Илья Крымов

Дракон Нерожденный

Пролог 1. На чужих берегах

Корабль-сокровищница полз по Шаккарскому морю, тяжело переваливаясь, вспенивая воду, скрипя всеми снастями; он был поистине огромен, сто двадцать шагов длины[1], шесть парусных мачт, больше тысячи матросов и ценный груз в трюмах, который сильно отягощал махину.

На время плавания сокровищница получила охрану: пять кораблей, один из которых погиб в самом начале. На страже остался грузный галеон «Ужасающий», фрегат «Несчастье трёх» и пара шхун. Не так уж и мало, ведь в этом море не от кого было защищаться. Самый опасный участок пути караван уже прошёл, – по океану Наг близ эльфийских вод.

Мало кто когда-либо ходил по Шаккарскому морю, его считали гиблым, и не зря. Воды кишели чудовищами, способными утащить корабль на дно; внезапные грозы рождались посреди лета, появлялись моревороты. Эти воды говорили со смертными во снах, призывая ступить за борт. Но только не людей адмирала Солодора Сванна, Короля Пиратов. Караван был в полной безопасности, море не трогало корабли, украшенные чёрным лебедем.

На высокой корме «Ужасающего» стоял его капитан. Человек по имени Дектро был огромен, смуглый, обветренный, совершенно лысый, он по привычке удерживал равновесие на качающейся палубе и держал руки скрещенными на груди. Во лбу капитана виднелся шрам, изображавший свечное пламя, в левом ухе висела серьга, а за кушаком в ножнах дремали два золотых скимитара. Слева, на бычьей шее Дектро виднелся уродливый нарост, сморщенное маленькое личико брата-близнеца, которого гигант поглотил во чреве матери. За это уродство капитан прозывался Двухголовым, что его нисколько не тяготило.

Пират и доверенный флотоводец Солодора Сванна, он вёл на запад уже пятый караван. Четыре прежних завершили свои миссии без сучка, но пятый не задался с самого начала. Король Пиратов открыл для кораблей морские врата западнее острова Балгабар, и, по несчастью, в том месте оказалась какая-то случайная шхуна. Оставлять свидетелей было непозволительно и Дектро послал в погоню собственную шхуну и фрегат «Скверная молитва». Когда уже казалось, что незнакомец обречён, мир вдруг полыхнул и фрегат погиб в огне, а шхуна вернулась в караван побитой собакой. Продолжать возиться со свидетелями Дектро не мог, ведь все эльфийские корабли на неделю пути вокруг уже, наверняка, стремились к месту стычки. Следовало уводить сокровищницу.

Впоследствии эльфы таки нагнали пиратов, но быстро осознали, что добыча им не по зубам. Корабельные маги Дектро и пять сотен Погружённых покончили с врагом меньше чем за час. Потом был призвал волшебный туман, помогший скрыться. Тем не менее приказ Солодора Сванна не удалось выполнить безукоризненно, отчего Дектро всё плавание был мрачен.

Шаккарское море отделяло южное побережье Дикой земли и северные берега Унгикании, чёрного континента. Уже много дней по правому борту тянулись береговые скалы Дикоземья; они перемежались редкими выемками, где лесистая земля опускалась к морю. Одна из таких выемок была пунктом назначения каравана, впереди стало виднеться приметное место, три высоких утёса стояли в воде наособицу.

Штурман встал у руля и возглавил караван. Незнающий мог бы разбиться в том месте даже на дау, но посвящённый провёл корабли без единого повреждения. Караван преодолел полную мелей дорогу к утёсам и сами утёсы тоже, за ними начался коридор с отвесными стенами выше мачт. Галеон вплыл первым, следом протиснулась сокровищница; мелкие суда плелись за её огромной кормой.

Когда стены разошлись караван оказался в акватории огромного порта, зажатого со всех сторон крутыми холмами. На склонах теснились ярусы неказистых строений, точь-в-точь невероятная архитектурная опухоль, запутанная, уродливая, хаотичная. Тайный порт нависал над рейдом, где стояли сотни кораблей. Сокровищница убрала все паруса и начала спускать на воду огромные шлюпки с товаром, остальные пираты бросили якоря.

Когда Дектро ступил на твёрдую землю, портовые власти уже принимали груз, – по причалам шла вереница рабов. Скоро их поместят в хлева и станут откармливать, а когда люди наберут вес, отправятся на жаркие кухни.

Встречающая группа ожидала на привычном месте, – несколько военных чиновников и два десятка солдат, вооружённых до зубов. Они звали себя «шхаур’харрах», но люди двенадцать тысяч лет назад прозвали этот народ «псоглавами». И на собак аборигены действительно походили, но слегка: острые уши на макушке, вогнутые дугой морды, полные зубов пасти; хвосты и ноги как у зверей. Хотя, на взгляд Дектро уроды больше напоминали свиней, – из-за бесцветной щетины и розовой кожи.

Старший офицер поднял руки и стал жестикулировать:

«Добро пожаловать. Ваше плавание прошло хорошо?»

«Как видишь,» – ответил Двухголовый, – «партия доставлена в срок».

«Но у вас не хватает корабля, что-то произошло?»

«Не твоё собачье дело, урод,» – резко показал пират, заставив собеседника прижать уши и оскалиться.

Солдаты переняли его настроение и молча подняли багры. Были они одеты в чёрные, богато украшенные латы, на щитах сверкал золотом собственный символ великого кагана, – острые зубы. Золотые Клыки ждала отмашки чтобы разорвать людей в клочья.

Дектро смотрел на них с презрением, он и один перебил бы этих жалких уродцев, и ещё десять раз по столько, а уж с дюжиной Пучинных на загривке смог бы разрушить хоть весь город. Но Солодор Сванн не велел сориться. Союзники. Что ж, раз этого хотел Король Пиратов, так тому и быть, он, Дектро, не прольёт кровь первый.

Вероятно, схожие приказы были у командира нелюдей, потому что он, проглотив гнев и гордость, показал когтистыми пальцами «приношу извинения» и добавил:

«Мы немедленно доставим на причал припасы для обратного плавания».

«Хорошо,» – одобрил Двухголовый. О том, чтобы матросы отдыхали на суше, среди этой погани, не могло быть и речи. – «Хочу увидеться с багряными жрецами».

Такое требование удивило псоглава, но перечить он не мог, хотя бы потому, что на рейде стояла большая галера, вся сплошь красно-золотая.

«Они сейчас на том корабле. Дожидаются особого груза».

Скоро шлюпка Дектро приблизилась к левому борту галеры, сверху сбросили верёвочную лестницу. Палуба оказалась широка и тоже выкрашена в красный, посреди неё, между рядами скамей стоял небольшой каменный алтарь. От него разило кровью.

– Приветствуем вас, капитан.

На корме галеры был натянут просторный тендалет, из тени которого вышли хозяева; багряные жрецы Рогатых Владык, – вот как их называли другие псоглавы. Из всей этой собачьей породы жрецы сильно выделялись, умели говорить по-человечески, были могущественными отщепенцами. Их презирали, но в них нуждались, ведь багряные практиковали кровавую магию и служили божествам леса. Без благословления тех, Дикоземье поглотило бы каганат будто его и не бывало.

Багряные скрывали свои тела под длинными мантиями очевидного цвета, на головах они носили позолоченные козьи или бараньи личины с огромными рогами и опирались на длинные посохи. От них разило гнилым мясом и тухлой кровью.

– Что привело вас к нам? – послышалось глухое из-под козлиной маски.

– Воля моего адмирала, – ответил Двухголовый. – Солодор Сванн приказал мне встретиться с Чу’Ла.

Они удивились, замерли на слабых ногах и долго рассматривали его.

– Повторить?

– Нет капитан. Но зачем?

– Затем, что таков приказ адмирала Сванна, – без капли почтения сказал Дектро, показывая крепкие жёлтые зубы.

Шрам на его лбу раскалился, а брат-близнец стал беззвучно открывать рот. Багряные жрецы ощутили явление колоссальной силы. До той поры они даже не подозревали, что говорили с магом. С двумя магами в одном теле, если точнее.

– Мы посоветуемся об этом, капитан. Нужно немного обождать.

Команду галеры составляли воины-псоглавы в карминных доспехах. По жесту хозяев они бросились расковывать одного из гребных рабов, тот залился лаем, стал брыкаться, но воины проявили недюжинный опыт и быстро разложили несчастного на алтаре.

– Мы посоветуемся, – повторил жрец, – прямо сейчас.

Он встал над извивающимся рабом, отдал помощнику посох, пошатнулся, и филигранным движением кинжала распорол жертве брюшину. Полезли окровавленные потроха, и жрец стал копаться в них. Он тискал селезёнку, придирчиво разглядывал кишки, бормоча катал в ладонях печень, тыкал когтями в желудок. А раб выл, ибо магия не позволяла душе вырваться из страдающей оболочки.

– А! – обрадовался жрец, поднимая печень над головой. – Ответ ясен! Шепчущий ждёт! Сейчас же!

Одна из шлюпок устремилась от корабля-сокровищницы к галере, и жрецы возбудились. Скоро на борт подняли шестнадцать невольников, мужчин и женщин рода человеческого, взрослых и уже в летах. Таково было особое условие, – волшебники с развитым, оформившимся Даром в придачу к тысячам простых смертных.

Один из магов, старик в ошейнике с керберитовой вставкой, увидев Дектро, натянул цепь и выкрикнул гневно:

– Будь ты проклят во веки веков, урод! Ты и твой подлый хозяин!

Гигант шагнул к рабу и схватил за голову, накрыв ладонью всё лицо. Он мог называть уродами кого хотел, однако, не терпел к себе такого же обращения. А ещё больше Дектро не нравилось, когда кто-то смел отзываться о Солодоре Сванне без должного почтения.

– Прекратить! – потребовал один из багряных. – Не смейте портить подношение!

Истошный вопль привёл капитана в чувство, и раб получил свободу. Относительную. Часть зубов у него во рту были теперь раскрошены и дёсны кровоточили.

– В путь, – мрачно потребовал Дектро, – довольно терять время.

Засвистели бичи, залязгали цепи, галера совершила разворот. Не проведя на суше и часа, пират снова вышел в море. Он занял место в тени тендалета, сложил могучие руки на груди и молча всматривался в даль. Жрецы расселись и повели разговоры на родном языке, а человек подмечал разное. К примеру, он увидел, что из-под задравшейся полы мантии выглянула нога, но не собачья, а козлиная. Золотое копыто блеснуло на несколько ударов сердца и пропало.

Галера шла точно на юг, поднимались и опускались вёсла, лаяли надсмотрщики. Дектро приготовился к долгому плаванию, но стоило берегам Дикоземья пропасть за горизонтом, как впереди появилась земля. Он сразу приметил этот остров, мелкий лоскуток выбеленного солнцем камня. Именно туда рулевой направлял корабль. Всё путешествие заняло примерно треть часа.

Подходя к берегу, галера метила носом в большой тёмный грот. Она скользнула внутрь и пошла в кромешной тьме. Под сводами гуляло эхо, царствовал смрад гнилых водорослей, мёртвой рыбы… чего-то ещё, что Дектро ощущал, скорее, Даром, нежели носом. Наконец корабль остановился, зажглись лампы, воины перекинули сходни на удобный уступ в стене и начали выводить волшебников.

– Идём же, капитан, – волнительно прохрипел жрец, – вам предстоит встреча с великим!

Человек ничего не ответил, но губы его скривились. Приходилось иметь дело с этими убожествами, которые служили каким-то лесным богам; а те, в свою очередь, выслуживались перед Чу’Ла, который, опять-таки, сам являлся слугой. Слуги слуг других слуг, – вот, кто окружал Двухголового. Это роняло престиж адмирала Сванна, но что делать, если приказы отданы ясно?

Троица жрецов пробиралась по каменистому дну грота безумно долго и неловко. К удовольствию своему Дектро понял, что каждый лязгающий шаг причинял им боль; это отвлекало его от чувства подавленности. Пучинные, сопровождавшие капитана, выглядели встревоженными и даже испуганными, что нечасто водилось за ним.

Грот тянулся довольно глубоко под землю. Он был естественного происхождения, тёмный, местами узкий, пропахший чем-то зловонным и… неправильным. Так это чувствовалось. Любой звук отдавался эхом от стен, но со временем оно стало звучать глухо, будто воздух загустел. То же происходило с застеклёнными лампами, – их свет слабел. Вскоре темнота сделалась почти осязаемой, разглядеть дорогу было тяжело, и тогда впереди, внизу, прорезался новый источник света, яркий, голубой, лучистый. Наклон увеличился, наконец они вышли в пещеру белого известняка, залитую чудесным свечением.

В дальнем конце крупные булыжники окаймляли водную гладь, именно вода освещала эту подземную полость.

– Смотрите, капитан, вы на пороге познания великой тайны.

И Дектро посмотрел. Оказалось, в круге валунов был колодец, уходивший на необозримую глубину. Вода была неописуемо чистой, как будто светилась сама собой, и хранила великую красоту. Стены колодца облепили яркие кораллы и танцующие водоросли, между ними плавали безумной красоты рыбки; моллюски в сверкающих панцирях неспешно ползали по стенкам. Мир тропического мелководья, сокровище юго-восточных морей… только одно ломало иллюзию, – чудовища в воде.

Тончайшие фосфоресцирующие скелеты мурен с пульсирующими мешочками органов; уродливые, совершенно неправильные чудовища. Рыбки не боялись их, плавали рядом, глупые.

– Что это?

– Руины одного из древних храмов растворились в скалах, разнеслись над морем бессчётными ветрами. Но святая святых осталась здесь, в безопасности.

– Где Чу’Ла?

– Проявите терпение, капитан. Подношение прежде всего!

Двухголовый лишь теперь заметил, как изменились остальные. Магов шатало, они едва держались в сознании; даже его Пучинные выглядели жалко, обливались потом… нет, морской водой. Плохо.

– Приступим!

Багряные жрецы подняли посохи и громко стукнули ими об пол, где виднелось множество вмятин. Они запели на незнакомом языке, не человеческом и не пёсьем, неправильном языке, который заползал в голову склизкими холодными щупальцами и обвивал разум… Лицо Дектро исказилось гневом, брат-близнец открыл крохотные глаза и стал беззвучно шевелить губами, больно разгорелось во лбу свечное пламя. Невидимые щупальца вздрогнули, съёжились, убрались прочь.

Карминная стража освобождала магов. Первым оказался старик, недавно оскорбивший пирата, он тихо стонал и ронял слюну. Под звуки молитвы жертву подтолкнули к колодцу, та двинулась спотыкаясь, остановилась, получила толчок в спину и с плеском перевалилась через камни. Дектро наклонился и увидел, как тело медленно пошло вниз. «Мурены» оживились, скелеты заработали хвостами, каждая хотела успеть отхватить свой кусок… нет, победитель получал всё.

Первая «мурена» обвила шею человека длинным костистым телом, рёбра в задней части позвоночника стали длинными тонкими иглами, которые вошли магу в поясницу, затем другие рёбра пронзили кожу вдоль хребта. Жертва дёрнулась, выгнулась судорожно, из распахнутого рта вырвалось облако пузырей, а затем жизнь в глазах иссякла. Два существа, ставшие одним, поплыли вниз, дальше на глубину.

Других магов бросали в воду по одному и к каждому цеплялось чудовище. Когда ушёл шестнадцатый, карминные стражи пали ниц и спрятали морды, а песнь жрецов достигла высшей ноты. Свет больше не разливался по пещере, но сделался сосредоточенным столбом, бившим в потолок. Пирату пришлось отступить, прикрывая глаза рукой.

– Ваша просьба о встрече удовлетворена, капитан. Проявите почтение.

Над водой поднялась уродливая голова с длинной шеей. Дектро понял, что ошибался, – у «мурен» была кожа, совершенно прозрачная тонкая плёнка, на вид хрупкая, ковырни и порвётся. Под ней ходили почти такие же «стеклянные» мышцы, был тонкий полупрозрачный череп со множеством зубов, множество непонятных органов, а по жилам текла не кровь, а энергия. Глаза были… ужасные. Их цветовой пигмент постоянно менялся, пульсировал, смещался и «танцевал» так, что душу выворачивало наизнанку. Вслед за шеей появились широкие плечи и грудь, длинные руки, осиная талия, пара худых ног. Некогда, вероятно, это являлось двумя разными существами.

Даже стойкий ко всему Дектро ощутил явление подавляющей силы, пахшей разложением. В мгновение ока Пучинные схлынули, – их человеческие облики пропали, проявив сущность морских хищников.

– Ты Чу’Ла?

Ответ пришёл прямо в разум Дектро:

«Я-мы Чу’Ла. Я-мы Шепчущий. В собственной плоти. Впервые за многие тысячи солнечных хороводов, капитан. Я-мы живая воля Господ, готовящая мир к их возвращению. Говорите, капитан, вы проделали долгий путь, заслужив это право».

Существо стояло на воде как на тверди, длинные пальцы с перепонками, похожими на мыльную плёнку, чуть шевелились, пасть приоткрывалась и закрывалась, глаза пытались разъесть душу человека.

– Мне поручено…

«Мне-нам известно, капитан. Ваш достославный господин испытывает сомнения и выражает недовольство мной-нами. Ведь я-мы так много просим, но платим лишь обещаниями. Он всё ещё думает как смертный, по привычке считает дни, подгоняемый осознанием конечности своего бытия. Зря. Его ждёт вечность. Отправляйтесь назад и передайте достославному Солодору Сванну, что великие шестерни механизма наконец-то начали движение».

– Его вряд ли удовлетворит такой ответ.

Даже перед лицом чего-то столь отвратительного и сильного Дектро не забывал дерзить. Первая волна страха быстро ослабла, а непробиваемая воля осталась с ним.

«Мурена» широко распахнула пасть, дёрнулась на длинной шее, сверкнули прозрачные зубы.

«Капитан, прямо сейчас каган ведёт огромную армию на восток. Вы знаете, зачем?»

– Вы ему приказали.

«О, нет. Каган идёт возвращать землю, украденную у его предков сотни поколений назад. Землю, которую теперь называют Доминионом Человека. Он жаждет её, как жаждали его пращуры, и у него есть сила, чтобы вернуть дом народу шхаур’харрахов, которых вы зовёте псоглавами. Знаете, откуда она взялась, эта сила?»

– Вы ему её дали.

«О, нет. Эту силу его народ копил в Мерместусе, краю, который вы зовёте Дикой землёй, чтобы потом, ныне, единым ударом смести ненавистных врагов. Но у них ничего не получилось бы без благословения лесных богов кез-гхеруб, Рогатых Владык. Это они приютили изгнанных псоглавов, дали защиту и позволили родиться великой силе. Дабы потом, ныне, эта сила сломала печать, не пускающую их в Лонтиль. Ибо Лонтиль – дом кез-гхеруб, отнятый эльфийскими завоевателями».

Длинный прозрачный палец указал в потолок пещеры.

«Небо разделяет алый шрам. Он растёт, но его дело ещё не завершено. Как только воплотятся мечты шхаур’харрахов и кез-гхеруб, воплотится и мечта Господ. Ибо она у этих союзных сторон едина, – вернуть себе дом, несправедливо отнятый завоевателями. И тогда звёзды падут с небес, и из глубин восстанем мы, и затрясётся Валемар, и Солодор Сванн получит обещанное. Все моря и океаны мира станут его. Я-мы завоюем для Господ сушу и всех, кто на ней, а моря отойдут новому богу пучин. Таков был уговор, и он нерушим. Плывите обратно, капитан, и передайте это заверение Королю Пиратов. Я-мы, Шепчущий, проследим, чтобы ваш путь был гладким и безопасным…»

Существо медленно опустилось под воду и растворилось в ней без следа.

Пролог 2. Во чреве Дикой земли

Гариб сидел на корточках и тянул руки к костру. Сальные завшивевшие лохмы и борода делали его похожим на бездомного бродягу; поза и чёрный сюртук скрадывали особенности фигуры. Казалось, некромант пытался согреться, но на самом деле он душил огонь. Веки были опущены и трепетали, зрачки метались из стороны в сторону, губы нашёптывали долгий речитатив.

Костёр находился в центре оккультного круга, вырезанного ножом по расчищенной земле. В некоторых сегментах чертежа валялись ритуально убитые звери: пара белок, пичуг, заяц и целый барсук, – скромное подношение духам посмертия. Гариб очень надеялся, что этого хватит, ибо нуждался в волшебном жезле немедленно.

Волей злобной языческой богини Гариб уже некоторое время обитал в Дикоземье, – краю смерти, доме чудовищ. Вокруг простирался бескрайний древний лес, мечтавший поглотить человека, но пока что Гариб дышал. Он неустанно возносил хвалу богу-шакалу за это, ибо в мире живых у него ещё остались дела. А кроме того Гариб благодарил верного спутника и помощника, Молха. Проклятая старуха забросила в Дикоземье их обоих, и, не будь Молха рядом, некромант давно уж преставился бы.

Заклинание подошло к концу, костёр погас, зверодухи ушли вместе с дымом. Глаза волшебника открылись, в них ещё несколько мгновений жило фосфорное свечение. Пальцы Гариба, бледные до синевы, ухватили жезл и поднесли к лицу.

По сути то была лишь крепкая палка, ошкуренная, покрытая оккультной резьбой и заговорённая. Настоящий жезл, серебряный, искусно украшенный и зачарованный, Гариб спрятал очень далеко и давно, когда путешествовал по Вестеррайху. Такой артефакт мог привлечь псов Господних и проложить хозяину дорожку на костёр. Этот же… ну по крайней мере, то была осина, – самое волшебное дерево. Жезл имел два локтя длины, не слишком кривой, уже подсушенный, с резными символами, прокрашенными запёкшейся кровью и золой от жжёных костей. Гариб перенёс в древесину заклинание Разверзатель Плоти, потом Заргдацу. Некроманту явственно полегчало.

Такие как он умели хранить внутри себя готовые плетения, однако, чем больше их было, тем тяжелее приходилось волшебнику. Доселе Гариб хранил в черепе двенадцать, и чувствовал себя нехорошо. Почти каждое из них являлось частичкой посмертия, которая убивала хозяина словно медленный яд. Вот был бы он личём, смог бы держать в себе многие десятки заклинаний безо всякого вредя.

Подумав немного, Гариб рискнул и перенёс в жезл ещё и Бесплотное Копьё, на том пока ограничился. Если перенапрячь эту несчастную палку, она превратится в гнилую труху и придётся начинать всё заново. Тем временем, с тремя заклинаниями в жезле и девятью в теле некромант был и вооружён, и вполне жив. Могильный холод уходил из мышц, дыхание стало глубже, заурчал желудок.

Он развёл новый костёр в сторонке, достал ритуальный нож и разделал всех животных. Зверодухи ушли, но плоть-то осталась. Гариб тщательно вырезал все кости, даже самые мелкие и отложил их, мясо испёк на углях и насытился.

Это было очень опасно, – разводить огонь; простые-то звери боялись его, но чудовища скорее стремились на запах дыма. Жажда человечины легко подавляла страх перед «алым цветком». Первое время они с Молхом опасались выдавать себя, жили от схватки до схватки, получали раны, боялись ночи… По крайней мере, Гариб всё это переживал, а что чувствовал Молх оставалось тайной. Некромант не знал, сколько времени длилось их изгнание, неделю, две, месяц? Сколько бы ни было, это время пошло обоим на пользу, они немного обвыкли.

Огонь горел в ямке, окружённый ветками, стоянка была обустроена среди замшелых валунов и деревьев, которые преграждали свету путь вовне. Прислушиваясь к каждому шороху, Гариб вытягивал из костей влагу, делая сухими и ломкими. Затем некромант стал перетирать их парой плоских камней, он нуждался в костной муке.

Послышались тихие шаги, волшебник взялся за жезл, замер. К свету вышел Молх.

– Значит, ты не умер пока меня не было. Похвально. – Его голос походил на рык огромного хищника

Молх был высок и костляв, словно приморенный голодом. Он сильно напоминал человека, но только напоминал: большой голый череп, выпуклые глаза и массивные челюсти заставляли задуматься, а покрытая красно-розовой сыпью кожа вызывала отвращение. Тело Молх обматывал длинными отрезами ткани, формируя накидку и юбку. Некогда эта ткань была красной, но выцвела до розоватой белизны и всегда оставалась сырой. На поясе болтался большой бурдюк. Ходил босиком.

– А ты, слава Зенребу, не заблудился в трёх соснах. Отрадно.

Молх пожал костлявыми плечами, поднёс человеку грубое лукошко ягод и небольшую флягу.

– Я вернулся с добычей, – пробасил он, – с большой.

Послышался треск веток, сквозь кусты к стоянке вышел медведь. Зверь ступал неуверенно, дёргаясь и шатаясь, то и дело взрыкивал, пытался убежать. Он был до смерти перепуган.

– Подойдёт?

– Более чем! – обрадовался Гариб, вставая с ножом в руке.

Некромант приблизился к хищнику, склонился у самой головы, ощутил запах, взглянул в тёмный глаз. Медведь продолжал дёргаться, громко стонать, но Молх держал его за кровь.

– Твоя смерть послужит нашему выживанию.

Удар был поистине сильным, клинок прошёл сквозь шерсть, толстую шкуру, жировой слой, мышцы, проскользнул между рёбрами и Гарибу пришлось навалиться всем весом, чтобы остриё достигло сердца. Медведь заревел, замотал головой, а, когда оружие выскользнуло обратно, хлынула кровь. Очень медленно силы покидали зверя, он лёг и, когда вокруг сомкнулся магический чертёж, уже подёргивался в последних судорогах.

Отерев нож и взявшись за жезл, некромант начал плести чары. Молх следил, стоя под высокой сосной. Когда ритуал закончится, кровь из тела зверя наполнит бурдюк.

* * *

Осень подходила к завершению. Гариб подозревал, что стоял конец окетеба месяца, зима начинала дышать на мир.

С помощью заклинаний, костяной иглы и самодельной нити он сшил себе шубу, а из остатков шкуры сделал мешок, где уместились медвежьи кости. Было тяжко тащить всё это на себе, однако Гариб превосходил простых смертных и силой, и выносливостью. Также он выточил из кости кулон-медвежью голову и повесил на шею.

Кроме чудовищ и огромных расстояний Дикоземье было опасно аномалиями. Именно из-за них маги цивилизованного мира боялись исследовать леса. Пространство и время искажались, реальность истончалась тут и там; транспортная магия либо не работала, либо представляла смертельную угрозу для самих волшебников. В Дикой земле сбежать от беды было очень тяжело, а вот потерять дорогу, – легко.

Как и любой волшебник, Гариб сызмальства ощущал время и направление, однако, леса искажали его чувства, заставляли плутать, вели в топи или непроходимую чащу. Тем не менее, способность различать ауры и видеть присутствие чужой жизни очень помогали. Некромант часто решал обойти особо опасное место, мог чарами скрывать себя и спутника, участвовал в бою, когда наступала необходимость.

Так, битва за битвой, Молх и Гариб пытались продвигаться на север, в сторону цивилизации, но порой замечали, что уже некоторое время идут на юг, либо на запад. Лес играл с ними. В такие моменты на Гариба накатывали бессилие и злоба, а он только и мог что крепиться.

* * *

Уже несколько ночей страшный голос раздавался в лесах. Что-то ревело в далёкой темноте, кричало и выло так, что поджилки тряслись. Этот звук не походил ни на что знакомое, ни на что «правильное», и оттого пугал особенно сильно. Каждую следующую ночь он звучал ближе, а потом раздавались вопли добычи.

Однажды, днём, двое решили сделать крюк и увидели посреди леса место охоты. Опознать добычу по тому, что осталось, не было никакой возможности. Её разорвали, измочалили, растащили на добрые полсотни шагов[2], и даже на ветвях деревьев оказалось немного мяса.

– Это была дурная затея, – сказал Гариб хладнокровно. – Мы потеряли время.

– Кормится ночью, а днём наверняка спит, – сказал Молх, поглаживая бурдюк, – как вампир. Кормящийся-в-Ночи, ха.

– Не смешно. Оно получает удовольствие от насилия. И этот запах. Чувствуешь?

– Много зря потраченной крови. Свежие потроха…

– И что-то иное. Что-то не из мира сего. Щекочет ноздри едва-едва, вызывает гусиную кожу.

Молх пожал костлявыми плечами. Он давно позабыл многие человеческие чувства, даже страх, возможно; всё, что знал теперь, – бесконечную жажду.

Они двигались весь день с редкими передышками, а ночью устроились под скальным козырьком, выступавшим прямо из земли. Вокруг росли гигантские папоротники и цветы в человеческий рост, чахлый костерок едва грел. Ночь казалась спокойной, так что, оставив стражу на Молха, Гариб укутался в шубу и прикрыл глаза ненадолго.

Он проснулся спустя три часа, сразу коснулся ножа, жезла, огляделся. Молх был рядом, точно там и точно в той позе, что и три часа назад.

– Всё тихо.

– Тихо, – повторил Гариб шёпотом и медленно встал, ощущая скованность в теле. – Но я чувствую запах.

Он приблизился к краю козырька, к папоротникам, постоял несколько ударов сердца, вскинул голову. На скале пылали немигающие глаза и блестел оскал. Некромант ударил Разверзателем Плоти, но существо мгновенно сбежало.

– Это оно! Клянусь именем Зенреба!

Молх бросился к нему, открывая бурдюк, и вовремя, – папоротники разошлись словно от порыва ветра. Огромный чёрный силуэт выметнулся к костру, кровь из бурдюка ударила навстречу, превращаясь в копьё, свистнули громадные когти, копьё рассыпалось, а второе пронзило пустоту, ибо гость метнулся обратно. Вдали раздался душераздирающий рёв.

– Как…

Одним ударом сердца спустя оно вернулось, выскочило из зарослей, рявкнуло и крутанулось мельницей. Когти завыли, кромсая воздух, а Молх с парой кровяных клинков едва поспевал отбиваться. Оно смело его, швырнуло прочь и ударило по некроманту. Гариба спасло то, что он успел сунуть пальцы в мешочек на поясе и развеял перед собой щепоть костной муки. Заклинание Щит Праха пробудилось, останавливая один могучий удар, второй. Каждый из них отдавался в теле человека, словно его колотили дубинами, но Гариб держал плетение. Смазано мелькнули глаза твари, она отшатнулась, закричала и вновь исчезла.

Некромант замер в напряжении. Вновь раздался ужасный рёв далеко-далеко. Как же быстро двигался ночной гость! В любой миг он мог вернуться, стоило только потерять бдительность…

Молх зашевелился, стал подниматься. На его груди зияло три длинных раны, сквозь рваные края виднелись рёбра. Будь он человеком, кости не вынесли бы удара такой силы.

– Давай сюда, за щит.

– Выдержал?

– Очевидно, – сказал Гариб тихо, – как и твои рёбра. Но муки надо больше, плетение быстро её сжирает.

Брат по несчастью перешёл некроманту за спину. Кровь из бурдюка сама собой перетекала по воздуху к ране, густела там и превращалась в чёрную коросту. Они ждали достаточно долго, слушая звуки ночного пира. Истошные вопли добычи не прекращались до предрассветных сумерек.

– Итак? – спросил Молх, соскребая коросту, под которой уже была рубцовая ткань.

– Ни единого понятия, – выдохнул Гариб, сбрасывая Щит Праха. – А ведь у меня лучшее образование по обе стороны от Хребта.

– Я не почувствовал его присутствия.

– Значит, в нём нет крови, – заключил некромант. – Для своих размеров оно двигается слишком быстро. Я видел что-то подобное при дворе Изумрудного халифа, его охраняют не только верные аскеры, но и мантихоры-наёмники. Они прыткие как молнии.

Молх пожал костлявыми плечами:

– Что делать?

Некромант задумался.

– До ночи не появится. Подготовимся и встретим. Принеси мне костей так много, как сможешь.

– У нас есть шанс выстоять?

Гариб запустил пальцы в сальную копну волос, трудно было ответить сразу. В бою некроманты всегда полагались на духов и нежить. Магия Смерти требовала сложных ритуалов и времени, а строго боевых заклинаний включала совсем немного.

– У нас нет шанса сбежать. Принеси мне больше костей и пополни запасы крови, ночь будет тяжёлой.

Молх кивнул и отправился в лес, а Гариб стал раскладывать у кострища медвежий скелет. Закончив, некромант пошёл срезать папоротники.

Во время работы память тащила из закромов страницы бестиариев, которые он изучал в юности. Ночной гость не походил ни на одну известную тварь, слишком массивный, чтобы так двигаться, слишком быстрый, чтобы разглядеть как следует. А ещё этот запах… Гариб умел преодолевать страх, но аура чудовища была чем-то из ряда вон.

– Бескровный, – бормотал некромант, орудуя ножом, – не живой и не мёртвый.

Молх вернулся с добычей. Костей было много, – самых разных, свежих, обломанных, расколотых; с кусками плоти тут и там. Спутник уходил и возвращался несколько раз, принося всё больше материала.

– Ночью оно выбило два стада кабанов, стадо оленей, убило несколько чудовищ. Разорвало, растерзало, собрало куски в кучу у старого дерева и развесило потроха на ветвях. Ничего не съело.

– Оно хотело нас, – заключил Гариб спокойно, – однако, не привыкло получать отпор. Было ошеломлено и разозлено.

Молх оглядел небольшую полянку, очищенную от папоротников.

– Пока я собирал кости за мной следили со стороны. Кто-то мохнатый, с копьём.

– Человек?

– М-м-м. – Молх пожал костлявыми плечами. – Он был далеко.

Гариб нахмурился, разглядывая свежие кости, улыбнулся сквозь усы.

– Принеси больше. Костей, мяса, – всего. Это существо решило снабдить меня материалом, так негоже отказываться.

Так и было сделано. Повелитель крови натаскал уйму частей тел, плоть и кость, всё поломанное, разорванное в полном беспорядке. Но у Гариба были навыки опытного корпускинетика. До самых сумерек он сращивал, собирал воедино уродливые конструкции, а потом, закопав их в землю, создал ещё и несколько Грудных Клеток. На том приготовления были закончены, вновь разгорелся костёр. Оставалось ждать ночи.

* * *

Рёв раздался вдали, оба мгновенно насторожились. Гариб выбросил в воздух костной муки, сжал в одной руке жезл, а в другой, – кулон-медвежью голову. Несколькими словами он выпустил зверодух из украшения и тот воссоединился со скелетом. Постукивая и потрескивая, тяжёлые кости поднялись, из них стало сочиться фосфорное свечение, создавшее абрис медвежьей туши.

– Во всеоружии, – шепнул Гариб.

Молх кивнул. Вокруг его длинной тощей шеи вращались кровавые сферы, превращаясь то в копья, то в лезвия кос, то в мечи, – любая форма по желанию господина. Тёмно-красные глаза то и дело начинали светиться.

– Запах!

Кормящийся-в-Ночи выметнулся на расчищенное пространство, тут же угодил в одну из Грудных Клеток. Заклинание-ловушка, спрятанное под землёй, выбросило вверх с дюжину длинных рёбер, которые сошлись над головой чудовища, образовав костяную тюрьму. Рёв был оглушительным, переливчатым, от него дрожали зубы в дёснах и дёргались почки.

Из свежих могил поднялись мясные големы. Они вонзили меж рёбер костяные копья и стали синхронно бить. Чудовище заметалось, сотрясая клетку, когти полезли наружу, рёв повторился. Не прошло и шести ударов, как рёбра треснули и тварь вырвалась. Она разорвала марионетки играючи, однако в чёрном теле засело несколько костяных шипов.

Молх сформировал из крови огромное выгнутое лезвие и направил удар в грудь существа, но то пропало с линии атаки. Чудовище оказалось за спиной у тощего, сверкнули когти-сабли, раздался лязг, – кровь выплеснулась из бурдюка, создав на спине Молха красный кристаллический панцирь. Ему пришлось отступать и извиваться, а когти били с невероятной скоростью, воздух выл и шипел.

«Ещё немного,» – думал Гариб.

Отступая, Молх перепрыгнул место, где ждала вторая Грудная Клетка. Чудовище вновь угодило в ловушку и меж рёбер устремилось несколько кровяных лезвий. Поднялась вторая группа марионеток, вновь заработали копья. Вой твари превратился в визг, она бешено забилась и именно тогда некромант ударил сам. Сначала Разверзатель Плоти, затем одно за другим два Бесплотных Копья.

Все заклинания прошли сквозь костяную преграду без помех, настигли цель, но того оказалось мало. Тварь взломала рёбра и, раньше, чем сердце совершило удар, нависло над Гарибом. Мешочек с костной мукой ударился в мохнатую грудь, воздух заполнила грязная белизна. Прежде чем страшные когти раскололи череп некроманта, Кормящийся в третий раз попал в западню. Щиты Праха стиснули его с трёх сторон, лишая главного преимущества, – скорости.

– Вперёд!

Медвежий скелет вонзил в тварь все сорок зубов и чёрные когти в придачу. Призрачная плоть придавала ему массы, призрачные мышцы создавали давление, способное перекусить человека пополам. Но чудовище лишь выло.

– Отруби голову! – крикнул некромант, ударяя по Кормящемуся сильным Параличом.

Молх сформировал широкое лезвие и устремился к твари, когда она закричала поистине громко, – невероятной силы переливчатый рёв прокатился по ночному лесу. Не ведавший страха Молх остолбенел, а колени волшебника подогнулись. Его руки стали трястись, разум захлёстывали волны паники, душа трепетала; ни о какой сосредоточенности больше не могло идти и речи, плетения расползались. Щиты Праха опали, повалились наземь куклы, скелет рассыпался.

Освободившись, ночной гость направился к человеку. Он двигался медленно, постукивая когтями друг об друга, то ли измождённый, то ли растягивающий наслаждение. Борясь с параличом, некромант понял, что имя, придуманное Молхом, подходило твари как нельзя. Кормящийся-в-Ночи действительно кормился, но пищей ему служило не мясо, а страх и боль. Он был кошмаром наяву.

Некромант силой воли заставил дрожь в руках уняться и потянулся к плетению Погребального Костра, – когда существо приблизится, некротическое пламя пожрёт их обоих.

Что-то сверкнуло в отсветах костра, из-за деревьев появилась стремительная фигура в белом плаще и сверкающих доспехах. Она подскочила к чудовищу с мечами наголо, прошла в ноги, рубанула по сухожилиям, отскочила из-под удара когтей, развернулась на пятках и бросилась твари в грудь. Затрещала распарываемая плоть, Кормящийся-в-Ночи закричал, но голос его оборвался, ибо клинки вонзились в горло, разделяя голосовые связки. Воин отскочил, чудовище ударило сверху-вниз, но когти пришлись на скрещённые мечи; воина пригнуло к земле огромной тяжестью. Казалось, вот-вот сломается спина, однако неизвестный защитник медленно выпрямился. Они замерли в противостоянии, когти дребезжали, давя на метал, а мгновения невыносимо тянулись… пока Кормящийся просто не упал навзничь. Десятки ран отняли все его жизненные силы.

Некромант был рядом, теперь он мог рассмотреть спасителя во всех подробностях. Полированные латы были подогнаны друг к дружке без зазоров, покрывали тело как вторая кожа. И не мечами воин убил чудовище, но длинными пальцами-лезвиями, а то, что показалось Гарибу плащом, было на деле волосами, – белыми, отросшими ниже ягодиц. Нижнюю половину лица скрывала оскаленная маска, но вот она стала исчезать. Оружие и броня растворились в теле, осталась только высокая сильная женщина с белой кожей и рубиновыми глазами. Она следила за Гарибом и тот угадывал в приподнятых уголках губ насмешку.

Нагая незнакомка пошла прочь и скрылась в ночи.

Не сразу, но Молх пришёл в себя, мотнул головой, осмотрелся. Он обошёл тело чудовища, легко поднял некроманта на ноги.

– Что-то у меня в голове каша.

– Кошмар из Ида.

– Хм?

– Это существо пришло из Ида, – Гариб прекратил смотреть вслед незнакомке и вздохнул. – Измерение кошмаров, Ид, – сопредельный нашему слой реальности. Там концентрируется энергия дурных снов, формирующая всяческих чудовищ. Поэтому ты не чувствовал его крови, а я не видел света его жизни.

Молх обернулся к телу Кормящегося-в-Ночи. Даже мёртвое существо выглядело внушительно.

– Мне пойти за ней?

– И на чью милость ты меня бросишь? Лучше постереги, не хочу отвлекаться от работы.

Некромант шагнул к трупу, доставая ритуальный нож.

* * *

Когда она пришла к месту стоянки, Гариб заканчивал бриться. Он впервые за годы оголил скальп, а на лице оставил лишь бородку, заплетённую косой. Именно такой вид приличествовал некроманту Чёрных Песков.

Она пришла открыто, не боясь и не желая пугать. На этот раз женщина была одета, правда, очень странно. Где-то раздобыла видавший виды кожаный нагрудник с птеругами, повесила на пояс пару коротких мечей и накинула на плечи старую шкуру. В правой руке было длинное копьё, а шла незнакомка босиком.

– Доброго дня. Мы как раз собрались идти дальше. А ты, вероятно, решила к нам присоединиться?

Она приблизилась, потыкала пяткой копья в потухшее кострище, присела.

– Пастырь мёртвых тел.

Гариб слегка опешил.

– Меня впервые так называют, – улыбнулся он, глядя на незнакомку искоса. Её голос звучал так, будто она очень долго не говорила вслух. – Но это правда. А ты?

Незнакомка состроила хитрую рожицу.

– А я – нет.

– Верю. Вчера я заметил, что у тебя нет пупка.

– Пупка?

– Такой штучки на животе. Ты ведь не человек?

Она задумалась, приложив палец к губам.

– Чело-век. Не знаю.

– А зовут тебя…?

– Здесь никто не спрашивает имён. Если и было оно у меня, – не пользовалась и забыла. Охотница!

– Так мне тебя звать?

Она молчала, такая безмятежная, красивая. Казалось, ей было приятно просто говорить с ним, а больше эта встреча никакого смысла не имела.

– Вчера ты тоже охотилась?

– Да.

– На чудовище?

– Да. Хорошая добыча. Видишь?

На правом предплечье виднелось три шрама, оставленных когтями. Руку обычного человека такой удар просто срезал бы.

– Оно думало, что я добыча, а я оказалась хищником. – Улыбка незнакомки была одновременно и обворожительной, и диковатой. – Долго его гоняла, никак догнать не могла. Спасибо, что задержали.

– Спасибо, что спасла мне жизнь, – не остался в долгу Гариб, – Охотница.

– А тебя как зовут?

– Я Гариб Ауфа Абдуссамад аль Харинна.

– А этого? – Она повела копьём в сторону Молха, который уже некоторое время бесшумно стоял у гостьи за спиной.

– Это Молх.

Охотница рассмеялась:

– Вам бы имена сложить, да поделить поровну, а то как-то нечестно получается!

– Действительно! – Гариб широко улыбнулся. – Ты тоже заблудилась?

– Я? – Охотница слегка растерялась. – Не знаю. Помню только эти леса. Потерялась ли? Хм… Кажется, я кого-то искала. Но не нашла. Или нашла? Не знаю… но я не чувствую себя потерянной.

– Нельзя потеряться, если никуда и ниоткуда не стремишься, – осторожно предположил некромант.

Она усмехнулась.

– А ты умный. Мне нравятся умные.

– Спасибо. Охотница, мы с другом заблудились в лесах. Нам нужно на север, в Доминион Человека, но дорога путается, разворачивает нас. Ты не могла бы помочь?

– Найти дорогу вопреки желаниям Великой Пущи? Нет, – серьёзно сказала Охотница. – Если она не хочет пускать вас куда хотите, то лучше измените свои желания. У этого леса есть… норов. Будете плутать до скончания веков, пока не покоритесь.

– То есть?

– Идите на юг. Идите до конца, до моря. Там срубите плот и идите вдоль берега на восток.

– Такое возможно? Пробраться через все эти леса, через все эти опасности?

– Я пробиралась, – сказала она беззаботно. – Через владения древесного народа, по землям великанов и чудовищ, мимо мелового каньона. На дальнем юге море.

– Почему же ты сама не попыталась уплыть?

– Куда? – удивилась она, как показалось Гарибу, печально. – Я не помню, куда мне надо. Помню только, что кого-то искала…

Рубиновые глаза глянули в сторону, Охотница гибко поднялась и выставила копьё, потому что из-за скалы вышел Кормящийся.

При свете дня чудовище выглядело ещё страшнее. Оно имело горбатую спину и широчайшие плечи; длинные руки оканчивались шестью сабельными когтями, мускулистые ноги походили на козьи, с удлинёнными загнутыми копытами. Голова была маленькой и выдавалась вперёд на длинной шее, грива человеческих волос почти скрывала её вытянутую форму; костистая морда была искажена неподвижной злобой. В глазах мерцал бледный фосфорный отблеск.

– Не беспокойся, теперь оно принадлежит мне, – молвил некромант. – Было трудно восстановить его, и ещё труднее, – найти за Кромкой духа, который смог бы поселиться внутри. Но я смог и теперь наш маленький отряд стал сильнее.

Охотница медленно убрала копьё.

– А ещё нам понадобится такой умелый проводник как ты, идём вместе.

– Мне некуда идти, – ответила женщина, всё ещё следя за кадавром.

– Мы поможем найти того, кого ты искала.

Она мгновенно потеряла к чудовищу интерес.

– Ты знаешь? Откуда?

– Вероятно, мы тоже попали сюда, потому что искали его, – ответил Гариб таинственно. – И мы были близки. Я так думаю. Если поможешь нам вернуться к цивилизации хоть как-нибудь, продолжим поиски вместе.

Думала Охотница недолго. Целей в её жизни не осталось, человек бы давно отчаялся и сгинул, но, не будучи человеком, она продолжала существовать. Гариб предлагал новый мотив, новую движущую силу и причин отказываться не нашлось.

– Пойдём на юг.

И так они двинулись. Проводница, некромант, повелитель крови и мёртвое чудовище, ставшее в одночасье и охранником, и тягловым скотом.

– Удивительно доверчивая, – заметил Молх через какое-то время, когда Охотница была вне слышимости.

– Истинно.

– Когда обман раскроется, нам следует быть готовыми.

– Какой ещё обман? Никакого обмана нет.

Безволосые брови Молха чуть приподнялись.

– Я служил в Мозаике, помнишь? Мне поручили искать Тобиуса Моль на территории Архаддирского королевства. Как и все руководители поисковых работ я получил доступ к его досье из анналов Ордена Алого Дракона. Выяснилось, что когда-то внутри Ордена произошла ошибка и служба снабжения переправила элитного псевдоантропоморфа-убийцу на край мира, в распоряжение какого-то заштатного колдунишки. В то время короля Бейерона уже списали со счетов, колдун должен был добить старика, но не сумел. За морфом прибыл лично его хозяин, Шан Баи Чен, индальский чародей, высокого ранга. Однако же Моль наглядно доказал ему, что даже израненный боевой маг намного опаснее здорового биомага. Псевдоантропоморф остался у серого в качестве трофея и больше о нём ничего неизвестно.

– Это она?

– Уверен. Мне доводилось видеть организмы, которых Шан Баи Чен выводил для армии Шивариуса Многогранника, они все очень похожи на нашу проводницу. Такие же белые, такие же смертоносные и почти совершенные.

– Но откуда в этой части мира могла взяться…

– В досье говорилось, что Тобиус Моль провёл в Дикой земле не меньше двух лет. Два года выживал в этом кошмаре.

– Пха! Неудивительно, что потом его никак не могли достать. Эти земли учат прятаться и выживать как никакие иные.

– Вероятно, серый взял и её с собой, а потом потерял.

– Или бросил, спасаясь, – предположил Молх.

– Нет, – резко опроверг волшебник. – Этот не бросил бы никого. Слишком идеалистичный, слишком принципиальный. Вероятно, Дикоземье разделило их.

– Потеря одного, – находка другого.

– Именно, Молх.

– Чего вы тащитесь? – крикнула Охотница, нисколько не таясь. – Путь неблизкий, переставляйте ноги!

– Прости, уважаемая, мы идём, идём, – ответил некромант, ускоряя шаг. – Слава Зенребу, что мы встретились!

Пролог 3. Святая миссия

Ритмичный стук превратился в часть её жизни. Денно и нощно стучали железные колёса по железным колеям. Вагоны мчались на север, меняя пути, изредка останавливаясь, и опять устремляясь в дорогу.

Ритмичный стук и хриплое дыхание стали частью её жизни. И сердечная боль, и страх, когда она прислушивалась в темноте; и благодарная молитва Пылающему, когда дыхание возобновлялось. Многое вошло в жизнь Самшит и изменило её.

Они сбежали от смерти в горах, покинули гномий посёлок, разрушенный ужасными великанами. Они спаслись, но заплатили цену. Два монаха пожертвовали своими жизнями, и два наёмника тоже чуть не покинули этот свет. Сама Верховная мать не видела их подвига, но по словам Н’фирии, этот триумф воли и отваги был страшен.

Белый орк Маргу получил такие ужасные раны, что даже ей, Самшит, стало его жаль, а ведь она ненавидела это отродье морей. Что же до Кельвина Сирли… каждый раз, видя его изуродованное лицо, она едва не умирала от сострадания. Проклятая кровь древних отравила наёмника, пока он один сражался против великана. Всего один человек с мечами против громадного чудовища, полного скверны. Кельвин победил, но смерть от той поры следовала за ним в полушаге.

Когда отряд Верховной матери покинул селение, им пришлось отдаться на милость гномам, охранявшим горнопромышленный комбинат. Долгое время те не желали пускать людей за ворота, однако, пайцза всё же открыла путь. Пока для них искали место в поезде несчастный Кельвин выхаркивал лёгкие, угасал от яда. Его лицо превратилось в пузырящееся месиво, понемногу стекавшее с костей, а Самшит разрывалась от желания помочь и полного бессилия.

В Гранульге, мрачном и суровом городе гномов, с трудом нашёлся истинный маг, опытный целитель. Верховная мать, всю жизнь проповедовавшая искоренение волшбы, готова была молить этого человека на коленях, сулить все блага земные и посмертные за помощь. Не пришлось. Целитель осмотрел Кельвина, сделался мрачен и сказал, что, если удастся вернуть несчастного к жизни, то будет чудом.

Плату он взял золотом, наперёд, и отработал каждую монету. Волшебник смог очистить кровь, повернуть вспять распад тканей и напитать почти мёртвого Кельвина жизненной силой. Из его собственных пор выступала кровь, когда маг обращался к самым сильным заклинаниям. Самшит запрещалось приближаться к больному под угрозой разрушения чар, и она тихо сходила с ума вдали, проводя на коленях день за днём.

Целитель наконец-то явился к ней, худой и усталый.

– Он выживет, – прозвучало хрипло, – и будет двигаться.

Самшит слушала, не дыша, слишком истощённая, чтобы встать с постели.

– Я вернул ему живой глаз, а искусственный так и сидит в глазнице. Кожа, волосы, внутренние органы, я всё восстановил, но не ждите, что он будет здоров как прежде. Невероятная витальная сила помогла ему продержаться достаточно, чтобы получить помощь, а потом ещё и выкарабкаться. Он будет жить, но за качество этой жизни я не ручаюсь.

– Можно увидеть его?

– Можно, – чародей огладил бороду, и заметный пучок волос остался в худой ладони, – но не следует. Он в сознании, ему плохо, никого не хочет видеть.

– Я…

– Особенно вас, госпожа.

Удар кинжалом вынести было бы легче, нежели эти слова.

– А что… чудовище? Вы не смогли ему помочь?

– Оно так и не подпустило меня к себе, – ответил целитель, – и я немного этому рад. Сейчас перед вами выжатый человек, госпожа, мне и мышь не вылечить больше, нужно время. А у этого существа, к тому же, весьма тревожащая аура. Стыдно признаться, но мне было страшно приближаться к нему.

Волшебник ушёл, не приняв благословения от жрицы, чей бог славился нелюбовью к колдующей братии. Проводив его из съёмных покоев, вернулась Н’фирия. Она была старшей из трёх Пламерождённых, телохранителей Самшит. Огромного роста женщина, вся покрытая доспехами красной бронзы. Сквозь два отверстия в глухом шлеме торчали рога, а из середины нагрудника выступал кристаллический шип алого цвета.

– Помоги мне, – попросила Верховная мать, опуская ноги на пол.

– Вы слишком слабы, госпожа, – прогудела Н’фирия в ответ.

– Разве я спрашивала тебя об этом? – Голос Самшит прозвучал очень резко.

Верховная мать происходила из народности островных кочевников айтайлэаха. Эти люди славились красотой, которая стала для них проклятьем в итоге. Айтайлэаха были лакомой добычей для работорговцев Аримеады, ведь многим хотелось владеть столь милыми и покладистыми вещами. Жизнь свою этот народ проводил в бегах от острова к острову, прячась и молясь высшим силам о заступничестве. Молитв Самшит, правда, добрые боги моря и ветра не услышали, она была разлучена с родителями и попала в Зелос ещё ребёнком. Воспоминания о великом городе работорговцев легли на сердце глубокими шрамами, которые болели до сих пор.

По счастливой случайности маленькая девочка была спасена, её выкупила жрица Элрога Пылающего по имени Инглейв. Спасительница воспитала Самшит в духе воинственной веры и как собственного ребёнка. Впоследствии жрица стала Верховной матерью культа, а несколько месяцев назад приняла смерть от руки названной дочери и уступила ей сан.

Самшит, всё ещё дева в свои двадцать три года, обладала кожей цвета шоколада; её тело было изящным и крепким, вызывало томление в сердцах мужчин и женщин; она смотрела на мир светло-серыми глазами, пронзительно ясными, умными, а отросшие за время путешествия белые волосы походили мягкостью на шёлковую нить. Впрочем, всё это было до того, как Верховная мать стала изводить себя постом и ночными бдениями, молясь о здоровье Кельвина Сирли.

– Простите, госпожа.

Огромная телохранитель помогла жрице одеться и, держа за руку, вывела из покоев. Гостиный двор был велик, стены серого камня, тяжеловесные колонны и двери, низкие потолки. Так строили гномы Гранульга, прозывавшиеся «серыми» за нрав, уклад и цвет кожи. Для Кельвина были сняты помещения в противоположном крыле, чтобы присутствие Самшит не помешало целителю работать. Даже это расстояние она преодолевала тяжело и медленно, провожаемая тревожными взглядами Огненных Змеек.

Подойдя к двери, жрица отослала Н’фирию и постучала.

– Кельвин?

Ответа не было, и ей пришлось повторить. Когда он не ответил трижды, Самшит набралась духу и провернула дверное кольцо.

– Кельвин, я вхожу.

Темнота пахла лекарствами, и, через это, – хворями. Все окна были забраны, духота приставала к лицу, а девушке приходилось держаться стены чтобы не упасть. После третьего шага Самшит стала, вгляделась в силуэт. Наёмник лежал на кровати и хрипло дышал, тень скрывала его облик.

– Кельвин?

– Почему? – донеслось до неё.

Голос испугал Самшит, заставил отступить. Незнакомый, хриплый, преисполненный боли и усталости.

– Что?

– Я жив. Почему?

– Вам повезло.

– Повезло? – спросил он. – Я хотел умереть там, госпожа моя. Приготовился, смирился, я был рад.

– Что вы говорите? – пролепетала Самшит. – Как можно…

– Как можно не понимать, что смерть неизбежна? Одни принимают её против воли, а иные – на своих условиях. Я хотел уйти как подобает человеку моего ремесла, и как может сделать свободный человек. Есть ли смерть достойнее, чем в бою, защищая прекрасную женщину? Пришлось нелегко, но я был счастлив…

– Умоляю вас, – жалобно попросила дева, – прекратите.

– А что теперь? Этот шарлатан обрёк меня на существование, руки, не способные держать ложку, не удержат и меч, я бесполезен, и даже умереть достойно не смогу. Почему?

Ноги подвели её, больно ударились о пол колени, Самшит скрыла лицо в ладонях и всхлипнула, пытаясь задушить рвущийся наружу плач. Она не имела права на это, – на слабость, скорбь, потерю времени. Божественное призвание велело идти дальше во имя всего, что было свято и важно. Однако же сердце отказывалось слушать, рвалось в душную темноту, где страдал любимый человек.

Он не упал, но скатился на пол, подполз на четвереньках и смог подняться на колени.

– Я не совершал большего преступления, чем это. Не плачьте, госпожа моя, – прохрипел Кельвин Сирли, обхватывая плечи Самшит слабыми руками. – Простите глупца, платящего неблагодарностью за добро. Захлёбываюсь жалостью к себе, когда обязан благодарить, что могу слышать вас, чувствовать ваше тепло; что знаю, – вы живы. Не плачьте, госпожа моя.

Ему было тяжело дышать, голова кружилась, тело слушалось едва-едва, но Кельвин дорожил каждым ударом сердца. Она же ничего не говорила, потому что бог оставил Верховную мать. Прежде способная распалять пламя в тысячах сердец, теперь Самшит могла только рыдать, уткнувшись в худую грудь. Она не знала, как описать скорбь по любимому, что ещё рядом, но может вот-вот уйти; как описать ужас перед миром, в котором его не будет уже никогда. Самшит не хотела расставаться с мужчиной, который завладел её мыслями с первой же встречи, стал нерушимой опорой, в которой она не знала, что нуждалась.

Наконец Верховная мать успокоилась достаточно, чтобы утереть слёзы и взять дыхание под контроль.

– Не оставляйте меня, Кельвин. Без вас я не смогу… не смогу без вас.

– Не лгите мне, не лгите себе… и богу вашему тоже не лгите, – хрипло шептал наёмник. – Вы сделали бы всё то же самое и без меня… только сами. Вам всё по плечу… всегда было и есть. Но я так и быть ещё поживу. Негоже отказываться от жизни, которую вы дважды спасали.

– Д-дважды?

– Да. – Почти невесомая рука нежно гладила её по спине. – Когда мы достигли Алукки, я не знал, как перевезти вас через озеро. Вдобавок, по мне проскакала Пегая[3]. Я заболел, госпожа моя, действительно заболел. Зараза проявилась скоро, и я был рад, что запретил вам приближаться. Сосуды стали лопаться по всему телу, кровь лилась под кожу, пятна бурые, пятна синие и жёлтые. Всё это было только началом, впереди ждала агония, страшная, мерзкая смерть… я видел, как болезнь идёт по землям, и что оставляет за собой.

– Кельвин…

– Хотел броситься на меч, но не успел… меня охватил жар. Так жарко не было никогда… а ведь я… я путешествовал по Семи Пустыням и сражался внутри горящего замка, госпожа моя… но так жарко никогда ещё не было. Горячка продлилась несколько дней, невидимое пламя ело меня живьём… а отступив, забрало с собой и болезнь. Тогда-то я и вернулся. Исцелённый вашими молитвами.

Она улыбалась, ещё прячась на его груди, счастливая оттого, что Кельвин был с ней и оттого, что Пылающий слышал её молитвы.

– У Элрога на вас особые планы.

– Монах мне так и сообщил. Жаль, я этих планов не знаю, – устало сказал наёмник, гладя её волосы.

– Вы не уйдёте?

– До последнего вздоха буду рядом с вами и для вас, госпожа моя…

– Кельвин, зовите меня Самшит.

Верховная мать подняла влажное от слёз лицо и губы их воссоединились.

* * *

Из всех великих городов-крепостей Хребта, Гранульг являлся самым угрюмым, самым неприветливым. Отряд покинул его на скоростном северном поезде. Найти пятьдесят три свободных места было очень тяжело, служащие подземного вокзала исходили нервной злобой, однако, наборная пайцза заставляла гномов изворачиваться. Они всегда трепетали перед письменным словом, особенно, если оно принадлежало высшей знати.

Кроме Кельвина Самшит сопровождал и второй наёмник, – огромный белый орк Маргу. Такие как этот гигант носили в телах отпечаток воли жестокого бога морей Клуату, они походили на акул своей светло-серой кожей, зубами и холодными тёмными глазами. Когда великаны атаковали посёлок, это чудовище загрызло одного, но заплатило большую цену, его раны ужасали, орк давно должен был погибнуть.

Покидая прекрасный Анх-Амаратх, Самшит взяла с собой трёх Пламерождённых, – личных телохранителей под предводительством Н’фирии, а также шесть ветеранов из числа Огненных Змеек. Префект храмовой стражи Нтанда лично отобрала пять боевых подруг и встала шестой, чтобы сопровождать Верховную мать в паломничестве. Эти воительницы великолепно владели копьями, щитами и саблями, несли с собой длинные луки.

