила на птенца малиновки, полускрытого травой. Крылья были сломаны, искорежены, неподвижное тельце в пятнах крови.

Это работа ястреба, подумала я. Увидела ли малиновка сверкающую голубизну неба, ощутила ли солнечные лучи на спинке, прежде чем крылышки ее переломились?

– Мэтти, погаси свет! Чего не спишь? Что ты там делаешь? – доносится сердитый шепот из темноты.

– Ничего, Ада, – отвечаю я и быстро запихиваю письмо Грейс Браун обратно в конверт. – Просто читаю.

– В такой час?! Спи, ради всего святого! Стряпуха нас скоро поднимет!

– Да прекратите уже этот чертов шум, слышите, вы?

– Фрэн, если Стряпуха услышит, как ты чертыхаешься, я тебе не завидую! – говорит Ада. – Она тебе уши оборвет.

– Это я тебе уши оборву, если не заткнешься, вот увидишь!

– Мне? Это что, я зажгла лампу и перебудила всех? И это в такой день, когда мы… после всего, что случилось… – голос Ады срывается, наполняется слезами.

– Прости, Ада. Я погашу свет, ладно? Вот, уже темно. Засыпай!

Раздается всхлип, потом шмыганье носом, и следом слова:

– Она сейчас внизу, прямо под нами, Мэтт. Холодная и мертвая.

– Значит, она тебя не потревожит, так? Спи.

Я тоже хочу уснуть. Пытаюсь, да не выходит. Стоит закрыть глаза – и я вижу перед собой лицо Грейс в ссадинах и кровоподтеках. И слышу, как мистер Моррисон говорит мистеру Сперри, что в Олбани нет никакого Чарльза Джерома.

Я выжидаю. Наконец, когда больше не слышно ни скрипов пружин, ни охов и вздохов девочек, пытающихся найти себе удобное положение в эту знойную ночь, я снова очень осторожно, беззвучно разворачиваю письмо. Однако страницы все равно шуршат, и я замираю, ожидая, что Ада или Фрэн опять проснутся и будут ругаться, – но ни одна из них не шевелится. В комнате темно, но моя кровать у окна, и в лунном свете я разбираю почерк Грейс.

Южный Оцелик

23 июня 1906

Мой милый Честер!

Я места себе не нахожу оттого, что твое письмо все никак не приходит. Если ты написал его во вторник вечером и отправил в среду утром, то почему же его до сих пор нет? Ты уверен, что правильно надписал адрес? Я уже почти неделю дома, а от тебя по-прежнему ни строчки… Когда и в четверг утром от тебя ничего не пришло, я расплакалась, и у меня разболелась голова, и я весь день провела в постели. Не осуждай меня за это, милый, потому что я, конечно же, успела вообразить себе все самое ужасное, что только могло случиться. В тот вечер, когда брат зашел ко мне и сказал, что, если я встану пораньше, он возьмет меня учиться водить машину… Я так устала, что, вернувшись домой, легла на часок поспать; потом спустилась и поужинала в полном одиночестве. Знаю, милый, ты смеешься надо мной – так и слышу твой смех, – но, честное слово, у меня здорово получалось. Брат, от которого обычно не дождешься доброго слова, сказал: «Не так уж плохо, Билли». Из его уст это огромная похвала… Я так скучаю по тебе, милый, ты не представляешь, как я скучаю… Я вернусь на следующей неделе, если ты не сможешь приехать за мной прямо сейчас. Мне так одиноко, это просто невыносимо. В такой же вечер ровно неделю назад мы были вместе. Ты помнишь, как я плакала, милый? Вот так же я плачу все время с тех пор, как покинула Кортленд…

Нет никакого Чарльза Джерома, только Честер, «милый Честер». И жил он в Кортленде, а не в Олбани, потому что именно туда она слала ему письма. И хотя обратный адрес писем Грейс – Южный Оцелик, она тоже какое-то время жила в Кортленде, потому что она пишет, что уехала оттуда и что вернется туда, если он сам за ней не приедет.

…Мне ужасно грустно… Я вчера рассказывала маме, что ты написал мне, а письмо не дошло, и она сказала: «Ну что ты, Билли, если бы он написал, то оно бы дошло». Она ничего плохого не имела в виду, но я разозлилась и сказала: «Мама, Честер мне никогда не лжет. Я точно знаю: он написал». Если бы ты был здесь, милый, как я была бы рада… меня зовут ужинать, так что прекращаю писать. Пожалуйста, напиши мне, а то я сойду с ума…

– Фрэнни говорит, ее ударили, – шепчет вдруг Ада, отчего я так и подскакиваю. – Она после ужина ходила на нее посмотреть. И сказала, что у нее лицо рассечено и все в крови. И в синяках.

– Фрэнни любит приукрасить. Ты же знаешь. Почему опять не спишь?

– Не спится, все время просыпаюсь. Ты ее видела, Мэтт. Как она выглядит?

– Как утопленница.

– Стряпуха говорит, помощник шерифа уже едет сюда. И коронер. И кружной адвокат.

– Окружной.

– И журналисты из Ютики. Как ты думаешь, про нас тоже будет в газете?

– Ложись спать, пожалуйста, Ада. Ты слышала, что сказала Стряпуха. Завтра у нас очень трудный день.

– А эти письма, они от Ройала?

– Э-э… да. Да, от него.

– Так много! Тебе их до утра не перечитать. Ты, наверное, его любишь.

Я молчу.

Ада поворачивается на другой бок, а я достаю следующее письмо. В нем нет обращения.

Ю. Оцелик

Воскресенье, ночь

Спасибо за письмо. Я очень рада ему, но и удивлена тоже. Я думала, тебе понравятся мои нежные послания, однако твое письмо выдержано в столь деловом тоне, что я пришла к выводу, что ты предпочел бы и от меня получать такие же. Прошу меня извинить, но я полагаю, что в полной мере отдаю себе отчет в своем положении и тебе вовсе не обязательно указывать мне на него с такой ужасающей откровенностью. Думается, я осознаю свое положение так же ясно, как кто бы то ни было… Ты пишешь, чтобы я не тревожилась, поменьше прислушивалась к своим чувствам и побольше развлекалась. Но не кажется ли тебе, что и ты бы на моем месте тревожился?.. Я понимаю, как ты относишься ко всей этой истории. Ты воспринимаешь ее как бремя, как что-то досадное. Ты думаешь, что, если бы не я, ты мог бы проводить лето как тебе захочется, без всяких помех, и не чувствовал бы себя обязанным отказаться от места. Я понимаю, что ты чувствуешь, но временами ты вынуждаешь меня увидеть все гораздо яснее и отчетливее, чем раньше. Похоже, тебе и в голову ни разу не приходило, что и я лишена обычных летних развлечений и мне тоже пришлось оставить работу…

Грейс была больна? – задумываюсь я. Поэтому ей пришлось бросить работу? Они работали в одном и том же месте? Может быть, в том самом, о котором говорил мистер Сперри: на фабрике женской одежды, принадлежащей богатеньким кортлендским Джилеттам. Но почему им обоим пришлось бросить работу? Странно.

…Честер, вряд ли ты когда-нибудь поймешь, как я сожалею, что причинила тебе столько беспокойства. Знаю, ты меня ненавидишь, и я ничуть не могу тебя за это винить. Моя жизнь загублена, и твоя отчасти тоже. Конечно, для меня это ужаснее, чем для тебя, но все вокруг – и ты сам тоже – решат, что это я во всем виновата, да только почему-то я не могу считать себя виноватой, Честер, просто не могу. Я столько раз говорила тебе «нет», о боже, столько раз. Конечно, никто этого не знает и не узнает, но, тем не менее, это остается правдой. Только что вошла сестренка с целой охапкой ромашек и спросила, не хочу ли я погадать «любит – не любит». Я ответила, что я и так слишком хорошо знаю…

Мой взгляд возвращается к строчке: «Я столько раз говорила тебе “нет”, о боже, столько раз» – и я ахаю вслух, потому что я и сама, о боже, недавно несколько раз сказала «нет»… и тут до меня наконец доходит, почему Грейс была в таком горе и отчаянии: она ждала ребенка – ребенка от Честера Джиллета. Вот почему ей пришлось бросить работу и вернуться домой. Вот почему она так отчаянно ждала, чтобы он приехал за ней и увез. Пока живот у нее не вырос, пока всем не стало заметно…

А потом до меня доходит еще кое-что: я – единственный человек, единственный на всем белом свете, кто об этом знает.

Я сложила письмо, сунула обратно в конверт и выглянула в окно. Так темно – и ничто не предвещает рассвета.

Нарушишь слово, данное покойнику, – и он будет преследовать тебя, говорит Ада.

Сдержишь слово – и он все равно будет тебя преследовать.

Злослóвие

Стояла суббота, мой любимый день недели, потому что по субботам я теперь работала в библиотеке мисс Уилкокс. Я как раз взбежала по ступенькам черного хода и стояла на крыльце, собираясь постучаться в дверь, как вдруг услышала голоса внутри. Громкие, сердитые голоса.

– А твой отец? А Шарлотта? А Иверсон-младший? Это позорное пятно на всех! Они боятся появляться на людях! Ты хоть раз подумала о них, Эмили? – это был мужской голос.

– Они не дети. Они переживут. У Аннабель же получается, – это был голос мисс Уилкокс.

Я снова подняла руку, собираясь постучать, и вновь опустила. Мисс Уилкокс меня ждала, и работы было полно, но за дверью явно шел личный разговор; может, она предпочла бы, чтобы я явилась попозже? Я не знала, как лучше поступить, и топталась в нерешительности.

– Как ты меня нашел? Кому заплатил, чтоб за мной шпионили? И сколько?

– Эмили, просто возвращайся домой и все.

– На каких условиях, Тедди? Зная тебя, я уверена: условия будут.

– Никакого больше бумагомарательства. С твоей чепухой покончено. Ты возвращаешься и начинаешь выполнять свои обязанности и вести себя как положено. И тогда, обещаю, я постараюсь забыть обо всем этом.

– Я не могу. Ты знаешь, что я не могу.

Несколько секунд тишины. Потом мужчина опять заговорил. Он больше не кричал. Голос его был спокойным, ровным и от этого еще более пугающим.

– То, что ты делаешь, не только постыдно и огорчительно, Эмили, это еще и аморально. «Погребальную песнь» вообще не следовало писать, не говоря уж о том, чтобы публиковать. Теперь в это вмешался сам Энтони Комсток. Ты знаешь, кто это?

– Король консервов? Я знаю такое яблочное пюре – «Комсток».

Не думала, что мисс Уилкокс может быть такой беспечной. Не стоило бы ей так себя вести наедине с разгневанным мужчиной.

– Он секретарь общества искоренения порока. Он губит людей, коверкает судьбы, некоторых доводит до самоубийства. Никогда в жизни я и помыслить не мог, что увижу твое имя в списке имен извращенцев и порнографов.

– Я не извращенка и не порнограф, Тедди. Ты это прекрасно знаешь. И этот зануда Комсток тоже знает.

– Он говорит, что твои стихи непристойны. А когда Комсток что-то говорит, ему внемлет вся страна. Ты наносишь непоправимый ущерб репутации Уилкоксов и Бакстеров, Эмили. Если ты сама не обратишься за помощью, это сделаю я.

– Что ты имеешь в виду, Тедди?

– Совершенно очевидно, что я имею в виду.

– Нет, черт побери, не очевидно! Хотя бы раз в жизни прояви смелость и скажи честно.

– Ты не оставляешь мне выбора, Эмили. Если ты не вернешься домой – на моих условиях, – я препоручу тебя заботам врачей.

Раздался страшный грохот и звон разбиваемого стекла, а потом вопль мисс Уилкокс:

– Убирайся! Вон отсюда!

– Мисс Уилкокс! Мисс Уилкокс, вы целы? – закричала я, барабаня в дверь.

Дверь рывком распахнулась, и мимо меня, даже не глянув, пронесся мужчина – высокий, бледный, с красивыми темными волосами и усами. Он сбил бы меня с ног, не отскочи я вовремя. Я вбежала в дом.

– Мисс Уилкокс! Мисс Уилкокс, где вы?

– Я здесь, Мэтти.

Я бросилась в библиотеку. Письменный стол перевернут, бумага разлетелась по полу. Прекрасное пресс-папье в виде красного яблока разбилось на мелкие осколки. Учительница стояла в центре комнаты и курила.

– Мисс Уилкокс, с вами все в порядке?

Она кивнула, но глаза ее были красны, и она дрожала.

– Все в порядке, Мэтти, но я думаю, мне нужно ненадолго прилечь. Оставь все тут как есть, я потом приберу. Поешь, что найдешь в кухне. И там, на столе, твои деньги.

Я слышала ее, но не могла отвести взгляда от разбитого стекла и разбросанных страниц. Это сделал он. Злословие – мое слово дня. Это значит «клевета, ругань, поношение». По спине пробежал холодок, и я вышла из библиотеки, чтобы запереть оба входа, парадный и черный. Когда я вернулась, мисс Уилкокс поднималась по лестнице.

– Этот человек вернется? – спросила я.

Она обернулась:

– Не сегодня.

– Думаю, вам надо позвать шерифа, мисс Уилкокс.

Мисс Уилкокс грустно усмехнулась и сказала:

– Он не приедет. Закон не запрещает мужу устраивать погром в доме жены. По крайней мере пока.

Я ничего не сказала, но глаза у меня, должно быть, стали огромными и круглыми, как желтки в глазунье.

– Да, Мэтти, это был мой муж. Теодор Бакстер.

– Бакстер? Бакстер! Значит, вы не… значит, вы… вы…

– Эмили Бакстер, поэтесса.

Отсечéние

Согласно статье из «Журнала Петерсона», если хочешь привлечь мужчину, ты должна быть «внимательна и чутка к каждому его слову, ставить его интересы выше собственных и посредством языка женского тела безмолвно, но красноречиво показывать, что он – центр твоей вселенной и высший смысл твоего бытия». Первые две части совета были мне понятны. Затруднения вызывала третья.

Я думала, это означает, что нужно выразительно хлопать ресницами, но, когда я попыталась это проделать, Ройал озадаченно на меня посмотрел и спросил, не попало ли мне что-то в глаз.

Мы стояли на середине подъездной дорожки Лумисов. Наша Ромашка опять разнесла их забор. Папа был в ярости, как и миссис Лумис. Я притворялась, что тоже сержусь, но на самом деле была рада, ибо это означало, что я могу увидеться с Ройалом будто бы невзначай. Он был на скотном дворе, как я и надеялась. Помог мне в очередной раз оттащить Ромашку и Болдуина от пруда, а потом пошел провожать меня домой.

Мы встретили Уилла и Джима – с удочками через плечо и полной корзиной форели.

– Ах, мой Ройал милый, голубь сизокрылый! – проворковал Джим.

– Ах, голубка Мэтти, краше всех на свете! – подхватил Уилл.

Они обменялись воздушными поцелуями. Ройал сорвал с Ромашки аркан и хлестнул Джима по заднице. Тот убежал скуля, Уилл – за ним. Ройал же продолжил свой монолог с того же места, на котором остановился: что едят индюшки и как их правильно растить вместе с курами и гусями. А я кивала, улыбалась, поддакивала, говорила «угу» и «ну надо же», а сама думала, есть ли у парней журнал с советами о том, как привлекать женщин, а если есть, то написано ли там, что нужно ставить интересы девушки выше собственных?

Меня так и распирало – до того хотелось поделиться с кем-нибудь секретом, что скандальная поэтесса, вызывающая возмущение у всей страны, живет тут, среди нас. Я могла бы рассказать Уиверу, но давно его не видела. Он был уже в «Гленморе», помогал готовить лодки к сезону и красить веранду. Я могла бы рассказать Эбби, но опасалась, что она проговорится своей лучшей подружке Джейн Майли, а эта Джейн разболтает остальным. Мисс Уилкокс плохо придется, если станет известно, кто она на самом деле, – ведь вон как все ополчились на «Далекую музыку». Но больше всего мне хотелось рассказать Ройалу, чтобы это была наша с ним тайна, только наша, на двоих, – да только он не давал мне и слóва вставить.

– Глянь на эту полоску, Мэтт, – говорил он, поводя рукой перед собой. – Ровная, плоская, и тут же ручеек течет. Славная, плодородная землица. Я б ее вмиг распахал под кукурузу.

Земля, о которой шла речь, не вся была собственностью Лумисов – часть ее принадлежала Эмми Хаббард, а часть моему отцу.

– Я так думаю, Эмми нашла бы что на это возразить. Да и мой папа тоже.

Ройал пожал плечами:

– Но помечтать-то можно человеку?

И не успела я хоть что-то ответить, как он спросил, не против ли я прокатиться с ним этим же вечером до Инлета и обратно. Я сказала, что не против. И как только я это сказала, он отпустил Ромашку, затянул меня под клены и поцеловал. Подозреваю, что безмолвный язык моего тела и впрямь оказался красноречивым, потому что я хотела, чтобы Ройал сделал именно это. Он вжался в меня всем телом и поцеловал в шею, и все сильное и прочное во мне – сердце, и кости, и мышцы, и внутренности – все размякло и растаяло от его тепла. Я в первый раз осмелилась прикоснуться к нему. Должно быть, это прекрасный майский день сделал меня такой смелой. От красоты весеннего леса недолго и рассудка лишиться. Я провела пальцами по рукам Ройала снизу вверх, а потом положила ладони ему на грудь. Сердце его билось ровно, медленно, не то что мое, стучавшее, как молотилка. Я подумала, что у парней это происходит иначе, чем у девушек. Его руки обхватили мою талию, а потом одна поползла ниже. К месту, про которое мама говорила, что трогать его нельзя никому, кроме мужа.

– Ройал, нет.

– Да ладно тебе, Мэтти, все путем.

Он отстранился и нахмурился, лицо его помрачнело, и я почуяла, что сделала что-то не то. Моим словом дня было отсечение – это процесс, когда что-то отрезают или резко прекращают. Я ощутила значение этого слова, глядя в лицо Ройала, словно закрытое тучами. Мне стало вдруг так страшно и одиноко, будто я отсекла себя от солнечного света.

Ройял уставился в землю, потом снова посмотрел на меня.

– Я не побаловаться хочу, Мэтт, ты не думай. Я уж и кольцо присмотрел у «Таттла».

Вместо ответа я только захлопала глазами, не понимая, о чем он.

Он вздохнул и покачал головой:

– Если б я его купил, ты б его взяла?

Боже правый, так он об этом кольце! Я-то думала, речь о кольце для упряжи или для подъемного блока, а он, оказывается, имел в виду настоящее кольцо. Как то, которое его брат Дэн подарил Белинде Беккер.

– Да! Взяла бы, – прошептала я.

А потом обняла его за шею и поцеловала и чуть не расплакалась от облегчения, когда он поцеловал меня в ответ. Я не подумала о том, что означает мое «да». В тот миг я мечтала только о Ройале – и не понимала, что сказать ему «да» означает сказать «нет» всем остальным моим мечтам.

– Ладно тогда, – сказал он, отодвигаясь от меня. – Вечером после ужина за тобой зайду.

– Ладно.

Он поднял Ромашкину веревку и вручил мне, и дальше до самого дома я шла одна. И только гораздо позже, после того как он зашел к нам и спросил папу, можно ли повезти меня покататься, и мы съездили в Инлет и обратно, и я лежала в спальне, перебирая в памяти все до единого его поцелуи, – только тогда я задумалась: не должен ли он был, говоря о кольце, сказать мне, что он меня любит? Или, может быть, он скажет это позже…

Короткощети́нистый

– А этот Билл Митчелл, проклятый, как бес…

– Бет, не ругайся.

– Я и не ругалась, Мэтт, это песня такая. Чуть что не по нем, сразу в драку он лез…

– Может, споешь что-нибудь другое, с хорошими словами? Помнишь, преподобный Миллер тебя учил? «Вперед, Христово воинство…»?

Она сморщила нос.

– Мне «Поселок девятнадцать» больше нравится. Про лесорубов веселее, чем про Иисуса. Он небось и бревно вращать не умел. Да и куда ему, в этой его ночной рубашке.

Ближайшая церковь была в Инлете, и мы там не появлялись с тех самых пор, как умерла мама. Это она заставляла нас туда ходить. Папа религией не интересовался. Я подумала, не сводить ли мне сестер в церковь в воскресенье.

– Джим Лу на него обозлился на днях и отколошматил на радость парням…

Я вздохнула и оставила Бетти в покое – пусть себе поет. Мы с ней шли к Эмми Хаббард, прижавшись друг к дружке под старым маминым черным зонтиком. По зонтику мягко барабанил дождь, тот теплый дождик, от которого все вокруг нас – и трава, и грунтовая дорога, и бальзамины, и фиалки, и ландыши – становилось ярче и пахло острее.

Бет допела песню.

– А Эмми уезжает, да, Мэтт? – спросила она. – И дети тоже? Томми ведь так сказал?

– Не знаю. Может быть, она нам расскажет.

Томми и Дженни сегодня опять приходили к нам завтракать, и Томми был очень печален. Он рассказал нам о письме, которое Эмми получила от Арна Сэттерли. Это было уже второе письмо. В первом (о нем я подслушала в доме тети Джози, но, когда Эмми пришла к нам спросить у папы, что это все значит, мне пришлось притвориться, будто я ни сном ни духом) говорилось, что ее земля будет продана с аукциона. Томми сказал, во втором письме была названа дата – 20 августа. Он сказал, что его мама от этого письма стала сама не своя и все время плачет, а мамы Уивера нет дома, она продает цыплят на станции, и не могу ли я прийти, пожалуйста, пожалуйста.

Уйти из дома сразу я не могла. По утрам хлопот был полон рот, потому что коровы давали очень много молока. К тому же пришла пора сажать капусту. Накануне было полнолуние, а овощи, у которых есть голова, нужно сажать при полной луне, чтобы они глядели на нее и росли такими же большими и круглыми. Однако после обеда я завернула остатки лепешек и отправилась к Хаббардам. Я специально напекла побольше, в расчете на детей Эмми. Теперь, когда стали капать «молочные» деньги, мы могли позволить себе быть щедрее.

Бет щебетала без умолку. Про автомобиль мисс Уилкокс, и что Бёрнапы всей семьей свалились с гриппом, и что через Игл-Бэй вчера проезжал пульмановский вагон Джона Моргана, и что Джим Лумис жестоко разыграл детей какого-то туриста, которые хотели покататься на лодках на Четвертом озере, сказав им, чтоб пошли в отель «Игл-Бэй» и спросили там Уорнека Брауна – мол, он их проводит; и они так и сделали, дурачки городские, которые знать не знают того, что известно всем на свете: «Уорнек Браун» – это не человек, а сорт табака. Бет перескакивала с темы на тему с быстротой колибри, пока наконец не спросила:

– Мэтти, а какое у тебя сегодня слово дня?

– Короткощетинистый.

– Что это значит?

– Покрытый щетиной. Короткими жесткими волосками.

– А ты можешь составить с ним продолжение?

– Предложение, Бет, а не продолжение. Нет, не могу. Я не знаю ничего короткощетинистого.

Она немного подумала, затем сказала:

– Например, папина борода. А еще поросенок.

Я рассмеялась.

– А ведь ты права, – сказала я.

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

– Хорошо, что ты не уезжаешь в колледж, Мэтт. Я так рада, что ты останешься с нами. Ты ведь не уедешь, правда? Ты останешься и выйдешь за Ройала Лумиса, да? Эбби говорит, он в тебя втрескался.

– Я никуда не еду, Бет, – сказала я и вымучила из себя улыбку.

Я все больше и больше уверялась, что моя мечта о колледже – это всего лишь мечта и не более того. Я не могла уехать. В глубине души я всегда это знала. Даже если бы я не влюбилась в Ройала. Даже если бы я заработала у мисс Уилкокс на билет на поезд и даже если бы папа сам проводил меня на станцию. Я поклялась маме, что останусь.

Я попыталась думать о будущем. О том, которое действительно будет, а не о том, которое в мечтах. Я думала о том, что мы с Ройалом будем делать в День поминовения – пойдем слушать городской оркестр в Олд-Фордж или отправимся в Инлет на пикник. И стоит ли мне потратить часть тех трех долларов, что я уже заработала у мисс Уилкокс, на ткань для новой юбки, или лучше отложить все целиком на серьезные покупки для хозяйства.

Когда мы дошли до дома Эмми, я с удивлением увидела, что все ее дети собрались во дворе. Том и Сьюзи с малышом Люциусом прятались от дождя под сосной, Дженни, Билли, Миртон и Клара стояли в грязи, одежда их промокла насквозь, волосы прилипли к головам. Я посмотрела на печную трубу на крыше унылого серого домика Эмми. Дым не шел. Эти бедолаги, должно быть, промерзли до костей, а в доме даже огонь не разведен. Так и заболеть недолго. Во мне вспыхнула злость. Обычно мне было жалко Эмми, но иногда я на нее сердилась. Мама семерых детей – а ведет себя так, что ясно: ей самой нужна мама.

Увидев меня и Бет, дети сгрудились вокруг нас, как котята вокруг ведерка с молоком. Их всегда оказывалось больше, этих детей, чем мне помнилось.

– Почему вы торчите под дождем? – спросила я.

– Мама велела нам выйти. Она занята, – ответил Миртон, утирая нос рукавом.

– Чем занята? – спросила я.

– Там мистер Лумис. Он помогает ей чинить печку. Она сказала, это опасно, и чтобы мы не возвращались в дом, пока он не закончит, – объяснил Томми.

– Глупости. Я уверена, что вам можно быть внутри, – сказала я, не понимая, что уж такого опасного в ремонте дровяной печи.

– Мэтти, тебе туда нельзя. Не заходи, – в голосе Тома послышался страх. – Они разобрали печь, все разложено на полу.

– Ерунда, Том, это всего лишь печка. Я буду осторожна, – сказала я раздраженно. – Я пришла сюда под дождем, потому что ты меня попросил, и я не уйду, пока не увижу твою маму.

Я поднялась по разбитым ступенькам на крыльцо. Единственное выходящее на улицу окно было прямо рядом с дверью. Я глянула туда, прежде чем постучать, – просто увериться, что части печи не лежат прямо у порога, – и застыла на месте.

Эмми перегнулась через плиту, юбки ее были задраны выше пояса. Мистер Лумис пристроился позади нее, его штаны были спущены до лодыжек. И никто из них ничего не чинил.

Я развернулась, схватила Бет за руку и потащила с крыльца вниз.

– Ой, Мэтти, ты чего? Отпусти! – заныла она.

– Томми… скажи маме… скажи ей, что я зайду позже, ладно? Хорошо, Том? Вот… вот лепешки. Отдашь ей, когда… когда сможешь.

Томми не ответил. Его худенькие плечи сгорбились под бременем того, что он вынужден был знать. И я теперь ощущала это бремя, и оно меня злило. Я не хотела тащить его на себе. Томми взял угощение, не глядя на меня. Я была этому рада – я тоже не могла смотреть ему в глаза.

– Мы что, не пойдем в дом, Мэтт? Я думала, ты хочешь повидаться с Эмми.

– Позже, Бет. Эмми занята. Она чинит плиту. Это опасно.

– Но ты же сказала…

– Мало ли что я сказала. Пошли!

Всю дорогу домой Бет ныла и терла локоть. А я пыталась уговорить себя, будто ничего не видела, потому что увиденное было так уродливо, грубо и отвратительно, что больше напоминало животных на скотном дворе, чем мужчину и женщину. Это не выглядело как занятия любовью; это выглядело как все те грязные слова, какими это называют. Неужели, думала я, именно так у Минни появились ее малыши? И именно так у мамы появились мы? И именно так все будет у нас с Ройалом, когда мы поженимся? Если да, то я лучше сразу скажу ему, чтоб держался от меня подальше, потому что я ничего подобного делать не собираюсь.

Бедный Томми. Его братишки и сестренки, по-видимому, не знали, что происходит в доме, но он знал, это точно. Я надеялась, что миссис Лумис не узнает. И Ройал, и его братья. Это причинило бы им ужасные страдания. Бет ничего не видела, и Томми наверняка никому не скажет, ему слишком стыдно. Так что это останется тайной. Никто никогда не узнает.

Когда мы наконец свернули на нашу подъездную дорожку – обувь промокла насквозь, подолы юбок в грязи, – я вдруг поняла, что знаю, к чему применить мое слово дня. Полы рубахи мистера Лумиса не закрывали его голый зад, и я видела – хотя предпочла бы никогда в жизни не видеть, – что зад этот был бледный, дряблый и в высшей степени короткощетинистый.

Убери эти письма, Мэтти, говорю я себе.

Нет, отвечаю я себе же.

Ты ничуть не лучше, чем твоя тетка Джози. Читать чужие письма – это в ее духе. Ты шпионишь. Лезешь в чужую жизнь.

А мне плевать.

Прекрати. Засыпай. Ты уже знаешь все, что тебе надо.

Но это не так. Я знаю, что Грейс была беременна. И знаю, что забеременела она от Честера Джиллета. И я думаю, что они сбежали в «Гленмор», чтобы тайно обвенчаться. Не знаю я только одного, и если я сумею это выяснить, то спокойно отложу письма в сторонку и усну. Я не знаю, почему Честер Джиллет записался в гостевой книге Чарльзом Джеромом, и я буду читать дальше, пока не узнáю.

Южный Оцелик

25 июня 1906

Дорогой Честер,

я чересчур утомлена, чтобы написать большое хорошее письмо, и даже выводить ровные строчки мне трудно, но я весь день чувствовала себя не в своей тарелке и до сих пор не могу уснуть – от стыда за то, что утром написала тебе так злобно. Поэтому я и пишу сейчас, чтобы попросить у тебя прощения, милый. Я была сердита и наговорила такого, чего ни в коем случае не должна была говорить, и мне очень стыдно, дорогой. Прости меня. Я места себе не найду, пока ты не напишешь, что прощаешь… Я очень, очень утомилась сегодня, милый. Я весь день помогала маме с шитьем… Я никогда не любила перешивать платья, а сейчас это еще в десять раз хуже. Ох, Честер, ты не представляешь, как я буду счастлива, когда все эти тревоги и волнения останутся позади… Боюсь, что время до нашей встречи будет тянуться невыносимо долго… О, милый Честер, до чего же мне грустно. Честер, умоляю, не жди конца недели. Разве ты не сможешь приехать в ее начале? Честер, ты не представляешь, как ты мне сейчас нужен…

Я продолжаю читать, но в письме нет ни слова о Чарльзе Джероме. Может, я ищу не там. Я откладываю письмо Грейс и роюсь в пачке, пока не нахожу то, что мне нужно: несколько писем от Честера. Разворачиваю первое.

21 июня

Дорогая Грейс,

прости, пожалуйста, что пишу карандашом и на такой бумаге, но ничего другого у меня нет, поскольку я не дома. Вчера поздно вечером я получил твое письмо, и, честно говоря, оно меня слегка удивило, хотя я и догадывался, что ты пребываешь не в лучшем расположении духа. Не волнуйся так сильно, поменьше прислушивайся к своим чувствам и побольше развлекайся…

Дальше речь идет о том, что какие-то там его друзья отправляются в путешествие и что он не может покинуть Кортленд раньше седьмого июля, – но о Чарльзе Джероме ни слова. Я достаю следующее письмо.

2 июля 1906

Дорогой Малыш,

я, конечно же, очень обрадовался твоему письму, хоть мне и стыдно, что я не писал всю неделю. В среду и четверг мне пришлось корпеть над расчетным листом, в пятницу ко мне приехал друг и остался на ночь. В субботу я поехал на озеро и так обгорел, что не могу надеть ни воротничок, ни пиджак. Мы плавали на каноэ и побывали еще на двух озерах, и, хотя каноэ было трудно тащить на себе, все равно мы отлично провели время…

Что до моих планов на Четвертое июля, я их еще не строил: те две девушки, которых я мог бы пригласить, уже договорились с другими, потому что я затянул с приглашением до самой субботы…

Теперь я понимаю, почему в письмах Грейс столько беспокойства и тревоги. Она не была единственной. Были другие девушки. Девушки, которые, возможно, интересовали его больше, чем она. Боже, в какую она влипла беду! Она ждала ребенка от Честера, и поэтому ей было необходимо выйти за него замуж, но вряд ли он хотел на ней жениться. Вряд ли, раз ей приходилось молить его, чтобы он за ней приехал; вряд ли, раз он почти не писал ей, а когда все же писал, то рассказывал о других девушках, которых куда-то приглашал…

Вряд ли, если за ужином его раздражали ее уговоры найти церковь.

До чего же мучительно было Грейс хранить ужасную тайну и ждать, и ждать, и ждать Честера! Я помню все папины предостережения насчет мужчин – что всем им нужно только одно, – и содрогаюсь при мысли, что бы со мной было, если бы я обзавелась ребенком, не выйдя замуж. Но потом я утешаю себя мыслью, что в конце-то концов Честер поступил правильно. Приехал за Грейс, забрал ее и привез в Северные Леса, чтобы тайно заключить брак, верно ведь? Пусть даже они и ссорились из-за церкви. А иначе зачем бы он привез ее сюда, если не затем, чтобы пожениться?

Я в полной растерянности. Не знаю, что и думать. Мысли мои мечутся, точно крошечный воланчик с перьями, который постояльцы перебрасывают туда-сюда ракетками.

И вот еще одно письмо от Честера. Все остальные письма лежат по порядку, а это выбивается – дата на нем более ранняя, чем на предыдущем. Может быть, оно расскажет мне то, что я хочу узнать.

25 июня 1906

Дорогая Грейс,

…мы втроем с друзьями ездили на озеро, останавливались в домике одного из них. Мы шикарно провели время, хотя и без девушек. Днем ходили купаться, водичка была отменная. А вечерами я катался на каноэ и так жалел, что тебя нет со мной…

Я прекращаю читать. До меня вдруг доходит: всякий раз, когда Честер «шикарно проводит время», это происходит на озере. На каноэ.

Раньше, днем, когда мужчины принесли тело Грейс, мы все думали, что ее спутник, Чарльз Джером, тоже утонул и тело его вскоре будет найдено – это всего лишь вопрос времени.

Но только никакого Чарльза Джерома не было. Мне не удалось его найти. Был только Честер Джиллет. А Честер Джиллет отлично умел управляться с лодкой. И отлично плавал.

«Теперь ты узнала все, что хотела, правда? – спрашиваю я себя. – Ведь ты ради этого шпионила?»

Но та другая я, к которой я обращаюсь, не слушает. Отказывается слушать. Она перебирает письма одно за другим, в отчаянной надежде на какой-нибудь другой ответ.

Ей дурно, так дурно, что ее вот-вот стошнит.

Потому что она, кажется, знает, зачем Честер привез сюда Грейс.

Нет, не затем, чтобы тайно с ней обвенчаться.

Икосáэдр

– И не вздумай входить одна в номер к незнакомому мужчине…

– Хорошо, папа.

– …какая б ни была причина. Даже если он всего лишь просит полотенце. Или чашку чаю.

– Хорошо, папа.

– И с тамошней прислугой ухо держи востро. Все эти работяги, и бармены, и прочий народ…

– Все будет хорошо, пап. Отель Моррисонов – респектабельное место, с приличной репутацией.

– Может, и так, да только любому поганцу, любому бесстыднику с парой долларов в кармане может взбрести в голову снять номер в шикарном отеле. Порой мы видим не то, что есть на самом деле, Мэтти. Запомни это крепко-накрепко. Если кошка родит котят в печи, они от этого не станут пирожками.

Мы всегда видим не то, что на самом деле, папа, подумала я. Порой мне казалось, что я все вижу ясно, но выяснялось, что я ошибалась, потому что была глупа, или слепа, или еще что-то. Старики вечно жалуются, что у них слабеет зрение, но, по-моему, с возрастом оно, наоборот, улучшается. Мое – уж точно.

Я видела в мисс Уилкокс школьную учительницу, старую деву, любительницу одинокой жизни в горах. Но нет. Ничего подобного. Оказалось, что она – Эмили Бакстер, поэтесса, сбежавшая от мужа. Я видела в мистере Лумисе человека, который по доброте душевной носит Эмми Хаббард яйца и молоко. Но нет. Ничего подобного. Скорее всего, именно по его милости у троих младших детей Эмми светлые волосы. Я считала, что красавец Ройал Лумис и не глянет в сторону такой, как я, а теперь мы каждый вечер ездим кататься, и он собрался покупать мне кольцо. Я считала, что мои шансы устроиться на работу в отель равны нулю, – однако вот, за две недели до Дня поминовения и до официального начала летнего сезона я сижу в повозке рядом с отцом, и мы направляемся в «Гленмор». Мамин старый саквояж – я уложила туда мой словарь, несколько книжек, одолженных у мисс Уилкокс, ночную рубашку и две мамины лучшие юбки и кофточки, которые Эбби ушила по моей фигуре, – стои́т между нами на полу повозки, тяжелый, как будто набит кирпичами.

За два дня до этого я пошла в хлев за Милягой и обнаружила его в стойле мертвым – холодным и закоченевшим. Никто не знал, отчего так вышло. Миляга ничем не болел. Папа сказал, что это от старости. Он очень огорчился, когда я ему сказала. В хозяйстве без мула никак. Мул нужен, чтобы боронить посевы, и развозить молоко, и выкорчевывать пни. Да только хороший мул стоит около двадцати долларов, которых у папы не было, а в долг он не берет, потому что слишком горд и упрям. Но старый Эзра Ромбо из Инлета, чьи сын и невестка пахали его землю на своих быках, обещал продать папе мула-шестилетку за четырнадцать долларов, а выплачивать разрешил по частям, раз в неделю. Вот почему папа решил отпустить меня в «Гленмор». В мае эта идея не нравилась ему точно так же, как и в марте, но у него не было выбора.

Мне бы радоваться. Мне бы вознестись на седьмое небо. Я мечтала о «Гленморе» много месяцев, с тех пор, как мы с Уивером зимой породили этот план, – и вот я наконец еду. Но к радости примешивалась горечь. Потому что я отправлялась зарабатывать деньги не на Барнард. А на папиного нового мула.

У мамы когда-то была красивая стеклянная корзинка, которую ей подарила тетя Джози. Глубокого, насыщенного синего цвета, с ручкой-косичкой и волнистыми краями и с надписью «СУВЕНИР С КЭЙП-МЭЙ». Мама ее любила. Она держала ее на полочке в гостиной, но Лу однажды сняла ее поиграть, уронила на пол, и корзинка рассыпалась на миллион осколков. Лоутон попробовал ее склеить, но ничего не вышло. Однако мама не выбросила осколки. Она сложила их в старый ящик из-под сигар и хранила у себя в спальне в ящике комода. Иногда она доставала их и рассматривала. Подносила осколок к окну, смотрела, как проходит сквозь него солнечный свет, потом снова клала в ящик. Когда я была младше, я никак не могла понять, зачем она хранит эти обломки стекла, почему не выкинет. В тот день, когда я ехала с папой по Большой Лосиной дороге, высматривая впереди «Гленмор», я наконец это поняла.

После переговоров с Эзрой Ромбо папа спросил в отеле, есть ли у них еще рабочие места, и оказалось, что есть. Мне было жаль, что я не смогу больше работать у мисс Уилкокс, но «Гленмор» платил больше, и она была рада, что я туда пойду. Сказала, что моих заработков с лихвой наберется на билет до Нью-Йорка. Мне не хватило духу сознаться, что я не еду и уже написала об этом декану Гилл.

Мне предстояло получать четыре доллара в неделю. Папа сказал, что я смогу оставлять себе доллар. Я сказала: два – иначе не пойду.

– Ты же знаешь, я встречаюсь с Ройалом Лумисом, – добавила я. – Мне и самой вскоре может понадобиться доллар-другой.

У меня было три доллара от мисс Уилкокс да еще «папоротниковый никель» – пять центов, оставшихся после продажи молодого папоротника, – но этого было мало. Обустраивать дом – недешевое удовольствие. Папа нахмурился, но я не дрогнула. Я надеялась, ему все еще стыдно за то, что он меня ударил, потому он позволит мне поступить по-своему, – и расчет оказался верен. Почти во всем, что с тобой происходит, можно найти преимущества, хоть они и не сразу очевидны.

Как только я обнаружила Милягу, папа сразу отправился в Инлет, в магазин О’Хары, и попросил передать Берту Брауну, чтобы тот приехал забрать тушу. Май еще не кончился, но случались и совсем теплые дни. Берт забирал сдохшую скотину и вытапливал из нее жир. Он ничего за это не платил, зато и хозяину не приходилось самому рыть могилу. Я не сомневалась: жесткое мыло из Миляги будет сдирать кожу с ладоней, а клей – держать крепче гвоздей. Моим словом дня было икосаэдр, что значит «двадцатигранный». Абсолютно бесполезное слово, если только не требуется описать какой-нибудь предмет с двадцатью гранями. А если требуется, тогда, конечно, оно подходит идеально и без него не обойтись. В этом смысле оно было похоже на нашего Милягу, который при жизни только брыкался, кусался и лягался, но, умерев, именно он помог мне попасть в «Гленмор», а иначе я никак бы туда не попала.

С Большой Лосиной дороги папа свернул направо и потом еще раз направо, на подъездную дорожку «Гленмора», и я наконец увидела высокое здание отеля. Троица красиво одетых женщин грациозной походкой шла к причалу, держа над изящными плечами солнечные зонтики. Перед парадным входом остановился легкий двухместный экипаж, оттуда выбралось семейство с детьми и неспешно двинулось по лужайке. Их горничная осталась пересчитывать багаж, которые выгружали из экипажа. Внезапно мне захотелось попросить папу, чтобы он повернул назад. Я никогда не имела дела с такими утонченными людьми и знать не знала, как себя с ними вести. А если я нечаянно выплесну на кого-нибудь суп? Или заговорю первой, не дожидаясь, чтобы ко мне обратились? Или налью вино в бокалы для воды? Но я знала, как нужен папе этот мул, поэтому смолчала.

– Эбби умеет управляться с плитой? – спросил папа, когда Пряник – новый мул – дотянул повозку до заднего входа в «Гленмор».

– Да, папа. Получше меня.

Эбби предстояло взять на себя все хозяйство, да еще и готовить еду.

– Я говорил с мистером Сперри. Ты будешь подавать еду в столовой, и помогать в кухне, и убирать в комнатах, но возле бара чтоб духу твоего не было, слышишь? И от танцевального павильона держись подальше.

– Хорошо, папа.

Чем я, по его мнению, собираюсь тут заниматься? Опрокидывать в себя рюмку за рюмкой и отплясывать квикстеп?..

– Если что-то случится и ты захочешь вернуться домой, сразу дай мне знать. Не вздумай идти пешком с этим баулом. Я приеду и тебя заберу. Или Ройал. Кто-нибудь из нас.

– Со мной все будет в порядке, папа. Точно.

Я выбралась из повозки. Папа тоже. Он вытащил мой саквояж, проводил меня до двери, ведущей в кухню, и заглянул внутрь. Я ждала, пока он отдаст мне саквояж, но он не отдавал – прижимал его к себе.

– Ну что, ты заходишь или нет?

– Мне нужна моя сумка, пап.

Потянувшись за саквояжем, я заметила, как крепко папа стиснул его в руках – даже костяшки побелели. Мы не из тех, кто любит целоваться, что папа, что я, но тут мне захотелось, чтобы он хотя бы обнял меня на прощание. Однако он только пнул землю носком башмака, плюнул, велел мне вести себя прилично, сел в повозку и уехал, ни разу не обернувшись.

Стропти́вый

Я увидела ее, когда убирала со стола. Монетку в десять центов, дайм. Рядом с сахарницей. Я подняла ее и побежала догонять женщину, только что вставшую из-за стола.

– Мэм? Простите, мэм! – окликнула я.

Она остановилась в дверном проеме.

– Вы забыли это на столе, мэм, – сказала я, протягивая ей дайм.

Она улыбнулась и мотнула головой:

– Это тебе.

А потом она повернулась и вышла из столовой, а я не знала, что мне делать. Стряпуха напоминала нам десять раз на дню: все, что мы находим, возвращать гостям – деньги, украшения, пуговицы, что угодно. Но как мне вернуть монетку, если владелица не хочет ее брать?

– Клади в карман, дурочка, – послышалось сзади. Это был Уивер с огромным подносом, полным грязной посуды. – Это называется чаевые. Их оставляют за хорошее обслуживание. Так что это твое.

– Правда?!

– Да. Но если ты сию минуту не вытрешь этот стол и не потащишь свою задницу обратно в кухню, это будут твои первые и последние чаевые, – он пошел дальше, потом обернулся и сказал:

– Необузданный.

– Непокорный, – ответила я, торопливо вытирая стол.

Возвращаясь в кухню, я секунду помедлила у дверей, вспоминая, какая из них вход, а какая выход. На меня уже наорали за то, что я вышла не в ту дверь. С трудом удерживая на плече тяжеленный поднос, я толкнула нужную дверь, но Стряпуха все равно на меня набросилась:

– Улитка на костылях – и та быстрей бы поворачивалась! На десятый стол нужна вода, сливочное масло и булочки! Давай, Мэтти, не спи на ходу!

– Извините, – сказала я и, пройдя мимо остальных девочек сквозь клубы дыма и пара из массивной черной печи, с грохотом поставила поднос возле раковины.

– Не громыхай! – прикрикнул на меня Билл, мойщик посуды. – А это еще что? Надо сперва соскрести объедки, потом составить тарелки в стопку. А у тебя тут все вперемешку!

– Извините, – снова промямлила я.

Я поспешила к печи, поскользнулась на ломтике помидора и, пытаясь удержать равновесие, врезалась в Генри, нового помощника повара, который, как и я, появился в «Гленморе» совсем недавно, всего лишь за день до меня, а сейчас тащил корзину с омарами. Генри, сообщила нам миссис Моррисон, учился у поваров в лучших ресторанах Европы, так что «Гленмору» неимоверно повезло его заполучить.

– Майн готт! Осторошно! – крикнул он.

– Извините, – прошептала я. – Виновата…

– Еще как, – бросил Уивер, пробегая мимо.

– Уивер, Ада, Фрэн, разбирайте подносы! – заорала Стряпуха. – Разносите заказы!

Я схватила чистый поднос, блюдце с маслом только что со льда и графин воды.

– Неуправляемый! – крикнул мне Уивер по пути в столовую.

– Буйный! – парировала я.

Наша традиционная дуэль. Словом дня было строптивый. Я уже поняла, что продолжать мои любимые игры со словами в отеле будет нелегко. Утром я еле успела умыться и заплести косы – где уж тут заглянуть в словарь.

Но я все равно вызвала Уивера на дуэль – из вредности, после того как узнала, что он зарабатывает в неделю на целый доллар больше, чем я. Я спросила, как ему это удалось, а он возьми да ответь: «Никогда не соглашайся на то, что тебе предлагают, Мэтт. Всегда проси больше». Снял кепку, перевернул и жалобно произнес: «Пожалуйста, сэр, дайте еще немножко», подражая Оливеру Твисту. «Не забывай, к чему это привело Оливера», – проворчала я в раздражении: как все-таки умеет этот Уивер понемножку подстраивать мир под себя. Просто потому, что ему хватает дерзости.

Я бросилась к печке, сдернула сверху корзинку, застелила чистой салфеткой. Стала доставать горячие булочки – и обожгла пальцы. На глазах выступили слезы, но я не осмелилась издать и звука.

– Генри! Разогрей это, ладно? – крикнула Стряпуха, и над моей головой, одна за другой, проплыли три консервные банки.

– Что это есть? – проорал Генри.

– Сгущенное молоко. Для карамельного соуса, – проорала она в ответ.

– Непослушный, – сказал Уивер, внезапно появившись рядом, и сгреб булочки в корзинку. Он сунул в рот пирожок из кукурузной муки и ойкнул – это Стряпуха, возвращаясь от ледника к печи, отвесила ему подзатыльник.

– Норовистый, – выговорила я сквозь смех.

Ответ у Уивера явно был наготове, но что толку, если рот набит пирожком?

– Вы труп, мистер Смит, – провозгласила я. Потом подула на палец, словно на дымящееся дуло пистолета, и гордо подхватив поднос, направилась в столовую.

Это был мой первый полный рабочий день в «Гленморе», и, пускай всего лишь в шести милях от дома, я находилась словно в другой стране, в другом мире – мире туристов. Туристы – это особый род людей: те, кому хватает денег, чтобы поехать отдыхать на недельку-другую, а порой на месяц или даже на целое лето. Я не могла себе представить, каково это – не работать все лето. Некоторые из этих людей были довольно милые, некоторые совсем нет.

Миссис Моррисон любила командовать, а Стряпуха была и вовсе ужасной скандалисткой и грубиянкой, но я ничего не имела против. Все это казалось мне захватывающим приключением. И было вовсе не так страшно, как я ожидала. Фрэн, старшая официантка, все мне объяснила и показала.

Я поставила булочки и масло на десятый стол. За ним обедало семейство: отец, мать и трое маленьких детей. Они болтали и смеялись. Отец с малышкой потерлись носами. Я таращилась на них, пока мать семейства меня не заметила, и тогда мне пришлось отвести взгляд.

За столом номер девять веселились четверо здоровяков из Нью-Йорка. Утром они ходили на рыбалку с проводником и собирались повторить поход на закате. Я думала, они слопают все, что найдется в кухне. Я уже принесла им суп-пюре из зеленого горошка. Три корзинки булочек. Большое блюдо с маринованными огурчиками, редисом и оливками. Форель – их утренний улов, – поджаренную и поданную с картофелем «Сара Бернар». Куриную печенку, пассерованную с беконом. Говяжий антрекот. Блюда из шпината, тушеных помидоров, свеклы, цветной капусты под белым соусом. А на десерт – кокосовый торт с заварным кремом, залитый белоснежной глазурью.

За столом номер восемь сидела одна-единственная дама. Неспешно прихлебывала лимонад и читала. Я глаз не могла от нее оторвать. «Я б на убийство пошла ради такого платья», – прошептала Фрэн, проходя мимо. Но я завидовала не платью этой дамы, а ее свободе. Она может спокойно сидеть у окна и читать, и никто не спросит: «Ты кур покормила? А что на ужин? Свиньям корму задала? Сад прополола? Коров подоила? Плиту почернила?» Мне казалось, передо мной самая счастливая женщина на всей земле. Аппетит у нее был умеренный, закусок она не заказала – только форель, которую к тому же попросила не жарить, а сварить в небольшом количестве воды.

Стряпуха ворчала, но сделала, как было сказано. Когда я принесла форель, дама сморщила нос:

– Неприятный запах. Будьте добры, передайте повару, что я люблю только свежайшую рыбу.

Я вернулась в кухню и с тарелкой в руках подошла к Стряпухе в полной уверенности, что жизни моей настанет конец прямо здесь и сейчас, – но Стряпуха лишь буркнула что-то себе под нос, убрала с рыбы листья зеленого салата и ломтики помидора, перевернула ее, заново украсила листьями шпината и кружочками морковки и велела мне выждать пять минут, прежде чем нести тарелку обратно. Я так и сделала. Дама объявила, что на сей раз рыба – само совершенство.

За столом номер семь устроились две молодые супружеские пары. Они рассматривали карты и обсуждали экскурсию по окрестностям в легком экипаже. На мужчинах – светлые костюмы из тонкой шерсти, руки гладкие, чистые – не только ладони, но и пальцы. На женщинах – юбки для велосипедной езды и полосатые блузки с шелковым бантом на вороте.

– О, Мод, а давай-ка спросим нашу официанточку – быть может, она знает? – предложил один из этих джентльменов, когда я подошла взять у них заказ.

– Вы не знаете, где найти индейцев? – спросила меня дама, которую, по всей очевидности, звали Мод. – Я очень хочу увидеть индейцев, раз уж мы здесь, в Ха-Ди-Рон-Да!

– Прошу прощения, мэм, – сказала я растерянно, – но мы в «Гленморе»…

Все четверо покатились со смеху, и я вдруг невесть почему почувствовала себя дурой.

– Ха-Ди-Рон-Да – это индейское слово, милая. Из языка ирокезов. Оно означает «поедатели древесной коры». Ирокезы называли так своих врагов, монтанье. Эти монтанье охотились здесь, в горах, но если им не удавалось никого поймать, они ели коренья и веточки. Ирокезы их презирали. А уж белые люди начали произносить «Ха-Ди-Рон-Да» как «Адирондак». Горы Адирондак, те самые, где ты живешь!

Я живу в Северных Лесах, мысленно возразила я. «Адирондак» – название из брошюрок, которыми в наши края заманивают туристов. Красивое и затейливое, как те поддельные разукрашенные мушки для наживки, которые Чарли Экклер продает приезжим. Никто из местных не стал бы ими пользоваться даже под страхом смерти.

– Так ответь же, – продолжала эта дама, – где мне искать индейцев?

Я нервно кашлянула, боясь, что сейчас опять сморожу глупость и они станут надо мной потешаться.

– Ну, у нас есть семейство по фамилии Траверси, мадам. И еще одна семья – Деннис. Говорят, они из племени абенаки. Они плетут корзинки из травы-зубровки и продают в Игл-Бэе, на станции.

Женщина наморщила нос.

– Это фальшивые индейцы. А мне нужны подлинные. Благородный дикарь на фоне девственной природы. Первобытный человек во всей его красе и славе.

– Простите, мэм, но я не знаю… – начала я, испытывая мучительную неловкость.

Внезапно у стола появился Уивер и стал доливать воду в графин. Я понятия не имела, как он тут оказался, и сразу поняла, что это не к добру. Потому что это его выражение лица было мне слишком хорошо знакомо.

– Вам бы повидать Моуза Лавойе, мэм, – сказал он. – Вот уж кто чистокровный индеец. Из сент-риджесских могавков. Живет за Большой Лосиной станцией. В вигваме, прямо в лесу.

Я разинула рот от изумления.

– Ну вот тебе, Модси, все как ты хотела! – сказал тот джентльмен.

– Потрясающе! – воскликнула женщина. – Как мы его узнáем?

– О, мэм, его трудно не заметить. Он ходит в штанах из оленьих шкур. Правда, только в холода. А в теплое время года на нем набедренная повязка и ничего больше. А, еще ожерелье из медвежьих зубов. И перья в волосах. Дойдете до отеля «Саммит» и спрóсите Краснокожего Моуза.

Я чуть не поперхнулась. Моуз Лавойе, конечно, индеец, но только ни в каком вигваме он не жил. А жил он в бревенчатом доме и ходил в рубахе и штанах с подтяжками, как и прочие мужчины. Со знакомыми он был приветлив, однако стоило ему напиться, как его норов давал себя знать: Моуз подрался бы и с паровозом, если б решил, что тот косо на него посмотрел. Он не раз колотил окна в «Саммите» и наверняка открутил бы голову любому дурачку-туристу, который рискнул бы обратиться к нему «Краснокожий Моуз», а не «мистер Лавойе».

– Самый настоящий краснокожий! Да это же идеальный проводник! Вот кто покажет нам Ха-Ди-Рон-Да!

Уивер осклабился.

– Не сомневайтесь, мэм! Уж покажет так покажет.

Я догнала его у стола с кофейниками.

– На твоей совести будут четыре трупа, Уивер Смит! Надеюсь, твоя душенька довольна?

– А нечего над тобой потешаться, – ответил он. – И нечего называть меня цветным.

– Уивер, они не называли!

Он ненавидит это слово – цветной. Говорит, он человек, а не карандаш.

– Называли, называли. Вчера вечером, когда только заселились, и сегодня за завтраком. Ты видела Моуза Лавойе, когда он в ярости?

– Только издали.

– Вот и я. Так что, надеюсь, теперь мы с этой компанией квиты.

Уж на что мне не повезло со столом номер семь, но стол номер шесть оказался еще хуже. Вообще хуже некуда. За ним сидел всего один мужчина, некий мистер Максвелл. Щуплый лысоватый заморыш. И потный, хотя было не так уж и жарко. Мужчин, которые потеют, когда не жарко, надо обходить десятой дорогой. Перед ним лежало меню, и он изучал его, очень низко склонившись над столом, сощурившись и промокая платочком лоб.

– Я случайно очки в номере забыл, – сказал он наконец. – Вы не прочтете мне вслух раздел «закуски»?

Я подумала, что у него совсем худо со зрением, потому что, говоря это, он смотрел мне не в лицо, а на грудь.

– С удовольствием, – наивно сказала я, не подозревая подвоха. Наклонилась над столом и начала читать: – Буженина, цыпленок на вертеле, отварной язык…

Едва я дошла до заливной телятины, как он отбросил салфетку, лежавшую у него на коленях. Под салфеткой обнаружилось нечто похожее на франкфуртскую сосиску. С той разницей, что я никогда раньше не видела, чтобы сосиска стояла стоймя.

– Мне заливную телятину, – заявил он и снова прикрылся салфеткой.

Я бросилась в кухню. Щеки мои так пылали, что Стряпуха немедленно это заметила.

– Что ты натворила? – рявкнула она. – Небось уронила что-то?

– Нет, мэм, я… я споткнулась, – солгала я, не в силах признаться, что произошло на самом деле – ни ей, ни кому другому.

Фрэн, забирая заказ, услышала нас и подошла ко мне.

– Стол номер шесть? – прошептала она.

Я кивнула, отвернувшись.

– Грязная скотина! Он и мне вчера это устроил. Ты точно должна что-то уронить! Например, кувшин с ледяной водой. Прямо ему на колени! Не возвращайся туда, Мэтт. Пусть Уивер обслужит этот стол.

– Фрэн! Где ты там? – заорала Стряпуха. – Быстрей хватай…

Но Фрэн так и не узнала, что ей хватать, потому что в этот миг кухня подверглась обстрелу.

Раздался взрыв – громче пушечной пальбы в Олд-Фордже на Четвертое июля. Мне в жизни не было так страшно. Ада пронзительно закричала. Я тоже. «О майн готт!» – завопил Генри. Снаряд взвился в воздух, угодил в одну из газовых ламп, и вниз обрушился град стеклянных осколков. Мы с Адой нырнули за ледник, вцепившись друг в друга. Раздался еще один взрыв, и еще один, и снова крики, и снова осколки. Я осмелилась поднять взгляд: в потолке с полдюжины вмятин, еще несколько ламп разлетелось вдребезги, окно разбито…

Я ощутила на лице что-то мокрое. И горячее.

– Ада! – в ужасе позвала я. – Ада, у меня, кажется, кровь течет.

Ада подняла голову и осмотрела меня. Потом прикоснулась к моей щеке. Я глянула на ее пальцы, думая, что увижу алое, – но увидела белое. Ада понюхала пальцы.

– Пахнет молоком, – сказала она.

Мы осторожно поднялись на ноги, по-прежнему держась друг за друга. Фрэн и Уивер выглядывали из-за ледника. Билл на корточках сидел под раковиной. Еще две официантки и уборщик посуды прятались на лестнице, ведущей в погреб: дверца приоткрылась, и глаза их заморгали из темноты.

В кухне творился невообразимый бедлам. То густое и липкое, что было у меня на лице, теперь капало с потолка. Все, совершенно все вокруг было усеяно стеклом: тарелки, подставки для столовых приборов, подносы, полы… Тесто для торта и для лепешек, три пирога, миска желатина, кастрюля супа, четыре противня печенья и крабовый мусс – все погибло.

Из-под огромного рабочего стола напротив плиты донесся стон. Стонала Стряпуха. Она лежала ничком на полу. Мы с Адой бросились к ней, помогли подняться. Она огляделась по сторонам, в ужасе качая головой при виде полной разрухи.

– Где Генри? – встрепенулась вдруг она. – Куда он подевался, черт бы его подрал?

Генри, пепельно-серый и дрожащий, вышел из чулана.

– Это ты поставил вон те банки на плиту? Говори! – напустилась на него Стряпуха.

– Вы… вы хотел меня убить! – заорал ей в лицо Генри. – Вы сама велел подогреть молоко, а оно бумм! бумм! бумм!

– В кастрюле, осел ты этакий! В кастрюле с водой! Консервные банки нельзя ставить на огонь, они взрываются. Ты этого не знал? Из какой богом забытой глухомани ты свалился на мою голову? Вы там до сих пор в пещерах живете? – вопила она.

– Вы старался меня убить! – упирался Генри. Строптиво упирался.

– Видать, плохо старалась! – и Стряпуха схватила большой разделочный нож.

Генри выскочил за сетчатую дверь, Стряпуха с ножом бросилась за ним.

Через полчаса она снова стояла у плиты, вытирая ее насухо. Все остальные приводили в порядок кухню, выметали осколки, мыли поверхности. Стоя у раковины и отжимая тряпку, я думала, что, кажется, поступила на работу в сумасшедший дом. С той разницей, что здесь сумасшедшим разрешалось свободно разгуливать где им вздумается, устраивать взрывы и угрожать друг другу убийством. Я вспомнила, что говорил папа: если я захочу вернуться домой, он приедет и заберет меня или пошлет за мной Ройала. А еще я вспомнила его слова о поганцах и бесстыдниках, снимающих номера в шикарных отелях, и пожалела, что не могу рассказать ему про стол номер шесть. Папа оставил бы от этого поганца и бесстыдника мокрое место, да только тогда меня уже никто не спросил бы, хочу ли я домой: хочу не хочу, а пришлось бы ехать и всю дорогу выслушивать папино «а я тебе говорил».