На середине пути отряд внезапно столкнулся с божьим посланником. Хиас, брат ордена Звездопада, уверял, что сам Элрог Пылающий направлял его стопы навстречу Самшит. Кельвин не доверял ему до конца, однако, время показывало, что от звездолобого монаха была только польза. Это Хиас достал у гномьего царька пайцзу, проложил путь через горы и снабдил Верховную мать десятками боевых братьев, готовых сражаться и погибать во имя ея. Теперь вся эта армия тряслась внутри вагонов, направляясь дальше на север, в великий гномий город Охсфольдгарн, чтобы оттуда спуститься на равнины.

Поезд нёсся по дорогам, проложенным на, в и под горами. Непреклонные кхазунгорские инженеры всегда умели бороться с капризами природы, они взрывали гранитные скалы, бурили тоннели, вырывали и засыпали долины, разворачивали реки, иссушали болота, уводили колеи внутрь гор и вновь выводили на поверхность, пускали поезда по берегам подземных морей и по поверхности великих колонн, поддерживавших свод нижнего мира. Всё было подвластно гномьей технической мысли.

Это путешествие оказалось для Самшит и Кельвина чем-то иным. Они много времени проводили рядом, разговаривали, шутили, и будто исцеляли друг друга. Духовно, во всяком случае. Верующие тихо радовались, наблюдая, как Самшит наполняется жизнью, здоровеет, обретает прежнюю красоту и стремительность. С наёмником было сложнее, он пытался браться за мечи, но пока что выглядело это жалко.

* * *

Со всеми задержками отряд достиг великого Охсфольдгарна лишь к концу месяца агостара по вестеррайхскому календарю. За время дороги они мимолётно посетили многие селения глубинных гномов, города и крепости, существовавшие во тьме Подземья. Некоторые удавалось даже немного осмотреть, но Охсфольдгарн затмевал всё виденное. Недаром, – из всех гномьих городов величием и богатством превосходил его лишь Хэйраннбори, откуда правил Горный Государь.

Белоснежный гранит, платина и золото составляли его основу. Вокзал встречал сотнями колонн высотой в сотни шагов, светом тысяч газовых ламп и статуями древних рексов, выточенными из медового мрамора. Город, стоявший на одноимённом перевале, целиком перегораживал его белыми стенами, которые хранила тридцатитысячная армия гномов. Величественные дворцы-крепости тянулись к небу, бросая вызов пикам гор; покрытые золотом образы Туландара, взирали на потомков сапфировыми глазами, улицы были вымощены алым камнем, по подвесным дорогам носились паровые вагоны, а внизу шествовали гулгомы-слуги, – големы, оживлённые силой рун. Богатство города бросалось в глаза, ослепляя; роскошь и сила гномьих технологий заставляли инородцев чувствовать собственную незначительность, растворяться в пёстрой толпе. Казалось, Охсфольдгарном правил дух гордыни и жадности.

Впрочем, весь этот блеск жил только в верхнем городе, где обитали дваульфари, – вершинные гномы, знать. Зато под поверхностью, в камне, где гремели заводы, вились тысячи лиг паровых и газовых труб, в саже и жаркой, влажной тьме трудились номхэйден, – глубинные гномы. Их-то жизнь ни яркой, ни богатой не казалась.

– Здесь живёт моя подруга, – говорил Кельвин, садясь в повозку, – но в гости к ней я никогда не захаживал. Семью и работу лучше не смешивать. Особенно, чужую семью.

– Так подруга или соратник? – уточнила Нтанда.

Потомок рабов, привезённых из Унгикании, она казалась экзотичной даже среди множества нелюдей, живших в Охсфольдгарне: иссиня-чёрная кожа; волосы, курчавые настолько, что вода стекала по ним; толстые губы и сломанный нос, похожий на охотничий лук. Префект вызвалась сопровождать жрицу в поездке по городу, хотя трёх Пламерождённых было достаточно против любых угроз.

– И то, и другое. Много лет мы составляли боевую пару, прошли через десятки миссий, хорошо подходили друг другу, дополняли. Я был воином, она, – магессой редкого таланта.

– Кажется, вы упоминали некое имя, – припомнила Самшит, – когда мы гостили у Норден-Лукегинсов.

– Совершенно верно, госпожа моя. – По имени Кельвин звал её только наедине.

– Но разве же среди гномов рождаются маги?

– Ни одного известного случая, – сказал наёмник, – однако я и не утверждал, что она гном. Просто её семья живёт здесь, и сама Шира выросла среди гномов.

Нтанде показалось, что в глазах Верховной матери блеснула изумрудная искорка ревности, но префект немедля искоренила эту кощунственную мысль.

– А сейчас-то мы куда едем?

Наёмник ответил усталой улыбкой и толкнул Маргу, сидевшего рядом.

– Его раны просто так оставлять нельзя. У меня на счету осталось золотишко, хватит, чтобы поправить кое-что.

– Анх-Амаратх может…

– Нет, – отрубил Кельвин и добавил: – госпожа моя. Этот урод покинул Безумную Галантерею[4], он теперь, как это говорят законники, «частное лицо». Ни отряд, ни вы не обязаны платить за него. Однако же я задолжал ему жизнь, так что придётся раскошелиться. Ты понял, серая морда?

Орк сидел неподвижно, укутанный в плащ с очень глубоким капюшоном.

– Вы думаете, что ваша знакомая, – начала Самшит осторожно, – сможет исцелить его?

– Она не смогла бы исцелить даже простую ссадину, – вновь усмехнулся Кельвин, и на его лице проявилось много новых морщин, – о, нет. В лучшем случае она создала бы магические протезы, но что от них толку там, куда мы идём, – в святой земле двух богов, ненавидящих волшбу? Нет, нам нужна помощь рунных кузнецов.

– Вот как…

– И я очень рад, – добавил наёмник, – что его присутствие больше не доставляет вам прежних неудобств.

Самшит внезапно поняла, что Кельвин был прав. Она почти не чувствовала того отвращения, внутреннего отторжения, которое белый орк вызывал, когда паломничество только началось. Что могло быть этому причиной?

Дабы передвигаться по верхнему городу, они взяли извозчика. Большую повозку тянул гулгом, на которого не пожалели сил, украсили резьбой, вставками из бронзы и полудрагоценных камней. Жилые и торговые кварталы выстраивались в чистенькие улицы между высоченными стенами, разделявшими районы города. Прямо в тело Охсфольдгарна были встроены цитадели родовых твердынь, над которыми реяли расшитые золотом знамёна, и каждый знатный род управлял тем или иным городским цехом.

Здание Рунной Палаты походило на величественный храм, из его куполообразной крыши бил столб сине-золотого пламени, а вокруг располагался район лучших ремесленников, – тех, кто владел привилегией работать с рунами. Аккуратные улицы с домами-лавками, всюду респектабельные витрины… без товара, сверкающая красная брусчатка и столбы газового освещения. Против одной из лавок наёмник приказал остановиться.

Звякнул дверной колокольчик, внутри оказалось просторно, не считая низковатого потолка. На стене висел бронзовый лик Туландара, под которым стояли две резные тумбы со стеклянными колпаками. Под одним колпаком лежала массивная книга, – Уклад; под другим работал обворожительной красоты механизм, назначение которого оставалось тайной.

За полированным прилавком сидел немолодой гном в неброской, но дорогой одёжке. Борода его была обхвачена парой серебряных колец, украшенных сапфирами, череп выбрит до темени, а длинные волосы по бокам заплетены косами. На скулах и морщинистом лбу виднелись вытатуированные руны.

– Приветствую! Мне нужен мастер Дольф Регдзар эаб Гурдвар.

– Добро пожаловать, – ответил гном на хорошем вестерринге, – ты смотришь на него.

– Так и подумал, – выдохнул наёмник хрипло. – Мой друг пострадал по пути сюда, нужно подлатать его.

– Ступай к лекарю, – скучающим голосом посоветовал гном, – или найди целителя. Я не латаю живую плоть, только заменяю.

– Именно это нам и нужно.

– Стало быть протез?

– Стало быть.

– Какая из рук?

Маргу, стоял сложившись почти пополам, как и Пламерождённые. Посетителям оказалось тесновато в лавке.

– Всё немного сложнее.

Гигант открыл лицо. Он и здоровым-то был ужасен, а без нижней челюсти, с выжженным горлом и ключицами, частично видными сквозь разъеденную кожу, являлся воплощением кошмаров. Однако же старик и бровью не повёл, только присмотрелся.

– Нижняя челюсть и гортань, хм, необычный случай. Судя по состоянию верхней челюсти и степени разрушения дёсен, зубы там уже не вырастут, а значит, придётся заменить часть кости, вставить новые зубы. Скажите-ка, ваш верзила что, серной кислоты хлебнул?

– Почти. Мы пришли к вам, потому что наслышаны о мастерстве семьи Гурдвар и мастера Дольфа в частности. Возьмёте работу?

– Язык-то у него был?

– Что?

– Язык, – повторил Дольф эаб Гурдвар, – был? Я, к примеру, могу выковать и его для речи, однако, не могу заставить металл чувствовать вкус, потому и спрашиваю. У акул языков нет в привычном понимании, а у белых орков? Или ты думал, что я не узнаю белого орка, человек?

Гном смог неприятно удивить их и довольно сцепил пальцы на животе. Каждая их фаланга также имела руническую татуировку.

– Попутешествовал в молодости, видел разное, в том числе и сухопутных акул вроде этой. И Пламерождённых видал тоже, лет сто пятьдесят назад. Любопытная вы компания. Узнал бы кто, что орки вернулись на континент, вот шуму было бы.

Вдосталь наглядевшись на каменные лица, старик рассмеялся:

– Выдохните! Кто вы такие мне не интересно, никуда бежать и никому рассказывать не буду. Однако же и латать морду чудовищу тоже не стану. Ибо оно есть чудовище, и пусть остаётся беззубым; да и работы сейчас полно. Ступайте к соседям моим, на этой улице ещё два кузнеца работают, а всего в районе Палаты Рун их почли три десятка. Кто-нибудь да согласится.

– Нам не нужен кто-нибудь, – всё ещё вежливо, но чуть холоднее прежнего возразил Кельвин, – нам нужен лучший.

– Лучшие всем нужны, но я своё слово…

Дверь за спиной гнома приоткрылась.

– Показалось, что услышала знакомый голос, па, с кем ты тут…

Из проёма появилась женщина, красивая, не слишком высока по человеческим меркам, но по гномьим, – даже чересчур. Кожаный фартук, потная рубаха и штаны грубой ткани липли к телу, являя соблазнительные абрисы; чёрные волосы удерживал шнурок, на лбу сидели гоглы. Беломраморное лицо незнакомки блестело и выражало растерянность, – полные губы приоткрыты, карие глаза широко распахнуты. Женщина рассеянно осмотрела толпу, и вот её взгляд остановился на лице Кельвина Сирли, глаза сузились, потом распахнулись шире прежнего и рот приоткрылся в немом восклицании.

– Ах… – улыбнулся тот виновато, – здравствуй, Шира. Надеялся тебя не застать… как поживаешь?

Старый гном впервые проявил беспокойство, обернулся к брюнетке, явно – человеческой женщине.

– Ты знаешь их, дочь?

Та не ответила, перемахнула через прилавок и встала перед наёмником вплотную, лицом к лицу. Она скинула на пол кузнечные перчатки и крепкие пальцы коснулись морщин Кельвина, прошлись по лбу, щекам, зашуршали в седой бородке. При этом её собственное лицо выражало страх, непонимание.

– Действительно ты, – прошептала женщина, – Кельвин.

– Ага, – хрипло отозвался он и стал выглядеть ещё более виновато.

– Кельвин! – закричала названная Широй, хватая одноглазого за грудки. – Кельвин, рвать твою мать, что случилось?!

– Как бы тебе… как бы… Госпожа моя, позвольте рекомендовать вам Шираэн Дольф эаб Гурдвар одного из лучших офицеров Безумной Галантереи и мою старую боевую подругу!

Когда волшебница немного успокоилась, хозяин дома пригласил уже не посетителей, но гостей, пройти в жилые комнаты. Разумеется, все туда проследовать не могли, так что Верховная мать отослала на улицу лишних, даже сопротивлявшуюся Н’фирию – хотя бы один из Пламерождённых обязан был сопровождать госпожу неотступно. Сама жрица не намеревалась оставлять наёмника.

Потолок в гостиной был несколько ниже, чем в лавке, но комната выглядела уютной, жилой, была хорошо обставлена. Гостей усадили за низковатый стол, и хозяйка, пожилая женщина-гном принялась расставлять тарелки. Она властным движением глаз принудила Ширу помогать, а когда дело было сделано, удалилась.

– Твоя мама не составит нам компанию? – спросил Кельвин.

– Она никогда не участвует в деловых встречах, а это, – как раз одна из таких. Несмотря на кружевные салфетки. И начинай уже говорить, что с тобой произошло?

Одноглазый вздохнул:

– Не могу. Это между отрядом, нанимателем и мной. Сама знаешь, как это бывает.

– Тогда я спрошу у неё. Почему он выглядит так, словно одной ногой уже в могиле?

– Я…

– Полегче, Шира, госпожа Самшит тут не причём.

– Неправда, – тихо, но твёрдо возразила Верховная мать. – Кельвин пострадал, спасая меня и моих спутников. Он сражался против ужасов древности, бессмертных великанов, полных ядовитой скверны.

– Вот, чем ты занимаешься без меня?! – вспыхнула магесса.

– Сказала так, будто наше разделение было моей идеей!

– Вот, опять! – всплеснула руками Шира. – Ты сделал это!

– Что?

– Сказал так, будто я тебе изменила!

– Ради всех богов!

Старый гном сосредоточенно жевал тушённую с трюфелями крысятина и слушал вполуха, но Самшит оставалось радоваться, что румянец на тёмной коже был не так заметен. Вот беломраморная кожа волшебницы сейчас пылала красным.

– Выдохните, дети, – посоветовал, наконец, Дольф эаб Гурдвар. – И начинайте говорить, а не кричать.

Им потребовалось время чтобы посидеть и помолчать, переводя дух, но первой заговорила Шира.

– Наверное, святая мать…

– Можно просто «матушка».

– Сойдёмся на преподобной матери. Вероятно, вы уже знаете, что мы с Кельвином знакомы давно и тесно, – карие глаза смотрели пристально, – через многое прошли вместе. Но в начале прошлого года Галантерея предложила мне миссию, которая не подразумевала его участия. Кое-что очень узкоспециализированное, простите мне этот научный язык.

– Что вы, что вы, минимум негатива. – Лицо Самшит хранило величественную невозмутимость.

– Ты могла отказаться, – произнёс наёмник, видимо, продолжая разговор, который они начали очень давно. – Как бывало не раз, когда меня или тебя хотели послать в одиночную миссию.

– Не на этот раз!

– Почему?

Вороные брови Ширы приблизились к переносице, полные губы поджались, и слова Кельвина вернулись к нему:

– Это между отрядом, нанимателем и мной.

– Дети, – выдохнул старый гном, отхлебнув пива из пинты. – Тогда я скажу.

– Па!

– Я тоже там был, парень, – поведал Дольф, – и мои сыновья были, потому что, дело-то семейное. Нас всех пригласили в Керн-Роварр, выполнять заказ тамошнего хозяина. Слышал о таком месте? Вот, слышал. Мы хорошенько поработали, а вернулись всего-то с месяц как. Такие дела.

Казалось, волшебница была одновременно и в ужасе, и в ярости на родителя.

– Всё, дочка, секрета нет, давай дальше сама.

– Па!

– Я уже почти семьдесят лет твой па, хватит дурачиться, говори как есть.

Шираэн сложила руки на груди, но долго дуть губы не стала.

– От таких возможностей не отказываются, Кельвин. Гед Геднгейд назвал моё имя и имена моей семьи, пригласил нас всех в свой дом. Туда попадают только избранные, знаешь ли, только лучшие из лучших. Мне жаль, что нельзя было взять тебя, но я не жалею, что пошла.

– Главное, что оно того стоило, – хрипло сказал одноглазый. – Мне оставалось лишь выполнять одиночные миссии, либо работать с одноразовыми напарниками, язви их душу… Простите.

– И закончилось тем, что ты теперь работаешь с орком. За это нижайше прошу прощения.

– Не стоит, он оказался хорошим напарником, да и миссия, по сути, его, а не моя. – Заметив косой взгляд Верховной матери, Кельвин пояснил: – Белый орк был назначен по рекомендации одного из старших офицеров отряда, госпожа моя. Они могли бы заменить меня, однако Маргу в любом случае обязан был сопровождать именно вас именно в этой миссии.

– Почему?

Одноглазый пожал плечами:

– Того захотел Хранитель Истории.

– Старый Грифель? – поразилась Шираэн. – Он никогда не вмешивается в работу отряда, только ведёт записи!

– Тем не менее, когда мы были в Вадаэнтире я написал Грандье, спрашивая, что мне делать с орком на суше и с каких пор такие как он… В общем, она ответила, что Хранитель Истории в первый и единственный раз со времён основания обратился к старшим офицерам с просьбой. Он определил Маргу на миссию, выданную Верховной матерью Самшит. И стало так.

Гном погрузил ложку в пудинг из сладкой плесени, оглядел троицу людей исподлобья, убрал прибор.

– Что ж, видимо, нам придётся поработать. Выкуем для акулы новую челюсть, новое горло, новые зубы. Я пошлю запрос в Палату, чтобы выдали рун. Их вам придётся оплатить. За прочие материалы и работу денег не возьму, раз ты друг Ширы.

– Это чересчур великодушно, мастер, я могу…

– Я сказал своё слово, – перебил Дольф эаб Гурдвар спокойно. – Другие заказы обождут, сначала отпустим вас. Но это небыстро, даже втроём с сыновьями у меня уйдёт больше месяца на такую тонкую работу. Советую найти себе жильё где-нибудь в нижнем городе, потому что у меня места нет, а гостиницы наверху по карману только королям. К тому же лето почти вышло и скоро начнётся зима.

Так было сказано и так было решено.

* * *

Отряд поселился под землёй, среди номхэйден, где совсем не было золота, зато была сталь, бронза, уголь, пар и тусклый газовый свет в темноте. Жить по-гномьи оказалось нелегко, но люди веры всегда находят опору в тяжёлые времена. Ретивое служение, к примеру.

Монахи Звездопада и сама Верховная мать отправлялись проповедовать об Элроге и грядущем испытании для всего мира. Они натыкались на молчаливое неприятие, на неуступчивость гномьих умов; у рабочих было слишком мало времени чтобы вдумываться, однако, никто не обещал лёгкой доли для проповедующих.

Тем временем белый орк часто бывал наверху. Рунные кузнецы снимали с него мерки, проверяли, перемеряли, проверяли вновь, подбирали сплавы, совершенствовали конструкцию. Они могли придать металлу любую форму, выполнить тончайшую работу, подковать блоху, если понадобиться, но только руны заставляли изделие жить. Поэтому, прежде чем использовать этот дражайший материал, мастера должны были быть готовы поставить на качество работы свои жизни, и, того серьёзнее, – репутацию.

Кельвин сопровождал орка почти неотступно, проводил наверху много времени.

Порой Самшит мимовольно допускала мысли о Шираэн эаб Гурдвар. Та женщина казалась полной противоположностью Верховной матери, особенно в цвете волос, кожи, глаз, в призвании, наконец. И всё же её красота оставалась неоспоримой, их связь с Кельвином была старой и прочной, невзирая на размолвку… Кем они доводились друг другу, только ли товарищами?

Когда мысли доходили до этого места, ей становилось невыносимо стыдно перед богом и перед человеком, который стоял для неё вторым по важности объектом любви. Такие мысли позорили её, истощали, делали незаслуживающей чести исполнять великую миссию. А потом, – об этом Самшит думала, подолгу не в силах заснуть, – нельзя было отметать некоторые важные вещи. Она принадлежала богу и душой, и телом.

Когда грусть особенно крепчала, жрица соглашалась с неутешительной правдой: их взаимная страсть, жгучая нежность, являлись для обоих источниками не только радости, но и боли. Отдать себя ему она никогда не сможет.

Правда, когда на следующий день Верховная мать встречала Кельвина, сердце всё равно предательски ликовало, и руки тянулись, чтобы коснуться его.

* * *

Однажды вечером, – время в темноте мерялось хором заводских свистков, деливших смены, – наёмники вернулись втроём, весёлые и шумные, с парой ящиков чего-то крепкого. Вернее, Маргу, нёсший ящики, хранил обычное молчание, тогда как Шираэн эаб Гурдвар и Кельвин Сирли, смеялись и пели. Поставив ношу, орк стянул с головы капюшон и его лицо блеснуло.

Светло серый металл с матовым отблеском хорошо сочетался с живой кожей, в которую протез переходил плавно, будто был слит с ней воедино. Кузнецы восстановили прежнюю линию челюсти и создали больше полусотни острейших зубов, металлическое горло изгибалось как живое, заплатки перетекали с него на ключицы, закрывая шрамы.

– Покажи им, покажи! – Радостная Шира передала орку стальной стержень толщиной с палец.

Маргу распахнул пасть, внутри полыхнули руны, и челюсти сомкнулись.

– Как сосиску! – залилась смехом чародейка.

– Не уверен, что он и раньше так не мог, – подметил Кельвин с сомнением.

– Стало быть, работа завершена, – заключил коренастый лысый мужчина с грубыми чертами лица. – Восславим Элрога!

Тот поздний час Верховная мать как раз проводила в беседах со своим другом и верным соратником Хиасом. Некогда пьянствующий садовник при последнем монастыре Звездопада, теперь он вёл боевых монахов и называл себя пророком Пылающего. На лбу Хиаса виднелась татуировка красной звезды, один из лучей которой тянулся через весь скальп до затылка.

– В таком случае, с вашего дозволения и с божьей помощью, я завершу подготовку дальнейшего пути, матушка.

– Благословляю.

Монах поклонился и заспешил прочь, а хмельные наёмники пригласили себя за стол и расставили бутылки. Они были веселы и легкомысленны. Вид искренне смеющегося Кельвина приносил жрице радость, однако, чувство неловкости росло, ведь Самшит не умела пить.

Маргу влил в пасть пива, но отчего-то не проглотил и напиток стал вытекать сквозь зубы. Орк отодвинул бутыль и уставился на Самшит тёмными, холодными глазами акулы. Она же пыталась найти в себе то изначальное отвращение, которое так незаметно иссякло. Жрица всё ещё видела чудовище морей… но что-то переменилось.

Когда голова Кельвина Сирли стукнулась о столешницу, почти все бутылки густого, крепкого пива, были уже пусты.

– Надо же! – воскликнула Шира. – Так быстро? Даже второй ящик не вскрыли!

Мужчина что-то неразборчиво пробормотал.

– Зубастик, отнеси его туда, где он спит, а мы пока поболтаем о своём, о девичьем.

Белый орк легко поднял Кельвина. Шира же обернулась к Самшит и в карих глазах не оказалось и следа хмеля.

– Служение вам сильно его истратило, преподобная. В прежние времена это он всегда нёс меня к кровати.

Самшит была уверена, что совершенно контролировала каждую мышцу лица, но волшебница всё равно усмехнулась так, словно увидела желаемое. А потом истинные чувства поднялись из глубин её души и перед Самшит появилась страдающая, искренне обеспокоенная женщина.

– Я, наверное, была бы очень зла на вас, преподобная, – глухо сказала Шира, – если бы не то, как он на вас смотрит. Знаете, этот кривой калека мог обаять любую, сотни красоток по всему миру прели от его улыбки, но ни на одну он не смотрел как на вас. Моё восхищение, вы оказались достойны.

Самшит всё ещё не ослабевала контроль, которому училась с раннего детства, каждый вздох, каждое движение было в её полной власти, но удержать вопрос жрица не смогла. Или не захотела.

– Даже на вас он так не смотрел?

Волшебница крутанула кольцо на одном из пальцев, улыбнулась, покачала головой.

– Мы оба согласились, что дружба помогает работе, а страсть, – нет. Он забавный, этот дуболом, всегда был такой. Из нас двоих я взрывная, а он рассудительный и смягчающий.

– Охотно верю.

Шираэн помолчала, разглядывая столешницу, подбирая слова, которые, на самом деле, давно были подобраны, нужно было только найти силы для их произнесения.

– Помню его совсем салагой. Я и сама тогда была зеленовата ещё, но он только вступил в отряд, худой, долговязый, но такой… несгибаемый. Потом, когда мы сработались, я не раз думала, что, наверное, он состарится и умрёт на моих глазах. Если будет достаточно удачлив, разумеется, при нашей-то службе. Но я не ожидала, что всё случится так… молниеносно.

У Самшит кольнуло сердце.

– Порой я забываю, сколь щедрый срок отпущен волшебникам, – сказала она.

– Верно. И бывает так, что долголетие, – зло.

Нужно было поскорее сменить канву этих полуночных откровений.

– К счастью, ваша семья будет с вами достаточно долго. Надеюсь, это не прозвучало…

– Не прозвучало, преподобная. Всё верно, и я счастлива, что они у меня есть.

– Возможно, я не осведомлена в нужной мере, но разве гномы часто принимают к себе людей?

– Мне посчастливилось, – сказала Шираэн, – хотя, судьба получила свою плату за достойный жребий.

Внезапно волшебница закинула на стол левую ногу, провела по мешковатой плотной ткани рабочих штанов.

– Отец сделал её, как и многие другие, что приходилось менять по мере взросления. Он случайно нашёл меня во время одного из своих странствий, старый непоседа, сжалился, привёз домой, к матери, которая приняла без сомнений. Вместе они любили и растили меня, невзирая на все проблемы, которые последовали.

– Трудное взросление?

– Что? Нет! Я была паинькой! Но мой па рунный кузнец, он владеет частью Ремесла, которая никогда не должна покинуть гномий род. Дочерью признал меня он, но не все гномы, так что Палата долгое время настаивала на том, чтобы старик передумал. К счастью, лучшие всем нужны, так что он отстоял наше родство, поклявшись на бороде Туландара, что не станет учить меня, как учил братьев.

– И как вы это пережили?

– Прекрасно! Я была маленькой и во всём хотела походить на маму, а она – женщина вполне традиционных порядков: очаг, семья, честь рода. Так было до семи лет.

Жрица поймала себя на мысли, что испытывает большой интерес к жизни кого-то вне её религиозной веры. Нечасто такое происходило.

– И что случилось тогда?

– Дар проявился, что ж ещё. Среди людей его заметили бы много раньше, однако, гномы не чувствуют магию, а я старалась быть тихой мышкой. Когда же магии не уделяют внимание, она становится настойчивой и заявляет о себе. Тот выброс сырой гурханы развалил половину дома. Городские власти готовы были убить меня на месте, – так перепугались.

– Но не убили.

– Отец в обиду не дал, но послал учиться в Хрустальную Арку. Это школа волшебства королевства Бреоника. Приёмная комиссия едва не завернула меня, лишь увидев, ибо начинать обучение следует, самое позднее, с шести лет. По счастью, госпожа директор дала шанс, и вот она я, десятилетиями позже, девчонка по меркам волшебников, но уже признанный мастер. Работать с рунами отец не учил, ибо клятва Туландару свята, но в артефакторике я гений, даже в Безумную Галантерею попала.

На очередной бутылке пива была сломана печать, Самшит отказалась от предложения, и волшебница сделала хороший глоток.

– Я рада, что мы встретились. С ним. Не знаю, куда поведёт Кельвина судьба, но… если в конце этого пути будет гибель, хочется знать, что мы расстались друзьями.

– Шираэн…

– Не спрашиваю, что за цель движет вами, преподобная мать, но он заплатил большую цену ради её достижения. И заплатит ещё больше, потому что такой уж он человек, – если что решил, то непременно сделает. Даже не ради цели, ради вас. Уверена, что вы тоже цените это.

– Очень ценю.

Волшебница поднялась. Они сказали друг другу всё, что имели, и даже прощаться было необязательно. Тем не менее, Самшит положила руку на плечо Ширы.

– Постойте. Мне… тяжело сейчас, потому что я не ослеплена верой и понимаю, как на меня… на таких как я смотрят иноверцы. И всё же, поделюсь с вами откровением, которое наверняка пропадёт втуне. Кельвин помогает мне осуществить божественное предназначение. Комета…

– Та, которая уже почти двадцать лет чертит в небе?

– Да. Скоро она достигнет мира, и тогда жизнь, какой мы её знаем, закончится. Моя цель обеспечить, чтобы хоть немногие верные истинному богу спаслись, а для этого нужно завершить миссию.

Самшит получила ровно то, на что рассчитывала, – бесцветный взгляд, твёрдый и непробиваемый как крепостная стена. Именно так неверующие встречали первые слова непрошенной проповеди. Чтобы преодолеть эту стену требовалось терпение, время и сила духа. Времени у жрицы не было.

– Вы хороший человек, невзирая даже на то, что Элрог не благоволит магии. Поэтому, говорю вам: забирайте всех, кого любите, и отправляйтесь на юг, на остров Балгабар, в священный город Ур-Лагаш. Туда я вернусь вместе с мессией, и оттуда он поведёт нас в убежище. Возможно, вы тоже спасётесь.

Шираэн убрала вороную прядь со лба, отвела взгляд, будто пряча от Верховной матери свои мысли, и наконец спросила:

– Кельвин в это верит?

– Верю я, а он верит в меня.

Больше ничего не говоря и не прощаясь, волшебница оставила Самшит наедине с мыслями о грядущем.

Глава 1

День 10 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, о. Ладосар.

Райла Балекас лежала на ковре в гостиной, укрытая одеялом. Дышала глубоко и спокойно, сны не тревожили её. Рядом, на коленях сидел Обадайя, следивший за состоянием гостьи через чары; стояла в сторонке мрачная Улва.

Майрон Синда ходил из стороны в сторону возле окна, злой как мантикора, и вёл в голове яростный спор. То был огромный человек могучего сложения, обладавший повадками воина и твёрдым, невыразительным лицом. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками метали молнии, а по седой косе змеилась единственная чёрная прядь.

Оби отвлёкся от спящей и украдкой бросил на него взгляд. Юноша очень жалел учителя; много событий произошло единовременно, привычная жизнь пошла кувырком и следовало ждать понятной реакции, – взрывного гнева. К счастью, пока что седовласый держал себя в руках.

– Величайший маг современности приказывает мне явиться. Причём обещает ответы, – тихо проговаривал мысли Майрон. – Лет десять назад я б руку отдал за это, а сейчас? Они мне ещё нужны? Подчиниться или бежать? Он нашёл меня уже, значит найдёт ещё раз. Или нет? Это ведь она его навела, а без неё, кто знает, может, и не нашёл бы…

Наконец он остановился, замер, сжав пальцами подбородок; сосредоточенный взгляд стремился в пустоту. Улва привлекла к себе внимание Оби и жестом задала вопрос. Пожимание плечами стало ей ответом. Мужчина вдруг сорвался с места и широко зашагал к себе в кабинет.

– Кажется, он решил, – тихо сказал юноша.

Майрон оказался среди трофеев, воспоминаний, массы важных вещей и безделиц. Многого брать не следовало, только необходимое: плащ, скрывающий ауру владельца; огненный меч по имени Светоч Гнева; экстрамерную флягу, полную мандрагорового дистиллята; трубку да кисет, – куда же без них; и, пожалуй, обычный нож. Никогда не следует покидать дом, не имея ножа. Он надел кожаную куртку, сунул Светоч Гнева в правый рукав, где уже была магнитная пластинка, прикрепил кобуру с пистолетом к поясу сзади; флягу повесил сбоку, кисет и трубку рассовал по внутренним карманам плаща, а нож повесил на ремень, перекинутый через грудь. Готовый было уйти, бывший волшебник огляделся, подумал, и быстро коснулся шкатулки белого мрамора, что стояла у него на столе. Та потеряла форму и превратилась в широкополую шляпу с пером, затем в треуголку, в шлем, и, наконец, прилипла к воротнику плаща, став капюшоном.

– Так-то лучше, приятель, я тебя не оставлю. Больше никогда.

Ещё он взял второй нож, старый и тупой, украшенный вороньей головой.

Уже практически полностью готовый, Майрон вернулся в гостиную.

– Куница, бери торгаста и лети в Нюттхаус, сообщи матери, что время пришло и я покидаю остров. Отныне он безраздельно принадлежит орийкам.

Дочь гневно засопела, но отец уже отвернулся и будто забыл о ней.

– Оби.

Юноша поднялся. Он был красив и гибок в свои пятнадцать, огромные глаза с густыми ресницами, дивные чёрные кудри и лицо невинного ангела заставляли видеть слабое, хрупкое существо. На самом же деле мальчик уже много лет проходил тяжёлую тренировку тела и духа, закалял внутренний стержень, постигал Искусство.

– Вы вернётесь, учитель?

– Нет, – ответил Майрон и прозвучало это весьма безжалостно. – Увы, мне это нравится не больше, чем тебе, но изменившиеся обстоятельства диктуют. Придётся отправиться на встречу с Гедом Геднгейдом. Скажи, ты помнишь мои наставления?

– Все, учитель…

– Нет, я говорю о том, что тебе должно сделать, когда я уйду.

– Я… мне… – Оби казался грустным и растерянным.

– Соберись в дорогу, – медленно проговорил Майрон, – оседлай торгаста, пробуди охранные заклинания, которые будут оберегать это место, и лети на юго-восток. Ты должен попасть в Ордерзее, столицу Ривенского королевства. Там есть район, что зовётся Пристанью Чудес; башню Академии видно издалека, рекомендательное письмо я давно тебе передал. Ты понимаешь?

– Я понимаю.

– Это очень важно, Оби.

– Не волнуйтесь, – улыбка на лице юноши получилась вымученной, – я всё сделаю правильно. Обещаю.

Помедлив немного, Майрон совершил неловкое движение, будто пытался обнять ученика, но не довёл его до конца. Немного помолчали.

– Я верю в тебя, как ни в кого никогда не верил, мальчик. Ты станешь великим волшебником и принесёшь много добра в этот страдающий мир.

– Вера, – величайшая из сил, учитель. Спаси вас Господь-Кузнец.

Скупо улыбнувшись, Майрон почувствовал на затылке взгляд Улвы, которая так и не сдвинулась с места.

– Мне что, тебя самому на спине к матери отнести? Поторопись, Куница!

Дочь что-то неразборчиво прорычала и ринулась во двор. Бывший волшебник вздохнул, огляделся и сел в кресло подле спящей Райлы. Лаухальганда был рядом с её головой, тихо сидел, прижав кошачьи уши, и мурчал.

– Помнишь её, малыш?

– Мря, – ответил чёрный мячик.

– Подумать только, ей удалось найти нас.

– Мря-я.

– Верно, я тоже не представляю, каких усилий это стоило.

Обадайя, понял, что стал лишним и бесшумно поднялся на второй этаж, к себе в комнату.

– У старика Талбота получилось вернуть ей рассудок. Слава богу…

– Мр-р-р-я! Мря?

– Не знаю. Она пришла в состоянии крайнего истощения сил, пусть отдохнёт, а расспросы обождут.

Майрону захотелось курить, и он полез во внутренние карманы плаща. Его трубка являлась произведением искусства, неизвестный мастер выточил её в виде дракона, ревущего с запрокинутой головой. Материалы были драгоценными, – драконья кость и редкий красный янтарь из смолы кадоракара[5]. Когда пасть дракона была туго набита, блеснули вставленные в глаза красные камушки аловиты, табак затлел.

Время шло, седовласый потягивал горячий дым и следил за лицом женщины, вспоминая прошлое. Райла Балекас когда-то появилась в его жизни совершенно внезапно и, как он тогда думал, случайно. Необычная, она каким-то образом сразу овладела его помыслами и желаниями. Не окажись Майрон столь властен над собой, омут страстей утянул бы на дно обоих. Но тогда он очень жестоко и некрасиво убил росток симпатии.

Позже седовласый узнал, что Райла, – и не только она, – стала жертвой интриг, которые плели короли и архимаги; что её использовали как инструмент убийства, а потом подвергли таким мучениям, что демоны Пекла стали бы отводить взгляды от дела рук человеческих. Семь лет прошло, а он всё ещё сдерживал приступы гневной дрожи, когда вспоминал, какой нашёл её в той вонючей темнице…

По крайней мере, все, кто был в ответе за её боль, понесли заслуженное наказание. Кто-то потерял свою жизнь, а кто-то заплатил жизнями любимых. Майрон мог быть и коварным, и жестоким, когда мир переставал видеть границы дозволенного.

Наверное, он сидел так больше часа, почти неподвижный, наполняющий лёгкие пряным дымом; сидел и следил за бледным худым лицом Райлы. Она казалась и была измождённой, эта бедная женщина без покоя в душе. Лаухальганда укатился куда-то по несомненно важным делам.

Сначала шевельнулись губы, Райла сглотнула, поморщилась, открыла глаза. Какое-то время она не понимала, что видит, но как только поняла…

– Не приснилось…

– Не сон, – заверил Майрон, подаваясь вперёд, – тише, не торопись вставать. Ты здесь, ты нашла…

– Нашла, – повторила она, чувствуя одновременно счастье и страх. – Я тебя нашла, рвись оно в три прогиба.

Он подал руку и легко поднял её на ноги. В следующее мгновение Райла обняла его очень крепко, вжала лицо в широкую грудь и замерла так, чуть подрагивая.

– Нашла.

Он медленно обнял её, коснулся губами темени, ответил:

– Несомненно.

– Прежнее лицо было красивее, – донеслось приглушённое.

– Мне говорили, – усмехнулся Майрон.

– Но глаза те же. Всегда велась на желтоглазых.

– Вижу, ты в настроении шутить. Пойдём-ка на кухню, расскажешь, как тебя сюда занесло. Время ещё есть.

Она отстранилась, искренне улыбаясь.

Вскоре Майрон поставил перед гостьей тарелку горячего супа и стал слушать историю о долгих скитаниях. Пока он семь лет прятался, обживаясь на Ладосаре и воспитывая ученика, Райла преодолевала ментальный недуг, училась жить заново, а потом изо дня в день рисковала, всюду разыскивая его.

– Зачем? – спросил рив, следя, с каким удовольствием она ела.

Райла пожала плечами:

– У меня в душе дыра, по форме напоминающая тебя, Седой. Я просто знала все эти годы, что не смогу успокоиться, пока не найду. Искала там, искала тут, изъездила весь Вестеррайх, уже собиралась податься на юг, в Заозёрье.

Скажи это кто-нибудь другой, можно было бы усомниться, однако, в жилах Райлы текла кровь ведьм, она была ворожеей, которая познавала мир сердцем намного лучше, чем иные могли познать умом.

Гостья рассказала ему, что происходило на континенте. Вестеррайх захлёстывало нашествие чудовищ, Пегая кобыла вернулась и скачет теперь по дорогам, неурожаи следуют один за другим, кажется, что сам Бог ополчился против людей. И среди всего этого мечется одинокая женщина, обуянная желанием найти одного единственного мужчину, попутно рубя чудовищ.

– Героизма тебе не занимать.

– И упрямства тоже. – Райла отодвинула пустую тарелку. – После встречи со стариком Талботом, который, мне кажется, за что-то на тебя немного обижен, я побывала в Хог-Вуде. О, как взлетели твои брови, Седой! Да, я была там. Деревня превратилась в город, который продолжает расти. Была в «Под короной». Знаешь Томаса Бэйна?

– Он жив… как хорошо.

– Ага. До меня дошёл слух, что в лесу появляется и исчезает дом, окружённый странными камнями. Взяла в проводники местного гробовщика и вместе, представь, мы пришли в гости к очень милой бабке…

– Которая тебя накормила, напоила, искупала и спать уложила.

Райла рассмеялась.

– Бабушка Эгге сказала, что ты лечишься у неё. Она вывела меня к морю и указала путь. Вот, я здесь. – Худая, белая как призрак, почти такая же седая как он сам, женщина выглядела счастливой и смущённой. – Болеешь?

– Болел.

– А не сказать, огромный как медведь.

Беседа как-то сама собой оборвалась, двое сидели напротив друг друга, испытывая смешанные чувства. Она сказала ему всё, что хотела. Он не подозревал, что ещё встретит её когда-нибудь и слов не готовил.

– Пойдём-ка, покажу тебе кое-что.

Они вышли во двор, освещённый волшебными светильниками, которые играли оттенками на блестящем бронзовом теле. Райла встала растерянная, сначала не поняла, что за бронированного гиганта видит, но линзы на месте глаз подсказали ей.

– Что б меня блохастый козёл покрыл, это Голем из Беркагоста!

– О, я вижу, что это голем. Причём непростой, – техноголем. Механизм, двигающийся благодаря механике, но получающий энергию от магического ядра. Знаешь его?

– Он… ну я думала… все считают его охотником на чудовищ.

– Элиминатором, – кивнул Майрон, – а на самом деле эта думающая машина была послана, чтобы найти меня. Полагаю, сначала она нашла тебя, а потом как-то выследила… Верно, болван?

Из металлического корпуса донеслось «хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш», а вслед зазвучал гулкий, лишённый эмоций голос:

– Болван тот, кто не успел выдернуть из твоей матери черенок, отчего родился ты. В остальном – верно. Гед Геднгейд послал меня искать тебя. Встреча с Райлой Балекас была случайной. Однако же я поместил на её лошадь маяк, идти за которым могу только я. Позже заставил её выпить жидкость, содержавшую маркер, что бы это ни значило. Один раз пришлось спасать ей жизнь, а потом следовать так, чтобы она не замечала. Самым трудным оказалось догонять, когда она вдруг начала быстро перемещаться на огромные расстояния.

Волосы на голове охотницы приподнялись, напряжённые брови подрагивали.

– Какая же я дура, даже не верится! Талбот предупреждал… Это вы сообщили ему, что я в тюрьме Порубежного Легиона?

Хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

– Гед Геднгейд сделал это тайно, чтобы Талбот Гневливый помог тебе продолжить поиски.

– Дура! – Она схватилась за голову. – Какая же я дура! И что теперь?!

– Теперь он хочет, чтобы мы оба полетели в Керн-Роварр. Это его оплот в горах Драконьего Хребта. Геднгейд обещает мне ответы на все вопросы, тебе он не обещает ничего, так что решай сама.

Хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

– Время решений прошло. Геднгейд хочет видеть вас обоих, и он получит желаемое. Отказы не принимаются, – сообщил голем.

– Никто не заставит меня поступать против моей воли, – голос Майрона сделался вдруг ниже, зарокотал так, что у Райлы появилась гусиная кожа. – И её тоже никто ни к чему не принудит. Думаешь, твоя конструкция безупречна? Давай докажу обратное…

– Не надо, я пойду! – Охотница положила руку седовласому на плечо. – Если ты пойдёшь, то и я пойду. Столько лет искала не для того, чтобы сразу же потерять. Разве что… – Её веко дёрнулось. – Если сам прогонишь. Прости я ни разу не задумалась о том, что, возможно, в твоей душе нет дыры нужной формы.

– Эй, – он позабыл о големе и растерял всю ярость, – я рад тебе. И если хочешь отозваться на приглашение, то идём вместе. Важно, чтобы это было твоё решение.

Она хотела ответить, но инстинкты бойца заставили резко пригнуться, когда над двором что-то пронеслось.

– Так я и думал. – Майрон выбил остатки табака о правую, бронзовую ладонь. – Всё хорошо.

Рядом с колодцем приземлился дивной красоты конь с телом голубым ровно небо в ясный летний день; грива и хвост его клубились облачной влагой. Всадник соскочил с седла и пошёл к Майрону, растягивая шарф, скидывая капюшон. По меховому воротнику прокатилась волна спутанных рыжих волос, серо-голубые глаза смотрели настороженно.

– Улва сказала…

– Правду.

Рыжая опешила, её взгляд прикипел к мужчине, а Райла замерла словно кролик рядом с лисом.

– Почему?

– Такова воля случая.

– Это и есть случай?

Охотницу будто только заметили, оглядели, взвесили и оценили. Райла почувствовала себя голой и устыжённой перед этой огромной красивой женщиной, которая одним холодным взглядом показала всё своё превосходство и пренебрежение.

– Йофрид, познакомься, это Райла Балекас, я говорил тебе о ней в тот вечер, когда ты чуть не отравила меня. Райла, познакомься, это Йофрид, я говорил тебе о ней в тот день, когда мы вместе парились. Идёмте, разолью вам горячего чая.

Оставив двух своих женщин позади, Майрон отправился в дом.

– Так это вот её нож ты хранишь до сих пор?!

Остаток ночи они провели на кухне втроём. Райла сидела тихонько, глядя в чашку остывшего напитка, пока Седой курил и слушал Йофрид, которая превратилась в снежную бурю. Оконные стёкла дрожали от её голоса, воинское вдохновение набирало силу, грозя вот-вот переродить женщину в берсерка. Она хотела, чтобы он остался, но не умея молить, бушевала.

– Пожалуйста, прекрати, – попросил рив, – мои планы были известны всегда, Йофрид. У тебя есть народ, чтобы о нём заботиться, и новая страна, чтобы её обустраивать. Сосредоточь все силы на этом.

– Но я хочу и тебя тоже!

Он очень тяжело вздохнул. Между этими двумя была связь, – Райла чувствовала, – крепкая и горячая. Седой старался держаться хладнокровно, однако, и ему сейчас было тяжко.

– Решение принято. Я и так слишком задержался, а появление Райлы стало хорошим толчком.

Северянка сжала кулаки до хруста, посмотрела на соперницу грозно, свысока, сказала как выплюнула:

– Лучше б ты сгинула, бледная доходимка. Никто тебя сюда не звал, никому здесь ты была не нужна.

– Йофрид, – угрожающе спокойно сказал Майрон, – ты переходишь границы дозволенного, моя драгоценная.

– Нет, нет, ничего, – ответила охотница на чудовищ, впервые подняв глаза, – это правда, никто не ждал, никто не звал. А теперь вот тебя забираю. Понятно, чего она такая злая. Впрочем, может попробуешь его в клетку посадить, рыжая? В первый раз сработало, может и теперь посидит в тюрьме, да и поймёт, что тебя можно вытерпеть.

Северянка выхватила из ножен кинжал и бросилась на Райлу через стол, та успела выхватить свой скрамасакс, но до кровопролития не дошло, – Синда превратился в размытый росчерк, перехватил Йофрид и швырнул обратно. Райла стояла у противоположной стены, не стремясь нападать.

– Уходи, – приказал мужчина с явной болью во взгляде. – Пожалуйста, Йофрид, уходи. Иначе расстанемся врагами.

Взгляд у рыжей был дикий, звериный, она молча скалилась, сверкая серо-голубыми глазами. Янтарные угли Майрона обманчиво-мягко мерцали, храня обещание жестокости. Наконец северянка выпрямилась, убирая кинжал и ушла.

Райла тоже вернула скрамасакс на место.

– Что теперь?

* * *

Настало прохладное утро, и в небесах появилось нечто белое, продолговатое. Оно спускалось; узнавался киль, доски днища, два ряда вёсел по бортам. Совершенно невероятной красоты корабль приземлилась посреди двора: молочно-белая древесина мягко светилась, парус был выткан словно из тончайшей паутины; носовая фигура изгибалась лебединой шеей.

– Надо же, – протянул Майрон восхищённо.

– Она летает, – метко указала Райла, стоявшая рядом.

– Это Лебяжья Ладья, Райла. Одно из пятисот Сокровищ Исхелема.

– А. Значит, где-то есть ещё пять сотен таких?

– Нет. Архимагистр[6] Исхелем был лучшим создателем волшебных вещей в истории Валемара. Он жил при Джассаре… создал за свою жизнь пятьсот совершенно невероятных предметов, и спрятал их внутри пятьсот первого, – в потустороннем измерении, Сокровищнице. Большинство заклинаний, чтобы призвать их, утеряны, а те, что сохранились, оберегаются могучими волшебниками. Лебяжью Ладью уже тысячи лет никто не вызывал…

Х-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

– Прежде всего, – пророкотал голем, – вы должны надеть эти кольца.

Майрон пригляделся к раскрытой бронзовой ладони, всмотрелся в чары, наполнявшие пару неброских артефактов.

– Какое изящное нагромождение защитных чар. Надевай, Райла, эти кольца защищают почти от всего, без них мы можем не осилить путешествие.

– Ух!

Х-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

– Время. – Голем высоко подпрыгнул и оказался на борту. – Поторопитесь.

Майрон обернулся.

– Оби, не забывай, что я тебе говорил.

– Помню. – Юноша грустно улыбался, глядя снизу-вверх. – Я всё помню, учитель.

Седовласый вновь испытал порыв обнять его, и вновь остановился. Не столь мягкими были их отношения прежде, чтобы объятья вышли естественными.

Лаухальганда выкатился из дома и вдруг оказался на руках у Райлы, которая чуть не уронила ножны с мечом.

– Мря-я-я-я!

– А я тебя помню! – воскликнула та.

– Мря! Мря! Мр-р-ря!

– Ты тоже симпатяга.

Майрон и Обадайя переглянулись. Седовласый помог охотнице перебраться через высокий борт и взглянул вниз, на ученика.

– Может быть, когда мы встретимся в следующий раз…

– О том, что будет, и будет ли вообще, ведает лишь Господь-Кузнец, учитель.

– Ни прибавить, ни убавить.

Лебяжья Ладья мягко оторвалась от земли и начала подъём, непрестанно ускоряясь. Раздувался против ветра парус, сами собой гребли вёсла. Корабль летел навстречу заре, которая ещё не успела перевалиться через Драконий Хребет и озарить Вестеррайх. Осень была в разгаре.

Рассудком Майрон стремился к ответам на вопросы, но сердце привело его на корму, и заставило долго прощаться с домом. Райла же достигла всего, чего желала и в её душе царствовало умиротворение.

* * *

Ладья поднималась выше облаков, выше небесной синевы. Когда восхождение завершилось, трое увидели изгиб мировой сферы вдали, увидели, где заканчивался день и начиналась ночь, увидели континент, давший миру второе имя; моря, океаны. Выше них теперь были только луна и солнце, только звёзды, только холодная пустота. Корабль плыл по поверхности мирового океана магии, преодолевая часы за минуты, а дни за часы. С огромной скоростью он шёл на восток.

Голем из Беркагоста замер возле носовой фигуры и всю дорогу смотрел вперёд. Майрон бродил по палубе, от борта к бору, узнавал живую карту Валемара, и впитывал грандиозное зрелище. Райла же быстро утомилась, – кольцо защищало её от смерти, но не прибавляло сил, так что охотница улеглась на белые доски и покрытый инеем Лаухальганда пристроился рядом, фырча.

Глава 2

День 12 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, о. Юлга, г. Маркун.

Один из самых больших остовов Аримеады, Юлга, имел на своём теле уродливую опухоль, – мрачный древний город Маркун. Правили тем городом воры, возведшие жадность в ранг религии. Всё самое мерзкое и запретное можно было найти в этой клоаке мира, были бы деньги и связи.

Но в каждой темноте есть особенно чёрное местечко, и для Маркуна им был район Паутина Теней. Из самого её сердца росла высокая башня, от которой расходились по небу цепи. Все знали, что хозяев башни стоило бояться, ведь они никогда не воровали и не грабили, – они убивали.

Орден моккахинов, убийц, таящихся в темноте, пришёл с материка, из жарких пустынных земель. Он прочно обосновался среди воровской братии, а его госпожа стала одной из клептархов, – хозяев Маркуна.

В тот час она была внутри своей башни, стояла посреди приёмной залы, а перед ней согнул выю коленопреклонённый мужчина. Оба они были страшны, но каждый на свой манер.

Её звали Зиру, и страшнее женщины мир не видел. Худая как скелет, с кривой шеей и треугольным лицом, кожа на котором была столь сильно натянута, что вместо чувств показывала уродливые гримасы. Отвращало в ней всё, начиная с провалившегося носа, и заканчивая бесцветной соломой волос. Но особенно ужасными были глаза: огромные, не моргающие, с радужками, изменявшими форму и цвет в странном, гипнотическом танце. Тот, кто смотрел в эти глаза, мог очутиться внутри собственных кошмаров и никогда больше не выбраться.

Мужчина, стоявший на коленях подле её ног, пугал не столько обличьем, сколько предвестием зла, которое растекалось от него словно вонь от разлагающегося трупа. Он был одет сплошь во всё чёрное, с тяжёлым плащом на плечах; по темени от уха до уха шёл серебряный ободок, с которого на левую половину лица ниспадала вуаль. Правая половина выглядела худой, измождённой, на бледной коже не росло ни единого волоска, а глаз был снулый как у мёртвой рыбы.

– Мой великий отец, – голос Зиру походил на скрежет металла по стеклу, – приходил во снах, предвещая твоё появление, Эгидиус Малодушный. Встань!

Колдун повиновался неловко, медленно, потому что его левая нога, также, как и левая рука давно отсохли и почти не двигались.

– Расскажите мне, прекраснейшая госпожа, – прошелестел бесплотный голос.

– Мой великий отец сказал, что не может вернуться в мир живых, пока для него нет достойной оболочки.

– Достойной оболочки, – повторил Эгидиус шёпотом.

– Он сказал, что ему нужно тело, лишённое собственной души и разума, достаточно сильное, чтобы стать сосудом его духа и колоссальной магической мощи.

– Что-то ещё?

Её натянутый рот перекосило, – Зиру улыбалась.

– Тело должно быть мужским и родственным.

Снулый глаз медленно моргнул.

– Родственным… что это значит? Может быть, имеются в виду… общие гены?

– Не знаю, я не волшебница и не учёная, – только уста моего великого отца в мире живых.

– Простите, прекраснейшая…

– Из всех слуг, – скрежетала женщина, – он избрал нас двоих. Меня, как дочь, и тебя, – как верного и непреклонного! Думай, Эгидиус! Если он решил, что сказанного достаточно, значит, так и есть!

Малодушный поник, провалился внутрь себя. Не живой и не мёртвый, стоял он так сгустком черноты посреди мрачного помещения. Зиру вернулась на трон и стала ждать. Ей было интересно, что скрывалось под вуалью, настолько интересно, что внизу живота родилось волнение и ужасная женщина сжала тощими бёдрами свою ладонь.

Прошло время, прежде чем колдун отмер.

– Я подумал, прекраснейшая госпожа.

– И?

– Однажды ваш великий отец сказал, что имеет всего одного прямого потомка. Других детей он не нажил, значит, искать их бессмысленно. Также, как и других его родственников. Тайну своего происхождения Второй Учитель не доверял никому.

– И? – повторила Зиру.

– Даже если бы мы нашли кого-то родного по крови, это оказалось бы бессмысленно. Нужно тело без души и разума… чистое, а ещё достаточно сильное… почти невозможно.

– Сосредоточься на «почти», – приказала ужасная женщина.

– Повинуюсь. Вам знакомо имя Шан Баи Чена?

Гримаса, появившаяся на её лице, грозила порвать кожу о подбородок или скулы, зрачки беспорядочно расширялись и сужались, – Зиру хмурилась в раздумьях.

– Так звали мага родом из Индальского царства, – поведал колдун. – В той стране существует всего три развитых школы магии: целители, дробители и кукловоды. Все остальные, – шваль, недостойная упоминания.

– Продолжай.

– Повинуюсь. Шан Баи Чен был прирождённым биомагом, но школа Люянь-Ши – целители – не смогла в полной мере раскрыть его Дар и удовлетворить жажду знаний. Шан Баи Чен отправился путешествовать по миру, ища возможностей для саморазвития. Его талант привлёк внимание вашего великого отца. Мы с Ченом служили ему в одно и то же время. Правда, когда я потерпел крах, Чен возвысился. До того, как вы заняли место в Высшем совете, это место принадлежало ему.

– И почему перестало?

– Мне неизвестно. Чен был той редкой породы волшебников, которые не поддавались тщеславию, но обожали само Искусство. Наверняка биомаг сосредоточился на своих изысканиях, устранившись от правления. Именно он, прекраснейшая госпожа, воплотил генетическую программу вашего великого отца и создал Стальной корпус. Большинство боевых организмов, которые служат Ордену сейчас, выращены в его инкубатории.

– И из этого следует…? – Зиру мало к кому проявляла столько терпеливости.

– Мне доподлинно известно, что ваш великий отец инициировал начало второй программы. Он приказал Шан Баи Чену создать псевдоантропоморфов с его, редчайшей мутацией генома. Второй Учитель желал получить Серый корпус вдобавок к Стальному.

Женщина издала возглас, похожий на предсмертный хрип старого шакала, – она пришла в сильное возбуждение.

– Где-то может существовать искусственное тело, созданное из крови моего великого отца, да ещё и лишённое души, разума? Пустой футляр, ждущий наполнения?

Колдун скупо кивнул и прошелестел:

– Это всё, что приходит на ум сейчас, прекраснейшая госпожа.

Пальцы Зиру, покрытые анатомическими чехлами, чтобы не сверкать металлом, беспокойно зашевелились, она с трудом удерживалась от того, чтобы вскочить с трона.

– Осталось только найти его!

– Вероятно, я знаю, – шептал Эгидиус, – где обитает Шан Баи Чен.

– Знаешь?!

– Ваш великий отец использовал многие мои таланты. В частности, я умел мастерски прятать вещи. Однажды он приказал мне спрятать в Индальском царстве огромный подземный комплекс коммуникаций, – самый лучший в мире инкубаторий. Оттуда поступают в распоряжение Ордена свежие биоморфы. Комплексом наверняка до сих пор управляет Чен.

– Так чего мы ждём?! – скрежетнула Зиру с безумием, пляшущим в глазах. – Немедленно подготовить мой корабль, мы поплывём в Индаль, слышите?!

Под потолком угадывалось движение, сокрытые темнотой моккахины отправились выполнять приказ госпожи. Сама Зиру подняла посох Архестора, который так и валялся всё это время на полу, и поднесла его Эгидиусу.

– Возьми и неси, пока мой великий отец сам не прикажет тебе иноге. Отныне ты, Малодушный, – моё оружие, и обязан быть настолько опасным, насколько вообще способен. – Ужасная женщина приблизилась к колдуну почти вплотную, заглянула в его глаз, дала почувствовать своё дыхание на лице.

– Живу ради служения, – шепнул он в ответ, принимая великий артефакт.

Они стояли так какое-то время, два чудовища, испытывавших странную связь промеж собой. Столь же будоражащую, сколь и противоестественную. Так могло продолжаться ещё долго, кабы не возник рядом коленопреклонённый моккахин.

– Саидати, – обратился убийца к госпоже, – тревожное происшествие.

Она отстранилась от колдуна.

– Докладывай.

– Над городом плывёт корабль.

– Что? – Огромные глаза попытались сощуриться, но получилось только у правого.

– Не более четверти часа назад, – рассказывал убийца, – в порт вошёл парусник, саидати. Затем, только что, он поднялся в воздух и теперь направляется к нам. Форштевень указывает точно на башню.

Скоро Зиру оказалась у окна, выходившего в сторону порта. Она увидела, как под низким, вечно тёмным небом Маркуна летел корабль. Его днище поросло ракушками, однако всё ещё можно было рассмотреть блеск металла на киле и мачтах.

– Вспомни ахога, – вот и он, – процедила Зиру.

– Мы ждём приказаний, саидати.

– Они будут чуть позже, а пока сгиньте.

– Повинуемся.

Тёмные фигуры отступили и исчезли, оставив рядом только Эгидиуса.

– Я могу чем-то послужить, прекраснейшая госпожа?

– Ты уже послужил, – ответила та, – приведя Арама Бритву в мой дом. Это не совпадение, о нет, он наверняка явился за тобой. Идём же, встретим дядюшку чинно. Разговор будет тяжёлый…

///

Корабль подплыл к башне, развернулся бортом и очень плавно прильнул к тёмному камню. По сходням, в одно из окон ворвались высокие воины. Они не встретили никакого сопротивления и в количестве тринадцати душ двинулись по коридорам.

Все были исключительно единообразны, одного роста, одной ширины плеч, покрытые одинаковыми зеркальными доспехами без ремней и заклёпок, все одинаково двигались, скрывая лица под глухими забралами, несли на плечах одинаковые чешуйчатые плащи, набранные из сотен листовидных лезвий. Лишь один из тринадцати владел расшитым золотой нитью поясом, на котором висели ножны, украшенные лучистыми бриллиантами; эфес меча, спавшего в них, являлась произведением искусства, – изящная чаша, защищала пальцы, витая гарда оканчивалась двумя солнцами.

Вскоре стальные воины предстали перед Зиру.