Подошел Уивер и вложил мне в руку что-то мятое. Целый доллар!

– Что это? – спросила я.

– Твои чаевые. От Номера Шесть.

– Не хочу! – я замотала головой и попыталась вернуть ему купюру. – От этого – не возьму.

– Не будь дурочкой. Это небось твои самые легкие деньги за все лето. Черт побери, да за доллар этот старый козел может даже передо мной трясти своим хозяйством!

– За квотер я готова еще раз на это глянуть! – со смешком добавила Фрэн, подойдя к нам с ведерком грязной воды.

И они оба, Фрэн и Уивер, стали меня смешить и тормошить – и наконец мы все трое залились хохотом, а я наконец взяла доллар и сунула в карман вместе со всеми даймами и никелями – чаевыми с других столов, а Стряпуха наконец заметила, что мы бездельничаем, и заявила, угрожая ножом:

– А ну за работу! Будете лентяйничать – велю мистеру Моррисону вырыть еще три могилы рядом с той, которую он сейчас копает для Генри!

Гельми́нт

И на Большой Лосиной станции, и в Игл-Бэе, и в Инлете, да повсюду в Северных Лесах всем и каждому известно, что точить нож после захода солнца – плохая примета.

Всем и каждому, кроме Генри.

Был вечер, часов восемь или около того, и Стряпуха отправила меня на лодочный причал (там проводники показывали туристам, как правильно насаживать наживку и забрасывать удочку) с подносом сахарного печенья и кувшином лимонада. Когда я вернулась, Генри сидел на ступеньках кухни и точил филейный нож. Стряпуха вытянула из него, чему именно он обучался в лучших ресторанах Европы, – оказалось, что в основном мыл полы и выносил мусор. С этого момента он попал у нее в немилость, был подвергнут осмеянию, и ему поручалась только черная работа: чистить рыбу, сгребать в кучи кости и очистки, а также точить ножи. Стряпуха с радостью прогнала бы его в три шеи, однако в разгар сезона любая пара рук – пусть даже кривых – была кстати.

– Генри, не делай этого! – воскликнула я. – Это плохая примета! Точить нож после заката – к несчастью.

Теперь я уже запросто могла укорять Генри, дразнить Билла, перебрасываться шуточками с барменом Чарли и с проводниками, – ведь я провела в «Гленморе» целую неделю, получила первую зарплату и считалась своей.

– Какой нешчастье? Каштый сам кузнетс своего шчастья! – пробурчал Генри, не отрываясь от своего занятия.

Однако этот кузнец все же наковал несчастье, причем не только себе.

Едва увидев лицо Уивера, я в тот же миг вспомнила Генри с его ножом и «тучилкой». Это было примерно полчаса спустя; мы со Стряпухой развешивали посудные полотенца на веревке у заднего крыльца, и тут Джон Денио подвел Уивера к дверям кухни. Глянув на него, мы ахнули и быстренько затолкали его внутрь, надеясь, что Моррисоны и мистер Сперри ничего не заметят. Но они заметили.

– Уивер, ну можешь ты хоть раз в жизни не вляпаться в историю? – раскричался мистер Сперри, выскочив из столовой. – Я послал тебя на Большую Лосиную станцию с простым поручением – помочь Джону встретить новых постояльцев – и вот пожалуйста. Один из гостей сказал, что на станции была драка. Небось без тебя не обошлось? Говори!

Уивер вскинул подбородок.

– Да, сэр. Не обошлось, сэр.

– Черт побери, Уивер, ты знаешь, как я отношусь к дракам…

– Он не виноват, мистер Сперри, – поспешно сказала я, промокая рассеченную скулу Уивера настойкой гамамелиса. – Не он первый начал.

– Зато он мог первым это закончить, – проворчала Стряпуха, вытирая кровь с Уиверова носа. – Отошел бы в сторонку, а эти паскудники пусть бы шли своей дорогой – но нет, он смолчать не может, непременно язык свой распустит!

– Рассказывайте, что стряслось, – потребовал мистер Сперри.

Все мы втроем – Стряпуха, мистер Денио и я – прекрасно понимали, что Уиверу лучше рта не открывать, поэтому Джон Денио ответил за него:

– На него напали. Прямо перед станцией. Поезд опаздывал. Я пошел поговорить с начальником станции, а Уивера оставил в повозке. И тут из «Саммита» вышли трое. Трапперы. Пьяные. Стали болтать всякое. Уивер в ответ тоже за словом в карман не полез, огрызнулся. Тогда один выдернул его из повозки, и они все втроем набросились на него и избили. Я услышал шум, выбежал, разнял.

– Трое на одного, Уивер?! Бога ради, неужто ты не мог помолчать в тряпочку?

– Они обозвали меня черномазым.

Мистер Сперри осторожно приподнял подбородок Уивера и сочувственно поморщился, разглядывая раны. Фонарь под глазом уже начал чернеть. Нос, похоже, был сломан. Распухшая губа сделалась толстой и блестящей, как садовый слизень.

– Это просто слово, сынок, всего лишь слово. Мне доводилось слышать в свой адрес и кое-что похуже.

– Прошу прощения, мистер Сперри, но нет, не доводилось, – сказал Уивер. – Я завтра же пойду к мировому судье. Все расскажу. И выдвину обвинения.

Мистер Сперри вздохнул.

– Тебя хлебом не корми – дай попинать скунсов, верно, Уивер? С завтрашнего дня – ни шагу с кухни! Будешь мыть посуду, протирать полы и делать все прочее, что велит Стряпуха, – пока лицо не заживет.

– Но почему, мистер Сперри? – обиженно воскликнул Уивер. С такой работой плакали его чаевые.

– Потому что вид у тебя, как будто ты в мясорубке побывал! С таким лицом нельзя обслуживать гостей.

– Но это несправедливо, сэр! Меня ни за что ни про что оскорбили. Потом избили. А теперь еще и оставляют в кухне! Так не должно быть!

– Сколько тебе лет, Уивер? Семнадцать или семь? Будто не знаешь: одно дело – как быть не должно, и совсем другое – как оно есть. Ты не должен был выжить после таких побоев – но, к счастью, ты живой. Подумай об этом в следующий раз, когда тебе приспичит сцепиться с тремя взрослыми мужиками!

Мистер Сперри выбежал, хлопнув дверью. Стряпуха последовала за ним – спросить о доставке продуктов, Джон вернулся к лошадям, а мы с Уивером остались вдвоем.

Гельминты – таково было мое слово дня. Это черви, которые живут у человека в кишках. Мне подумалось, что это очень подходящее слово для тех, кто избил Уивера, о чем я ему и сообщила. У него, конечно, нашлись для них и другие слова – и очень хорошо, что Стряпуха их не слышала.

– Чш-ш, Уивер, успокойся, – сказала я, заворачивая кубик льда в полотенце. – Поторчишь пару дней в кухне, с тебя не убудет. Это лучше, чем потерять работу. На, приложи к губе.

– Можно подумать, у меня есть выбор, – пробурчал он. Приложил лед к губе, потом подмигнул мне здоровым глазом и сказал: – Три месяца, Мэтт. Всего три месяца – и я уеду. Когда я окончу Колумбийский университет, когда стану адвокатом, никто не сунет мне в руки свои баулы, никто не посмеет сказать «эй ты, ниггер» или «ну-ка, Сэм, бегом сюда», никто не посмеет меня ударить. А если посмеют, я отправлю их за решетку, это я сумею.

– Так и будет, – сказала я.

– Я найду себе новое место. Получше этого, можешь мне поверить. Мы оба найдем, правда, Мэтт? – спросил он, заглядывая мне в глаза.

– Конечно, – ответила я и принялась возиться с настойкой гамамелиса, чтобы не встречаться с ним взглядом.

Я уже нашла себе новое место, которое вовсе не собиралась искать, – но оно нашлось само. Это место для меня одной, и я не могла рассказать о нем даже Уиверу, не говоря уж о мисс Уилкокс. Это место – в объятиях Ройала Лумиса, и мне там очень хорошо. Уивер ни за что бы этого не понял. Да я порой и сама с трудом понимала.

С озера доносится крик гагары. Туристы все как один восхищаются, говорят, это прекрасный звук. А по-моему, это самый одинокий звук на свете. А я все еще читаю. Все еще ищу другой ответ. Другой исход. Другой – счастливый – конец истории. Но уже понимаю, что не найду.

Южный Оцелик

28 июня 1906

Дорогой мой Честер,

…Наверное, я умру от счастья, когда увижу тебя, милый. Обещаю тебе, что изо всех сил постараюсь вести себя намного лучше, милый, постараюсь не волноваться так сильно и не стану верить ужасным вещам, о которых пишут те девушки. Должно быть, они и впрямь преувеличивают, милый. Я, наверное, схожу с ума, иначе я бы рассуждала разумнее. Я ужасно рада и довольна, что ты весело провел время на озере, милый, и мне очень жаль, что я не была там с тобой. Я так люблю воду, хоть и не умею плавать. Я плачу и с трудом пишу. Наверное, из-за того, что сестра моя сейчас играет на мандолине и поет «Сон юной любви». И мне немного грустно…

Письмо длинное, еще читать и читать, но глаза мои все время возвращаются к одной-единственной строке: Я так люблю воду, хоть и не умею плавать. Меня начинает бить дрожь. Я заставляю себя успокоиться и читаю дальше.

…Честер, мое шелковое платье – самое красивое, какое у меня в жизни было; по меньшей мере, так все говорят. Маме кажется, что я ему мало радуюсь. На каждой примерке меня охватывает страх. Мама говорит, ей непонятно, с чего я всякий раз плачу, когда они на меня смотрят… Честер, милый, я надеюсь, ты очень, очень весело проведешь Четвертое июля. Правда, милый, я не стану думать, куда и с кем ты едешь, лишь бы только седьмого ты приехал за мной. Ты ведь так любишь лодки и воду – так почему бы тебе и вправду не побывать на каком-нибудь озере?..

Я не могу больше читать. Пытаюсь засунуть письмо обратно в конверт, но руки у меня так дрожат, что сделать это удается лишь с третьего раза.

Он знал, что она не умела плавать. Он это знал.

И тут я начинаю плакать. Зажимаю себе рот, чтобы ни единый звук не проник наружу, и плачу так горько, что у меня разрывается сердце. Мне кажется, я чувствую, как оно разрывается.

Там остались еще письма, но я не могу их читать. Я и самое первое не должна была читать, не говоря уж о том, чтобы все до единого. Я смотрю во тьму и вижу лицо Грейс, передающей мне связку писем, слышу ее голос: «Сожгите их! Пожалуйста! Обещайте бросить их в огонь! Их никто не должен увидеть!»

Я зарываюсь лицом в подушку, закрываю глаза, чувствуя себя очень старой и очень усталой. Внезапно наваливается сон. Но тьма за вéками начинает вращаться, и я не могу думать ни о чем, кроме черной озерной воды – она смыкается надо мной, заполняет глаза, уши, рот… утягивает на дно, хотя я отчаянно барахтаюсь…

Я так люблю воду, хоть и не умею плавать.

Чревáтая

Мисс Уилкокс, когда мы виделись в прошлый раз, сказала, что «Звезда над полем» Эмили Дикинсон – восемь строк чистого совершенства.

Звезда над полем –  и луна

Осеребрила склон –

Далекий путник на холме

Сияньем окружен –

Какую он штурмует высь –

Печальный сын равнин?

Но эту даль и млечный свет –

Он оправдал – один – [6]

Эти строки ошеломили меня. Они так прекрасны, так чисты. Как молитва. Я мысленно повторяла их про себя, пока Ройал рассказывал мне о новых гибридных сортах кукурузы на беккеровской ферме.

В среду после обеда мне дали в отеле свободные полдня, и Ройал повез меня к Минни. Сам он направлялся в Инлет, и ему было по пути. Он заехал за мной прямо в отель, и Фрэн с Адой хихикали, а Уивер закатывал глаза, а Стряпуха улыбалась, но я делала вид, что меня это не касается.

Ройал снова всю дорогу трещал без умолку. Я кивала и изо всех сил старалась слушать, но думала о том, как лучше – сияньем окружен или сияньем озарен, потому что я бы выбрала второе. И еще я думала о том, какая же она коварная, эта Эмили Дикинсон. Изящно порхает, точно бабочка в саду, и то и дело скрывается из виду – прячется за своими словами. Усыпляет твою бдительность, заставляя поверить, что и вправду говорит всего-навсего о звезде, или о путнике, или о розах, или о шитье и ни о чем другом. Втирается в доверие. А потом как подкрадется сзади, как оглоушит дубиной по голове!

– …а Том Лесперанс говорит, эти новые зерна дают початок вдвое длинней, чем старые, и что…

Хотя книга Дикинсон лежала у меня уже несколько недель, я приступала к каждому стихотворению словно к тяжкой работе: готовилась, собиралась с духом, – а потом, не успев сообразить, что произошло, уже смахивала слезы со страниц, чтобы они не промочили бумагу. Иногда ее мысли надолго застревали у меня в голове, и ничего хорошего в этом не было. А порой она выражалась так туманно, что я понимала ее лишь сердцем, и это было еще хуже. Сколько чувства пробуждала она своими коротенькими, сдержанными, осторожными словами. Сколь многого достигала скромными средствами. Как Эмми Хаббард с ее картинками, написанными красками из ягод и кореньев. Или как Минни, готовящая для мужа и работников сытные обеды из ничего. И как мама Уивера, которая тянет его от Игл-Бэя до Колумбийского университета с помощью всего лишь корыта для стирки – и еще жареных цыплят.

– …а стало быть, с той же площади можно получить больше силоса! Прям не верится! Засеешь двадцать акров, а урожай как с тридцати…

Эмили Дикинсон меня бесила, но я не могла сердиться на нее долго, потому что знала, какой она была хрупкой и ранимой. Миссис Уилкокс рассказывала, как трудно жилось Эмили. Властный отец не разрешал ей читать те книги, которые не нравились ему самому. Она стала затворницей, к концу жизни не осмеливалась выходить за пределы отцовского имения. У нее не было ни мужа, ни детей, никого, кому она могла бы отдать свое сердце. И это очень печально. Из ее стихов всякому видно, что сердце у нее было большое и щедрое. Я была рада, что мне есть кому отдать сердце. Пусть даже он не отличит стихов от картошки и продолжает распинаться про кормовую кукурузу.

– …оно, ясное дело, дороже, потому что это совсем новый сорт и гибрид и все такое, но Том говорит, оно окупится. И опять же на удобрения тратишь меньше, и…

Почему Эмили Дикинсон не уехала из отцовского дома? Почему не вышла замуж? – думала я. Мисс Уилкокс дала мне с собой в «Гленмор» еще одну книгу стихов – «Апрельские сумерки» мисс Уиллы Кэсер. И еще роман «Страна островерхих елей» мисс Сары Орн Джуитт. Почему не вышла замуж Джейн Остен? А Эмили Бронте? А Луиза Мэй Олкотт? Не потому ли, что никому не нужны книжные черви, как говорит тетя Джози? Правда, Мэри Шелли вышла замуж, и Эдит Уортон тоже, но мисс Уилкокс сказала, что оба союза были несчастными. Наконец, сама мисс Уилкокс с этим ее тонкогубым тираном-мужем…

– …сажать-то уж поздно, но па велел все равно купить полфунта, посадить и поглядеть, как оно будет. Тпру! Тпру, сказал! – прикрикнул Ройал, останавливая лошадей перед дорожкой, ведущей к дому Минни. – Мэтт, я тебя тут высажу. Джимова дорожка больно узка для этой колымаги. Вернусь за тобой через пару часов. Можем съездить глянуть землю Дэна и Белинды. Сорок акров! Только что купили у Клайда Уэллса. Это ейный отец им деньжат подбросил.

Ее отец, Ройал, ее, подумала я.

– Хорошо, – сказала я и осторожно спрыгнула с повозки, стараясь не измять букетик, который собрала для Минни.

Он развернул лошадей, не переставая говорить:

– Уэллс, ясное дело, цену заломил ого-го, но все ж – сорок акров!

– Ройал! – внезапно вырвалось у меня. Слишком громко.

– А?

– Ничего, я только… ты не забудь. Не забудь за мной заехать.

Он сдвинул брови:

– Я ж сказал: через два часа буду. Ты что, не слышала?

Я покивала. Я слышала тебя, Ройал, думала я, но я тебе не верю. Я просто до сих пор не могу поверить во все это. Ни в катание на лодке по Большому Лосиному озеру. Ни в прогулки и поездки, которые были после. Ни в обещанное кольцо. Ты забудешь обо мне, и мне придется шагать пешком домой от Минни, и по дороге я увижу, как ты катаешь Марту Миллер, и ты посмотришь прямо сквозь меня, и я проснусь и пойму, что это был всего лишь сон. Пожалуйста, вернись за мной, попросила я мысленно, глядя ему вслед. Пожалуйста, повези меня кататься. Потому что мне нравится, как все на нас смотрят, когда мы проезжаем мимо. И мне нравится сидеть рядом с тобой в повозке, когда твое бедро прижато к моему. И я даже не против выслушивать все подробности о свойствах гибридных семян, потому что я хочу, чтобы ты прикасался ко мне и целовал меня, несмотря на то что я некрасивая и книжный червь. Или как раз именно поэтому.

Повозка скрылась за поворотом, а я повернулась и пошла вверх по дороге к дому Минни. По пути я помахала работникам. Они повалили несколько деревьев и теперь строили ограду вокруг Джимовой земли. Поблизости паслась корова Колючка. Она была огромная – должна была со дня на день отелиться. Чреватая – мое слово дня. Первоначально оно означало «беременная», а теперь можно сказать, к примеру, «чреватый неприятностями» или «чреватый последствиями». Сначала оно показалось мне странным и необычным, но потом я прочла, что это от слова «чрево», то есть живот. Глядя на гигантское брюхо Колючки, я подумала, что «чреватая» – очень подходящее слово.

Я понюхала цветы, которые собрала для Минни. Мне очень хотелось, чтобы они ей понравились. Мы не виделись уже несколько недель, и мне так много нужно было ей рассказать. Когда я была у нее в прошлый раз, я только-только получила письмо из Барнарда, но так и не смогла сообщить ей об этом, потому что это оказался тот самый день, когда она родила близнецов. А потом я была занята на ферме и в библиотеке мисс Уилкокс, а потом уехала в «Гленмор», и теперь мне казалось, что я не видела Минни лет сто, не меньше. Мне по-прежнему хотелось рассказать ей о письме, пусть даже я и знала, что не поеду. И еще о Ройале и о кольце, которое он собрался мне подарить. Я надеялась: вдруг Минни поможет мне придумать, как бы так выйти замуж за Ройала, но все равно стать писательницей, два в одном – как те хитро устроенные пальто из каталога «Сирз и Робак»: вывернешь его наизнанку, и вот ты уже в совсем другом наряде.

Как раз когда я подошла к крыльцу, дверь распахнулась. Джим хмуро кивнул мне на ходу, затолкал в рот остатки сэндвича и сбежал по ступенькам, спеша присоединиться к своим работникам.

– Минни? – окликнула я, входя в дом. В нос ударил скверный запах разлагающихся объедков и грязных подгузников.

– Мэтт, это ты? – спросил усталый голос.

Минни сидела на кровати, кормя грудью близнецов. Я с трудом ее узнала – до того она похудела и осунулась. Светлые волосы свисали нечесаными сальными прядями, платье было в пятнах. Близнецы жадно присосались к груди, издавая звуки, похожие на хрюканье. Взгляд Минни заметался по комнате. На лице ее ясно читались тревога и стыд.

– Здравствуй. Это тебе, – сказала я, протягивая цветы.

– Какие красивые. Спасибо, Мэтти. Можешь их куда-нибудь поставить?

Я пошла искать стакан или банку и только тут заметила, до чего же грязно в доме. Все столы и рабочие поверхности заставлены заскорузлыми тарелками и стаканами, раковина завалена ложками и вилками, на плите немытые кастрюли, а пол как будто годами не подметали.

– Прошу прощения за все это, – сказала Минни. – Джим нанял четырех помощников на целую неделю. Едва успею приготовить завтрак, как уже пора варить обед. Дети тоже все время голодны. Можешь подержать их минутку? Сделаю нам с тобой чаю.

Она передала мне одного младенца. Отрывая его от распухшей, в голубых жилках, груди, она зажмурилась от боли. Сосок и то, что вокруг, были лилово-синими, из трещинки сочилась кровь. Минни перехватила мой взгляд и прикрылась. Потом передала мне второго ребенка – и не прошло пары секунд, как оба отчаянно завопили, дрыгаясь и извиваясь. Крошечные личики были сморщены, розовые ротики разинуты – ни дать ни взять орущие птенцы. Их пеленки промокли насквозь. Щеки покрывала сыпь, головы – корка. От детей несло молоком и мочой. Я пыталась их успокоить и одновременно старалась сделать так, чтобы пеленки не промочили мне юбку, и потому не сразу заметила, что передо мной, уперев руки в бока и стиснув кулаки, стоит Минни.

– Отдай! Отдай их мне! Не смотри на них так! Не смей так на них смотреть! И на меня не смотри! Пошла прочь! Выметайся отсюда!

– Мин… я не… прости! Я не то… я не хотела…

Но было слишком поздно. У Минни началась истерика. Она вырвала у меня малышей, прижала к себе и зарыдала.

– Ты их ненавидишь, скажи, Мэтти? Да? Ненавидишь?

– Минни! Что ты говоришь?!

– Ненавидишь, я знаю! Я и сама их ненавижу. Иногда. Честное слово, – крик перешел в шепот. В ее глазах стояла му́ка.

– Не смей так говорить! Это неправда.

– Нет, это правда. Не надо было их рожать. Не надо было выходить замуж.

Младенцы бились в ее руках и оглушительно орали. Она села на кровать, расстегнула блузку, дети впились в грудь, лицо Минни исказилось от боли. Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Из-под ее светлых ресниц катились слезы, и я вдруг вспомнила историю, которую рассказал мне однажды Лоутон, вернувшись из леса, где вместе с Луи Сеймуром проверял капканы. В один из стальных капканов Луи попалась медведица. Медведица-мать, у которой было двое медвежат. Капкан раздробил ей переднюю лапу. К тому времени как Луи с Лоутоном подошли к ней, она уже обезумела от ужаса и боли. Она лежала на боку и выла. А другого бока у нее не было. Ни меха, ни мяса, только жуткое месиво из крови и костей. Оголодавшие, осатаневшие медвежата сгрызли материнскую плоть.

– Ты просто устала, Мин, – сказала я, гладя ее по руке. – Очень устала, вот и все.

Она открыла глаза.

– Не знаю, Мэтт. Все казалось таким чудесным, когда мы встречались и когда только-только поженились… а теперь уже нет. Джим как с цепи сорвался, не дает мне покоя…

– Он, наверное, тоже измучен. Это же тяжкий труд – расчистить…

– Мэтти, ну не будь такой дурочкой! Я имею в виду – не дает мне покоя в постели. Но я не могу, Мэтти. У меня все болит там, внизу. И я не вынесу еще одного ребенка. Сразу после близнецов. Я не смогу еще раз через все это пройти. Миссис Криго сказала, что если кормить грудью, то не зачнешь, но кормить – это так больно, Мэтт, мне порой кажется, я с ума сойду от боли. Прости меня, Мэтт… Прости, что я на тебя накричала. Я рада, что ты пришла… Я совсем не собиралась все это на тебя вываливать… Но я так устала…

– Знаю, вижу. Полежи, отдохни минутку. Я сделаю чай.

Не прошло и двух минут, как Минни уснула, и малыши вместе с ней. А я взялась за работу. Я вскипятила воды и перемыла все кастрюли, сковородки и тарелки. Потом вскипятила еще воды и замочила перепачканные кухонные полотенца и фартуки. Потом наполнила водой большой черный котел, забросила в него грязные пеленки – они обнаружились там же, в кухне, полное ведерко, – и поставила на огонь на заднем дворе. Закипит не скоро, но, по крайней мере, Минни не придется самой таскать воду. Затем я подмела в кухне и оттерла стол. А потом еще и накрыла, подумав, что мужчины скоро придут ужинать, и поставила в центр стола свой букет. Когда я все закончила, дом стал выглядеть и пахнуть гораздо лучше, а я – гораздо хуже. И тут снизу, от начала подъездной дорожки, донесся стук колес. Я выглянула в окно и увидела Ройала. Вот и он. Сейчас говорит с Джимом, но еще минута – и позовет меня. А я так не успела рассказать о нем Минни.

Пока я торопливо приглаживала волосы, меня осенило: черт побери, да эта хитрюга Эмили Дикинсон – настоящий гений!

Засесть в отцовском доме, не выходить замуж, сделаться отшельницей – все это казалось мне поражением, отказом от борьбы; но чем больше я об этом думала, тем больше мне казалось, что в этом отказе и состояла ее борьба. Теперь, хорошо зная ее стихи, я не могла не заподозрить, что в ее поведении скрывался тайный умысел. Да, наверное, временами ей бывало одиноко, а отец давил на нее, затюкивал и подчинял своей воле, но я готова поспорить: в полночь, когда гасили свечи и отец укладывался спать, она съезжала по перилам и качалась на люстре, как на качелях. Готова поспорить, у нее голова кружилась от свободы.

Я прочла почти сотню стихотворений Эмили Дикинсон и десяток запомнила наизусть. Мисс Уилкокс сказала, что всего их у Эмили около тысячи восьмисот. Я смотрела на свою подругу Минни, все еще крепко спавшую. Всего год назад она была девчонкой, как и я, и мы хохотали и дурачились в маминой кухне, и швыряли через плечо яблочную кожуру, чтобы посмотреть, сложится ли она в инициалы наших суженых. Теперь я не могла разглядеть в ней ту девчонку. Ее больше не было. И я нутром чуяла, что Эмили Дикинсон не написала бы ни единого стиха, если бы у нее было двое орущих младенцев и муж, которому не терпелось бы заделать ей третьего, если бы ей надо было вести дом, ухаживать за садом, доить трех коров, кормить двадцать кур и готовить для четырех работников.

Теперь я точно знала, почему они не вышли замуж. Эмили, и Джейн, и Луиза. Я знала, и мне было страшно. Но я знала и другое: каково быть одинокой, – и не хотела быть одинокой всю жизнь. Я не хотела отказываться от слов, от моих любимых слов. Не хотела выбирать одно из двух: либо слова, либо семья. Марку Твену же не пришлось выбирать. И Чарльзу Диккенсу. И Джону Милтону – хотя он облегчил бы жизнь бессчетным поколениям школьников, если бы выбрал семейную жизнь, а не литературу.

А потом меня окликнул Ройал, и мне пришлось разбудить Минни, чтобы попрощаться. Когда я вышла наружу, день оказался ясным и солнечным, и Ройал держал меня за руку, пока мы ехали смотреть землю его брата, и рассказывал, что и у нас тоже будет своя земля, и свой дом, и коровы, и куры, и что его бабушка обещала подарить ему старое дубовое бюро и сосновую кровать. Он сказал, что уже скопил немного денег, и я с гордостью заявила, что и мне удалось отложить десять долларов и шестьдесят центов за несколько недель, еще до начала работы в «Гленморе», а сейчас добавился двухнедельный заработок (минус четыре доллара, которые я дала папе) плюс чаевые. Он ответил, что этого почти хватит на хорошую плиту. Или, может быть, на теленка. Говоря на эти темы, он оживился, разулыбался и обхватил меня одной рукой за талию. На редкость приятное ощущение. Спокойное и надежное. Как когда перед бурей успеешь загнать всех животных в хлев. Я уютно устроилась в его объятиях, представила, каково будет лежать рядом с ним на сосновой кровати, в темноте, и вдруг все остальное стало совсем не важно.

Тарантéлла

– Еще одна?! Ну нет, Уивер, только не это! – вскричала Стряпуха и в сердцах стукнула кухонной лопаткой по рабочему столу.

– Извините. Мне очень жаль, – сказал Уивер, нагибаясь, чтобы собрать осколки разбитой тарелки.

Это была уже вторая за утро. И еще стакан.

– Ничего тебе не жаль, ни чуточки, – сказала Стряпуха. – Но тебе будет жаль, еще как будет, потому что с меня хватит. Отныне за все, что разобьешь, стану вычитать у тебя из заработка. А сейчас дуй в погреб за новыми тарелками. И попробуй только их раскокать!

У Билла, мойщика посуды, был выходной, и всем нам его отчаянно не хватало. Мы только сейчас поняли, как мало его ценили. Никогда прежде мы не замечали, как тихо и деликатно выполняет он свою работу. Но этим утром мы заметили, да еще как, потому что Стряпуха велела Уиверу – чье лицо до сих пор было покрыто разноцветными синяками, точно подгнивший плод, – взять на себя мытье посуды, а Уивер, как оказалось, делал это отнюдь не тихо и уж вовсе не деликатно. Он бурчал, ворчал, ругался и жаловался.

С тех пор как мистер Сперри сослал его в кухню, прошло четыре полных дня. Большинству людей этого вполне хватило бы, чтобы проглотить обиду и успокоиться, но только не Уиверу. Его ярость нисколечко не утихла. Фрэн не раз пыталась рассмешить его, а я – втянуть в словесные дуэли, но ни она, ни я ничего не добились.

Однако в то утро я решила проявить настойчивость. Я рассказала ему про мое слово дня – тарантелла.

– Это итальянский танец, Уивер, – сказала я. – Очень быстрый. Его танцевали, чтобы исцелиться от безумия, которое якобы вызывал укус тарантула – ядовитого паука! Чем быстрее пляшешь, тем быстрее вылечишься. А оба эти слова, тарантелла и тарантул, происходят от названия города Таранто. Интересно, правда?

Мне ужасно нравилось звонкое слово «тарантелла», однако Уиверу все это вовсе не показалось интересным. Он продолжал дуться, пререкаться со Стряпухой и превращать кухню в юдоль тоски и скорби.

Худо было не только самому Уиверу, но и всем нам. Фрэн, Аде и мне теперь приходилось по очереди обслуживать стол номер шесть. Этот ужасный человек наглел день ото дня. У Ады на заднице был синяк размером с серебряный доллар – этот негодяй ее ущипнул.

Но несчастнее всех была Стряпуха. То, что Уивер застрял в ее владениях, стало для нее таким же бедствием, как для него. В первый день она велела ему добавить приправ в гигантскую кастрюлю куриного бульона – и он его пересолил. На второй день она поручила ему взбить кварту жирных сливок – и он превратил их в масло. На третий день она поручила ему заменить липучки для мух, свисавшие с газовых ламп, – и он уронил одну на сковородку с беарнским соусом.