Слева и справа от трона, сидело на коленях по шесть моккахинов, – дань протоколу. Убийцы прятали нижние половины лиц под масками, из брони имели только чёрные наручи и поножи, отдавая предпочтение тёмно-синей ткани, поглощающей свет; зато оружием не пренебрегали: короткие мечи, кинжалы, метательные лезвия, звёзды и диски, духовые трубки, и даже маленькие арбалеты со стальными тетивами, – всё это надёжно крепилось к телам ремешками так, чтобы не мешать движению и не издавать ни малейшего звука.

За троном высилась фигура колдуна.

Незваные гости замерли статуями, пока хозяйка наконец не заговорила:

– Дядюшка, очень мило, что ты нашёл время навестить меня!

Воин с мечом кивнул, его шлем сам собой взлетел и опустился на сгиб локтя. Открывшееся лицо было смуглым, посечённым старыми шрамами и морщинами, широкие скулы, гордый разлёт бровей, впалые щёки аскета и длинный нос с горбинкой. Оно выдавало жестокость и властность каждой чёрточкой. Но особенно красноречивыми были глаза, холодные и твёрдые как сталь, даже по цвету подходили. Арам Бритва носил ухоженные усы и клиновидную бородку, его прямые и длинные волосы упали на спину серой волной.

– И-и-и… с чем пожаловал?

– Твой друг, – зазвучал глубокий раскатистый голос, – разгромил одну из моих тайных крепостей, убил много солдат и сбежал, украв могущественный артефакт. Я лично отправился в погоню, и немало удивился тому, что след привёл сюда. Плетёшь интриги, Зиру?

– Кто? Я?! – поражённо скрежетнула женщина. – Никогда! Чистое совпадение…

– Тем более удачно. Раз он здесь, я решу две проблемы одним визитом.

– Ах… Всё ещё не бросил эту привычку, – накапливать дела, чтобы разрешать всё единовременно?

– Не бросил. Прежде всего артефакт должен вернуться к Ордену.

– Ты о посохе? – Зиру чуть сильнее искривила шею, будто собираясь взглянуть на колдуна. – Он сам его нашёл!

– По приказу Второго Учителя. Однако же я, как правопреемник и блюститель его трона, заведую всеми оставленными делами. Посох должен находиться в моей власти.

– Давай забудем на время об этой дурацкой палке, дядюшка. В чём заключается вторая причина визита?

Взгляд Арама Бритвы казался таким пристальным, будто маг желал рассмотреть каждую частицу материи, составлявшей Зиру. Ничто не могло укрыться от него.

– Изволь. Ты очень долго позволяла себе игнорировать указания и призывы Ордена. Ты забросила своё место в Высшем совете, не исполняешь обязанностей. Это неприемлемо, Зиру. Моккахины должны приносить пользу.

– Боюсь, что скорбь никак не отпускает меня из объятий. Пропала воля к действию, я всё ещё оплакиваю кончину моего великого отца… к тому же, есть дела более важные, чем убивать каких-то ничтожных, которые не угодили тебе.

Арам чуть склонил голову.

– Всё ещё продолжаешь свои бессмысленные изыскания?

Потребовался лишь миг, чтобы ужасная женщина потеряла самообладание, вскочила и выкрикнула яростно:

– Бессмысленные?! Да как ты смеешь?!

Её скрежещущий голос достиг такой высоты, что ударил по гостю, – на безупречном зеркальном нагруднике появилось две зримые царапины. Стальные воины сделали синхронный шаг вперёд; вскочили моккахины, выхватывая клинки. Бой не начался лишь потому, что Арам Бритва властно поднял руку, приказывая своим отступить. Когда он заговорил, могучий голос был по-прежнему невозмутим. Более того, в нём прорезалось сочувствие:

– Зиру, ты знаешь, что у твоего великого отца не было соратника более верного чем я. Мы даже стали побратимами. По моему приказу были предприняты все попытки, но лучшие некроманты мира не смогли достичь души Второго Учителя. А значит, это невозможно. Всё, что мне посильно, – продолжать его дело и уповать, что, когда Шивариус вернётся из загробного мира, он не будет мною разочарован.

Но эти слова не нашли отклика, Зиру закричала, добавляя на грудь гостя новые изъяны:

– Вы его предали!!! Нужно было бросить все силы…

– Тебе больно, – перебил Арам, – и кажется, будто ты одна горюешь, отчего срываешься на других. Но это неправда. Мне стоит великих усилий не дать Ордену рухнуть без твоего великого отца, ведь я был мечом в его руке, а мечу не престало думать дальше, чем на один удар вперёд. Однако же прямо сейчас нам выпал шанс продвинуться по пути Второго Учителя. Для этого потребна ты и лучшие моккахины.

Нос Зиру, похожий на рыльце летучей мыши, шумно сопел. Она опустилась на трон, взглянула на мага исподлобья.

– Оставь меня в покое, дядюшка. Дела Ордена – пыль, я сама отыщу способ вернуть моего великого отца.

Те проблески человечности, что Арам явил только что, исчезли как роса на восходе, во взгляде не осталось ничего кроме стали.

– Твои выходки встречали понимание слишком долго, потому что я относился к тебе словно к ребёнку. Отныне буду поступать как повелитель. Ты пойдёшь со мной, Зиру, и станешь подчиняться, ибо твой маленький орден – часть Ордена Алого Дракона. Отказ неприемлем.

– Тогда я ухожу из вашего напыщенного Ордена! – дерзко бросила женщина.

Одна бровь Арама очень медленно приподнялась. Он вскинул руку, – латная перчатка соскочила с пальцев, метнулась к Зиру, сомкнулась на кривой шее и подняла женщину в воздух. Моккахины в едином порыве обнажили мечи, но воздух тотчас наполнился отблесками металла, свистом, хрустом, чавканьем, – чешуйчатый плащ Арама разделился на отдельные лезвия и сделался ураганом стали, превратив тела убийц в кровавое месиво. Они были иссечены до костей, переломаны и разбрызганы.

Колдун подался навстречу Бритве, поднимая посох Архестора, – чёрный, усыпанный белыми опалами, обсидианом и рубинами артефакт с набалдашником в виде рогатой змеи о двух жал. Сама Тьма заклубилась под плащом Эгидиуса, выплеснулась наружу голодными щупальцами, но в следующее мгновение старик обнажил меч и всё вокруг затопил свет. Тени бежали от него в ужасе; колдуна швырнуло назад, его спина врезалась в стену, сила исчезла, а сознание едва не угасло вместе с огоньком жизни.

Всё заняло три мгновения ока.

– Эгидиус Малодушный, ты отступник и повинен смерти. Но сила твоя неоспорима, – рокотал стальной волшебник, – и прежде чем броситься в погоню, я должным образом вооружился. В моей руке лежит Душа Света, – одно из сокровищ Исхелема. Летописи утверждают, что этот меч выкован из души самого сильного люменоманта[7] всех времён. Им нельзя навредить даже беззащитному чаду, наоборот, – клинок исцеляет касанием, дарует силы телу и духу. Если только в тебе не таится Тьма. Каково это, быть совершенно бессильным?

Даже хоти Эгидиус ответить, не смог бы, – слишком могуч оказался напор.

Сотни листовидных чешуек, покрытых кровью, ещё парили в воздухе, подчинённые воле Арама. Они порождали неисчислимые отблески на стенах; из-за крови многие «зайчики» были розовыми. Затем лезвия стряхнули влагу и вернулись к повелителю, соединившись. Арам взглянул Зиру прямо в глаза, неуязвимый для её способности захватывать умы. Женщине пришлось зажмуриться, ибо она всегда боялась тех, кто не испытывал страха перед ней.

– Ты не можешь уйти. Ты будешь подчиняться.

– А то что, – едва дыша прохрипела Зиру, – убьёшь… меня?

– Я не могу этого сделать, – признал Арама. – Но я могу истребить весь твой орден, а саму бросить в темницу и потерять ключ. Отсоединю для начала твои руки и ноги, будешь ползать по полу как червь.

Она обречённо захрипела, засучила ногами, тщетно вцепилась в пустые пальцы перчатки.

– Ты будешь участвовать в делах Ордена, полностью покорная мне, Зиру. Более того, таланты Эгидиуса тоже могут пригодиться. Пожалуй, колдун, ты послужишь великолепным отвлекающим манёвром. Да, решено. Только так я дарую тебе жизнь.

– Я… служу… прекраснейшей… госпоже… – прошептал Эгидиус.

Бритва словно немного смутился.

– Это он о тебе, Зиру?

– Х-х-х-х-х… у него… отменный вкус… правда? – едва дыша, отозвалась ужасная женщина.

– Прикажи этому псу повиноваться, иначе я выжгу его сердце Душой Света, а затем опустошу башню.

Не получив скорого ответа, маг бросил через плечо:

– Идите и убейте всех…

– Хорошо! – отчаянно заскрежетала Зиру. – Хорошо! Я поняла… дядюшка!

Но это не вполне удовлетворило повелителя стали.

– А ещё, Эгидиус Малодушный, ты поклянёшься именем Джассара, что будешь повиноваться мне.

От света кожа на лице Эгидиуса осыпалась сухими струпьями, он ослеп и выдыхал пыль, в которую превращалось его тело.

– Я… служу…

– Довольно. Время моё, как и терпение, конечны.

Арам Бритва направил остриё в грудь колдуна, когда Зиру закричала:

– Клянись! Клянись же!

Эгидиус призвал всё, что у него осталось, чтобы исторгнуть клятву:

– Клянусь… именем Джассара Анса… Ансафаруса, что буду повиноваться тебе… только на этот раз…

Арам задумался, но всё же убрал меч в ножны, – сойдёт. Всё едино больше чем на один раз этот мусор пригодиться не мог. Шивариус держал колдуна при себе только за собачью верность и полное отсутствие брезгливости, а без хозяина он превращался в угрозу, от которой следовало избавиться при первой же возможности.

Стальная перчатка разжала пальцы и вернулась на хозяйскую десницу.

– Надеюсь, те, кого я убил, не были твоими лучшими, Зиру?

Та, стоявшая на четвереньках, и жадно глотавшая воздух, ответила не сразу:

– Не были…

– Тогда призови лучших, возьми колдуна и переходи на мой корабль. У нас впереди путешествие.

Так и было сделано, Зиру вместе с восемью моккахинами оказалась на борту летающего корабля и тот отошёл от башни. За плечом госпожи убийц маячила тёмная фигура с посохом.

– Всё, что произошло было следствием твоего упрямства, – сказал Арам Бритва глухо. – Помни, что заплатила цену малую, и наказание может продолжиться в любой момент. Как опекун, я обязан приводить тебя в чувство.

– Когда отец вернётся, ты…

– Приму от него все почести либо наказания, которыми он пожелает меня оделить. Но до тех пор моё слово для тебя – закон, Зиру. Только убить тебя я не могу, всё остальное в моей власти.

Её поразил приступ дрожи, но ужасная женщина справилась.

– Расскажи хоть, ради чего всё это?

Арам кивнул едва заметно.

– Охотно. Мой человек в Керн-Роварре сообщил, что скоро у Геда Геднгейда может оказаться целых два черновика. Мы должны выкрасть их, для чего понадобятся твои навыки. Пока колдун будет отвлекать зеркального мага, ты незаметно умыкнёшь оба тома. Незаметно, – это главное. Для Ордена нежелательно враждовать с Геднгейдом даже сейчас.

– «Даже сейчас»? – переспросила Зиру, выдавая одну мерзкую гримасу за другой.

– Мой человек подозревает, что великий маг ослаблен, якобы он потерял немало силы после некоего инцидента несколько лет назад. В любом случае, он слишком опасный враг для нас. Колдун отвлечёт, а ты украдёшь.

– В твоих устах это так просто…

– Приложишь старания и загладишь свою вину, – отрубил Бритва. – Довольно разговоров, ступай вниз, тебе покажут каюту.

Обитый металлом корабль спустился к воде. Его паруса были убраны, ибо ветер дул навстречу, но корабль всё равно очень быстро покидал залив Тёмных Вод.

Глава 3

День 13 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, о. Ладосар.

На то, чтобы обежать весь остров, Обадайя потратил два дня. Он посетил каждый дорогой сердцу уголок; здесь было прожито много лет, здесь было счастливое время. Но всё заканчивается, и это закончилось тоже. Как говорил учитель: «Перемены – часть жизни, только для мёртвых всё неизменно».

Обадайя попрощался с духами леса, поклонился златосерду[8] в священной роще, а ночью даже ходил в чащу и говорил с троллями. Вернее, говорил он, а тролли слушали в темноте, пылая очами. Он пожелал им добра, попросил прощения за все обиды и ушёл.

Долго собираться не пришлось, юный волшебник давно уложил в экстрамерную сумку вещи, книгу заклинаний, ритуальный нож, мешочки с ингредиентами, много чего нужного. Белый плащ из пропитанного каучуком полотна учитель сделал для него давным-давно, а потом Оби наложил чары Микроклимата, – сам, чем в тайне гордился. Мальчик не хотел, чтобы какая-нибудь тварь божья пострадала ради тёплой подкладки.

В день отбытия он вывел запряжённого торгаста за ворота подворья, сомкнул створки и нараспев произнёс слова, которые учитель велел хорошенько запомнить. То были не заклинания, а ключи, которые будили охранные чары. Майрон Синда сплёл их, будучи ещё в силе, дабы волшебство сохранило подворье от разрушения.

Закончив, юноша поправил сумку на плече, поднялся в седло, а затем и в небо. Он быстро долетел до Нюттхауса, – поселения, которое создали беженцы, – чтобы попрощаться и с орийками тоже. Среди северян Оби знал всех и каждого, держал в памяти их болячки, которые врачевал, помнил голоса и повадки. Со всеми надо было обняться и каждому оставить доброе слово.

– Значит, тоже бросаешь нас?

Улва смотрела насуплено, и даже недобро. У неё всегда легко получалось выглядеть грозной, может быть из-за грубых воинских привычек, а может, оттого, что была она некрасива от природы. Хотя, это утверждение могло стоить жизни, ведь на Оре, откуда девушка была родом, ценили прежде всего силу. Кто силён, – тот и красив, а потому Улва считалась первой красавицей в хирде своей матери Йофрид. Ещё подростком она заслужила грозную славу среди прочих воительниц: ловкостью, выносливостью и неумением сдаваться. Свирепая и злая, не по годам высокая, сильная, она становилась грозной, изгибая сросшуюся бровь, чуть скаля зубы с заметной щелью меж резцов.

– Твой отец говорил, что перемены…

– Мой отец может нюхать навоз старого оленя, – ощерилась Улва, – а перемен мне уже на три жизни вперёд хватило.

– Прости.

– Пойдём-ка, прогуляемся.

Вместе они вышли за пределы поселения, Оби вёл торгаста по лесной дороге, глядя себе под ноги; девушка двигалась рядом, крутя в пальцах нож.

– Не забывайте чтить законы острова, – сказал он невпопад, – про ночь и лес. Помните, ночные хозяева…

– Делают то же самое, что мой отец, – нюхают навоз.

Он вздохнул. Пахло морем, берег был не очень далеко.

– Значит, теперь ты полетишь на юг, верно? Станешь учиться магии там?

– Этого хотел учитель.

– Он много чего хотел, – сплюнула Улва. – А ты?

– Я хотел бы остаться здесь, с ним, и прожить остаток жизни среди этих лесов и скал. Всё, что отпустил бы мне Господь-Кузнец.

– Но вместо этого ты улетаешь. Будешь теперь отращивать бороду, носить платье…

– Мантию, – маги носят мантии.

– Будешь ходить с палкой…

– Посохом.

– Если ещё раз перебьёшь, я отобью тебе почку. Одну.

– …спасибо, я оценил твою доброту.

Теперь она вздохнула, тяжело, раздражённо. Подобно матери, Улва не умела проявлять слабость, гораздо проще деве-воительнице было злиться и разбрасывать вокруг боль, только бы не держать её в себе.

– Я к тому, что ты не обязан его слушаться. Не теперь, когда он помахал ручкой с белого лодара и улетел. Да, мы видели это. Оби, ты свободный мужчина и можешь сам решать, что для тебя лучше.

– Например, остаться и жить здесь? – грустно улыбнулся он, не поднимая глаз.

– А что? Чем с нами плохо?

Он не удержался и громко хохотнул. Улва оскалилась, тёмные глаза сделались дикими, до насилия был один шаг.

– Прости-прости! Прости! Просто… – Оби утёр слезу. – Просто я от тебя за все эти месяцы столько добрых слов не услышал, сколько ты сейчас сказала.

– Щеку порежу, – тихо прорычала девушка, сжимая нож, – до уха.

– Прости. Улва, спасибо за всё, но в рассуждения закралась ошибка.

Юный волшебник вдруг сделал слишком широкий шаг, чтобы не раздавить маленького жучка на земле.

– Я не могу решать сам, есть путь, который надо пройти. Волшебники называют это Путеводной Нитью, хотя у меня она несколько иная, чем…

– Дурак.

– Улва…

– И учитель твой не лучше. Вот так взял и бросил.

– Улва…

– Я думала, этот огромный злобный сын собаки хотя бы тебя любит, но ошибалась.

– Ты неправа. В его сердце много любви, но и другого тоже немало.

– Любимых не бросают! – Она была тверда и жестока в своих убеждениях.

Обадайя понимал.

– Он любит тебя, Улва. Действительно любит. Просто, он очень плохо умеет это показывать.

– Нет, просто тебя он любит, – едва слышно пробормотала девушка, отводя глаза.

– Я волшебник и его ученик, – существо понятное более-менее. Он знает, как нужно относиться ко мне, потому что прожил среди себе подобных полжизни. У него было тяжёлое детство.

– Ха! Любое оправдание для него найдёшь!

– Он не нуждается в защитнике вроде меня, потому что сам себе жестокий судья.

– Надоело! – рявкнула девушка. – Даже сейчас, когда он сбежал, всё равно будто нависает над нами! А ты продолжаешь целовать его сапоги как… как…

Его взгляд был добрым, понимающим и очень тёплым. Она ненавидела этот взгляд, а когда мальчишка просто обнял её, орийка оцепенела.

– Я буду скучать по тебе.

– Мелкий ты…

– И по тебе тоже! – Он отпустил деву и протянул руки в сторону.

Из-за деревьев появилась огромная рысь, необычайно красивая и грациозная. Она одним прыжком оказалась рядом и ласково боднула юношу в лоб.

– Красивая, умная, моя прелесть, моё сокровище, – ласково щебетал Оби под громкое мурчание. – Как же я тебя люблю, диво ты моё дивное, Мурчалочка!

Он чесал рысь под подбородком и за ушами, отдавая и получая от зверя беззаветную любовь. Когда-то он сам выходил её, раненную, слабую, поставил на ноги и принял немало глубоких царапин.

Остаток пути до Сонного Лежбища они преодолели в молчании, только Мурчалка всё время порывалась усадить Оби на себя и прокатить, как это у них было заведено.

Тот берег укрывала галька, разбавленная крупным голышом, на котором виднелось много вмятин. Ещё недавно повсюду лежали круглые валуны, однако, пришла осень, и они пропали. Таков был жизненный цикл породы троллей, что звались скреллами. С весны по осень лежали они камнями и спали, но только-лишь приходила промозглая слякоть, – превращались в духов холодного ветра.

– Тут вы высадились, когда приплыли.

– Тут ты нас и встретил, – проворчала Улва, складывая руки на груди.

С моря налетел холодный ветер, заставив обоих поёжиться. Юный волшебник шмыгнул носом и положил руку на широкий лоб своей кошки.

– Я ухожу, девочка.

Уши с длинными кисточками встали торчком.

– Так надо, прости меня.

В глотке рыси родилось низкое гудение.

– Прошу тебя исполнить мою просьбу, милая, приглядывай за людьми, не ссорься с ними, и помогай. Ты очень добрая и ласковая, позаботься о них.

Улва фыркнула.

– И ты прощай, сестрёнка, люблю тебя.

Она вспыхнула словно фосфорная спичка, остолбенела, и могла только смотреть, как он вскакивает в седло, и голубой конь скачет к воде, а затем поднимается выше, ударяя копытами о воздух.

Гигантская рысь стала громко и жалобно мяукать, словно мать потерявшегося котёнка, и это вернуло Улву из оцепенения. Бросив несколько бранных слов на сканди, северянка метнулась обратно в Нюттхаус.

///

Ветер украл его слёзы, заодно попытавшись сорвать капюшон.

Торгаст возвысился над миром и поскакал на восток. Перед наездником открылись просторы на много дней пути вокруг: леса Дикоземья с юга, запада и севера; Седое море на северо-востоке, и береговая линия на юго-востоке.

Ладосар лежал сравнительно недалеко от границ Доминиона Человека, а самым близким человеческим государством был Ривен, – родина Майрона Синды. Однако же за все годы ни один корабль не подошёл к берегам острова.

Обадайя поднялся ещё выше, надеясь, что никто не заметит в небе лишнюю «чайку». Летел над волнами, не отдаляясь от суши, но всё же брал севернее, когда видел внизу поселения. В каждом городе и большом селе Ривена обязательно был маг, а в больших городах – и по несколько. Все они внимательно следили за небом, отмечали перелёты и телепортации. Если кто-то заметит одинокого летуна и попытается узнать, кто он таков, появятся проблемы.

По закону, чтобы практиковать магию в Ривене, нужно было иметь церковный патент. А получить его мог лишь тот, кто прошёл пятнадцатилетнее обучение в Академии и сдал выпускные экзамены. Без всего этого одинокий недоучка являлся, по сути, преступником, опасным отщепенцем, которого следовало передать Инвестигации. Посему углубляться в территорию Ривена было опасно, но и улетать от земли слишком далеко Обадайя тоже не мог.

Живая энергетика водной стихии, непрестанно колеблющаяся, накатывающая, бурная, умела «смывать» долгоиграющие заклинания. Волшебникам было очень трудно вести общение через морской простор, они не умели телепортироваться с континента на континент, и боялись летать над солёной водой даже в штиль. Неизвестно, когда плетения ослабнут, и летун устремится навстречу волнам.

Так и двигался он на восток, то приближаясь к земле, то забирая севернее. Остались позади берега графств Каребекланд и Фаэронхилл, Орнфолк; а ближе к концу дня юноша достиг города Тальдебон, что стоял в пределах виконтстрва Селия. Эти земли были самыми северными в Ривене, их хозяева, благородный дом Орли, славился древними морскими традициями.

О Тальдебоне рассказывал учитель, – из этого большого порта он когда-то поплыл на северные острова, где встретил Йофрид, отыскал Шангрунское книгохранилище и победил Ужас Оры. Впоследствии Майрон Синда не раз порывался вернуться на острова, чтобы ещё раз увидеть священную кладовую знаний, но так и не собрался. Он понимал, что ныне там, вероятно, хозяйничали маги Академии.

Обадайя не отказался бы посмотреть на порт изнутри, но соваться в предел городских стен, разумеется, не стал. Вместо этого он приземлился и оставил торгаста в небольшой каштановой рощице близ границы предместий.

– Ты ведь подождёшь меня, верно? – спросил волшебник, поглаживая скакуна по шее.

Присев на корточки, он достал из сумки три кошеля, в каждом было насыпано премного монет: медных, серебряных, золотых. Когда учитель решил отослать его, собрал в путь целое состояние. Он хотел, чтобы Обадайя не только добрался до Академии Ривена, но и жил потом ни в чём себе не отказывая. Сам-то Майрон в годы обучения был беднее церковной мыши.

Отобрав серебряных и медных монет различного достоинства, решив не прикасаться к золоту, Оби пересыпал деньги в поясной кошель и закрыл сумку. Вскоре он уже топал по дороге в лучах красного закатного солнца. Длинная тень струилась из-под ног, а в голове звучала незатейливая мелодия. Юноша слегка волновался, – он не был в Вестеррайхе с того дня, как переселился на остров.

Сначала по сторонам от дороги встречались только небольшие фермы, окружённые полями и загонами. Чем ближе к городу он подбирался, тем больше становилось домов, появлялись улочки и улицы. Немногие, обращавшие внимание на одинокого путника дивились тому, что шёл он один, пешком, да ещё и выглядел слишком чистым.

Принадлежа большому порту, предместья Тальдебона содержали множество интересного: Оби успел увидеть торжище, пока оно не закрылось, прошёлся мимо литейных цехов, где отливали пушки, затем видел мануфактуры, создававшие парусину и пеньку; плотницкие мастерские и судоверфи у самой воды; целые улицы и районы предместий принадлежали цехам красильщиков, производившим дорогую цветную ткань.

Он разрешил себе побыть жадным, потому что хотел увидеть, как можно больше до наступления полной темноты, ходил быстро, озирался часто. Людей вокруг было много, все куда-то спешили, шумели, работали, поглядывая на небо. Всё это немного опьяняло. Наконец, юноша заметил над черепичными крышами каменную башню с колоколом и символом Святого Костра. Храм.

Сердце повлекло его в обитель Бога, где Оби собирался просить приюта на ночь, однако, церковь оказалась закрыта. Удивлённый, маг даже несколько раз постучался в двери, но без толку.

– Ступай с миром, добрый человек, – прокашляли сбоку, – храм закрыт.

– Дом Божий не может быть закрыт, – ответил юноша, поворачиваясь.

Под стеной сидел старик, которого он сразу не заметил в темноте. Грязный, укутанный в обноски, тот держал в руке миску с отбитыми краями и глазел парой бельм.

– Скажи это нашему святому отцу, дружок. Он уже дня три как заперся и ни единой службы не провёл. Люди тревожатся.

– Никто не пытался узнать…

– Я сижу здесь с утра до ночи, а сплю в сарае, тут же, на кладбище. Так вот, по ночам слышится мне из церкви… всякое.

– Например? – Оби подошёл к нищему.

– Не знаю, звуки. У меня ухо поострее, чем у многих будет, и я один это слышу, больше никт… – Слепец чихнул и стал утирать нос грязным рукавом. – Эх, опять осень, все кости ломит. Дай боже не пережить грядущую зиму, устал я уже от всего…

– Не говори так.

Одинокая монета упала в миску.

– Ушам не верю, это что же, полновесный серебряный ирен? Простите милорд, не сообразил я, что вы из господ!

Оби почувствовал, будто его макушки коснулись чьи-то пальцы, нестерпимо горячие, но не приносящие мучений. Голова наполнилась образами и знаниями, которых не было прежде.

– Не пропивай. Купи тёплой одежды, питайся как следует и встретишь ещё одну весну. Ещё… коль истинно веруешь в Господа нашего Кузнеца, прозреешь тот же час.

Юноша зашагал дальше по улице, а нищий остался сидеть под стеной с открытым ртом и широко распахнутыми зрячими глазами.

Совсем стемнело, предместья засыпали, гасли окна. Ноги привели Обадайю к большой таверне; двери были гостеприимно распахнуты, несколько пьяных шатались поблизости, вывеска гласила: «Ломми Зелёные Руки».

Мальчик осторожно сунулся внутрь, но кто-то, спешивший в тепло, втолкнул и его тоже.

Общий зал был велик и полон народу, имел второй ярус по кругу; люди, гномы, гоблины и даже невысоклики сидели за столами, вдоль стойки. Посередине находилась большая каменная чаша, в которой горел костёр, а по кругу на железных подставках были распяты освежёванные свиные и бараньи туши.

Оби присел на краю длинного стола.

– Чего желаешь, милый? – спросила высокая женщина, появившаяся рядом.

Её руки от кончиков пальцев по локоть отдавали зеленью, светлая прядь выбилась из-под чепца, а пропотевшая сорочка липла к груди, притягивая взгляды со многих столов. Но сама женщина смотрела только на Оби, причём весьма благосклонно, её ноздри заметно трепетали.

– Подкрепить силы, добрая госпожа. Мне-бы чего-нибудь… без мяса.

– Болеешь, милый?

– Нет, просто… я дал обет.

Светлые брови приподнялись, интереса во взгляде женщины стало больше.

– Пилигрим?

– Да. – Он не любил лгать, но в этот раз и не пришлось, – в некотором роде Обадайя был настоящим пилигримом.

– У нас есть ещё рагу на постном масле, – овощное. Ты продрог поди, на улице слякоть, принесу тебе грога.

– Не стоит…

– Сиди, милый, сиди, – она ушла, по дороге давая указания другим разносчицам, передала кому-то поднос, зашла за барную стойку.

Оби ждал, а заодно и замечал, что у многих посетителей были разноцветные руки. Вероятно, блуждая, он вернулся во владения цеха красильщиков. Доносились обрывки разговоров: купцов заботило подорожание хлеба; охранники вспоминали, сколько раз им пришлось отбиваться от тварей ночи, пока вели торговый поезд; моряки описывали кровавую размолвку и войну, что началась промеж королей Стигги и Эриге за Седым морем. И совершенно всех заботила весть о вспышке катормарского мора на востоке Вестеррайха.

– Вот, милый пилигрим, ешь, набирайся сил.

Перед ним появилась миска, источавшая аппетитный аромат, пара ломтей хлеба и кружка с чем-то горячим. Женщина улыбнулась ласково, облизнула губы и ушла.

К еде он приступил, только помолясь, а когда очистил миску, ещё долго сидел с кружкой в руках, – слушал.

Дверь распахнулась и в таверну вошёл человек при мече, сопровождаемый холодным ветром. Поверх стальной кирасы было надето гербовое сюрко с голубой рыбой-мечом рода Орли. Солдат стал в полной тишине, сурово огляделся, прочистил горло.

– Вы знаете указ лорда: в ночи по улицам не шататься, чудовища забредают в предместья! Через полчаса патрули вернутся в караулки и лучше бы вам всем к тому времени сидеть по домам! Допивайте и проваливайте!

Послышалось недовольное ворчание, но клиенты, тем не менее, засобирались. Высокая женщина оказалась рядом и положила руку Оби на плечо.

– У тебя есть, где переночевать, милый пилигрим?

– Нет, госпожа. Я хотел бы заплатить за пищу и за лавку.

– О, все лавки заняты, но есть одна комнатка, где сможешь отдохнуть, милый.

Оби взглянул на её ауру, мерно вздымавшуюся грудь, трепещущие ноздри, заметил маслянистый блеск в глазах и принял решение.

– Ваша доброта – Божий дар. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне.

– Позабочусь, милый, позабочусь, – волнительно проворковала она.

Посетители быстро расходились, другие расстилали поверх лавок тонкие одеяла и готовились ко сну; закрывались ставни, гремели засовы на дверях.

– Иди вон через тот коридор до конца, милый, в комнате есть кровать, умывальные принадлежности, всё что нужно для усталого путника.

Так он и поступил. В большой, уютной комнате нашлось всё обещанное. Обадайя обмылся как следует и натёр зубы целебным порошком, убрал ношеное в сумку. Когда дверь отворилась, он как раз собирался надеть свежую сорочку.

Она приблизилась без слов, прижалась, кожа и волосы женщины были влажными и пахли мылом, ладони двигались по его торсу, ощупывая каждую мышцу, глаза блестели.

– Какой же ты красивый… какой же, – она попыталась поцеловать, однако, он чуть отвернул голову и горячие губы ткнулись в щёку, – гладкий… Личико ангела, тело воина… боже, боже мой, я теряю голову…

Обадайя положил руку ей на темя и властно надавил, женщина охотно опустилась на колени, её сладострастное дыхание грело пупок, пальцы плохо слушались от вожделения и разобраться с поясом она не успела.

– Ломмелия, нам следует помолиться о твоей душе и о страстях, терзающих её.

Лучезарное касание опустилось на его макушку, строки молитв зазвучали будто сами собой, наполняя спальню светом. Юноша вёл священный речитатив и следил, как из тела женщины выбиралось маленькое уродливое существо, бесплотное, незримое для глаз смертных. Мерзость беззвучно корчилась, а когда прозвучало заветное «аминь», растаяло без следа. Малое воплощение похоти, демон ишкегаль, был изгнан в Пекло.

Хозяйка таверны стояла на коленях, пряча лицо в ладонях, а плечи её тряслись от плача. Оби тоже опустился, обнял её.

– Уйми слёзы, дитя.

– Не трогай меня, я грязная, грязная!

– Грязь, – не кровь, её можно смыть. Хоть бы и слезами. Покаяние обережёт тебя впредь.

Он исповедовал её, потом уложил в кровать.

– Когда супруг вернётся из плавания, ты расскажешь ему обо всех своих прелюбодеяниях, – велел Оби голосом, не подразумевавшим ослушание. – И, если Господь-Кузнец будет милостив, получишь прощение. Он любящий и понимающий, у него большое сердце.

– Да, – ответила хозяйка таверны, крепко сжимая руку юноши, – он очень хороший.

– А теперь спи.

Укрыв её, Оби отправился в общий зал. Лучезарное касание оставило его, усталость навалилась, и юноша улёгся спать прямо на стойке бара.

* * *

Он покинул таверну до рассвета, совсем не выспавшийся и опять голодный. В сумке было достаточно припасов, но волшебник решил позавтракать, когда доберётся до торгаста. Впредь следовало избегать людных мест, пожалуй. Страждущие души слишком сильно притягивали его внимание, требовали заботы и сил, но людей было много, а он один, и всем помочь никак… От этой мысли юноша горько в себе разочаровался. Он поспешил к церкви, надеясь, что двери будут открыты.

Солнце ещё не взошло, предместья тонули в промозглом тумане, поглощавшем звуки и свет. Он шагал, ведя пальцами по стенам домов, не спешил, чтобы не споткнуться, а потому ступал тихо и не привлёк внимания, когда оказался близ церкви. Там, под закрытыми дверьми собрались люди с застеклёнными лампами. Их голоса звучали приглушённо, Оби навострил уши.

– … ломать?

– Да, ломайте!

– Ломать двери храма?

– Сыне, Господь не наделил меня благодетелью терпеливости особо щедро и повторять одно и то же по кругу я не могу! Вот документ с печатью и подписью Преосвященнейшего Владыки епископа Далона, который велит разобраться в делах прихода сего! Ты читать умеешь, дурень?

– Да, святой отец…

– Вот и читай. Не дело, когда церковь заперта, а священник исчез, кто будет окормлять паству? Может быть, ты, сержант?

– Н-нет, святой отец!

– Тогда ломайте двери!

Обадайя приблизился, оставаясь незамеченным пока что. Стало легче разглядеть пятерых в доспехах и фигуру в монашеском плаще. Один из солдат размахнулся топором, обрушил удар на створки, размахнулся ещё раз. Он рубил с огромной силой, так что очень скоро искалеченные двери распахнулись и служилый ввалился внутрь церкви.

– Господи! – прозвучал крик.

Епископский гонец поспешил внутрь и криков стало больше, остальные солдаты вошли следом, двое тут же вернулись растерянные. Оби замер, прислушиваясь, крики не смолкали, но вот среди голосов прорезался ужасный нечеловеческий вопль, перешедший в вой. Под сводами храма зазвучала брань, визги, и наружу выскочило нечто. Оно заревело, отшвырнуло одного из солдат, повалило другого, и бросилось наутёк. Обадайя бросился в погоню, не столько зная, сколько чувствуя, что так надо.

Он гнался за существом по тёмным улицам предместий, ориентируясь на вопли и зажигавшийся в окнах свет, тихо молился о направлении с Небес. Пожалуй, именно благодаря молитве юноша таки догнал существо на судоверфи. Оно бегало во мраке среди туш кораблей, щетинившихся рёбрами шпангоутов, пока не забралось в один недостроенный фрегат.

Обадайя, видевший это благодаря чарам Енотовых Глаз, пошёл следом. Его сапоги взбивали пыль и древесную стружку, из левой ладони проросла белая веточка с золотыми листьями и жёлудем на конце, – волшебная палочка. Сердце билось гулко, шумела кровь, юноша двигался в дальний конец трюма к куче непонятно чего, свернувшегося на полу и… плакавшего. Встав рядом, он склонился и осторожно опустил руку.

Грязная, разодранная сутана висела лентами на измождённом человеке. Он вздрогнул, почувствовав касание, но ласковый голос Оби успокоил бы и льва. То был старый мужчина с разодранным в кровь лицом и совершенно безумными глазами. Искусанные губы непрестанно шевелились, текли слёзы и слюни, под ногтями гнили кусочки кожи, а волосы были почти полностью выдраны.

– Что с тобой, дитя?

Безумные глаза прекратили метаться и сосредоточились, бормотание стихло, взгляд оказался почти осмысленным.

– Ты пришёл… убить меня?

– Нет, дитя…

– Почему? Я так хочу… – священник заскулил.

– Что случилось, дитя?

Начавшее расплываться сознание вновь собралось.

– Разве ты не слышишь… его?

– Его я слышу всё чаще, дитя, но ты ведь говоришь не о Господе?

– Н-нет, – пискнул старик, дрожа как лист на ветру. – Господнего гласа я давно уже не слышу… но его голос всё громче! Неужели ты не… о-о-о-о, как же он кричит!

– Расскажи мне, дитя.

– Кричит! – заплакал безумец, впиваясь ногтями в гноящееся лицо. – Он ревёт! И рычит! И воет! Он ненавидит нас! Всех нас ненавидит! Он говорит, что скоро придёт и будет рвать наши тела на куски, перешивать на новый лад! Он заберёт нас… заберёт…

– Куда заберёт?

– На дно, – прорыдал старик, – он выйдет из пучины морской и отдаст нас всех Господам! Они грядут, слышишь?! Господа грядут… Из глубин восстанут они!!!

В горле его забулькало, священник вцепился Обадайе в плечи, широко раскрыл рот и наружу хлынула вода. Она лилась и лилась, вынося из тела обрывки водорослей, ила, мелких крабов, а когда сквозь гортань пролезли иглы морского ежа, Оби увидел смерть и не успел произнести даже слова, – бессмертная душа растаяла.

– Господь милосердный… – начал он было, но осёкся, ведь молиться оказалось не о чем, душа просто исчезла. – Господи.

///

Когда он вернулся к церкви, перед ней стоял большой фургон с зарешечёнными окнами, а само здание окружала цепь солдат в сером, – Церковный Караул, войска, подчинённые Инвестигации.

Сквозь одно из окошек фургона выглядывали радостные и удивлённые глаза.

Обадайя приблизился к оцеплению.

– У меня есть ценные сведения для следствия.

Ничего не ответив, один из серых вошёл внутрь, а вернулся вместе с мужчиной в неброском, но хорошем дворянском платье; на его перевязи был меч, звенели рыцарские шпоры при ходьбе.

– Назовись и говори, – велел инвестигатор.

– Внутри.

– Внутрь нельзя, юнец. На твоём месте…

Лучезарное касание опустилось на макушку Обадайи.

– Коль ты истинно веруешь в Господа нашего Кузнеца, мы пройдём внутрь, – сказал он.

Пронзительный взгляд инвестигатора переменился вдруг на спокойный и лояльный.

– Да, пройдём.

Они вошли под свод церкви, юноша огляделся.

Зрелище было пугающее и болезненное, – так изувечить дом Божий. Все стены, полы, каждая поверхность, всё было исписано. Сначала бедный священник работал чернилами, затем где-то раздобыл краску, а когда и она закончилась, стал писать зловонной смесью из собственной крови, мочи и фекалий. Всё начиналось строчками, затем он перешёл на столбцы, ну а после на спирали. Жуткий хаос царил в его работе: смесь церковно-гроганского, вестерлингвы и совершенно непонятного языка, на символы которого больно было смотреть. Когда Обадайя задерживал взгляд, ему казалось, что они находились не на стенах, а на его собственных глазах, что шевелились, жили какой-то мерзкой жизнью и хотели заползти внутрь черепа.

Сердцем всей той богомерзкой композиции был огромный знак на дальней стене, – что-то вроде солнца с кривыми лучами и единственным оком в центре.

– Яков, – к дворянину подошёл высокий худой монах в бардовом хабите с чёрным поясом, – кто это и зачем…

– Коль ты истинно веруешь в Господа нашего Кузнеца, моё присутствие тебя не смутит.

Савлит[9] действительно верил, и посторонний на месте расследования перестал казаться ему лишним.

– Так везде?

– Нет, – ответил дворянин, – ему перестало хватать жидкости, и вся эта мерзость оборвалась. Когда стража взломала двери, безумец сидел в своей спальне среди вороха простыней и сломанных вещей. Всё там похоже на некое уродливое гнездо, зловонье невыносимое…

– Однако же стоило солдатам проникнуть внутрь, одержимый напал на них, – изрёк савлит. – Нечестивые духи дают одержимым силу.

– Он не был одержим, – сказал Оби, – как и безумен. Несчастный отец Харвен обладал зачатками дара, который встречается редко. Он был пророком, инвестигаторы. Слышал голоса извне, – те, которых не слышат ни клирики, ни маги. Что-то взывало к нему… со дна морского, грозя скорой расправой. Бедный, бедный отец Харвен, он познал муки сравнимые с Пеклом прижизненно.

Мужчины переглянулись.

– Демоны? – Ни о чём другом савлит думать пока не желал.

– Всякий дух, что не от Господа, – демон есть. Так гласит Слово Кузнеца, – юноша вздохнул. – Но не всякий демон – от Пекла. Многие из них зовутся богами лесов и зверей, что есть ложь, ибо лишь один – Бог. Я пришёл сказать, что тело отца Харвена найдёте на судоверфи, в одном из недостроенных кораблей. Он утонул, так и не добравшись до воды. Перед смертью предрекал явление неких господ, которые принесут великие беды. Советую вам обратиться к архивам Инвестигации и ордена святого апостола Савла, рассмотреть случаи одержимости со схожими обстоятельствами за последнее время. Пошлите весть волшебникам Академии, это не навредит. Всё, что нанесено на стены, следует переписать в тайные книги и попытаться разобрать. Только писарей меняйте почаще, дабы не вырвали они себе глаза. И вот что ещё, отпустите нищего. Он ни в чём не виноват.

Юноша покинул храм и растворился среди люда, а инвестигаторы приказали выпустить из фургона радостного старика. Лишь через несколько часов какая-то пелена спала с их умов и двое поражённо уставились друг на друга.

Им предстояло подать очень много письменных объяснений, а затем пройти очищающее заключение под стражей, пока комиссия не решит, что сэр Яков из Каменных Клыков и брат Изекииль Курвиус всё ещё благонадёжны. Или не предстояло, если инвестигаторы сделают вид, что ничего не было, а солдаты будут держать языки за зубами.

* * *

Лучезарное касание отпустило его, когда за спиной остались самые окраинные фермы. Юноша едва не упал без чувств, – такая накатила усталость. Путь служения требовал немыслимых усилий, а он был ещё не готов, ещё слишком слаб.

Обадайя кое-как добрался до места, где ждал торгаст. Чудесный конь, что не нуждался ни в отдыхе, ни в пище, поприветствовал всадника тихим ржанием, но у того не было сил даже погладить скакуна. Хотелось спать, безумно, безудержно клонило к земле. Не будь юноша столь хорошо тренирован, потерял бы сознание, но нет, пока держался. Он полез в сумку, вытащил хлеба, овощей и фруктов, покрытых Лаком Обновления, убрал оболочку и через силу стал есть. Набив желудок, кое-как взобрался в седло. Господи, не дай упасть.

Торгаст начал разбег, взмыл и поскакал по небу на восток.

Глава 4

День 13 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, небеса Вестеррайха.

Ладья шла по поверхности мирового океана магии, смотря лебединым носом на восток. В определённый момент, где-то над северным Шехвером она стала снижаться. Всё на борту соответствовало устройству обычного корабля, – снасти, вёсла, лавки для гребцов, даже доски палубы можно было снять и рассмотреть киль. Только экипажа не было.

Голем из Беркагоста стоял на носу недвижно, смотрел на приближающиеся горы своими линзами. Ему было всё равно, а вот люди от долгого путешествия утомились. Райла сидела у фальшборта, прижимая к себе Лаухальганду, гладя его по гладкой «резиновой» голове, слушая мурчание; она утомилась. Майрон держался намного дольше, часами бродил от носа к корме, разглядывал необъятные просторы, особенно на горы. Они всегда звали. Впрочем, в конце концов и он уселся рядом, достал трубку.

– Странно да? – сказала она. – Мир такой маленький.

– Что?

– Мир. Он маленький на самом деле. – Райла провела пальцами по уху Лаухальганды, которое было точь-в-точь кошачье. – Внизу этого не замечаешь, скачешь по дорогам дни и недели, всякая мелкая преграда может тебя остановить, мир кажется необъятным, но вот я здесь, на корабле, преодолеваю месяцы пути, сидя на заднице. Оказывается, мир такой маленький.

– Магия делает возможным почти всё, – сказал Майрон, как ей показалось, с некой грустью. – Спасибо тебе.

– За что?

Его плечи приподнялись и опустились.

– За то, что нашла меня.

– Ты этого хотел?

– Нет, – ответил он честно. – Однако же теперь, когда ты рядом, я рад.

Она опустила голову, пряча улыбку, и Лаухальганда улыбнулся тоже. Он любил улыбаться, – как иначе, если кроме рта и ушей у тебя ничего нет, а чувства выражать как-то надо.

Ладья оставила позади равнины и теперь под килем плыли горные пики. Место, куда она стремилась, показалось сначала неясной помаркой, но вскоре очертания сделались резче. Майрон заставил Райлу взглянуть и вид поразил её до дрожи. Посреди горных цепей, лежало гигантское тело. Оно узнавалось только в очертаниях, – пара рук, пара ног, голова, – и занимало целую долину. Оно и было долиной.

– Керн-Роварр, Могила Великана. Ни с чем его не перепутать.

– Майрон, они бывают такими?! Великаны, то есть?

– Самые высокие, известные нам, достигают роста больше ста шагов[10] и обитают очень высоко в горах, – кто бы знал, как они дышат разряженным воздухом при своих-то размерах. Но этот был на порядки выше, и подобных ему древние книги называют Зодчими. Такие колоссы время от времени перестраивают саму природу, могут разрушать хребты, рыть долины, возводить новые пики. Маги древности считали их бессмертными, но этот как-то сподобился умереть.

Ладья опускалась, стали видны поселения и массивные постройки, расположенные по всему телу великана. Одни чадили трубами; другие походили на гигантские грибы с радужными мембранными шляпками; третьи обрамляли огромные карьеры, прорытые прямо на груди или животе. Вся долина сообщалась развитой сетью дорог, и надо всем возвышался шпиль Зеркального Оплота.

Гед Геднгейд построил себе истинно циклопическую крепость. Она состояла из десятков корпусов, раскинувшихся на лбу великана, сотен разновеликих башен и, наконец, главного шпиля, – высокой конструкции, которую словно покрыли коллажем из зеркальных осколков, соединявшихся в умопомрачительном хаосе граней. От вида сверкающей крепости Райлу пробил озноб, женщина ссутулилась, опустила взгляд и старалась смотреть только на Лаухальганду.

В стенах крепости было множество врат, расположенных высоко над землёй; одни как раз открылись и наружу высунулся каменный язык, – причальная площадка. Ладья опустилась, вёсла поднялись, парус обвис. Голем из Беркагоста спрыгнул, громко лязгнули о камень ступни. Он зашагал внутрь крепости, игнорируя шедших навстречу людей в радужных плащах, а те не обратили внимания на него.

Майрон помог Райле спуститься, и стоило только ей покинуть борт, как белый корабль растаял в воздухе с мелодичным звоном.

– Ушла обратно, в Сокровищницу Исхелема.

– Совершенно верно! – подтвердил один из встречающих сильным мелодичным голосом. – От имени его могущества Геда Геднгейда я имею честь приветствовать вас в Зеркальном Оплоте!

Глава делегации поклонился изысканно. То был красивый, статный мужчина в самом расцвете сил, его каштановые волосы ниспадали на плечи и спину, мужественное лицо украшала острая бородка и усы, а мантия на плечах переливалась всеми цветами радуги.

Райла, сомневаясь, предположила:

– Мы раньше не встречались?

– С вами, госпожа Фринна Белая Ворона? Или мне надлежит звать вас Райлой Балекас? – Он улыбнулся совершенно обаятельно. – Боюсь, что не лично, хотя вы могли наслаждаться моим выступанием. А вот с вами, чар Майрон, мы имели разговор. Правда, тогда вы были…

– В несколько ином качестве, – кивнул Майрон, изучая ауру волшебника. – Это Илиас Фортуна, Райла, верховный маг Ридена, глава Гильдхолла.

– В прошлом, всё в прошлом. Прошу за мной, его могущество ждёт вас. И не волнуйтесь, госпожа Балекас, все зеркала занавешены.

– Зеркала? – Она встрепенулась мимовольно. – Хотя… разумеется, было бы странно, не окажись внутри пары…

– Тысяч.

– Меч мне в ножны…

– Не волнуйтесь, – повторил Фортуна.

Майрон сделал зарубку в памяти, – Райла боялась зеркал.

Внутри крепость Геда Геднгейда поражала размерами ещё больше, чем снаружи. По бесконечному лабиринту анфилад, садов, лестниц и аркад сновали тысячи одинаковых служителей, стаями летали магические вестовые, големы таскали тяжести, горгульи наблюдали за всеми с парапетов и везде, везде были закрытые белой тканью зеркала. Те из них, что остались открытыми, впрочем, ничего не отражали, но служили порталами. По пути наверх, – а именно туда вёл Фортуна, – гости вошли и вышли сквозь зеркальные рамки более двадцати раз. Вероятно, не зная дороги, в крепости можно было плутать вечно.

– Как ты, Райла? – спросил Майрон тихо.

– Не бойся за меня, Седой, вздрогнула несколько раз, а потом привыкла. Ты-то как?

Он сделал вид, что поверил.

– Взволнован.

– А и не скажешь.

Чем выше они поднимались, тем сильнее менялось убранство. От понятной роскоши, оно уходило в белую чистоту. То и дело на гладких стенах высвечивались голубые светоэлементы; в разных местах пульсировали объёмные магические чертежи. На перекрёстках встречались техноголемы, эти устрашающие механические гиганты несли караульную службу и провожали гостей взглядами зеркальных забрал.

– Дальше я не пойду, – сообщил Илиас Фортуна, остановившись напротив высоких дверей. – Эти волшебные створки перенесут вас прямо на вершину шпиля. Удачи, чар Майрон. Его могущество бывает непрост, как и все старые волшебники, надеюсь, буря вас минует.

Гости не почувствовали пространственного перехода, – просто сделали шаг и вознеслись на вершину. Тридцатигранная зала оказалась очень просторной, а сквозь панорамное окно можно было разглядеть всю долину и хребты, обрамлявшие Керн-Роварр. Никто не встретил гостей, никого не было рядом, лишь вращение множества парящих зеркал под потолком привлекало внимание.

– Как-то здесь пусто, где трон? – Охотница втянула голову в плечи, не желая смотреть наверх. – Должен же быть трон, верно? Может, не туда попали?

– Нет, мы на месте. Это нервный узел, средоточие власти над всей долиной.

Майрон окинул залу своим особым взглядом. Он видел переплетения чар, – сложные инструменты управления, которыми в миг можно было перекроить всё устройство Керн-Роварра; заклинания огромной силы и сложности, парившие в воздухе.

– Я в своё время успел насидеться на троне и больше не хочу. – Голос из ниоткуда заставил их напрячься. – Следует извиниться за эту неучтивость, – начинать беседу подобным образом есть высшая степень дурного тона, однако, я опаздываю и вынужден послать вперёд голос. Пожалуйста, располагайтесь.

Посреди залы возник золотой столик и пара ажурных стульев. На малахитовой столешнице появились напитки и лёгкие закуски очень странных, экзотичных видов. Райла с детским любопытством закинула в рот нечто красно-чёрно-белое, но тут же выплюнула.

– Сырая рыба! Кто, рвать их мать подаёт сырую рыбу, да ещё и с рисом?!

– На Жемчужных островах эльфы любят поесть такого. – Майрон ухмыльнулся. – Не пей, это… соус.

– Я уже разочарована! – воскликнула охотница, ставя великолепный графинчик обратно. – Ни пожрать, ни нажраться с дороги!

Она явно переигрывала, просто чтобы отвлечься от зеркал, постоянно двигавшихся над головой. Одно из них как раз опустилось плавно и сквозь просторную раму выплыл Гед Геднгейд.

Как и многое другое в Керн-Роварре, он не соответствовал чужим ожиданиям. На Майрона воззрился не суровый старец, давно переживший отведённый человеку срок, а мужчина в зените, породистый аристократ, жгучий брюнет, одевавшийся дорого, но неброско, со вкусом. Он парил над полом, задумчиво подкручивая ус, оглаживая бородку, – стало понятно, на кого пытался походить Илиас Фортуна, – а над его теменем парила сфера, источавшая мягкий свет. Глаза, подведённые сурьмой, смотрели на гостей, но и как бы сквозь них.

– Я здесь, – сказал Майрон только чтобы нарушить тишину, хотя то было против этикета.

– Наконец-то, – ответил великий маг. – Будь на то моя воля, ты оказался бы здесь намного раньше. Но, видимо, глупость человеческая не минует никого, – всегда тянем до последнего.

– Были обещаны ответы.

– Сразу в бой? Похвально. Ответы будут получены, – заверил Гед Геднгейд, – чуть позже. Как только ты был найден, я разослал призыв. Волшебники со всех концов света скоро соберутся здесь, и будет провозглашено важное. Ты поприсутствуешь, Майрон Синда, и узнаешь больше чем они по итогу. Но пока что придётся немного обождать.

Великий маг не просил, но сообщал, – Майрон прекрасно всё понял. Полностью осознавая, перед кем стоит, он, тем не менее, дал волю гневу:

– Я ожидал, что хоть здесь не будет того балагана, в который волшебники превращают свои жизни: недомолвки, недоверие, смутные обещания. Я ошибался, глупость человеческая воистину никого не минует.

Густые чёрные брови великого мага чуть-чуть, на толщину ногтя опустились:

– Многие платили жизнями и за меньшее.

– Не надо мне грозить.

– Грозить? – Одна бровь Геднгейда прямо-таки взмыла вверх на две толщины ногтя. – Гостю? В горах? На такое способен лишь безумец.

Он не продолжил, но седовласый прекрасно ощутил невысказанную мысль: великаны не грозят лилипутам, – много чести.

– Какие у вас обоих взгляды суровые, я прям дрожу.

Мужчины повернулись к Райле, которая правильно выбрала слова и улыбку чтобы «обезоружить» их. Напряжение спало.

– Возможно, нам следует начать заново, – предложил хозяин Керн-Роварра, – с тебя, милое дитя.

– Что?

– Ты была приглашена, дабы я наконец смог извиниться перед тобой.

Она не поняла, посмотрела на Майрона, но тот выглядел столь же удивлённым.

– Вы ничего не перепутали?

– Внесу ясность: я не злоумышлял против тебя, но моим Искусством тебя принудили к страшному. Заклинание Охотник Зазеркалья…

– Хватит, – просипела Ворона, которую вдруг покинул голос, – не надо.

– Что такое, Райла?

– Шивариус Многогранник был моим учеником, – ответил за неё великий волшебник, – он был способен постичь азы любой грани Искусства, даже моей, редчайшей. Я спекулумант, магия Зеркал – хребет моего могущества. И Шивариус перенял многие редкие заклинания.

– Зеркальный Предатель, – вспомнил седовласый, – я испытал на себе.

– И выжил. Моё почтение, Майрон Синда.

– Пожалуйста, хватит! – Райла схватилась за голову, её лицо исказилось от душевной боли. – Отпустите меня или поменяйте уже…

Но Гед Геднгейд был неумолим.

– Все эти годы, дитя, ты была отравлена. Последствия заклинания Охотник Зазеркалья, которое Шивариус применил на тебе. Эта сущность таится в зеркале, поджидая добычу, потом набрасывается, проникает в тело, полностью его подчиняет и устремляется ко второй, – истинной цели.

– Замолчи!!! – выкрикнула Райла и тут же замерла.

– Не стоит, – сказал Геднгейд, заметив как полыхнули глаза Майрона, как он приготовился напасть. – Я чувствую в её костях яд. Хочешь, чтобы так осталось?

– Нет, – прорычал Майрон, с трудом держа себя в руках.

На месте золотого стола появился продолговатый целительский алтарь. Геднгейд уложил на него Райлу, «отмер» её и погрузил в глубокий сон. Одежда сама собой разошлась, открывая белое жилистое тело с множеством старых и новых шрамов. Майрон отвёл взгляд, во рту стало горько от воспоминаний.

Они принадлежали не вполне ему, но тому человеку, которым он был много лет назад. Иное имя, иное лицо, иные убеждения. Это произошло в замке Ардегран. Посреди пира был убит Октавиан Риденский, придворный маг короля Радована. Убит зверски, прямо в рабочем покое монарха. Обвинили его любовницу, королевского телохранителя Райлу Балекас, которая исчезла той же ночью. Спустя месяцы Майрон случайно нашёл её в зловонной камере, уже не человека, но истерзанный пытками огрызок… Организаторы убийства жестоко поплатились.

– Это мой тебе знак доброй воли, Майрон Синда, – величественно молвил Геднгейд, – символ моей честности, уважения и надежды на взаимную помощь в грядущем.

Он простёр над ней длань и тело выгнулось, задрожало, что-то забегало под кожей, словно муравьи. Мало-помалу в воздухе стали появляться мельчайшие пылинки, выхватываемые светом; их становилось больше, они соединялись в капли покрупнее, кое-где из пор выступала кровь, но процесс длился, пока, наконец, она не затихла.

– Смотри. – Над ладонью великого мага парил шарик величиной с черешню. – Это ртуть, – один из необходимых компонентов для создания Охотника Зазеркалья. Бедное дитя, она была отравлена все эти годы. Нужен был сильный элементалист, да только кто бы догадался?

Майрон приложил к губам фляжку и сделал глоток ракии.

– Теперь она…?

– Теперь ей будет лучше. Пусть отдохнёт.

Одно из парящих зеркал опустилось, по ту сторону серебряной рамы виднелась большая красивая комната с ложем, куда тело Райлы и перелетело плавно.

– О ней позаботятся. Нам же с тобой предстоит ещё кое-что.

Другое зеркало спустилось на пол и Гед Геднгейд пригласил Майрона следовать. Вместе они перешли в пространство неизвестной природы, некую пустую темноту, рассечённую лишь тонким мостом без опор. Материал моста, если он вообще состоял из материи, служил также единственным источником света, – ярким, но сосредоточенным. В темноте висели тысячи зеркал, отражавшие малую часть этого света; самые далёкие поблёскивали, наверное, в сотнях шагов.

– Что за место?

– Нетерпеливость, – приговор для волшебника, Майрон Синда.

– Ваш ученик Шивариус Многогранник наоборот, высоко ценил стремительных.

– И умер от твоей руки, поторопившись, – заключил Геднгейд. – Это моя сокровищница и тюрьма. Сокровищница не для злата, тюрьма не для людей, разумеется. Здесь я храню артефакты и удерживаю некоторые сущности, слишком опасные, чтобы давать им волю.

– В зеркалах.

– В осколках Зеркального измерения. Очень надёжные хранилища.

Гед Геднгейд продолжал парить, заложив руки за спину, Майрон шёл за ним. Ширина моста составляла не больше двух шагов и два взрослых мужчины с трудом могли бы разминуться на нём. Вместе они дошли до конца моста, где была лишь белая цилиндрическая тумба с небольшой пятипалой конструкцией. Сфера покинула темя волшебника и опустилась в этот каркас ровно на подставку; его ладонь легла сверху, – зеркала пришли в движение. Они вращались на разных высотах быстро и беспорядочно, проносились над и под мостом, приближались, отдалялись, пока одно, совсем небольшое, не подлетело к тумбе. Безумный хоровод прекратился.

По мановению руки Геднгейда зеркало легло горизонтально и заняло место между ним и Майроном. Из мутной поверхности как из воды «всплыла» книга, очень большой том, забранный в необычный оклад. Зеленовато-голубой камень, изрезанный бессмысленными иероглифами; центр оклада занимала уродливая чешуйчатая пасть, обнажившая множество острых зубов.

– Это я достал на дне океана, из пасти самого Великого Нага[11]. Тот, что хранишь ты, Шивариус Многогранник забрал у племён зуланов. Покажешь его?

Это было опасно. Просто потому, что Майрон не смог бы защитить свою книгу от Геднгейда. Отрицать же, что он принёс реликвию с собой, было глупо.

– Лаухальганда.

Спутник проснулся во внутреннем кармане плаща, полез наружу, обретая объём и ударился о световой мост с задорным «бом-м-м».

– Книгу, пожалуйста.

– Мря!