И вот тут-то Стряпуха раскричалась: он и нерадивый, и неуклюжий, и руки у него растут не из того места, и хватает же ему нахальства ныть и кукситься, когда виноват во всем он и только он. И если он хочет работать не в кухне, а в столовой, то сперва нужно научиться не ввязываться в драки.

– Ты сам навлек это на себя, Уивер, и теперь расхлебываешь последствия, – распекала она его.

– Ничего я на себя не навлекал.

– А вот и навлек.

– Как это? Сам себя обозвал? Сам себя выволок из повозки? Сам себя избил?

В ответ на это Стряпуха выдворила его на заднее крыльцо с ножом для чистки овощей и четырьмя бушелями картофеля. Спор со Стряпухой – дело заведомо проигрышное.

Думаю, Уивер так бы и бурчал и ворчал всю неделю, пока его кто-нибудь не прибил бы – Стряпуха, или Билл, или мы, – но тут появился мистер Хигби.

Мистер Хигби, хозяин дачи «Хигби» на южном берегу Большого Лосиного озера, был местным мировым судьей. А кроме того, он был мужем сестры мистера Сперри, и когда в конце завтрака он внезапно объявился в кухне, мы все подумали, что он заглянул проведать родича.

– Привет, Джим, ты еще не завтракал? – спросила Стряпуха. – Мэтти, пойди-ка позови мистера Сперри.

– Не стоит, миссис Хеннесси, – ответил мистер Хигби, – я сам его найду. Мне бы сперва потолковать с Уивером.

– Господи боже, что еще он натворил? – вздохнула Стряпуха и, подойдя к двери погреба, гаркнула: – Уивер! Давай быстрей с тарелками сюда! Мистер Хигби хочет тебя на пару слов.

Уивер поднялся в кухню и плюхнул стопку новых тарелок прямо в раковину, отчего они угрожающе звякнули. Стряпуха заскрежетала зубами.

– Ну, порадуй меня, Уивер! Скажи, что ты ограбил банк или остановил поезд и что Джим прямо сейчас заберет тебя из моей кухни и посадит за решетку лет на двадцать.

Уивер не снизошел до ответа. Он вздернул подбородок, скрестил руки на груди и молча ждал, что скажет ему мистер Хигби.

– Подумал, тебе будет интересно узнать, Уивер: я нашел тех троих, что тебя поколотили. Они стали буянить в «Саммите», а я как раз оказался поблизости – забирал гостей со станции. Разбили окно, сломали табурет. Я их прямо на месте оштрафовал на пять долларов за причиненный ущерб, и тут бармен сказал, что они – это те самые. И тогда я их арестовал. Ночь они просидели взаперти в подвале «Саммита», наутро Джон Денио поглядел на них и подтвердил, что я взял тех, кого надо. Теперь мне нужно, чтобы и ты их опознал, и тогда я устрою этим дорогим гостям штата Нью-Йорк небольшой отпуск в Херкимере. Выделим им уютную комнатку и даже новую одежду. В полосочку.

Уивер улыбнулся – впервые за все эти дни:

– Спасибо вам, мистер Хигби. Я очень вам признателен, что не пожалели для меня времени.

– Я просто делаю свою работу. Пойду разыщу Дуайта, чуток поговорю с ним о делах, а на обратном пути зайду за тобой.

Мистер Хигби отправился искать мистера Сперри, а Уивер вернулся к раковине – с прямой спиной и высоко поднятой головой. Глаза его, на целых четыре дня потемневшие и потускневшие от гнева, теперь победно блестели.

Иногда бывает так: случайно глянув на человека в правильный момент и в правильном освещении, вдруг видишь, каким он станет. Однажды я увидела, как Бет вскинула голову, услышав крик койота в сумерках. Глаза ее расширились от страха и удивления, и я ясно увидела: когда-нибудь она станет красавицей. Не просто хорошенькой, а по-настоящему красивой. И в Лоутоне я разглядела тоску по странствиям задолго до того, как он ушел из дома. Еще когда он был мальчиком и бросал палочки и листья в бурные воды Лосиной реки, а потом смотрел, как они несутся по течению туда, куда сам он попасть не мог. Я видела, как Ройал, оторвавшись от работы, утирает пот со лба в ярком полуденном свете, и понимала, каким он будет фермером. Лучшим, чем его отец, лучшим, чем мой. Таким, который в засушливый день чует запах дождя и по шелесту листьев определяет зрелость кукурузы.

А в тот миг я увидела, кем станет Уивер. Я увидела его в зале суда – как он громовым голосом обращается к судьям, приковывает к себе их глаза и уши, их сердца и умы – силой своих убеждений, пламенностью своих слов.

Уивер еще не стал этим человеком. Но он им станет. Пока Уивер Смит – всего лишь юноша, долговязый и нескладный, отскребающий щеткой жир со сковородки. Но это сегодня. Это не навсегда.

Стряпуха наблюдала за ним, сощурив глаза, сжав губы в кошачью гузку. Она терпеть не может оказываться неправой. Уивер, должно быть, почувствовал на себе ее взгляд, потому что обернулся и посмотрел на нее.

– Это ничего не меняет, – бросила Стряпуха. – Ты это знаешь.

– Это меняет все, – ответил Уивер. – Эти трое теперь хорошенько подумают, прежде чем оскорблять и бить людей.

– Трое, ага. Из миллиона.

– Значит, мне остались еще девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто семь, верно?

Вот в этом он весь, Уивер. Твердо решивший изменить этот мир. По трое грязных, пьяных, озлобленных трапперов за один раз. Я улыбнулась ему, и сердце мое разбухло, как хлебное тесто. Я точно знала, что у оставшихся девятисот девяноста девяти тысяч девятисот девяноста семи нет ни единого шанса.

Превозмóчь

Когда Томми Хаббард в семь утра объявился в дверях кухни «Гленмора», я нутром почуяла: случилось что-то очень плохое. Я нарезáла порции масла к завтраку и вдруг услышала его крик:

– Эй! Где Мэтти?

– Кто это тут орет? – заорала Стряпуха.

– Это я, Томми Хаббард. Мне нужна Мэтти.

– Не смей совать нос в мою кухню, Том!

– Я не чешусь, клянусь, я…

– Стой здесь! Я сама ее найду.

– Я тут, – сказала я, открывая сетчатую дверь. На грязном лице Тома виднелись дорожки – потеки слез. Он задыхался, как загнанная лошадь.

– Я бежал со всех ног, Мэтти, со всех ног бежал, – всхлипывал он.

– Откуда? От дома?

От дома Хаббардов через лес до Большой Лосиной дороги – миля, а оттуда до «Гленмора» – еще пять.

– Тебе надо домой, – сказала он и потянул меня за руку. – Прямо сейчас.

– Но я работаю, Томми, я не могу! Успокойся и расскажи, что случилось.

– Твой папа и сестры, Мэтт… они больны. Очень, очень больны.

Я выронила нож.

– Я пришел к ним рано утром позвать Лу на рыбалку. Я стучал и стучал, но мне никто не открыл. А коровы мычали во весь голос, и я зашел в хлев. Ромашке очень худо. Ее не подоили. И остальных тоже. Я не знал, что делать, Мэтт. И я зашел в дом. Они все совсем плохи. Я нашел Лу в траве возле отхожего места, я отнес ее в дом, но…

Что он говорил дальше, я не слышала, потому что уже мчалась со всех ног. Через заднее крыльцо на Гленмор-драйв, а оттуда на Большую Лосиную дорогу. Томми бежал за мной, не отставая. Не успели мы пробежать по дороге и сотни ярдов, как вдали показалась повозка.

Я бросилась к ней навстречу, крича и размахивая руками. Возница остановился. Это был Джон Денио, ехавший на работу из дома, от Большой Лосиной станции.

– Пожалуйста, мистер Денио, прошу вас. Мой папа болен. И вся моя семья… Мне нужно домой!

– Садись, – сказал он, протянул мне руку и одним легким движением поднял меня в повозку. Томми забрался и уселся сзади.

Мистер Денио развернул лошадей, потом натянул поводья.

– Давеча захворала одна женщина в «Лейквью», – сказал он. – У ней жар и лихорадка. Твой папа как раз доставил туда молоко, и управляющий спросил его, не отвезет ли он ее к доктору Уоллесу. Она пообещала ему два доллара. Похоже, он получил от нее кое-что еще…

Мистер Денио гнал лошадей что было сил, но мне все равно казалось, что мы еле ползем. Мне было страшно, как никогда в жизни. Томми сказал, коровы мычат, потому что их никто не подоил. Папа никогда в жизни не оставил бы коров недоеными. Никогда. Во рту у меня пересохло. Кровь, кости, все внутри обратилось в песок. Только не папа, молилась я. Пожалуйста, пожалуйста, только не мой папа.

Когда мы повернули на нашу дорожку, я услышала, что за нами поворачивает еще одна повозка. Ройал.

– Я ехал из «Уолдхейма», – крикнул он, – и повстречал миссис Хеннесси, и она мне сказала. Беги в дом! Я к коровам.

Я на ходу выпрыгнула из повозки мистера Денио. Ройал крикнул Томми, чтобы тот привязал лошадей. Коровы ревели от боли, телята перепуганно откликались. Все в хлеву, в своих стойлах, значит, папа их доил… но когда? Вчера? Позавчера? Хватит и дня, а то и меньше, чтобы вымя распухло от скопившегося молока и нагноилось…

Мы их потеряем, в панике думала я. Всех до одной.

– Папа! – крикнула я, вбежав в пристройку. – Эбби!

Ответа не было. Я ворвалась в кухню, и в ноздри мне ударил густой тошнотворный запах хвори. Барни, услышав меня, приподнял голову и слабо ударил хвостом об пол. В раковине громоздились грязные кастрюли, на столе – тарелки с засохшей недоеденной едой, на которой пировали жирные мухи.

– Папа! – снова завопила я, выбежала из кухни и чуть не споткнулась – под лестницей лежала маленькая скрюченная фигурка. – Лу! – пронзительно вскрикнула я. – О господи боже, Лу!

Она приподняла голову и уставилась на меня невидящим взглядом. Глаза были словно стеклянные, губы потрескались, нагрудный карман комбинезона был перепачкан засохшей рвотой.

– Мэтти, – прохрипела она, – пить… Мэтти…

– Все хорошо, Лу, я здесь, я сейчас, держись. – Я приподняла ее, закинула ее руку себе на шею и волоком потащила наверх. С каждым шагом вонь становилась все невыносимее. Я распахнула дверь в спальню – и задохнулась от зловония. В спальне было темно, шторы задернуты.

– Бет? Эбби? – прошептала я.

Ответа не было. Я опустила Лу на нашу с ней кровать, пересекла комнату и открыла шторы. И только тогда я увидела Бет. Она лежала на их с Эбби кровати, бледная, неподвижная. По ней ползали мухи. По лицу, по рукам и ногам.

– Бет! – заорала я, бросившись к ней.

Веки ее приподнялись, и я всхлипнула от облегчения. Она снова закрыла глаза и тихо заплакала, и тут я увидела, что она лежит в собственных испражнениях. Я потрогала ее щеки и лоб. Бет вся пылала.

– Чш-ш, Бет, все хорошо. Я тебя вылечу, я обещаю… – сказала я, но она меня не слышала. Я вернулась к Лу и спросила: – Где Эбби?

Она облизала губы:

– С папой.

Я вылетела из нашей спальни и метнулась через короткий коридор в папину. Папа растянулся на кровати, его била дрожь, губы что-то шептали. Моя сестра безжизненной тряпочкой лежала поперек кровати, положив на папу голову.

– Эбби! – позвала я. – Эбби, проснись!

Она приподняла голову. Глаза ее ввалились и походили на черные ямы, скулы заострились.

– Ему совсем худо, Мэтти, – сказала она.

– Когда это началось?

– Два дня назад. Сегодня жар сильнее.

– Иди в свою кровать, Эбби. Я о нем позабочусь.

– Я тебе помогу, Мэтт…

– Иди в кровать! – рявкнула я.

Она с трудом поднялась и побрела к двери медленной шаркающей походкой, словно старуха. Я потрогала папино лицо. Кожа была горячая, сухая.

– Папа, – позвала я тихо. – Пап!

Он открыл глаза, но взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь меня. Руки его скребли простыню.

– Папа, ты меня слышишь?

– …убил ее, я ее убил… – бормотал он, – это я виноват…

Я закрыла лицо ладонями и тихонько заскулила. Что же делать? Они так тяжко больны, и, кроме меня, некому помочь им, – а я даже не представляю, с чего начать.

– Мэтти, тысячелистник, – просипела Эбби в дверном проеме. – Завари ему чай из тысячелистника. У него жар, и озноб, и сильный кашель. Еще луковый сок…

– …и гусиный жир, и скипидар, – подхватила я, внезапно вспомнив, как мама лечила наш кашель. Голос Эбби, ласковый даже сейчас, успокоил меня и помог мыслить здраво. – И обтирания прохладной губкой.

– У Бет и Лу понос. Я давала им ежевичный сироп, но он не помогает. Попробуй корни.

– Корни? Какие корни? – я уже почти кричала.

– Корни ежевики, Мэтт. Измельчи и вывари на маленьком огне, пока вода не станет коричневой. А потом дай им выпить отвар.

Тут у Эбби подкосились ноги, и она ухватилась за дверной косяк. Я помогла ей дойти до комнаты и уложила на кровать рядом с Лу. Эбби стиснула мою руку. Потом глаза ее закрылись, и я осталась одна. Совсем одна.

Я побежала в хлев за лопатой, чтобы накопать корней ежевики. Но на полпути я остановилась. Ежевика далеко, за кукурузным полем, – добрых четверть часа ходьбы. А Лу нужна вода. А папе – чай из тысячелистника. А Бет лежит в собственных испражнениях. Я бросилась назад в дом и поставила чайник на огонь. Накачала воды в большую эмалированную выварку, побежала наверх и раздела Бет. Потом осторожно стянула ее с кровати на голый пол и начала обтирать.

Бет трясло, она стонала и просила меня перестать.

– Мэтти, холодно. Мэтти, больно, – хныкала она, уворачиваясь, и ее худенькие ручки и ножки дрожали.

– Чш-ш, Бет, я знаю, знаю, – успокаивала ее я. – Не вертись, потерпи.

Чтобы было не так страшно, я вспоминала слово дня – превозмочь. Оно означает – преодолеть все трудности и победить. Если бы…

Я вымыла Бет, надела на нее чистую ночную рубашку и уложила ее к Эбби и Лу. Постель Бет оставалась грязной и зловонной, но с этим, подумала я, придется подождать. Я стянула с Лу грязный комбинезон и накрыла всех трех сестер стеганым одеялом. Эбби вся взмокла, нижнее белье было влажным, волосы прилипли ко лбу. Нужно обтереть ее губкой… Но сперва сварить бульон… Я вспомнила, что мама всегда варила куриный бульон, когда кто-то заболевал. Мысль о том, что придется зарезать курицу, наводила страх, но выхода у меня не было.

Я бегом спустилась на первый этаж, налила чистой воды в кувшин, схватила стакан, опять побежала наверх и всех хорошенько напоила, придерживая им головы, чтобы было удобнее глотать. Влить хоть сколько-то воды в Бет мне удалось с трудом, но Лу, Эбби и папа пили жадно. Вонь становилась все нестерпимей, и я понимала, что дышать таким смрадным воздухом вредно, поэтому увязала снятую с сестер одежду и перепачканные простыни Бет в узел и вынесла его из дома. Глянула в сторону хлева. Трое телят уже паслись на пастбище. Один брел к дорожке. Еще двое топтали хрупкие растения на кукурузном поле. У меня екнуло сердце: нам ведь нужны все до единого початки и все до единого стебли – для зимних кормов. Тут мой взгляд привлекло какое-то движение. Это был Томми, возле ульев: он толкал еще одного теленка, Болдуина, к пастбищу, но Болдуин идти отказывался. Он застыл как вкопанный, поднял голову и принялся жалобно реветь – а потом обделался и брызги полетели в Томми, обдав его с ног до головы. Томми выругался и ударил теленка кулаком по морде, потом снова и снова и снова. Рев превратился в пронзительное перепуганное блеяние, тонкие передние ноги подкосились.

– Перестань, Томми! – заорала я, бросившись туда.

Томми, увидев меня, отпрянул, щеки его залила краска стыда, глаза тоже были красны и полны слез, под одним расцветал фонарь.

– Я испугался… – всхлипывал он. – Я не хотел их всех выпускать, но они выскочили, прямо на меня…

– Томми, кто тебя ударил? – я протянула к нему руки, но он увернулся и побежал за теленком, вышедшим на дорогу. Тем временем блеяние Болдуина превратилось в еле слышные жалобные стоны; из-под глаза у него текла кровь.

– Давай, Болдуин, вставай, – я бережно приподняла теленка и поставила на ноги. Дала ему пососать мои пальцы, и это его слегка успокоило, а потом потихоньку, шаг за шагом, вывела на пастбище. Затем пошла за теми телятами, что забрели в кукурузу. Они стояли рядом, головы их виднелись над молодыми стеблями.

– Идем, Берти! Идем, Алли! – позвала их я. Эти телята были близнецы, и я знала, что, если сумею приманить одного, второй последует за ним. Но, едва заслышав меня, они пустились наутек в разные стороны, протаптывая новые дорожки в бесценной кукурузе.

– Берти, Берти, идем, Берти, – приговаривала я срывающимся голосом. – Ну пожалуйста, Берти!

Он остановился, покосился на меня, потом снова припустил.

Бет дала имена телятам в честь Альберта Эдварда и Александры, короля и королевы Англии, увидев их фотографию в «Харперз мэгэзин». Наша шумная, задиристая Бет, чей звонкий голос сейчас превратился в еле слышные всхлипывания. Чьи проворные ручки только что трепетали, как крылья голубки, отмахиваясь от меня, пока я ее обтирала… Я быстро смахнула слезы.

Обычно, чтобы приманить корову, я помахивала у нее перед носом пучком свежей травы, но эти близнецы траву пока не ели – папа все еще кормил их молоком с льняным семенем и овсянкой. И тут я внезапно поняла, что мне делать. Я побежала обратно в хлев, схватила железные ведерки, в которых папа смешивал телятам корм, и постучала ими друг о друга. Берти навострил уши и потрусил ко мне. Алли последовала за ним – и мне удалось отвести их на пастбище.

Телята обиженно взревели, поняв, что у меня нет для них угощения. Наверняка они были голодны. Бог знает, когда они в последний раз ели. Или когда поедят в следующий раз. Если у коров воспалилось вымя, молоко будет полно гноя и крови. И где я тогда возьму свежего молока для телят? И как буду лечить инфекцию? Я не знала, как лечат коров, это умел только папа.

Не все сразу, Мэтти, шаг за шагом, шаг за шагом, уговаривала себя я, борясь с паникой.

Я вбежала обратно в кухню. Чайник яростно кипел. Я открыла мамину жестянку с тысячелистником, бросила горсть в заварной чайник и залила кипятком. Чай будет готов, когда цвет с лепестков перейдет в воду. Маму обучила этому миссис Траверси, из абенаков; она лечила маму от родильной горячки после рождения Бет. Пока мама не окрепла окончательно, миссис Траверси оставалась у нас и за это время успела рассказать нам много полезного о врачевании – слава богу, что я ее слушала.

Когда чай настоялся, я поставила на поднос заварочный чайник, несколько чашек и кувшин с холодной водой. Теперь надо их напоить, говорила я себе, поднимаясь по ступенькам. Тогда они уснут, и я смогу накормить свиней и кур, и развести огонь под вываркой, и узнать у Ройала и мистера Денио, как там бедные коровы. Твердый план действий придавал уверенность.

Однако как только я поднялась наверх, от уверенности не осталось и следа. Папу била такая крупная дрожь, что тряслась кровать. На шее у него вздулись вены, и он снова бормотал что-то бессвязное об убийстве и своей вине. Это лихорадка: жар сжигал папу заживо.

Я поставила поднос на комод и налила чашку чая.

– Папа, – прошептала я, прикоснувшись к его щеке. – Папа, ты должен это выпить.

Но он меня не слышал, он даже не знал, что я рядом.

– Папа, – сказала я громче. – Папа!

Он открыл глаза – и внезапно вцепился в мою рубашку и рывком подтянул меня к себе. Я вскрикнула от страха. Пролившийся чай обжег мне ноги, чашка со звоном разбилась об пол.

– Робертсон, ты мерзавец! – завопил папа. – Qu’est-ce que tu dis? Что я дрянь-человек? Так ты ей сказал? Ах ты сукин сын… Écoute-moi, vieux, écoute-moi… [7]

Я вырвалась, ушиблась о комод и налила новую чашку чая.

– Папа, пей! – закричала я. – Сейчас же! Прекрати нести чушь и выпей чай!

Он уставился на меня невидящими глазами. Но вдруг его взгляд смягчился.

– А где Лоутон, Мэтти? – спросил он. – Он что, еще не вернулся? Я слышу, как коровы…

– Он вернулся, папа. Он… он в хлеву, доит, – соврала я.

– Хорошо. Я рад, что он дома, – сказал папа, и по его щекам покатились слезы, и я пришла в ужас. Мой папа никогда не плакал! – Он ведь убежал, Мэтти. Убежал, потому что я ее убил.

– Чш-ш, папа, не говори так. Никого ты не убивал, – он, конечно, бредил, но чем даальше, тем сильней распалялся, и я боялась, что он снова придет в ярость.

– Я не убивал ее, Мэтти! – он повысил голос. – Не убивал!

Я решила потакать ему:

– Ну конечно, папа. Никто и не говорил такого.

– Лоутон говорил. Он сказал, это я виноват. Я уморил ее тяжкой работой. Что я должен был перевезти нас всех в Инлет и работать на лесопилке. Сказал, что я убил вашу маму, но что его убить мне не удастся, – папино лицо скривилось, и он всхлипнул, как ребенок: – Я не убивал ее! Я ее любил.

Я привалилась к комоду, чтобы не упасть, – ноги вдруг стали как ватные. Вот почему они поссорились, думала я. Вот почему папа метнул в Лоутона багор, а Лоутон убежал из дома. Вот почему папа больше никогда не улыбается. Вот почему он стал таким сердитым и угрюмым, вот почему он смотрит сквозь нас, не видя. Ох, Лоутон, думала я, некоторые вещи лучше не произносить вслух. Слова они и есть слова, сказал бы Ройал. Но слова имеют огромную силу.

– Лоутон не хотел такое сказать, папа. Маму убил рак, а не ты.

Папа кивнул, но было ясно, что он мне не верит. Вспышка ярости совсем его вымотала, и я этим воспользовалась, чтобы влить в него несколько глотков чая. Приподнимая папину голову, я обнаружила, что он весь горит. Я раздела его, прикрыв салфеткой с комода все, что мне не полагалось видеть. Потом я обтерла его холодной водой, прижимая прохладную влажную тряпочку к запястьям и локтевым и подколенным ямкам, чтобы охладить кровь.

Я никогда не видела папу голым. Нам не разрешалось входить в кухню, когда он мылся. Кожа у него на груди была мягкая, покрытая негустыми черными волосами. На спине были шрамы, они тянулись от плеч до пояса, – грубые, блестящие рубцы, оставленные пряжкой от ремня отчима. Я прижала руку к папиным ребрам и услышала, как бьется его сердце. На груди тоже были шрамы. Я их не видела, но чувствовала под рукой. Когда я его обтирала, его ужасно трясло, и он стискивал зубы, но мужественно терпел и не мешал мне. Закончив, я снова накрыла его простыней, сверху положила два одеяла и заставила выпить еще одну чашку чая. Я не очень разбираюсь в лечении лихорадки, но я знала, что папа должен пропотеть. Пот вытянет из него хворь.

– Я буду скучать по тебе, Мэтти, – внезапно сказал он.

– Я только зайду к сестрам, папа, – объяснила я.

Он помотал головой.

– Корова уходит с быком. С бараном корова не пойдет. И с козлом не пойдет. Козлы не читают, Мэтти, они не читают книг…

Он снова бредил.

– Тише, тише, папа, – сказала я. – Попробуй уснуть.

Когда он закрыл глаза, я взяла поднос и постаралась выбросить из головы то, что сказал папе Лоутон. Я не хотела об этом думать. Я здорово научилась не думать.

Зайдя в нашу спальню, я увидела, что Лу вырвало водой, которой я ее напоила, а Эбби слезла с кровати и, шатаясь от слабости, пытается вытереть Бет, у которой опять опорожнился кишечник. Я сама была виновата: дала им слишком много воды.

– Мэтти! Мэтт, ты где? – донеслось снизу.

– Я здесь, наверху!

Раздался быстрый топот ног по ступенькам, в дверях показался Ройал – и тут же скривился от вони.

– Что с коровами? – спросила я, выйдя к нему в коридор.

– Одна совсем плоха. Та, со звездочкой во лбу.

– Ромашка. Это не звездочка, а цветок, – глупо поправила я.

– Ей очень больно, Мэтт. Она страдает. Джон хочет… он спрашивает, где у твоего папы ружье.

– Нет, Мэтти, нет! Не позволяй ему! – отчаянно закричала с кровати Лу.

Я помотала головой.

Он взял меня за плечи.

– Мэтт, ей совсем худо. Это жестоко.

– В пристройке. Над дверью.

Он сбежал вниз, а я думала о Ромашке, о ее больших темных глазах и толстых усатых губах. И о том, как она никогда не лягалась, когда я ее доила, и всегда разрешала мне прижиматься щекой к ее мягкому брюху. Я думала о бедном Болдуине. И о быке, том страшном свирепом черном быке на лугу у Лумисов. Как он напугал Ромашку и Болдуина, но они все равно ломились к нему через забор, потому что хотели быть с ним рядом.

Я услышала треск выстрела, потом услышала, как Лу выкрикнула мое имя и выругалась. Потом я услышала звуки переполняющегося ночного горшка в папиной комнате, потом я услышала, как папа велит какому-то Арману пристрелить наконец этого проклятого медведя.

А потом, сидя на верхней ступеньке, я услышала тихий, сдавленный плач. Мой собственный.

Преходя́щий

– Ты еще даешь им то масло из тресковой печени, что я принесла? – спросила миссис Лумис.

Она сидела у себя на веранде и лущила горох в синий эмалированный таз. Я сидела напротив на старой плетеной лавочке. Рядом со мной, вытянув ноги, сидел Ройал.

– Да, мэм, – солгала я.

На самом деле я каждый день по чуть-чуть выливала это масло в раковину. Уж лучше маяться гриппом, чем глотать эту отраву.

Миссис Лумис мне здорово помогла. Она пришла к нам неделю назад, как только Ройал вернулся домой и сообщил ей, что у нас стряслось. Чего она только не принесла: ежевичные корни и ячменную воду от поноса; луковый сироп, виски и корень имбиря от жара. Свиной жир с камфарой и скипидаром от хрипов в груди. Она сказала, что редко встречала такой тяжелый грипп. Она и лечила нас, и готовила еду, и в конце концов вытащила нас из всего этого на свет божий. А мама Уивера ей помогала. Не знаю, что бы мы без них делали. Папа еще кашлял, а у Бет пока не было силенок встать с кровати, но опасность миновала.

– Ты поишь Бет имбирным чаем? Часто?

– Да, мэм. Ей гораздо лучше. Папа просил меня сказать, что он вам очень обязан. И что через день-другой он вам нанесет визит.

– Мне ни к чему его благодарности, Мэтти. Видеть, что сосед пошел на поправку, – это и есть лучшая благодарность. И к тому же я была не одна. Мама Уивера сделала не меньше.

– Да, мэм.

– Она мне, кстати, рассказала, что случилось с Уивером. Это ужасно. Я слыхала, Джим Хигби посадил этих людей в окружную тюрьму. Уивер молодец. Верно говорят: кто хочет, тот добьется.

– Да, мэм.

– Ты теперь вернешься в «Гленмор»?

– Папа повезет меня завтра утром. Потому я и принесла вашу корзинку и банки. Хотела вернуть их вам до отъезда.

Она подняла голову и устремила на меня взгляд бледно-голубых глаз.

– Ты там, должно быть, много чему научилась? Готовка, глажка и все прочее?

– Да… кое-чему…

– Это хорошо. Эйлин Хеннесси печет чудесные пироги с начинками. И отличный балтиморский торт. Она методичная стряпуха, насколько я помню. Все записывает. Тебе бы стоило попросить у нее какие-нибудь рецепты, – она выпрямила спину. Я услышала хруст. – Ну, пожалуй, хватит, – она подняла таз. – Ройал, прежде чем идти в дом, отнеси свиньям горох.

– Ага.

Сетчатая дверь за миссис Лумис захлопнулась, и мы остались наедине.

– Завтра в «Гленмор»? – спросил Ройал.

– Да. Прямо с утра.

– Выходной у тебя скоро?

– Вряд ли. Не осмелюсь просить. После того как я пробыла дома целую неделю…

– Угу.

Минуту-другую мы молчали. Я смотрела на пионы миссис Лумис. У некоторых уже опадали лепестки. За неделю, пока моя семья так тяжко болела, у меня не было ни времени, ни желания выбирать себе слово дня, – а хоть бы и было, все равно словарь остался в «Гленморе». Но одним из последних слов, которые я нашла там раньше, было слово преходящий. Это означает «мимолетный, недолговечный». Я вспомнила об этом, глядя на увядающие пионы.

– Ну тогда держи, – вдруг сказал Ройал.

Он достал из кармана маленький квадратик тисненой бумаги, сложенной во много раз. Внутри что-то лежало. Я развернула и увидела тусклое золотое колечко с тремя камешками: в серединке щербатый опал, по бокам от него два крошечных граната. Когда-то оно, наверно, было красивым.

Я посмотрела на Ройала.

– Ройал, ты… ты меня любишь?

– Ой, Мэтт. Я ж купил тебе кольцо, правда?

Я снова посмотрела на кольцо и подумала о том, как потеряла двух коров и потеряла бы больше, если бы не Ройал. Выжившие были еще очень больны. Они только-только начали опять давать хорошее молоко. Ройал их целую неделю кормил и заботился о них. И о телятах тоже. Он привел трех молочных коров своего отца, чтобы телята не голодали. И они сразу присосались, все, кроме Болдуина. Тот не желал сосать вымя чужих коров – пил только из ведра. И голову не желал поднимать. И не резвился с другими телятами – просто стоял на пастбище, совсем один, изо дня в день. Лу, как только смогла встать, начала ходить к нему. Она угощала его кусочками кленового сахара, но он не брал. Она чесала его за ушами и терла шею, но он увертывался. Лу не была ему нужна – ему была нужна Ромашка. Да только Ромашки больше не было, и мало-помалу он начал брать, что дают.