Широкий рот открылся, прозвучал звук, схожий с отрыжкой, и на зеркало легла другая книга, желтовато-белая, как из слоновой кости. Размерами тома были одинаковы, но оклад второго покрывала искуснейшая резьба: сложные узоры, похожие на муравьиный лабиринт, множество магических знаков, знакомых и не очень, а в центр уместился символ, который сложно было не узнать – два ромба, маленький внутри большого, Око Неба. Именно так одноглазые варвары зуланы изображали символ своего бога. Обе книги пронизывали потоки магии.

– Можно? – Майрон получил благосклонный кивок.

Зелёная книга открылась ему, показав ровно то, что седовласый тысячи раз видел на страницах белого тома. Тонкие до прозрачности пергаментные листы покрывали строки из тысяч синих знаков. Совершенно бессмысленные, непонятные, все они были написаны рукой Мага Магов, первого правителя объединённого мира, Джассара Ансафаруса. Прикосновение к делу рук его до сих пор вызывало благоговение.

– Впервые за долгие тысячи лет два черновика оказались в одном помещении, – сказал Гед Геднгейд.

– Теперь, наверное, я должен показать Шкатулку Откровений?

– Не стоит. Я точно знаю, что она может дать: стишок с намёком на смысл. О да, Майрон Синда, моя книга давно побывала внутри дешифратора, твоя, полагаю, тоже.

Великий маг прочёл нараспев:

В тот заветный день и час пробудится колосс,

Когда избранный решать ответит на вопрос.

В глубине сердечных мук обрящет он ответ,

Либо правду породит рассудка чистый свет.

Можно разумом объять саму вопроса суть,

По стопам Непостижимых лишь осилив путь.

В вековечной тьме глубин к корням припала тварь,

Предвкушая чревом кровь, что льется на алтарь.

Дабы стражей подчинить и отворить проход,

За ключами отправляйся в мудрости оплот.

Без ключей заветных в путь идти причины нет.

Заплутавший в сих слогах забудет солнца свет.

Мироздание накроет тьмы всевечной длань,

Кровью дщерей и сынов ты ей заплатишь дань,

Боле к сахарным устам устами не прильнуть,

Коль указывать для мира ты берешься путь…

– Этот фрагмент Шкатулка извлекла из моей книги. А из твоей, Майрон Синда?

– Тот же самый, – ответил седовласый, не скрывая разочарования.

– Как жалко. Было бы хорошо, окажись в каждом черновике неповторимый фрагмент, который дополнял бы иные. Я тоже надеялся на это до момента сего. Увы нам.

– Сколько их ещё есть? – У Майрону во рту пересохло, он говорил с трудом.

– Всего черновиков семь, и я даже знаю где находится ещё один, красный, однако, он недоступен.

– Почему?

– Потому что сначала следует отыскать шесть предыдущих. Синий и белый перед нами, но есть ещё зелёный, чёрный, серый и жёлтый. Получивший их, получит и красный, но эти четыре так и остались для меня загадкой.

– Шивариус говорил, что у него есть мысли, где искать их, но со мной не поделился, – вспомнил Майрон вдруг. – Всё это похоже на какую-то игру.

– Ты заметил, Майрон Синда? Действительно. Джассар написал семь книг, спрятал их и позволил нам искать. Это не то, что сделал бы мудрейший мудрец всех времён. Это проделки ребёнка, озорного и непосредственного. Душу бы отдал, чтобы узнать, что творилось в его голове.

– Для нас он всё ещё непостижим. Вы тоже не знаете его замыслов.

– Я знаю только то, что мне говорят Плащеносцы, а им веры нет. Предвосхищаю твой следующий вопрос: ты знаком с одним из них, он вернул тебя к жизни, не так ли?

Ответа не требовалось.

– Они оба придут на совет магов, Синий и Красный. Уверен, ты не знал о существовании второго, но знал твой заклятый враг. Потому что именно Красный вернул Шивариуса к жизни, когда тот умер в первый раз.

– Чтобы он искал Ответ на Вопрос.

– Истинно.

– Получается, мы были лошадьми на бегах, а эти два… человека? Демона?

Геднгейд хранил молчание.

– Эти две сущности были нашими хозяевами.

– Пока одна лошадь не забила насмерть другую. Таким образом вот тебе ещё одна причина обрести терпение. Скоро они все будут здесь, и ты получишь свои ответы.

– Значит, придётся подождать, – мрачно выдохнул Майрон сквозь зубы.

– Нам пора. Забирать том или оставлять, решай сам.

Гость посмотрел на две великие книги, не желавшие открывать свои тайны; на великое тёмное ничто вокруг, хранившее тысячи секретов.

– Я слишком к ней привязался.

Синий черновик ушёл под матовую поверхность зеркала, белый вернулся в пасть Лаухальганды, где находилось целое потайное измерение.

– Что ж, Майрон Синда, отныне ты мой полноправный гость, – сказал Гед Геднгейд, когда сфера вновь оказалась над его теменем и оба вернулись в тридцатигранный зал. – Располагайся и отдыхай, все мои возможности к твоим услугам.

* * *

Покои, куда поселили Райлу Балекас были достойны монаршей особы. Она имела об этом полное представление, ибо долго служила телохранителем короля Радована Карапсуа, жила под его крышей среди роскоши.

В отдельном домике было несколько просторных комнат: спальня, гостиная, столовая, тренировочный зал и уборная с ванной. Всюду красовались искусные фрески и гобелены, золочённые барельефы, картины в помпезных рамах, гномье стекло, ворсистые ковры, парча, шёлк и кружево. Всё это находилось в полушаге от грани безвкусицы, но не переступало её.

Удивляли разные волшебные мелочи, например, свет, – стоило коснуться небольшой выпуклости возле входа в комнату, как на люстре зажигались кристаллы; золотые краны в ванной лили чистейшую воду любой температуры, и даже с добавлением разных травяных ароматов; одежда, оставленная в шкафу, по изъятии была чистой, без лишних складок и пахла полевыми цветами, даже если прошёл один удар сердца.

Из столовой и спальни наружу вели стеклянные двери, а там раскинулся огромный дикий лес, полный чудесных цветов и разной живности со всех концов света. Райла каждый день часами бегала по его извилистым тропкам, дыша свежим воздухом, преодолевая ручьи, огибая пруды, а потом принимая ванну под тёплым водопадом. Он был просторен, этот лес, но не бесконечен. Если пройти по единственной прямой дороге пятьсот шагов, можно было выйти к ещё одним дверям, за которыми находился балкон с видом на долину Керн-Роварр. Оказалось, что всё то зелёное великолепие содержалось внутри крепости, отчего даже повидавшая виды Райла сначала изрядно удивилась.

Тренировочный зал в домике был хорош, но тренироваться охотница предпочитала на балконе. Он был просторен и давал ей такое ощущение бесконечной свободы, что дух захватывало. Ворона чувствовала, будто её тело становится крепче, и требует нагрузок.

В один день она вслух пожалела, что не может разглядеть долину с такой высоты и вскоре обнаружила на балконе блестящий цилиндр телескопа на хитрой подставке. С тех пор часто разглядывала далёкие мануфактуры с трубами, или красивые дома-грибы из некой полупрозрачной материи. А порой она замечала, как с неба спускается Лебяжья Ладья, либо какое-нибудь диковинное существо с человеком на спине. Всё больше их прибывало в долину день ото дня: по воздуху, по земле, в одиночестве или целыми делегациями.

Однажды она увидела гигантского филина, который приземлился где-то повыше среди башен и корпусов. Затем к вратам Оплота подъехал большой фургон с красными бумажными фонарями на углах выгнутой крыши; его тянули две ожившие статуи каких-то хищников с выпученными глазами и огромными пастями. А ещё был случай, когда на дороге появилось дивное существо, – громадный белоснежный лев, с гривой, заплетённой в косы и седлом на спине. Этот восхитительный зверь, привёз сухопарого старца, смуглого и морщинистого как урюк, с белоснежной под стать льву бородой и большим тюрбаном на голове.

Ещё много кто являлся в Зеркальный Оплот, Райла видела далеко не всех.

Закончив отрабатывать приёмы, охотница прислонила двуручный меч Олтахар к перилам, вытерла лицо и выпила воды. Несмотря на осень, погода в долине блюла нежное лето. Решив глянуть в телескоп, Райла заметила далеко внизу, среди садов у озера, пару прохаживающихся фигур. Радужный плащ кого-то из людей Фортуны, либо его самого; а вот чёрный плащ, если глаза не врали, принадлежал Майрону.

Райла поспешила на омовение.

///

– Почти все уже здесь, – сообщил Илиас Фортуна, крутя в пальцах спелый персик. – Осталось дождаться мастера Бартилатчипали из Ханду. Очень видный и важный маг, один из трёх последних бхуджамишланов, оставшихся в мире.

– И один из сильнейших владетелей Дара в Валемаре, полагаю. Сколько ему лет?

– Наверняка сгодится в деды многих эльфийским лордам, но кто считает, верно?

Риденец ловко разделил персик пополам и предложил Майрону половинку без косточки.

– Воздержусь. Есть ли, хм, какие-нибудь соображения о том, что прозвучит завтра на совете?

– Есть, но делиться ими я не вправе.

– Даже совсем немного?

Фортуна красиво надкусил сочную мякоть, прожевал, наслаждаясь видом озера на фоне гор, улыбнулся.

– Помните, как мы сидели возле пруда и обсуждали горы, которых на самом деле рядом не было?

– Когда вы попросили меня передать послание Осмольду Дегероку, храни Господь-Кузнец его душу? Помню.

– Подумать только, вы были совсем другим человеком…

– Если это не относится к моему вопросу, то, пожалуй, откажусь от сеанса ностальгии.

Прозвучало дерзко, но это был всё-таки убийца Шивариуса Многогранника, – Драконоборец! А ещё волшебник со скрытой аурой и неизвестным боевым потенциалом. Никто не мог узнать пока что, насколько седовласый стал немощен, и всякий разумный оппонент остерёгся бы. Поэтому Майрон позволял себе говорить на равных даже с архимагами.

– Относится, чар Майрон, напрямую. Если помните, тогда я грезил мечтой объявить о создании Единого Собора, призвать магов со всего Вестеррайха, чтобы объединиться в борьбе с властолюбием Шивариуса.

– Не вышло.

– Потому что вы убили его раньше… Моё восхищение. – Обаятельная улыбка и непринуждённая манера держаться уходили, Фортуна стал серьёзным и мрачным. – И, зная кое-что о предстоящем совете, я благодарен судьбе за то, что моя мечта не сбылась. За то, что не я сокрушил этого бесчеловечного тирана. Вам же советую приготовиться к духовному удару. Теперь прошу простить, я ещё обязан помочь старому Узхету, – мажордому учителя, – расположить гостей.

Слегка поклонившись, архимаг телепортировался прочь. Гость долины остался в тяжёлой задумчивости.

«Остался один день,» – напоминал он себе, – «всего один день и будут получены ответы». Майрон не боялся грядущего, скорее злился, что оно заставляло ждать.

– Всего один день, – прошептал он, выдыхая пар.

На берегу было уютное местечко, нетронутый чужими сапогами клеверный ковёр, свежая трава посреди осени. Майрон уселся, поправил плащ, прикрыл глаза. Из всех волшебных умений осталось ему совсем немногое: способность прозревать ауры; ощущать ветра магии; чувствовать ток времени и своё местоположение в пространстве. Совсем недостаточно, чтобы выживать среди колоссов Дара. Поэтому всё свободное время он уделял медитации, практике дыхательных техник и боевым тренировкам.

Как раз сейчас было время уйти от реальности и продолжить отработку Дыхания Пятого. Выпад Фуррана вообще не подразумевал битвы, только один смертоносный удар. Этот стиль являлся сугубо дуэльным, когда-то его изучали жрецы Элрога, чтобы сходиться в бою с чемпионами вражеских войск и, побеждая, ломать боевой дух противника.

Майрон глубоко вдохнул, замер, ощутил каждую мышцу в теле, каждый нерв, каждую связку. Удар всегда происходил на выдохе, с огромной силой и скоростью. Книга «Семь Дыханий» описывала как высшее проявления мастерства удар, способный разрубить летящую паутинку вдоль. Но в такое он, разумеется, не верил. Выдох получился резким и шипящим, Майрон сделал шаг, попутно выбрасывая из рукава Светоч Гнева и ткнул им в грудь воображаемого противника.

Медленно. Слишком медленно. Всё должно происходить в долю мгновения, клинок обязан разить быстрее, чем колибри взмахивает крылышками, всё иное бессмысленно.

– Ещё раз…

– Что делаешь? – донеслось из-за спины.

Приближение Райлы он заметил давно, слышал её шаги, дыхание, чуял запах, принесённый ветром. Вздохнул, поднялся навстречу.

– Тебя жду.

Она запрокинула голову и громко выкрикнула «ха!»

– А где твой разноцветный друг?

– Уделяет время служению. И он мне не друг. Тебе тоже.

– Переживу.

Майрон взглянул на женщину сквозь ресницы, изучил её ауру, улыбнулся.

– Ты расцветаешь.

– Ха! – повторила она. – Пользуешься тем, что я как дура не подхожу к зеркалам!

– Ничуть.

Он подал ей левую, живую ладонь.

– Составишь компанию?

Белые скулы залились румянцем, руки встретились.

Глава 5

День 17 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, небеса над Седым морем.

Больше к людям он не совался, летел на восток, держась береговой линии; ночевал тоже на берегу, стараясь находить защищённые от взглядов места. Суровые тренировки сделали Обадайю неприхотливым и хватким, он умел выживать.

Остались позади земли Ривена, Марахога, заканчивалась береговая линия Архаддира, и вот уже по правую руку простирались земли великого княжества Соломея. Теперь он летел над водами государства, принадлежавшего к Папской Области. Бояться волшебников больше не стоило, пришла пора бояться монахов ордена Петра. А ещё, как говорили, чудовищ, лютующих повсюду и катормарского мора.

Обадайя держал путь в столицу княжества, великий город Алиостр. Некогда он служил сердцем Гроганской империи, которая в рассвете мощи властвовала над всем миром. Те времена прошли безвозвратно, однако, Алиостр всё ещё являлся самым большим, богатым и неприступным портом западного мира.

Погода стала быстро портиться, это очень хорошо замечаешь, находясь высоко над землёй. Не успел Оби опомниться, не успел опуститься, как его окружили духи штормового ветра. Они схватили юношу, закружили, забросали из стороны в сторону, меняя землю и небеса местами. Но волшебник не выпал из седла, только крепче сжал бока торгаста коленями, прижался к облачной гриве и закрыл глаза.

Когда сверкала молния, он слеп сквозь сомкнутые веки, а когда тучи раскалывал гром, всё его тело прошивала боль, – так нещадно трясло. Наконец, в ушах лопнули барабанные перепонки, гром притих. Охваченный ветром, мокрый от дождя, ослепший, Оби метался посреди шторма, надеясь только на то, что земля ещё далеко.

Вспышки стали реже, он открыл глаза и увидел, что торгаст летит прямиком в море. Отстав от шеи, Оби напряг все мышцы, натянул поводья и заставил скакуна уйти из вертикали в горизонталь. Тут же вокруг выросли волны. Вихри создавали из морской воды исполинов в бурунных шапках, ревущих и рокочущих не тише самого грома. Чудо спасало Обадайю от гибели, он бросал скакуна то вправо, то влево, пытался взлететь выше, но ветер не позволял, будто с умыслом толкая обратно. Мир был серым, тусклым, кружащая в воздухе влага слепила, но вот, впереди проявился силуэт. Нечто огромное и чёрное, выделяющееся на фоне грохочущей мглы.

«Суша», – взмолился Оби, – «Господи, пусть это будет суша!»

И в тот час Господь-Кузнец, должно быть, услышал его. Из туманной пелены яснее проступили черты огромных скал и берег у их подножья. Обадайя направил торгаста вниз, а когда копыта ступили на мокрые камни, едва не упал от усталости. Он пробудил Второе Дыхание и только тогда поднялся. Надо было торопиться, – эти чары не давали свежих сил, только подстёгивали резервы организма; если переусердствовать с ними, то в один момент просто упадёшь мёртвый.

Он нашёл в скалах трещину, грот, достаточно далеко от воды. Десяток светящихся мотыльков осветили стены, внутри было пусто, если не считать песка и гнилых водорослей. Первым делом Обадайя применил Исцеление, отчего буйство стихии стало намного лучше слышно. Он даже вздрогнул от неожиданности. Затем осмотрелся, достал из сумки книгу заклинаний и с первого раза смог просушить одежду. Теперь холода можно было не бояться, – плащ хранил всё необходимое тепло.

Юный волшебник сел на землю, достал из сумки сухарей, пиалу варёного риса с изюмом и баклагу воды, промыл уши от крови. Прозвучала молитва, трапеза была короткой, но сытной. Привалившись к стене, он погрузился в состояние полудрёмы, а потом незаметно уснул.

* * *

За грохотом бури Оби не услышал осторожных шагов, а когда сон прервался, открыл глаза и увидел у противоположной стены Улву. Она была мокрой и дрожала.

– О Боже, проясни очи мои, изгони мороки…

– Мочой глаза промой, доходимец паршивый, – простучала зубами дева.

– Улва! – Оби вскочил. – Господи…

– Хватит призывать своего беззубого божка! Огонь разведи!

Вместо этого он, однако, попытался высушить её одежду, но не получилось, – заклинание подвело четыре раза подряд. Тогда юноша кое-как вытянул из одежды влагу и поспешил наружу, в бурю. Он бегал вдоль линии прибоя, окатываемый ледяной водой, собирал плавник, а вернувшись, и его высушил; со второго раза создал пламя и вот, занялся костёр.

– Что ты здесь делаешь?! Как ты сюда попала?!

Улва стала снимать одежду: шерстяной плащ, куртка на волчьем меху, шерстяные штаны и укороченные сапоги; несмотря на старания Оби, всё это осталось сыроватым и холодило кожу. Спохватившись, он тоже стал раздеваться. Вскоре они грелись спиной к спине, обсыхала одежда, разложенная на камнях, два торгаста стояли поодаль.

– Улва, как ты…

– Хватит повторять, доходимец. Я летела за тобой.

– Но как?!

Она зарычала.

– На уж поверь, было нелегко! Преследовать в небе, – совсем не то же, что преследовать на земле. Лететь за тобой, искать убежище там, где ищешь ты, и всё это, чтобы ты не заметил.

– Но зачем?

– А зачем ты летишь так далеко?!

– Улва…

– Столица Ривена в другой стороне и гораздо ближе. Я знаю, у меня был учитель из этих земель, пре-пода-вал гео-графи-ю. Ты ослушался этого седого козла и сбежал! Никому ничего не сказал! Что это значит? Что ты задумал?

– Улва, послушай, ты не должна быть здесь!

– Значит, нас таких уже двое, – зло, но рассудительно ответила орийка. – А ну рассказывай!

Воительница ждала ответов, но он молчал и это злило. Вот она почувствовала его прерывистую дрожь, обернулась и увидела, что голова Обадайи опущена, а широкие плечи трясутся. Коснувшись его лица, Улва вскочила.

– Лучше бы это была дождевая вода, а не слёзы!

Он пытался сдерживаться, но плакал, плечи вздрагивали всё заметнее. Улва не знала, что делать. На Оре мужчины тоже, бывало, плакали, и воительницы хирда говорили, что в таком случае глупого мужика приводит в чувство хорошая оплеуха. Обадайя был непробиваемый, когда держал щит, лупи его хоть топором, хоть мечом, но сейчас… казалось, оплеуха убьёт этого слезливого слабака. Девушка опустилась на колени, попыталась приладиться так, иначе, она не умела этого всего, не умела быть… мягкой. Потому что на Оре мягкость – значит слабость, а слабые умирают рано.

Объятье вышло неловким, но это оказалось тем, в чём нуждался юноша. Потом он рассказал ей всё, поведал о той ночи, когда что-то овладело учителем и Оби чуть не погиб; как с небес явился ангел, оградивший от опасности. Как юноша получил миссию.

– Крылатый человек пришёл с неба и сказал тебе, что ты особенный?

– Ангелы – не люди. Я видел существо в длинных одеждах и сияющей броне, белый капюшон скрывал его лицо, но над головой пылали нимбы, а за плечами было шесть крыл, сотканных из чистейшего света… он назвался Ундариэлем, Эхом Молота, Гласом Господним. Спас меня и приказал исполнять Замысел Господа-Кузнеца. – Обадайя всё ещё дрожал, невидящие глаза прикипели взглядом к одной точке, слёзы иссякли. – Ему нужно орудие в мире смертных, и почему-то выбор пал на меня, недостойного…

– Крылатый человек пришёл с неба и сказал тебе, что ты особенный, – повторила Улва, не понимая, где ошиблась.

Он улыбнулся, совсем чуть-чуть, но от этого на душе у неё полегчало.

«Дурак», – думала орийка, – «думаешь, что удержишь щит надо всем миром, а на самом деле слабый, мягкий».

– Значит, магом ты не станешь. А кем тогда?

– Кем пожелает меня видеть Он.

– Опять! – От её крика в гроте родилось эхо. – О бестолковый олений пердёж! Сначала твоей жизнью командовал мой дурной старый отец, а теперь ты решил вручить её в руки… кого? Невидимого бога, посылающего крылатых людей?! Ты сам-то не хочешь решать?!

– Все мы во власти Его, даже если не осознаём…

– Сколько рёбер тебе не жалко? Могу сломать все, ты же исцелишься? – Когда у неё заканчивались слова, Улва всегда переходила на язык кулаков. А обычных слов у неё никогда не было много.

На это Оби лишь шмыгнул носом.

– Как только смогу, продолжу путь, мне нужно в Алиостр, – там начнётся служение. Если я этого не сделаю, очень много душ будет утрачено, что недопустимо. Такова моя миссия.

Она собралась с силами.

– Тогда я с тобой. Сюда дошла и дальше пойду.

– Тебе нельзя.

– Крылатый люди запретили?

– Нет, но это совсем другой мир. Женщина-воин, язычница…

– И мальчишка со слезливыми глазками. Ты мне указывать не будешь, сама решу.

– Улва, – он посмотрел очень пристально, – я всё отдал бы, чтобы остаться дома. Хоть ты воплоти мою мечту, лети назад, живи и будь счастлива.

Она больно щёлкнула его по носу.

– Я с тобой.

– Но почему? Это только моя миссия…

– Потому что ты мягкий и слабый, а я сильная и упорная. Смирись, ведь этому учит твой никчёмный бог, верно? Смирению, – усмехнулась орийка.

А ещё она верила, что была лучше своего отца и не могла бросить любимого человека, но этого из Улвы не вытянули бы даже раскалённые клещи.

– Вытри сопли, доходимец, и давай уже накорми чем-нибудь, я отощала, пока гонялась за тобой.

* * *

Буря лютовала весь день и часть ночи, только под утро следующего дня пастухи туч разогнали свои отары. Обадайя вышел из грота очень рано, оглядел пляж, заполненный водорослями и плавником, обернулся и обомлел.

– Улва, погляди на это!

– Солнце? Да, яркое, – она вышла наружу, щурясь, – наконец-то! Думала, не увижу больше никогда…

Она проследила его взгляд и задрала голову, присела от удивления.

На высоких чёрных скалах, давших им приют, зиждились огромные чёрные же стены; полуразрушенные башни, барбаканы и парапеты с тысячами зубцов.

– Посмотрим сверху, – решил Обадайя.

Вместе они поднялись в небо на торгастах, так высокого, что смогли увидеть очертания небольшого острова целиком. Стало ясно, что не на скалах стояла крепость, а на горе, которую кто-то когда-то стесал, чтобы построить стены. Крепость была старой и явно заброшенной, с высоты открывалось множество следов разрухи, но большинство построек ещё держались. В самой середине каменного плато виднелось нечто странное. Кто-то вырубил там совершенно огромный карьер, круглую ступенчатую чашу; в её теле на разных уровнях зияли провалы пещер, уводивших во тьму.

Обадайя жестом показал, что надо спускаться и направил торгаста первый. Лишь оказавшись на самом дне карьера люди поняли, настолько же огромным тот был. Счёт пещерам шёл на десятки.

– Я знаю, где мы, – сказал юноша вдруг, – это Гнездовье.

– И? – нахмурилась Улва.

– Прости, – он улыбнулся виновато, – в этой крепости династия Гроганов держала своих драконов.

– Гроганы, – северянка напрягла память, – драконьи всадники? Те, что ещё присылали к нашим берегам свои чёрные корабли?

– Именно. Сарос Гроган завоевал целый мир благодаря драконам. Спустя поколения сила его потомков стала иссякать, они теряли власть над королями неба, пока один, Рискан Отец Драконов, не породил бастардов…

– Это слово я знаю! «Уб-люд-ки»!

– Э… да. Рискан породил множество бастардов, и все они обладали толикой власти над драконами. Он создал армию из незаконнорождённых, посадил их на драконов и ещё многие поколения эта армия держала Валемар в повиновении. И в ужасе, разумеется, тоже. Здесь, в Гнездовье был их дом, здесь бастарды становились воинами. А эти пещеры, – входы в глубокие катакомбы. Внутри очень много отдельных залов, – логовищ, где спали драконы между походами. Эта крепость… она помнит времена и помнит деяния.

Улва огляделась, сплюнула.

– И что, теперь такая громадина просто никому не нужна?

– Нет. Остров маленький, ни пищи, ни воды здесь не раздобыть, а из-за подводных скал невозможно построить порт. Никому не нужный кусок истории.

Границы карьера и чёрные стены, возвышавшиеся над ними, давили своей старой тяжеловесностью.

– Давай осмотримся, – предложила она. – Может, сокровища какие найдём.

– Слишком много времени прошло. Но посмотреть стоит.

Опускаться в подземелья драконьих логовищ не стали, наверняка коррозия поспособствовала затоплению. Вместо этого они ступили под своды пустой крепости и впервые за, быть может, века, она услышала человеческие голоса. Мотыльки разгоняли тьму, проявляли запустение и грязь; голые каменные стены были влажными, местами виднелись остатки фресок и красивых мозаик, уничтоженных морской сыростью. Распались ржой петли и решётки, превратились в пыль двери, обрушились многие лестницы и в полах зияли дыры. От крыш мало что осталось, но стены всё ещё держали удар времени.

– Когда её строили, империя всё ещё преследовала магов.

– И зачем бы мне это знать? – Топор, который Улва отцепила от седла и носила с надеждой, теперь покоился на плече. Видимо, в крепости действительно никого не было.

– Просто, без магии строить так размашисто всегда было тяжело. Но когда создавали Гнездовье, его стены поливали драконьим огнём.

– Чтобы они были такими чёрными?

– Чтобы камни сплавились воедино, стали неразрушимы. Нет уже ни единого Грогана, их бастарды давно исчезли, драконы не слушаются никого из смертных, а стены всё стоят.

– Ха! И всё зря! Зачем строить на века, если всё равно…

– Гроганцы считали свою империю вечной. Они подумать не могли, что когда-то ей придёт конец.

– Доходимцы, – злорадно оскалилась орийка. – Их уже нет, а мы ещё здесь. Мы, – дочери Оры!

– Не поспоришь.

Вместе они обошли не одно помещения, видели запустение в кладовых, в больших залах, везде. Преодолев очередную лестницу, двое поднялись в овальную залу, чью крышу поддерживали многочисленные колонны. Половину стен занимал хорошо сохранившийся каменный горельеф; в другой зияли ростовые окна, выходившие на прибрежные скалы. Они прошли бы дальше, как проходили другие помещения, если бы не особенность, на которую указала дева-воительница.

– Погляди-ка…

Под окнами, сквозь которые проникало солнце, прямо на полу лежал человеческий скелет. На нём остались следы древнего доспеха, какие-то заклёпки и позолоченная проволока, а под ним виднелся плащ, каким-то чудом не истлевший за время. При жизни этот человек обладал завидным ростом и шириной плеч; массивные ладони лежали на грудной клетке, пальцы обхватывали эфес меча.

Улва подошла к останкам и принялась разглядывать его.

– Какой красивый… ни единого изъяна!

Оби приблизился тоже, оглядел старые кости и клинок: длинный, прямой, обоюдоострый, сверкающий посреди вековечного сора. Его перекрестье казалось золотым и было выполнено в виде пары драконьих голов, расходящихся в стороны. Глаза драконов сверкали жёлтыми бриллиантами, а в середине находился третий бриллиант, также жёлтый, но крупный, с тёмным инклюзом, напоминающим кошачий зрачок. Ножен не было видно.

– Не стоит, – сказал Обадайя, когда Улва потянулась к оружию. – Он пришёл сюда, чтобы умереть в этом месте, лёг и упокоился. Не нарушай его последнюю волю.

– А то что?

– Я расстроюсь.

Она скорчила издевательскую гримасу, но меча не тронула.

Юный волшебник приблизился к горельефу. Время хорошо поработало над каменными фигурами, смазало очертания, но сюжет был хрестоматийным для прошлой эпохи. Фигура с копьём и короной, парящей над головой, – Сарос Гроган; силуэты с длинными шеями, крыльями и хвостами за его спиной, – драконы; а многие иные, корчащиеся в противоположной части горельефа, – волшебники, проклятое семя, те, кто едва не разрушил Валемар до основания своей алчбой.

Улве было скучно, оно шаркала по зале, перекладывала топор с плеча на плечо, искоса поглядывала на юношу.

– Если нельзя забрать единственное сокровище, то и делать здесь больше нечего, – проворчала она, – не осматривать же эту громадину целиком, верно? Эй? Верно? Оби?

Юноша стоял с прикрытыми глазами, вороные брови сошлись на переносице, всё тело напряглось, он чувствовал приближение…

– Зачем так спешить? – раздалось за их спинами.

Северянка развернулась тот же час, волшебник обернулся неспешно, уже зная, что увидит: всякий сор, грязь, всё, что нанёс ветер через окна, поднималось вихрем в середине помещения. Из этого лепилась высокая и широкоплечая фигура, она обрела чёткий абрис и покрылась тёмными одеждами. Князь Пекла Агларемнон явился, облачённый в хитон и гиматий, его лицо казалось прекрасным, но верх черепа зиял краями оплавленного стекла, изнутри било синее пламя. Глаза были закрыты.

– Улва, не надо…

Но орийка уже бросилась в бой очертя голову. Лезвие топора свистнуло, метя гиганту в бок, оказалось в хватке чёрных, словно обугленных пальцев. Не успело сердце ударить раз, как сталь распалась ржой, а по рукояти поползла гниль. Павший ангел ухмыльнулся. Взрычав, Улва отпустила топорище и обнажила короткий меч.

– Ты не очень умная, правда? – Агларемнон улыбнулся широко и открыто. – Отец не зря называет тебя Куницей.

Он не смог бы придумать ничего лучше, если хотел вызвать в ней бешенство. Но напасть повторно воительница не успела, – замерла как статуя.

– Отпусти её!

– Тише, тише, мой милый избранник, этой жалкой язычнице ничто не грозит. Вообще-то, я о ней забочусь. Пусть постоит, послушает…

– Именем…

– НЕТ, – голос Агларемнона прокатился по всему Гнездовью, достиг даже самого глубокого подземелья и спугнул стаи чаек, гнездившихся на скалах, – нет. Я в своём праве.

Юноша сделался суровым, поистине суровым и грозным, будто не проливал слёз над тяжёлой долей совсем недавно. В его глазах сверкала божественная искра, а слова приобретали небывалый вес:

– Опять хочешь искушать меня?

– «Хочу»? Я не делаю ничего по своей воле. Да и что за искус ты нашёл в моих благих пожеланиях?

Огромная чёрная фигура с пылающей головой надвигалась. Князь Пекла не шёл, он скользил, полы хитона тонули в клубах пыли.

– Счастливая жизнь в любимом доме, служение другим людям, покой и чистота духа. Разве это искус? Повернись назад, не губи себя.

– Изыди! – твёрдо приказал Обадайя.

– Ах… – широкие плечи опустились, падший ангел поник. – Я сделал всё, что мог, но мотылька, летящего на огонь, не переубедить, верно?

Искры в глазах юноши стали ярче, они сулили угрозу… нет, кару.

– Что ж.

Улва отмерла и упала на четвереньки, её тут же стошнило.

– Прости за топор, язычница, – сказал падший, пряча руки за спину, – но не расстраивайся, возьми меч, ибо ты имеешь на него право. Этот мертвец – твой дальний предок по мужской линии. И плащаницу тоже возьми, она нетленная. Там, куда ты отправишься, эти вещи пригодятся.

Фигура исчезла, распался столб грязи; Оби поспешил к девушке. Он возложил на неё ладони и прочитал молитву. Присутствие демонической сущности такого порядка могло убивать само по себе, а выжившие были обречены страдать от последствий до конца своих жизней. Он очистил Улву, отошёл и стряхнул с рук остатки духовной скверны.

– Сейчас полегчает, дыши глубже. Вот фляжка, спокойно.

– Кто… был… этот… олений…

– Очень сильный злой дух, – постарался объяснить юноша. – Когда-то он был «человеком с крыльями», как ты говоришь, но предал Господа и пал в Пекло. Уже второй раз пытается совратить меня с пути истинного. Вот так, мелкими глотками.

Она поднялась не без помощи, пошатывалась сначала, но силы быстро возвращались.

– Пора уходить, мы действительно потеряли время.

Улва огляделась, увидела блеск металла.

– Он сломал мой топор, сучий потрох… можно?

Пожалуй, впервые она смотрела на него не с раздражением или снисхождением, не со скрытой жалостью, а с уважением. Орийка бросилась в бой прежде чем успела испугаться, так у неё было заведено, однако, лишившись власти над собственным телом, прочувствовала всю глубину неестественного, всепожирающего ужаса, исходившего от «огненноглавого». А Оби… он не испугался ничуть, наоборот, заставил бояться себя. Улва поняла, что очень многого ещё не понимала в нём.

– Или не надо?

Он опустил голову, задумался, пожал плечами:

– Демоны лживы, веры им нет никакой, но я вижу ясно, – в этом клинке и в плаще под костями есть частица божественной благодати. Как это связано с учителем и тобой мне…

Лучезарное касание снизошло на его макушку, взгляд Оби стал будто сонным, веки затрепетали, но продлилось это недолго.

– Ох, – юноша пошатнулся, тут же оправился, – вот как…

– Что с тобой?

– Чертоги Небесного Горна послали весть: это мощи святого Грегора, Улва. Он был канонизирован около полутора тысяч лет назад, ещё во времена Войн Веры, когда империя пала, а культ Господа-Кузнеца только завоёвывал Вестеррайх. Ныне его помнят лишь древние книги, однако, тогда с его именем на устах шли в бой.

– Он был хороший воин? – Блеск меча всё сильнее притягивал взгляд Улвы.

– Можно сказать и так. Лучший полководец среди амлотиан, а сражаться его учил сам святой равноапостольный Иоанн Воитель. Ещё он убивал в поединках драконов.

Она вздохнула с благоговением.

– Убивал, – повторил Оби твёрдо, – и при жизни его звали Грегориусом Драконоглазым.

Глава 6

День 18 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, Керн-Роварр.

Зеркальное измерение было плохо изучено. Во времена расцвета Искусства, им пользовались довольно умело, однако, в Эту Эпоху волшебники почти забыли тонкости спекулумантии, да и самих спекулумантов не осталось. Редкий дар.

И вот, Майрон Синда находился внутри маленького обособленного кусочка Зеркального измерения. Стены, потолок, пол, всё состояло из разномастных фрагментов зеркала, соединённых кое-как, но без зазоров. Со всех сторон на него смотрели собственные янтарные глаза, дикие, полные готовности излить пламя на мир. Это утомляло.

Он не помнил точно, как его привели сюда, образы переходов крепости мешались с розовой пеленой. Глянул на свою правую, бронзовую руку. Костяшки украшало несколько свежих, довольно глубоких царапин. Кажется, его пытались схватить железные великаны… нет, техноголемы. Кажется, он не дался им легко. Но что-то произошло и буйный Майрон был успокоен. Ударом в затылок, судя по тупой боли. Наконец его потащили по узкому коридору; в обе стены были вмурованы одинаковые зеркальные рамы. Возможно, он видел своё изуродованное гневом лицо в отражении, прежде чем быть брошенным за грань одного из них.

Пара часов буйства и контроль полностью вернулся. Майрон всё ещё был зол, но уже вменяем.

Он встал с пола и прошёл к стеклянной грани, отделяющей от свободы. Та была прозрачной, по крайней мере, с его стороны. Другие зеркала отражали пространство пустого коридора; следовательно, и его зеркало наверняка тоже было таковым снаружи.

Седовласый напряг зрение, почувствовал, как прилила в глаза кровь, возросло давление, и зеркало напротив сделалось более-менее прозрачным. Такова была сила драконьих глаз, самых зорких в мире, – они могли увидеть всё сокрытое, даже истину под семью покровами лжи. Прискорбно, что в прежней своей жизни Майрон не умел пользоваться ими как полагается.

Камера напротив была занята и узник её, несомненно, тоже мог видеть Майрона. Большого роста гуманоид, полностью лишённый кожи, – масса голых мышц, пачкающих всё кровью. Его череп был деформирован, вытянут, искажённые черты и по-звериному острые зубы складывались в злобную гримасу. Освежёванный стоял неподвижно и следил за человеком.

– А тебя сюда за что? – спросил рив.

– Измена.

– Паршиво. – Майрон слишком устал, чтобы удивляться. – Как же у тебя так получилось?

Лишённые кожи плечи приподнялись и опустились, кровь поблескивала на мышечных волокнах, уродливый череп улыбался совсем не радостно.

– Долго служил ему. Было интересно. Потом заскучал. Решил сменить хозяина.

– Дай угадаю, не вышло? – Майрон выдавил улыбку.

– Он разделил меня с ножнами, – посетовал освежёванный, – запер в самой надёжной тюрьме, где вы рассматривали книги, а ножны засунул сюда, в тюрьму попроще.

Майрон опёрся о стекло локтем, бронзовая ладонь подпёрла лоб, в голове царил некоторый хаос.

– Постой, откуда ты, м-м-м, знаешь про книги?

– Я там нахожусь, – ответил ободранный. – Прямо сейчас я там, под надёжной охраной. Я в одном из зеркал тайной сокровищницы.

– Там, где темнота и мост из твёрдого света?

– Да. Я видел, как вы рассматривали черновики Джассара. Перед тобой сейчас – только ножны.

Прикрыв глаза, Майрон помассировал их сквозь веки, вздохнул несколько раз.

– Что ты знаешь о черновиках?

– Только то, что знает Геднгейд. Я много лет помогал ему искать. Седьмой черновик в Далии.

Седовласый не знал, как на это реагировать. За последнее время на него свалилось слишком многое… хотя, не он ли жаждал ответов?

– Ну а ты, – подал голос освежёванный, – как впал в немилость?

Майрон широко зевнул, не прикрывая рта.

– Мне открыли правду с чего всё началось. И в общем, и в целом.

* * *

Ретроспектива.

В Керн-Роварр явилось больше сотни делегаций; некоторые состояли из нескольких индивидов, другие – из гордых одиночек и только великий Бартилатчипали привёл с собой свиту из десятков слуг. Впрочем, на совете присутствовал он один.

Гед Геднгейд собрал волшебников со всех сторон света, из великих царств и более-менее многочисленных племён Севера, Запада, Юга и Востока. Для их встречи он открыл гигантскую залу со стенами из матово-белых шестигранников. Был поставлен кольцевой стол диаметром примерно в половину лиги[12] и делегаты расселись за ним кому как привычнее. В противоположной от входа стороне залы пустовал заострённый трон с синей обивкой.

Майрон занял указанное место среди волшебников, Илиас Фортуна встал за его креслом.

– Весь цвет мировой магии, чар Майрон, – тихо говорил он, – обратите внимание, вон там, рослый эльф в доспехах сиреневого металла, – Гильдарион Алтуан, Звёздный Филин, Вечный Принц Лонтиля. Старший сын Рогатого Царя и королевы Цеолантис, один из могущественнейших чародеев южного Вестеррайха.

Указанный эльф воплощал царственное величие, он был необычно высок даже по меркам своего долговязого народа, массивен, угрожающе сдержан в движениях и взглядах.

– Слева от него – ближайший союзник, Баэль дэй Хардван, верховный чародей и шогун Жемчужных островов.

Фомор[13], был заметно меньше родича, белокожий, с совершенно чёрными волосами, собранными в пучок, худым лицом и мрачным взглядом. Для совета он облачился в ламеллярные доспехи, скреплённые шнурами белоснежного шёлка и украшенные лакированной ляпис-лазурью, – цвета моря, как принято считать.

Илиас Фортуна принялся тихо перечислять делегатов, прибывших на собор и создавалось впечатление, что явились совершенно все: сериф от Изумрудного халифата, мастера трёх старших школ Индаля, рудознатцы из Сайная, знаменитые целители из Дервии, шаманы-оборотни Моримахии; заклинатели ветров и молний из Речного королевства, Танцующие из Протектории Аримеады, слушающие монахи Гвехэнь, маги ото всех крупных орденов Аримеадского архипелага, хунганы речных племён Унгикании, заклинатели стужи с островов Головы Дракона и, разумеется, посланцы волшебных школ Вестеррайха.

В частности, Майрон узнал одного из управителей Академии Ривена, великого геоманта Сегука Тектоника, который нисколько не изменился за годы, прошедшие с их последней встречи. Он оставался всё таким же массивным и высоким человеком с грубыми чертами лица и тёмными волосами; ходил босиком, опираясь на каменный посох, а из одежды предпочитал ноское дорожное платье цветов своей стихии: зелёного, серого и коричневого.

– Некроманты, – тихо сказал седовласый.

– Чар Майрон?

– Некромантов нет, – пояснил рив, – и ни одного почитателя Тьмы.

Волшебники рассаживались, изучали друг друга, разглядывали ауры, узнавали, перекидывались мысленными посланиями.

– Обратите внимание, – проговорил Фортуна, – присутствуют делегаты, не владеющие магией, а также наблюдатели.

На совет прибыли гоблинские клинописцы; они не обладали магией, как её понимали люди, но в их клинописных текстах была кое-какая сила.

Ещё, разумеется, были гномы. В конце концов ремесло творения рун наделяло их некоторой схожестью с волшебниками, а Кхазунгор являлся самой большой и могущественной державой известного мира. Главенствовал в делегации очень старый и совершенно седой гном, правда, не рунный мастер, а придворный сановник, – сам канцлер Ги, правая рука Горного Государя.

– А это те, о ком я думаю? – Майрон обратил внимание на личности, которым не нашлось места за кольцевым столом. Две фигуры в плащах с капюшонами, – красном и синем.

– Орден Алого Дракона и Братство Лазурного Дракона представлены своими… основателями, дерзну предположить. Учитель называет их «Плащеносцами». Кроме того, присутствуют старшие офицеры Безумной Галантереи. Они сторожат своего драгоценного Хранителя Истории.

Помимо кольцевого стола, позади места Гед Геднгейд, на небольшом отдалении стоял ещё один стол, – обычный, широкий, с приставленным креслом. За столом сидел сухой как мёртвое дерево человек, лысый и старый. Он весь был серым, – не только одеяние, похожее на монашеский хабит, но и кожа, и борода. Голый скальп обтягивал череп, худые руки держали перо над страницами огромного фолианта, а глаза… глаза походили на матово блестящий графит.

По обе стороны от стола расположились индивиды с турмалиновыми пуговицами. Одна была эльфкой уже весьма преклонных лет, судя по морщинкам в уголках глаз и рабской татуировке на левой щеке; стройная, среднего роста воительница с клинком на поясе и шевроном-огненной птицей на рукаве. Второй был одет в белоснежный костюм странного кроя, а над воротом, вместо головы клубилось облако.

– Грандье Сезир, негласная глава Галантереи, и её соратник господин Гроз, – высший элементаль воздуха.

Все делегаты заняли места, хозяин долины поднял руку и внутри кольца появилось множество зрительных образом. Они показывали присутствующим друг друга, так как не все обладали эльфийской зоркостью или выдающимися размерами бхуджамишлана.

– Друзья, – начал Гед Геднгейд, и его голос зазвучал у каждого над ухом; образы в центре показали его лицо, – я открываю это почтенное собрание приветствием. Да осияет нас великая мудрость.

Хозяин долины вещал на цирелианском, – языке, распространённом в Эпоху Великих Чаров. Когда-то на нём говорили все маги мира, составлялись тысячи заклинаний, но после прихода Сароса Грогана язык стал забываться. Выжил цирелианский только в закрытых сообществах носителей Дара, им так или иначе владели все присутствующие.

– Все вы меня знаете. Со всеми вами я имел удовольствие вести дела и обмениваться опытом за прошедшие триста лет. Сегодня вы собрались под одним сводом впервые, уважив мою просьбу. Сердечная благодарность. – Он приложил руку к сердцу и едва заметно склонил голову. – Прежде чем я оглашу своё дело, предоставляю возможность каждому желающему сообщить что-либо важное.

Первым, к кому перешло слово, стал Бартилатчипали, великий маг Ханду. Вероятно, именно благодаря таким как он слонов в той стране почитали превыше людей; бхуджамишланы были огромны, имели синюю кожу, покрытую светящимися магическими знаками, по четыре бивня, два хобота и шесть сильных рук. Все представители этого вида отличались огромной магической силой, что уступала разве что эльфам великой Далии.

– В моей стране очень неспокойно, – пророкотал гигант, – раджи нескольких сильных раджанапад предъявляют права на руку махарани, желая взять власть надо всем Ханду, грозят войной. А ведь ей всего одиннадцать. Только мы, мудрецы, чтящие память десятков поколений её предков, стоим промеж человеческой жадностью и невинностью. Ещё беда: ракшасы в джунглях совсем разбушевались. Всегда их голод и злоба несли беды Ханду, однако, никогда ещё не было так тяжело. Один мой брат вынужден постоянно вести бои, вторая сестра – в столице, оберегает махарани, а я здесь, жалуюсь на беды, хотя должен быть в портовых городах. Там тоже беда: растёт сила поклонников Клуату, ставятся в тайне мокрые алтари, приносятся в жертву люди. Если не остановить Солодора Сванна, торговля прекратится и к нашим бедам прибавится нищета. Тяжёлые времена пришли, куда как тяжёлые.

Он сложил могучие руки на животе, – все три пары, – и трубно вздохнул через оба хобота.

Следующим взял слово шаман-оборотень родом из лесной страны, которую его народ звал Лекантой, но на картах она до сих пор носила имя Моримахии.

– У нас своя беда, – поведал лекантер, на первый взгляд отличавшийся от обычного человека лишь широковатым носом, тонкими чёрными губами да клыками, которые подошли бы волку, – в соседнем Логире случилась какая-то напасть. Тамошний царь, говорят, обезумел, стал объят духами и обернулся чудовищем. Мы с логиримами прежде поддерживали добрые связи, но теперь они бегут из своих земель и нападают на нас. Их воины будто больны бешенством, полны гнева, безумны. С некоторыми можно поговорить, но другие нападают сразу, не щадят никого. Приходится отступать, – бешенство логиримов передаётся через укус и выжившие лекантеры тоже впадают в ярость. Если так пойдёт, нам скоро не останется места в родной стороне, всех вытеснят в Дервию, или в Голабаг.

Волчьи глаза шамана печально блестели, казалось, он хотел завыть от тоски.

Следом за перевёртышем слово получил старший хунган речных племён, маленький чёрный человечек, почти голый, но обвешанный шнурками, бусами, перьями, с большой погремушкой, заткнутой за пояс и деревянной маской на лице.

– Каменный Город исчез, – заявил он, чем произвёл весьма заметное впечатление.

В воздухе загудели перебрасываемые от головы к голове ментальные послания. Делегатов можно было понять, – это место притягивало внимание многих великих за прошедшие тысячелетия, и лишь горстка исследователей смогла не только найти, но и вернуться из Каменного Города. Джассар отправлялся в одиночную экспедицию в своё время, а по возвращении наложил запрет на дальнейшие исследования.

– Речные племена приглядывают за ним, – продолжил хунган, – мы на протяжении поколений сталкиваемся с кровожадными племенами чуи, останавливаем хитрых ааков, могучих дагома, исполняем приказ Великого Небесного Странника, поручившего нам защищать остальной мир от проклятья Каменного Города. Исполняли, пока он не исчез одной ночью. Все хунганы почувствовали, как заколебался мир духов, а потом мы увидели, что его нет. Город пропал, и часть проклятых джунглей вместе с ним. Огромная пустота, голая земля, яма. И никого.

Чернокожий важно покивал и сложил руки на впалой груди, показывая, что закончил.

После говорили громовержцы из Армадокии, маги Индаля и, следом, слово взял Баэль дэй Хардван.

– Присоединяюсь к говорившим прежде, на Жемчужных островах та же беда, – пираты и Глубинный Владыка. Никогда ещё морские разбойники не причиняли таких бед и не обладали таким влиянием. Наши флоты бьются с ними постоянно, мы терпим потери, море будто восстаёт против нас, его верных детей. Хураканы, духи великих штормов, пытаются добраться до наших городов, и лишь мастерство заклинателей погоды не даёт им. Слава всем богам, что орки исчезли, сидят у себя на Зелёных островах. Но и это, право, настораживает.

После морского эльфа слово получил Гильдарион Алтуан, оказавшийся владельцем очень сильного и чистого голоса. Когда он заговорил многие почувствовали, будто где-то вдалеке бушевала гроза.

– Наши беды также велики. Не желаю обвинять судьбу, просто поведаю. Из Дикой земли надвигается нечто большое, некое красное облако, от которого разит магией Крови. Оно отравляет Астрал, преграждает путь нашим чарам, ослабляя их. Предсказатели кричат о великой беде, а мы собрали войска на границе Сокрытых княжеств Элданэ и ждём. Милостью Матери Древ победим.

Майрон ждал, когда заговорят волшебники Запада, когда расскажут о нашествии чудовищ, о голоде и вспышке катормарского мора, – самой сильной за последние несколько веков, – но так и не дождался. Посланцы магических школ Вестеррайха не стали брать слова, Сегук Тектоник почёсывал густую лопатообразную бороду и приглядывал за Плащеносцами, словно ничего больше его не волновало.

Слово вернулось к хозяину.

– Это было полезно для всех нас, – почувствовать, что Валемар объят бедами, и в каждом, даже самом отдалённом углу нарастает гнёт. Я собрал вас дабы открыть причины.

Майрон разглядывал волшебников, пытался читать эмоции, но было сложно. Каждый являлся чем-то вроде небольшого солнца в астральном плане, был слишком велик, слишком силён, их ауры перебивали друг друга, менялись, только ровный фон тревоги оставался понятным и несомненным. Он был свидетелем чего-то очень важного.

Геднгейд продолжал:

– Девятнадцать лет назад в небе появилась красная комета и стали заметны первые признаки хаоса. С тех пор она лишь отращивала хвост и никогда не покидала свод, а небесные тела так себя не ведут. Причина проста, – это не комета вовсе.

Он сделал паузу, позволил всем осознать сказанное.

– Маги прошлого славились умением черпать из Астрала огромную силу, все мы об этом слышали, а некоторые и черпали самолично. Однако же он закрыт для нас так давно и так надёжно, что попытки отыскать путь к бесконечному источнику энергии прекратились. Некоторые исследователи считают, что блокада Астрала связана с исчезновением Джассара Ансафаруса, и сегодня я открываю вам истину: это правда.

Множество голосов зазвучали единовременно, волшебники обменивались мнениями, где-то вот-вот могли разгореться споры, уже звучали первые вопросы.

– Я слышу вас, друзья, – говорил хозяин долины, – хотите знать, как комета связана с тайной исчезновения Джассара? Напрямую. Это он закрыл для нас путь к бесконечной силе, прежде чем оставить. Преднамеренно. И теперь я предоставляю слово наблюдателям, прошу слушать их со всей внимательностью.

Плащеносцы сдвинулись с места, прошли сквозь столы как бестелесные духи и, разогнав зрительные образы в центре, выросли вдесятеро против своего прежнего роста.

– Все вы знаете нас, – начал Красный.

– Некоторые даже приняли наше покровительство, – продолжил Синий.

– Но на самом деле вам неизвестно ничего.

– Кроме того, что мы пожелали вам доверить.

– Мы ищем Ответ на Вопрос.

– Это было важно.

– Постичь его силой холодного рассудка.

– Или понять искренним чувством.

– Многие из вас ведают, что в этом замысел Джассара.

– Но и только.

– Большего вам не открывали.

– До сего дня.

– Знайте же твёрдо, – Джассар Ансафарус не умер.

– Но с нами его нет.

– Но он сможет вернуться в мир, когда Вопрос получит свой Ответ.

Ропот прокатился по кольцу, мысленные послания от мага к магу можно было хватать руками, многие бормотали на родных языках, кто-то потерял стабильную форму и совершил непроизвольную трансформацию. Майрон дышал очень медленно, с тревогой и даже некоторым трепетом. Джассар не мёртв. Джассар может вернуться в мир. Одна из величайших тайн, мучивших магическое сообщество на протяжении трёх последних эпох получила ответ. Вот так просто, походя.

Плащеносцы молчали, давая время; молчал Гед Геднгейд, который, наверняка, не услышит сегодня ничего нового; молчали представители Безумной Галантереи. Серый старик, начавший записывать в книге с самого первого слова, так и продолжал. Его иссушенная худая рука двигалась с невероятной скоростью пока говорили те, кому было дано слово; сейчас перо замерло. Всё это время матово-серые глаза следили за собравшимися и Майрону показалось на миг, что Хранитель Истории смотрел на него. Через огромное расстояние, из-за спин великих магов серый старик смотрел именно на него.

– То, с чем вы столкнулись, – хаос, охватывающий мир, чудовища, болезни, нашествия из Дикой земли, – всё это является наследием времён Джассара, его старой тайной, нарывом, который долго копил гной и вот-вот прорвётся внутрь тела.

– Во времена, когда Астрал оставался доступен, на самом его краю, там, где была грань, отделявшая мироздание от Пустоты, Маг Магов создал тюрьму, в которую заточил самых смертоносных врагов своих.

– Тех, кого он победил ценой великой жертвы, но не смог убить.

– Всю свою жизнь Джассар поддерживал тюрьму на грани Пустоты, а когда решил уйти, преградил путь в Астрал, чтобы никто и никогда не смог отыскать её даже случайно.

– Но девятнадцать лет назад, в тот самый день, когда по миру пронёсся Дикий Гон, тюрьма была повреждена.

– Комета в небе, – есть не что иное как огромная трещина в стенах тюрьмы, которая излучает пагубную энергию столь сильную, что та достигает материального мира сквозь Астрал.

– Вскоре трещина станет настолько велика, что узники сбегут из тюрьмы обратно в Валемар.

– Пагубная энергия, изливающаяся в материальный мир уже девятнадцать лет, пробуждает в нём силы, враждебные нам.

– Когда узники вернутся в Мир Павшего Дракона, жизнь, какой мы её знаем, прекратит существовать. Наступит конец нашего и начало их мира.

Маги слушали и ощущали нечеловеческую угрозу, которая скрывалась под красной и синей тканью, они осознавали, что именно сейчас, на их глазах рушился привычный миропорядок. Никто не возмутился, никому и в голову не пришло спорить.

– В том случае, если всё это не странная глупая шутка, эфенди, – раздался голос в тишине, – нам следует задаться тремя наиважнейшими вопросами.

Его звали Ормузд бен Тафур и он взял слово, не испросив дозволения. Загорелый до черноты худой старец обладал осанкой воина, носил поверх белого одеяния золотистый кушак с кинжалом в драгоценных ножнах, серьги в ушах и ноздре, а также большой оранжево-синий тюрбан. Нос посланца Изумрудного халифата был велик, а пронзительные глаза подведены углём.

– Первое: каким образом была повреждена тюрьма, созданная самим Владыкой Всего, Магом Магов, самым великим и мудрым? Второе: кого он счёл достойным, чтобы содержать в своём тайном узилище? Третье: чем именно грозит возвращение узников? Получив ответы, мы станем думать о дальнейших действиях.

Цель была положена и сразу стало легче дышать, со многих делегатов спало оцепенение, архимаги поддержали невозмутимого серифа.

– Это правильные вопросы, – одобрил Гед Геднгейд. – отвечайте.

Плащеносцы синхронно кивнули.

– Тюрьма получила сильнейший удар, когда девятнадцать лет назад неизвестный волшебник неким образом смог пробить брешь в блокаде, – провозгласил Красный.

– Он вышел в Астрал, первый за тысячи лет, хотя и ненадолго. Раскол несокрушимой преграды Джассара отдался во всём имматриуме, волна докатилась до тюрьмы, – продолжил Синий. – Её стены треснули.

Поднялся оглушительный крик, – вот теперь архимаги со всех сторон света выражали возмущение чушью, которую им пытались скормить. Немыслимо! Чтобы кто-то смог преодолеть волю Джассара?! Бред! Ложь! Даже зелёный студент не поверит в такое! Да разве же возможно, чтобы какой-нибудь волшебник смог пробиться в Астрал, а потом не сообщил миру о своём величайшем свершении?! Безумие!

Они возмущались, а Майрон сидел неподвижно и поблёскивал капельками холодного пота. Ведь это он девятнадцать лет назад пробил брешь в Астрал собственным затылком.

– Предположим, что в это можно поверить. – Старый бен Тафур вновь заговорил без дозволения, но Гед Геднгейд не остановил его, ибо этот маг уже владел вниманием собратьев. – Но не будем забывать, что из трёх вопросов первый – самый не важный. Так кого же блистающий повелитель держал в своей тюрьме? Демонов? Богов?

– Нет, – ответил Красный.

– Да, – ответил Синий.

– Ни то, ни другое.

– И то, и другое.

– Они звали себя просто Господами.

Глаза Майрона пронзила вдруг сильная боль, он не подал вида, лишь напрягся, чтобы не закричать и не схватиться за лицо. На какой-то миг перед ним вспыхнуло смутное виденье, – звезда о восьми извивающихся лучей с глазом кракена посередине. В ушах приглушённый и далёкий голос произнёс: «…десятки миллионов жизней под защитой великих Господ, чья ноша тяжела, но благородна…»

– Они не нуждались в поклонении либо душах смертных, но жаждали получать их.

– Они пришли не из иных миров, но родились здесь, в Валемаре.

– Ещё до Падения Дракона, когда весь этот мир был сплошной водой.

– Они жили на дне, во тьме, не знавшей солнца, в холоде и тишине.

– Они – истинные дети Валемара, его плоть и кровь.

– Не то, что вы, потомки беженцев и бродяг из чужедальних реалмов…

– Но мы никогда не слышали ни о каких Господах. – Это был канцлер Ги, старец в очень богатых одеждах и высокой цилиндрической шапке медвежьего меха. – Наши летописи самые древние и полные в мире, если не считать далийских, которых никто никогда не видел. Ни о каких Господах…

– Быть может, – перебил Красный в ответ, – ваши летописи рассказывают и о том, что творилось в Четвёртую эпоху Валемара?

Высокопоставленный царедворец ничего не ответил на это. Четвёртая эпоха была провалом в мировой памяти. Многие народы, жившие тогда, просто исчезли из мира; археологи находили следы цивилизаций, которые не дали потомства, не переродились ни во что: пустые города, будто брошенные вместе со всем имуществом, осколки богатых культур, памятники зодчества, с образами невиданных существ, но и только. Даже в Государевой библиотеке Кхазунгора не было достоверных сведений о Четвёртой эпохе, они просто когда-то исчезли вместе со всеми знатоками и тайну эту по сей день никто не разгадал.

– Мы были там, – заговорил Красный.

– Рядом с Джассаром, – подтвердил Синий.

– Всю Третью эпоху, когда он помогал Дайзирису Кеметилу объединять людей.

– И всю Четвёртую эпоху, когда он один возглавлял войну против Господ, уродовавших и искажавших мир.

– Он одолел их.

– И спрятал правду, которая была слишком опасна.

– Потому что их способность коверкать умы и души, ничем не уступала способности коверкать материю.

– Даже знание о них могло отравлять, порождая опасную гниль душ.

– Они были заточены, а память о них, – вымарана.

– Как и о Джассаре. Он не желал больше вмешиваться в судьбу мира.

– Но ему пришлось, когда в конце Шестой эпохи началась Первая Война Магов.

– Остальное вам известно.

Из трёх вопросов, сформулированных Ормуздом бен Тафуром остался один.

– Когда Господа вернутся в мир, ему грозит полное преображение.

– Жизнь, какой мы её знаем и понимаем, прекратится.

– Всё живое, не покорившееся их воле, станет донным илом.

– А те, что покорятся, перейдут в новую форму, омерзительную, извращённую и страшную.

– Их дальнейшая судьба незавидна, – жизнь в поклонении и обожании Господ, а затем ворарефильский[14] экстаз слияния с ними.