Как и все мы.

– Я скопил десять долларов, Мэтти. И у мамы тоже есть кой-какие сбережения. Она нам поможет. Да и ты кое-чего подсоберешь к концу лета, верно? Если все сложить, для начала нам хватит.

Я не отрывала взгляд от кольца.

– Согласна, Мэтти?

Я надела кольцо. Оно было как раз.

– Согласна, Ройал, – сказала я. – Пойдем ко мне, скажем папе.

Южный Оцелик

2 июля 1906

Понедельник, ночь

Мой милый Честер,

Надеюсь, ты простишь меня за неровные строчки – я уже прилегла. Я так тяжко трудилась весь день… С утра помогала маме стирать, потом – готовить обед. После обеда собирала клубнику, и это было весело, только я ужасно устала. Поля здесь красные от ягод. А сейчас, вечером, мама варит варенье и печет печенье и хлеб. С тех пор как я приехала, мы едим ягоды почти каждый день. Мама говорит, из меня получится прекрасная стряпуха. Что ты на это скажешь? Я сегодня ужинала одна: жареный картофель кубиками, и французский тост, и еще много разного вкусного…

Я отрываюсь от письма Грейс и смотрю во тьму. Тоска по маме вдруг становится острой до боли. Мне так нужна моя мама, так не хватает ее прямо сейчас. Она тоже варила варенье и пекла вкуснейший розовый клубничный торт. Сладкий, как ее поцелуй у меня на щеке. Иногда после полудня она собирала корзинку ягод и ставила их, нагретые солнцем и ароматные, на кухонный стол, а рядом – миску со свежими сливками и еще одну, с кленовым сахаром. Мы обмакивали клубничины сперва в сливки, потом в сахар и жадно уминали. И на вкус это была не просто клубника, а что-то еще. Такой вкус, как будто папа насвистывает, возвращаясь ночью с поля, или новорожденный теленок в первый раз встает на ножки, или Лоутон рассказывает нам у костра страшные истории про привидения. Я думаю, это был вкус счастья.

А однажды мама сделала это лакомство только нам двоим, мне и себе. Это было, когда у меня начались первые месячные. Она усадила меня за стол в кухне, накрыла мою ладонь своей и сказала, что я больше не девочка, а взрослая девушка, а главное сокровище девушки – это ее целомудрие, и что я никогда и ни за что не должна отдавать свое целомудрие ни одному мужчине – только тому, за которого выйду замуж.

– Ты меня понимаешь, Мэтти? – спросила она.

Я надеялась, что понимаю. Я знала, что целомудрие – это «добродетельность, чистота и непорочность», потому что однажды это было моим словом дня. Но я не знала, что мужчин все это интересует; Фрэн говорила, им интересно только подержаться за наши груди. Так что я спросила:

– А где оно, мое целомудрие?

– У тебя под юбкой, – ответила мама, слегка покраснев.

И тогда я тоже покраснела, потому что поняла, что она имела в виду. Может, не совсем, но поняла. По крайней мере, я знала, где целомудрие у коровы и курицы и зачем оно нужно.

А потом я спросила:

– Мама, а как понять, что мужчина тебя любит?

– Ты просто поймешь, и все.

– А как ты поняла? Папа сказал «я тебя люблю» и подарил тебе красивую открытку или еще что-то, и тогда ты поняла?

Мама рассмеялась.

– Это похоже на папу?

– Но тогда как?

– Просто поняла, и все.

– А как я пойму?

– Просто поймешь, и все.

– Но как, мама, как?

Она не ответила. Только покачала головой и сказала:

– Ох, Мэтти, ты задаешь слишком много вопросов.

Грейс, должно быть, очень сильно любила Честера, раз отдала ему свое целомудрие до свадьбы. Я догадываюсь почему. Он был очень красивый. Темные волосы, пухлые губы и эта легкая, летящая улыбка, от которой у тебя внутри все трепещет. Он хорошо одевался, и походка у него была такая неспешная, почти ленивая, руки в карманах. Я пытаюсь вспомнить, какие у него глаза, но не могу. Он ни разу не посмотрел мне в лицо.

Интересно, как Грейс убедила себя, что Честер ее любит. И удалось ли ей верить в это до самого конца. Мужчины редко говорят такие вещи напрямую. Минни говорит, нужно искать знаки. Моется ли он перед встречей с тобой? Подает ли руку, чтобы помочь тебе залезть в повозку? Покупает ли тебе конфеты сам, без намека?

Ройал моется, да. И надевает чистую рубашку. И если говорит, что зайдет за мной в семь, то ровно в семь он тут как тут. И другое он делает. Я откидываюсь на подушку и долго перебираю в памяти это другое, снова, и снова, и снова, но без толку. Мама сказала: «Ты просто поймешь, и все». Вот я и понимаю. Мне кажется, я всегда понимала.

– Бедная, несчастная, глупая Грейс, – шепчу я во тьму. – Бедная, несчастная, глупая Мэтт.

Тренóдия

– Мэтти, ты получила пакет? – спросила миссис Моррисон.

Она стояла за столом в холле и разбирала почту. Три часа дня, обед уже кончился, и столовая закрылась до ужина, который начинался в шесть. Но у нас все равно не было ни минутки свободной, и я как раз направлялась наверх, чтобы отнести в бельевую на втором этаже стопку свежевыглаженных простыней.

– Нет, мэм. Какой пакет?

– От учительницы. Она его оставила тут примерно час назад. Я тебя искала, но не нашла. И тогда попросила Аду отнести его наверх.

Я поблагодарила ее и со всех ног помчалась на чердак, по пути как попало забросив простыни в бельевую. Мне было жутко любопытно. Я никогда раньше не получала никаких пакетов.

Меня ждал увесистый сверток, обернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. Под бечевку был подсунут конверт с эмблемой «Гленмора». Первым делом я развернула сверток: мне не терпелось узнать, что в нем. Это оказались три книги: «Сестра Керри» Теодора Драйзера, «Джунгли» Эптона Синклера и «Тренодия» – сборник стихов Эмили Бакстер. Значит, несмотря на мужнин запрет, мисс Уилкокс написала еще одну книгу! Я взволнованно прижала маленький томик к груди. Я не знала, что такое тренодия, поэтому достала из-под кровати словарь и проверила. Выяснилось, что это надгробный плач, погребальная песнь. Я улыбнулась: похоже, в этих краях я не единственная любительница всего мрачного и угрюмого. Следом я вскрыла конверт, развернула лист бумаги и ахнула: оттуда выпорхнула пятидолларовая купюра. Я подняла ее. А потом прочла письмо.

Дорогая Мэтти,

Я подумала, что эти книги могут тебе понравиться. (Только спрячь хорошенько Драйзера.) Особенно я надеюсь, что тебя порадует томик стихов, потому что мне хочется оставить тебе что-то на память. Завтра я покидаю Игл-Бэй. В следующем учебном году я уже не буду преподавать в школе. Я рассчитывала сказать тебе все это лично, но миссис Моррисон тебя не нашла. Ниже ты увидишь адрес моей сестры Аннабель. Я ей рассказывала о тебе, и она с радостью предоставит тебе комнату. А купюра, вложенная в это письмо, поможет тебе добраться до Аннабель…

Дальше было что-то еще, но я не дочитала.

– Вы не можете уехать! – сказала я вслух. – Вы не имеете права!

Я вылетела из комнаты и бросилась вниз по лестнице. В кухне Уивер сидел за столом и ел мороженое. На лице по-прежнему виднелись следы побоев – дело рук пьяных трапперов. Ни глаз, ни губа еще не зажили до конца. Стряпуха и мистер Сперри сняли с плиты верх и теперь с хмурым видом стояли над ней, разглядывая внутренности.

– Мистер Сперри, можно мне взять двуколку, пожалуйста? – выпалила я задыхаясь. – Мне нужно в Инлет, срочно.

– Ты в своем ли уме? – возмутилась Стряпуха. – До ужина считанные часы. И к тому же с Демоном ты сама не управишься.

– Я вернусь вовремя, клянусь, – сказала я. – И с Демоном я отлично управлюсь. Пожалуйста, мэм…

– Нет. И на этом все, – отрезала Стряпуха.

– Тогда я пойду пешком.

– Только попробуй.

– Мэтти, а в чем дело-то? – спросил мистер Сперри.

– Моя подруга. Она… у нее неприятности. Мне срочно надо с ней увидеться.

– Одна ты не поедешь, миссис Хеннесси права. Демон – та еще бестия, не зря он получил свою кличку. Я бы отвез тебя, если б мог, но мне кровь из носу требуется починить эту плиту до ужина.

– Но мне нужно поехать! – я уже всхлипывала. – Мне очень, очень нужно.

Все трое – мистер Сперри, Стряпуха и Уивер – посмотрели на меня. Другие девочки в «Гленморе» часто плачут: то поссорятся, то скучают по дому, то просто станет тоскливо, – но я здесь не плакала никогда. Ни разу.

Уивер положил ложку.

– Я поеду с ней, – сказал он.

Мистер Сперри перевел взгляд с меня на Уивера, потом обратно и покачал головой.

– Ну ладно, – сказал он, – езжайте. Но чтобы ровно в шесть были тут, иначе пеняйте на себя.

Я запрягла Демона, коня мистера Сперри, и мы понеслись по Большой Лосиной дороге, а потом по тракту до самого Инлета. По пути я рассказала Уиверу про пакет с книгами и про то, кто такая на самом деле мисс Уилкокс.

У «Лачуги Фостера» Уивер забрал у меня поводья и велел идти в дом.

– Я здесь подожду, – сказал он. – Не выношу эти женские сцены со слезами.

Я понимала, что таким образом он дает мне возможность побыть наедине с мисс Уилкокс, и была ему за это благодарна. Я взбежала по ступенькам на заднее крыльцо, уставленное коробками и ящиками, и громко забарабанила в дверь.

– Мэтти, ты? – удивилась мисс Уилкокс, открыв мне. – Как ты тут оказалась?

– Мисс Уилкокс, почему вы уезжаете? Пожалуйста, пожалуйста, не уезжайте!

– Ох, Мэтти, – вздохнула она и обняла меня. – Входи, садись.

Она проводила меня в библиотеку. Я села с ней рядом на диванчик и огляделась по сторонам. Книг не было. Ни единой. И на письменном столе было пусто. Та хорошая писчая бумага, ручки, карандаши – все уже было упаковано.

Я услышала чирканье спички о коробок, потянуло дымом. Мисс Уилкокс закурила.

– Хочешь чаю, Мэтти? – спросила она.

– Почему вы уезжаете, мисс Уилкокс? – спросила я, глотая слезы. – Вы не можете уехать! У меня никого нет, кроме вас!

Я услышала звяканье браслетов и ощутила ее руку у себя на запястье.

– О нет, Мэтти, это не так. У тебя есть твоя семья, и Уивер, и остальные друзья.

– Это совсем другое! – выкрикнула я сердито. – Все эти недели, мисс Уилкокс, пока я просила у тети Джози и дяди Пополам денег, чтобы уехать в Барнард, а вы пришли поговорить с папой и он сказал «нет», – даже от одной мысли, что вы сидите здесь, в этой комнате, читаете свои книжки и пишете свои стихи, – даже от одной этой мысли мне делалось спокойнее, и я становилась храбрее. Почему вы уезжаете, ну почему?!

– Мой муж выполнил свою угрозу. Он в ярости оттого, что у меня вышла новая книга. Он лишил меня средств к существованию. И сделал так, чтобы я не могла больше зарабатывать себе на жизнь. По крайней мере, здесь. Он написал попечителям школы, рассказал им, кто я. Мне пришлось подать в отставку.

– Но вы хорошая учительница! Лучшая из всех, какие тут были!

– К сожалению, Мэтти, попечительский совет с тобой не согласен. Они говорят, я растлеваю юные умы.

– Но они же, наоборот, хотели, чтобы вы тут остались. Они написали вам письмо тогда, в мае. Вы мне сами говорили.

– Им нужна была Эмили Уилкокс, а не Эмили Бакстер.

– Но, может быть, вы все-таки останетесь? Вы могли бы устраивать чтения в «Гленморе». Они там проводят литературные вечера. Или вы могли бы…

– Мой муж уже едет, Мэтти. Сестра прислала мне телеграмму. Он всего лишь в дне пути отсюда, не больше. Если он застанет меня тут, когда приедет, то мне одна дорога – в кабинет врача, а оттуда – в заведение для душевнобольных, где мне запихнут в глотку столько пилюль, что я и собственное имя забуду – не говоря уж о том, чтобы писать стихи.

– Он не посмеет!

– Посмеет. Он влиятельный человек, и у него влиятельные друзья.

– Куда же вы поедете? – спросила я, испугавшись за нее.

Она откинулась на спинку дивана и выдохнула длинную струйку дыма.

– Бабушка оставила мне немного денег. Счет на мое имя, муж не имеет права к ним прикасаться. Пусть сумма и небольшая, но хоть что-то. Плюс у меня есть машина и кое-какие драгоценности. Думаю все это заложить и уехать в Париж. По драгоценностям я особо скучать не буду, а вот по машине – очень, – она снова затянулась сигаретой и положила ее на край блюдца.

– Завтра я поеду на ней в город. До Мак-Кивера по тракту, а потом по дороге Лосиной реки – до Порт-Лейдена. А оттуда проселочными дорогами до Роума и потом прямиком в Нью-Йорк. Так, чтобы не наткнуться на Тедди. Не хочу рисковать. Машина у меня вместительная, в нее войдет вся моя одежда и несколько коробок с книгами, а больше мне пока ничего не нужно. Остальное отправлю сестре. Буду скрываться у нее, пока не продам машину. А как окажусь во Франции, брошу все силы на то, чтобы добиться развода. Тедди намертво против, но, надеюсь, мне удастся так его разозлить, что он передумает. Еще несколько томиков поэзии – и дело в шляпе, – мисс Уилкокс произнесла это с улыбкой, но сигарета в ее пальцах дрожала.

– Простите меня, – сказала я.

– За что?

– За то, что кричала на вас. Я такая эгоистка.

Она сжала мою руку и сказала:

– Чтобы описать тебя, Матильда Гоки, потребуется много, очень много разных слов, но слова «эгоистка» среди них не будет, это уж точно.

Мы несколько минут посидели молча, мисс Уилкокс курила и держала меня за руку. Мне хотелось навек остаться в этой комнате. С моей учительницей. Но я знала: чем дольше я с ней сижу, тем меньше у нее времени на сборы. А к утру она должна уже покинуть эти края.

– Мне пора, – сказала я наконец. – Меня там Уивер ждет. Мы должны к шести вернуться в «Гленмор». Иначе нам несдобровать.

– Да, Мэтти, конечно. Тебе нужно зарабатывать на жизнь. Может, когда-нибудь ты сможешь навестить меня в Париже. Или, если все пойдет хорошо, я смогу рано или поздно приехать домой. И тогда мы с тобой пообедаем где-нибудь в кампусе Барнарда.

– Вряд ли, мисс Уилкокс, – сказала я, глядя в пол.

– Но почему?

– Я не еду в Барнард. Я остаюсь.

– Боже, Мэтти, почему? – она выпустила мою руку.

Несколько секунд я не находила слов.

– Ройал Лумис сделал мне предложение, – сказала я наконец. – И я ответила «да».

У Мисс Уилкокс сделался такой вид, словно из нее выкачали всю кровь.

– Ясно, – сказала она.

Она хотела добавить что-то еще, но я ее перебила.

– Вот ваши пять долларов, – я достала купюру из кармана юбки. – Спасибо, мисс Уилкокс. Вы очень щедры. Но мне они не понадобятся.

– Нет, Мэтти, оставь их себе. У молодоженов на первых порах с деньгами бывает туго. Пусть они будут только твои. На бумагу и ручки.

– Спасибо, – сказала я, понимая, что она хочет услышать именно это. И зная при этом, что, скорее всего, эти деньги пойдут не на бумагу и ручки, а на кормовую кукурузу или на цыплят.

– Всего тебе самого доброго, Мэтти, – сказала моя учительница, провожая меня до двери.

– И вам тоже, мисс Уилкокс.

Она попрощалась с Уивером, пока я забиралась в двуколку. Обняла его и велела хорошо учиться в Колумбийском университете. Сказала, что поживет какое-то время в Париже и что Уивер непременно должен приехать туда к ней в гости. Когда мы тронулись в путь, я обернулась и посмотрела на ее силуэт в дверном проеме. Она внезапно показалась мне совсем маленькой. Маленькой, хрупкой и беззащитной, не такой, как полчаса назад, когда я только вошла к ней.

– Н-но! – прикрикнула я, щелкнув поводьями, и Демон припустил рысью.

– Все хорошо? – спросил Уивер.

– Все в порядке.

Мы проехали мимо салуна, мимо магазинов О’Хары и Пейна, мимо парикмахерской, почты и школы. Как только мы покинули пределы городка, я туго натянула поводья, остановила Демона и закрыла лицо руками.

– Ладно тебе, Мэтт, – Уивер похлопал меня по спине. – Она же не умерла. Ты с ней еще увидишься.

– Все равно что умерла. Я никогда больше ее не увижу. Я это точно знаю.

– Увидишь, конечно. Не станет же она вечно торчать во Франции. Когда-нибудь окажется в Нью-Йорке.

– Я не окажусь, – тихо сказала я.

– Что?

Я не хотела ему рассказывать, но понимала, что нужно. Я и так скрывала это от него много недель, и больше молчать было нельзя.

– Уивер… Я не еду. Не еду в Нью-Йорк, – сказала я.

– Не едешь? Но почему?!

– Мы с Ройалом… он и я… мы встречаемся, и я… то есть он… В общем, я остаюсь здесь. Я выхожу замуж.

– За Ройала?! Ройала Лумиса?

– Ты знаешь другого Ройала?

– О господи, Мэтти! Поверить не могу! Я видел, как он за тобой заезжал, видел, как вы вместе катались, но я не думал, что это всерьез. Почему бы тебе не выйти за Демона? Или за Барни? Или вот за тот булыжник?

– Уивер, прекрати.

– Но он и мизинца твоего не стоит! Скажи, он пишет? Он может написать рассказ, как ты? Он читает книги? Он вообще умеет читать?

Я не ответила.

– Ты показывала ему свою тетрадь? Он читал твои рассказы? Скажи, Мэтти. Ответь только на один этот вопрос.

Но я не ответила. В этом не было смысла. Я не могла объяснить ему, что да, мне нужны книги и слова, но еще мне было нужно, чтобы кто-нибудь держал меня в объятиях и смотрел на меня так, как Джим смотрел на Минни, когда она родила ему двойню. И я не могла объяснить, что покинуть семью – нарушить клятву, которую я дала маме, – для меня все равно что вырвать собственное сердце.

Уивер разорялся всю дорогу. Я его не перебивала. Это было лучшее, что я могла для него сделать.

Когда один из двух коней в упряжке сильнее другого, тому, что послабее, приходится туго. Вот так же чувствуешь себя, когда твой друг – Уивер. Я бы очень, очень хотела поехать в Нью-Йорк. Я бы хотела быть такой же сильной, как Уивер, и такой же бесстрашной.

Но не могла.

Балагу́рить

– Ада! Уивер! Мэтти! Фрэнсис! Тащите пироги! И мороженое тоже! – кричала Стряпуха, стоя в дверном проеме.

– Да, мэм! – проорали мы в унисон.

– И лимонад не забудьте!

– Да, мэм!

– И не орите мне тут! Это курорт, а не лагерь лесорубов!

– Да, мэм! – хором гаркнули мы и, давясь смехом, вывалились из кухни, пронеслись через столовую и сбежали по ступеням парадного входа на лужайку перед «Гленмором».

– Трепаться, – бросил Уивер, пробегая мимо меня.

– Калякать! – крикнула я ему вслед.

Это было Четвертое июля, главная ночь летнего сезона, и ни один отель – на Большом Лосином озере, на Четвертом озере, на каком угодно озере штата Нью-Йорк – не закатывал такого празднества, как «Гленмор». У нас собралось не меньше сотни собственных постояльцев, да еще гости из других отелей, пересекшие озеро на лодках, да чуть ли не все жители Большой Лосиной станции, Игл-Бэя и Инлета. Пускали всех – вот все и приходили. Отель брал доллар со взрослого и пятьдесят центов с ребенка, и люди весь год копили, чтобы прийти всей семьей. За эти деньги можно было умять столько жареных цыплят – и свиных ребрышек, и печеной кукурузы, и картофельного салата, и салата из трех бобов, и салата с макаронами, и лепешек, и пирожных с клубникой, и пирогов, и мороженого, и пива, и лимонада, – сколько в тебя влезет. А еще можно было послушать духовой оркестр из Ютики и потанцевать, если захочется. И погулять в лесу, и покататься на лодке. А когда темнело и спадала жара, с причала запускали настоящие фейерверки и все глазели и любовались.

Сам отель стоял красивый, как картинка. Веранда и балконы были украшены красными, белыми и синими лентами. Пышно цвели алые розы и голубые гортензии. Все до единого окна светились, и даже лодочный причал был залит светом фонариков. Столы, сооруженные из поставленных на козлы досок и накрытые звездно-полосатыми скатертями, прогибались под тяжестью блюд и напитков. Отовсюду доносились музыка и смех.

На лужайке перед отелем яблоку было негде упасть. Да и повсюду, куда ни бросишь взгляд, было полно народу. Туристы в льняных костюмах и туристки в вечерних платьях – и местные в линялых и залатанных выходных нарядах. Даже Гамлета приодели для такого случая: на шее у него красовался красно-бело-синий бант. Мой папа тоже был здесь: стоял и беседовал с Фрэнком Лумисом, Джорджем Бёрнапом и другими мужчинами, а мне кивнул, когда заметил. Мама Уивера болтала с Альмой Макинтайр. Тетя Джози донимала бедного Арна Сэттерли расспросами о том, кто же все-таки вознамерился купить землю Эмми Хаббард. Я старалась не попадаться тете на глаза. Она успела нажаловаться всем и каждому, как эгоистично и неблагодарно с моей стороны было устроиться в «Гленмор». Она злилась, потому что папа не согласился, чтобы Эбби убирала у нее в доме, и ей пришлось нанять местную девушку и платить ей. Дядя Вернон что-то обсуждал с преподобным Миллером и его женой и с мистером и миссис Беккер. Миссис Лумис накладывала себе макаронный салат. Эмми Хаббард, исхудавшая и встревоженная, отгоняла своих детей от стола с пирогами. У нее не было денег, чтобы привести их всех на праздник, но мистер Сперри всегда пускал их бесплатно. Только об этом никто не должен был знать – мистер Сперри не желал, чтобы его считали мягкотелым. Миссис Хилл, мама Фрэн, отвела дочь в сторонку и за что-то ее отчитывала. Вероятно, за то, что та накануне улизнула в «Уолдхейм» к Эду Компё. Фрэн старательно делала большие невинные глаза.

Уивер снова пронесся мимо меня, в каждой руке по пустому кувшину.

– Судачить, – бросил он на бегу.

– Точить лясы, – отбила я подачу.

Моим словом дня было балагурить, и вокруг него была устроена наша с Уивером дуэль. Оно означает «весело, с шутками, болтать». Мне нравилось, как оно звучит, – в нем так и слышалась живая болтовня.

– Мэтт! Куда это поставить? Миссис Хеннесси попросила отнести.

Это был Ройал, и в каждой руке он держал по пирогу. Я чувствовала, что на нас сейчас устремлены взгляды, и это наполняло меня гордостью и важностью. Я взяла у него пироги и поставила на десертный стол.

– Пойду потолкую с Томом Лесперансом, – сказал он, сжав мне руку выше локтя. – Увидимся попозжей.

Возвращаясь в кухню, я прошла мимо Белинды Беккер. На ней было очень красивое муслиновое платье в мелкий горошек, с широким светло-голубым поясом, и она висела на руке Дэна Лумиса так, словно без него не устояла бы на ногах. С ними была и Марта Миллер. Она уставилась на меня исподлобья, и взгляд ее был кислее самого кислого лимона.

Я увидела Минни и Джима. Они стояли внизу, у озера, Минни подняла лицо к мужу. Она по-прежнему казалась мне усталой – но она улыбалась! И он улыбался, и, прежде чем они пошли обратно на лужайку, он наклонился к Минни и поцеловал. Прямо в губы. И я поняла: то, что между ними, прекрасно. Несмотря на все трудности. И я надеялась, что у меня тоже будет что-то похожее.

– Я-то думала, ты его ненавидишь, – сказала я, когда Минни подбежала ко мне, приветственно маша рукой.

– Выйдешь замуж – поймешь, – ответила она, целуя меня в щеку.

– Ах ты хитрюга!

– Сама ты хитрюга! Почему ты мне не рассказала про Ройала Лумиса? Все кругом только о вас и шушукаются!

– Я пыталась! Но ты сперва расплакалась и раскричалась, а потом уснула как убитая. Мне столько тебе всего надо рассказать, Минни, ты даже не…

– Минни! Тебе какого пирога взять?

– Я сейчас, Джим! – крикнула она во весь голос, чмокнула меня еще раз в щеку и побежала к мужу.

Я смотрела ей вслед, смотрела, как она вливается в толпу женщин, бесконечно и бессмысленно суетящихся из-за пустяков вроде лимонада или тортов, и меня уколола ревность: раньше мы с Минни принадлежали друг другу, и она была только моей, а я – только ее. А теперь она принадлежит своим детям. И Джиму. И их дому, их общей жизни. Не мне.

Кто-то легонько стукнул меня по голове. Конечно, Уивер – несется рысью с подносом в руках.

– Говорить.

– Разговаривать, – отозвалась я, шлепнув его по спине.

– Ну это совсем тупо.

– Как и «говорить»!

– Мэтти! Ешчо цыплята, пошшалуйста! – окликнул меня Генри, возясь с грилем для барбекю.

– Сейчас, Генри, – сказала я и подобрала юбки, чтобы взбежать вверх по ступенькам.

Хотя уже смеркалось, я разглядела, что Генри снова точит разделочный нож. Лучше бы я этого не видела. Конечно, я понимала, что это всего-навсего дурацкое суеверие, но все же мне стало не по себе.

Но не успела я дойти до кухни, как ко мне подбежала Ада и схватила за руку.

– Ройал и Марта Миллер только что поругались! – сказала она.

Я выпучила на нее глаза.

– Ройал? Не может быть. Он минуту назад был здесь. Ты сама видела?

– Нет.

– Тогда откуда…

– Это мой братишка Майк, он вечно во все сует свой нос. Он зашел за лодочный ангар пописать. Они его не заметили. Майк говорит, он ничего не видел, да и слышал не все, но ясно разобрал, как Марта сказала Ройалу, что, похоже, его разбитое сердце чересчур быстро срослось.

Мое собственное сердце как будто налилось свинцом.

– Но он сказал мне, что идет поговорить с Томом Лесперансом.

– С Томом? Да его вообще тут нет. Пойду разыщу Майка, спрошу, не подслушал ли он еще чего-нибудь. А может, и Ройала найду заодно.

– Ада, не… – начала я, но тут кто-то громко прокричал мое имя и обхватил меня за талию. Я обернулась и увидела самую младшую из своих сестренок. – Бет, ради всего святого, чем это ты так замурзалась?

– Это клубничный пирог, Мэтт! Объедение!

И Бет, визжа и заливаясь смехом, унеслась куда-то вместе с двумя такими же малышками. Какое счастье, что она вновь здорова.

Кто-то издали помахал мне. Это оказалась Эбби. Она стояла рядом с двумя младшими сестренками Минни, каждая из которых держала на руках одного из Минниных близнецов.

– Спроси у Мэтти, – услышала я голос Эбби, подходя к ним, – она знает.

– Что я знаю? – рассеянно спросила я, озираясь в поисках Ройала. И Марты.

– Знаешь, куда внезапно подевалась мисс Уилкокс, – громким драматическим шепотом сказала Клара Симмс, обожавшая сплетни.

– Она собиралась ехать в Париж, – уклончиво ответила я.

Мне не хотелось говорить о мисс Уилкокс. Я слишком сильно по ней тосковала.

Клара прищурилась.

– А я слыхала кое-что другое. Я слыхала, что она написала какие-то грязные стишки под чужой фамилией, а попечители школы ее раскусили и с треском выперли.

– Она пишет прекрасные стихи, Клара, – вспыхнула я. – Ты хоть один из них читала?

– Еще чего! Я бы не стала, ни за какие коврижки. Мама говорит, эти ее книжонки жутко непристойные. И опасные.

Вот и мисс Уилкокс однажды сказала, что книги опасней любого оружия. Но, наверное, это только когда они попадают в нужные руки. В руках Клары Симмс книга может быть опасной, разве что если Клара даст ею кому-нибудь по голове.

– Мэтти, где цыплята? – крикнул Генри.

– Скоро вернусь, – сказала я девочкам и бросилась в отель.

Я отнесла Генри цыплят и тут же побежала обратно – за кукурузой, лепешками и салатом из бобов. По пути, на парадной лестнице, я увернулась от Номера Шесть. Он проделывал один из своих излюбленных грязных трюков: наклонялся, якобы снимая с башмака несуществующую пылинку. И когда какая-нибудь девушка подбирала юбку, чтобы не оступиться на лестнице, он из этой позиции мог безнаказанно пялиться на ее лодыжки.

Отдав Генри все, что ему требовалось, я вернулась к Эбби и сестрам Симмс.

– А где Лу? – спросила я, озираясь по сторонам.

– А ты что, еще не видела ее? – ответила Эбби вопросом на вопрос.

– Нет. А что?

Эбби показала пальцем на большую коричневую пивную бочку. Возле бочки стоял мальчик, худой и гибкий, очень плохо подстриженный, и, озираясь, тайком наливал себе пиво.

– Причем тут Лу? – спросила я.

– Мэтти, это и есть Лу.

– Господи, Эбби! Что она сделала со своими волосами?

– Обкорнала. Одним махом. И все время грозится сбежать из дому. Поскорей бы уж.

Я подкралась к Лу сзади.

– Ты что творишь? – прошипела я, отнимая у нее пивную кружку.

– Пиво пью, – она вырвала кружку у меня из рук, осушила одним глотком и выдала такую долгую и мощную отрыжку, что даже пришлепнула губами.

Я схватила ее за запястье.

– Луиза Энн Гоки, мне стыдно за тебя!

– А мне плевать.

– Глянь на свои волосы! Ты же наполовину лысая. А папа что сказал, когда увидел?