Майрон подавил едва не вырвавшийся из груди стон, его затылок пульсировал болью, а в глазах словно засели раскалённые иглы. Промелькнуло новое видение, – статуи, воплощавшие невообразимое уродство, многорукие, многоногие, собранные из частей тел людей и морских тварей, извивающиеся в навек остановленных танцах страсти и экстаза.

– Джассара больше нет с нами, а значит, никто не помешает им.

Делегаты вновь стали переговариваться, обсуждать, они перебрасывались мыслительным сгустками и зрительными образами. Не зная, что делать, мудрые волшебники вели себя точно простые смертные, позволяли тревоге перерасти в страх. Впрочем, те, кто неспособен повелевать собственными чувствами, не становятся великими.

– Гильдарион Алтуан получает слово, – провозгласил Гед Геднгейд.

Эльф царских кровей степенно кивнул, словно делал одолжение собравшимся.

– Этот совет занимает очень много времени. Сейчас я должен быть вместе с войсками далеко отсюда, защищать наши леса. Потому дам новый импульс. Вы двое, ни лиц, ни аур, ни имён, однако, посвящённые что-то о вас знают. Я сам когда-то получал предложения вступить сначала в Орден Алого Дракона, затем в Братство Лазурного. Оба были отвергнуты, ибо мне недосуг развлекаться игрой в тайные общества. – Твёрдостью и остротой его высокомерие походило на копьё, им вполне можно было убивать. – Но, всё же, я приказал дому Соловья поискать знание о вас. Оказалось, что ваши организации восходят к временам начала Гроганской эпохи. Это впечатляет. Действительно. В прошлом вы не раз воевали друг с другом, воевали жестоко, не гнушались ядов, заказных убийств, но за последние пятьсот лет пожар вражды превратился в угли, я не ошибаюсь? Можете не отвечать, потому что я не ошибаюсь. Вы – идейные вдохновители противостояния длиной в несколько тысяч лет, стоите сейчас спиной к спине и рассказываете нам о том, что мир не таков, каким мы привыкли его видеть. Что великий Джассар жил задолго до начала его истории. О том, что вся Четвёртая эпоха, – это время страшных войн с сущностями, о которых никто даже не слышал. Много интересного было сказано, однако, я хочу знать ещё кое-что: кто вы такие, чтобы обладать подобным знанием, и что, пожри вас Тьма, случилось с Абсалоном[15]?

Воля Вечного Принца объединила делегатов. Их общий поток мыслей устремился в проложенное русло, теперь все маги хотели знать.

– Мы – визири, – проронил Красный.

– Советники Джассара Ансафаруса, – добавил Синий.

– Созданные им.

– Верные ему.

– Проводящие в мир его последнюю волю.

Майрон дышал очень громко, доселе только привычка терпеть боль, ещё позволяла не поддаваться. Голова раскалывалась, словно в темя били топором, глаза горели, в ушах грохотала кровь. Он едва мог осознавать происходящее, а голос издалека вещал: «…они, слуги Узурпатора, его миньоны, развлекаются этим испокон веку, коверкают жизни смертных, вовлекая их в свою игру, те погибают, перерождаются в марионетки, а потом погибают вновь…»

– Он ушёл, но он рядом.

– Он всё знает, но ни во что не вмешивается.

Две огромные фигуры возвышались посреди зала, красная и синяя, две противоборствующие стороны… которые решили отложить свою распрю «…ради игры, которую они ведут на потеху своему властелину. В ней нужны не обычные фигурки, а особые. Игра сложна и жестока, не всякая фигурка имеет даже малый шанс дойти до конца игровой доски…»

– И будет так.

– Пока избранный решать не даст Ответ на Вопрос.

Боль в темени усилилась, он вспоминал кавалькаду ужасных всадников, которые мчались по миру бесконечной тьмы, возглавляемые коронованным трупом… Королём Дикого Гона! «…Хаос Непредсказуемый, Рок Неотвратимый, не кто-то он, но что-то, явление, поглотившее многих великих, сделавшее их частью себя самого. Ему указали на тебя, о странник, и Король подсёк Нить у корня…» Господи, какая страшная боль… меч Короля поднимается, чтобы… чтобы обрушиться на череп Майрона, как это уже было.

– Что за Вопрос? – потребовал Гильдарион Алтуан грозно.

– Чтобы смочь дать Ответ, нужно самому понять Вопрос.

– Пройти по стопам непостижимых.

– Понять…

– Чушь, – перебил эльф. – Вещаете о Конце Света, который только Джассар может предотвратить, но не желаете помогать нам в его обретении. Чушь, я зря теряю время. Всё это фарс, игры, в которые вы продолжаете играть, превращая других в игральные фигурки!

А чтобы сделать такую фигурку… пальцы Майрона сжались на подлокотниках, расщепляя их, в ушах гремел голос из прошлого: «…ломают судьбы. Ты, о странник, не проживёшь спокойную долгую жизнь, которую мог бы прожить, их затея наверняка обернётся для тебя великой утратой и великой мукой, ты познаешь страх, разочарование, ненависть и смерть, отдашь всё, чем дорожил когда-либо. Так было с многими до тебя, но после тебя иных таких не будет. Время игры выходит наконец-то…»

– Время игр вышло, – прохрипел седовласый, поднося дрожащую ладонь к лицу и стирая пот, – время игр вышло…

Он всё вспомнил.

Изнутри, из самого сердца как лава из глубин тверди поднялся гнев. Прежние страдания отступили, теперь по венам струился жидкий огонь, глаза могли видеть только объект лютой ненависти, и громче всех голосов, когда-либо звучавших в его несчастной голове, Майрон Синда слышал теперь…

– Utnag ongri boren shie…

* * *

– Остальное помню смутно, – признался он. – Кажется… кажется с кем-то повздорил…

Освежёванный следил пристально. Сейчас, когда не было плаща, любой мог рассмотреть ауру Майрона во всех деталях. Искалеченное астральное тело, жуткие энергетические рубцы, старые ожоги. Любой с первого взгляда видел перед собой не мага, но калеку, неспособного даже лужу испарить.

– И что дальше?

– Дальше? – Майрон потёр гладкий подбородок, на котором с юности не росло волос. – Итоги, мой излишне обнажённый друг. Выходит, что один из этих ублюдков, – синий, я уверен, – забрал у меня жизнь. Ту, которую я хотел бы прожить. Он превратил меня в игральную карту… или фигурку на доске для раджамауты, если хочешь. Правда, добром это не обернулось, ведь в деле был замешан Хаос.

– Хаос, – повторил освежёванный.

– Одна из сущностей, с которыми нельзя взаимодействовать, потому что они неуправляемы. У него много имён, в частности: Король Дикого Гона.

Ободранный молчал.

– Так вот, синий обратился к Хаосу. Ему надоело играть с красным в бесплодных попытках найти этот обоссанный Ответ на Вопрос и вернуть Джассара, где бы он ни прятался. Участие Хаоса обещало создать особую фигурку для игры, такую, у которой будет непредсказуемый шанс, безграничная и неконтролируемая возможность преуспеть там, где другие потерпят поражение. Или умереть, подавившись слюной во сне. Вот такой разброс вероятностей.

– Эта фигурка, – ты.

– Как проницательно, да ты прирождённый мыслитель!

Освежёванный не почувствовал сарказма, он внимательно слушал.

– Да, это я, – уже тише и намного менее «радостно» подтвердил Майрон Синда. – Это я, семь несчастий в напёрстке… Синий поплатился за свою глупость. Король отметил меня по его просьбе, и я тут же совершил невозможное, – то, что не под силу никому, особенно серому волшебнику. Я пробил блокаду Астрала. Это спасло мою жизнь, а заодно начало процесс гибели мира. Какая изысканная ирония.

– Звучит интересно. Я составил бы тебе компанию в путешествиях. Жаль, что не могу.

– Путешествиях, – повторил Майрон с горькой усмешкой. – Мои путешествия закончились. Наконец-то.

В тот миг ему хотелось рассмеяться в голос, хохотать до потери голоса, до хрипа, до порванных связок, до слёз, чтобы хоть раз в жизни почувствовать их на лице. Либо смех, либо крик, либо удары головой о зеркальную поверхность, потому что просто так пережить бурю, рвавшую изнутри его грудь Майрон просто не мог… или мог? Он всю жизнь это делал, – контролировал чувства, контролировал мысли, контролировал тело, контролировал… всё. Не всегда идеально. Однако же в контроле заключалась основа цивилизованной магии и он не мог позволить эмоциям поглотить его. Ни за что.

Седовласый сел на пол, прикрыл глаза и стал дышать. Это помогало как ничто иное, – дыхательные техники, созданные жрецами древнего Грогана. Он распределил внутренний огонь, успокоил сердце, стал упорядочивать мысли. Бешенство потеряло силу, теперь оно поддавалось контролю и не мешало.

Внезапно Майрон почувствовал облегчение. Наконец-то он понимал, что творилось с ним.

– В мою жизнь вмешался Хаос. Он… отметил меня. – Пальцы левой руки поднялись к темени, углубились к корням волос и через некоторое время нащупали тонкий как ниточка шрам. – «…здесь лежит отметина. Удар, нанесённый клинком Владыки Хаоса и Повелителя Рока, уже подрубил твою Путеводную Нить по воле древних и пагубных сил, прислужников Узурпатора. Сам ты этого можешь не помнить, или не понимать…»

Освежёванный ждал продолжения, либо пояснений.

– Значит, у меня есть шанс на самый невероятный жребий. Но вместе с тем Хаос наделил меня и другими «дарами». Я мертвец, что ходит среди живых, ведя за собой войну, предательство, – седовласый задумался на миг, – и потери.

– Что ты будешь с этим делать?

– Делать? – Майрон улыбнулся и глаза его полыхнули. – Я скажу тебе, чего я делать не буду. Не буду жалеть, не буду страдать, не буду раскаиваться в том, что больше не моя вина. Я устал расчёсывать старые раны, я свободен впервые за долгое, долгое время.

– Но ты в заточении.

Майрон протянул к стеклу бронзовые пальцы, коснулся и от них во все стороны побежали трещины. Прежде чем зачарованная преграда рухнула, он прервал связь и трещины стали исчезать.

– Освободиться легко, но зачем, если надо просто обождать. Они сами выпустят меня.

– Ты уже не волшебник.

– Нет, не волшебник, – он усмехнулся, но это больше походило на волчий оскал, – ну и что? Я всё ещё последняя дикая карта Хаоса в исхудавшей колоде. Они по глупости инициировали Конец Света, рвать их матерей, и не знают, что делать. Поэтому я здесь, в Керн-Роварре. Скоро они совершат ещё одну ошибку.

– Какую? – спросил освежёванный.

– Попросят меня о помощи.

Майрон прикрыл глаза и сосредоточился на Дыхании Пятом.

* * *

Шаги были семенящие, шаркающие, перемежались стуком. Кто-то слабый, но торопливый шёл по коридору меж зеркал. Он остановился напротив камеры Майрона и некоторое время просто ждал.

Седовласый завершил дыхательное упражнение и вынырнул в полное сознание, открыл глаза. По ту сторону барьера стоял серый человек с «грифельными» глазами, он держался за посох горбился под тяжестью ноши. Огромная книга висела теперь на широком кожаном ремне сбоку.

– Ты холлофар, – предположил Майрон, – иначе я смог бы увидеть твою ауру.

– Хм. – Хранитель Истории коснулся преграды, разделявшей их, и та лопнула как мыльный пузырь. – Пойдём, юноша, я хотел бы поговорить с тобой.

– Не обижайся, но когда я захочу почитать хроники…

– Ах, жаль, жаль, ну что ж, твоя масть, – твоя власть, как говорится. – Тут серый человек звонко хлопнул себя по лбу. – Ой, прости, я совсем забыл представиться, голова уже не та! Имя: Жар-Куул. Я правнук Жар-Махмаада, отца Жар-Клумаада, отца Жар-Саара. Вам, юнцам, свойственно коверкать имя моего отца, говоря: «Джассар», а не так, как надо. Я уже почти привык. Ну юноша, прости, что потревожил. Раз у тебя нет времени на старика, то позволь откланяться.

Серый человек пошёл обратно, всё также шаркая, торопясь, стуча посохом.

Майрон просидел на зеркальном полу несколько ударов сердца, поднялся и молча последовал за ним.

Глава 7

День 19 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, небеса над Седым морем.

Буря недалеко унесла их от побережья, слава Господу-Кузнецу, ведь Гнездовье строилось так, чтобы драконьи всадники могли получить императорский приказ как можно скорее. Торгасты летали не так быстро, как иные драконы, н вскоре после того, как двое покинули остров, уже появились берега Вестеррайха.

Юноша и девушка набрали хорошую скорость и ледяные ветра пытались вырвать их из сёдел, когда Обадайя внезапно стал закладывать круг. Улва тоже пустила торгаста в медленное кружение пока они не поравнялись и не сблизились. Обадайя указал вниз, туда, где на серой воде виднелась какая-то чёрная точка. Корабль. Оби жестом показал, что собирается спуститься, она ответила, что готова. Он замотал головой так, что ветер сбросил капюшон на плечи; ткнул себя в грудь, а её жестом попросил остаться.

Волшебник направил скакуна вниз, плавно чертя широкую спираль. Вскоре он летел к кораблю уже над самыми волнами, тот стоял посреди моря со сброшенным якорем и каким-то беспорядком в парусах. Оби читал книги про мореходство и этого хватило, чтобы заметить странное. А ещё из тех книг он узнал, что красно-коричневый флаг значил «на борту мор».

Торгаст облетел корабль по кругу несколько раз, пока его всадник размышлял. Он не мог разглядеть за деревянными стенками ни одного огонька жизни, а чайки и вороны, привлечённые смрадом, утверждали, что никого живого действительно не осталось. И всё же что-то было не так. Опаска требовала подняться выше и продолжить путешествие, совесть тянула на корабль, но решение пришло свыше. Обадайя почувствовал, как на макушку опустилось лучезарное касание, увидел грядущее и принял волю Небес.

– Да, это может… помочь. Повинуюсь.

Внезапно седло под ним потеряло магические свойства, – скорее всего из-за дыхания Эмпирея. Ничто больше не держало Торгаста в этом плане мироздания, волшебный скакун тряхнул облачной гривой, и пропал без следа. Обадайя устремился к воде вместе с седлом, издали донёсся крик Улвы. Ослабший артефакт с плеском ушёл под волны, однако, юноша не последовал за ним. Теперь он стоял на поверхности моря, то приподнимаясь, то опускаясь, глубоко дышал, а когда набрался сил, зашагал к кораблю.

Улва снизилась, полетела к нему, Обадайя повернул голову и из-под век его вырвался чистый свет. Голосом невероятной силы он провозгласил:

– БЛИЖЕ НЕ НАДО, ИНАЧЕ ПАДЁШЬ В МОРЕ. ВСЁ ХОРОШО, УСМИРИ СЕРДЦЕ.

Она быстро увела торгаста в сторону и выше, где осталась, бросая вниз испуганные взгляды.

Фрегат имел особые паруса: зелёные, с чешуйчатым узором и символами Святого Костра. Под такими в прежние эпохи ходили чёрные корабли Грогана, будто «летали» по морю на «драконьих крыльях». Не считая символа веры, разумеется.

Обадайя приблизился к кораблю и легко перемахнул через борт, чтобы надолго замереть, осматривая горестную картину. Палубу покрывал слой почерневшей крови, помёта и опарышей. Виднелись человеческие останки, но птиц, польстившихся на падаль, тоже погибло изрядно. Получилось эдакое холодящее душу бурое месиво, топорщившееся перьями. Зловонье выедало глаза и несло угрозу, но Обадайе в тот миг страх был неведом.

– Господи, прости прегрешения земные, очисть и прими в Оружейную Твою души опочивших.

Он медленно шёл среди мерзости, молился, а сквозь макушку через всё тело распространялась сила Небес. Она вырывалась в материальный план, обращая останки сухим прахом. Ветер сносил его прочь, создавая над волнами подобие пустынной бури, а воды становились мутными. Чудо свершилось, проводник пошатнулся, но устоял на этот раз.

Улва спустилась, застучали по припорошенной прахом палубе копыта.

– Что ты творишь, доходимец? – спросила северянка грозно и испуганно.

– Чудеса Божьи.

– Где твой конь?

– Он вернулся домой. Улва, прекрати задавать вопросы и прислушайся. Под палубой кто-то ходит.

Она быстро вынула из ножен, привязанных к седлу, свой новый меч и круглый щит, надеть кольчугу времени не было, так что собралась биться так. Оби ударил каблуком в доски.

– Выходи, мы не желаем вреда ни тебе, ни себе!

Что бы ни говорил юноша, ни он, ни Улва на самом деле не слышали шагов. Даже когда человек поднимался по лестнице, когда выступил на палубу, двигался как бестелесный дух. Высокий и седой, в сером плаще, испачканном старой кровью. Из-за правого плеча виднелись рукояти двух мечей, а глаза скрывала широкая полоса ткани. Острые скулы, впалые щёки, поросшие бородой, длинный, сломанный нос. Слепец прислушивался, чуть поворачивая голову так, эдак.

– Что-то переменилось, – произнёс он, – где чайки? Где запах?

– Болезнь истреблена милостью Господа, и всё, что она сотворила с теми несчастными, обратилось прахом. Но у вас иммунитет, верно? Вы не болеете.

По заросшему лицу пробежала мелкая судорога.

– Голос как у ребёнка, но слова принадлежат… священнику? Монаху? Кто ты, мальчик? Что привело тебя… и как? – Прозвучало требовательно.

Улва ощутила опасность лишь только увидела эту долговязую фигуру, а сейчас ощущение окрепло.

– Господь-Кузнец обратил мой взгляд на корабль, брошенный посреди моря. Было обещано, что здесь обрету я защитника и верного последователя. Никто другой не пережил катормарский мор, только ты, Исварох.

Слепец не спросил, откуда чужак знал его имя, наоборот, – он ясно понимал, что, когда незнакомцы зовут по имени, это сулит неприятности. Поэтому один из мечей покинул ножны, а Улва зарычала, пригибаясь к палубе перед рывком.

– НЕ СМЕТЬ.

Голос Обадайя заставил дрожать даже кости, он чувствовался как тепло на озябшей коже, и как обещание испепеляющего пламени тоже. Любовь и жестокая властность объединялись в нём.

– Не надо больше крови. Исварох, я послан Небесами исполнять волю Господню, мой путь начнётся сейчас, с этого места, и в будущем понадобятся верные, надёжные люди. Ваша история мне известна, и я сочувствую, искренне хочу помочь. Примите мою руку и возвращайтесь в Вестеррайх.

– За кого ты меня держишь, мальчик? – спросил чужак хрипло. – Я только смог вырваться из этой клоаки и лучше сдохну в море, чем вернусь.

– Свободная воля свята, – ответил юноша, – принуждать я не вправе. С другой стороны, если ты искупишь свои грехи, которых очень много, Господь-Кузнец тебя оделит Милостью. Хочешь ещё раз увидеть мир собственными глазами?

– Магией меня не исцелить…

– Не слушаешь и не слышишь, Исварох. Я говорю о спасении души и о чуде Божьем. Ты знаешь, что это не ложь. Слышишь это в моём голосе, в моём сердце.

Улва поглядывала на клинок, на худое лицо чужака, опять на клинок. Металл ярко блестел, лезвие было безукоризненным и безумно острым, хватило бы неосторожного взгляда чтобы порезаться. Под плащом виднелись доспехи, странные, но хорошие: кожа, латные пластины, кольчужная сетка, всё собрано и подогнано в редкой гармонии элементов ради лучшего сочетания защищённости и подвижности. Если повезёт, если он достаточно измождён, она сможет нанести хороший удар, а потом добить подранка. Кровь начинала закипать в жилах, верхняя губа Улвы покрылась испариной, и сама собой приподнялась, по-волчьи обнажая зубы.

Слепец чуть повернул голову.

– Тише, девочка, я слышу, как бьётся твоё сердечко, чувствую, как изменяется запах пота. Надпочечники надорвёшь. Что до тебя, мальчик…

– НИЦ.

Неведомая сила подбила воину колени, он упал и опёрся о клинок, вонзив остриё в палубу. Улва хотела броситься и рубануть старика по затылку, но взгляд двух маленьких солнц пригвоздил её к месту.

– На тебе много крови, Исварох, ты убивал грешников и невинных, взрослых и юных, ты служил дурным людям, которых презирал, ты делал то, за что презираешь сам себя. Тебя ранили в самую душу, рана загноилась и годами расплёскивала гной повсюду. Но не будь в тебе крохотной частицы света, окажись твоя совесть мертва, – ушёл бы следом за прочими в море, стал бы прахом. Господь дарует тебе шанс, искупи вину, очисться и прими дары Его. Либо оставайся в своём собственном Пекле посреди моря, доедай галеты с долгоносиками, допивай тухлую воду и броди по палубе, гадая, с какой стороны прилетают чайки, далеко ли до суши, сможешь ли доплыть? Твой выбор, Исварох?

– Согласен, – ответил слепец неожиданно твёрдо и поднялся, опираясь на меч, – я пойду за тобой, мальчик. Но не ради души или чего-то там, а потому, что терять мне больше нечего.

Оби улыбнулся и кивнул:

– Это начало нового пути, пусть даже первый шаг едва не закончился падением. Улва, спрячь оружие, отныне погребальщик Исварох нам друг.

Она неохотно сделала шаг назад и опустила меч, но не прекратила поедать слепца глазами. Тот медленно, совершенно спокойно убрал свой клинок в ножны.

– Летающий конь выдержит троих?

– Нет. Улва, забери свои вещи и отпусти торгаста, пусть летит домой, в Нюттхаус.

– Ты с ума сошёл?!

– Улва, прошу.

Солнца в глазницах чуть угасли, но лишь чуть, от Оби исходило ровное успокаивающее тепло, и вновь она ощущала его силу.

– Хорошо, – буркнула дева, – но до берега ещё далеко.

– Милостью Божьей преодолеем путь.

Юноша, осенил себя знаком Святого Костра и сложил руки на груди. Его молитва была короткой, но перина серых туч в небе порвалась и копьё света ударило по «Добродетели кротких». Солнце… пришелец из каких-то чужедальних краёв, почти забытое, но такое милое! Поднявшийся ветер толкнул корабль в борт звякнула натянутая якорная цепь и тут же лопнула.

Зазор в облаках ширился, возвращая в мир краски, ветер толкал корабль к берегам Вестеррайха, слепец прислушивался к тому, как наполняли его тело свежие силы, а Улве казалось, что за головой Оби мерцало какое-то колесо ни то света, ни то… жара? Он стоял с прикрытыми глазами и слушал пение ангелов, указывавших путь, пока северянка чувствовала нарастающий страх.

Глава 8

День 19 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, горы Протектория Аримеада.

Арам Бритва обладал множеством достоинств, которые в прошлом ценил Шивариус Многогранник. Он умел править, умел водить войска, умел быть верным и защищать своего побратима любой ценой. Но кроме всего того, обладал он и уникальным даром, – мутацией генома. Так волшебники называли особые редкие разновидности Дара; что-то порой бесполезное, порой вредоносное, иногда полезное, но почти всегда – необычное.

Арам Бритва был «магнетомантом». С помощью странного сочетания элементалистики и геомантии он создавал магнитные поля и управлял металлами с филигранной точностью. Для этого даже не были нужны заклинания, только сила воли. В отличие от многих иных волшебников, сталь и железо, – непригодные для магии металлы, – служили ему верными союзниками. Великий Шивариус так высоко ценил побратима, что захотел воссоздать его особенность и преуспел. Стальной корпус, солдаты которого выводились в инкубаторах, целиком состоял из генетических сыновей Арама, обладавших особенностью предка. Они не были хорошими волшебниками, но повелевали металлами и в бою представляли смертоносную силу.

Арам любил находить талантам сынов разные применения. К примеру, нескольких хватало, чтобы часами нести корабль по воздуху на магнитной подушке, быстро и удобно. Когда они утомлялись, ношу перенимали свежие, так что в путешествии на континент не было даже качки.

Зиру поселили в роскошной каюте, но она не забывала, что была в плену. Её убийцы находились рядом с госпожой, молчаливыми тенями скопились в углах и ожидали. Порой женщине казалось, будто они испытывали чувство вины за то, что позволили схватить её. Но что могли моккахины против сынов Арама? Что могли воины темноты против шквала стальных лезвий?

Единственной отдушиной был мрачный попутчик, что часами стоял неподвижно и смотрел единственным оком в стену. Хозяин корабля отнёсся к Эгидиусу как к мусору и хотел запереть в освинцованной камере с анамкаром в потолке, но Зиру не позволила и Араму пришлось пойти на уступки. Она привела колдуна в свою каюту, где тот стал притворяться ещё одним канделябром, – ни лишнего движения, ни лишнего звука, вздоха. Только раз, когда она готовилась принять ванну снулое око дрогнуло и закрылось. Такая мелочь, но Зиру ещё долго думала об этом и улыбалась, зная, что он там, за балдахином, чёрный призрак в темноте. Совсем рядом.

* * *

Корабль достиг континента и опустился на воду незадолго до входа в порт Илеаса. Этот огромный яркий город непристойно развалился на берегу моря словно куртизанка, разбросавшая ляжки перед крепким матросом; мировая столица расписных стен, искусных ювелиров, самых экзотических и чувственных удовольствий. Илеас был единственным из великих городов Аримеады, находящимся на большой земле, и с седых времён им владела династия змеиных повелителей Шакушан.

Корабль двинулся прямиком к Цепным вратам, через которые в порт изливался полноводный Темер. Цепи были опущены, позволяя свободный переход из солёных вод в пресные и вскоре корабль разделил путь с сотнями других.

На высоких каменных набережных стояли многочисленные дворцы похоти, обвешанные красными фонариками и окружённые фруктовыми садами; многоэтажные, шумные, весёлые, расписные. Из их окон матросов зазывали яркие женщины и мужчины всем виданных видов и рас, – «жрецы» и «жрицы» богини любви Земун. На многих балконах и террасах клиенты открыто предавались сладострастью в объятьях лучших куртизанок мира.

Зиру надела плащ с глубоким капюшоном и поднялась на верхнюю палубу. Солнце дарило свет и тепло не по-осеннему щедро, но в этом городе всегда было так: изумрудная свежесть жизни весной, ослепительный зной летом, бархатная нежность осенью и лёгкая прохлада зимой. Благословенный сытый край, беззаботный и яркий, а на архипелаге было ещё жарче.

Зиру помнила Илеас, и он её тоже не забыл. Хотя и не узнал сразу. Убийца подошла к фальшборту и облокотилась на него, ссутулившись. Пальцы одной руки беззаботно вертели крохотное ручное зеркальце.

Скоро по палубе зашаркала хромающая походка. Его близость порождала «чувство темноты» даже посреди яркого дня.

– Красивый, правда?

– Город, прекраснейшая госпожа? Не знаю. Слишком пёстрый. Слишком радостный. Слишком страстный. Мне гораздо сильнее нравился Парс-де-ре-Наль.

– Фу, – скривилась в череде ужасных гримас Зиру. – Бывала. Огромный гнойник на теле мира, грязный, пропитанный мочой и рвотой, чадящий тысячами труб, такой громадный, но такой тесный, что люди живут друг у друга на головах, а по загустевшей от нечистот реке можно бегать.

– Всё так, прекраснейшая госпожа, – ответил колдун бестелесным шёпотом, – но это меня в нём и привлекало.

– Как такое может нравиться? Даже Маркун… хотя, нет, с Маркуном мало что сравнится. Но Парс-де-ре-Наль?.. Почему?

Колдун промедлил, следя за красивой женщиной, что махала им с третьего этажа дорогого лупанария. У той была серебристая кожа и платиновые волосы, её тело было создано для любви, глаза обещали так много…

– В том городе я чувствовал себя уютно и безопасно как в лоне матери. Можно было охотиться и никто не замечал. Слишком много народу, одной пропажей больше, одной меньше.

– И на кого же ты охотился? – скрежетнула Зиру, чувствуя зарождающееся внизу живота волнение.

– На всех, прекраснейшая госпожа. Порой для опытов были нужны крепкие мужчины из доков, чтобы дольше переносили вивисекцию. Иногда требовались здоровые женщины детородного возраста…

– Что ты с ними делал? – спросила Зиру возбуждённо.

– Использовал в качестве инкубаторов для выведения гомункулов. В юности я очень хотел создать себе помощника, надёжного и способного. Так и не преуспел. Но зато мои познания в некромантии быстро ширились.

– Ох… сколько тебе было?

– Лет, прекраснейшая госпожа? Пятнадцать. Или четырнадцать.

– Ты впервые убил в четырнадцать?

– Нет, прекраснейшая госпожа, – прошептал колдун, – не помню, когда это случилось.

– Как такое можно забыть?

– Можно, если убийств было столько, сколько их было у меня. С каждым годом только больше. Плодотворные труды.

Корабль шёл на северо-запад, Илеас радовался новому дню, полному пряных ароматов, музыки и наслаждений. Они молчали, пока Зиру наконец не попросила:

– Расскажи ещё что-нибудь о себе.

– Прекраснейшая?

– Откуда ты?

– Архаддир. Первое воспоминание: мать кричит на меня трёхлетнего за то, что принёс в дом дохлую кошку. В смерти всегда виделось нечто завораживающее. Рыбак нашёл меня поздно, после шести лет, но, по счастью, школа при университете Мистакор приняла на обучение. Потом учился в самом Мистакоре, ещё позже – преподавал. Тайно практиковал запрещённые грани Искусства, долго избегал внимания. В конце концов удача изменила и пришлось спасаться бегством. Если бы не ваш великий отец, я сгорел бы на костре Инвестигации. Он спас меня тогда и указал путь. Великий волшебник и человек. Всё, что я любил, и за что меня ненавидели в прошлом, оказалось полезно ему.

– Он не осуждал, но каждому помогал понять, что тот полезен.

– Именно, прекраснейшая госпожа. До встречи с ним, я и не жил вовсе, только существовал, занимаясь бесцельным поиском знаний. Он дал мне смысл.

– И поддержку.

– И подлинную силу.

– Он не бросал тех, кто был ему верен.

– И мы не бросим его, прекраснейшая госпожа. Я не брошу. Не могу. Ваша очередь.

– Что? – не поняла женщина.

Одинокий глаз буравил её спину взглядом мёртвой рыбы, и Зиру чувствовала это.

– Я рассказал о себе. Ваша очередь.

– Не смей ничего требовать, – предостерегающе скрежетнула она.

– Не смею, прекраснейшая госпожа. Но мне интересно.

Она была ему интересна, и по какой-то причине это всё меняло. Зиру сама не знала по какой, разве что догадывалась.

– Я родилась и прожила своё детство в храме Элрога в Ур-Лагаше. Отца по-настоящему не знала, он редко появлялся и только для того, чтобы проверить моё тело и привести мастера. – Зиру ненадолго выпрямилась, стянула с руки чехол и показала великолепно сработанный протез; по сверкающему металлу пальцев тянулись рунные строчки, каждый сустав был произведением искусства. – Гномья сталь, лучший сплав на свете, руническая ковка. Сменила дюжину комплектов пока росла, каждый стоил состояние.

– Ваш великий отец не ведал скупости, прекраснейшая госпожа.

– Единственные богатства, которые он ценил, хранились в книгах, а не на счетах, это верно. Хм. Когда он забрал меня к себе, я сильно боялась незнакомого сурового мужчину. Знаешь, почему?

– Потому что он был незнаком и суров?

– Нет. – Под капюшоном её лицо пошло спазматическими корчами, – Зиру иронично усмехалась. – Потому что он не боялся меня. Смотрел в моё лицо, в мои глаза и не боялся. Я даже не отвращала его… такое… такого никогда прежде не было. А потом он сказал, что у меня есть потенциал, и что я должна быть полезной.

– Всякому находил применение, давал смысл.

– Он подчинил себе моккахинов и назвал меня, ребёнка, их госпожой. Обязал учить. И они учили. Беспощадно, – как надо. В этом городе я проходила часть практики, сдавала экзамены. Сколько жизней было отнято душными пряными ночами… сладкая ностальгия.

– Похоже, – бестелесный шёпот вяз в воздухе, – мы с вами оба охотники, прекраснейшая госпожа. Каждый со своей целью и каждый в своём городе, но мы охотились и получали от жизни удовольствие.

Она тихо засмеялась и уронила зеркальце в воду за миг до того, как рядом появилась сияющая башня стали.

– Вы привлекаете слишком много внимания, – сказал один из сынов Арама Бритвы. – Вернитесь вниз.

– А ты внимания не привлекаешь? Солнечные зайчики бегают по всему городу пока ты тут…

– Вы привлекаете слишком много внимания, – повторил биоморф. – Вернитесь вниз.

– Безмозглая кукла.

– Прикуси язык и шевелись, убогая – бросил воин Стального корпуса.

Зиру мгновенно развернулась, готовая поставить зарвавшееся ничтожество на место, но не успела.

– Твой хозяин слишком много позволяет себе, – прошептал Эгидиус Малодушный, обращая мертвящий взгляд на биоморфа, – однако ты, пёс, не имеешь права даже раззеваться свою мерзкую пасть в присутствии прекраснейшей госпожи. Проклинаю.

Воин упал навзничь, и вся его фигура затряслась, залязгала, кровь и смрадный гной брызнули из доспеха, внутри шлема глухо звучал бурлящий крик пока всё просто не оборвалось. Такой жестокой и отвратительной расправы Зиру не видела много лет… она точно знала, о чём будет фантазировать грядущей ночью.

– Я уже взрослая девочка, – скрежетнула госпожа убийц, переступая через останки и пряча под капюшоном широкую улыбку, – сама способна постоять за себя.

– Простите мне это самоуправство, прекраснейшая.

Колдун похромал следом.

* * *

Ни одна река мира не могла сравниться по ширине и глубине с великим Золотым Червём, но он погибал, втекая в Харандийские болота с севера. Однако же с юга из них вырывались его дети, огромные и полноводные Темер, Харистин, Бульнар, Инра и Тиферит. Эти могучие потоки наделили королевство Армадокия вторым именем, которое со временем стало первым, – Речное королевство.

Корабль покинул Илеас и продолжил путь на северо-запад до развилки речных потоков. В определённый момент все двери и иллюминаторы были плотно задраены, а на верхней палубе никого не осталось. Несколько магнитников начали давить на металлические элементы судна, погружая его под воду целиком.

Зиру наблюдала за толстым стеклом косяки рыб, водоросли величиной с тополя, подводные скалы и тёмное илистое дно; корабль скрипел и стонал от давления, но продолжал двигаться.

В подводной части одного из берегов, среди громадных камней были спрятаны врата. Они открылись, пропуская корабль и вновь сомкнулись за его кормой. Невидимые насосы быстро откачали воду, в одной из стен дока распахнулись двери и к борту был подан длинный трап.

Вслед за своим генетическим отцом стальные воины покинули корабль. Вскоре десятки пар сабатонов гремели в коридорах тайного опорного пункта Ордена. Порой на стенах встречались большие знамёна с пикирующим красным драконом; попадавшиеся служители глубоко кланялись Араму, а Зиру, взятая в стальное кольцо, могла только бросать на этих предателей жуткие взгляды.

Отряд промаршировал от дока прямиком до полусферического зала. Там несколько волшебников суетливо провешивали портал, запускали магический контур, вводили координаты, перепроверяли каждый символ на стенах и полу по множеству раз, пока не появилась стабильная червоточина.

– Портал готов, владыка, – поклонился старший смены.

– Во время перехода держи рот приоткрытым, – посоветовал Арам Зиру, – мы выйдем намного выше и давление поменяется молниеносно. А ты пройдёшь одновременно со мной.

Повелитель металлов держал ладонь на эфесе Души Света и не желал ослаблять пригляд за колдуном. Он легко простил смерть одного из сынов, но предупредил, что следующая вольность станет последним поступком Эгидиуса на этом свете. И в твёрдости его решения сомневаться не приходилось, наоборот, Зиру удивилась проявленной Арамом гибкости.

По ту сторону портала оказалась другая крепость, на этот раз, – вытесанная внутри горы. Совсем небольшая, хорошо спрятанная, снабжённая запасом оружия и продовольствия для долгой осады, но при этом почти пустая. Орден Алого Дракона создал целую сеть подобных убежищ по всему миру, а Шивариус расширил её в несколько раз пока являлся лидером. Большинство тайных крепостей были связаны системой порталов или других дорог, по которым можно было легко перебрасывать войска. Во времена мира ими пользовались агенты, выполнявшие задания, нуждавшиеся в отдыхе, пополнении ресурсов и связи с командованием. Благодаря труду Шивариуса они смогли пересекать мир не за месяцы и годы, а за дни и недели, чем пользовались постоянно. Поддержание системы требовало огромных ресурсов, но Орден отнюдь не бедствовал.

Арам Бритва пожелал использовать залу военного планирования, каковая имелась в каждой крепости. Слуги немедленно привели её в порядок, и повелитель металлов сел на высокий трон под драконьим стягом. Мановением руки он оживил магический стол, над тем воздвиглась иллюзия. Потоки света переплетались, показывая горы с высоты птичьего полёта; огромный хребет, сверху белый, снизу зелёный, полтора десятка долин, множество извилистых рек, озёра, пропасти.

– Мы здесь, – стальной палец указал на одну из гор, – а вскоре попадём сюда.

Картина изменилась, горы стали меньше, на столешнице выросло несколько новых хребтов и, наконец, появилась долина, в которой лежало громадное человекоподобное тело.

– Всё произойдёт двадцать второго числа, то есть, через три дня. Сейчас в Могиле Великана полно магов со всех сторон света, сильных и опасных. Но скоро они уже разъедутся по своим уделам.

Зиру подошла ближе. Она никогда не бывала в Керн-Роварре, но много слышала об этом месте от своего великого отца. В молодости Шивариус Многогранник имел честь обучаться там у самого Геда Геднгейда. «Имел честь» – именно так он и говорил, что было очень высокой оценкой из его уст.

– Этот Геднгейд, говорят, очень сильный маг.

– Верно, – ответил Арам Бритва, – даже Второй Учитель не желал с ним ссор.

– И его дом наверняка охраняется соответственно. Ваше племя само не своё до защиты территории.

– И это верно.

– И ты ждёшь, что я, не владеющая магией, смогу избежать всех потусторонних каверз. Как это выглядит в твоей голове, дядюшка? – Голос Зиру всегда трудно было выносить, но, приправленный злобной усмешкой он заставил Арама поморщиться.

– Мой человек в долине подготовит всё для твоего визита. Точка входа в Зеркальный Оплот условлена заранее, но маршрут вы получите, когда окажетесь внутри. Геднгейд постоянно перестраивает свою крепость, её точные планы моментально устаревают. Заодно вы получите оружие, способное вывести из строя любого мага, любое заклинание, любое волшебное существо. Мой человек поможет вам пробраться в главную сокровищницу и лишь там начнётся по-настоящему сложное.

– О, я предвкушаю.

– Прекрати предвкушать и начни прикусывать, – свой длинный язык, – приказал Арам Бритва спокойно. – Геднгейд является непревзойдённым мастером спекулумантии, он свободно пользуется Зеркальным измерением, дробит его и создаёт надёжные камеры хранения в виде зеркал. Внутри сокровищницы их очень много, в некоторых заточены сущности, смертельно опасные для тебя и твоих лазутчиков, так что ошибка может стоить не только успеха, но и жизни.

– И как мне…

Повелитель металлов беззвучно прошептал что-то и в глаза всем членам ордена моккахинов словно швырнули раскалённых углей. Они выдержали боль стойко, Зиру лишь утёрла слезу; острые костяные пластины, заменявшие ей зубы, издавали противный скрип.

– Зеркала внутри сокровищницы уникальны размерами и формой, но даже если попадутся похожие, рамы обязательно будут отличаться узором, или материалом. Мой человек в долине видел нужное зеркало и передал Ордену зрительный образ. А я передал его вам.

– Самым паскудным из всех известных способов! – взвизгнула Зиру, отчего на сверкающем нагруднике Арама появилась уродливая царапина. – Мог просто показать, мы запомнили бы!

– Окулярное внедрение надёжнее. – Он был невозмутим и хладнокровен. – У тебя остались вопросы?

– Да! Почему этот твой человек в долине сам не потрудится и не принесёт тебе книги? Похоже, он знает крепость как свои… сколько бы то ни было пальцев!

– Он находится на своём месте и поставляет нам очень ценную информацию. К тому же, он не всесилен и некоторые приближённые Геднгейда относятся к нему с подозрением. Надеюсь, ты удовлетворена.

– Я буду удовлетворена, когда…

– Теперь ты, колдун. Зиру и её шайке понадобится время. Чтобы обеспечить его, ты ворвёшься в долину с северо-северо-востока, вот здесь, – на магической карте появилась пульсирующая красная точка. – Твоя задача будет состоять в том, чтобы устроить самое разрушительное и громкое действо. Примени все свои умения и способности, я хочу, чтобы Отшельник из Керн-Роварра занялся тобой лично, чтобы всё его внимание и всё внимание его слуг было сосредоточено на тебе, отродье Тьмы.

– Когда в деревню врывается дракон, никто не думает о мышах в амбаре, – прошептал Эгидиус Малодушный.

– Верно. Хотя я всё ещё сомневаюсь. Не привык хватать первое, что подвернётся под руку, в механизме каждая деталь должна быть идеально подобрана и подогнана. – Стальные пальцы Арама крепко сжимали рукоять Души Света. – Твоя задача отвлечь на себя одного из сильнейших магов Валемара, сразиться с ним, выжить и уйти, не став пленником. Аура обнадёживает, особенно с посохом, но я сомневаюсь, а это недопустимо.

Зиру, глаза которой ещё дико болели, хотела вставить слово, но Эгидиус вновь её опередил.

– Мои таланты ценил сам Второй Учитель.

– Мои, представь себе, тоже. Причём намного выше твоих, поскольку я блюститель его престола, а ты – вошь, которая шаталась невесть где много лет и о которой успели позабыть. Чувствуешь разницу?

– Чувствую, – прошептал колдун, – я вошь, которую пощадил и пригрел великий человек, вошь, в которой он видел полезность, превознося её до непостижимых высот своей щедростью и добротой. А ты греешь кресло этого человека задницей, ничего не делая ради его возвращения. Да, разница велика, – у вши больше благодарности.

Зиру подумала, что сейчас нестерпимо яркий свет вновь резанёт по глазам и Эгидиуса не станет, но колдун и не думал униматься. Его мёртвый, почти неслышный голос вёл речь:

– Сам того не понимая, ты получил наилучшего исполнителя. Гед Геднгейд ослаблен, – как сказал твой человек в долине, – это хорошо, особенно вкупе с моим бесценным опытом.

– Каким же? – спросил Арам Бритва невозмутимо, словно не испытывал и капли гнева.

– Я уже сражался с ним и проиграл лишь потому, что он очень хорошо и долго готовился. На этот раз мне будет легче…

– Ложь. Ты никогда не встречался с Гедом Геднгейдом.

Стальные пальцы всё ещё сжимали меч.

– Позволь тебя разубедить.

Посох, который Эгидиус держал в правой руке, изошёл сильной густой аурой не-света, она заклубилась вдоль древка, изошла и оформила рядом вторую фигуру, которая тоже держалась за посох. Это был согбенный уродливый старик с глазами, горящими как жерла вулкана, лысый, измождённый, со спутанной бородой и кожей, отваливающейся сухими струпьями.

– Это Димитр Багалепский, в прошлом, – архиколдун Вестеррайха и предыдущий хозяин посоха Архестора. Около трёх веков назад он пал от руки Геда Геднгейда.

– Помню имя из истории, – сказал Арам. – Он наводил ужас на многие народы в своё время. И?

– Память Димитра, его знания и умения оттиснуты во Тьме, которая благоволит мне. Это хорошее подспорье. А ещё посох жаждет мести.

– Он – аберляпий[16]?

– Нет, атторнак[17]. Он должен был перейти к Геднгейду как происходило сотни раз прежде. Такова его суть, – поддерживать хозяина пока тот не падёт и переходить к победителю, усиливая уже его. Но повелитель зеркал отверг великий дар, просто вышвырнул его прочь как ненужную безделушку. Потребовалось три столетия, чтобы на древке вновь сжались пальцы волшебника. Мои пальцы.

Посох стал издавать гневное гудение, образ покойного Димитра Багаевского заколебался, стал таять.

– С этим и небольшой подпиткой, я устрою Геднгейду не просто отвлечение, но убью его, – тихо пообещал Эгидиус, чей глаз превратился в огненную яму, исторгающую дым.

Арам думал, изучал ауры колдуна и могущественного артефакта. Наконец окончательное решение было принято.

– Не подведи Орден.

– Я исполню свою роль.

«А после,» – подумал престолоблюститель, – «я убью тебя и заберу посох. Всё-таки от вшей надо избавляться».

* * *

Их путь к долине продолжился внутри опломбированных вагонов, по запутанной системе гномьих железноколёсных дорог, ибо прокладывать порталы к следующей точке было смертельно опасно, – анамкаровые жилы внутри гор погубили многих неосторожных магов.

Диверсионный отряд везли раздельно, Зиру и её моккахинов охраняли магнитники; а за Эгидиусом Арам следил лично.

Это тягостное путешествие закончилось на отдалённой железноколёсной станции, маленькой и непримечательной, суть, – распределительном узле для товарных составов. Станционный смотритель, старый гном, служивший Ордену, глубоко поклонился Араму, выражая неприкрытое подобострастие.

– Всё готово для дальнейшего путешествия, повелитель.

Бритва удостоил гнома разве что мимолётным взглядом и отправился к лестнице на поверхность. Выход располагался среди заснеженных скал, толстую железную дверь славно спрятали и уже давно ею не пользовались. Петли застонали, магнетомант первым вышел под тусклое небо и вдохнул с жадностью. Холодный опьяняюще свежий воздух, омыл усталых путешественников.

Всласть надышавшись, Арам протянул руку и из-под снегов поодаль встало огромное длинное тело: десять массивных сегментов, с парами членистых ног, торчавших по бокам у каждого. Ферротибия, «железноножка» из нержавеющей стали, – боевой транспорт, созданный Бритвой для Стального корпуса. Шарнирные суставы, лёгкий сплав, никаких механизмов или заклинаний, только магнитные поля, приводящие конструкцию в движение. Тот же поезд, только с ногами вместо колёс. На ферротибии им предстояло завершить путешествие до Керн-Роварра.

Внутри оказалось намного удобнее, чем в опломбированных вагонах; каждый сегмент железноножки имел достаточно места, чтобы разместить двадцать стальных сынов на лежачих местах вместе с доспехами, продовольствием и санитарным узлом.

Магнитники раскинули свои поля, – конструкция поднялась на членистых ногах и прытко ринулась в путь. Она мчалась по горам как безумная, извиваясь, карабкаясь, цепляясь за любые поверхности, преодолевая реки, перепрыгивая ущелья, а когда подъём или спуск грозил стать слишком долгим, сыны Арама просто переносили транспорт по небу.

Они могли бы нести ферротибию так хоть всю дорогу, но существовало правило, которым не пренебрегали: никаких волшебных полётов или пространственных переносов через Драконий Хребет. Разумеется, можно было рассчитывать на удачу, но Арам Бритва никогда себе такого не позволял.

* * *

Гед Геднгейд обосновался среди хребтов и долин, высоко над уровнем моря, и отгородился от остального Кхазунгора как на поверхности, так и под ней. По периметру Керн-Роварра, прямо на хребтах стояли цепи пограничных башен, – гигантских артефактов-накопителей, которые, как считалось, могли отпугивать драконов и испепеляли любую иную воздушную цель. Свечение заклинаний, вложенных в эти чёрные глыбы, виднелось издали.

Попасть в Керн-Роварр по земле можно было лишь через главные врата, что находились в изножье великанского тела, но там Бритва появляться не желал. Он приказал подвести ферротибию с северо-востока, но к самому подножью гор не приблизился тоже, – мало ли кто следил с высоты?

Дальше группа лазутчиков двигалась самостоятельно, моккахины бежали с невероятной прытью и выносливостью, словно и не люди вовсе; колдуну приходилось парить, чтобы не отставать от них. Через много часов бега Зиру наконец-то остановилась и попыталась оценить высоту хребта, уже нависавшего над ними. Опытный скалолаз взошёл бы к пикам за пару суток, но моккахинам придётся управиться за считаные часы, а потом ещё и добраться до Зеркального Оплота незамеченными. Поэтому их и выбрали для миссии, – ловкость, скорость и нечеловеческая выносливость безо всякой магии.

– Я отправлюсь туда, – прошептал Эгидиус, указывая на небольшой городок, раскинувшийся у подножья горной цепи. – Благо, Геднгейд не стал устраивать вокруг дома зону тотального отчуждения. В назначенный час, когда вы доберётесь до башни, прекраснейшая госпожа, я проявлю своё присутствие.

– Как я об этом узнаю, Эгидиус?

– Не беспокойтесь, когда мир затрясётся и закричит, испуганный тем, что я в него приведу, знайте, – никто больше не обращает на вас внимание.

– Дракон ворвётся в деревню?

– А о мышах позабудут, – кивнул колдун.

Она пристально вглядывалась в обескровленную половинку лица, зрачки Зиру так и плясали, меняя цвет, форму, разделяясь капельками и вновь сходясь. Кого другого это свело бы с ума, но не Эгидиуса, тот носил внутри нечто, не уступавшее её собственному духовному уродству, отчего дочь Шивариуса тайно млела.

– Мы можем погибнуть сегодня.

– Этого не случится, – шепнул Эгидиус, – уверен. Но вы берегите себя.

– Ты… ты тоже, – выдохнула Зиру, чувствуя трепещущее чувство где-то, где у неё наверняка было сердце.

Госпожа убийц натянула капюшон из облегающей ткани, спрятала нижнюю часть лица за маской и побежала, увлекая моккахинов за собой. Колдун проводил их снулым взглядом и медленно похромал к поселению. До назначенного часа должно было вести себя тихо.

Стылый ветер не трогал его, усталость была ещё далеко, Эгидиус мог идти много суток напролёт, прежде чем прилечь. Он уже давно ничем не питался, не дышал без особой нужды, не жил, но существовал в полумёртвом теле. Разум его, однако, был жив и стремителен, каждое мгновение учитывалось, цель никогда не прекращала сверкать путеводной звездой. Эгидиус существовал, пока его поддерживали тёмная магия и сила воли.

Он добрался до окрестностей городка приблизительно в назначенный час. Хромой не спешил, и судя по внутреннему хронометру, Зиру должна была уже перебраться на ту сторону цепи. Арам Бритва выбрал место близ левого плеча великана, так что до головы, на которой зиждился Зеркальный Оплот, было сравнительно недалеко.

Городок был невелик, скорее село на тысячу душ, обнесённое каменной стеной, с прочными воротами и зоркими часовыми. Гномы не могли жить иначе, – не чувствуя стен вокруг. Впрочем, твёрдый камень давал весьма эфемерную защиту, в чём бородачи скоро убедятся.

Его заметили издали, тёмную фигуру, ковылявшую по колено в снегу. Когда Эгидиус пересёк границу слышимости, со стен начали кричать на гномьем языке – гонгаруде. Его колдун успел изучить весьма неплохо за годы скитаний по горам, но отвечать даже не пытался. Вместо этого Эгидиус мыслил черномагические формулы, прислушивался к своей внутренней мощи; драгоценные камни пульсировали на древке посоха не-светом, набалдашник в виде рогатой змеи медленно высовывал и прятал язычок.

– Тьма поглощает, – шепнул колдун сам себе, – и ныне будем пировать.

Он остановился и поднял посох, бдительные стражи открыли огонь, но что могли куски свинца и арбалетные болты сделать ему, проводнику Тьмы? Сгусток её, звавшийся Злогном, ударил в ворота и разворотил их. Эгидиус похромал внутрь под звук тревожных рогов; метались вокруг защитники очага, – кто-то пытался стрелять, другие сомкнули щиты и пошли строем, опустив копья. Глупые смертные. Фигура колдуна будто сделалась чернее, потеряла объём, став окном во Тьму. Наружу выметнулось длинное щупальце, разбившее построение, схватило двух гномов, притянуло, втащило внутрь колдуна. Затем ещё раз, и ещё, гномы стали разбегаться с воплями.

– Иди и ты поучаствуй в жатве.

Из-под вуали Эгидиуса появилась змейка, маленькая и чёрная, она поползла к земле, увеличиваясь, а потом устремилась за пищей, становясь огромным рогатым змеем, быстрым и голодным.

– И вы тоже. Ни в чём себе не отказывайте, тащите их ко мне.

Из тёмного проёма, которым стал Эгидиус, вырвались Пустоглазые; целая стая, которую он собрал за годы. Некоторые прежде были гномами, иные, – людьми, но всех смерть уподобила друг другу: большие лысые головы со вздувшимися венами, тёмная жижа, капающая меж клыков, когти, чтобы удерживать и рвать; ни ушей, ни носов, глубокие дыры вместо глаз и полная покорность. Они умчались в город чтобы сеять смерть, потому что на другое были уже неспособны.

Эгидиус хромал к центру поселения, попутно изрыгая тёмные заклинания, растворяя, испепеляя, втягивая смертных внутрь себя. Он поглощал их гвехацу, отдавал души Тьме, а заодно впитывал эманации ужаса, чужие страдания и боль. Добравшись до центра, Эгидиус не нашёл там площади, как ожидал, вместо этого стояла огромная кузница. Посмотрев на неё, колдун ударил заклинанием и смёл сотни стоунов камня, развеял всё по ветру. Одно за другим здания вокруг рушились, расчищая пространство. Под завалами оказались десятки горожан, они ещё дышали, истекая кровью и страданиями, внося свою скромную лепту в великое дело.

– Хорошо.

Посох ударил пяткой оземь, мир дрогнул и померк свет, над Эгидиусом воздвигся чёрный сигил, огромная печать высочайшей сложности. Из бледных уст хлынул поток формул, шёпот перерождался в гулкий рокот, проклятые слова уходили далеко за предел реальности, взывая к спавшему там.

– ЯВИСЬ…

Магия Тьмы даровала колдунам очень много инструментов: разрушительные заклинания, проклятья, порчи, а ещё призыв десяти Кругов. От самых безобидных тварей на первом, до Корня Зла на десятом. Но сущность, которую звал Эгидиус, была вне кругов призыва, никто не приводил её в Валемар уже много веков, ибо не находилось достаточно смелых, достаточно отчаянных, чтобы воплотить саму Тьму.

– ЯВИСЬ…

Пустоглазые тащили к хозяину жертв, искалеченных гномов, людей, хиллфолков, других, кому не посчастливилось оказаться в поселении. Слуги попировали, их грязные лохмотья, когти и пасти блестели от крови. Жертвы кричали.

– ЯВИСЬ…

Змей-фамильяр приполз к господину, раздувшийся от поглощённых тел и душ, сытый, источающий огромную силу, которую Эгидиус втягивал. Над первым сигилом появились второй и третий, незримые щупальца расползались повсюду, дотягиваясь до всех спрятавшихся, до умиравших, страдавших, забирая последние крохи жизненной силы и боли. Сигилов прибавилось: шесть, восемь, одиннадцать, – полный столб призыва.

– ЯВИСЬ!

Посох ударил оземь вновь, сигилы объединились, взорвались тишиной и распахнули проход вовне.

– Вот и ты, – улыбнулся Эгидиус почти как живой человек, встретившись взглядами с воплощением ужаса, гнева, тоски, ненависти и безграничного голода, – добро пожаловать в мир, великое дитя…

Сотни глаз сосредоточились на крохотном колдуне, сотни ртов исторгли многоголосый рёв, сотни рук сжали тысячи пальцев.

Глава 9

Ретроспектива.

Старик двигался медленно, однако, был упорен, шаркал по бесконечным коридорам Оплота, избегая зеркал. Холлофары не могли пользоваться порталами иначе как в изоляции, но свинцового саркофага рядом не нашлось. Одинаковые служители в серебристых балахонах двигались мимо, громадные техноголемы провожали Майрона взглядами зеркальных забрал. Он проявлял терпение, не торопил старика, подстраивался под его безумно неспешный шаг, пока, наконец, они не вышли наружу. Прогулка до озера тоже была небыстрой, но и она закончилась; человек, что назвался Жар-Куулом, сел на каменную скамью.

– Как хорошо порой вытянуть ноги, – прокряхтел он. – Главное, не протянуть их слишком далеко, а, юноша?

– Ради этого откровения мы проделали путь?

– Каков путь, таково и откровение, – ответил старик. – Для большего тебе придётся сходить гораздо дальше.

Майрон некрасиво осклабился.

– Я вижу, куда это нас приведёт.

– Видишь, юноша, не сомневаюсь, что видишь. Ты очень прозорлив для своих лет.

Прошло время прежде чем рив понял, – беседа не продлится пока он не сядет рядом, но, подчиняться всё ещё не спешил. Майрон снял с пояса фляжку, сделал хороший глоток ракии.

– Что это?

– Мандрагоровый дистиллят.

– Угостишь старика?

– Он растворяет внутренности.

– То, что надо. – Не дожидаясь разрешения, Жар-Куул выхватил флягу и приложился. Из чего бы ни были отлиты его потроха, удар они выдержали достойно, Хранитель Истории даже не закашлялся.

Майрон заметил невдалеке пару знакомых лиц. Вернее, эльфское лицо и белое облачко вместо головы, – офицеры Безумной Галантереи наблюдали.

– Спасибо юноша. Садись, разговор будет долгим. Или нет. Может, я в кой-то веки обрету дар лаконичности и…

– Мне уже ясно, куда это идёт.

– Ты говорил.

– Так случалось не раз, – какой-нибудь старик зазывал на уединённую беседу. Всегда они имели какое-нибудь поручение, какую-нибудь важную цель, и без меня было не обойтись…

– Короли и архимаги? Да, я знаю, – кивнул Хранитель Истории, блеснув серой лысиной, – кое-что даже записал. Имел удовольствие говорить с Маэкарном Зельцбургом в последние месяцы его жизни.

Имя ударило сильнее топора, Майрон сжал челюсть и кулаки, выдохнул тяжело:

– Он страдал?

Жар-Куул посмотрел искоса снизу-вверх, отчего на лбу его проявилось много морщин.

– Очень.

– Хорошо. – Улыбка седовласого и бешеную собаку отпугнула бы. – В любом разе все эти поручения всегда заканчивались плохо. Для всех.

– Не скажи. Бейерон Карторен ещё жив, – заметил старик, – Илиас Фортуна тоже, хотя жизнь его потрепала. Не так уж ты и страшен, юноша. Садись.

– Послушай, я здесь только потому, что заинтересовался твоим представлением. Хочу узнать, кто ты или что?

Серый человек вздохнул, хлопнул руками по костлявым коленям и кивнул.

– Собирался оставить напоследок, но ты вынуждаешь сразу идти с козырей. Садись уже, ненавижу, когда нависают.

Майрону пришлось опуститься рядом, он сделал глоток из фляги, передал Хранителю Истории.

– Как уже было сказано, меня зовут Жар-Куул. А моего отца звали Жар-Сааром. Он когда-то владел всем, что ты видишь вокруг, всем Валемаром.

– Сколько тебе лет, краснобай?

Майрон не спешил верить, но и звать незнакомца откровенным лжецом тоже не хотел. Ему обещали в Керн-Роварре ответы.

– А сколько дашь, юноша?

– Лет сто пятьдесят.

– Хм. Сто пятьдесят лет моей самой новой мозоли, – покачал головой старик. – Но сам я… сколько же их было, этих лет? Не важно, – все мои, юноша. Я стар и бессмертен заодно.

– Ужели?

– Да, сейчас увидишь…

Вдруг Хранитель Истории издал тяжкий предсмертный хрип, запрокинул голову на спинку скамьи, тело расслабилось и выпустило газы. От такого славного представления Майрон мимовольно захотел измерить пульс, но не стал.

Двум галантерейщикам, казалось, было всё равно.

А тело уже рассыпалось. Оно просто обращалось прахом, истлевало вместе с одеждой, осталась только пыль, прислонённый к скамье посох и огромная книга. Ветер унёс последние следы старика… чтобы через миг он появился опять, точно такой, как прежде, дряхлый, в сером хабите, без ауры, но живой.

– Иногда забываю, что, будучи бессмертным, не обладаю неуязвимостью. А дистиллят забористый. Как думаешь, юноша, с такой особенностью можно прожить… сколько там? Двенадцать тысяч лет? Больше? Меньше?

Дрожащие пальцы прошлись по сиденью, проверяя, не осталось ли пыли, прежде чем Жар-Куул уселся на прежнее место.

– Это ничего не доказывает, – сказал Майрон.

– Но придаёт моим словам какой-то вес, правда? Правда. Поэтому ты наберёшься терпения и послушаешь то, что я хочу сказать, а не то, что тебе интересно. Твой приступ гнева едва не провалил затею Геднгейда, – вопиющее нарушение протокола. К тому же, изменения в ауре многих заставят задуматься.

– Какие ещё…

– Изменения в твоей ауре. Давненько я такого не видел. Сколько у тебя сущностей, юноша?

– Не понимаю.

– Чему только учат в Академии ныне? – укорил старец. – Сколько голосов ты слышишь у тебя в голове?

– Один. Раньше было больше, – до трёх.

– О. И в чём причина твоего одиночества?

– Шепчущий ушёл. Как только понял, что я…

– Теряешь магическую силу? Да. Сам-то я ауры не вижу, но, когда с тебя сняли плащ Грандье Сезир сказала, что ты похож на жертву пожара, – всё астральное тело превращено в один ужасный старый ожог.

– Есть и положительная сторона, – червь безумия, точивший меня годами, потерял интерес.

– Хм-м-м, какое поразительное жизнелюбие. Но вернёмся к делу. Когда тебя утихомирили Геднгейд поведал собравшимся, что они лицезрели самого Драконоборца, Убийцу Шивариуса. Это ничего не объясняет, но кто-то всё равно будет делать выводы.

– Утихомирили?

– Сегук Тектоник, этот детина, появился сзади и ударил каменным посохом по затылку.

Майрон уже давно ощупал указанное место и обнаружил там огромную шишку.

– А тем временем ты пропустил самое интересное, – протянул Жар-Куул задумчиво, – рассказ этих тряпошников о прошлом был лишь прологом, поверь, я всё записал.

– Они сломали мою жизнь.

– Бывает.

– И виновны в моей смерти.

– Не без этого.

– А ещё, косвенно, – в смертях десятков тысяч других… они клеймили меня Хаосом.

– То, как спокойно ты говоришь, делает честь твоей выдержке и пугает до дрожи, юноша. Сочувствую, но, да, такова истина. Они переиначили твоё вероятное будущее для своих целей, как делали сотни раз со времён ухода моего отца из мира. – Сухая ладонь поднялась в усмиряющем жесте. – Об этом позже, это сейчас не важно. А важно было то, что хотел сказать Геднгейд после красного и синего тряпошников, юноша. Он открыл все… почти все свои карты и это чуть не вызвало бунт среди великих магов Валемара. Он посвятил их в свой замысел.

– Хочет подчинить всех себе чтобы вместе противостоять Господам, верно? Любой маг так сделал бы.

– Оказывается, не любой, – тихо ответил старик. – Гед Геднгейд созвал совет не для консолидации усилий, а, чтобы дать им шанс.

– Шанс?

– Спастись и спасти то, что должно быть им дорого.

– Что же?

– Память их народов, разумеется, их кровь, их наследие, их родовых духов, культуру, язык.

– Не понимаю.

– Он призвал их поторопиться и подготовить народы к исходу.

Майрон молчал, пытаясь вникнуть.

– От каждого народа по сто юношей и девушек. Записанные легенды, верования, традиции. Геднгейд просит магов собрать и привести указанное число здоровых, способных к воспроизводству особей, чтобы он смог «законсервировать» их вместе с культурными матрицами. Благодаря просторности Зеркального измерения удастся спасти несколько миллионов душ, но только если маги справятся с задачей.

Майрон ощутил во рту неприятный кислый привкус, будто от плохого табака, его высокий лоб пошёл морщинами, глаза сузились и потеряли яростный огонь.

– Всё ещё не понимаю.

– А что тут непонятного? Не чуешь ли, куда ветер дует? Гед Геднгейд, Отшельник из Керн-Роварра не намерен вступать в битву с Господами, когда они вернутся домой. Потому что ему не победить. Никак. Вместо этого он превращает долину, вот это всё, – рука, похожая на птичью лапку, обвела просторы Керн-Роварра, – в спасательное судно. Уже много лет готовится к тому, чтобы перетащить свои владения в другое измерение. Единственное, чего ему не хватает, – это доступ к энергии Астрала, но, когда Господа вернутся, ограничения, наложенные моим отцом, перестанут существовать окончательно, барьер спадёт. Геднгейд хочет сбежать, юноша, и он сбежит, прихватив всё, что только сможет.

Осень в долине была бархатной, климат держался на могучем погодном заклинании. По поверхности озера плавали перелётные гуси и лебеди с оранжевыми клювами, беззаботные птахи не ведали печалей, не знали, какая судьба нависла над ними. Созерцая этот яркий мир, Майрон был мрачен, ведь теперь он знал, что никто не встанет на защиту малых и слабых. Всё это обречено.

– Разве так… – голос хрипел и седовласому пришлось откашляться. – Разве так можно?

– А кто ему указ? Кто назначил его ответственным за мироздание и к чему-то обязал? – рассудил старик.

– Но… он же могущественнейший волшебник.

– Всего лишь могущественнейший волшебник. Чтобы справиться с этой бедой, юноша, мой отец принёс великую жертву. А ведь он был не просто великим, он был богоравным, неподражаемым, сильнейшим.

– Джассар говорил, что мы всего лишь слуги. Мы должны защищать…

– Он много чего говорил и, поверь, не всегда знал, что кто-то тщательно записывает, чтобы придавать всем его словам сакральный смысл. Хотя, да, запрет на владычество он накладывал сознательно, но не суть, юноша.

– Я не понимаю…

– Не понимаешь, как кто-то столь сильный не желает биться? – спросил старик бесцветным голосом. – Не все созданы для битв, а Геднгейд своё отвоевал давным-давно. Ещё пару лет назад он бы, может, и дерзнул, но не сейчас, жалкий бестелесный призрак. У него нет тела, ты знал? Узнал бы, если бы глядел пристальнее, ведь эти глаза открывают любую сокрытую истину.

– И что теперь?

– М-м-м, вопрос, достойный философского трактата, – вздохнул бессмертный. – Знаешь, был же и другой маг.

– Что? Какой ещё маг? О чём ты говоришь, старик?

– Другой маг, – повторил Жар-Куул, – не такой сильный как Геднгейд, но тоже весьма. И воинственный. Когда он узнал о грядущем, не сомневался ни минуты, стал готовиться к войне, собирать армию, строить твердыни, запасаться продовольствием и, что немаловажно, искать черновики. Он не являлся бескорыстным героем, о нет, такого жестокого деспота было поискать, но он считал весь этот мир своей собственностью и намеревался биться за него до последней капли крови. Как же звали этого смельчака…

– Прекрати, – пугающе тихо попросил Майрон Синда.

Но бессмертным страх неведом.

– Ах, да, Шивариус Многогранник. Славный был воин, и маг удивительной силы.

Вспомнилось предупреждение, оставленное намедни Илиасом Фортуной, просьба крепиться и готовиться.

– Я ни о чём не жалею, – сказал Майрон твёрдо. – И, если бы знал тогда, что за дела творились среди великих, всё равно убил бы это чудовище.

Хранитель Истории молчал, глядя на рива с полным равнодушием.

– Довольно, ты не заставишь меня чувствовать за собой вину или долг, – разозлился Майрон. – Я не обязан, и не трать слов…

Старик пожал плечами.

– Не буду тебя увещевать, – сказал он, щуря свои «грифельные» глаза, – это бессмысленно.

– Рад, что ты понял.

– Я-то давно понял, только ты никак не поймёшь, юноша. Незачем просить о том, что ты и так сделаешь. Сам, без принуждения, отправишься искать черновики моего отца.

– Зачем бы мне?

– Надежда, – был ответ. – Тряпошники все свои поступки мотивируют лишь тем, что им нужен Ответ на Вопрос. Но на самом деле они – создания моего отца, а не самостоятельные личности. Они его продолжение, из чего следует, что Ответ нужен был ему. Что-то терзало Жар-Саара всю жизнь, что-то настолько мучительное, что в определённый момент он просто исчез, оставив решать эту головоломку другим. Завещал свою дилемму.

– Сбежал, – выдохнул Майрон.

– Может быть, – не стал оспаривать бессмертный Жар-Куул. – А ты пойдёшь и попытаешься исправить это.

– Нет.

– Да. Прости, но, хотя с отмеченными Хаосом ничто не может быть предопределено, в твоих дальнейших действиях я уверен.

– Мне будет приятно тебя разубедить.

– Ты просто не можешь поступить иначе. Не из чувства вины, а потому, что, даже после всего остаёшься человеком благородного духа, – героем.

Майрон рассмеялся. Старик не мешал, глядел на лебедей и наматывал спутанную бороду на палец.

– Ну довольно, – сказал Майрон, – если ты не намерен поведать мне историю о Джассаре, старик, то этот разговор я продолжу только с хозяином долины. Если у него будет ещё что-нибудь ценное сказать мне…

– Человек благородного духа, – произнёс Жар-Куул безо всякого легкомыслия, задумчиво, – герой, который принимает удар на себя, идёт по пути жертвенности, указывает для мира путь. Всё это про тебя.

– Довольно делать вид, что знаешь меня.

– Я Хранитель Истрии. Не поверишь, какие люди и нелюди принимали меня в своих покоях, порой даже на смертном одре или во время войны, только чтобы их слова попали вот в эту книгу. Я записывал за королями и архимагами, демонами и небожителями. Многие сохранили о тебе воспоминания, о человек благородного духа. Ты герой, от этого не сбежать. И тебе всегда будет за кого драться.

Старик умолк и посмотрел Майрону за спину, где уже некоторое время стояла Райла.

– За тех, кто рядом, и за тех, кто далеко, – продолжил он, поднимаясь.

Хранитель Истории дрожащими руками перекинул через плечо ремень большой книги и ухватил посох.

– Обдумай ответ, который мне уже известен. Когда будешь готов, я скажу, что нужно делать дальше. А пока… пойду отдохну. За последний час я сказал больше, чем за последние три столетия. Болтовня утомляет…

Жар-Куул заковылял к галантерейщикам, а Майрон обернулся к Райле. Охотница на чудовищ выглядела растерянной, немного испуганной, однако, и радостной оттого, что видела его.

– В крепости был какой-то переполох, радужный маг сказал, что ты… тебя… Да сапог ему в зад, этому Фортуне, я так и не поняла!

Майрон вгляделся в её лицо, внимательнее осмотрел ауру. Поразительно, насколько более яркой она стала после изъятия ртути, а ведь прошло всего ничего времени.

– Как ты себя чувствуешь, Райла?

– О чём ты? Что случилось?!

– Как ты себя чувствуешь? – настаивал он.

– Хорошо. Мне… действительно хорошо. – Она покраснела, смущённо отвела взгляд. – Тренируюсь каждый день, бегаю, машу Олтахаром. Кажется, сил прибавилось.

– Я рад, – сказал Майрон. – Пойдём, хочу с тобой посоветоваться.

* * *

День 22 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, Керн-Роварр.

Двое схлестнулись на просторном балконе, который прилегал к обители Райлы. Она держала в руках грубый муляж собственного меча, сработанный из бронзы, а Майрон орудовал железным ломом длиной с бастардный клинок. Он нападал, она защищалась, держа муляж одной рукой за рукоять, а другой, – под «кабаньими клыками». Железный лом рисовал кончиком восьмёрку, словно рапира, с рёвом рассекал воздух, метил то в плечи, то в грудь, постоянно пытался обмануть, но не преуспевал, хотя финты поражали хитростью. Райле оставалось только продолжать дышать и надеяться, что кости в руках не треснут. Лязг стоял оглушительный.

– Хорошо. – Майрон разорвал дистанцию, опуская лом, утёр пот рукавом. – Моё восхищение, Райла…

Она со стоном выронила муляж и наконец-то прекратила поддерживать ритм дыхания, рот с жадностью глотал воздух, пряный пот тёк ручьями, напитывая сорочку, гудящие руки повисли плетьми, колени тряслись. Сегодня Райла Балекас практиковала Дыхание Второе, Панцирь Малхейна; ей приходилось использовать для обороны слабо подходящий инструмент, но Майрон говорил, что всё это условности.

Ни одно из Семи Дыханий не было жёстко привязано к тому или иному оружию. Разумеется, для Дыхания Первого удобнее держать в руках секиру, для Второго не помешает щит побольше и доспехи попрочнее, для Третьего подходило быстрое и лёгкое оружие, короткий меч или длинный кинжал, Четвёртое хорошо показывало себя с парным оружием и так далее. Условности, одни лишь условности. Можно яростно нападать и с шилом в руках, обороняться двуручным клинком; гарцевать, уходя от врага в тяжёлой броне и с пикой наперевес, а яд сделает любое оружие смертоносно-подлым, даже рыболовный крючок. Всё зависит от человека, его собственных качеств и тренированности.

Майрон решил попытаться научить Райлу Семи Дыханиям и та оказалась талантливой ученицей, восприняла незнакомую блажь серьёзно, стала вкладывать все силы без остатка. Он обучал её сразу Дыханиям Первому и Второму, и, хотя, обучение только началось, охотница совершила большой рывок.

– Боевой опыт даёт тебе преимущество с самого начала, главное, – научиться поддерживать дыхание дольше.

– Это… просто… – она едва могла говорить, – пытка… грудь… разрывается…

– Со временем ты сможешь сбивать свечное пламя на расстоянии восьми шагов одним выдохом и сидеть под водой так долго, что тебя посчитают утопшей.

– Да кому… это… надо?

Он пожал плечами.

Райла выпрямилась, с трудом подняла муляж и прислонила к перилам. На них стоял серебряный поднос, в графинах была тёплая вода с лимоном, и охотница стала пить из горла. Вода полилась по шее на грудь, делая сорочку ещё мокрее. Майрон заметил острые бугорки сосков, более явно проступившие под тканью, а она заметила, что он заметил и, покраснев, отвернулась.

В последнее время Райле казалось, будто пустые кожаные мешочки, оставшиеся от прежней прелести, стали наполняться. Они всё ещё выглядели жалко, словно у старухи, не познавшей радость материнства, но всё же… Нет! Бред! Стыдно позволять кому-то видеть остатки её женственности. Особенно ему.

– Слушай, Седой… ты всегда умел так драться?

– М-м-м?

– Всегда владел мечом?

– Нет. – Он налил себе воды в хрустальный бокал, сделал маленький глоток. – Волшебники не рубятся на мечах, если те не магические. А если меч магический, то зачем его портить таким безыскусным использованием? Можно метать заклинания как жезлом.

– Октавиан, – она опустила голову, вспомнив прежнего возлюбленного, – рассказывал, что у магов есть ограничения по выбору оружия. Как это работает?

Он задумался.

– Якобы когда-то Джассар сказал, что магам негоже хвататься за мечи и топоры, их оружие: посох, жезл и ритуальный нож. Это не жёсткий запрет, но большинство владетелей Дара действительно не выходят за упомянутый список. Ну и, опять же, есть производные, то есть всё древковое, дробящее и короткое клинковое оружие. Я всегда был хорош с рогатиной, протазаном, алебардой, копьём, булавой, шестопёром и кинжалами всех видов. Но меч не давался. Меня пытались научить, однако, всё кончалось пшиком.

– Но теперь твои навыки восхищают.

– Благодарю, – Майрон вернул бокал на поднос. – Думаю, дело в том, что я больше не волшебник.

Она накинула куртку, обернулась, взглянула ему в лицо и поняла, что стоит пока помолчать.

– Слишком много на себя взял во время войны, и моё астральное тело… как будто обгорело. Знаешь, как бывает, если слишком долго пролежишь на солнце. Сначала ты вроде покраснел, неважно себя чувствуешь, а потом теряешь сознание, рвёшь, и кожа слезает пластами. Вот что-то вроде этого, только хуже, и внутри. Не умер лишь благодаря Эгге.

Райла вспомнила доброе старушечье личико.

– Постепенно магия стала покидать меня, как женщина порой уходит от мужчины, сделавшегося калекой. Но пришло что-то иное.

– Иное? – тихо спросила она, подступая ближе.

– Знаешь, – на его лбу проступили морщины, задумчивый взгляд медленно блуждал по Керн-Роварру, – магия давала огромное могущество, даже осознать это в полной мере не получалось, пока не утратил. Но вместе с тем, когда она ушла я словно сбросил свинцовые вериги. Понимаешь?

– Да, как-то нет…

– Немощь духа компенсировалась мощью тела. Я стал расти словно подросток, обрёл такую силу и выносливость, о которых прежде без заклинаний и не мечтал. А ведь я и так мутант. Скорость рефлексов, сопротивление внешним раздражителям, иммунитет, всё улучшилось едва ли не на порядок. И вместе с тем ослабевало оружейное табу. Не в силах заниматься магией, я стал уделять время боевым практикам.

– Оу, – она окинула взглядом мощную фигуру, оценила ширину плеч, гибкость движений, царственную осанку, – так это не магия изменила твой облик.

– Только лицо, – тоже Эгге помогла, остальное изменилось как-то само. Отдохнула? Хорошо, давай-ка посмотрим, как ты можешь атаковать. Алгоритм Дыхания Первого помнишь?

Райла застонала, но за муляж взялась.

///

Гед Геднгейд пребывал на вершине своей крепости, парил в середине тридцатигранной залы, следя за работой всех служб, за всеми процессами, протекавшими в долине.

На заводах производились боевые техноголемы, там же преданные волшебники претерпевали процесс слияния с новыми, искусственными телами, чтобы присоединиться к Нержавеющей гвардии. В инкубатории зрели биоморфы, созданные на основании человеческих генов, – улучшенные, усложнённые, более защищённые люди с увеличенным боевым потенциалом. Всё в них было хорошо, только зрели медленно. На голубых мембранах грибовидных павильонов-гурханоулавливателей денно и нощно копилась драгоценная энергия. Обученные маги собирали, кристаллизовали её и направляли в подземные хранилища. Придёт время, когда вся эта магическая сила станет важным подспорьем в борьбе за выживание.

Но кроме хранилищ в глубинах под Керн-Роварром были многочисленные тоннели, жилые блоки, а также особо крупный инкубатор, где зрели совсем иные геноморфы, старая порода, приспособленная для горной войны.

В теле мёртвого великана добывались полезные ископаемые, заполнялись новые зеркальные хранилища, строились машины, работающие на гурхановой тяге, велась подготовка к исходу. Гед же контролировал каждый процесс, менял структуру тысяч лиг породы, создавая между хребтом и долиной прослойку изоляционного материала, строил сопла и защитные поля, которые смогут защищать Керн-Роварр от агрессивной среды и обеспечивать его мобильность. Выматывающая работа длиной в почти две декады. Кто бы знал, как тяжела она стала для бестелесного духа.

– За сим всё, учитель.

В тот час Геда Геднгейда посетили два его ученика, два архимага. Авангор доложился первым, как полагалось по старшинству и выслуге, но вот и молодой Фортуна закончил речь. Оба ждали реакции, но великий волшебник так и продолжал парить спиной к ним, а над его теменем висела сфера.

Авангор был стар и его жизнь уже много лет продлевалась только благодаря полной замене тела; органическая составляющая свелась к голове, нескольким позвонкам и нервной системе. Всё остальное было выковано в кузницах Геднгейда, закалено, зачаровано и собрано в виде техноголема, который единовременно предохранял Авангора от смерти, не давал ему больше стареть, и являлся боевым артефактом огромной разрушительной мощи. Архимаг служил своему учителю много десятилетий, его ненависть была перекована в верность, страх – в почтение. Именно Авангору было доверено возглавлять Нержавеющих.

С другой стороны, Илиас Фортуна, совсем молодой по меркам волшебников индивид, урождённый риденец, как и Авангор, безумно талантливый и амбициозный. Подумать только, когда он появился в долине Геднгейд не пожелал брать его на обучение, не увидел особого потенциала. Но Авангор что-то разглядел в земляке и повлиял на учителя. Время показало, что старший ученик оказался прав, но время же преподнесло ему сильное разочарование. Вместо того, чтобы присоединиться к ордену волшебников, постоянно служивших хозяину Керн-Роварра, Фортуна сбежал из долины и скоро занял высокое место в Гильдхолле, а потом и возглавил его. Правда, годы спустя он с горсткой подопечных приполз обратно, вытесненный, изгнанный, лишённый милости короля. На этот раз Авангор просил Геднгейда закрыть ворота для радужной швали, но не был услышан.

– Учитель? – тихо позвал Фортуна.

– Вы не чувствуете? – спросил Гед Геднгейд. – Что-то творится поблизости. Некий тёмный ритуал.

Архимаги терпеливо ждали, пока и до их восприятия не докатилась волна смертоносного негатива.

– Чувствую.

– Я тоже, учитель, – пробасил Авангор.

– Это ритуал призыва, – молвил Геднгейд хладнокровно. – Исполняйте свои обязанности, скоро на долину нападут.

Они быстро поклонились и телепортировались прочь.

У каждого из трёх приближённых Геда Геднгейда были свои обязанности. В случае нападения на Керн-Роварр старый мажордом Узхет отвечал за безопасность внутри Зеркального Оплота, его воле подчинялись духи-надзиратели, горгульи, големы, сеть мощных охранных заклинаний и, разумеется, самые страшные чудовища из всех вообразимых.

Авангор, когда начинала звучать тревога, выводил из казарм Нержавеющих. Они вполне могли бы достойно показать себя даже во времена Второй Войны Магов.

У молодого Фортуны обязанностей было меньше, первейшая из них, – не мешать старшим. Теперь, когда Могила Великана перешла на военное положение, он обязан был выйти вместе со своими волшебниками в долину и начать эвакуационные операции, переправить работников и штатский персонал в безопасные убежища под землёй, а дальше действовать по обстоятельствам.

///

Майрон оставил Райлу в скором времени, отправился к себе чтобы совершить омовение.

Он распустил косу, повесил одежду в шкаф и стал под парящий кипяток. Наслаждаясь бегом воды по телу, слушал громкое мяуканье Лаухальганды из гостиной и представлял, что скажет серому старику. Именно сегодня следовало дать ответ, и так уже порядком протянул. А ведь Гед Геднгейд тоже наверняка ждёт его решения, для того и призвал к себе… Седовласый не успел мысленно обозвать великого мага трусом, остановил себя, напомнил, что не вправе осуждать. Геднгейд мог бы сбежать сам уже давно, но решил спасти частички цивилизаций, которые наверняка не переживут явление Господ…

Продолжая размышлять, Майрон покинул ванную, но, не добравшись до шкафа, замер. По Зеркальному Оплоту стал разноситься громкий противный звук, – заклинание Тревога. Майрон рывком распахнул шкаф и вынул вешалку, оделся быстро, проверил оружие и оттянул в сторону край плаща.

– Лаухальганда!

Ушастый мячик запрыгнул в экстрамерный карман и вскоре Майрон уже шёл по бесконечным коридорам и анфиладам башни. Мимо него, грохотали колонны боевых техноголемов, летали под потолками горгульи, служители стайками скользили по своим делам, пока один не отбился и не преградил риву путь.

– Вам не следует находиться здесь.

Он был таким же как все остальные, мужчина неопределённого возраста с безжизненным и бессмысленным лицом, с пустотой в зеркальных глазах.

– Пошёл вон.

– Скоро здесь станет опасно.

– Вон, – повторил Майрон, продолжая идти.

– Мастер Узхет вот-вот выпустит в коридоры кошмары из Ида…

– Из Ида? – Майрон не испугался, но удивился. – Не задерживай меня и, быть может, успею.

– Если вы направляетесь к своей спутнице, то этот путь короче.

Служитель отплыл в сторону и стянул ткань с одного из зеркал. Их так хорошо прятали ради удобства Райлы, что Майрон успел позабыть о таком способе передвижения. Он шагнул в зеркальную гладь и сорвал ткань с другой сторону, едва не запнувшись об неё. Появившийся следом служитель быстро заскользил в сторону и через минуту они стояли перед нужными дверьми.

– Прошу, не выходите пока не смолкнет Тревога.

– Ничего не обещаю.

Майрон поспешил через сад к домику Райлы, отметив, что внутри карманного измерения Тревоги почти не слышно.

– Райла? – Он вошёл под крышу, прислушался. – Райла?

Оказалось, что охотница спала в горячей ванне, благоухавшей ароматами полевого разнотравья. Майрон вернулся за дверь и позвал громче.

– Кто здесь?!

– Это я. В крепости что-то происходит, кажется, на долину напали.

Она растерялась, судя по заминке, но быстро собралась.

– Подай мне одежду из шкафа, пожалуйста.

Так он и сделал, а затем почувствовал вдруг мощные возмущения в Астрале, будто что-то огромное и гнетуще-гнилостное взяло, да и родилось на пустом месте. Волосы вздыбились. Действуя по наитию, Майрон пошёл сквозь сад на балкон, его взгляд устремился на северо-восток.

Вскоре Райла присоединилась, продолжая сушить волосы пушистым полотенцем.

– И что же? – спросил она.

///

Три десятка Нержавеющих пробудили полётные артефакты и выпорхнули в небо через высотные врата. Авангор возглавлял клин, держась северо-восточного направления, до края долины с их скоростью можно было добраться за минуты. Ощущение тёмной волны непрестанно нарастало.

– Выше, – приказал Авангор и первым устремился вверх.

В ментальном эфире всех Нержавеющих зазвучал голос повелителя.

– Задействуйте компоновку чар «Воин Света», – приказывал Геднгейд из тридцатигранной залы, – оставайтесь на господствующей высоте и ждите указаний.

Приказ был исполнен немедленно и в точности. Большинство Нержавеющих были созданы по схожим лекалам: головы, защищённые округлыми шлемами с зеркальными забралами; массивные чёрные тела, похожие на покрытых бронёй великанов, тут и там в ней сверкали кристаллы, пылали магические символы, чертежи; оружием мощные боевые артефакты дальнего боя в виде ручных бомбард, – чаромёты, а также магические копья, мечи, глефы, алебарды.

Заметно выделялся среди прочих только Авангор, он был первым, прототипом, неоднократно улучшавшимся за многие десятилетия службы. Его тело являлось самым крупным; тяжёлый шестиствольный чаромёт заменял левую руку, а в правой архимаг держал магический молот на длинной рукояти; из горбатой спины торчала труба, изрыгавшая дым, в гнёздах на груди спали заряженные смертоносными заклинаниями снаряды, а живот мог распахнуться как пасть и изрыгнуть вулканический жар. Его лицо не скрывалось под забралом; голова сидела в гнезде над грудью, частично покрытая металлом, с пылающим красным шаром в левой глазнице,

– Переход к компоновке «Воин Света» завершён, – доложил Авангор в башню.

Теперь все магические знаки на броне Нержавеющих ровно светились белым. Тем временем над вершинами хребта, опоясывавшего плечо великана, поднялся столб дыма. Присутствие чего-то огромного и злого проявлялось особенно сильно, даже закалённые в боях ветераны ощутили гнетущую тяжесть в душах. Вот над вершинами поднялась огромная пятерня, вонзилась в снег, и он стал чернеть, пропитываться скверной. За первой рукой появились десятки, они напряглись и подтянули наверх громадную тёмную тушу.

Геднгейд наблюдал через око Авангора сгусток Тьмы, состоявший из сотен искажённых лиц, распахнутых пастей, безумных глаз и длинных, очень длинных рук. Диаметр этого чёрного кома составлял приблизительно двести шагов[18], оно постоянно вытягивало и втягивало щупальца-языки, вращало алыми буркалами и кричало. Многоголосый вой ужаса ввинчивался в душу смертных.

– Даже старый безумец Димитр не додумался до такого, – прозвучало тихое в голове Авангора.

– Учитель?

– Воины, – Геднгейд заговорил внятно, – перед вами истинное воплощение Тьмы, эмблема по имени Гекатонхейр. Проявляйте всю возможную осторожность и попытайтесь задержать его, пока остальная гвардия не пробудится.

«Попытайтесь задержать,» – отметил Авангор. Повелитель не верил, что у его воинов есть шанс на победу, но всё равно предоставлял им делать их дело.

Гекатонхейр пришёл в движение, протянул одну из десятков рук в сторону башни-гурханосборника, сдавил и раскрошил её. Весь заряд, что хранила башня, был поглощён. Ещё несколько мгновений эмблема Тьмы держалась на прежнем месте, а потом стремительно бросилась вниз, в долину, устремилась гигантским пауком. Там, где руки касались камня, он трещал и дробился под натиском скверны.

– Гвардия, за мной!

Нержавеющие двинулись навстречу врагу, они были стремительны и полны заклинаний; чаромёты стали кромсать колыхавшееся тело ослепительно-белыми лучами, пронзать его насквозь, выжигая и вымаривая целые шматы чёрной слизи, но Гекатонхейр лишь немного замедлился, заметался из стороны в сторону. Туша перепрыгивала с одной скальной гряды на другую, скользила по склонам всё ниже… и росла.

– Номера с первого по двенадцатый, организуйте внизу стену света.

Нержавеющие устремились ниже по горному склону, образовали вогнутое построение.

– Готовы.

– Стреляйте.

Животы Нержавеющих распахнулись, исторгая сияние и от воя эмблемы сама реальность пошла волнами. Некоторое время Авангор был слеп, но по мере того, как иссякал заряд гастро-излучателей, краски возвращались и…

– Учитель, возможно ли, что Гекатонхейр обращает наши атаки себе на пользу?

– Нет, – ответил Гед Геднгейд. – Абсолютное воплощение Тьмы страдает от магии Света не меньше, чем любое иное, однако, его витальный потенциал огромен. Рост происходит за счёт поглощения материи, а также духовной составляющей.

Авангор изучил весь путь врага, – длинную рваную траншею, почерневшие от скверны камни… вероятно, Гекатонхейр поглотил тысячи стоунов породы, пока мчался вниз.

– Он жрёт мелких духов как кит поедает криль, – продолжал размышлять Геднгейд, наблюдая за кляксой, – втягивает в себя духов камня, воздуха, мха, насекомых, всё, на что обычно не принято обращать внимания. Тьма поглощает, как говорил мне старый учитель. Тьма поглощает всё.

После атаки Нержавеющих Гекатонхейр остановился, втянул руки в тушу и стал похож на громадного клеща, сосущего кровь. Лица в верхней части кома высунули языки-кнуты и теперь лизали воздух, вылавливая ветряных духов; нижние вгрызались в камень, отчего появился грохочущий хруст. А потом все рты исторгли протяжный переливчатый рёв, от которого по всему склону разверзлись трещины. Эхо ворвалось в новые ущелья, ширя их, гора треснула как изъеденный гнилью зуб, грандиозное сотрясение подняло облако пыли, а четверо из тридцати магов погибли, – их души были вырваны из тел.

Не прошло и десяти ударов сердца, как Гекатонхейр выбрался из-под завала, проев себе путь. Он стал вдесятеро больше себя прежнего, отныне это была не прыткая клякса, а сущность, сожравшая душу целой горы, сама ставшая горой. И она не насытилась, не успокоилась. Перебирая сотнями чёрных рук, эмблема поползла по телу мёртвого великана в сторону посёлка заводских рабочих.

Из её верхних ртов струились ядовитые миазмы, из нижних лились потоки мелкого гнуса, – низшие эмблемы Тьмы, безымянные, безликие капли зла в форме пауков, скорпионов, змей и сколопендр; на крыло встали тьмы и тьмы летучих тварей. Гекатонхейр сделался передвижным кругом призыва.

Нержавеющие вынужденно перешли в оборону, когда туча летающих эмблем поглотила их. Лучи света испепеляли тварей Тьмы сотнями, прорубали дыры в сплошном пологе черноты, но поток мелких демонов многократно перекрывал старания боевых магов.

– Держитесь, – приказал Гед Геднгейд сквозь шелест тысяч крыльев, – пробуждение полностью завершено, к вам на подмогу уже спешат.

Существование в искусственном теле было испытанием, которое не всякий разум способен выдержать, посему, чтобы гвардейцы не сходили с ума, создатель погружал их в дрёму. Только Авангор мог осознавать себя сплавом плоти и металла постоянно, только его разум был достаточно твёрд.

Зеркальный Оплот распахнул высотные врата и к месту битвы устремились все пробуждённые Нержавеющие, сто шестнадцать боевых братьев. Под командованием старшего архимага они проредили верхнюю Тьму, почти изожгли её, а потом в груди каждого раскрылись залповые каморы. Неся конфигурацию «Воин Света», Нержавеющие обрушили на нижнюю Тьму самоходные реактивные заряды и потопили Керн-Роварр в ослепительном сиянии.

К тому мгновению, когда он наконец угас, магов осталось чуть меньше сотни, и это оказались самые тяжёлые потери за всю историю долины, шестая часть элитной гвардии погибла.

– Мы не преуспели, учитель.

Несметное множество безымянных эмблем сгинуло под световым градом, но Гекатонхейра лишь потрепало. В его бесформенной колышущейся туше открылась огромная рана, трепетала чёрная слизь, клацали зубами кричащие лица, и посреди всей этой мешанины, лишь на несколько мгновений Авангору удалось видеть крохотную человеческую фигурку. Рана быстро зарастала и чудовище выпустило руки, оно немного уменьшилось, но и ускорилось.

Направление движение изменилось, теперь высшая эмблема двигалась прямо к големостроительному заводу.

– Илиас полностью завершил эвакуацию рабочего посёлка, большинство других предприятий на поверхности тоже пусты. Вы добыли им это время, Авангор. Но завод слишком сложен, его нельзя просто остановить, чтобы потом не перестраивать всю производственную линию. Она сама себя разрушит.

– Мы добудем больше времени, учитель. Но я боюсь, что наших сил может не хватить. Если придётся, мы все примем смерть… Разрешите применить Купол Света.

Геднгейд ответил не сразу.

– Сам по себе купол его надолго не удержит.

– Но ослабит, учитель. Я войду внутрь и сражусь с ним.

Вновь заминка. Гекатонхейр полз под непрекращающимися атаками, копья света пронзали его беспрестанно, Нержавеющие расходовали тысячи иоров, но эмблема продолжала существовать. Более того, она вновь стала расти, поглощая уже плоть мёртвого великана.

– Действуй. Мне нужно ещё немного времени на подготовку.

– Вы намерены выступить сами? Учитель?

Великий волшебник перестал отвечать и Авангор понял, что больше не потеряет ни мгновения. По его приказу к земле устремилось больше половины гвардейцев. Они окружили Гекатонхейра широким построением и пробудили одно и то же заклинание. Купол Света воздвигся над чудовищем, использовав архимагов как опоры, световая грань отрезала его даже от земли, чтобы тварь не ушла на глубину. Полусферическая клетка могла сдержать любое отродье Тьмы, даже Трёх Одиноких, даже Корень Зла, но первый же удар обезумевшего Гекатонхейра заставил её трещать.

///

– Что б меня крыл старый вонючий гном, – хрипло лепетала Райла, глядя через телескоп, – рвать их матерей, что творится?!

– Сильные, – мрачно оценил Майрон, глядя на метавшихся по небу волшебников. – Яркие ауры, мощные заклинания… магия Света высокого уровня.

– Седой, что это?!

– Какое-то порождение Тьмы… не знаю, но скверной добивает и сюда, дышать трудно. Высшая эмблема? Возможно, однако, ничего подобного в атласах я…

– А ничего, что мы снаружи? – обеспокоенно спросила охотница.

Он поморщился, пожал плечами:

– Если они не осилят, то будет не важно, где мы, внутри или снаружи. Эта сущность всю долину сравняет с землёй.

Его уха достиг некий шум, Райла тоже услышала и посмотрела на двери, ведшие в сад. Они добрались до дома, где жила охотница, а внутри их ждала эльфка.

Среди сородичей её рост считался средним; поджарая суховатая фигура, волосы, собранные в пучок и лицо… намного менее эльфское, словно с примесью человеческой крови. Пара оранжевых глаза глядела с насмешливым прищуром, отчего вокруг собирались морщинки, – знак глубокой старости. Наёмница носила всё ту же лёгкую кожаную курточку и штаны, хорошие старые полуботинки; на перевязи в алых ножнах лежала рапира, а на рукаве куртки раскинул крылья шеврон-огненная птица.

– Грандье Сезир?

– Майрон Синда и Фринна Белая Ворона, – эльфка не спрашивала, но утверждала. – Ну что, детишки, готовы бежать?

Глава 10

День 22 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, Керн-Роварр.

– Нет, – ответил он за двоих.

– А придётся, – улыбнулась галантерейщица шире, – ведь в башню проникли враги, и, сдаётся мне, им нужна твоя книжица, парень. И книжица Геда, разумеется. Мы с господином Гроз припрячем вас пока не поздно.

Светоч Гнева выпал ему в ладонь и с гудением вытянул клинок.

– Не вижу причин доверять тебе, незнакомка.

Та глянула на твёрдый огонь, стянула с руки перчатку, подступила и сжала его пальцами. Райла охнула.

– Парень, видел, что происходит снаружи?

– Я видел.

– Хорошо. Старый Грифель говорит, что к нам явился Гекатонхейр, и даже я не знаю, что это такое. Но с слов старика нет никакой уверенности, что Керн-Роварр или Гед Геднгейд переживут этот день. Так вот пока снаружи гремит, в крепость проникли враги, а местный хозяин не отвечает на ментальные призывы. Видимо засунул голову oyun arche[19], как и его дряхлый мажордом. Я спрятала Хранителя Истории чтобы под шумок увезти, если понадобится, а заодно и вас, детишки могу прихватить. Иначе…

Что-то влетело в гостиную и хлопнуло, всё заволок густой дым. Мимик, дотоле притворявшийся капюшоном, охватил голову Майрона, превратившись в стальной шлем без глазниц. По тому, как мельчайшие иголочки впились в кожу, рив понял направление удара и вскинул меч. Руку тряхнуло, он принял оборонительную стойку; мимик кольнул сзади и справа, Майрон ударил туда, почувствовал сопротивление; новая атака пришла слева, иглы смогли даже передать угол, и рив блокировал вражеский… вероятно клинок. Так, семь раз седовласый отразил удары вслепую, но ещё четыре он пропустил, и клинки распороли плащ; что-то вонзилось в грудь и в спину. Потом разверзлось Пекло.

Несколько ударов сердца вокруг бушевал жар и всё стихло. Мимик сполз обратно, уцепившись за воротник, а Майрон увидел в густом дыму почерневшую комнату, полную едкого дыма. Райла лежала на полу и надсадно кашляла, Грандье Сезир стояла с обнажённой рапирой в руке, её клинок и глаза пылали оранжевым пламенем.

– Троих поджарила, – сказала она с лихой улыбкой, – но ещё трое успели сбежать, ловкие твари. А ты неплохо двигаешься вслепую, парень, одного подранил!

Майрон не ответил, быстро избавился от метательных ножей, застрявших в кольчужной подкладке и бросился к Райле. Та уже сама поднималась, её лицо было мокрым от слёз, кашель тряс всё тело, охотница показывала на шкаф, прося достать её оружие.

– Кто это был? – спросил Майрон, когда они вместе вышли в коридор.

– Такие тихие, быстрые и незаметные? – переспросила эльфка, шагая впереди. – Моккахины, если я ещё хоть что-то понимаю.

Он не сразу, но смог вспомнить слово, прочитанное в далёком прошлом.

– Чего им… в смысле, для чего им черновики?

– Спроси что полегче, парень, эти полудохлики сейчас под Алым Драконом, вот и думай.

– …Отвлечение внимания.

Эльфка хмыкнула и прибавила шаг.

Внутри башни стало темно, все окна оказались замурованы, а волшебные светильники теперь давали гнетущий сиреневый свет. Ощущение опасности росло.

– Стоять. Тихо.

Впереди на перекрёстке двух широких коридоров появилось странное существо. Бледный голый всадник с шестью красными глазами и охапкой чёрных копий, восседал на животном, походившем на гигантского паука с лицом годовалого младенца. Сезир сделала несколько быстрых шагов, заняла фехтовальную стойку и совершила три молниеносных колющих выпада, – с клинка сорвалось три огненных стрелы, которые не оставили от чудовища даже пепла.

– Тощие охотники ночных степей, – молвила эльфка, – не самые страшные твари Ида, но обычно они поодиночке не разъезжают, так что вострите ушки.

– Их призвал мажордом? – даже в складывавшихся обстоятельствах Майрон не мог удержать любопытство.

– Узхет, – уникальный адвомаг[20], у него связь с измерением Кошмаров, вот и натаскал… осторожно.

В округлой зале с фонтаном и прекрасными живыми картинами раскинуло голые ветви дерево, или сущность, притворявшаяся деревом. В корнях валялись голые черепа, они перешёптывались друг с другом, напевали и тихо смеялись, а дерево шевелило ветвями как на ветру.

– Если подойдём ближе, то захотим улечься и отдохнуть, – сказала Сезир, отступая, – и огонь его не возьмёт. Придётся обходить.

Майрон шёл за ней, сначала поддерживая Райлу, а когда охотница совсем оправилась, решил задать вопрос:

– Куда ты нас ведёшь?

– Глубоко под землю, – сказала эльфка, – там у Геднгейда собственная железноколёсная станция и даже тайная колея есть. Надёжное местечко. Если по-настоящему припечёт, то смогу вывезти вас из долины.

Некоторое время он молчал, прислушиваясь к мощным волнам, прокатывавшимся по Астралу. Снаружи происходило грандиозное сражение. Райла тоже молчала, она шла не за галантерейщицей, а за ним, куда Майрон, – туда и охотница, поэтому, когда остановился он, женщина замерла подле.

– Эй, парень?

Майрон громко принюхивался, потом резко повернулся к коридору справа. Он чувствовал тонкий, почти исчезающий, но такой знакомый запах… смрад невероятно древнего болота, полного мертвецов. Прежде седовласый ощущал его лишь раз, но запомнил до конца дней.

– Я вас догоню.

– Парень, я что, плохо говорю на вестерлингве? – возмутилась древняя. – Нам нужно спрятаться пока всё здесь не сравняли с землёй.

Но он не слушал, а рылся по карманам, проверял швы, всматривался так пристально, что чувствовал сердцебиение в глазных яблоках, пока не приметил крохотное энергетическое пятнышко внутри рукава куртки. С трудом просунув пальцы, Майрон изъял на сиреневый свет что-то тоненькое и прозрачное, похожее на рыбью чешуйку.

– Вот, как они нашли меня в чужих покоях, – овеществлённое заклинание-маяк. Судя по всему, работает на принципе инакоизмерных струн. В крепости есть предатель, он пометил меня для них, а значит, поможет найти дорогу и к другому черновику.

– Это не наше дело.

– Отчего же? Хранитель Истории говорит, что от этих книг может зависеть будущее Валемара.

– Парень, – усмехнулась Грандье Сезир иронично, – я не беспокоюсь о будущем Валемара, пока мне за это не платят. Вас пришла вытащить только из уважения к старику, он попросил…

– Отведи Райлу вниз, я пойду за вторым черновиком.

– Я с тобой! – заявила охотница.

– Слишком опасно, – бросил он.

– Не говори мне про опасность! Жрала её на завтрак, обед и ужин семь лет…

– Райла, – он пристально посмотрел ей в глаза, – пожалуйста. Один я сильнее, а если с тобой что-нибудь случится… что-нибудь ещё, я себе не прощу.

Какое-то мгновение казалось, что он вот-вот поцелует охотницу, но желтоглазый демон унёсся прочь.

– Сука, – тихо отметила Грандье Сезир, – а какой момент был, правда, малышка?

– Закрой пасть, а то я тебя кончу, – так же тихо ответила Райла, глядя Майрону вослед.

– Кусачая, люблю таких, – усмехнулась галантерейщица. – Но в одном он прав, тебе лучше пойти со мной.

– …Иду.

///

Отряд моккахинов спустился очень быстро, они прыгали с высоты и приземлялись как лягушки, оставаясь невредимыми. Покинув предгорья, убийцы ринулись по плечу мёртвого великана, обгоняя ветер, но у самой крепости обернулись медлительными тенями.

Путь, указанный Арамом Бритвой, пока что был относительно безопасен. В том месте, к которому он привёл, магическая защита крепости имела изъян, – плотный кокон заклинаний совсем чуть не соединялся краями. Кто-то столь скрытный и искусный как моккахины, вполне мог проскользнуть незамеченным, но вместо этого им пришлось залечь среди сочных трав и цветов. Нужно было ждать.

Наконец в вышине промчалось три десятка металлических фигурок, а там, откуда пришли убийцы, на вершинах гор возникла жирная чёрная точка. Зиру не владела магией, не могла ощущать потоки Астрала, но даже ей стало не по себе от накатившей волны. Страх, ненависть, боль, тоска, обида, гнев и великий голод, – все эти чувства завыли у неё в сердце вихрями. Чёрная точка понеслась вниз по склонам, стремительно увеличиваясь, с небес пролился дождь световых копий, и земля задрожала. Отныне, можно было не сомневаться, что внимание хозяина долины сосредоточится на Эгидиусе.

– За мной.

Моккахины поползли по стенам крепости, – крохотные мурашки на гигантском зеркале. Некоторые из врат находились высоко над землёй и одна пара створок была гостеприимно приоткрыта. Убийцы проникли внутрь.

– Как удобно, – тихо проскрежетала Зиру.

Арам заставил их выучить путь только до этого места, сказав, что дальнейшие указания оставит его человек в долине. И тот оставил. В коридоре, обрывавшемся высотными вратами, лежала кожаная сума. Внутри обнаружилось несколько оранжево-красных камней, напоминавших застывший огонь, один тонкий диск синеватого металла, с десяток металлических же шаров, карта и… записка.

«Поздравляю, вы зашли намного дальше, чем удавалось иным. Не без помощи, разумеется. Карта приведёт вас ко входу в хранилище, где ждёт первый черновик. Диск укажет путь ко второму черновику, изъять его должно быть не так сложно, как первый, но не теряйте бдительности. Остальное, – мои подарки. Камни уберегут вас от сторожевых духов и сделают незаметными для оживших кошмаров, пробуждающее слово приложено в конце. Держитесь подальше от зеркал, особенно от тех, что не занавешены. Что же до шариков, – это гренады с керберитовым шламом. Дёргаете за кольца, срабатывает кресало, и, если слышите шипение запала, бросайте; очень опасно для магических существ. Но использование их сразу будет означать, что вы в полушаге от провала. Удачи вам, и не забудьте ключ».

Она перечитала письмо, полезла в пустую сумку и нашла на самом дне маленький молоточек странной формы, в котором блестел крохотный алмаз, – стеклорез. Вот, чем она вскроет нужное зеркало, когда найдёт.

Зиру выучила пробуждающее слово, запомнила карту и передала письмо убийцам. Взяла гренаду, шарик величиной с яблоко оказался тяжёлым, хотя, корпус явно был из тонкой латуни. Керберитовый шлам? Значит, кто-то уже догадался делать гренады против магов, да ещё и с новым видом запала.

Шестерых Зиру отрядила для поиска второго черновика, а сама решила заняться хранилищем.

– Как только получите книгу, присоединитесь к нам. Действуйте быстро.

– Повинуемся, саидати, – ответил старший в шестёрке.

Путь продолжился. Они строго придерживались маршрута, двигаясь ползком по потолкам, прятались за колоннами, растворялись в тенях. В бесконечном лабиринте Оплота тем временем передвигались огромные техноголемы, всё вокруг высматривали горгульи, сторожевые духи то и дело выходили прямо из стен и в стенах же пропадали, а потом появились чудовища. Всегда неизменно уродливые бесподобно жуткие создания принялись бродить по Зеркальному Оплоту. Друг к другу они не испытывали интереса, но двигались с такой хищной грацией, с такой затаённой злобой, что всякий нарушитель, попавшийся им, был бы обречён.

И всё же моккахины не попались ни разу. Путь, отмеченный для них, уводил на задворки, далеко от важных помещений, туда, где в тупике лежало разрубленное пополам тело служителя, а над ним парило ртутное зеркало, – буквально ртутная плоскость овальной формы, без рамы парившая над останками.

Зиру и два моккахина впервые за долгое время спустились на пол. Слуги ждали, когда она выберет. Она выбрала, и один убийца коснулся зеркала первым. По ртути пошли волны, пальцы проникли внутрь, затем погрузилась рука, и вот он уже исчез. Несколько мгновений Зиру следила за отражениями, затем появилась рука первопроходца и призвала следовать.

Они оказались в тёмной пустоте без потолка, пола и стен, разрезанной только длинным мостом твёрдого света. В ней висели зеркала, свет поигрывал на рамах и плутал в матовом стекле. Незваные гости двигались едва ли не осторожнее, чем прежде. Второй моккахин получил указание жестом и прыгнул. Он ухватился за раму большого зеркала, и то пришло в движение, но не упало, – у зеркала оказалась стабильная горизонтальная ось. Убийца повис, когда оно прокрутилось, но легко вскарабкался обратно и, смещая центр тяжести, встал на зеркале прямо.

– Ищите.

Зиру прыгнула вслед за слугами. Зеркала вращались, а моккахины порхали над чернотой от рамы к раме, пристально изучая их. Госпожа убийц не подозревала, сколько работы предстояло сделать в хранилище, Арам, разумеется, говорил, но… их были сотни! А что, если Эгидиус не сможет продержать на себе внимание достаточно долго?

Трое взбирались то выше, то ниже, осматривали, и даже ощупывали рамы. Большинство зеркал были матовыми и это шло не на пользу, ведь Зиру интересовали именно такие. Арам заведомо сообщил, что черновик хранится в матовом зеркале прямоугольной формы и достаточно крупного размера. Но таких было большинство!

Когда в хранилище проникли три моккахина, один из которых оказался ранен, Зиру спрыгнула на мост.

– Подробности? – скрежетнула она.

Слуги опустились на колени.

– Мы подвели вас, саидати. С ним была Грандье Сезир.

Госпожа убийц с тихим хрустом изменила положение головы.

– Кто «он»?

– Майрон Синда, саидати.

Она вздрогнула как от сильного удара в подбрюшье, чуть не упала, взгляд утратил фокус, кулаки сами собой сжались. Майрон Синда, ну разумеется! Два черновика в одном месте, она даже не подумала о том, что один из них может и должен принадлежать этому ублюдку! Была слишком поглощена мыслями об отце, Эгидиусе, и злобой на Арама. А он здесь, Синда рядом!

В воображении Зиру уже неслась по коридорам навстречу кровному врагу, и старая шлюха Сезир не пугала, как не пугал гнев Арама Бритвы, и ничто иное во всём мире… пока пред внутренним взором не предстало лицо её великого отца. Сейчас она поддастся ненависти и погибнет. Либо окажется в темнице без рук и ног, а Второго Учителя никто так и не вернёт. Как же он будет разочарован.

– Ты, можешь искать?

– Да, саидати, – ответил подранок.

– Тогда ищите, – заскрежетала Зиру, – все ищите!

Им нужны оба черновика, но для начала надо получить хоть один.

Дело пошло почти вдвое быстрее. Госпожа убийц металась от зеркала к зеркалу, но в голове звенела лишь одна мысль: её самый ненавистный, самый лютый враг был рядом! Зиру то и дело замирала, балансируя посреди пустоты, оттого что понимала, – не может рассмотреть раму у себя перед носом, не может сосредоточить внимание. Всё её естество бушевало… а потом в хранилище проник он.

Чёрный мужчина с серебряной головой, огромный, как мохобород. Он сделал по мосту всего несколько шагов, осмотрелся и Зиру едва не соскользнула во тьму, – его глаза поражали, горящие янтарные угли, глаза дракона… глаза её великого отца.

Майрон Синда принюхался, повернул голову вправо, влево, облизнул губы и заговорил громким тяжёлым голосом:

– Я слышу, как бьются ваши сердца. Через раз, но бьются. Я чую как вы пахнете, полумёртвые. А ещё я чую скверну… Наружу кроме как через меня вам не попасть, а уж я-то никуда не денусь.

Зиру бросила стеклорез ближайшему слуге.

– Ищите дальше.

Затем она сделала то, чего её учили не делать никогда, – открылась жертве перед ударом. Госпожа убийц спрыгнула на мост в пятнадцати шагах от гиганта, сняла маску и стянула с головы облегающий капюшон. Майрон Синда смотрел ей в лицо без страха и отвращения, но и без интереса, принял врождённое уродство как данность. Из его руки вытянулся гудящий огненный клинок.

– Да, это ты, – сказал он, – это от тебя так несёт распадом тысячелетий. С кем имею… честь?

– Моё имя Зиру, – пронзительно скрежетнула она, – ты убил моего отца, готовься к смерти!

Из предплечий, сквозь кисти рук и пальцы нарушу проросло восемь длинных изогнутых когтей, – лучшая гномья сталь, покрытая рунами и алмазным напылением. Ужасно визжа, Зиру метнулась к ненавистному врагу.

///

Авангор опустился на землю и зашагал к куполу, труба, росшая из его спины, стала выпускать дым тугой струёй, все тайнописные знаки на броне пустились в пляс, а в желудочном отсеке плавилось три куска кристаллизованной гурханы. Заряд, который они давали архимагу был колоссален, все ускорители иоров внутри тела неистово гудели. Створки гастро-излучателя, похожего на металлическую полусферу, распахнулись, исторгая наружу поток текучего света. Он оформился в пару громадных рук, смешался с дымом из трубы и начал лепить в вышине новое тело. Дребезжащая оболочка Авангора не выдержала напряжение, залязгала, развалилась, её детали подхватил и вознёс в самое сердце творящегося заклинания ураган магии.

Наконец Облик Мощи был завершён, – из дыма, света и металла было создано тело исполинского ящера, бескрылого дракона. Его гребень сверкал чернённой сталью, из алой глотки сочилась магма, а очи были огненными шахтами. Авангор всё рос, создавая себе массу из гурханы, становясь всё больше, всё тяжелее. Это требовало больших усилий, с каждой лишней тысячей стоунов росло непомерное давление, но архимаг должен был стать достаточно большим, чтобы потягаться с эмблемой.

В новом обличье Авангор ступил под Купол Света и изрыгнул на Гекатонхейра целое озеро расплавленного камня. Тварь завопила сотнями глоток, вцепилась в плоть стального дракона и архимаг ощутил жгучую боль, – скверна потекла по его энергопроводящим контурам. Эта мука была чем-то большим, нежели телесная рана, скверна могла достичь самой души, и Авангор дёрнулся, обрывая множество рук. Он изрыгнул новую порцию магмы, – Гекатонхейр неистово завыл, ибо Тьма знает боль как никто иной. Однако же этого было недостаточно, чтобы разрушить эмблему, и потому Авангор собрал все силы.

Его пасть распахнулась шире, меж стальных зубов над сегментарным языком родилась маленькая светящаяся точка, которая с тонким писком вытянулась в копьё испепеляющего света. Гекатонхейр закричал от боли, луч обрубил сотни его рук, покромсал колышущуюся массу лиц, испарил больше половины тела и лишь тогда иссяк. Плазменное дыхание могло стирать целые горы, но требовало колоссального напряжения сил. Стоило, однако, дракону попытаться перевести дух, как эмблема стала возвращаться к прежней форме, из тела потянулись сотни новых рук.

Авангор бился изо всех сил, его мощь не уступала стихийному бедствию, на его стороне был Купол Света, не дававший Гекатонхейру подпитываться и постоянно жёгший, но всего этого оказалось мало. Всего запаса гурханы, всей прочности чар, многовекового опыта битв и силы духа было мало, чтобы остановить воплощение Тьмы. Потому что она была ненавистью, болью, отчаянием и страхом, а эти грани негатива бесконечны. Авангор бился, но проигрывал, его оружие оказалось недостаточно действенным.

– Тьма поглощает, – шипели, выли, кричали и визжали бесчисленные лица, пока длинные языки и чёрные руки окутывали металлического дракона, – ТЬМА ПОГЛОЩАЕТ ВСЁ!!!

Боль была неописуемо сильна, астральное тело архимага трясли судороги, духовный яд разлагал его, ещё чуть, ещё совсем немного и разрушение станет необратимым.

– Довольно, – сквозь грохот битвы донёсся далёкий голос учителя, – отступайте.

Великая сила вырвала Авангора из объятий, раскалённый и дымящийся он вернулся в прежнюю форму, ударился оземь и создал расплавленный кратер. Долго валяться не стал, боль – не причина проявлять слабость. Поэтому он заставил искусственное тело повиноваться, поднялся и передал другим Нержавеющим приказ учителя. Они разорвали Купол Света и одиннадцать из пятидесяти трёх уже не смогли подняться в небо, – держали общее заклинание, жгли эмблему, а когда пришло время отпустить плетение, отпустили вместе с ним и остатки своих жизней. Выгорели.

Нержавеющие поднялись выше в небеса, наблюдая, как Гекатонхейр продолжил движение. Вот он опять ползёт к заводу, перебирая чёрными руками; выпустил в небо языки, вгрызся в камень пастями, растёт и растёт.

Внезапно с вышины, из-за облаков опустились крылатые сущности. Вестники Света, – так звалось это заклинание. Амлотиане назвали бы их ангелами, но ничего божественного в Вестниках не было, лишь ещё одно творение почти утраченной люменомантии. Три сотни Вестников зависли над эмблемой и распались, породив мириады ярких искорок. Когда всё это великолепие опустилось на Гекатонхейра, чудовище закричало так, как не кричало ещё ни разу. Сам Астрал возопил от боли, в горах на много дневных переходов округ началась тряска и сотни лавин, камнепадов устремились вниз, эхо достигло равнин и многие слабые телом и духом скончались.

Эмблема уцелела, даже такой удар, готовившийся долгое время, не смог её развоплотить. А тем временем из Зеркального Оплота телепортировался Гед Геднгейд. Он завис в воздухе радом с учеником и оглядел помятое тело того.

– Уходите обратно, – приказал великий волшебник, – дальше я сам.

– Учитель, мы ещё можем быть полезны.

– Вы и были полезны. Но больше не прятаться мне за чужими спинами.

///

Майрон нёсся на зловонье тысяч трупов, гнивших в болоте тысячи лет. Он почти что летел, обходя боевых големов, избегая сторожевых духов и кошмары Ида. Всё было как будто тихо, никаких признаков вторжения, оставалось гадать, как эльфка узнала? Но видимость спала, когда в одном из закоулков крепости он обнаружил рассечённое вдоль хребта тело служителя, а над ним, – зеркало. Получалось, Геднгейд спрятал ключ к своей сокровищнице практически на самом виду?

Ныне такой подход не практиковался, но древние маги прибегали к нему, – накладывали заклинание беспрецедентной силы, но оставляли в нём крохотный изъян, шли на компромисс с самой магией, которая не любила ультимативности в пассивных чарах. Высочайшая надёжность в обмен на небольшой шанс неудачи, которому не суждено осуществиться если… если никто посторонний не пронюхает. Вот Гед Геднгейд создал себе магического служителя и размножил его заклинанием Рекурсия, а потом спрятал ключ от сокровищницы внутри одного из бесконечного множества копий и поди найди в какой именно. Однако же предатель нашёл и выдал секрет врагу.

Сжимая в руке Светоч Гнева, он прошёл сквозь ртутную гладь и оказался на мосту твёрдого света. Сразу стало ясно, – в сокровищнице что-то не так. Многие зеркала, прежде висевшие прямо, теперь были «повалены» кое-как. Всюду разливался тонкий смрад, Майрон не стал отдаляться от входа. Прислушался. Они были здесь, прятались в темноте меж зеркал.

– Я слышу, как бьются ваши сердца. Через раз, но бьются. Я чую как вы пахнете, полумёртвые. А ещё я чую скверну… Наружу кроме как через меня вам не попасть, а уж я-то никуда не денусь.

Из темноты на мост упало существо, выпрямилось, став на две ноги. Он без уверенности опознал в тощей фигуре человека… либо обмотанный тканью скелет. Существо сняло маску, стянуло капюшон, бесцветные волосы полезли во все стороны как солома, пергаментная кожа натянулась на костях черепе. Лицо этого существа постоянно шевелилось от тиков, рот корчился, показывая пару костяных пластин вместо зубов, веки дёргались, едва не выворачиваясь наизнанку, моргали невпопад, а безумно вращающиеся глаза… Майрон Синда знал, что значат глаза с нестабильным зрачком, так что немедля пробудил огненный меч.

– Да, это ты, – сказал он, – это от тебя так несёт распадом тысячелетий. С кем имею… честь?

– Моё имя Зиру, – поведало существо жутким как скрежет металла по стеклу голосом, – ты убил моего отца, готовься к смерти!