– Ничего. Он даже не заметил. Он вообще меня не замечает. Пусти меня, Мэтт, пусти! – она рывком высвободила свою худенькую руку и упорхнула, как воробушек, к мальчишкам – младшим Лумисам, явно затевавшим какую-то шалость.

– Чего это у ней? Парша, что ли?

Это был Ройал. Он жестом предложил мне лепешку со своей тарелки. Я взяла.

– Она отстригла себе волосы. Опять.

– С чего это она?

– Потому что она злится.

Это была правда. Лу злилась так, что мне было страшно. Она не просто злилась – она была в ярости. Почему папа не замечает? Почему он ничего не сделает?

– Ей цвет волос не нравится или что?

– Да нет, Ройал, цвет тут ни при чем, – ответила я с досадой. – Это все из-за того, что мы потеряли маму, а потом еще Лоутон… – я заметила, что он смотрит не на меня, а на свой салат из бобов, и осеклась. – А где ты был? – спросила я.

– Еду набирал, с Томом толковал.

– А он здесь?

– Том-то? Да, вон он, – Ройал показал на веранду. Том и правда стоял там, прислонившись к колонне, и болтал с Чарли Экклером.

Ада, должно быть, ошиблась, думала я. Ведь ее брат не видел ссору, а только слышал. Может, он перепутал голоса. Может, Марта ссорилась с кем-то другим, не с Ройалом.

– Твоему папе не придется расчищать те его северные акры, – сказал Ройал, жуя пирог. – А то он мне говорил, что, мол, собирается.

– Да? Почему не придется? – рассеянно спросила я, против собственной воли все еще выискивая взглядом Марту.

– Я там был вчера, ягоды собирал. Там, где наша земля граничит с вашей и с Хаббардами. У него там отличные кусты черники. Пусть растут. Дачникам нужна черника – пироги, блинчики, все такое.

К нам приблизилась Минни, улизнувшая от своего Джима, а следом за ней Ада и Фрэн. Они принялись щебетать о том, кто с кем пришел, и Ройал, непривычный к шумной женской болтовне, отошел к брату.

– Ох, Мэтти, он такой красавчик! – вздохнула Ада, едва он удалился на безопасное расстояние. – Как тебе удалось его заполучить?

Ада ничего такого не имела в виду, но мне все равно стало неуютно от ее вопроса. Потому что я и сама себе часто его задавала.

– Они целовались в лодке на Большом Лосином озере, вот как, – принялась поддразнивать меня Фрэн.

– Откуда ты знаешь? Тебя-то там точно не было, – сказала я.

Фрэн ухмыльнулась:

– Никогда не верти шуры-муры в деревне, Мэтт. Потому что у картошки есть глазки…

– …а у кукурузы – ушки, – закончила за нее Ада, хихикая.

– Она у нас скоро станет Мэтти Лумис, – сказала Минни. – Вы уже решили, когда свадьба? Спорим, еще в этом году? Спорим, еще до сенокоса? Даже не сомневаюсь.

– А я вот сомневаюсь, – послышался вдруг чужой голос.

Я вздрогнула и резко обернулась. Марта Миллер. Они с Белиндой Беккер незаметно подошли к нам. У Белинды лицо было таким, словно ей сунули под нос что-то вонючее, у Марты – бледным и осунувшимся.

– За тобой небось дают приданое, Мэтти Гоки, – сказала Марта. – Большое приданое.

– Мэтти, в отличие от некоторых тут, приданое не требуется! – возмущенно сказала Минни.

– Еще бы, с такими-то сиськами, – хохотнула Фрэн.

Я залилась краской, и они все рассмеялись, даже Белинда. Но только не Марта. Она просто стояла и смотрела на меня, и глаза у нее были злые. И опухшие. Она явно только что плакала.

– Ройал – второй по старшинству, – сказала она. – Большая часть фермы рано или поздно достанется Дэну. Но земля Лумисов граничит с землей твоего отца, верно, Мэтти?

– Марта, перестань. Пошли, – позвала ее Белинда.

Марта не обратила на нее ни малейшего внимания.

– Если Ройал на тебе женится, он сможет выпросить сколько-то акров у своего отца и еще сколько-то у твоего. Всего наберется десять, а то и пятнадцать. Да он и всю ферму твоего папаши когда-нибудь заполучит. Лоутон же сбежал и возвращаться не думает, правда?

– Марта! – с укором воскликнула Белинда и потянула ее за руку. Но Марта сбросила ее руку и продолжила:

– А тут еще и земля Эмми Хаббард. Двенадцать акров. Точнехонько между землей Лумисов и твоего отца. Удобно, правда? И как раз скоро аукцион – вот забавное совпадение!

– Да кому до этого дело, Марта? Сколько же в тебе яду! Пошла бы, что ли, пунш отравила, – сказала Фрэн.

Я ощутила, как кровь застывает в жилах.

– Что ты сказала, Марта?

– Эмми не платит вовремя налогов уже пятый, а то и шестой год, и всем плевать. И тут вдруг Арн выставляет ее землю на аукцион. Ничего странного не замечаешь?

– Потому что появилась заинтересованная сторона, – сказала я, вспоминая, как тетя Джози и Альма Макинтайр держали над паром адресованное Эмми письмо. – Кто-то из города, кто ищет землю подешевле.

Марта усмехнулась:

– О да, заинтересованная сторона, это уж точно. Только она не из города. Она живет в Игл-Бэе, и звать ее Ройал Лумис.

Фрэн громко расхохоталась:

– Дура ты набитая, Марта! У Ройала нет таких денег!

– Зато у его матери есть. Айва копила два года. Продавала яйца, масло – тут квотер отложит, там полдоллара. За зиму сшила два лоскутных одеяла и продала их в магазин Коэна. И дачников обшивала. Она-то и подбила Арна наложить арест на имущество Эмми. Написала его боссу в Херкимер, что это нечестно, когда все платят налоги, а Эмми все сходит с рук.

– Но зачем это Айве? – спросила Ада.

Марта пожала плечами.

– У нее на то свои причины. Так или иначе, она скопила деньжат и дает их Ройалу, чтобы он купил землю Хаббардов и завел себе ферму. И, говорю же, еще твой отец подарит вам на свадьбу сколько-то акров, да отец Ройала – как все удачно сложилось, скажи-ка, Мэтти!

Я не могла ответить. Слова застряли в горле, царапали его, словно колючки.

– Думала, ты самая умная, да, Мэтти? Вечно уткнешься в книжки и жизни не видишь. Ройал говорит, ты знаешь много слов, зато знать не знаешь, как ублажить…

– Марта, еще слово – и ты останешься без зубов, обещаю, – сказала Фрэн. – Богом клянусь.

– Хватит, Марта, идем! Вон Дэн мне машет, – сказала Белинда. Она снова потянула подругу за руку, и на этот раз они ушли.

– Не слушай эту чушь собачью, Мэтти. Она все выдумала. Из ревности. Она так бесится из-за Ройала, аж уксусом писает, – сказала Минни.

– Пустословить! – раздался у меня за спиной голос Уивера.

Я ошалело уставилась на него.

– Сплетничать, – сказала я пустым голосом. – Клеветать. Измышлять. Наговаривать. Обманывать. Других. Или себя. Особенно себя.

– Что-о? Это совсем не то, Мэтти! Даю тебе вторую попытку. Промахнешься – ты труп!

– Иди отсюда, Уивер! – прикрикнула на него Минни. – Это девичий разговор.

– Минни, что на тебя нашло? Гляди не откуси мне голову!

– Давай, проваливай!

Гордость, которую я испытывала, когда Ройал нес мне пироги и все это видели, вмиг испарилась. Меня мутило. Подруги окружили меня, утешали, говорили ласковые слова, но мне было все равно. В ушах звучал голос Ройала: «Твоему папе не придется расчищать те его северные акры… у него там отличные кусты черники…» Какой же я была дурой, когда надеялась, что за моими самыми обычными, некрасивыми волосами и самыми обычными, некрасивыми глазами он сумел разглядеть то, что у меня в душе. Разглядеть и оценить.

– Бежим, возьмем себе десерт, Стряпуха не узнает. Скоро уже фейерверки, а я смерть как хочу пирожных, – Ада пыталась меня растормошить.

– Я не очень-то голодна, так что… – начала было я, но Минни меня перебила.

– Ох, Мэтти, да не расстраивайся ты. Поглядим, кто посмеется последним, когда у тебя будет муж, и десять детишек, и свой дом, и ферма, а она так и останется кислой старой девой, что собирает молитвенники в церкви после отцовских проповедей.

Я выдавила из себя улыбку.

– Эй, Мэтт, Стряпуха тебя отпустит посмотреть фейерверки?

Это был Ройал.

Мы все уставились на него – я, Минни, Ада и Фрэн. Никто из нас не произнес ни слова.

– Джим небось думает, куда я подевалась, – сказала наконец Минни и поспешила прочь.

– Стряпуха нас, должно быть, обыскалась, – проговорила Фрэн. – Идем, Ада!

И они тоже ушли.

– Я, кажись, в навоз наступил, – сказал Ройал, глядя им вслед.

Я опустила взгляд. Перед глазами вдруг всплыла картина, которую я увидела в тот день, когда все мои слегли и я примчалась домой, чтобы их лечить. Картину, которую я напрочь забыла и вспомнила только теперь. Томми Хаббард, который толкал Болдуина и не мог с ним управиться. Томми плакал и бил теленка. И самого Томми тогда тоже кто-то побил. У него был ужасный фонарь под глазом. Ройал ненавидел Томми. И Эмми. И всех Хаббардов.

– Ройал…

– Что?

– Марта Миллер… она мне кое-что сказала.

Ройал презрительно фыркнул.

– И ты ей веришь?

Я подняла на него взгляд.

– Ройал, это ты покупаешь землю Эмми Хаббард?

Он отвернулся и сплюнул, а потом посмотрел мне прямо в лицо своими прекрасными янтарными глазами.

– Да, Мэтт, – сказал он. – Это я.

Идеáл

– Боже правый, Мэтти, ну ты и влипла! – воскликнула Фрэн. – Как тебя угораздило оставить метлу посреди кухни?

– Я не оставляла! Я подмела и поставила метлу на место!

Я складывала салфетки в столовой, накрывая столы к завтрашнему завтраку.

– Стряпуха только что поскользнулась на метле и уронила полную кастрюлю бульона. Она требует тебя к себе, немедля!

– Но я правда не…

– Быстрее, пока она сама за тобой не явилась!

Фрэн скрылась в кухне, а я, с комом в горле, стояла и думала, что выволочка от Стряпухи станет идеально ужасным завершением идеально ужасного дня. Идеал было мое слово дня: стандарт совершенства или же нечто, существующее лишь в воображении. Словарь словно глумился надо мной: день был бесконечно далек от стандартов совершенства. Пятое июля, день моего рождения, мне исполнилось семнадцать, и никто об этом не вспомнил. Фрэн и Ада прекрасно знали, когда у меня день рождения, и Уивер тоже знал. И ни один из них даже словом не обмолвился. Я весь день из-за этого грустила. И не только из-за этого. Еще из-за гадостей, которые наговорила мне накануне вечером Марта Миллер. И из-за ссоры с Ройалом после того, как я спросила, не он ли покупает землю Эмми.

– Не хочу об этом говорить, – отрезал он.

– Ну а я хочу, – настаивала я. – Зачем ты это делаешь? Это неправильно.

Он взял меня под руку и повел к лесу, подальше от столов, и людей, и шумного духового оркестра, исполнявшего «Я – янки-дудл-денди».

– Ройал, почему ты решил купить землю Эмми? – снова спросила я, убедившись, что вокруг никого.

– Потому что это хорошая земля. И для поля, и для пастбища.

Я с минуту помолчала, набираясь храбрости, потом спросила:

– Это единственная причина?

Я догадывалась об ответе и боялась его.

– Нет, Мэтти, есть и другая.

Я уставилась в землю. Марта была права. Ройалу нужна не я. Ему нужна земля моего папы.

– Я хочу, чтобы Эмми Хаббард убралась вон.

Перед глазами у меня вмиг всплыла картина: Эмми, согнувшаяся над плитой, и щетинистая задница Фрэнка Лумиса.

– Ройал! Ты… ты знаешь?

– Бога ради, Мэтти. Все знают. Вся чертова округа знает.

– Но я не знала.

– Не мудрено. Ты по уши в этих своих Марках Сойерах и Оливерах Диккенсах. Тебе лишь бы читать про выдуманных людей – вот ты и не видишь, что творят живые люди у тебя под носом.

– Неправда!

Он закатил глаза.

– Ройал, ты покупаешь эту землю для нас? Чтобы мы там жили?

– Да.

– Но я не хочу, Ройал! Как мы будем строить свою жизнь на этой земле, зная, что отняли ее у вдовы с семью детьми? У нее ведь больше ничего нет. Если ты купишь землю и вышвырнешь Хаббардов, куда им податься?

– В пекло, надеюсь, ко всем чертям.

– Но… ведь Люциус… – я смолкла, не зная, как это выговорить. Но не сказать этого было нельзя, и я начала снова. – Этот малыш… он же тебе наполовину брат, да?

– Ни один из ее ублюдков мне не родня!

– Но он всего лишь младенец, – тихо сказала я. – Он ни в чем не виноват. Он не в ответе за то, как появился на свет.

Ройал бросил на меня такой взгляд, словно перед ним стоял сам Иуда.

– А если б это был твой отец, Мэтти, тогда как? Если б это твой папа тащил первое молоко в году к Эмми, не дав тебе и сестрам твоим и глоточка? Если бы врал твоей маме, а она бы заливалась слезами в хлеву? Думаешь, тебе было бы не наплевать, что станется с этими Хаббардами? – голос его стал хриплым. Я видела, как трудно даются ему эти слова. – Мама… она в иные дни даже из дому не выходит, до того ей стыдно. В твоих книжках написано, каково это? Ты читай, читай, может, что и вычитаешь, – и с этими словами он повернулся и ушел.

Весь остаток вечера я была сама не своя. Я даже не слышала, когда запустили фейерверки; а когда праздник закончился, и мы все убрали, и можно было отправляться в постель – я не смогла заснуть. Я снова и снова крутила и вертела все это в голове, пытаясь сложить воедино, как головоломку, но ничего не получалось. Ответы не находились. Я не хотела, чтобы Эмми вышвырнули с ее земли. Эмми, конечно, сущее наказание, но мне она нравилась, и дети ее тоже. Я любила Томми. Он проводил у нас столько времени, что стал нам почти что братом. Мне было жаль его и всех его братьев и сестер. У нас ведь тоже был всего один родитель, и мы могли бы оказаться в их шкуре, если бы папа не так хорошо о нас заботился. Но и Ройала я тоже могла понять. Если б я была на его месте, если бы мой папа ходил туда, куда не следовало, а моя мама тихонько плакала, – я бы тоже захотела, чтобы Эмми оказалась как можно дальше от моего дома.

Дверь кухни опять громыхнула, и я вздрогнула от неожиданности.

– Ради всего святого, Мэтти, Стряпуха тебя требует! Пошли! – приказала Фрэн.

Я положила салфетку. Комок в горле разбух еще сильнее. Сейчас мне влетит за то, чего я не делала, и это так несправедливо. Да еще и в день рождения…

Я распахнула кухонную дверь, готовая к нахлобучке, – и чуть не упала от удивления, когда вместо Стряпухиных попреков двадцать глоток гаркнули: «Сюрприз!»

А потом все запели «С днем рожденья тебя», а из кладовки выплыла Стряпуха, неся белоснежный торт со свечкой и надписью «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, МЭТТИ!». А я улыбалась от уха до уха, и всех благодарила, и загадывала желание, а потом было мороженое, а еще лимонад, и букет полевых цветов, который собрали для меня подруги.

Стряпуха велела говорить тосты, и Майк Бушар сказал, что он готов.

– Милая Мэтти, – начал он, подняв бокал с лимонадом, – ты такая душка, мне б мою пижамку да на твою ночнушку! Ну что ты так злишься, на самом-то деле я хотел сказать – в шкафу, а не в постели!

Я густо покраснела, а остальные заухали и захлопали в ладоши – все, кроме Стряпухи. Она дала Майку подзатыльник и выгнала на заднее крыльцо. Ада и Фрэн принялись дразнить меня, рассказывая, какой жалкий и несчастный вид был у меня целый день и какие они молодцы, что не проговорились о сюрпризе.

После короткой вечеринки Стряпуха гаркнула: «А ну за работу!», а миссис Моррисон вручила мне мешочек из-под сахара.

– Твой отец оставил утром, когда привез молоко, – сказала она.

Внутри оказалась крошечная картинка, написанная красками: мой дом, и двор, и сосны, и клены, и сад, и кукурузное поле вдалеке. Это было так красиво, что у меня сжалось сердце от тоски по дому. К картине прилагалась записка: «Это моя мама тебе нарисовала. С днем рождения. Томми Хаббард». Еще в мешочке обнаружилась самодельная открытка, украшенная засушенными цветами и нарисованными сердечками. На этой открытке все мои сестры написали мне добрые пожелания – верней, все, кроме Лу, написавшей, что я живу в зоопарке, воняю, как обезьяна, и выгляжу так же. Еще там была жестянка монпансье от тети Джози и дяди Вернона. А под всем этим – что-то плоское и прямоугольное, завернутое в ту самую коричневую бумагу, которую я видела на огуречном баркасе мистера Экклера. Я развернула – это оказалась новенькая, с иголочки, тетрадь для сочинений. Надписи не было, но я знала, что это от папы. С его стороны это было очень мило и трогательно, и я должна была бы обрадоваться, но только мне, наоборот, захотелось плакать.

– О, Мэтти, к тебе гости, – сладким голоском пропела Фрэн.

Я подняла взгляд. В дверях переминался Ройал, явно чувствуя себя неудобно, как кабан на ходулях. Я обрадовалась и одновременно встревожилась. Может быть, подумала я, он до сих пор злится из-за нашей размолвки и пришел забрать кольцо?

– О, кого я вижу! – сказала Стряпуха. – Ройал Лумис! Ты принес мне еще той чудесной клубники?

– Э-э… нет, мэм… Я принес вот это, – он показал сверток, – для Мэтт.

– Ну ладно, тогда клубнику завтра с утра принесешь. И смотри же, первым делом сюда, а не к Бёрдику. Мне остатки не нужны!

– Хорошо, мэм.

– Хочешь кусочек торта? У нас немного осталось с вечеринки Мэтти. Мэтти, угости своего гостя тортом. И принеси ему мороженого и лимонада. Присаживайся, Ройал.

Стряпуха совершенно бесстыдно его привечала! Я принесла угощение и села рядом. Ройал подтолкнул свой сверток ко мне по столу.

– Это тебе, – сказал он. – Книга.

Я ушам своим не поверила. С тем же успехом он мог бы сказать: «Это тебе. Бриллиантовое колье».

– Правда? – прошептала я.

Ройал пожал плечами. Он был доволен моей реакцией, но не желал это показывать.

– Я же знаю, ты любишь книги.

Сердце мое так и подпрыгнуло! Воспарило! Марта ошиблась насчет Ройала. И я ошиблась. Он сумел разглядеть то, что у меня в душе. Ему нужна не земля моего папы – ему нужна я! Подумать только, Ройал специально поехал в магазин – может, к О’Харе в Инлет или к Коэну в Олд-Фордж – и выбрал книгу. Для меня. Пальцы мои дрожали, пока я развязывала веревочку. Что же он выбрал? Остен или Бронте? А может, Золя или Харди?

Я развернула бумагу. Фармер. Фанни Фармер. Кулинарная книга.

Ройал подался вперед.

– Подумал, тебе это скоро пригодится.

Я раскрыла книгу. На титульном листе от руки было написано чье-то имя. Перелистнула страницы. Некоторые были в жирных пятнах.

– Она не новая, подержанная. Купил у «Таттла». В ней много разделов, видишь? Мясо и птица… печенье…

Я видела по глазам, как он хочет, чтобы книга мне понравилась. Он старался, он хотел как лучше, но вышло только хуже.

– Ах, Мэтти, какой чудный подарок! – сказала Стряпуха, заглядывая мне через плечо. – Как это предусмотрительно. И практично. В наши дни девушки совсем не умеют готовить. Я надеюсь, ты сказала спасибо?..

– Спасибо, Ройал, – я улыбнулась так старательно, что скулы заныли. – Большое спасибо.

Катахрéза

– Я слышал, Ройал вчера приходил, – сказал Уивер.

Было десять утра, завтрак уже закончился. Мы лущили горох на заднем крыльце.

– Да, приходил.

– Я слышал, он подарил тебе книгу на день рожденья.

– Да, подарил.

– Роман?

Я не ответила.

– Хм.

– Хм что, Уивер? В каком смысле хм?

– Просто подумал…

– Что ты просто подумал?

– Подумал: найдется ли в твоем словаре слово для случаев, когда человек прекрасно знает правду, но прикидывается, будто не знает.

– Мэтти.

– Мммм.

Уже очень поздно. Или еще очень рано. Понятия не имею. Это не важно. Я сплю. Наконец-то сплю. И просыпаться не собираюсь. Но я слышу стук башмаков по половицам. И он приближается. Должно быть, это Ада или Фрэн пришли меня будить. Но я не хочу просыпаться. Хочу спать дальше.

– Мэтти.

– Уйди, – бормочу я.

И тут я слышу нечто странное. Вода. Стук капель.

– Мэтти.

Я наконец открываю глаза. У кровати стоит Грейс Браун. В руках у нее мой словарь. Глаза ее черны и бездонны, как озеро.

– Скажи мне, Мэтти, – говорит она, – почему в слове чревата мне слышатся черви?

Несравнéнный

– Гамлет сходил? – спросила меня Фрэн.

– Еще как.

– Большую кучу наложил?

– Как слон.

– Как я выгляжу?

– Шикарнее, чем Лилиан Расселл, – сказала я, закладывая розу ей за ухо.

– Потерпи-ка, – сказала Ада, щипая Фрэн за щеки. – А теперь покусай себе губы.

Фрэн послушно покусала.

– Ну все, – сказала она. – Вы знаете, что делать. Прячьтесь за деревьями и ждите. Если все получится, увидимся на озере. Если же, не дай бог, нет, – бегите меня спасать.

– Давай, Фрэн. Покажи ему, – сказала я.

Фрэн расправила юбочку на купальном костюме, одернула его спереди, чтобы лучше облегал грудь, подмигнула нам и побежала к гостевым коттеджам. Мы с Адой, тоже в купальных костюмах, подождали, пока она скроется из виду, а потом поспешили в лес.

Дело было в том, что Номер Шесть зашел чересчур далеко.

Накануне вечером бедняжка Ада спустилась на лодочный причал собрать тарелки и бокалы после еженедельного урока рыбалки для гостей. Ада думала, что там пусто. Проводники уже ушли, гости тоже. Вернее, все, кроме одного – Номера Шесть. Она увернулась и сбежала, пока он не успел показать ей то, что она не желала видеть, – но он успел предложить ей повертеть его рукоятку и наговорить кучу других грязных непристойностей, повторять которые слишком противно.

Фрэн хотела нажаловаться Стряпухе или мистеру Сперри. Она сказала, что Номер Шесть зажал в углу Джейн Майли, когда та убирала в его комнате, и что это уже последняя капля. Но Ада не позволила ей никому рассказывать. Ада сказала, что если слух дойдет до ее папы, он рассердится. Папы, похоже, склонны думать, что если такое случается, то виноваты в этом их дочери. Ада сказала, папа заставит ее бросить работу и немедленно возвращаться домой, а она не хочет.

Мы были вне себя от злости, но не знали, что нам делать. Когда мы наконец вытянули из Ады подробности, мне уже пора было выводить Гамлета на вечернюю прогулку. Ада и Фрэн пошли со мной. Ада икала, и Фрэн решила, что на свежем воздухе ей станет получше. Вслед за мной они пересекли лужайку и углубились в лес, на самое любимое место Гамлета – огромную, заросшую папоротником поляну на отшибе, в полусотне ярдов от озера.

От Гамлетовых дел поднялась такая вонь, что у Ады вмиг прошла икота. Она зажала нос и скривилась. Я тоже. А Фрэн – нет. Она, наоборот, раздвинула папоротники, осмотрела кучу и зловеще улыбнулась.

– Мы отомстим Номеру Шесть, – сказала она. – Мы его проучим.

– Мы? – переспросила Ада.

– И он, – Фрэн указала на Гамлета. – Я все придумала. Слушайте…

И она рассказала нам свой план.

План был хитроумный, но и рискованный. Все запросто могло пойти не так. Но если все пойдет так, Номер Шесть больше никогда никого не тронет.

В ту же ночь мы подготовили оружие. Фрэн попросила Стряпуху отпустить нас троих поплавать утром, после того как подадим завтрак, и Стряпуха разрешила. Ни у одной из нас не было собственного купального костюма, однако в отеле хранилось несколько старых, и миссис Моррисон позволяла прислуге ими пользоваться. Фрэн взяла три костюма и спрятала нам под подушки. Ада снова побежала в лодочный ангар под тем предлогом, что якобы забыла там поднос, вернулась с мотком веревки и сунула его в свой ящик комода. Я поднялась к нам наверх, достала из-под кровати ручку и тетрадь для сочинений и сочинила записку, вспоминая наставления Фрэн. «Кокетливо, но застенчиво, – наставляла меня Фрэн. – Так, чтоб завлечь… Ну, сама знаешь». Нет, я не знала. Но я очень постаралась.

Перед сном Фрэн дала нам последние указания:

– Ада, с утра первым делом отнесешь веревку в лес, пораньше, чтоб никто тебя не заметил. Мэтти, а ты не забудь накормить эту псину до отвала.

Я пообещала ей, что так и сделаю, и обещание выполнила. Я накормила Гамлета как на убой. Кроме обычного завтрака, я дала ему два печенья, четыре ломтика бекона и жареное яйцо, оставшееся после завтрака прислуги. Когда после этого я его вывела, он помчал в свои папоротниковые заросли с такой скоростью, что чуть не оторвал мне руку, и, добежав, выложился по полной.

Обслужив гостей, мы с Адой и Фрэн бросились наверх переодеваться. Шерстяные купальные костюмы оказались настоящим орудием пытки. Они были колючие и мешковатые, рукава свисали ниже локтя, штанины закрывали лодыжки, а юбки доходили до середины икры. Как только нам удалось их застегнуть, мы замотали головы косынками, сбежали по задней лестнице и через дверь кухни выскочили наружу, пока Майк Бушар и Уивер не заметили нас и не подняли на смех.

– Как думаешь, придет? – спросила меня Ада на бегу, тяжело дыша.

– Надеюсь. Фрэн за завтраком строила ему глазки, а потом подсунула записку.

Записка гласила: «Я никому не скажу. Приходите после завтрака в дальний коттедж».

Задыхаясь и обливаясь потом, мы прибежали на папоротниковую поляну. Было не больше десяти утра, но уже знойно и душно.

– Куда ты дела веревку? – спросила я, оглядывая землю под ногами.

– Да вот она, – ответила Ада, вытаскивая ее из-под елки.

– И куда привяжем?

– Вокруг вон той сосны?

– Нет, ствол совсем голый. Заметит.

Ада прикусила губу, озираясь по сторонам.

– Что скажете про бальзамное дерево? У него ветви почти до земли.

Мы привязали веревку к дереву и тут обнаружили, что она чересчур коротка. Нам нужно было, чтобы она тянулась вдоль ближней части папоротниковой полянки и до тех самых елей, в которых мы собирались прятаться, – но длины явно не хватало.

– Что делать, Мэтти? – запаниковала Ада, оглядываясь на отель. – Он же скоро явится!

– Остается одно: все же обвязать ее вокруг той сосны и молиться, чтоб он не заметил, – сказала я. – Скорей!

Я быстро отвязала веревку и крепким узлом завязала ее вокруг соснового ствола дюймах в шести от земли. Потом пошла к елкам, по пути укладывая веревку, а Ада шла за мной и маскировала ее, присыпая землей, листьями и хвоей.

– Черт побери, какая же вонь! Он точно не догадается?

– Ему будет не до этого! У него совсем другое на уме. Гляди, Ада, получилось! Даже с запасом! – Я показала ей, что у нас остался целый ярд веревки, так что нам будет очень удобно держать ее, засев в елках.

– Прекрасно, – сказала Ада. – Помоги мне ее получше упрятать, ладно?

Мы прикопали веревку поглубже и отступили, чтобы оценить результат. Он был не идеален, но мы решили, что веревка не слишком заметна, если специально ее не высматривать, – а Номер Шесть высматривать не будет, тут у нас сомнений не было. Выдать нас мог разве что ствол сосны. Петля и узелок слишком уж выделялись на фоне коры.

– Я здесь! Сюда! – раздался вдали дрожащий голосок.

Это была Фрэн.

– Боже, Мэтт, они приближаются! – сдавленно пропищала Ада. – Что делать?

Я лихорадочно заозиралась. Взгляд мой упал на папоротниковую поляну. Я бросилась туда и сорвала несколько листов папоротника. Потом пальцами выкопала ямку перед сосной, воткнула туда листы и забросала землей – ни дать ни взять молодое растеньице папоротника. Оно полностью скрывало веревку из виду.

Мы услышали хихиканье Фрэн – уже совсем близко.

– Давай, скорее! – прошипела Ада, схватила меня за руку и затянула в ельник. От нашего вторжения ветки закачались, затряслись, мы вцепились в них, чтобы придержать.

– Сюда! – пропела Фрэн. – Я здесь! Ну где же вы?

Ада, на корточках, смотрела сквозь еловые лапы. Я, на коленях, наматывала конец веревки на руку.

– Идет. Готовься, Мэтт, – дело Ады было давать мне команду, а мое дело – дергать веревку. – Он примерно в десяти ярдах.

Я вгляделась сквозь еловые ветки, поморщилась – иголка кольнула меня в глаз. Справа открывался отличный вид на папоротниковую поляну, но слева ничего не было видно.

– Где же ты! Я тебя не вижу! – крикнул мужской голос.

Это был он, Номер Шесть. Внутренности мои скрючились, как бекон на сковородке. Наш план казался таким простым, но сейчас мне не верилось, что он сработает. Я уже жалела, что мы пошли на поводу у своего гнева и отчаялись на такую дерзость. Фрэн сейчас должна быть ровно там, где нужно, и Номер Шесть тоже, и веревка… вдруг мы закопали ее чересчур близко к папоротникам? или, наоборот, чересчур далеко?

– Я здесь, вот она я! Идите сюда! – позвала Фрэн, призывно хихикая.

Мелькнула черная ткань, белая кожа – Фрэн обежала по кругу папоротниковую поляну и теперь была в дальнем ее конце.