Оно выпустило когти, быстрое как ветер, преодолело пятнадцать шагов и восемь клинков блеснули, отражая свет моста. С первых мгновений он оценил нечеловеческую, неестественную, неправильную гибкость. Существо двигалось абсолютно свободно, изгибалось в любую сторону, вертелось как безумное и кромсало, кромсало, кромсало. Оно превратило его драгоценный плащ в лохмотья, обнажив гномью кольчугу, а Майрон только и мог, что защищать шею.

Дыхание Второе, оборонительная техника непревзойдённой защиты.

Он поставил между собой и существом щит гудящего пламени и не позволял добраться до ног, подрезать ему связки. Оно атаковало столь быстро, что перейти в контрнаступление не получалось, выводило удары с невероятных углов, било с неожиданной силой!

Тварь отскочила, в очередной раз наткнувшись на Светоч Гнева. Ткань, дотоле покрывавшая руки, сгорела и стал виден полированный металл, строчки мягко горящих рун. Гномские протезы. Тем не менее, жар опалил волосы, существа, его лицо покраснело и натянулось так, что глаза едва не лезли из орбит, рот перестал закрываться, а меж двух острых пластин теперь болтался язык. Существо припало к земле на все четыре, глядя снизу-вверх, примериваясь.

– Убил отца? – спросил он, давая себе передышку, но не теряя бдительности. – Я убил многих отцов. Тысячи отцов. Хочешь, прощение попрошу?

– Хочу, – заскрежетало существо, – хочу! Выбрось оружие, встань на колени, подними подбородок повыше, а когда я завершу твой второй рот от уха до уха, через него и попросишь…

Внезапно Майрон понял. У него в голове соединились два подходящих друг другу кусочка мозаики.

– Я передумал, – он растянул губы в искренней улыбке, – не хочу быть лицемером. Ведь убийство твоего отца, – лучшее деяние в моей жизни! Я повторил бы его несколько раз, просто чтобы прочувствовать и лучше запомнить, но если это невозможно, то удовлетворюсь твоей смертью, отродье Шивариуса!

Дыхание Первое, безостановочный и бездумный натиск.

Рив бросился в атаку и Светоч Гнева запорхал в его руках. Молниеносные удары погнали существо прочь, заставляя виться ужом, визжать, отчаянно отбиваться. Гномья сталь, укреплённая силой рун, не поддавалась твёрдому огню, но живая плоть этой мерзости, несомненно, поддавалась. Поэтому он рубил без передышки, ронял бесхитростные удары, вкладывая в каждый всю мощь, весь гнев! Его лицо само собой растягивалось в сардонической улыбке, разум понемногу сгорал во пламени, потому что отныне это было не просто ещё одно чудовище, – это было семя Шивариуса! И Майрон хотел искоренить его!

///

Гед Геднгейд взирал на чудовищную тёмную сущность. Он парил, заложив руки за спину, а над теменем великого волшебника парила сфера. Гекатонхейр смотрел в ответ, замер внизу и таращился сотнями горящих глаз, разбросанных по туше как звёзды по ночному небу. Наконец один из его языков особенно удлинился, достиг высот, на которых был Геднгейд и стал меняться. На самом конце тёмная плоть деформировалась, образуя подобие человеческой фигуры.

– Вот ты и показался, мой старый ученик.

– Димитр, – тихо произнёс Гед, растягивая слога.

– Димитр, Димитр, – прохрипел старик. – Давненько, а?

– Три века или около того.

Старик улыбнулся безумно.

– Теперь ты видишь? Видишь, неблагодарное дитя? Тьма вечна, Тьма бесконечна, она поглощает и никогда не отпускает…

– Кто ты? – перебил Геднгейд.

– Не веришь глазам? Не веришь ауре?

– Довольно, – поморщился Отшельник из Керн-Роварра, – хватит притворяться. Я очистил Димитра Багалепсткого. Возможно, его душа обрела прощение за всё содеянное, а, может быть, она просто распалась, утратив бессмертие. Как бы то ни было, Тьма не получила его. Всё, что ты пытаешься использовать, – остаточные воспоминания, тень тени его тени.

Ложный Димитр не ответил.

– К тому же он никогда бы не призвал Гекатонхейра. Незачем. Он воплощал Тьму в гораздо более разрушительном стихийном виде, без чётких форм. Я это знаю, я с этим сражался, а ты… бесталанный комедиант, который отнял столько времени и ценных жизней.

– Отниму и твою, – прошептал Лжедимитр.

Все языки-щупальца втянулись, рты распахнулись шире и стали изрыгать в небеса тысячи чёрных копий. Ленивая возня закончилась, чудовище дождалось того, на кого следовало тратить силы.

Гед Геднгейд закрылся Щитом Света, и пока плетение дрожало под ударами, протянул руку к сфере над головой. Из её глубин появился длинный клинок, очень широкий у основания, плавно сужающийся к тонкому как игла острию. Он был откован из редчайшего, опаснейшего магического материала, – драконьей ртути, и носил имя Трепет.

Волшебник взмахнул клинком, рассекая пространство крест-накрест и в той точке появилось зеркало. Он полетел, оставляя за собой десятки зеркал, переходящие в сотни; копья Тьмы заполнили небеса, колотились о щит, а зеркал становилось всё больше. Наконец, решив, что этого хватит, Гед Геднгейд создал последнее, поставил его прямо перед собой и ударил в зеркальную глад плетением Солнечное Копьё. В тот миг Солнечные Копья ударили из всех созданных зеркал. Пока чёрные шипы неслись вверх, белоснежные росчерки стремились вниз, и они попадали, и вновь пронзали колышущуюся гору Тьмы. Но что толку, если она просто восстанавливалась?

«Быть может, я не Димитр,» – донеслось до разума Геднгейда, – «но и мне доступна истина, которую он познал при жизни. Свет – не более чем блуждающая искорка, в бескрайнем океане Тьмы, её слишком много, и она неиссякаема. Пока не сможешь обрушить на меня солнце, не одолеешь».

– Колдуны, – вздохнул великий маг, – все одинаковые. Сильные ли, слабые ли. Все ущербны. Тьма повреждает ваши умы, превращая со временем в полных безумцев, но начинается всегда одинаково, – с безграничной веры в её, Тьмы, всесильность. Потому что Тьма, – это мёртвые боги, которые всё ещё жаждут поклонения. Димитр был ничтожеством, потому что отдался им. Ты тоже ничтожество. А я, Гед Быстрое Серебро, не позволил так себя унизить.

Тело великого волшебника стало исчезать, пока не осталась лишь сфера и сверкающий Трепет. Меч стал расти, увеличился в пятьдесят раз против себя прежнего и упал на тёмную гору, увлекая зеркала. Он вонзился в студенистую плоть, вывернул из неё огромный кусок и швырнул в одно из зеркал. То также расширилось, пропуская добычу внутрь. Меч ударил вновь, и второе зеркал получило кусок. Трепет рубил воющего Гекатонхейра на огромные ломти и бросал их в осколки Зеркального измерения до тех пор, пока все зеркала не заполнила пульсирующая тёмная масса.

Надо всем этим действом маленьким солнцем парила сфера.

– Вот и всё, – разнёсся голос Геда Геднгейда, – кончено, колдун.

Он был там, стоял внизу, среди ничтожных останков эмблемы, крохотная чёрная фигурка, опирающаяся на посох. Он не мог управлять Гекатонхейром, потому что чудовище оказалось в ином измерении. Оно было разделено, однако, – не уничтожено, и потому колдун не мог его восстановить. Отпустить тварь он также не мог, ибо не имел шанса вызвать её обратно.

– Кончено, – провозгласила сфера вновь. – Это всё, колдун? Где же твоя Тьма? Где твоя мощь?

Слова полного превосходства прозвучали, и тогда калека внизу, смотревший единственным снулым оком, поднял посох над головой.

– Вот она, здесь. Именем Второго Учителя…

///

Зиру обезумела, ненависть и жажда убийства затмевали все мысли в её голове, заменяли все чувства. Она прекратила быть человеческим существом, став одушевлённым порывом; ни на мгновение не замолкал звон когтей, выл разрезаемый воздух, трещали жилы и лопалась под одеждой кожа. Зиру визжала на пределе сил, и голос её кромсал Синду, когда тот становился слишком напорист, когда ей нужно было спастись от гибели.

Гигант наседало как огненный шквал, его меч жёг, а кулаки били словно молоты, он не боялся её, наоборот, улыбался всё шире, а в глубине глазниц не осталось ничего кроме янтарного пламени. Не окажись её ненависть столь сильна, Зиру сама бы испугалась.

Госпожа убийц металась по узкому пространству моста, то и дело цепляясь за край, проскальзывая снизу и выскакивая с другой стороны, она бросала себя вперёд как пушечное ядро, врезалась в гиганта, впивалась великолепными когтями и рвала кольчугу, ткань под ней, добиралась до плоти ненавистного убийцы. Она уже слизнула его кровь с когтей раз, – ошпарилась, по жилам ублюдка бежал кипяток, а из пасти шёл пар!

– Всё равно убью!

Он едва успел защититься от потрошащего вскрика, подставил правое предплечье, на котором появился новый шрам, крутанулся и завертел мечом, возобновляя щит огня. Мост дрожал под его шагами, а слуги всё ещё не нашли черновик. Они не помогут, если она не попросит, а она не попросит, потому что отомстить за отца, – это её, верной дочери долг. И счастье.

Крохотная часть рассудка, не поддавшаяся лихорадке боя, с горечью признавала, что не сможет одолеть его. Не по силам. А ведь он даже ещё не прибегал к магии. Просто не считал её достойной, играл в воина…

– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Два вскрика он отбил мечом, третий проскользнул мимо вращающегося клинка и разбился о браслет, что ублюдок носил на левом запястье. Зиру поняла, – единственный шанс для неё сейчас, прибегнуть к иной силе. Взглянуть ему прямо в глаза! Вблизи, чтобы плёнка гнева не защитила разум! Поймать в ловушку! Страх сделает то, что не смогла гномья сталь!

И она бросилась на высшем пределе возможностей, превратилась в росчерк, позабыла об усталости, об ожогах, о лопнувшей коже и сгоревшей одежде. Она поймала клинок левой ладонью, четыре когтя правой вонзила ублюдку в плечо, скрежетнув по костям, а потом она оплела ногами его талию и сдавила, словно страстная любовница. Их глаза оказались на одном уровне, так близко, что Зиру могла увидеть две янтарные звезды в каймах налитых кровью сосудов, а её враг увидел меняющие форму и цвет маслянистые пятна, водившие хоровод на поверхности склер, безумно притягательные, и пугающие.

– Теперь ты мой…

Она смотрела изо всех сил, затягивая Синду в мир его страхов, но он… Свободная рука убийцы приобняла Зиру за поясницу и прижала к торсу. Он надавил так сильно, что вопль женщины унёсся в потолок и пропал там без толку. Её хребет сломался, а рука, твёрдая как железо продолжала давить.

Пальцы разжались, освобождая огненный меч. Гигант наконец отпустил Зиру, та упала, ослеплённая болью, почти ничего не понимающая, но всё равно попыталась ударить, протянула левую руку с когтями. Он перехватил запястье, наступил на плечо, ломая ключицу и рёбра, дёрнул! Больно! Как же больно! Ублюдок хотел вырвать протез целиком, но не смог, – локтевой сустав лопнул.

Тем временем слуги нашли нужное зеркало и достали черновик.

///

– Вот она, здесь. Именем Второго Учителя ты падёшь, – прошептал колдун.

Гед Геднгейд вновь создал проекцию своего облика под сферой. Наконец эмблема оказалась заперта, и кто бы знал каких сил стоило держать её в зеркальном хранилище. Однако же появилась иная беда, – артефакт великой мощи, Опора Сильных. Из поколения в поколение он менял хозяев, забирая у каждого частицу могущества, превращался в оружие немыслимой силы… пока не был отвергнут.

Гнев, что испытывал посох Архестора, поднимался к небу столбом алой энергии, он жаждал мести и когда колдун ударит, Гед падёт. Если бы не помощь родного дома, помощь Керн-Роварра, он не смог бы и того, что уже удалось. Бесплотность делала величайшего среди волшебников калекой, четвертинкой себя прежнего, и сейчас, он со всем присущим самообладанием признавал, что дальше сражаться не сможет.

– Подумать только, какая невыразимая сила, – сказал Геднгейд. – И всего в одном артефакте. Сразу видно, что ковал его не кто иной как сам Архестор, Господин Битв.

– Сейчас ты почувствуешь её на себе, – прошептал колдун.

Геднгейд почти не обращал на него внимания, видел только, что у этого несчастного вместо полноценной души огрызок, половина, быть может.

– Что ж, я умру, – вздохнул великий, – раз таков мой жребий. К тому же, я и сам не против принять смерть.

– Почему?

Он пожал бесплотными плечами:

– Мало в мире вещей, которые вызывают во мне жгучую нелюбовь. Одна из них, – глупость. Я ненавижу её в других и презираю в себе. Три века назад я совершил непростительную глупость, отвергнув сию мощь и возмездие неминуемо. Давай же, бей.

Набалдашник, украшенный рогатой змеёй, указал на Геда.

– Скольких проблем удалось бы избежать, – продолжал хозяин долины, глядя смерти в глаза, – с таким оружием я одолел бы даже Господ, одержал величайшие победы в мире, повторил подвиг самого Джассара Ансафаруса. Может, даже стал бы новым Абсалоном.

Посох в руке колдуна дёрнулся, его энергетическая сигнатура изменилась. Самую малость сперва.

– Как звали посох Джассара? – задумчиво спросил Гед Геднгейд. – Кажется, тоже Опорой. Верно, так и звали, Опора Джассара. Воистину, не звучное имя делает артефакт великим. Твой посох получил от создателя имя Опора Сильных и только сильные вправе его направлять. Что ж, сейчас ты сильнее меня, колдун, даром что я истинный архимагистр. Всё правильно, неси своё возмездие. Глупость должна быть наказана.

Посох дёрнулся сильнее, пальцы колдуна едва удержали древко.

– Я знаю, что ты делаешь, – прошептал он едва слышно.

– Для этого не нужно быть хранителем императорской библиотеки, всё ведь просто.

Посох дёрнулся яростнее и на этот раз обрёл свободу. Он поплыл к Геду Геднгейду, разительно меняясь, уходя от инструмента тёмной воли к сияющему зеркальными гранями, золотом и серебром орудию славы. Вместо змеи в набалдашнике раскинула крылья величественная птица. Маг протянул руку, посох мягко ткнулся ему в ладонь… и прошёл насквозь.

– Ах, какая досада, у меня же нет материального тела.

Трепет ударил посох плашмя, но с такой силой, что древний артефакт упорхнул на добрых полста шагов.

– Никогда не понимал, – выплюнул повелитель зеркал, – зачем сильным опора? Мне – не нужна.

Долей мгновения позже Солнечное Копьё прошло сквозь колдуна. Жалкий уродец подсуетился, успел выставить чёрную полусферу, которая поглотила хазгалову долю заряда, но без посоха силы его были ничтожны, и малефик упал без чувств.

Гед Геднгейд огляделся, оценил ущерб, нанесённый его дому, перечёл в уме Нержавеющих.

– Однако же я очень устал…

///

Майрон крутанул Светоч Гнева, отбивая полетевшие с разных сторон кинжалы и звёздчатые лезвия. Пятеро мутных, едва ощутимых аур носились во мраке, перепрыгивали с зеркала на зеркало, метая короткие клинки. Назойливые мухи вызывали бешенство! Седовласый рубанул наотмашь, швыряя мечом пламя, рубанул ещё раз. Ножи летели со всех сторон, несколько уже испили крови, от свежих ран по телу шёл холодок, распространялся яд.

Промедление грозило бесславной гибелью, но броситься за моккахинами он не мог. Те превосходили в ловкости и скорости, выманивали от выхода. Если он отдастся гневу, то настигнет, самое большее, одного, а остальные сбегут. Тем временем поодаль валялась недобитая тварь, мерзость, изошедшая из чресл Шивариуса. Она ещё дышала, а свистящие в воздухе ножи не позволяли закончить начатое. Стоило отвлечься, и отравленное лезвие придётся в лицо, шею, или ещё куда, – от кольчужного плаща мало что осталось.

– Гнус, – хрипел он, выдыхая пар, – мошкара!

На то, что убийцы устанут нечего было надеяться, скорее уж он выбьется из сил. Поддерживать дыхание становилось всё труднее, он уступил гневу, бился слишком раскованно, слишком яростно, теперь мышцы рвались, рёбра трещали, связки грозили лопнуть… Раньше убийцы не мешали, почему начали? Им неведома честь, напали бы разом, но нет, остановили его в шаге от победы… Они нашли главное сокровище Геднгейда, заполучили черновик!

Возвращение контроля помогло мыслить ясно, однако, кислорода всё равно не хватало, тело поедал внутренний жар. Как же вымотала его эта тварь… Майрон сорвал с пояса фляжку с мандрагоровой ракией, щедро плеснул на мост и взмахнул мечом, – оглушительно громыхнуло, вспышка была ослепительной, но рив стоял к ней спиной и увидел всех до единого врагов. Они потеряли зрение, а он смог выделить среди них одного, носившего поперёк талии туго связанный платок узнаваемой формы и размера.

Майрон прыгнул с моста, ухватился за раму, зеркало прокрутилось, он отпустил и был подброшен инерцией, достиг следующего зеркала, вскочил на поверхность и нашёл баланс, следующий прыжок едва не окончился падением в темноту, но вот он достиг зеркала, где стояла увешанная оружием фигура. Светоч Гнева полоснул вдоль туловища, ткань полыхнула, и убийца ухнул в пустоту. Майрон едва не упустил черновик Геднгейда, но не уступил, и даже сохранил равновесие на качающейся поверхности.

В следующий миг четверо убийц окружили его. Сил сражаться уже не было, он едва держался, дыхание перешло в хрипение и оставалось надеяться, что сознание не померкнет. Господи, как же он устал…

«А ты совсем ослаб».

Что за голос? Откуда?

«Смотри, я здесь, внизу».

У Майрона под ногами было прозрачное стекло, а за ним даже не камера, – каморка из зеркальных осколков. В ней оказался меч, длинный, уродливый, с изогнутым иззубренным лезвием.

«Я говорил с тобой через ножны. Освободи меня и обещаю, что помогу. У тебя есть ключ?»

Майрон пригнулся, ударил по стеклу бронзовым кулаком, оно лопнуло, и рив упал внутрь зеркальной каморки. Меч сам прыгнул в руку и перенял контроль над телом. Оное развернулось в тесноте и совершило молниеносное движение кистью. Моккахин, оказавшийся в проёме, был разрублен. Убийца ухнул в пустоту, а зеркало крутанулось, несколько раз; в щербатом проёме мелькал мост.

«Не сопротивляйся,» – приказал меч, – «или заставлю шагнуть наружу».

И Майрону пришлось послушаться. Так он и стоял в тесноте, держась за живой меч как за последнюю надежду. Ждал, что предпримут моккахины, однако, те не спешили. От усталости рив потерял счёт времени, а потому не знал, когда в хранилище ворвались верные Геднгейду люди.

Их было два: всклокоченный Илиас Фортуна с костяной волшебной палочкой в руке, и другой, незнакомый. Этот казался стариком, носил тёмно-фиолетовую мантию с капюшоном и прятал лицо под бинтами. Посох его напоминал виселицу, с конца которой на цепи свисало кадило.

Довольно быстро двое разобрались в происшедшем, а затем Фортуна обнаружил Майрона Синду с черновиком в руке. Риденец завис перед разбитым зеркалом и опасливо взглянул на меч, что всё ещё грозил миру.

– Похоже, чар Майрон, вы спасли день.

///

Волшебник Узхет Кошмар был очень стар даже по меркам одарённых. Он не обладал искусственным телом как Авангор, но продолжал жить благодаря магии учителя. Древнее Искусство позволяло его духу держаться в дряхлом теле и даже упреждало приступы дурной крови. Почти всем, что имел Узхет был обязан Геду Геднгейду.

К слову, великий волшебник пребывал в состоянии глубокого сна. Он защитил Керн-Роварр и перенёсся на вершину главного шпиля, где ушёл внутрь сферы. На обращения не реагировал. Прошлый день был тяжёл и долог, хозяин заслуживал отдохновения, а пока он восстанавливался, бразды правления перешли к мажордому.

Старик в последний раз посмотрел на сферу, парившую под потолком, не дождался ментальной связи и тяжело вздохнул. Он принял облик фиолетового дыма и понёсся вниз.

Все, кого Узхет приказал собрать в Драконовой зале, уже присутствовали. То помещение было посвящено царям небесным, драконам различных видов и цветов, они украшали резьбу на мебели, изображались на картинах и гобеленах, сверкали золотом на люстрах и дверных ручках. Статуэтки, вазы, шкатулки, – драконы везде и всюду.

– Благодарю за ожидание, – прокряхтел Узхет, приняв твёрдую форму.

Они все были здесь: Майрон Синда, Фринна Белая Ворона, Грандье Сезир, господин Гроз и Хранитель Истории. Поскольку Авангор тоже ещё восстанавливался, за гостями присматривал Илиас Фортуна.

– Надеюсь, вы успели передохнуть?

Огромный рив сидел в глубоком кресле с драконьими головами на подлокотниках и курил трубку, – тоже, как ни странно, выполненную в виде дракона, – его спутница сидела в другом кресле и гладила странное круглое существо, которое улыбалось и дёргало кошачьими ушами. Все трое галантерейщиков предпочли стоять, даже древний Хранитель Истории, этот бессмертный реликт.

– Раны заживают, – скупо выдохнул Майрон Синда вместе с дымом.

Фортуна, который занимался исцелением десятков дыр в шкуре Майрона, деликатно промолчал.

Когда они с Узхетом попали в сокровищницу, рив находился на грани. Утомление, кровопотеря и интоксикация вместе чуть не препроводили его за Кромку. Но не препроводили. Это впечатляло, – мало кто из магов был способен существовать без Дара, такие калеки быстро угасали, но не этот. На темени Синды притаилось клеймо Хаоса, и как знать на что ещё он способен?

– Рад это слышать, – сказал Узхет без какой-либо радости, – не будем больше терять время. Я попросил вас собраться ради попытки осознать, что произошло. Начнём с того, что нам известно. Илиас?

Молодой архимаг кивнул и прочистил горло.

– На Керн-Роварр напал колдун с высшим артефактом. Атаку удалось отразить, слава Джассару. Однако же это была диверсия, – пока малефик бушевал, в Зеркальный Оплот проникла группа моккахинов, задавшаяся целью похитить черновики. Они обошли все линии охраны, обнаружили тайный ход в сокровищницу и унесли бы книгу, не встань на пути наш достославный гость.

– Да, – кивнул мажордом, – а теперь объясни, чем занимались всё это время мы? Мы с тобой.

– За тебя не скажу, но я таскал работников со всех наземных коммуникаций вниз, в безопасное место. Не только их, но ещё семьи, а потом следил за тем, чтобы людей не тронули… эти, что внизу.

Архимаги взглянули друг на друга с пониманием.

– Перенёсся в башню, только когда перестало ощущаться присутствие эмблемы, там и встретились. Ты?

– Обезопасил башню, следуя протоколу, пробудил все защитные чары, заперся и следил за битвой с вершины.

– А я пыталась с тобой связаться, – подала голос Грандье Сезир. Древняя женщина-эльф стояла, прислонясь к стене и сложив руки на груди. – Кричала изо всех сил, но не докричалась.

– Ментальная сеть крепости оказалась расстроена, – устало прокряхтел Узхет, создавая себе кресло из фиолетового дыма, – я мог отдавать приказы, но не получал докладов. Простите, что не заподозрил, в тот момент моё внимание…

– Мы понимаем, старина, – милостиво сообщила женщина-эльф, – не кори себя.

– Ты сама уже была старой, когда мои предки сидели на деревьях, – едко подметил маг, – и не перебивай, пожалуйста, наёмница. Скажи лучше, как ты заметила их?

– Моккахинов? – Одна её бровь приподнялась, улыбочка являла высшую степень превосходства. – Этих ублюдков только слепой бы не заметил, Узхет.

– Клевещешь. Магия защищает крепость превосходно, – вмешался Илиас Фортуна. – Могу я сказать откровенно? Здесь, в Оплоте, может быть, в этой комнате, находится предатель. На телах моккахинов найдены артефакты, делающие их незаметными для части нашей системы безопасности. К моменту их проникновения внутрь хранитель ключа уже был уничтожен и лежал в укромном местечке. Они точно знали, куда идти, и то, что Грандье Сезир заметила моккахинов, – чистая случайность. Надеюсь, мы все понимаем, что происходит?

Фринна Белая Ворона с интересом слушала, хотя мало что понимала. Возникла напряжённая пауза, сейчас скажут, что происходит.

– Шивариус Многогранник умер, – провозгласил Майрон, – но дело его живёт. Моккахины служат Ордену, который, как сообщила госпожа Сезир, возглавлял этот мерзавец. Существо, с которым я дрался, – его, Шивариуса, отродье. Вывод прост: Орден Алого Дракона попытался заполучить черновики.

С этим никто не стал спорить.

– Её зовут Зиру, – добавил Узхет Кошмар, – и она действительно его отродье.

– Женщина? – Рив оказался не на шутку удивлён. – Впрочем, какая разница? Она выжила?

– Единственная, – ответил Фортуна. – Другие пытались задержать меня и дать ей уйти, но, когда их не скрывает мрак, моккахины становятся куда как менее опасными.

Слово перенял Узхет:

– Сейчас Зиру и колдун, чьего имени мы ещё не знаем, находятся под надёжной опекой и понемногу восстанавливаются. Когда окрепнут достаточно, я применю все накопленные навыки чтобы вытянуть истину, а когда учитель поправится, Орден узнает какова на вкус наша месть.

– Уф, – женщина-эльф оттянула ворот куртки, показывая, насколько впечатлена и напугана, – ты такой грозный, что я прямо вспотела, Узхет! А теперь, пожалуйста, отпустите нас уже! Если я правильно поняла, мир скоро погибнет, а мне надо ещё всех любовниц навестить, попрощаться.

– Пожалуйста, держи это при себе, – попросил Фортуна.

– Сказала портовая шлюха, когда ты спустил портки! – оскалилась древняя бессмертная.

– Боже, дай нам сил. – Фортуна обернулся к мажордому. – У меня есть просьба.

– Говори.

– Прошу поместить меня и всех радужных магов под арест, пока не проснётся учитель.

– Понимаю, но не разделяю. Учитывая историю твоих отношений с покойным Шивариусом, Илиас, я готов положиться на тебя сейчас.

Майрон и Райла переглянулись. Лет семь или даже восемь назад они оба присутствовали в Гильдхолле, когда люди Шивариуса Многогранника устроили там диверсию. В тот день погибло много волшебников, а Илиас Фортуна уцелел чудом… Обгорел почти целиком, но выкарабкался. У него были очень сильные причины ненавидеть Второго Учителя.

– Глупо, – настаивал Фортуна, – особенно сейчас, когда Авангор больше не стоит на страже. Ты должен действовать, не боясь, что кто-то ударит в спину. Разумеется, я не единственный, достойный подозрений, но из всех – самый опасный. Изолируй меня, а потом спокойно займись остальными…

– Довольно, – приказал мажордом, – сейчас ты нужен мне на свободе, и я не верю в твою вину. Если же ошибаюсь, то нестрашно, поверь. Мне хватит сил, чтобы уничтожить и тебя, и твоих людей.

В голосе старика не было сомнений, его аура распространила такой мощный и пугающий фон, что в Драконовой зале настали сумерки. Лаухальганда противно закричал, принялся шипеть.

Через несколько ударов сердца вновь стало светло.

– Мастер Синда, – Кошмар обратился к Майрону, делая ударение на обращении «мастер» вместо «чар», – мне известно, что Хранитель Истории выразил вам нашу общую глубокую просьбу. Решение принято?

– Да. – Майрон затянулся. – Но сначала скажите, что мне делать вот с этим?

В левой руке седовласого лежал меч, который не удавалось выбросить. Пальцы могли свободно перемещаться по рукоять, но стоило попытаться разжать их все, как… ничего не происходило. Меч не позволял.

– Янкурт, отпусти его, – попросил Узхет.

Майрон испытал сильный зуд на языке, слова сами рвались наружу:

– Хлебни мочи. Вы отняли мои ножны и теперь они мертвы, а в зеркало я не вернусь.

Меч вполне мог передать свои мысли невербально, архимаг Узхет услышал бы, но страшному клинку захотелось принудить носителя произнести их.

– Прости, мастер Синда. Янкурт, – это какая-то разновидность проклятого клинка. Что он такое на самом деле знает только учитель, и только учитель мог обращаться с ним свободно. Прежде Янкурт служил Геду Геднгейду, но несколько лет назад решился на предательство.

– Мне стало скучно, а скуки я не приемлю.

– М-да, – Узхет поёрзал в наколдованном кресле, – Янкурт нуждается в носителе, называет его «ножнами». На днях его последние «ножны» окончательно погибли, и теперь… Мы можем предоставить тебе нового носителя Янкурт. Временного.

– Подойдёт не каждый, только человек особой стати, прирождённый воин. Я взял бы этого, но он помечен Хаосом, а Хаос, – не тот господин, с которым я могу тягаться.

Возникла заминка. Меч всё ещё держался в руке и Майрон Синда чувствовал, как сущность Янкурта протягивала «щупы» к его разуму, но неизменно обжигалась.

«Хочешь что-то спросить, смертный?»

– Да. Твои… ножны, почему на них не было кожи?

«Таков уж я».

– То есть?

«Чтобы ножны были удобными они должны соответствовать форме клинка, его сути».

– Ох.

«Добровольно я тебя не оставлю. Можешь продолжать сидеть здесь и ждать Геда, пока мир движется к концу, а можешь уговорить их отпустить нас обоих. В путешествии найдёшь мне достойные ножны и распрощаемся. А заодно расскажешь, как смог уйти живым от моего брата».

– Какого ещё брата?

Но меч умолк. Все остальные следили за ривом с молчаливым любопытством, кое-кто даже попытался подслушать ментальную речь артефакта, но не смог.

– Как скоро Геднгейд проснётся?

– Не могу сказать, мастер Синда. Он пережил огромное напряжение сил.

– Тогда я заберу это строптивое лезвие с собой, если вашему хозяину захочется вернуть его, пусть идёт по следу.

– Но…

– Нет, – сказал Майрон тем, старым голосом, который применял в бытность свою магом, голосом власти, – я не дал вам опозориться, и вы у меня в долгу.

Повелитель кошмаров покряхтел немного, вращая блеклым оком, кашлянул.

– Придётся мне взять ответственность на себя, мастер Синда. Но только по причине исключительности обстоятельств.

– Не сомневался в вас. Что же до просьбы, – Майрон взглянул на Жар-Куула, – я ничего не обещаю и оставляю за собой право всё бросить в любой момент. Никто больше не будет отдавать мне приказы, обременять важными поручениями, требовать. Но я согласен попытаться, раз всё равно иных целей нет. Говори, старик, куда там дальше нужно двигаться?

Серый человек, звавший себя сыном Джассара Ансафаруса, впервые с начала собрания открыл глаза.

– Дальше, нам с тобой, юноша, нужно посетить столицу.

– Неужели и Горному Государю что-то от меня нужно? – раздражённо спросил Майрон.

– Не столицу Кхазунгора, – покачал головой Хранитель Истории, – а столицу мира. Бывшую. Мы с тобой отправимся в Абсалодриум Раздвоенный.

Глава 11

4879 год от П.П.С. (479 год Пятой эпохи Валемара).

Большая война зрела давно, – окончательная война.

Люди стали докучать эльфам вскоре после того, как бессмертные отвоевали Лонтиль у Круторогих, проклятых кез-гхеруб. Они приходили с огнём и топором, валили деревья, что были древнее их праотцов и забирались всё дальше на юг. Смертные отказывались понимать, что эльфы хотят покоя. Сначала приходилось подавать им намёки, – по две стрелы в череп каждому нарушителю границ; потом устраивать маленькие рейды на лесопилки и деревни, что стали расти словно грибы после дождя. Какое-то время казалось, что люди выучили урок, но нет, скоро место каждого убитого стали занимать пятеро новых. Опасность будто привлекала смертных.

Год от года они всё упорнее стремились к лонтильским границам. Весть о гибели кровавых владык кез-гхеруб будоражила умы людей, те представляли себе огромные богатства, старых капищ, видели бескрайний лес, полный дичи, хрустально-чистые реки, кишащие рыбой. А ещё они знали, что где-то там, на юге, есть море, по которому можно отправить в дальние страны купцов. Люди просто не могли не попытаться отнять это всё у неведомых и непонятных эльфов.

Три малых пограничных войны понадобилось, чтобы уленвари приняли неизбежное. На большом совете в Аскариате слово взял Эгорхан Ойнлих, Пронзающий Шип:

– На пути к Лонтилю сотни опасностей преследовали нас и одной из худших были орки! Мы окрасили море их кровью, добавив немало своей в надежде, что никогда больше не понесём таких потерь! Но мы ошибались! Круторогие ждали нас на этой земле и им тоже нужна была кровь! Они получили её столько, что едва не захлебнулись и сбежали, проклятые твари! То была их кровь, но и своей мы пролили немало! Братья и сёстры мои, кошмары великой войны наконец-то позади, лесные народы приведены к единству и лишь мира жаждут наши сердца! Лишь покоя! Мы жаждем смотреть, как растут наши дети среди благословенных чащоб!

Великий воин оглядел залу большого совета, нашёл на трибунах свою жену. Милая Диадальма ловила каждое слово, сжимая в пальцах ладонь их первенца. Бельфагрон, такой молодой, но уже такой талантливый чародей, следил за отцом и гордился им.

– Государь! – Эгорхан обратился к Рогатому Царю. – Границы Лонтиля освящены кровью наших воинов! Кровью героев! И да не посмеют какие-то смертные осквернять её покуда уленвари сохранили хоть каплю гордости!

Знатные господа восседали на трибунах в почтительной тишине, однако, их ауры свидетельствовали об истинных чувствах, – одобрении. Все, наделённые хоть слабой искрой Дара могли видеть это.

Арнадон Освободитель занимал правую половину сдвоенного трона. Эльф неповторимой стати и величия был облачён в изумрудные латы с орнаментом красных листьев клёна и плащ золотой парчи. На чёрных волосах владыки лежал деревянный венец с парой ветвей, похожих на оленьи рога. Корона Лонтиля была покрыта письменами на языке неизвестном эльфам, но когда-то, несомненно, она украшала голову бога. Глаза эльфа то вспыхивали в полумраке залы, то гасли, твёрдое и резкое лицо выражало задумчивость.

Слева от государя сидела сестра Эгорхана Ойнлиха королева Цеолантис. Прекрасная как сама Матерь Древ, живое воплощение весны в светло-зелёном платье, украшенном живыми цветами. Вместо каменьев на её кольцах горели разноцветные светлячки; сверкающие золотыми панцирями жуки замерли в волосах. Королева переводила взгляд с возлюбленного супруга на Эгорхана и обратно.

– Я говорю, – продолжил воитель, – не будем ждать, пока они наплодят несметные орды и придут к нам всей своей силой! Может быть ещё не слишком поздно! Нет в мире армии обученной лучше, чем наша! Нет чародеев, более искусных! Государь! Обезопасим судьбу потомков! Прибегнем к последнему решению!

Эгорхан склонился, показывая, что закончил. Благородные владыки обернулись к Рогатому Царю, а тот погрузился в размышления.

Арнадон провёл свой народ через половину мира, он воевал с орками, отвоёвывал острова у невиданных народов, сражал морских змеев и даже драконов, нёс ответственность за всех уленвари, которые поверили ему. Каждый день он принимал решения, определявшие будущее свободных эльфов запада, каждый день прибавлял царскому венцу тяжести. И потому он имел обыкновение подолгу размышлять, а подданные уважали его право.

Наконец владыка лесов поднялся и сделал несколько шагов, огромный, величественный и гордый. Цеолантис присоединилась к нему, держась чуть позади, глядя на супруга с любовью и почтением.

– Мой народ, – провозгласил Рогатый Царь, – велю вам собирать воинов и копить припасы. Шлите весть союзникам, вострите клинки и проверяйте луки. Мы пойдём на север и не остановимся, пока людская угроза не будет уничтожена окончательно!

Эльфы поднимались, вскидывая открытые ладони и провозглашали сакральное «Veleren eue![21]»

– Я сам возглавлю войска, но помогать мне будут сыновья, – продолжил Арнадон, когда выражение всеобщего доверия чуть стихло, – Гильдарион, Бараам, Нидингаль!

– Твоё слово – наш закон, государь. – Три принца поклонились отцу.

– И ты, Пронзающий Шип, тоже.

– Твоё слово, – мой закон, государь! Веди нас!

* * *

Армия Лонтиля выступила из лесов на земли Абхирджийского царства. Люди готовились к войне уже несколько лет, но молниеносный удар застал их врасплох. Эльфы переправляли войска через астральные ворота, появлялись из ниоткуда, брали штурмом город за городом, и исчезали в никуда, чтобы тут же появиться в другом месте. Они били павшего духом врага, предавали казни царских наместников, разрушали крепости и наступали.

Не прошло и трёх лун, как великая Абхирджия, размером не уступавшая самому Лонтилю, перестала существовать. Земля сначала почернела от крови, а затем покрылась чародейскими лесами, так бессмертные отмечали прирост своих владений.

Теперь на пути Рогатого Царя было пресное море Дальнир. Обойти его можно было только с запада, там начинались земли малых человеческих царств: Римбхи, Куртума, Лафогаша, Тесдамигорана и прочих. Чем дальше на север, тем больше странных и незнакомых имён. И всё это Арнадон решил покорить с тридцатью шестью тысячами эльфов.

Вместе с бессмертными на войну против людей пошли гоблины Сумеречного леса, – наиболее надёжные союзники; племена лесных гигантов мохобородов собрали отряды из десятков могучих воинов; осыпали врага стрелами легконогие сэпальсэ. На зов Рогатого Царя откликнулись многие древние жители Лонтиля, – высшие духи, низшие боги, оборотни, единороги, разумные звери, полуразумные великаны эттины и даже несколько сотен фей покинули своё тайное королевство. Одни союзники пришли, чтобы сражаться за будущее, другие жаждали только горячей людской крови, но и тем, и другим находилось место под рукой Арнадона Освободителя.

Кроме союзников эльфов поддерживала магия, – самое сильное их оружие. Чародеи сражались на поле брани, друиды направляли вперёд могучих древоходов, исцеляли раненных; айонны поднимали духов природы, формируя элементалей, звали на помощь дикого зверя. Без всего этого потери были бы намного больше, а на такое Рогатый Царь идти не желал.

Уленвари уже преодолели очень тяжёлый путь, десятки тысяч погибли до Лонтиля; война с проклятыми кез-гхеруб отняла ещё десятки тысяч. А восстанавливаются бессмертные медленно, два ребёнка за век у здоровых родителей, – великое счастье. Женщины-эльфы могут рожать только в молодости и всего три-четыре века, затем бесплодие. Поэтому в каждой битве царил баланс отваги и осторожности, уленвари делали ставку на магических слуг и безукоризненное мастерство самих воинов.

Маленькие царства перешейка не продержались и седмицы, их население просто покинуло родные земли, ушло на север. Не встретив сопротивления, эльфы вторглись в Циатанское царство и сокрушили смертных в битве при столице, городе Лагмертане. Он был разрушен до основания, а на руинах поднялся огромный лес. Впереди ждали Алфагн, Приангефер и Цикхария. Дальше – неизвестные земли вплоть до самого северного моря.

* * *

Прежде чем продолжить движение Арнадон приказал поставить огромный лагерь под бывшей столицей Циатана. Друиды привели к выбранному месту всех древоходов, оживлённые волшебством деревья погрузили ноги в землю, раскинула ветви и соединились, превратившись в крепостную стену. Внутри неё поднялись тысячи ярких палаток и величественных шатров; воспылали костры, зазвучала музыка. Рогатый Царь призвал к своему столу военачальников дабы упрочить дружеские связи и обсудить грядущее.

Пришли родные сыновья: Гильдарион, командовавший от имени отца; Бараам, старший асхар над копейщиками; Нидингаль, старший асхар над лучниками. Явились айонны во главе с Иштирмидаль, нагой зеленокожей полубогиней, овитой цветущими лозами и с вьюном вместо волос. Явились чародеи во главе с Диадальмой Ойнлих, что носила прозвище Подобная Буре; пришли иерофанты друидских кругов; пришли гоблины Сумеречья; пришли вожди сэпальсэ и старшины мохобородов; даже перевёртышей пригласил Рогатый Царь за свой стол, ибо воевали они наравне со всеми. Особое место заняли две феи, – принцессы тайного королевства, маленькие, хрупкие, но переполненные магической мощью.

Старший асхар над конницей Эгорхан Ойнлих явился под свод шатра одним из последних, снял шлем и поклонился государю. Он нашёл взглядом Диадальму и поспешил к ней. До начала трапезы было ещё время, так что супруги уединились в одном из экстрамерных альковов, держась за руки и признаваясь друг другу в любви. Они соскучились.

В походе Пронзающий Шип и Подобная Буре всегда чувствовали близость друг друга. Он скакал во главе эльфийских конников, оберегая боевые построения от фланговых ударов, а она парила в вышине, готовя вместе с учениками сокрушительные заклинания. Но встречаться у возлюбленных супругов почти не получалось, – слишком много забот.

– Люблю тебя, – шептала черноволосая Диадальма, прикрыв изумрудные глаза.

– Люблю тебя, – отвечал он своей ненаглядной, самой прекрасной.

Диадальма обладала спокойной и тихой красотой, которая всё ещё завораживала мужа спустя три века после первой встречи. Творя свои чары, она действительно была воплощённым гневом стихии, разрушительницей, но рядом с ним превращалась в нежный цветок. Ничто не могло затмить её красоту, даже рабское клеймо на левой щеке.

– Как идут у тебя дела в походе, моя ненаглядная Диа?

– Хорошо, – отвечала она, – но порой голова раскалывается. Нас ещё слишком мало, Эгорхан, а напряжение сил огромно.

– Да, – печально согласился воин, – но придёт время, когда Искусство вновь процветёт в душах юных. И ты поспособствуешь тому, моя ненаглядная Диа.

Со времён исхода из Далии, чародеи уленвари не знали себе равных. Раньше таких как Диадальма были тысячи. Увы, тяжёлый путь к новому дому потребовал жертв, а потом жертв потребовала война с проклятыми кез-гхеруб. Сейчас среди эльфов осталось не так много чародеев, «слабосильные» не в счёт, разумеется. Эгорхан и сам был одним из таковых, – как и многие эльфы он обладал слабым Даром, освоил азы Искусства, несколько простых обрядов и плетений. Но на этом всё, предел.

– Вот увидишь, когда мы обезопасим наш дом, – ласково говорил Эгорхан, – ты воспитаешь тысячи новых чародеев. У тебя дар наставника, моя любовь, наш сын тому подтверждение. Он могуч как ты.

– И красив как ты, – шепнула женщина-эльф, прижимаясь к мужу.

Уделив друг другу ещё немного времени, влюблённые отправились к столу. Рогатый Царь позволил рассаживаться. Так много различных видов под одним сводом, под одной рукой. Эгорхан верил, что только величие, мудрость и сила Арнадона могли объединить вокруг стольких союзников. А ведь народов Лонтиля намного больше, – тех, кто присоединился к эльфам в войне против Круторогих, тех, кто связал себя с бессмертными узами пролитой крови.

– Все ли собрались? – спросил Рогатый Царь.

– Нет, государь, – ответил Гильдарион, – Цулазий Цультгрин сейчас в небе, разведывает.

– Но приглашение ваше было ему отослано с гонцом, государь! – поспешил сообщить другой сумеречный гоблин из темноты капюшона.

– А что же царь единорогов? – обратился Арнадон к верховной айонне. – Он почтит нас присутствием сегодня?

Древесная госпожа вздохнула, распространяя благоухание полевых цветов.

– Грозный Громорокотран сказал, что раньше разверзнутся небеса, чем единорог усядется за стол. Он ест и всегда будет есть с земли, среди своего народа, как было заведено во все времена. Однако царь велел передать, чтобы его решение не принималось за обиду. Он чтит тебя, государь.

Эгорхан Ойнлих, да и все остальные тоже наверняка понимали, что последнее Иштирмидаль добавила уже от себя. Царь единорогов не обладал намёком на такт, всегда делал только то, что хотел сам и не кланялся даже Арнадону Освободителю. Гордость единорогов непоколебима, из всех народов Лонтиля только они сотнями и тысячами лет противостояли Круторогим. Гибли в сражениях, убивали проклятых тварей, но не покорялись никогда. И теперь Громорокотран оказывал милость, приведя на войну свой табун. Если кто-то пожелает усадить его за стол, единорог просто уйдёт, оставит кровавые развлечения двуногим. Этот разумный зверь не боялся никого в целом мире, он и против эльфов пойдёт, если решит, что они такие же поработители, как проклятые кез-гхеруб.

– Что ж, передай доброму другу Громорокотрану, что нам не хватало его сегодня. Разлейте вина, трапезничать пока не будет. Подождём Цулазия.

Верховная айонна с облегчением улыбнулась.

Подумать только, всего полтора века назад она была чародейкой, лучшей из лучших. За долгую жизнь взрастила таких учеников как Диадальма и Лакесторос, немало поспособствовала образованию принца Гильдариона. А потом вдруг Матерь Древ призвала её, подвергла перерождению, сделав малым божеством леса. Позже путём Иштирмидаль пошли другие женщины-чародейки, а сама верховная посвятила себя помощи «слабосильным». Это она раскрыла им друидический путь, помогла создать круги, определить суть и душу нового учения. Тысячи мужчин и женщин со слабым Даром вошли в унисон с природой и обрели стезю.

Собравшиеся проводили время за беседами, хотя мохобороды и перевёртыши явно испытывали голод. Да и сами гоблины с нетерпением поглядывали вокруг, ожидая потерявшегося сородича.

Вошёл воин в зелёно-золотой броне и высоком коническом шлеме.

– Государь, – он поклонился, – Цулазий Цультгрин прибыл.

– Наконец-то, – пробасил лесной гигант, чьи волосы и борода имели цвет свежей зелени.

Вошедший гоблин, судя по утеплённой одежде и запаху, только что сошёл со спины нетопыря. Горбатая тёмная фигурка с надвинутым почти на подбородок капюшоном.

– Государь, – прохрипел зеленокожий простуженно, – дозволь молвить.

– Сядь, выпей, отдохни, потом…

– Государь, – перебил Цулазий, показывая, сколь серьёзны его причины, – позволь.

– Мы слушаем тебя, – степенно кивнул Арнадон.

– Я залетел далеко на север-запад, государь, и видел несметные тьмы людей. Огромные огненные змеи ползут к нам по дорогам.

– О каком числе идёт речь?

– Не знаю точно, – ответил гоблин, – тысячи лагерей, десятки тысяч больших костров, сотни тысяч факелов на ночном марше. Все народы севера и запада, колёсные обозы, превосходящие размерами всю нашу армию, кочующие города с женщинами и детьми.

– Возможно, твои глаза увидели больше, чем разум смог осознать, – предположил принц Гильдарион.

– Это мы узнаем скоро. Уже снаряжается новый летучий отряд.

Присутствующие стали обмениваться тревожными взглядами. Все они знали, что людей на севере обитает несметное множество, ведь в том и беда, – смертные быстро плодятся и постоянно расширяют свои владения. Даже Круторогим приходилось время от времени выходить из лесов и поливать границы Абхирджии кровью, чтобы люди помнили о мощи проклятых кез-гхеруб. Но… сотни тысяч? В битве за абхирджийскую столицу против эльфов стало больше восьмидесяти тысяч душ; в битве за циатанскую столицу, – чуть больше ста. На стороне смертных всегда был большой перевес живой силы, когда они успевали подготовиться.

– Это решит многие наши проблемы, – сказал принц Гильдарион глубокомысленно. – Враги собираются вместе, чтобы лучше противостоять нам. В идеале они захотят дать большое сражение. Сокрушим их разом и остаток кампании пройдёт стремительно, просто, – зачистим ослабленные царства.

Первенец правящей четы обладал несметным числом достоинств, перенятых у родителей. Его чародейский дар уже был поразительно велик, но продолжал расти, а стратегические таланты засверкали ярче солнца во время войны с Круторогими. Нынешняя лонтильская армия, – целиком и полностью детище Гильдариона. Война в лесах разительно отличается от войны на просторе, так что принц несколько лет жизни отдал на то, чтобы перестроить её. Он был уверен в превосходстве Лонтиля и заражал уверенностью всех остальных.

– Государь, – продолжил Гильдарион, – прошу, дозволь подавать, мы голодны.

* * *

Гоблинские летуны отправлялись к лагерям человеческих орд, осторожно спускались и пересчитывали их, чтобы передать сведения эльфам. Ориентируясь на полученные знания, чародеи наводили дальнозрящие плетения, и лонтильские командующие сами оценивали силу врага.

Цулазий Цультгрин оказался прав, люди собрали несметное число душ. Сотни тысяч воинов обоего полу двигались навстречу эльфам, постепенно объединяясь во всё более крупные формации. В основном, – пехота, намного меньше конницы, дрессированные боевые звери и… что-то непонятное. С некоторыми армиями двигались огромные белокаменные монументы, поставленные на широкие колёса; их тащили дюжины гигантских бахомутов. Монументы были украшены резьбой, лестницы вели от их подножий к вершинам, где находились раскрашенные статуи неизвестных чудовищ.

Через астральные врата на разведку отправилось множество лазутчиков. Их снабдили амулетами, изменяющими облик на человеческий и отдали приказ собрать так много сведений, как только удастся. Последней с докладом перед высшим военным советом предстала Грандивель Сезирэ, опытная убийца-снайпер, хорошо показавшая себя на войне с Круторогими.

– Это передвижные алтари, – сообщала она, – можно сказать, смертные тащат на войну своих богов. Во время стоянок жрецы проводят обряды с жертвоприношениями.

– Что предпочитают их боги? – спросил Арнадон.

– Парную человечину, государь, – ответила Грандивель. – Не меньше десяти жизней каждый день. Кому-то вырезают сердца, вспарывают животы, но чаще просто перерезают горла.

– Как люди относятся к такому обращению?

– Спокойно, государь. Жрецы с руками по плечо в крови пользуются уважением. Ещё я замечала, что в конце всякой церемонии, главный жрец указывает на группу воинов, – огромных, могучих, покрытых цветными татуировками. Я не вполне понимала их речи, но этим воинам люди поклонялись как живым богам, вокруг них всегда было множество слуг, самые красивые девушки и юноши, золотые украшения, головные уборы из кости и самоцветов. Я предположила, что они знатного роду, вероятно полководцы.

– И ты проявила инициативу, – заговорил принц Гильдарион.

– Да, – безо всякого смущения подтвердила Грандивель, – но не преуспела. Подобраться не удалось, рядом с ними было слишком много боевых зверей, таких, размером с хорошего секача. У них толстые кожистые панцири и шипы на морде, а ещё отменный нюх. Учуяли меня и едва не разодрали, пришлось бежать.

Лазутчицу отпустили, позже был составлен план.

* * *

Благодаря свободе манёвра принц Гильдарион стал перебрасывать небольшие отряды конницы и пехоты через астральные ворота. Эльфы появлялись в нужном месте, сопровождаемые также чародеями и друидами, уничтожали обозы, вырезали небольшие человеческие отряды и отступали. Эти маленькие порезы не могли сокрушить колоссальную мощь, которую копили смертные, но зато причиняли боль. Они заставляли человеческих полководцев отвлекаться, внушали страх перед вездесущим врагом, вредили путям снабжения. А такая огромная армия нуждалась в снабжении как в воздухе.

Получив больше знаний о народах севера, Гильдарион убедился, сколь слабой была связь между ними. Люди объединились перед лицом общей угрозы, но каждый народ хранил множество обид на соседей, многие жаждали мести. Поэтому целые отряды эльфийских лазутчиков под личиной тех или иных народностей, совершали кровавые вылазки. Некоторое время тактика работала, но потом в дело вмешались жрецы. Их авторитет оказался достаточно велик, чтобы погасить все конфликты, а когда лазутчики покусились на самих жрецов, пролилась первая эльфийская кровь.

– Они не владеют магией, – докладывала Грандивель Сезирэ, которую этим утром полностью исцелили друиды, – вообще. Сама я «слабосильная», но видеть потоки гурханы умею хорошо, и её там не было. Но алтари, даром, что каменные, впитывают кровь как губка. Они пьют гвехацу жертв, полны ею, а жрецы умеют её направлять. Ментальный удар был сильным, я оказалась достаточно далеко чтобы выжить и вытащить одного из наших. Но в ухе ещё стоит пронзительный писк. Мы едва выжили.

Командующие отпустили лазутчицу.

– Ничего нового, – сказал принц Гильдарион, – человеческие жрецы уже пытались использовать силу веры против нас.

– Но идолов они из городов не выносили, – напомнил Эгорхан Ойнлих. – И всё же религиозного экстаза хватало, чтобы люди теряли страх смерти.

– А раскрашенные воины, утопающие в удовольствиях, – не цари и не полководцы, – сообщил принц Нидингаль, который сам выбирал эльфов для службы лазутчиками. – За людскими правителями мы следим издали.

– Кто тогда? – спросил Арнадон.

– Не вполне понятно, государь. Они считаются избранными, все учатся воинскому искусству с пелёнок и получают доступ ко всем мыслимым удовольствиям, но глубже изучить их пока не удалось. Мы слишком плохо знаем человечество.

Полководцы ещё посовещались и пришли к общему решению:

– Будем покусывать и дальше. Люди продолжат собираться в более крупные армии, чтобы лучше обороняться, а вскоре мы сгоним их как овец в единую отару. Вынудим на большое сражение в долине Нан-Мангул, вот здесь, – принц Гильдарион указал на световую карту, отметив точку между потоками двух больших рек. – Прибудем раньше и подготовимся как следует, а при необходимости сможем отступить…

– Отступить? – переспросил Эгорхан Ойнлих, дерзновенно перебив принца. – Ты в чём-то сомневаешься?

– Хороший полководец сомневается всегда, дядя, – пояснил Гильдарион степенно, – кроме самых важных, переломных моментов. Я уверен в победе также сильно, как и в том, что против нас выступит больше полумиллиона смертных. Тактика укусов за пятки не поможет нам перебить их всех и за сто лет. Будь мы в лесах, то, может быть… но не на чужой земле. Поэтому нужно большое сражение. И я никогда не пошёл бы на него без поддержки магии.

– Благо она есть у нас, а не у них…

– Но вот, что я понял, побеждая людей, – вернул Эгорхану должок принц, – они не столь просты и не столь слабы, как мы считали.

– Не хватало ещё начать превозносить этих полуживотных.

– Дядя, – произнёс Гильдарион тяжеловесно, веско, проявляя силу характера и даже нотку превосходства над куда более старшим воином, – позволь поведать тебе о том, что пока наш народ томился в оковах рабства, все эти земли, на которых мы воюем сейчас, подвергались набегам орочьих орд. Ты знаешь, что орки жили на большой суше когда-то?

– Слышал не раз, но не придал значения, – ответил Эгорхан мрачно.

– А я придал. Орки, – первые враги, с которыми мне довелось сразиться, и я познал страх смерти. А люди запада страдали от зеленокожих многие века. Их варварство и дикость – ответ на суровое прошлое. В иное время я предпочёл бы приложить усилия для налаживания связей со смертными, однако, уже слишком поздно. Много крови пролито, много врагов нажито, отныне либо мы выбьем их, либо они раздавят нас. И второе недопустимо.

Рогатый Царь имел обыкновение больше слушать, а не говорить на военных советах. Он полностью доверял стратегическому таланту сына и шурина, а вступал лишь когда замечал возможный конфликт. Эгорхан был очень категоричен во всех суждениях и не любил менять решения. Гильдарион всегда казался спокойным словно гладь Дальнира в безветренную погоду, но, если приложить усилие, его можно было превратить в пожар безумной ярости. Владыка лесов хранил баланс между ними.

– Мы соберём смертных в долине Нан-Мангул и разгромим их, – провозгласил Арнадон Освободитель, – а затем двинемся дальше и зачистим земли северо-запада. Нам нужно хотя бы одно тысячелетие мира, чтобы восстановиться, укрепить леса и встретить людей несоизмеримо большей силой, если они сунутся вновь.

– Я думал, мы намерены решить вопрос окончательно, государь, – обратился к нему Ойнлих. – Западный мир должен принадлежать эльфам… и другим народам, которые проявили разумность, заключив с нами союз. Людям места нет.

– Эгорхан.

– Государь?

– Что ты видишь, когда смотришь на людей?

– Что вижу, государь? – Ойнлих почти не задумывался: – Несовершенных, уродливых, ничтожных подобий нас, эльфов. Бесполезных и бессмысленных.

– Надеюсь, со временем ты сможешь изменить своё мировоззрение.

– Изменить? Почему, государь?

– Потому что именно так на нас смотрели илувари, Эгорхан.

Старший асхар над конницей мимовольно сжал кулаки. Ему не хотелось походить на проклятых поработителей ни в чём.

– Я сказал своё слово. Ступайте, сыны.

* * *

Долина Нан-Мангул имела форму почти правильного овала, её возвышенные края поросли лесом, но в середине, была лишь редкая рощица.

На южном конце долины в идеальном порядке выстроилась лонтильская армия, детище гордого Гильдариона. Впереди всех старший принц поставил элементалей земли, – тысячи массивных эльфоподобных фигур, состоявших из почвы и камня. За элементалями выстроились растянутой цепью сорок шесть эттинов, – двуглавых лесных великанов. Ничтожно малое число, и всё же, то были отборные эттины, старые, громадные, со шкурой толстой что кора столетнего дуба и огромной силой в руках.

За войсками авангарда принц Гильдарион поставил четыре пятитысячные фаланги копейщиков, а одну большую, семи с половиной тысячную оставил позади, в резерве. Между фалангами и по флангам заняли место конники Эгорхана Ойнлиха, – десять треугольных формирований по двести пятьдесят всадников. Айонны призвали двенадцать огромных элементалей земли в форме холмов и вырастили на их макушках каменные укрепления с бойницами. В каждой такой передвижной крепости засели лучники, – по пять сотен на холм.

Мохобороды, вооружённые огромными булавами и широкими щитами, стояли за кавалерией, в промежутках между фалангами; сэпальсэ ждали на флангах и чуть позади основных сил. Гоблинские лучники стояли за эльфийской пехотой, а гоблинские летуны парили на высоте. Табун белоснежных единорогов пока что находился в резерве, подданные царя Громорокотрана рыли раздвоенными копытами землю, пускали пар из ноздрей, трясли длинными как копья рогами, но пока что сдерживали жажду крови, ожидали.

Каждое крупное формирование сопровождали чародеи – стояли в середине, либо парили над головами солдат, укрытые чарами незримости; друиды вырастили в тылу небольшую рощу, где обустроили лазарет; айонны пребывали рядом с единорогами; оборотни и феи находились вне обозримых позиций, они должны будут сыграть особую роль, когда и если наступит нужный момент.

Всё это воинство могло внушить истинный трепет, но с другого конца в долину изливался бесконечный поток. Люди собрались великим числом, тысячи племён, сотни кланов, десятки народов. Одни двигались колышущимися толпами, другие умели держать строй, третьи облачились в бронзовую чешую, четвёртые пришли голышом, имея при себе лишь щиты, шлемы и оружие. Человечество западного мира во всех своей пестроте и невероятном количестве.

Впереди шествовали гигантские бахомуты, – десятки боевых зверей, закованных в природную броню, а затем покрытых бронзовой. Они широко разевали пасти и ревели, неся на спинах башенки с лучниками; были и другие приручённые твари, те, что поменьше, коротконогие и зубастые. Эльфы прозвали их панцирными шипомордниками, те рвались с цепей, лаяли и хрюкали, предвкушая мясо.

Огромными красно-белыми скалами возвышались над людским морем передвижные алтари. Кровь текла по каменным ступеням ручьями, но ни одна капля не касалась земли, – камень впитывал всё. При этом статуи людских богов сияли энергией, видимой сквозь призму Астрала.

За всем этим с огромной высоты наблюдал Арнадон Освободитель. Владыка лесов поднялся на крыльях магии чтобы, как уже делал раньше, обозревать картину битвы целиком. Он не намеревался вмешиваться сегодня, как не вмешивался все прежние разы. Доселе старший сын справлялся, хотя… созерцая объединившуюся тьму человеческих сил, Рогатый Царь испытал смутные сомнения.