– Где? – крикнул он.

– Прямо здесь!

– Пять ярдов, – прошептала Ада совсем тихо, одними губами – я еле расслышала.

Фрэн сорвала лист папоротника, прикрыла лицо, словно веером, потом отбросила лист и послала в пространство воздушный поцелуй. Затем помахала маленькой изящной ручкой и игриво потеребила пуговки на купальном костюме. Она была невероятна. Моим словом дня было несравненный – «бесподобный, неподражаемый, ни с кем не сравнимый», – и это слово подходило Фрэн как нельзя лучше. Ни Лилли Лэнгтри, ни даже великая Сара Бернар с ней бы не сравнились. В ее жестах сквозили одновременно смелость и робость, и на Номер Шесть это действовало как красная тряпка на быка. Я все еще не видела его, зато слышала: он топоча помчался напрямик к папоротниковой поляне.

– Мэтти, давай! – прошептала Ада.

Я натянула веревку что было сил… и ничего. Наверное, мы проложили ее не в том месте, думала я. Мы все испортили. О господи. О нет. Только не это. Он догонит Фрэн, и тогда…

…и тогда веревка дернулась, запела, словно натянутая струна, и меня бросило вперед с такой силой, словно я поймала большую рыбу, и я ахнула в голос: веревка больно впилась мне в ладонь…

…а потом раздался совсем другой звук: Номер Шесть орал во всю мощь своих легких – сначала удивленно, потом потрясенно, а потом в ужасе, – пока спотыкался, и летел головой вперед, и когда наконец приземлился с густым влажным чавкающим звуком в кучу собачьего дерьма.

Рой черных мух, недовольных, что их потревожили, взметнулся над папоротниками. Фрэн застыла с разинутым ртом. Я тоже на миг замерла, но потом вылезла из укрытия и быстро размотала веревку с руки. Ада выбралась следом за мной. Ни одна из нас не издавала ни звука. Слышалось лишь сердитое жужжание мух и жалобные писклявые охи мужчины, попавшего в бедственное положение.

Наконец голова Номера Шесть вынырнула из папоротников. Очки свисали с левого уха. Фрэн, глядя на него, так и покатилась со смеху, и мы с Адой тоже. Номер Шесть встал на колени, потом поднялся на ноги и ошалело посмотрел на свои коричневые ладони, все в плодах Гамлетовых трудов. Эти плоды были повсюду – и на его галстуке, и на белом сюртуке.

Фрэн изнемогала от хохота, задыхалась и всхлипывала.

– Вот теперь ты снаружи точно такой, как внутри! – выдавила она между приступами смеха.

Его глаза его округлились.

– Ах ты маленькая стерва! – прошипел он, брызжа слюной. – Ты нарочно это сделала! Я тебя без работы оставлю! Я вас всех оставлю без работы!

Фрэн ничуть не стушевалась.

– Лучше держите рот на замке, мистер, а свою штучку – в штанах, не то я расскажу папе о ваших затеях, и тогда вы поймете, что сейчас еще дешево отделались!

Фрэн, конечно, ничего никому рассказывать не собиралась, но Номеру Шесть знать об этом было не обязательно. Она повернулась и бросилась к озеру, мы с Адой – за ней, давясь от хохота. Обернувшись один раз, я увидела, как Номер Шесть, спотыкаясь, бредет обратно. Жаль, подумала я, что мы не увидим момента его прибытия в отель. Миссис Моррисон ни за какие коврижки не пустит его в «Гленмор» в таком виде. Наверняка пошлет его в баню. В буквальном смысле.

На озере Фрэн сорвала с головы косынку и бросила на песок. Она тряхнула блестящими рыжими кудрями, нырнула и через несколько секунд показалась над поверхностью, все еще хохоча. Она набрала полный рот воды и фонтаном выпустила ее наружу. Мы с Адой тоже прыгнули в воду – и все мы трое заплыли далеко, насколько хватило смелости, и, собравшись в кружок, принялись колотить по воде ногами, празднуя победу. Мы с Адой все повторяли, какая храбрая у нас Фрэн, героиня да и только, а Фрэн все повторяла, что, если бы не мы, она бы ни за что на такое не отважилась и что мы молодцы, хитрые лисы: так здорово спрятали веревку и так вовремя ее натянули.

Мы плавали, брызгались и играли в воде, как выдры. Я подняла лицо к солнцу. Я знала, что так делать нельзя, – мама миллион раз говорила, что от этого веснушки становятся ярче, – но мне было все равно. Я была счастлива, счастлива. Я ликовала. Мы победили! Мы проучили Номер Шесть.

Мы немного полежали на спине, чтобы озеро нас охладило, и выбрались на берег. Купальные костюмы, тяжелые от воды, обвисли на нас еще сильнее; Фрэн и вовсе стала похожа на пингвина. Я ей так и сказала, и тогда она принялась нарочно ходить вразвалочку, пятками внутрь, и мы опять покатились со смеху. Мы рухнули на песок, без сил привалились друг к другу и распустили волосы по плечам. Какое-то время мы сидели совсем тихо, слушая, как стрекочет в деревьях саранча. Разогретые зноем бальзамные деревья благоухали так сильно, что у нас начали слипаться глаза. Разморенные, мы молча, без слов, следили, как семейство уток подплыло к берегу посмотреть, не принесли ли мы им чего-нибудь вкусного.

Наконец я нарушила тишину:

– Пора в «Гленмор». Стряпуха скальпы с нас сдерет, если опоздаем.

– Ой, Мэтт, я так не хочу возвращаться, – заныла Ада. – Здесь так красиво, так спокойно. Так тихо…

– Это затишье перед бурей, – сказала Фрэн. – Стряпуха сказала, сегодня обедают сто пять человек. И ужинают девяносто.

Мы с Адой застонали.

Фрэн лукаво улыбнулась:

– Ну, кто сегодня обслуживает стол номер шесть?

– Я! – сказала я.

– Нет, я хочу! – возразила Ада.

– А давайте наперегонки! – предложила Фрэн. – Кто первый добежит до заднего крыльца, тот и обслужит!

В гонке победила Ада, но обслужить стол номер шесть ей не довелось. Когда мы переоделись и спустились вниз, Стряпуха сообщила, что с одним из гостей, неким мистером Максвеллом, в лесу приключилась какая-то незадача и он до того расстроился, что удалился в свою комнату с грелкой и ромовым пуншем и в столовую выходить не намерен. И добавила, что миссис Моррисон усадит за его стол семью из четырех человек – за стол номер шесть.

Мне стоило огромного труда не прыснуть со смеху, когда я это услышала. Я покосилась на Аду: она тоже прикусила губу, силясь не рассмеяться.

Иное дело Фрэн. Она оставалась невозмутима.

– Должно быть, он и впрямь сильно расстроился, миссис Хеннесси, – сказала она.

– Что да, то да, – ответила Стряпуха. – Я упрашивала его спуститься хотя бы к обеду – ну надо же что-то в рот забросить, – но он и слушать не пожелал. Ума не приложу, что на него нашло. Сегодня в меню жареные цыплята, а он к ним всегда неровно дышал. Да что цыплята! Я приготовила его любимый десерт, сказала ему, а он скривился и аж позеленел!

– Правда? А что за десерт? – спросила Фрэн.

– Шоколадный пудинг. Я и яиц побольше положила, и молоко свежайшее, и… и… Фрэн? Фрэнсис Хилл, прекрати немедля! Да что это на вас нашло? Смешинку проглотили, что ли? Ада, постыдись! Чего ты ржешь, как мул? Мэтти Гоки, не будешь ли так любезна объяснить мне, что такого смешного я сказала?

Безотрáдность

Нам было весело целых два дня, а потом веселость пропала, как птицы перед дождем: в прекрасный солнечный день, в обед, в «Гленмор» приехал мой папа и сказал, что дом мамы Уивера сгорел.

Уивер вмиг выбежал из отеля. Остальным – мне, Аде, Фрэн и Майку – Стряпуха велела ждать конца обеда и готовить столовую к ужину, а после этого Джон Денио отвез нас на своей двуколке.

Пока мы ехали, я перебирала в голове слова и их значения, как всегда делаю, чтобы отвлечься, когда мне тревожно или страшно. Слово дня мне выпало дурацкое – «безе», – поэтому я решила выбрать другое слово с той же страницы: безотрадность. Это грусть, печаль, скорбь и отсутствие радости.

Всю дорогу мы обсуждали, от чего мог возникнуть пожар, ни на миг не сомневаясь, что это был несчастный случай. Наверное, думали мы, масляная лампа перевернулась. Или, может быть, искры от костра, на котором кипела выварка, взлетели и упали на крышу – хотя мама Уивера всегда очень осторожна и разводит огонь как можно дальше от дома. Но когда мы увидели, что лошак ее лежит на дороге в пыли и эта пыль пропитана кровью, и повсюду разбросаны мертвые куры, и свинарник распахнут настежь, – только тогда мы догадались, что это поджог.

Папа стоял у дымящихся развалин дома с мистером Лумисом и мистером Пуллингом. Там же были мистер Сперри, мистер Хигби и какие-то соседи с Четвертого озера. Я бегом бросилась к ним.

– Папа, что случилось?

– Мэтти, а ты что тут делаешь? Незачем тебе это видеть.

– Я должна была приехать, папа! Я должна увидеть маму Уивера. С ней все в порядке?

– Она у Хаббардов.

Я повернулась, чтобы бежать к дому Эмми, но папа остановил меня:

– Мэтти, погоди…

– Что, па?

– Ты что-нибудь знаешь про тех троих, что избили Уивера?

– Только что они трапперы. И что мистер Хигби посадил их в тюрьму. А что?

– Они, должно быть, только что вышли на волю. Мама Уивера говорит, это их рук дело. Это они убили ее лошака и почти всех кур. Ну хоть свинья сбежала. Через поле в лес. Я послал за ней меньших Лумисов.

– Папа, нет, – прошептала я, не в силах поверить услышанному.

– Она говорит, они были злы как черти – из-за того что пришлось посидеть в кутузке. Говорит, подпалили дом и подались в лес, на север. Если только я верно разобрал ее крики. Она не в себе. Худо ей, Мэтти. Она вступила с ними в драку, и один сломал ей руку.

Я схватилась за голову.

– Слушай меня внимательно, Мэтт. Никто не знает наверняка, куда они пошли. Не выходи из отеля вечерами, ясно? Пока их не поймают. И Уивер пусть сидит внутри. Поняла?

Я кивнула и бросилась к дому Эмми.

Стряпуха была уже там, пыталась отыскать кофе или чай и бурчала, что дом зарос грязью. Там же были миссис Бёрнап и миссис Криго. И доктор Уоллес тоже. И Уивер. Дети с округлившимися глазами сбились в кучу на вытертом диванчике и на полу возле него. Самый младший, Люциус, играл в куче грязной одежды.

– Ну давай же, мама. Доктору нужно осмотреть твою руку, – сказал Уивер.

Мама Уивера отрицательно покачала головой. Она сидела на кровати Эмми, обняв свою правую руку левой, и раскачивалась туда-сюда. Эмми сидела рядом, обхватив ее за плечи, и что-то приговаривала, утешала, нашептывала, что все будет хорошо. Но мама Уивера, похоже, не слышала ее. Она никого и ничего не слышала. Она раскачивалась, опустив голову на грудь, и повторяла:

– Все пропало, все. Господи Иисусе, спаси и помилуй, все пропало!

Уивер опустился перед ней на колени.

– Мамочка, пожалуйста…

– Миссис Смит, мне нужно глянуть на вашу руку, – сказал доктор Уоллес.

Эмми махнула на него рукой.

– Оставьте ее, пусть посидит так и покачается. Я всегда так делаю. Она успокоится и придет в себя.

– У нее сложный перелом. Я уже вижу, под каким углом рука согнута.

– Рука никуда не убежит! Посмóтрите через минутку. Посидите тихонько, не будоражьте людей!

Доктор Уоллес заскрипел зубами, но сел. Уивер вскочил и стал мерять шагами крошечную комнату.

– Пусть сделает глоточек моего сиропа из хмеля, он приведет ее в чувство, – сказала миссис Криго, роясь в корзинке.

– Это ни к чему, – отрезал доктор Уоллес. – Я дам ей лауданум, а ваш сироп только навредит.

Миссис Криго опалила его сердитым взглядом. Он так же сердито уставился на нее в ответ. Тем временем Стряпуха нашла жестянку с цикорием. Люциус агукал среди тряпья. Миссис Бёрнап подхватила его на руки и скривилась, обнаружив, что подгузник насквозь мокрый. А мама Уивера все так же мерно раскачивалась и причитала.

Я подошла к Уиверу и взяла его за руку.

– Что с ней? Почему она так? Это из-за дома?

– Не знаю, – ответил он. – Может, из-за животных… или из-за своих вещей. Фотографии и все такое. А может, и правда из-за дома.

– Да черт бы подрал этот дом! – внезапно выкрикнула мама Уивера. – Ты думаешь, мне жалко эту старую хибару? – она подняла лицо. Ее прекрасные, древние глаза были красны от слез и дыма. – Они нашли твои деньги, Уивер, те, что на колледж. И забрали. Все до единого цента. Все пропало, Господи Иисусе, все пропало.

Зайцеобрáзный

– Да где же этот Уивер, куда запропастился? – допытывалась у меня Стряпуха. – Вечно норовит слямзить у меня из-под носа кусочек торта с кокосовым кремом. А когда я сама сберегла для него кусочек – ищи его свищи. Мэтти, найди мне его, ладно?

Приберегать для кого-то куски торта – это было совсем не похоже на Стряпуху. Но она переживала за Уивера. Мы все за него переживали.

Я заподозрила, что знаю, где он может быть, и оказалась права. Уивер сидел на причале – штанины закатаны, ноги в воде.

– Почему в жизни не так, как в книжках? – спросила я, садясь рядом. – Почему бы людям не быть простыми и понятными? Почему бы им не вести себя, как книжные герои, от которых всегда знаешь, чего ждать? – я сняла туфли и чулки и тоже опустила ноги в воду.

– Ты это о чем?

– Ну смотри. Билл Сайкс – дурной человек. И Феджин тоже. Сразу ясно: они очень плохие. А Оливер и мистер Браунлоу – хорошие. И Пип. И Доррит.

Уивер подумал, потом сказал:

– Хитклифф – и то и другое вместе. И даже более. То же и Рочестер. Никогда не знаешь, как они поступят, – он посмотрел на меня. – Ты об Эмми, верно? Ты не понимаешь, как теперь к ней относиться.

– Да. Не понимаю.

И не одна я не понимала. Эмми Хаббард озадачила всех нас донельзя. Она забрала маму Уивера к себе и слышать не желала о том, чтобы перевести ее к миссис Лумис, или миссис Бёрнап, или еще к кому-нибудь. Она отдала ей свою кровать и заботилась о ней не жалея сил. Как оказалось, ей даже достало выдержки, и хладнокровия, и самообладания в день, когда дом Смитов сгорел, сразу же велеть детям ощипать и вымыть всех убитых кур. Из одних она сварила бульон, еще нескольких зажарила, а остальных продала в отель «Игл-Бэй», пока они не протухли. Вырученные деньги пошли на оплату трудов доктора Уоллеса, лечившего руку мамы Уивера.

– У меня это не сходится в голове, Уивер, – сказала я. – Сегодня утром видела папу, когда он привез молоко в отель. Он говорит, с самого пожара дети Хаббардов ни разу не приходили к нам завтракать.

– Стряпуха говорит, вчера видела Эмми на станции. Та продавала пироги и печенье. Сказала Стряпухе, что моя мама ее всему научила, вот она и делает, как велено.

– Не знаю. Может, ей понравилось быть сильной. Может, у нее раньше не было шанса попробовать, – сказала я, болтая ногами в воде. – А может, она просто устала от роли деревенской дурочки. Это все-таки утомительно.

Уивер усмехнулся, но ясно было, что ему не смешно.

Его мама осталась без крова. И кое-кто говорил, что Уивер сам виноват – нечего было обращаться к судье и искать справедливости. И если бы он не лез на рожон, а молча обошел этих трапперов стороной, ничего плохого не случилось бы.

Мистер Остин Клок, помощник шерифа, приезжал из Херкимера расследовать поджог – и в результате к обвинениям, которые выдвинул против трапперов Уивер, добавился длинный список новых. Однако никто не верил, что эти трое когда-нибудь предстанут перед судом и за все ответят. Потому что с того дня, как сгорел дом, их никто не видел. Мистер Клок сам сказал: почти немыслимо поймать людей, которые знают в Северных Ле‐ сах каждое дерево, каждый камешек и каждое укромное местечко. Они небось уже на полпути к Канаде и рассчитывают неплохо поразвлечься на денежки, которые мама Уивера откладывала ему на колледж.

Уивер после пожара почти не ел. И не говорил. И не улыбался.

– Стряпуха тебе придержала кусочек торта. Твой любимый, с кокосовым кремом, – сказала я.

Он не ответил.

– Я тебе говорила мое слово дня? Зайцеобразный. Смешное, правда?

Он потрогал воду большим пальцем ноги.

– Очень удобное слово, чтобы описывать тех, у кого передние зубы торчат вперед. Или нос дергается. Интересное слово, да?

Снова молчание.

– Похоже, тебе не очень интересно.

– Я буду и дальше тут работать, Мэтт, – сказал наконец Уивер. – После Дня труда. Я только что переговорил с мистером Моррисоном. Он сказал, работа для меня найдется.

– Но ты не сможешь! – удивилась я. – Ты должен быть в Нью-Йорке задолго до Дня труда! Занятия же начинаются в первую неделю сентября, так ведь?

– Я не еду.

– Что?! – я понадеялась, что ослышалась.

– Я не еду в университет. По крайней мере, пока мама не поправится. Не могу ее оставить совсем одну.

– Но она не одна! О ней Эмми заботится.

– И сколько это продлится? Еще месяц, чуть больше – и земля Эмми уйдет с молотка. К тому же мне теперь нечем платить за комнату, за билет на поезд, за учебники…

– А твой заработок? Разве ты его не откладывал?

– Это все уйдет на оплату комнаты для нас с мамой. У нас дом сгорел, не забыла?

– Но, Уивер, а как же… разве это не значит, что ты лишишься стипендии?

– Думаю, я их уговорю их попридержать ее годик, до следующей осени, – сказал он, но по голосу было ясно, что он и сам в это не верит.

Я не плакала, когда уехала мисс Уилкокс. И когда Марта Миллер говорил мне гадости. Я не плакала, когда папа ударом сшиб меня со стула, я не плакала в кровати в ту ночь, когда думала о Барнарде. Но тут я расплакалась. По-детски, навзрыд. Я рыдала так, как будто кто-то умер.

Впрочем, кое-кто и вправду умер.

Я видела его мысленным взором – высокого чернокожего мужчину в костюме с галстуком, гордого, бесстрашного, исполненного достоинства. Умеющего одной только силой слов переубедить полный зал других мужчин, склонить их на свою сторону. Я видела, как он шагает по городской улице с портфелем под мышкой, решительный, сосредоточенный, как бросает на меня взгляд, поднимается по пролету каменных ступеней и исчезает из виду.

– Нет, – выговорила я между всхлипами, – нет, Уивер, не надо!

– Мэтт, да что с тобой? Что случилось?

Я с трудом поднялась на ноги. Невыносимо. Невыносимо было думать, что он застрянет тут, будет работать в столовой, или в дубильне, или в лагере лесорубов. Изо дня в день. Из года в год. Пока не состарится и не обессилеет, и все его мечты не умрут.

– Нет, Уивер, поезжай! – выкрикнула я сквозь слезы. – Я позабочусь о твоей маме. Я, и Ройал, и Минни с Джимом, и мой папа, и миссис Лумис. Мы все будем о ней заботиться. Только поезжай! Пока ты не застрял тут на веки вечные, как мошка в янтаре.

Как я.

Сейчас, должно быть, пятый час утра. После того, как мне явилась Грейс, я так и не смогла уснуть заново. Небо за окном еще темное, но уже слышен шорох ночных зверушек, разбегающихся по норам, и первый, робкий щебет птиц.

Я прочла все письма Грейс – все, кроме одного, последнего.

Южный Оцелик

5 июля 1906

Мой милый Честер,

я свернулась клубочком в кухне у огня, и ты бы вскрикнул, если бы случайно на меня наткнулся. В доме все спят. Приходили девочки, и мы запустили последние фейерверки. Лужайка у нас сейчас почти такая же зеленая, как в Кортленде. Когда мы увидимся, я все-все тебе расскажу про мое Четвертое июля. Надеюсь, ты весело провел время. Это последнее письмо, которое я успеваю написать тебе, милый. Так странно, я будто не верю, что ты приедешь и мы встретимся. Наверное, это плохо, но я никак не могу отделаться от предчувствия, что никогда больше тебя не увижу. Как бы я хотела, чтобы сейчас был уже понедельник. В воскресенье вечером я поеду к Мод, а наутро от нее – в Деройтер и прибуду туда около 10 утра. Если ты сядешь на поезд из Лихай в 9-45, то к 11 доберешься. Мне так жаль, что я не смогла поехать в Хэмилтон, милый. Папа с мамой не захотели меня отпускать, и мне пришлось переделать столько дел за последние две недели. Они думают, я еду в Деройтер в гости.

Милый, как только я туда доберусь, сразу же поеду в отель. Надеюсь, что не встречу никого из знакомых. А если все же встречу и они пригласят меня в дом, я скажу что-нибудь такое, чему нельзя не поверить. Скажу, что приезжает подруга из Кортленда и мы встречаемся здесь, чтобы дальше ехать вместе на похороны или на свадьбу в какой-то городок поблизости… А может, скажу не это, а что-то другое, но ты не волнуйся, я что-нибудь да придумаю…

Сегодня я ходила прощаться с любимыми местами. Здесь столько укромных уголков, милый, и все они дороги моему сердцу. Я прожила тут почти всю жизнь. Сначала я сказала «до свиданья» домику над родником, густо поросшему мхом, потом яблоне, где был наш кукольный шалашик, потом «улью» – милому крошечному домику в саду и, конечно, всем соседкам, которые зашивали мои детские платьица, чтобы мне не влетело дома…

Ох, милый, ты и вообразить не можешь, что все это для меня значит. Я знаю, что больше никогда ничего этого не увижу и маму, маму не увижу тоже! О боже, как я люблю маму! Не знаю, что я буду делать без нее. Она никогда не сердится и всегда во всем мне помогает. Иногда я думаю: вот если бы рассказать маме – но нет, нельзя. Ей и без того хватает забот, и я не вправе так ее огорчать, это разобьет ей сердце. Вот если бы я умерла и меня привезли домой мертвую, то даже если мама все узнала бы, она бы не стала на меня сердиться. Я никогда больше не буду счастлива, милый. О, если бы я могла умереть. Тебе никогда не узнать, милый, какие страдания ты мне причинил. Я тоскую по тебе, я мечтаю тебя увидеть, но я хочу умереть. Сейчас я иду спать, милый, пожалуйста, приезжай и постарайся, чтобы мне не пришлось тебя долго ждать. Это нужно нам обоим…

Она знала. Невесть каким образом, но Грейс Браун почувствовала, что больше не вернется. Она надеялась, что Честер увезет ее и поступит как должно, но некая часть ее – где-то в самой глубине души – знала. Вот почему она написала, что никогда больше не увидит любимые вещи и места – и любимых людей. Вот почему представляла, как ее привезут домой мертвой. Вот почему хотела, чтобы ее письма сожгли.

Я вкладываю листок обратно в конверт. Собираю все письма в стопку и аккуратно перевязываю ленточкой. Я слышу голос Грейс. Слышу ее горе и отчаяние и печаль. Слышу не ушами – сердцем.

Голос, сказала однажды мисс Уилкокс, – не просто звук, порождаемый горлом, но чувство, порождаемое словами. Я тогда ее не поняла.

«Но, мисс Уилкокс, – возразила я, – мы же пишем рассказы словами, а не голосом».

«Ты пишешь тем, что у тебя в душе, – ответила она. – Это и есть голос. Твой подлинный голос. Вот почему Джейн Остен звучит как Джейн Остен и никто другой, и ты ее никогда ни с кем не спутаешь. Вот почему Йейтс звучит как Йейтс, а Шелли – как Шелли. Вот почему Мэтти Гоки звучит как Мэтти Гоки. У тебя чудесный голос, Мэтти. Я знаю, я слышу. Пиши своим голосом».

– Видите, куда вас завел ваш голос, мисс Уилкокс? – шепчу я. – И куда завел Грейс Браун ее голос…

Я долго сижу не шелохнувшись, просто держу в руках письма и смотрю в окно. Через час с небольшим взойдет солнце и Стряпуха ворвется нас будить. Мы сбежим вниз и начнем готовить столовую к завтраку. Приедет папа с молоком и маслом, а следом Ройал – он привезет яйца и ягоды. Я покормлю и выведу Гамлета. Гости начнут спускаться к завтраку. А потом приедут эти люди из Херкимера, помощник шерифа и коронер. Стряпуха начнет придираться к нам и вопить, и среди всей этой суматохи я улучу минутку и снова попробую спуститься в погреб, к печи.

Я смотрю на пачку писем. На бледно-голубую ленточку. На округлый почерк, так похожий на мой собственный.

Если я сожгу эти письма, кто услышит голос Грейс Браун? Кто прочтет ее историю?

Ренегáтство

– Хочешь чаю, Мэтти? А ты, Уивер? – спросила Эмми Хаббард. Ее глаза улыбались, и в них было спокойствие. Ни следа прежнего безумия.

– Да, спасибо, – сказала я и поставила на стол бисквит с шоколадным кремом.

– Да, благодарю, – сказал Уивер.

Эмми стала снимать с полки жестянку с чаем, чашки и блюдца. Когда она отвернулась, над воротом платья мелькнуло что-то белое, как молоко, – шея? Волосы были собраны на затылке в аккуратный узел. Раньше они были распущены или небрежно заплетены в косицу. Я вдруг поняла, что никогда прежде не видела затылка Эмми Хаббард. Выцветшее хлопчатобумажное платье, свисавшее с узеньких плеч, было идеально отутюжено. Может быть, даже накрахмалено.

Мы с Уивером переглянулись. На лице его было написано, что он тоже не верит собственным глазам.

В доме Эмми царили чистота и порядок. Полы были выметены, постель заправлена. Дети тоже чистенькие – ну, почти. У Миртона по-прежнему текло из носа, Билли не мешало бы почистить уши, а у Люциуса были липкие ладошки, но личики у всех были умыты, а одежки выстираны.

– Мэтти, передай, пожалуйста, миссис Хеннесси спасибо за бисквит, – сказала Эмми.

– Я… да, я передам, – ответила я, застыдившись оттого, что все это время так и простояла с разинутым ртом.

В тот день мы с Уивером попросили у мистера Сперри разрешения взять после обеда Демона, чтобы съездить навестить маму Уивера. Он разрешил, а Стряпуха дала нам с собой бисквит.

Уивер сел на кровать рядом с мамой. Она порывалась помочь Эмми с чаем, но та решительно отмахнулась.

– Как ты, мам? – спросил Уивер.

– Рука еще побаливает, но в остальном все хорошо.

– Я слыхал, свинья нашлась?

– Верно. Младшие Лумисы ее отыскали. И загончик наш починили. Я так рада, что она не пропала.

Засвистел чайник, и Эмми склонилась над плитой. Я вспомнила, как видела ее однажды склонившейся над этой плитой совсем по другой причине, и подумала, что, пожалуй, Фрэнк Лумис не скоро явится чинить ее плиту. И уж точно не сунет сюда нос, пока здесь живет мама Уивера, женщина честная и добронравная. Увидь она здесь голую задницу мистера Лумиса, она бы не мудрствуя лукаво его тут же по этой заднице и отдубасила.

Эмми подала чай и нарезала бисквит, чтобы каждому досталось по кусочку. Угощение понравилось всем, даже Люциусу. Эмми дала ему шоколадную начинку и немного взбитых сливок, и он улыбался и хлопал в ладоши. Мама Уивера рассказала, как Эмми напекла пирогов с фруктовыми начинками по ее рецепту и как потом продала их на станции все до единого, а она, мама Уивера, в это время присматривала за детьми Эмми, но больше ничего не делала, упаси боже, – Эмми не дает ей палец о палец ударить. Эмми улыбалась, и краснела, и говорила, что все это неправда – вот же, только вчера они вместе собирали фасоль в огороде Смитов, и как хорошо, что трапперы не тронули хотя бы огород. Говоря, Эмми то и дело поглядывала на маму Уивера, словно хотела убедиться, что та рядом; словно ей, Эмми, было от этого хорошо и спокойно. А мама Уивера кивала и улыбалась ей.

Приятно было сидеть в чисто убранном доме Эмми, смотреть, как она хлопочет по хозяйству, как ее дети с улыбкой уминают Стряпухин бисквит. Все это было так уютно и мирно – не то что вытаскивать Эмми из-под кровати.

Но потом Уивер забылся и не подумав спросил у Эмми, почему бы и ей не развести у себя огород. Еще совсем не поздно для фасоли и зелени, сказал он – и в комнате вдруг повисла тишина, а Уивер изменился в лице, и я поняла, что он вспомнил про аукцион. Однако обсуждать это никому не хотелось. Особенно мне, знавшей, кто нацелился купить землю Эмми.

– Но мама, нам нужно поговорить, – настаивал Уивер.

– Чш-ш, Уивер, – мама Уивера бросила быстрый взгляд на Эмми. – Я знаю, сынок. Поговорим.

Эмми молча смотрела на нас, прикусив губу и наматывая на палец прядку волос.

– А где Томми? – спросила я, спеша сменить тему.

– Он у вас дома. Папе твоему помогает, – ответила мама Уивера. – У них уговор, они заключили сделку: Том помогает пахать и расчищать землю, а твой папа расплачивается с ним молоком и маслом.

– Я люблю масло, – заявил Миртон, втягивая носом сопли.

– Миртон, милый, что я тебе говорила про носовой платок? – напомнила мама Уивера.

– Ой, да.

Он выудил из кармана лоскут ткани в горошек, вытер нос и гордо показал лоскут мне. Я заставила себя восхищенно улыбнуться.

Мы посидели еще пару минут и засобирались – пора было возвращаться в «Гленмор». На обратном пути Уивер был молчалив. Я заговорила первой.

– Твоя мама – крепкий орешек!

– А то я не знаю.

– Подумать не могла, что кто-то сумеет образумить Эмми Хаббард и привести ее жизнь в порядок. Одному Богу известно, как твоей маме это удалось. Да еще со сломанной рукой!

Уивер грустно улыбнулся.

– Знаешь, Мэтт, иногда я мечтаю, чтобы счастливые концы и вправду случались.

– Иногда и случаются. Смотря кто автор книги.

– Я не про книги. Я про реальную жизнь.

Словом дня у меня было ренегатство – «отступничество, измена, непостоянство». И в тот момент я как раз почувствовала себя ренегаткой. Потому что я не верила в счастливые концы. Ни в книгах, ни в реальной жизни. Я уже кое-что про нее понимала. Но потом я вспомнила грязный убогий домишко Эмми – и каким он стал теперь теплым и уютным. Я представила, как мой папа учит Томми ходить за плугом и как Томми с важным видом мужчины-добытчика несет домой молоко и масло, заработанные собственным трудом. Я подумала, что о маме Уивера – наверное, впервые в ее жизни – по-настоящему заботятся. И как Эмми гордится, что она способна по-настоящему заботиться.

А потом я вспомнила, как миссис Лумис плачет в хлеву, и как Джим и Уилл издеваются над Хаббардами при каждом удобном случае, и как окаменела челюсть у Ройала, когда он говорил о том, что хочет, чтобы их не было.

– И я тоже, Уивер, – вздохнула я. – Я тоже.

Люцифéр

– Мэтти Гоки, что на тебя нашло? Ты сегодня вялая, как мул, и такая же бестолковая! Быстро неси заказ на стол восемь! Шевелись! – разорялась Стряпуха.

Народу за ужином собралась тьма-тьмущая, и Стряпуха была в ужасном расположении духа. Я бегом отнесла один заказ и тут же вернулась за вторым. За Стряпухиным рабочим столом ужинал Джон Денио.

– Генри, – окликнул он, внимательно вглядываясь в кусочек, наколотый на вилку.

– Что?

– Ты что, бросил в лепешки перец?

В тот вечер Генри приготовил ужин для прислуги – рагу и сладкие лепешки. Мы все поели еще час назад, но Джон ужин пропустил – встречал вечерний поезд, – так что Генри придержал для него остатки.

– Какой пферетс?

– Ты знаешь какой. Обычный, черный. Перец-горошек.

– Я не понимать, что вы говорить. Я не бросать пферетс в лепешки.

Джон отложил вилку и накрыл свой ужин салфеткой.

– Тогда сделай мне одолжение, ладно, Генри? Будь любезен, не подпускай чертовых мышей к чертовым мучным закромам!

Уивер чуть не лопнул со смеху. Я тоже.

– Не понимаю, что смешного. Вы это тоже едите! – огрызнулся Джон.

Смех как рукой сняло, и живот скрутило. Но долго прислушиваться к себе не было времени.

– Мэтти, заказ на стол семь! Стол семь! – рявкнула Стряпуха.

Я бегом понесла четыре миски супа, по пути расплескивая его и выворачивая шею, чтобы посмотреть в окна столовой на лодочный ангар. Все лодки уже стояли на месте. Причал был пуст.

– Они должны были вернуться, – пробормотала я себе под нос. – Должны были. Где же они?

По краям и по бокам мисок расползлись зеленые потеки крем-супа из сельдерея, а крутоны потонули. У гостей за седьмым столом вид был до крайности недовольный.

– У тебя сегодня что, гири к ногам привязаны? – напустилась на меня Стряпуха, когда я вернулась в кухню.

– Нет, мэм.

– Тогда давай пошустрее!

Двери рывком распахнулись.

– Мне нужен чайник чая в номер двенадцать, миссис Хеннесси! – сказала миссис Моррисон, влетая в кухню. – И тосты на молоке. Один из маленьких Петерсонов приболел.

– У меня тут теперь лазарет в придачу к кухне? Мэтти, отрежь два куска белого хлеба и…

– Миссис Петерсон очень просит, чтобы вы лично их приготовили, миссис Хеннесси. Говорит, вчера ваши тосты избавили ее малыша Тедди от кишечных спазмов.

– У нас как раз Генри напек лепешек с мышиным дерьмом. Угостите ими малыша Тедди – хворь как рукой снимет! – проворчал Джон.

– Что еще прикажете? Взбить малышу Тедди подушку? Спеть ему колыбельную? – брюзжала Стряпуха, доставая из жаровни бараньи котлетки. – Мэтти, завари чаю, будь добра. Или леди Петерсон желает, чтобы я и воду кипятила самолично? – бурчала она в спину миссис Моррисон. – Восемьдесят пять человек ужинают, из них пятьдесят одновременно, вдобавок еще и день рождения – отдельный праздничный стол на двенадцать персон, а из меня тут няньку делают, поди ж ты…

А ведь ужинать должны были восемьдесят семь человек. Восемьдесят семь, а не восемьдесят пять. Двое гостей на ужин не явились. Из номеров сорок два и сорок четыре. Чарльз Джером и Грейс Браун. Стол девять. Я его накрыла для них, но было уже восемь вечера, а они все еще не вернулись с озера.

Раньше, в обед, я обслуживала их стол. Они заказали суп и сэндвичи и во время еды ссорились. Принося блюда, я слышала обрывки спора.

– …и там есть церковь, рядом с отелем в Ютике, – говорила Грейс Браун. – Можно зайти в нее и прямо там…

– Но можно и прямо тут, Билли. Узнáем, вдруг тут есть какая-нибудь церквушка, – сказал Чарльз Джером.

– Сегодня, Честер. Пожалуйста. Ты обещал. Я не могу больше ждать. Ты должен понять, я не могу…

– Ладно, ладно, не кипятись. Давай сперва покатаемся на лодке, а? Смотри какой чудесный день. А сразу после спросим про церковь.

– Честер, нет! Я не хочу кататься на лодке.

Я подходила к столу несколько раз – проверить, не нужно ли им чего-нибудь еще. Мужчина съел весь свой обед, потом девушкин суп, который она оставила нетронутым, потом попросил десерт. Счет за обед он попросил прибавить к стоимости номера. «Джером, – сказал он. – Чарльз Джером, номер сорок два». Раньше я уже слышала это имя. Миссис Моррисон мне сказала, что парочка туристов, некий мистер Джером и некая мисс Браун, прибыли без предварительного уведомления, не зарезервировав номер заранее, и она селит их на верхнем этаже, и что мне нужно будет к ночи подготовить им постели.

Они закончили обедать, и я убрала со стола. А потом, позже, я увидела Грейс на веранде, и она вручила мне письма, и я сунула их под матрас и забыла о них, и о ней, и о Чарльзе Джероме, потому что Стряпуха усадила меня чистить картошку, и это длилось чуть ли не до вечера.

Я и не вспоминала об этих двоих до самого ужина, пока не увидела, что за их столом пусто. И с этого мгновения я уже не могла перестать о них думать.

– Мэтти! Вода закипает! – крикнула Стряпуха. – Готовь поднос для двенадцатого номера.

Я схватила заварной чайничек, засыпала туда чайных листьев, стараясь не попасться под руку Стряпухе, метавшейся по кухне. Потом сняла чайник с огня и заварила чай. И тут в кухню вошел мистер Моррисон и стал наливать себе кофе.

– Не видела тебя сегодня за ужином, Энди, – сказала Стряпуха. – Как дела, не стряслось ли чего?

– Ужин пришлось пропустить. Ждал, когда парочка идиотов вернет мне лодку.

Стряпуха фыркнула.

– Какая именно парочка? «Гленмор» битком набит идиотами.

– Джером. Номер сорок два. И с ним женщина. После обеда взяли лодку и до сих пор не вернулись.

Я уронила заварной чайник. Он разбился на мелкие кусочки, кипяток разлился по полу.

– Да что ж ты творишь! – завопила Стряпуха и шлепнула меня пониже спины деревянной ложкой. – Что за муха тебя укусила сегодня? А ну быстро все убери!

Собирая осколки чайничка, я подумала о своем слове дня – Люцифер. Теперь я знала, что это имя означает «несущий свет». Кто такой Люцифер, я хорошо знала и раньше благодаря моему доброму другу Джону Мильтону. Люцифер был прекрасным ангелом, который восстал против Бога, и Бог турнул его из рая. Сосланный в ад, Люцифер не раскаялся в том, что разгневал Бога, не постарался загладить вину – вместо этого он продолжал безобразничать. Он направился прямиком в Эдемский сад и, подольстившись к Еве, уговорил ее съесть плод с Древа познания добра и зла – и вот тогда уж все человечество вышвырнули из рая на веки вечные.

Короче говоря, этот Люцифер поступил ужасно и хвалить его не за что, но в тот момент я его понимала. И даже немного сочувствовала. Наверное, ему отчаянно нужна была компания, потому что очень грустно, когда ты знаешь, что такое добро и зло, но ты одинок и тебе не с кем поделиться этим знанием.

Я беззвучно встаю с кровати, одеваюсь, причесываюсь и собираю вещи. Я не знаю, который час, но думаю, что около пяти. Потом я пересчитываю свои сбережения. Накопленное раньше плюс заработок плюс чаевые плюс плата за выгуливание Гамлета плюс пять долларов от мисс Уилкокс – всего тридцать один доллар и двадцать пять центов.

Стараясь не шуметь, я крадучись спускаюсь по главной лестнице. И вот я в кабинете мистера Моррисона, в руке у меня старый мамин саквояж, и небо за окном начинает светлеть. Я кладу письма Грейс на стол и пишу мистеру Моррисону записку на фирменной бумаге «Гленмора», объясняя, как эти письма ко мне попали.

Я пишу еще три записки, на каждой указываю, кому она предназначена, и кладу в корзинку для почты. Первая записка – папе. В ней два доллара – остаток того, что он должен за мула, Пряника, – и обещание, что я буду ему писать. Вторая – маме Уивера. В нее вложены двенадцать долларов и семьдесят центов; я прошу потратить эти деньги на уплату налогов Эмми. В третьей записке кольцо – маленькое тусклое колечко с опалом и двумя гранатами. Эта записка адресована Ройалу Лумису; я пишу, что нужно узнать, согласится ли «Таттл» принять кольцо обратно и вернуть за него деньги, что я прошу прощения и надеюсь, что мечта Ройала о собственной сыроварне когда-нибудь непременно сбудется.

По пути из кабинета прохожу мимо стойки-вешалки из гнутых веток и оленьих копыт. Во мраке холла она походит на дерево из сказок, темное и зловещее, и на миг мне кажется, что вот сейчас оно протянет ко мне когтистые лапы, схватит, сожмет так, что не вырваться. На вешалке висит женская соломенная шляпка – поля истерлись, черная лента обтрепалась и пошла бахромой. Эту шляпку повесила сюда Грейс Браун, когда они с Честером вошли в отель. Я снимаю с крюка эту маленькую поношенную шляпку и чуть не поддаюсь порыву растоптать ее. Потом все же отношу в комнатку и кладу рядом с телом Грейс.

Я беру руку Грейс в свои. Рука гладкая и холодная. Знаю, нарушить обещание – это очень плохо. Но гораздо хуже, если обещание нарушит тебя – вернее, разрушит.

– Я не стану этого делать, Грейс, – шепчу я ей. – Можешь мне являться, если тебе угодно, но я их не сожгу.

На заднем дворе «Гленмора», уже на входе в лес, стоит коттедж, где спит мужская прислуга. Там темно и тихо. Я подбираю горстку мелких камешков и швыряю один в окно на втором этаже. Но к окну никто не подходит, и тогда я бросаю второй камешек, и третий, и наконец окно открывается, и показывается заспанное лицо Майка Бушара.

– Это ты, Мэтти? Что случилось?

– Позови Уивера, Майк. Мне нужно с ним поговорить.

Майк зевает.

– А? Что?

– Мне нужен Уивер! – шиплю я. – Позови его!

Майк кивает, его голова скрывается, и через несколько секунд появляется голова Уивера.

– Чего тебе? – спрашивает он с недовольным видом.

– Я уезжаю.

– Что-о?

– Я уезжаю, Уивер.

Голова исчезает. Не проходит и минуты, как дверь коттеджа распахивается и Уивер выскакивает на улицу, поправляя подтяжки поверх полузастегнутой рубахи.

– Куда ты едешь?

Вместо ответа я лезу в карман юбки – и вкладываю в ладонь Уивера семь долларов.

– Это зачем?

– Это тебе, на билет до Нью-Йорка. А то, что ты заработал в «Гленморе», пойдет на съем комнаты и на еду. Потом найдешь работу, но для начала этого хватит, чтобы продержаться несколько месяцев.

Уивер качает головой.

– Не нужны мне твои деньги. Я их не возьму, – и сует семь долларов мне обратно.

Я бросаю их на землю.

– Лучше подними, – говорю я. – Не то их поднимет кто-нибудь другой.

– Мэтти, дело же не только в поезде и квартире. Сама знаешь. Дело в маме. Ты же понимаешь, я не могу ее бросить.

– С ней все будет хорошо.

– Нет, не будет! Ей некуда будет пойти, когда Эмми лишится дома.

– Она не лишится. Ее налоги уплачены. Аукцион отменен. Ты что, не слышал?

Уивер смотрит на меня долгим пристальным взглядом.

– Нет, не слышал.

– Так услышишь.

– Мэтти, но…

– До свидания, Уивер. Мне надо идти. Сейчас, пока Стряпуха не проснулась.

Уивер наклоняется, поднимает деньги. Потом обнимает меня и прижимает к себе так крепко, что, кажется, переломит надвое. Я в ответ тоже крепко обнимаю его за шею, надеясь перенять хоть немного его силы и бесстрашия.

– Почему, Мэтт? Почему ты едешь прямо сейчас? – спрашивает он.

Я смотрю на «Гленмор». Вижу слабый свет в окне маленькой спальни, примыкающей к гостиной.

– Потому что Грейс Браун уехать не может, – говорю я.

Мы размыкаем объятия. В глазах Уивера стоят слезы.

– Не плачь, Уивер, не надо. Если ты будешь плакать, у меня не хватит духу. Я побегу обратно, снова нацеплю передник – и тогда все, конец.

Он кивает и сглатывает комок в горле. Потом наставляет на меня палец, как дуло пистолета.

– Насмерть, Матильда Гоки, – говорит он.

Я улыбаюсь и целюсь в него.

– Насмерть, Уивер Смит.

Только что пробило десять. Солнце давно взошло, на небе ни облачка – идеальное летнее утро. Я стою, полна страха и решимости, на перроне в Олд-Фордже.

Есть ли слово, которым можно определить то, что я чувствую? Когда боишься того, что тебя ждет, и в то же время стремишься к этому всей душой? Ужастремление? Радострах? Нетерпаника? Если такое слово есть, я его найду.

Тяжелый саквояж оттягивает руку. Там, внутри, чуть ли не все мое имущество. А также билет на поезд, адрес мисс Аннабель Уилкокс в Нью-Йорке и два доллара двадцать пять центов. Это все, что осталось от моих сбережений. Негусто. Придется искать работу сразу же, чуть ли не в первый день.

Хотя я покинула «Гленмор» едва забрезжил рассвет, мне сразу удалось уехать в Игл-Бэй – меня подвез Билл Джарвис, владелец отеля «Джарвис» на станции Большого Лося. Билл направлялся к доктору Уоллесу, его мучила зубная боль, так что болтать он был не в настроении, и я ему была за это благодарна. Мне не хотелось отвечать на расспросы.

Когда мы добрались до Игл-Бэя, «Клируотер» еще стоял у причала, собираясь возвращаться в Олд-Фордж, и мне нашлось место. Я заранее решила не ехать в Олд-Фордж поездом, чтобы не пришлось ничего объяснять мистеру Пуллингу. Механики на пароходах часто меняются, и тот, которого я увидела на «Клируотере» в утро своего побега, по счастью, не был со мной знакóм. Когда приблизился огуречный баркас, я встревожилась, но догадалась быстро пригнуться, и Чарли Экклер меня не заметил.

Оглянулась я всего раз, ровно за миг до того, как Игл-Бэй скрылся из виду, и мне стало так страшно и так одиноко, как еще никогда в жизни, и я даже подумала, что в Олд-Фордже развернусь и отправлюсь домой – но я этого не сделала. Кто покинул дом, тому нет пути назад.

И вот теперь я жду свой поезд, а в памяти эхом звучат слова Грейс: Сегодня я ходила прощаться с любимыми местами… Здесь столько укромных уголков, и все они дороги моему сердцу. Я прожила тут почти всю жизнь… Ох, милый, ты и вообразить не можешь, что все это для меня значит. Я знаю, что больше никогда ничего этого не увижу…

К станции подходит поезд, идущий на север. Экспресс. Пассажиров в нем совсем мало. На перрон сходит горстка туристов, несколько рабочих – и еще двое в костюмах и галстуках.

– Это он. Остин Клок. Помощник шерифа, – говорит мужчина, стоящий рядом со мной, своему спутнику. – Я тебе говорил, тут не какой-то заурядный несчастный случай на озере, тут дело посерьезней.

Они достают блокноты. Репортеры, догадываюсь я.

– А кто второй?

– Окружной коронер. Айзек Гроб.

– Гроб?! Ты шутишь?

– Нет, брат, какие уж тут шутки. Идем, попробуем из них что-нибудь выудить. Надо получить комментарий раньше этого парня из уотертаунской газеты.

Помощник шерифа, видя их приближение, поднимает руки.

– Джентльмены, я знаю ровно столько же, сколько вы. В «Гленморе» утонула девушка. Ее тело найдено, тело ее спутника – нет…

Скоро вы узнаете больше, думаю я. Гораздо больше. Скоро вы узнаете, что эту девушку звали Грейс. И что последние несколько недель своей жизни она прожила беременной, и ей было очень страшно, и она умоляла мужчину, который был этому виной, приехать за ней и увезти. Но оказалось, что у него другие планы.

Я закрываю глаза и вижу Честера Джиллета. Как он расписывается в книге гостей в «Гленморе». Как он обедает и идет с Грейс кататься на лодке. Как налегает на весла и лодка плывет к Южной бухте. Может быть, они с Грейс выходят посидеть на берегу. Там он оставляет свой чемодан. Потом они снова садятся в лодку и плывут дальше. Он убеждается, что вокруг ни души, и наносит удар. А потом переворачивает лодку и вплавь добирается до берега. Грейс не умеет плавать. Он это знает, потому что она сама ему сказала. Она бы утонула, даже если бы не была без сознания, но так тише и надежнее: можно не опасаться, что она позовет на помощь.

И когда лодку отыщут, то подумают, что утонули оба: Грейс Браун и ее спутник. Никто никогда не узнает, что Грейс была беременна от Честера Джиллета. Виновником ее гибели назовут Чарльза Джерома, а Честер сможет преспокойно вернуться в Кортленд и развлекаться сколько его душе угодно.

Я вижу Честера сегодня. Он завтракает. Может, на Седьмом озере. Может, в каком-нибудь отеле в Инлете – в «Неодаке» или «Наконечнике стрелы». Взмахивает теннисной ракеткой. Улыбается. Вот он уж точно не мертв, тут к гадалке не ходи. Кто-то, а он жив-живехонек. Готова поставить последний доллар.

И Грейс Браун я тоже вижу. В «Гленморе», в маленькой комнатке, недвижная, холодная, закоченевшая – а внутри нее крошечная жизнь, которая никогда не станет жизнью.

А потом я слышу свисток, оглушительный, пронзительный. Я открываю глаза и вижу рельсы, и по ним приближается поезд, идущий на юг. Паровоз – огромное пыхтящее чудище – замедляет ход, скрежет, выпускает клубы дыма и наконец останавливается. Я стою застыв, не в силах пошевелиться. Проводник выскакивает на перрон и помогает пассажирам выходить из вагона. Носильщики выгружают баулы и чемоданы. Вокруг меня снуют люди. Рядом со мной шлепаются на перрон тяжелые полотняные мешки с почтой.

– Все в вагон! – кричит проводник. – Отправление в 10-15 до Центрального вокзала Нью-Йорка, через Ютику, Херкимер и далее со всеми остановками в южном направлении. Держите билеты наготове!

Люди садятся в поезд. Матери с детьми. Бизнесмены. Туристы, возвращающиеся домой. Парочки. А я все стою.

Я думаю о своей семье. О песенках Бет. О мальчишеской походке Лу. О нежном голоске Эбби. Я представляю, как папа сидит у огня. И как Эмми с мамой Уивера собирают бобы. Я вижу, как Ройал пашет землю своего отца и глядит вдаль, на землю моего отца, таким влюбленным и страстным взглядом, каким никогда не смотрел на меня. Я вижу слепые глаза Барни, обращенные ко мне. И бедную мертвую малиновку у маминой могилы.

Проводник хватается за железные поручни и взбирается по металлическим ступенькам.

– Все в вагон! Посадка заканчивается! – кричит он. Паровоз выдыхает, из него вырывается огромный клуб дыма. Колеса медленно начинают крутиться.

– Подождите! – ору я и, спотыкаясь, срываюсь с места.

Проводник замечает меня.

– Скорее, мисс! – орет он. – Не бойтесь, не так страшен черт!

Он наклоняется, тянет ко мне руки. Я дико озираюсь по сторонам, сердце готово разорваться от горя, испуга и радости. Я уезжаю, но я забираю с собой эти места и все их истории, и, где бы я ни была, они всегда будут со мной.

Я крепко хватаюсь за руку проводника, и он втягивает меня на подножку. В поезд, следующий в южном направлении. Через Ютику и Херкимер и далее со всеми остановками. Через Амстердам и Олбани. В город Нью-Йорк. В мое будущее. В мою жизнь.

От автора

12 июля 1906 года из Большого Лосиного озера в горах Адирондак вытащили тело молодой женщины. Лодку, на которой она каталась, нашли перевернутой вверх дном в укромной бухте. Однако спутник девушки – именно он брал лодку напрокат, назвавшись Чарльзом Джеромом, – исчез бесследно. Все думали, что и он тоже утонул. Смерть Грейс Браун выглядела как несчастный случай, и ни поисковая группа, которая обшаривала озеро в поисках тела, ни служащие отеля, где зарегистрировалась пара, даже представить себе не могли, что окажутся втянуты в судебный процесс по делу об убийстве, один из самых сенсационных за всю историю штата Нью-Йорк. Грейс Браун, как им предстояло вскоре узнать, была не замужем и при этом беременна – от того самого мужчины, который повез ее кататься на лодке, и настоящее имя его было Честер Джиллет.

Грейс и Честер познакомились в 1905 году на Джиллетовской фабрике женской одежды в Кортленде, Нью-Йорк: они оба работали на этой фабрике, принадлежавшей дяде Честера. У них начался роман. Вскоре после того, как Грейс поняла, что беременна, она уехала из Кортленда в родительский дом в Южном Оцелике – вероятно, по настоянию Честера. Оттуда она в страхе и тревоге писала Честеру письма, умоляя его приехать за ней и угрожая вернуться в Кортленд, если он этого не сделает.

И наконец он это сделал. Они встретились в Деройтере, городе неподалеку от родного городка Грейс, оттуда вместе поехали в Ютику и дальше – в Адирондакские горы. Денег у них было мало; продуманного плана не было вовсе. Точнее, это у Грейс не было плана – только надежда, что Честер женится на ней; у Честера же, как доказало обвинение, план был. Бедный родственник кортлендских Джиллетов, мечтавший вращаться в тех же кругах, что и они, Честер начал ухаживать за девушкой из богатой семьи, надеясь упрочить свое положение в свете. Однако прежде ему нужно было избавиться от фабричной девушки, которая когда-то была ему небезразлична, но со временем стала обузой.

Никто не видел, как погибла Грейс Браун, и никто не знает наверняка, что именно произошло на Большом Лосином озере 11 июля 1906 года. Сначала Честер заявил, что смерть Грейс наступила в результате несчастного случая, потом изменил свои показания и стал утверждать, будто девушка покончила с собой. Джордж Уорд, окружной прокурор, представлявший сторону обвинения, реконструировал действия Честера до и после смерти Грейс, в том числе следующие факты: Честер зарегистрировался в отеле «Гленмор» под вымышленным именем; покинул место происшествия и не заявил об исчезновении Грейс; через три дня после ее смерти, как выяснилось, он преспокойно развлекался в одном из отелей Инлета. В итоге Уорд пришел к выводу, что Грейс Браун была убита Честером Джиллетом. Важнейшую роль в расследовании Уорда сыграли письма самой Грейс.

В «Северном свете» я взяла на себя смелость отдать всю переписку Грейс и Честера в руки вымышленного персонажа – Мэтти. В действительности в Адирондаке у Грейс при себе, в чемодане, были только письма Честера. Письма же, которые она писала ему, были найдены полицией в комнате Честера в Кортленде, после того как его арестовали.

Письма Грейс произвели огромное впечатление в суде. Когда их зачитывали вслух, люди не скрывали слез. По свидетельствам, плакали все – кроме Джиллета. И хотя дело основывалось исключительно на косвенных уликах, суд решил дело в пользу обвинения. Честер Джиллет был признан виновным в убийстве первой степени и казнен в Обернской тюрьме 30 марта 1908 года.

Спустя почти столетие после смерти Грейс Браун ее слова действуют на меня так же, как на присутствовавших на суде над Честером Джиллетом, – они разрывают мне сердце. Когда я впервые читала письма Грейс, мне было отчаянно жаль ее – давным-давно умершую молодую женщину, которую я не знала и знать не могла. В ее строках столько страха и отчаяния, но это далеко не все: в них чувствуется доброе сердце, смешливость, интеллект, остроумие. Грейс любила клубнику, розы и французские тосты. У нее были подруги и брат, который дразнил ее, насмехаясь над ее успехами в кулинарии. Она любила кататься верхом и запускать фейерверки. Письма ее напоминают мне, каково быть девятнадцатилетней, и я часто думаю, какой была бы жизнь Грейс, если бы ей дали эту жизнь прожить. Я рада, что она помогла Мэтти прожить свою.

Моя бабушка, в двадцатые годы XX века работавшая официанткой в одном из отелей на Большом Лосином озере, говорит, что дух Грейс Браун по-прежнему не дает покоя жителям тех мест.

А письма Грейс Браун не дают покоя мне.

Дженнифер Доннелли,

Бруклин, Нью-Йорк,

Октябрь 2002 г.

Благодарности

Хотя Мэтти Гоки, ее семья и друзья – вымышленные персонажи, некоторые из описанных в этой книге людей существовали в действительности, например Дуайт Сперри и Джон Денио. А некоторые другие – скажем, Генри, помощник повара, или Чарли Экклер, капитан огуречного баркаса, – выдуманы, но у них есть прототипы, реальные люди. Оживить воспоминания о них мне помогли местные писатели, перед которыми я в большом долгу. Моя глубокая признательность – Мэрили Армор, У. Дональду Бёрнапу, Мэтью Дж. Конвею (моему двоюродному деду), Харви Данэму, Рою К. Хигби, Херберту Ф. Киту, Уильяму Р. Марло и Кларе В. О’Брайен. Их мемуары и хроники помогли мне вплести в мой вымысел факты: имена, даты, события, истории местных жителей и описание их быта, повседневность городков и курортов. Ниже прилагается список книг этих авторов, а также другие источники и рекомендации для дальнейшего чтения.

Джерольд Пеппер, директор библиотеки Адирондакского музея, любезно предоставил мне доступ к стенограмме суда над Джиллетом и многим другим материалам, в том числе к дневникам Люсиллы Арвиллы Миллз-Кларк – фермерши из Крэнберри-Лейк – и к туристическим брошюрам известных курортов. Из выставок этого музея я почерпнула информацию о лесозаготовках. Музей фермерства в Куперстауне, штат Нью-Йорк, снабдил меня ценными сведениями о тогдашних методах земледелия и скотоводства. Моя огромная благодарность сотрудникам обоих этих музеев за их бесценную помощь и невероятное терпение, с каким они отвечали на мои бесконечные вопросы.

Я признательна также Пег Мастерс, историку города Вебб и бывшему директору местной исторической ассоциации, за разрешение ознакомиться с собранием фотографий, переписью населения и налоговыми ведомостями, а также за ценные сведения о предприятиях Инлета и о тамошней школе. Хочу поблагодарить и библиотекарей из общественной библиотеки Порт-Лейдена, щедро снабдивших меня букинистическими Адирондакскими изданиями.

Спасибо Нэнси Мартин Пратт и ее семье, благодаря которым «Уолдхейм» остается таким же красивым, каким был, и спасибо сотрудникам современного «Гленмора» (раньше это был магазин, теперь – паб) за то, что разрешили порыскать по их территории и поиграть с их собственным «Гамлетом».

Самое сердечное спасибо моей маме, Уилфриде Доннелли, рассказавшей мне о Грейс Браун; моему папе Мэтту Доннелли за лекции о ботанике и о тонком искусстве привязывания ниточек к лапкам насекомых; моей бабушке Мэри Доннелли за рассказы о ее отце-лесорубе и о ее работе официанткой в «Уолдхейме» и моему дяде Джеку Беннетту за истории о лесе, которых у него больше, чем в лесу деревьев. Наконец, моя глубочайшая благодарность Стивену Молку, моему агенту; Майклу Стирнзу, моему редактору, и Дагу Дандесу, моему мужу, – за их безграничную поддержку, мудрость и наставления.

Сноски

1

Здесь и далее перевод Л. Олавской, В. Строева.

2

Здесь и далее перевод А. Штейнберга.

3

Героиня романа Натаниеля Готорна «Алая буква» была осуждена за то, что родила ребенка без отца, и приговорена носить на груди алую букву «А» («адюльтер», то есть «прелюбодеяние»).

4

– Здравствуй, братец, здравствуй. Заткнись, а? Голова так болит…

– Мало того, что у тебя в голове одно дерьмо, так ты еще и спишь в дерьме? (фр.).

5

Матильда, ступай в мою комнату (фр.).

6

Перевод Г. Кружкова.

7

Что ты ей сказал?.. Послушай меня, старина, послушай меня (фр.).

Content

Дженнифер Доннелли
Северный свет

Раздосáдованный

Тривиáльный

Парадóкс

Летарги́ческий

Обескурáжить

Изнурённый

Скóрбный

Урия Хеттеянин, мускусная черепаха, бородавочник

Ксерофи́лы

Монохрóмный

Рекуражтриумфáция

Исподтишкá

Неудобовари́мый

Вáлкий, зáтхлый, блажи́ть, жуковáтый

Предзнаменовáние

Крупи́ца

Растрéскивание

Злослóвие

Отсечéние

Короткощети́нистый

Икосáэдр

Стропти́вый

Гельми́нт

Чревáтая

Тарантéлла

Превозмóчь

Преходя́щий

Тренóдия

Балагу́рить

Идеáл

Катахрéза

Несравнéнный

Безотрáдность

Зайцеобрáзный

Ренегáтство

Люцифéр

От автора

Благодарности

Сноски