«Государь,» – донёсся издалека голос Гильдариона, – «дозволь начинать».

– Командуй, сын.

Далеко внизу запели боевые роги и тысячи элементалей зашагали вперёд. За ними, неспешно, поигрывая огромными дубинами, пошли эттины. Гоблинские летуны в количестве семи сотен нетопыриных всадников, устремились на север. Каждый нетопырь держал в когтях обвязанную верёвками магическую сферу. Оставив позади человеческий авангард, летуны сбросили зачарованные сферы, а когда те упали на смертных, – взорвались, освобождая призывающие чары Злобных Шершней. Рои неисчислимых магических насекомых с жужжанием набросились на людей, жаля без продыху и пощады. По замыслу Гильдариона смертные должны были преодолеть середину Нан-Маргула раньше, чем эльфы, и чтобы стало так, шершни поторопили их.

Передний край человеческой армии был неровным, рваным, она явно не умела действовать слажено, разные части придерживались родоплеменного деления, у каждой группы находился собственный командир; одни тащились, другие вырвались вперёд. На общем фоне образцово двигались те отряды, что пришли на войну из больших человеческих городов. Эльфы, однако, двигались ещё медленнее, шагали за эттинами на расстоянии шестисот пятидесяти локтей[22] в безукоризненном порядке.

Гильдарион обучал их несколько лет, он же составил набор доспехов и оружия для грядущей войны. Пехотинцы несли на себе грудные панцири тонкой стали; животы прикрывала броня из множества пропитанных клеем слоёв льна, длинные полы её опускались до середины голеней. В левой руке каждый эльф нёс лёгкий щит, прежде всего потребный от стрел и камней, в правой же было копьё длиной в семь с половиной локтей[23], – целый лес из двадцати тысяч копий.

Каждая фаланга имела глубину в двадцать шеренг и ширину в двести пятьдесят эльфийских корпусов; каждый солдат носил конический шлем с открытым лицом, чтобы хорошо всё видеть и слышать команды. Строй был не очень тесный, и всё же, эльфы двигались как единый организм, сплочённые, невозмутимые и недостижимые благодаря длине оружия.

Пока что каждая битва кампании доказывала, что принц Гильдарион изобрёл совершенно ультимативное оружие, даже без боевых чар сами фаланги обладали невероятным боевым потенциалом.

Волна людей, поторопленных шершнями, уже захлестнула реденькую рощицу посередине долины и без труда прошла её насквозь. Бессмертные же преодолели только половину расстояния до рощи.

Впереди человеческого войска двигались бахомуты, их рёв и бой барабанов были слышны даже в небесах. Столкновение наконец произошло. Бахомуты врезались в нестройные ряды элементалей и стали двигаться насквозь, вминая духов земли обратно в родную стихию. Единицы зверей оступились, были задержаны, облеплены, а потом похоронены в живых курганах вместе с погонщиками и стрелками. Большинство, подавив многих элементалей, вырвалось на эттинов.

Те заревели и бросились на громадных зверей. Бахомуты стали таранить великанов, валить их на землю своей страшной массой, давить, раскусывать, а двуглавые в ответ замахали дубинами. Тем временем чуть севернее элементали схлестнулись с авангардом человеческой армии. Духи стихии не боялись стрел, копий, дубин и топоров, убивали смертных с одного удара, не ведали усталости, однако, людей было несметное множество. Успев сокрушить по десятку, по полтора, элементали теряли стабильность под градом ударов. И всё же, они приносили великую пользу.

Эльфы ещё не вступили в бой, а враг уже потерял тысячи самых ретивых и безрассудных воинов. Счёт смертям продолжил расти, когда люди оказались среди бушующих гигантов; земля дрожала под ногами бахомутов и эттинов, они валяли друг друга, били и грызли, походя давя букашек. Тем не менее, смертные продолжали течь мимо колоссов реками и вновь обретали вид пугающей волны.

Когда между ними и фалангами оказалось меньше пятисот пятидесяти локтей[24], эльфы остановились, а чародеи завершили общее плетение Цепких Лоз. Они бросили его под ноги смертным и перекрыли долину от края до края полосой непроходимой земли в полторы сотни локтей. Вместо обычных трав появились побеги длинных, колючих лоз, покрытых тёмно-зелёной корой. Они были живыми, хватали и обвивали всё, что двигалось, давили и душили.

Яростное наступление вновь замедлилось, одни люди погибали в объятьях волшебных растений, а другие пытались идти по их телам и отбиваться от ростков. Именно тогда шесть тысяч эльфийских лучников дали залп из длинных составных луков. Они накрывали врага дождём смерти раз в два удара сердца и сосредотачивали стрельбу на разных участках, направляемые чародеями.

Люди не могли повернуть назад, а потому гибли тысячами каждое мгновение. Пересекшие поле Цепкой Лозы, нарывались на стену Лиловой Пыльцы. Там, где она попадала на кожу, взбухали и лопались язвы, исторгавшие облачка смертоносного газа. Чародеи пристально следили за тем, чтобы ветер не подул на юг.

Тем временем гоблинские летуны вернулись из тыла. Они вновь распростёрли крылья над ревущим океаном человечества, только на этот раз вместо шершней вниз упали дротики. Гоблины горстями рассыпали простые железные стержни, заострённые с одной стороны и снабжённые крылышками с другой. У каждого дротика был смещённый центр тяжести, падали они всегда остриями вниз, и успевали набрать такую скорость, что пробивали человека насквозь.

///

Принц Гильдарион, следивший за всем с возвышенной точки зрения через дальнозрящие чары, чуть склонил голову к одному из связных:

– Пора, перекрывайте поток.

Магия позволяла эльфам победить одну из самых больших бед войны, – медлительность передвигающихся армий. Благодаря астральным воротам бессмертные могли перебрасывать силы на огромные расстояния за очень малое время, так что к Нан-Мангулу прибыли задолго до людей. Им хватило времени на все приготовления, в том числе и на создание фальшивой рощицы посреди долины. Почти вся тысяча деревьев была, на самом деле, древоходами.

Приказ главнокомандующего унёсся в тыл, к друидам. Те воззвали к своим слугам протяжной песнью творения. Древоходы пробудились и начали разрастаться. Они тянулись ветвями друг к другу, наращивали прочную кору, создавали высокую стену, что перегораживала всю долину поперёк. Едва ли Гильдарион уповал, что она будет нерушимой, однако, стена даст время переварить всю ту невероятную массу врагов, что уже оказалась перед эльфами.

///

Чародеи могли сами устроить великое истребление, собраться вместе, в хоровод, зачерпнуть из Астрала огромную часть гурханы и ударить чем-нибудь массовым, смертоносным. Но пока что принц не велел. Массивные плетения создавались долго, а ещё они любили выходить из-под контроля и выжигать одарённых. После войны с Круторогими чародеев и так сохранилось чуть больше тысячи, а за стеной осталась ещё половина несметного воинства. Чтобы одолеть его, понадобится вся волшебная мощь.

А вот что чародеи всё-таки сделали, так это помогли эттинам добить гигантских бахомутов. Одиннадцать великанов погибли, ещё десяток получили раны, требовавшие немедленной помощи, и отправились в тыл сквозь астральные ворота. Оставшиеся двадцать пять эттинов оказались посреди моря букашек и с радостью начали лупить. Они были достаточно глупы и кровожадны, чтобы участвовать в войне просто ради наслаждения смертью и вот, настало их время. Эттины топтали, крушили, пожирали; дубины без устали поднимались и рушились, переломанные тела людей отправлялись в полёт. И, видя это пиршество смерти, принц Гильдарион приказал основной армии наступать.

Чародеи спешно развеяли остатки всех заклинаний, что успели применить, расчистили путь для пехоты. По флангам выдвигались крылья быстроногих сэпальсэ, конница пока что не спешила вырываться вперёд, мохобороды шагали между фалангами, а гоблины держались за ними, как и движущиеся холмы. Армия Лонтиля атаковала, первые пять шеренг опустили копья, офицеры велели держать равнение.

А впереди бушевало море человеческих тел. Сколько их оказалось по эту сторону стены? Сто тысяч? Сто пятьдесят? Двести? Ужасающее множество! Быть может, принц Гильдарион был прав, печалясь о невозможности мирного сосуществования… а быть может эту неконтролируемую угрозу надо было поскорее извести, пока она не поглотила всё вокруг?

Сэпальсэ выдвинулись вперёд и в стороны, осыпая людей градом стрел и дротиков, но оставаясь недосягаемыми даже для конницы. Они должны были не позволять смертным слишком разливаться, сужали поток направляли его на двадцать тысяч копий. Гоблины-лучники отправляли в небо один град стрел за другим; эльфийские стрелки били с высоты. Ужасный человеческий вал катился на фаланги, уже начало казаться, что он сметёт бессмертных, но вот раздался рёв и табун единорогов выметнулся навстречу.

Мало какое чудовище на земле могло сравниться с единорогом в силе и ярости. Телесным сложением эти разумные звери напоминали громадных диких туров, только были ещё больше, ещё тяжеловеснее. В холке средний единорог достигал четырёх локтей высоты, был почти вдвое длиннее собственного роста[25] и это, не считая хвоста и рога, – толстого гладкого костяного копья, не знавшего себе равных в твёрдости и прочности. Что же до царя Громорокотрана, он был настолько велик, что напоминал утёс, вспарывающий людское море в алых брызгах крови.

Табун втаптывал смертных в землю, нёсся неудержимой стихией, а на спинах двадцати избранных скакунов восседали малые богини, – айонны. Верхом на царе единорогов мчалась сама Иштирмидаль. Цветы, росшие на её теле, выбрасывали золотисто-зелёный газ, убивавший только людей.

Следом за белым табуном устремились отряды верховых эльфов, Эгорхан Ойнлих сам вёл их на битву. Фланговые соединения защищали фаланги; промежуточные выехали вперёд чтобы ещё больше разредить человеческий вал. Эльфы орудовали почти что четырёхлоктевыми копьями с наконечниками на обоих концах, старший асхар крушил людей грудью коня, колол и пробивал головы, он был неистов, стремителен и бесстрашен. Тем временем, позади отряды мохобородов-щитоносцев прикрывали зазоры между фалангами.

Наконец, смертные добрались и до них. Добрались и разбились о копейный лес. Оружие эльфов было очень длинным, бессмертные идеально поддерживали строй и шагали под песнь труб, люди не успевали сблизиться на расстояние удара, когда копья пронзали их насквозь. Время от времени из пустоты над фалангами ударяли режущие шквалы ветра, летели брызги кислоты или острые куски льда, выкашивавшие врага десятками. Медленно, но верно сверкающие фаланги продвигались на север, перешагивая через ковёр мёртвых тел.

Военная машина, созданная принцем Гильдарионом, работала безукоризненно. Огромные силы людей перемалывались без больших потерь, ведь стоило одному эльфу пасть, как на его место вышагивал другой и наступление продолжалось. Сэпальсэ удерживали фланги, мохобороды не допускали смертных в пространство между фалангами, единороги и эльфийская конница разряжали вал, а чародеи время от времени били по территории. Всё шло именно так, как было спланировано.

Рогатый царь, следивший за всем с высоты, первым ощутил изменения в Астрале. Вдали словно зажегся столб жаркого света, за ним ещё и ещё. Энергетические колоссы проявлялись на нематериальном слое бытия, начинали приближаться. Какая неистовая, кипучая сила!

– Гильдарион, пусть чародеи готовятся показать всё, на что способны. Боюсь, мы недооценили смертных.

Рогатый Царь вздохнул, раскинул руки, плетя сложный рисунок энергетических нитей, и над ним стало оформляться маленькое синее солнце.

///

Эгорхан Ойнлих держал поводья одной рукой, а второй вращал двустороннее копьё, он был на острие атаки. Хаос и смерть несли всадники Лонтиля, врезались во врага, наносили колющие удары, потом сражались как придётся, отступали, чтобы восстановить построение и вновь ударить. Вдали бушевали единороги, эттины без устали вздымали и опускали дубины, в небе раскинули крылья огромные нетопыри, со свистом летели стрелы, вой, визг и скрежет оглушали, запах крови лез в ноздри. А Разящий Шип продолжал биться, холодный, беспощадный, безукоризненно точный.

Вдали раздался рокот. Он перекрыл остальные звуки, а потом деревянная стена загорелась. Она вспыхнула целиком и опала горящими углями, по которым ринулась вторая часть людского воинства. Непомерный поток, невероятный. Над головами эльфов поднялись чародеи. Они закружились в хороводе, сплетая мощные чары, чтобы ударить по смертным, но вот что-то вспорхнуло вдалеке, какой-то красный сгусток. Он врезался в круговерть чаротворчества, охватил одного из эльфов и рухнул вместе с ним. Унисон одарённых прервался, плетение яростно взбрыкнуло, – магия не терпит незавершённости. Отдача расшвыряла оставшихся чародеев, иные из них уже не оправятся, если вообще выживут.

Людской вал становился всё гуще, падали эттины, поражённые сгустками красного. Эгорхан двигался от смерти к смерти, от удара к удару, ни мгновения продыху, нельзя было даже прикрыть глаза. Он продолжил биться, когда сломалось копьё, и когда погиб конь. Травяной Уж, меч, зачарованный любимой Диадальмой, покинул ножны и зелёные росчерки окружили эльфа. Собратьев по оружие не осталось, вал поглотил их одного за другим, смял и разорвал на куски, но Эгорхан продолжал биться. За его спиной были века сражений, смертные валились к ногам как рогоз под ударами серпа, он не мог остановиться, ведь промедление значило смерть. Что будет с Диадальмой, если он умрёт? Как она вынесет эту утрату? Эгорхан Ойнлих не хотел представлять, а потому не позволял себе опустить свинцовые руки. Меч рубил и пронзал, противостоял всему миру.

Бесконечное людское море расступилось вдруг, и эльф увидел огромного воителя с венцом из кости и самоцветов. Тот бежал по-варварски нагой, охваченный клубящейся словно пар красной энергией. Кожу покрывали татуировки, из глаз и рта лилось раскалённое сияние, сверкали золотые браслеты и бронзовый топор в руке, а на торсе запеклась кровь… из перерезанного горла. Существо набросилось на Эгорхана, стало осыпать его ударами, страшными, тяжёлыми, быстрыми. Оно бессмысленно ревело, обдавая жаром, и наседало, такое огромное и сильное. По раскрашенной коже стали расползаться тлеющие раны, оголялись чёрные кости, существо словно горело изнутри. Только мысль о Диадальме не позволяла смертельно уставшему эльфу принять неизбежное. А потом с неба пала тень.

Через миг Эгорхан лежал среди мёртвых не в силах подняться, а над ним принц Гильдарион в пурпурном плаще теснил пылающего человека. Чародейская секира с аметистовым лезвием порхала в его руках, рубя и источая проклятья, пока гигант не упал обезглавленный.

– Вставай, дядя! – взревел принц. – Мы отступаем!

– Ни за что… – прошептал старший воин.

– Отец готовит удар! Нельзя попасть под него!

Гильдарион взмахнул секирой, исторгая волну пурпурного пламени, превратившую сотню ближайших людей в кристаллические столбы, поднял родича и распахнул малые астральные врата. Свет в глазах Эгорхана померк.

///

Заклинание, которое сплёл Рогатый Царь, не обладало именем. Внутри синего солнца, что держалось на кончиках пальцев, бушевала энергия, щедро отданная Астралом. Когда оно падёт на головы смертных, пара сотен тысяч их сгорит в ледяном огне. Остальных придётся добивать сталью.

Эльф приготовился обрушить вниз погибель, но ощутил вдруг крепкую хватку у себя на предплечье. Обернувшись, он встретился взглядом с глазами, переполненными мощью.

– Нам с тобой надо поговорить, Анвалорг.

* * *

Он очнулся посреди друидской рощи, где кроны служили общим куполом, а между стволами деревьев пульсировали гамаки-коконы из целебных лоз. Эльфы в зелёных одеждах двигались среди тысяч раненных в сопровождении духов-целителей – маленьких изумрудных искорок. В самом центре рощи стоял временный кромлех, сложенный древоходами, на мегалитах мерцали зеленью эльфийские глифы, а лучшие друиды плели чары над огромным окровавленным телом.

Когда Эгорхан шевельнулся, несколько искорок вспорхнули с его груди и тревожно зазвенели. Он лежал на подстилке из еловых веток, прямо на земле, вокруг было не счесть других таких же.

Заметив поднимающегося раненного, один из друидов приблизился, под капюшоном оказалось длинное измождённое лицо.

– Ты ещё очень слаб, ляг.

– Где моя жена? – выдохнул полководец едва слышно.

– Ляг, – настаивал служитель Матери Древ, – тебя может хватить удар

Дрожащая рука Эгорхана ощупывала пояс и землю вокруг, пока не нашла рукоять Травяного Ужа.

– Жена, – повторил он, глядя на целителя с диким блеском в глазах.

Разумеется, тот знал, с кем говорил, как знал и его жену, – одну из сильнейших чародеек.

– Туда, – указал он омеловым посохом и вздохнул, – ей досталось крепче, нежели тебе, смотри в коконах.

Преодолевая боль и немощь, Эгорхан двинулся, куда сказали. Он припадал к каждому дереву, шатался на неверных ногах, плутал в густевших сумерках, но продолжал идти. Гамаки-коконы окутывали тяжело раненных, удерживая между побегами живительную энергию. Тем, кто лежал внутри, сильно не повезло, чары собирали некоторых по частям и у Эгорхана всё внутри леденело при мысли, что его Диадальма тоже так пострадала.

Потерянный и раненный, с обнажённым клинком в руке, он мог пропустить её, кабы не услышал:

– Сюда, мастер, она здесь…

Над одним из гамаков склонилась девушка в чародейской мантии, её пальцы были погружены внутрь кокона и вены вздулись от потока гурханы, перетекавшего к… Эгорхан оказался рядом, заглянул внутрь, где, укутанная целебным светом, лежала его жена. Диадальма не выглядела покалеченной, на ней не было ни царапины, разве что цветом кожи напоминала покойницу, а вокруг глаз залегли глубокие тени.

– Перенапряжение сил, – сказала девушка, глядя исподлобья, подрагивая.

Эгорхан вспомнил её имя, – Мелитиль. Жена рассказывала несколько раз о своей лучшей ученице, способной не по годам, сильной и старательной.

– Она выгорела?

– Нет, – с трудом ответила та, – прошла по грани. Восстановление будет долгим, но милостью Матери Древ наставница вернётся на пути Искусства. Она плела до последнего, когда они… когда эти… стали крушить нас.

Военачальник прикоснулся к жене, чувствуя покалывание на коже. Она дышала, его ненаглядная, она была жива.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь увеличить шансы. Раненных прибывает всё больше, а сила рощи ограничена, многим не хватит жизненных соков. Уцелевшие айонны и чародеи сейчас тоже помогают воинам, а я здесь, уповаю облегчить её страдания.

Он несколько раз вздохнул через силу.

– Мелитиль.

– Мастер?

– Я запомню это имя. Расскажи, что там произошло?

Она украдкой взглянула в сторону поля брани.

– Смертные устроили нисхождение богов. Маленьких частичек, божественных ярлыков.

– Что это значит?

– Не могу объяснить. Мы не знали, что они так умеют, мы вообще ничего о них не знали. Все эти алтари, накопленные души. Люди не способны обращаться к Астралу, не умеют направлять гурхану, однако, они способны управлять гвехацу. Все эти разукрашенные индивиды, о которых сообщали лазутчики, – племенной скот. Теперь я это понимаю. Их выращивают с детства, создают совершенные образцы, чтобы в нужный момент принести в жертву. В обмен боги людей наделяют опустевшую оболочку своей силой и получается… то, что вы видели.

– Каковы безвозвратные потери среди эльфов?

Она промедлила.

– Треть.

Эгорхан вздрогнул всем своим естеством, но устоял. Треть. Как страшно это прозвучало.

– Они перебили эттинов, – продолжала юная Мелитиль, – убили Иштирмидаль и нескольких других айонн, проредили табун единорогов. Царь Громорокотран тоже при смерти, он сразил восемь сосудов, прежде чем пасть, а теперь его пытаются не отдать забвению, там, в кромлехе. Когда сосуды добрались до фаланг строй был сломан, началась свалка. Все резервы вступили в бой. Всё смешалось, мы плели чары на пределе сил, многие выгорели дотла…

– Что феи? Оборотни?

Девушка пожала плечами:

– Вроде бы совершили вылазку в тыл к людям, но было уже поздно.

Эгорхан Ойнлих вновь посмотрел на любимую жену.

– Рогатый Царь должен был вмешаться. Принц сказал…

– Вестимо так. Мы чувствовали, как он плетёт чары, там, наверху. Нечто колоссальное должно было произойти… но не произошло.

– Почему?

– Не знаю, мастер. Нам приказали отступать, а потом и люди вдруг прекратили биться. Они отошли, дали вынести раненных и перегруппировать оставшиеся силы. Я слышала от новоприбывших, что к государю явились человеческие цари. Идут переговоры.

– Переговоры?! – если бы Разящий Шип Лонтиля был в силе, его рёв разлетелся бы по всей роще, но вместо этого прозвучал слабый стон. – Не может такого быть!

Девушка ничего не ответила. Она не могла знать истину, говорила лишь то, что слышала от других.

– Мелитиль, моя благодарность тебе не знает границ, но сейчас я должен уйти.

– Мастер…

– Если меня не будет рядом, когда Диадальма проснётся, скажи ей, что я жив, что я был здесь и что я люблю её больше всего на свете.

Рука воина легла на худое плечико, Эгорхан Ойнлих заглянул девушке в глаза.

– Спасибо, благословенное чадо, – сказал он, прежде чем броситься прочь.

Армия действительно отошла от южного края Нан-Мангула, ставка командования теперь находилась едва ли не на задворках друидской рощи, но для измождённого Эгорхана и то было много. Он остановил конный разъезд и забрал одну из лошадей, помчался к большому походному шатру. Стоявшие при входе стражники попытались остановить старшего асхара.

– Приказ был не пускать никого, – настаивал один из эльфов.

– Прочь! – Найдя где-то последние силы, Разящий Шип растолкал их и ввалился в шатёр.

Его глазам предстала странная картина, в своём роде гротескная, необъяснимая. Внутреннее пространство шатра соответствовало размерам внешнего, на зелёной траве был стол, тяжёлое кресло; позади, у полотняной стены стояла походная кровать, а левее парили, не касаясь пола, пять смертных. Они задрали головы, глядели на свод пустыми глазами и, казалось, даже не дышали.

Рогатый Царь восседал в кресле за столом, подле него высился принц Гильдарион, а против нависал… тоже, человек? Все три взгляда обратились к непрошенному Эгорхану, Арнадон и Гильдарион смотрели растеряно, мрачно, а смертный гневно засопел. Он был высок, лыс, горбонос, но кустистые брови, усы и длинная борода имели насыщенно-синий цвет. Человек цыкнул зубом, – Эгорхана разбил паралич.

– Итак, – гулко провозгласил незнакомец, отворачиваясь к Рогатому Царю, – к чему ж мы пришли? Ты вернёшься обратно на юг, Анвалорг, заберёшь уцелевших эльфов и будешь счастлив тому, что всё обошлось. Все захваченные земли вернутся людям, те сами решат, какие леса оставить, а какие вырубить. Ты слышишь, меня, Анвалорг?

– Слышу, – тихо ответил эльфийский владыка.

Эгорхан Ойнлих не мог шевелиться, говорить, даже дышать, но пребывал в сознании и теперь оно паниковало, запертое в тюрьме собственного тела. Он не понимал, что происходит. Кто этот смертный? И почему Арнадон Освободитель отзывается на чужое имя?

– Предвижу, – продолжал синебородый, – что на месте павшей Абхирджии появится четыре… нет, три новых царства. И вы поможете им окрепнуть, Анвалорг. Выплатите щедрую виру в счёт содеянных злодеяний. А когда все три династии устоятся, ты отправишь к молодым царям своих дочерей. В жёны. У тебя ведь их три, верно?

– Моих дочерей? – прошипел Арнадон.

– Моих сестёр?! – прорычал Гильдарион.

– Да, – обронил человек. – Породнитесь кровью с новыми соседями. Или ты хочешь отдать долг крови иначе? Я согласен на одну эльфийскую жизнь против одной человеческой.

– Эти люди тебе никто, Учитель, – тихо сказал Рогатый Царь.

– Они люди, – громко ответил синебородый. – Я – человек! Будто мало им было веков орочьего владычества, пришли вы и стали выкорчёвывать целую цивилизацию! Старые замашки дают о себе знать, Анвалорг? Крыло другое, – птица та же?

Владыка лесов не отвечал, будто превратился в статую, отрешённо взирающую на смертного. Эгорхан был в ужасе, если бы не паралич, то он кричал бы.

– Твои требования будут исполнены, Учитель.

– Разумеется будут. Но не спеши, я ещё не все их высказал. Когда сложатся три новых царства на юге и люди вновь размножатся, среди них начнут рождаться одарённые дети. Пора, пришло время. Магия вернётся в жилы человечества, и новым волшебникам понадобятся учителя. Ими станете вы.

– Это…

– Не обсуждается. Посмеешь отказать мне после сегодняшнего побоища, и я пройду по Лонтилю огненной бурей, создам угольные поля отсюда и до моря. Ты меня знаешь, Анвалорг.

Рогатый Царь вынужден был признать:

– Знаю.

– Хорошо. Вы! – Палец смертного указал на пятёрку подвешенных царей. – Вы совершенно довольны переговорами. Эльфы выплатят большую виру и отдадут все земли. А теперь ступайте прочь.

Они опустились наземь, пришли в сознание и, весело переговариваясь, покинули шатёр.

– Отправлюсь на север, – сказал синебородый, – в стан людей. Очень многие ненавидят вас там и примут только одну виру, – жизнями бессмертных. Мне придётся их переубеждать.

Синебородый замер на миг, обернулся, вспомнив об Эгорхане.

– Пронзающий Шип Лонтиля? – произнёс он задумчиво, тягуче. – Какая беспокойная мятущаяся душа. Хочешь, я перепишу его, Анвалорг? Сделаю спокойнее.

– Нет! – Рогатый Царь сжал кулак и потемнел лицом сильнее прежнего. – Оставь нас, прошу.

– Он не должен сохранить память.

– Я понимаю.

Смертный кивнул, провёл рукой по бороде и просто исчез как не бывало.

Паралич отпустил Эгорхана, воин упал и скрючился на траве от мучительной судороги.

– Отец…

– Да, – вздохнул владыка свободных эльфов запада.

Он убрал с чела деревянный венец, отложил его и спрятал лицо в ладонях. Принц Гильдарион стоял рядом как воплощение скорби и вины.

– Кто это был, отец? – посмел просить он через время.

– Стихия, свирепая, неуправляемая, но разумная.

– Разве люди способны творить чары?

– Когда-то были способны. Однако же их предводитель пожертвовал Даром всего вида, чтобы… – Арнадон убрал руки от лица, бледный, усталый, утративший дух мощи и величия, он просто сидел в кресле и слушал биение своего древнего сердца. – Цеолантис умрёт от горя.

– Нельзя ли воспротивиться?

– Можно, – ответил царь. – Один раз и с ужасными последствиями. Этот человек – последний из некогда многочисленной семьи. Все его родичи были магами великой силы. Колоссальной. Но остался он один, и теперь… теперь, видимо, он чувствует одиночество. Потому и вернулся из неведомых скитаний, вмешался в чужие дела. У меня нет сил противостоять ему. А если попытаюсь, он уничтожит всё, к чему мы шли эти века.

Эгорхан протяжно закричал, становясь на четвереньки; взвыл, выпрямляясь, его лицо уродовала гримаса боли, из покрасневших глаз текли слёзы.

Царь поднялся, поправил плащ и подошёл к брату своей жены.

– Анвалорг, – выдавил Пронзающий Шип, – не наше имя… не наше…

– Прости, Эгорхан. – Арнадон начертал пальцем по воздуху небольшой круг и внутри него появилось сложное плетение. – Ты не запомнишь этих событий.

– Ты не один из нас, – простонал коленопреклонённый эльф, – ты… ты…

– Прости, – сказал Рогатый Царь ещё раз.

Эгорхан Ойнлих закричал.

* * *

День 24 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, Лонтиль, Лес Шипов, Тёрн.

Эгорхан Ойнлих сел на ложе. Пропитавшиеся потом ткани липли к телу, сон постепенно выветривался и ухватить его подробности не удалось. Опять. Проклятье!

Рядом шевельнулась Мелитиль. Она всегда спала крепко, но волнение мужа чувствовала даже сквозь сон. Все айонны были сильными эмпатами.

– Любимый?

– Прости, – выдохнул эльф.

Её подбородок оказался на его правом плече, руки обвили торс мужа, а нежная грудь прильнула к напряжённой спине.

– Снова этот сон?

– Да… снова.

Уже очень много веков Эгорхана Ойнлиха, Великого Сорокопута, не оставлял один и тот же кошмар. Он вынужден был раз за разом переживать день, когда пресёкся великий путь уленвари. Когда они не смогли подарить своим детям будущее, которого те были достойны. В тот день Рогатый Царь пощадил смертных и прекратил завоевательный поход, хотя мог единолично изничтожить их грязные орды. Причины он так и не открыл, а потом история развивалась так, как развивалась.

Великий Сорокопут считал день Нан-Маргула одним из самых тёмных в истории Лонтиля. Тогда он едва не потерял жену… но потерял потом. Из-за решения своего царя.

Эгорхан отстранился от Мелитиль. Воздух опочивальни холодил влажную кожу при движении, отчего становилось легче. Эльф открыл двери на балкон, опёрся о перила. Внизу расстилался Лес Шипов, спокойный и мирный. Занималось утро нового дня.

Мелитиль приблизилась к мужу, поцеловала его в левую, прозрачную щёку. Она делала так порой, будто каждый раз доказывая, что не боится уродства, которое он сам себе причинил. Холодный осенний ветер приласкал золотые волосы айонны, её гибкий стан и полные груди.

– Мы с тобой впервые увиделись тогда.

– Да. Но для меня тот день запомнился больше другим.

Она вздохнула.

– Этот сон приходит только во время особенных тревог, муж мой.

– С чего бы мне тревожиться? Сегодня мы с тобой отбываем на запад. Войска собраны, Закатная Крепь подготовлена, враг появится через месяц, если сохранит прежнюю скорость. Чего бы мне тревожиться? Я люблю войну…

– Я тоже волнуюсь о них. – Обмануть айонну было почти невозможно. – О наших детях. Они где-то там, далеко, и не проходит часа, чтобы я не думала о происшедшем. Что случилось с моей девочкой? Почему она сбежала? Каким опасностям подвергаются Бельфагрон и Саутамар, чтобы разыскать её? Сердце бы отдала, чтобы узнать… да кто возьмёт?

Капли сока, что заменяли айонне слёзы, упали на перила и те затрещали, исторгая свежие побеги. Эгорхан крепко обнял жену, присоединяясь к её тревогам и горестям, разделяя часть ноши, которую несут бессмертные.

– Наши дети вернутся и всё вновь будет по-старому, как и должно быть. Обещаю тебе.

Это были только слова, но кто бы знал, как сильно они помогали в час боли и страха. Особенно слова кого-то любимого и дорогого.

Обнимая жену, Великий Сорокопут чувствовал, как пульсировало на пальце обсидиановое кольцо.

Глава 12

Ретроспектива.

Улва сидела на бочке с водой и крутила в пальцах кусок свежего хлеба. Свежего. Хлеба. В море.

Всякий корабельщик знал, что в плавании свежего хлеба не бывает, он слишком быстро портится и занимает много места. Для стремительного лодара важна каждая мера веса, от этого зависит жизнь, так что в дорогу берутся сухари. Но нет, когда она сказала Оби, что корабль идёт слишком медленно и припасов может не хватить, он взял у неё из рук сухарь, сломал его пополам и протянул обратно кусок свежего тёплого хлеба, словно только что из печи. В другой руке был такой же кусок. Парень сломал и его, протянул ещё один кусок. Ни один из кусков хлеба не был меньше изначального сухаря.

– Наколдованной едой сыт не будешь, – сказала тогда Улва.

– Это создано Господом, ешь и будь сыта.

А ещё вода. В бочке, на которой сидела орийка, раньше плескалась протухшая муть, но Оби коснулся её и превратил в свежую, родниковую воду. Были чары, способные и не на такое, разумеется, но то – чары, жесты, слова, рисунки. Улва вдосталь насмотрелась на тёток Бергдис и Хейдрун с самого детства. Те тоже творили всякие чудеса, но после они оставались самими собой.

Обадайя же изменился сильно и пугающе быстро. Вчера она его знала, а сегодня это был уже другой че… что-то иное. Тётки-шаманки всегда говорили, что самая страшная участь, – стать одержимым. В этом мире, да и в иных тоже много духов, которые мечтают обрести плоть. Ради такого они готовы на что угодно, и сейчас ей казалось, что телом этого доходимца завладел кто-то чужой.

– Так и есть, – сказал Оби вдруг, оборачиваясь, – моим телом действительно владеет дух. Святой Дух. – В его глазах сверкали солнечные искорки. – Не знаю, захочешь ли ты понять, что это не плохо, а наоборот, хорошо. Но вот так оно всё есть.

– Дух, забравшийся в чужое тело, будет говорить, что это хорошо, – пробормотала орийка.

– Какая простая логика. Пожалуйста, не доставай меч.

– Потому что когда ты достаёшь меч, я достаю свой, – сказал слепец, чьего имени Улва ещё не запомнила.

В тот день, когда они нашли посреди моря корабль, этот старик назвался защитником Оби. Теперь он, видимо, считал, что должен оберегать дурака от всего мира. А это её работа!

– Ты никогда не поднимешь оружия против Улвы, Исварох. Только если пожелаешь обучить её искусству владения клинком. Ей привычнее топор, но с недавнего времени она получила в наследство меч.

– Как только окажемся на твёрдой земле. От качки я не очень хорошо собой владею.

Улва нахмурилась и метнула в слепца хлеб. Тот поймал кусок, понюхал и сунул в рот.

– Не разбрасывайся едой, девушка, боги накажут.

– Мои меня уже наказали. Тобой, старый козёл. А его бог только и делает, что всех прощает.

– Ты плохо осведомлена, – оскалился Исварох, – бог западного мира умеет не только прощать.

«Добродетель кротких» так и продолжала плыть на юг бортом вперёд. Дни становились всё светлее, божественный ветер не ослабевал, корабль приближался к цели. Очень медленно. Улве казалось, что, захоти Обадайя, всё это закончилось бы в мановение ока, но нет шли дни. К тому же, с некоторых пор у северянки было занятие, – она глядела, как нечто росло вдали. Сначала подумала, что необычная цепь скал, но нет, оказалось, это стена. Огромная каменная стена. Небывалая…

– Это строили великаны?!

– Увидела укрепления Алиостра? – понимающе кивнул слепец.

– Я не к тебе обращалась! Но Оби опять молится… так и быть, говори.

Слепец ухмыльнулся.

– Стены вокруг Алиостра огромны, почти четыреста шагов в высоту[26]. Их приказал построить Император-дракон Дармиол тысячи лет назад. Волшебники тогда уже получили прощение и служили владыкам старой империи. Они возвели стену вокруг Алиостра, такую огромную и широкую, что на её галереях могло выстроиться целое войско. То, что ты видишь, – укрепления порта.

Он оказался прав. Когда Улва наконец смогла хоть сколько-нибудь полноценно воспринять величину стен, она не удержала восторженный вой. Они были совершенно громадными!

– Древние волшебники, – говорил Оби, – подняли здесь из моря шесть скал. На них возвели шесть великих башен, а уже между башнями построили стены, которые ты видишь. В каждой из пяти стен есть врата столь высокие и широкие, что через них могли пройти два гроганских корабля одновременно. А они были громадны.

* * *

День 24 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, море близ Алиостра.

Чем ближе ветер подгонял несчастную «Добродетель кротких», тем большую часть мира закрывали морские стены Алиостра. Проём врат был перекрыт решёткой столь огромной, что из всего этого железа можно было бы сковать оружие и доспехи для ста тысяч латников. На вершинах шести колоссальных башен горел огонь и столбы жирного дыма поднимались к небу. Поблизости не было видно ни одного корабля.

Когда тень великой стены накрыла их, даже слепой мечник почувствовал это. Стало холоднее, запах гари усилился, а кроме волн, бившихся о непреступные камни, слышно не было ничего.

– Я думала, здесь будет стоять флот.

– А зачем? Стены неприступны как ни взгляни, светлый князь запер все ворота и того достаточно. Нас уже заметили, но решётка не поднимется. Как ты хочешь попасть внутрь, святой человек?

– Господь указывает путь, самый простой и самый понятный. – Юноша ощутил на макушке лучезарное касание и протянул руки открытыми ладонями вверх. – Да не восстанет пред верными стен! Да пройдут они по горам и морям как как по земле ровной!

Руки стали медленно подниматься. Что-то гулко скрежетнуло внутри башен, что-то зазвенело, застонало, и решётка стала медленно подниматься.

– Как же мне это нравится, – оскалился слепец, приложив ладонь к уху, – звучит, словно я нахожусь посреди чего-то огромного и важного. Интересно.

Ветер втолкнул корабль под тёмную арку и вытолкнул с дугой стороны, а там… там было кладбище.

Когда светлый князь запер столицу, многие воспротивились, прежде сего в порту. Посреди кровавой чумы княжеская гвардия взяла его штурмом, на складе с маслом начался пожар и столб огня поднялся до облаков. Некоторые корабли успели отойти от причалов, либо уже стояли на якорях, но и они были обречены, когда решили стрелять по городу. С высоких стен ответили княжеские пушки. Теперь всюду из моря торчали обугленные рёбра кораблей, сломанные мачты, расколотые корпуса. Целый флот погиб да так и остался лежать в тени великих стен.

Наконец «Добродетель кротких» ударилась о каменный берег и трое спрыгнули на твердь. Фрегат издал звук, – вздохнул с облегчением и пошёл на дно.

– Что ж, самая лёгкая часть путешествия позади. Пойдём же, – сказал Оби.

На берегу всё было ничуть не веселее, нежели на море. Порт, некогда огромный и живой, превратился в чёрные руины. Остовы зданий, заваленные улицы, обугленные тела, оставшиеся под ними. Огонь потух уже очень давно, однако, запах гари никуда не делся. Обадайя шёл среди всего этого, тихо читая молитву, Улва и слепец двигались чуть позади по обе стороны от юноши.

– Осторожно, – сказал мечник, вытягивая один из клинков.

Впереди появились фигуры, покрытые плотной чёрной тканью с гербами Соломеи на груди, лица скрывались за масками со стеклянными линзами и выпуклыми намордниками; под верхними слоями одежды виднелись очертания доспехов. Многие были вооружены баграми и мушкетами, а возглавлял отряд некто в белом. На его груди виднелся символ Святого Костра, выведенный зелёной краской; на толстой цепи покачивался шар-кадило.

– Именем Святой Церкви стойте! – глухо воскликнул человек в белом.

Солдаты быстро окружили троицу и наставили оружие.

– Говорите, кто вы такие и с кем в сговор вступили, чтобы открыть морские врата?

– Я в сговоре лишь с Господом-Кузнецом, но ты ведь не будешь ставить мне это в вину, брат Кастор?

– Откуда тебе… Впрочем, не важно! – звякнул цепью белый. – Заковать их! Пусть правду вызнают отцы-исповедники Инвестигатория! Немедленно послать людей на стены, среди стражи ворот есть предатели…

– Как сильно изменила тебя беда, – печально сказал Обадайя. – Моровое поветрие, – это война для братьев святого Якова. А война делает чёрствыми даже самые добрые сердца. Даже твоё, брат Кастор.

– Он колдун, скорее, хватайте его, зовите петрианцев, савлитов!

Оби поднял руку, и солдаты замерли.

– Коль истинно веруете в Господа нашего Кузнеца, уверуете и в то, что я есть посланник Его, ответ на молитвы страждущих, светоч очищения. Не чините преград, возрадуйтесь и примите милость Его.

С моря налетел ветер, прогнавший зловонье гари и тяжёлый смрад. Он кромсал осенние тучи, допуская на землю солнце, и врывался в колокольни; радостно возвещал благую весть бронзовыми языками, – Спаситель явился! Княжеские стражники пали ниц, звякнуло оземь кадило.

Названный Кастором, стянул шлем с тканевых чехлом, обнажил потное измученное лицо человека, не спавшего очень много ночей. Седеющие волосы прилипли ко лбу, бесцветные зрачки подрагивали, рот жадно глотал воздух. Монах-яковит сотворил на себе Святой Костёр, сложил руки для молитвы, но не смог прочитать ни единого стиха, – зарыдал, упал лицом вниз.

– Простите, что так задержался, – тихо молвил Обадайя.

Юноша пылал внутренним светом, его присутствие всё вокруг делало будто… чище, ярче, даже обугленные руины ожили, представили, как вновь станут огромным портом. В будущем, которое, несомненно, будет светлым.

– Пора браться за работу.

Обадайя двинулся по Алиостру словно посланник Небес по глубинным лабиринтам Пекла. На улицах древней столицы лежали горы мёртвых и текла кровяная жижа. Так убивал катормарский мор, – делал сосуды хрупкими, растворял внутренности, и они выливались из человека зловонным потоком. Молчаливый Фонарщик забрал уже стольких, что отряды чистильщиков давно перестали справляться.

Улва, не боявшаяся грязи, боли, голода, острой стали, содрогалась каждый раз, слыша хлюпанье у себя под ногой. В потоке кровяной жижи виднелись фрагменты потрохов, а среди мёртвых были как старики, так и дети. Пятна, покрывавшие их тела, слились в единый грязно-бурый цвет. Несметные полчища мух пировали.

Обадайя шествовал по мрачным улицам прямо сквозь жужжащий туман. По мановению его руки с небес опустились белоснежные голуби и над крышами Алиостра началась охота. Колокола продолжали самозабвенно петь осанну, лучи солнца сопровождали юношу среди ужаса и отчаяния, а из грязных переулков показывались испуганные люди, те, кого мор приберёг напоследок.

Идя мимо дома с заколоченными окнами и дверьми, Обадайя услышал детский плач, увидел тонкую руку, тянувшуюся между досками. Он остановился. Таких домов было очень, очень много, в них поселился дух Пегой кобылы, поэтому всех домочадцев закрыли внутри и предоставили воле Господа, снабжая лишь самым скромным пайком.

– Брат Кастор.

Монах и солдаты всё это время шли за Обадайей; якобит подступил ближе.

– Отоприте этот дом.

Стражники бросились выламывать доски. Изнутри хлынула волна болезнетворного смрада и Обадайя шагнул ей навстречу. Вскоре он вернулся, неся на руках маленькую девочку, и поддерживая истощённую женщину в грязных обносках. Дитя выглядело нетронутым заразой, а пятна, покрывавшие тело женщины, исчезали на глазах.

– Отпирайте все дома и несите благую весть. Пришло время очищения.

От ног юноши изошла волна, обратившая всех мёртвых на улице в пыль, которую тут же унёс ветер. Грязь, гной, кровь, нечистоты, всё исчезло и воздух сделался благоуханным, целебным. Всякий, вдыхавший его, чувствовал прилив сил будто после сытной трапезы и долгого сна.

Обадайя продолжил путь, сопровождаемый стайкой голубей. Всюду, где он ступал, с небес проливался свет, всякий больной обретал здоровье, останки покидали мир, а голос юноши находил отзвук в сердцах. Померкшие души зажигались, весть о мессии неслась по Алиостру.

Улва, следовавшая за ним, чувствовала, как росло смятение внутри неё. Людей становилось всё больше, и они смотрели на троицу чужаков словно те были истинными небожителями. Многие пытались прикоснуться к ней, к её одежде, даже к земле, по которой она ступала. Слёзы щедро орошали ту землю, сцепленные руки тянулись к небу, звучали молитвы. Всё это… выбивало из колеи.

– Соберись, девушка, – посоветовал слепец, – не отставай и не отвлекайся. Пока что они все под его влиянием, но обожание может стать опасным.

– Что происходит?

– А ты не понимаешь? Молотодержец вернулся.

– Молотодержец! Молотодержец! – вопили со всех сторон. – Сын Господень!

– Но у него нет… – Улва осеклась. Она знала, что у Обадайи был молот кузнеца, которым мальчишка умел пользоваться, и который теперь… висел у него на поясе.

Обадайя двигался целеустремлённо, зная, куда желал попасть, хотя никогда прежде не посещал Алиостр. Он явился к собору Пепельного Вознесения, прошёл сквозь грандиозный портал и направился к алтарю. Тот был огромен и прекрасен: статуя Молотодержца, выточенная из сверкающего чёрного онихиона. Древний скульптор высек мессию в образе благообразного мужа, возносящего над головой золотой молот, усыпанный каменьями, пока ноги его тонули во пламени красного янтаря.

Юноша приблизился вплотную, посмотрел на Молотодержца снизу-вверх и повернулся к многотысячной толпе, втекавшей в храм. Слепец прислушивался к шепчущему гулу, метавшемуся меж стен, колонн и сводов трёх нефов, а Улва трепетала, – южный мир совсем не жалели дикарку с холодного севера.

Этот дворец, который люди построили для своего бога, потрясал величием и красотой. Она слышала от Финеля Шкуры, что такое витражи, мозаики, настенные барельефы, но, увидев своими глазами, ощутила скорбь. Ведь абсолютно всё вокруг, каждая поверхность, каждый изгиб форм показывали богатство и превосходство. Улва почувствовала себя едва ли не животным из дикого края… И всё это посвящалось одному единственному богу. Вот его сын стоит в янтарном пламени. А вот второй стоит среди людей в удушливом смраде.

– Помолимся Господу-Кузнецу, – тихий мелодичный голос Обадайи достиг каждого человека, – возблагодарим Его за милость и попросим о помощи. Ещё один раз.

Тысячи грязных, больных, истерзанных, но объединённых единой верой, пали ниц и обратили голоса своих душ к прекрасному юноше, над чьей головой угадывалось некое световое кольцо, или колесо, вращавшееся на огненных спицах?

Пели исполинские колокола собора, молитва текла в Обадайю, наполняя мощью, которой он не знал доселе. Лучезарное касание лежало на макушке, чувство абсолютной радости переполняло, и юноша улыбался.

– Да будет жизнь! – воскликнул он. – Да будет здравие! Да будет чистота!

Небеса загрохотали, и волна ослепительного света покатилась от собора Пепельного Вознесения во все стороны, поглощая улицу за улицей, перекидываясь через каналы, врываясь в каждый дом, а потом уходя дальше, в руины древней столицы, которые так и не отстроили за полторы тысячи лет.

Улва следила, как у калек отрастали конечности, как старики наполнялись молодой силой, а голодные дети становились здоровыми и радостными. Она видела, как всюду таяла грязь и как белоснежные голуби порхали под сводами храма; зловонье болезни уступало благоуханию ладана и мирры, хотя северянка не могла знать этих дорогих смол. Радостный хор вознёс благодарность Небесам и слёзы потекли рекой. Освобождение.

Обадайя покачнулся, опёрся спиной о подножье алтаря и медленно сполз на пол. Кудрявая голова упала на грудь.

– Присмотри за ним, – бросил слепец, выступая вперёд и возвышая голос: – именем Господним покиньте храм! Мессия будет говорить с посланниками Небес и да выгорят глаза всех недостойных, узревших лики ангельские!

Он звучал очень громко, невероятно убедительно, и каким-то образом перекрывал тысячи обуянных фанатизмом людей, которые вот-вот могли ринуться к ослабшему мессии. У северянки все волоски на спине стали дыбом, она положила руку на меч, однако, пока что это было излишне.

– Несите благую весть! Несите слово о спасении! Радость пришла в мир!

Один единственный человек наступал на многотысячную толпу, которая могла раздавить и разорвать его в мгновение ока, – и толпа пятилась. Далеко позади, радостно крича, горожане выбегали на солнечный свет и бросались по обновлённым, живым и сверкающим улицам Алиостра. Когда последние ушли, слепец закрыл врата храма и перекрыл их огромным брусом.

Вернувшись к алтарю, он поводил головой из стороны в сторону, прислушался, метнулся к одной из колонн.

– Иди-ка сюда!

Из-за колонны был выволочен средних лет мужчина, смугловатый, широкоплечий, с лицом аскета и горящим взглядом.

– Кто такой?

– Священник храма сего, – отвечал незнакомец звучно.

– Сам епископ? Не верю.

– Епископ мёртв, прими Господь-Кузнец душу его в Оружейной Твоей. Я последний живой дьякон собора. Остальных забрала Пегая.

Священник дёрнул плечом, освобождая одежды из хватки слепца.

– Стало быть, свершилось.

– Ты удивлён, отец Клод? – спросил Оби тихо.

– …Не знаю, – ответил дьякон, пристально следя за юным мессией.

– Добрый священник уже давно потерял веру, – Обадайя с трудом поднял голову, на его лице не было ни кровинки, – счастье, что зараза обошла его стороной. Ведь неверующего я не исцелил бы.

– Жрец без веры. – Слепец кивнул, понимая, что ему ждать возвращения глаз придётся ещё долго. – Нам нужно где-нибудь обождать, восстановить силы.

– Это дом Господа-Кузнеца. А значит, – и Сына Его. – Священник выглядел чуть менее бледным, чем юноша, он никогда не думал, что второе пришествие Молотодержца придётся на его век. – Я подготовлю кельи для вашего отдохновения.

– Подготовь, – согласился Оби, поднимаясь при помощи Улвы, – мне очень хочется спать.

* * *

Явление истинного чуда, охватившего целый город, вымотало Обадайю, и он погрузился в глубокий сон. Двери храма были закрыты вопреки амлотианскую обычаю, а один из спутников всегда находился при входе в келью.

Слепец раздобыл где-то несколько длинных деревянных брусков и точил их лениво, пока длился его дозор.

Кроме их троицы во всём огромном здании обитал лишь дьякон. Отец Клод слонялся по нефу, часами стоял перед алтарём, о чём-то тихо спорил с собой, поднимался на колокольни. Время от времени он выходил на фасад храма и кричал собиравшимся внизу людям, чтобы они вели себя достойно и не нарушали уединения Молотодержца. Это было правильно, ведь амлотиане со всего города стекались к собору. Они разбили лагерь под присмотром горгулий и всё время молились. Не проходило и минуты, чтобы снаружи не доносилось хоровое песнопение.

Обадайя же был настолько слаб, что просыпался лишь ради глотка воды. Тем временем его тело нуждалось в оправлении нужд, и с этим помогать приходилось Улве.

– Ты его сестра, девушка? Нет? Но всяко ближе, чем я. И зорче, к тому же, – усмехался мечник.

По счастью, он не мог видеть насколько красным делалось её лицо.

Однажды, явившись встать на стражу, слепец не отпустил северянку сразу.

– Пора бы познакомиться. Объединяющее нас звено сейчас отдыхает, но разговаривать как-то надо.

– Меня и так всё устраивает, – буркнула Улва.

– Не понимаешь. Я обязался защищать этого паренька, и должен знать, кто ещё держится поблизости с оружием в руках. А ты не хочешь?

Чужак не вызывал у орийки никаких чувств кроме опаски, от него воняло смертью, а усмешки и спокойный голос были насквозь фальшивы. Но говорил он разумные вещи, этого нельзя было отрицать.

– Что хочешь спросить?

– Кто ты, и откуда такая взялась, к примеру?

– А сам? – прищурилась Улва.

– Изволь. Я Исварох из Панкелада, погребальщик школы Дракона.

– И это должно что-то значить?

– Должно и значит. Для сведущих, разумеется. Ну а ты?

– Улва Йофридсдоттир, первая хирдквинне конани Йофрид, владычицы острова Ора.

Слепец чуть склонил голову.

– Как-то мало уверенности в этих словах. Ты обманываешь меня, девушка?

– За такое оскорбление можно и кровью заплатить! – ощерилась Улва.

– А можно просто сказать правду и не бросаться животом на остриё меча. Тоже достойный вариант, не находишь? Впрочем, ладно. Ора, ты сказала? Челюсть Дракона, да? Слышал о ваших местах краем уха. Говорят, в той земле правят женщины? Интересно. В моей стране тоже правят женщины, хотя, ты удивилась бы, увидев их правление.

– Страна Панкелад? – чуть заинтересовалась Улва.

– Нет. Панкелад, – это небольшой городишко, а страна зовётся Дервией. Большая страна, древняя, богатая. Мы сейчас на Левом Крыле Дракона, а Дервия лежит на Правом Крыле.

Северянка задумалась, отчего на её лбу неохотно проявились морщинки.

– А что же, мир действительно похож на дракона?

– Так говорят, Улва Йофридсдоттир. Голова, Шея, Хребет, Крылья и Хвост. Где его четыре ноги я не ведаю. – Он улыбнулся в сторону. – Первая воительница хирда, значит? Умеешь сражаться.

– Умею, – с вызовом бросила она.

– Оголённый нерв.

– А сам-то кто? Погребальщик? Что это вообще?

– Охотник на живых мертвецов.

Она втянула голову в плечи, усомнилась, стоит ли верить этому чужаку? Ожившие мертвецы входили в короткий список того, чего Улва боялась. Мать рассказывала ей немало древних легенд и сказок, в том числе и про чрево Гедаша, – мир мёртвых. Там всегда творилось что-то жуткое.

– У нас на востоке, мёртвые часто не желают спать в могилах. Такие как я охотятся на них и погребают. А заодно и на всяческих живых чудовищ, колдунов… разбойников тоже приходится ловить в голодное время.

– Наёмник.

– Высшей пробы.

Возможно, он рассказал бы что-то ещё, но тут в келье зашуршали простыни.

– Наш богоизбранный лидер проснулся.

Оби показался на пороге, сонно растирая глаза. Улва покраснела.

– Нужно умыться, – сказал он хрипло, – светлый князь уже покинул дворец и едет сюда.

Вскоре троица вышла в молитвенный зал, а навстречу им спешил отец Клод.

– К нам приехал…

– Ведаю, – кивнул Оби, – Исварох, открой врата.

Снаружи хлынул гул, сплетённый из тысяч взволнованных голосов, народ жаждал ворваться в пределы собора чтобы вновь соприкоснуться с прекрасным. Но вошёл лишь один человек, – прочих сдерживало тройное кольцо гвардейцев.

Амадео Тофило Сфорана уже три года как преодолел рубеж пятидесятилетия; светлый князь Соломеи был высок, тощ и измождён. Длинные волосы его почти утратили прежний русый цвет, под глазами залегли густые тени, щёки впали, кожа натянулась на острых скулах, а губы давно забыли о том, что такое улыбка. На груди, поверх чёрного камзола, покоился выполненный в железе Святой Костёр, на поясе государя висела старая шпага, – длинная, боевая; тяжёлый плащ мёл полы.

Приблизившись, князь Амадео навис над Обадайей, взглянул глазами, похожими на разверзнутые раны, и медленно опустился на колени.

– Слава Господу-Кузнецу и Молотодержцу, – Сыну Его. – Было сотворено огненное знамение. – Благослови, владыка.

Обадайя смотрел на князя с мягкой, ласковой улыбкой, он испытывал любовь и сострадание, перенимая часть скорби, которую князь носил в душе.

– Сколь верный и богобоязненный правитель, – сказал юноша, возлагая руку на седое темя, – благословляю тебя на служение, добрый князь.

Владыка Соломеи поднял лицо измождённого страстотерпца.

– Как поживают дети твои?

– Они… набираются сил после чудесного исцеления, владыка.

– Отрадно слышать это.

– Владыка, позволь…

– Три вопроса мучают и пугают тебя своей дерзостью, смущают сердце истинно верующего человека. Но я отвечу на них, ибо ты – один из столпов, на которых зиждется Амлотианская Церковь. – Обадайя оглядел своды собора, он помнил, что стоит на святой земле, где недопустима никакая ложь или утайка. – Хочешь знать, за что на людей пало такое проклятье? Свободная воля подразумевает самостоятельное противостояние ударам судеб. Не всё в мире по воле Его, ведь если верным чадам дозволено самим решать, то и неверные также свободны, и чуждые, и враги, и даже сам Великий Нечистый. Неисчислимы беды, от которых защищает Господь, но он не защищает ото всего, ибо то – путь к вырождению. Ты хочешь знать, где я был раньше, почему не являлся так долго и позволил сгинуть столь многим? Я вёл жизнь беззаботного ребёнка, счастливого в незнании, лишённого высшей цели, обучался секретам волшебства под рукой моего земного отца. Лишь недавно Ундариэль Эхо Молота, Великий Глас Господень явился, чтобы указать мне путь. С тех пор я готовился, крепился душой. Ты хочешь знать, что делать теперь? Тебе предназначено править дальше, готовя силы к грядущим испытаниям, я же выйду к пастве и прочту проповедь, а затем отправлюсь на юг, в священный город Астергаце, к престолу Папы, дабы занять своё законное место во главе Церкви и верных народов западного мира. Наступили Последние Времена, а мы ещё не готовы.

– Аминь, – выдохнул светлый князь.

Глава 13

Ретроспектива.

Арам Бритва следил за происходившим в Керн-Роварре издалека, изучал изменения в астрале, противоборство колоссальных потоков энергии. Это было разумнее, чем приближаться к бушующему Геду Геднгейду.

Когда буря улеглась, повелитель металлов признал вынужденно, что рейд провалился. Никчёмный колдун и строптивая девчонка потерпели крах. Если они ещё живы, то находятся в плену. Тем не менее Арам не спешил бежать и готовить Орден Алого Дракона к обороне. Он был хладнокровным и расчётливым волшебником, понимал, что время есть, Быстрому Серебру ещё придётся оправляться от последствий битвы. Что ни говори, но колдун смог создать нечто поистине разрушительное, нечто, породившее в Астрале ядовитую тень. Битва с подобным требует огромных сил.

Поэтому Арам Бритва ждал в укромном месте, расставив «сыновей» на дальних подступах. Они и сообщили ему о приближении одинокого индивида.

«Я жду его,» – мысленно ответил Арам.

Вскоре к укрытой под снегом железноножке явился человек в плаще всех цветов радуги.

– Арам.

– Илиас.

– Полный провал, Арам.

– Досадно, Илиас.

Два великих архимага стояли друг против друга некоторое время, изучая ауры, соизмеряя чужую силу с собственной. Илиас Фортуна относился к плеяде гениев от магии, к тем, кто сделался архимагом в достаточно юном возрасте. Но Арам всё же был сильнее, это чувствовали оба.

Наконец Фортуна медленно, чтобы никого не встревожить, вытянул из подпространственного кармана большой том, забранный в оклад зеленовато-голубого камня. Арам Бритва пристально взглянул на книгу.

– И всё?

– Второй черновик покинул долину вместе с тем, кому принадлежит. Его имя Майрон Синда, если хочешь знать. Прежде я не говорил, дабы избежать возможных эксцессов, однако, это не помогло.

– Убийца Второго Учителя, – недобро прищурился повелитель металлов, – маг-полководец Марахога, истребивший стольких наших во время войны.

– И не только. Сейчас я могу сказать определённо, – Фортуна сделал небольшую паузу, сосредотачивая внимание Бритвы, – что прежде сей занозистый индивид носил имя Тобиуса Моли. Того самого.

Это известие смогло удивить Арама, но ничего в итоге не изменило. Всё ещё был второй черновик, всё ещё была необходимость получить его.

– По счастью, – продолжал Фортуна, – мне удалось обмануть старого Узхета, но, когда Геднгейд оправится, он вывернет наизнанку разумы всех и каждого чтобы выявить предателя. Так что моё соглядатайство окончено.

– Понимаю. Всё же, один черновик ты раздобыть смог.

– Смог, и поскольку провал случился по вине Ордена, а не по моей, я жду полноценного вознаграждения, Арам. Исполнения уговора.

Бритва взглянул на книгу, что поднялась со дна океана, посмотрел на волшебника в радужном плаще и оценил мощь, плескавшуюся внутри него.

– Прежде, – сказал повелитель металлов, – тебе неоднократно предлагалось вступить в ряды Ордена. Второй Учитель самолично оказывал честь. Но ответом неизменно был отказ. Что изменилось?

Илиас Фортуна пожал плечами:

– Он изменился. Шивариус. Прежде он был жив, а теперь он мёртв.

– Стало быть, личная неприязнь?

– Арам, прошу, не притворяйся слепым или глухим. Не было ничего личного промеж мной и Шивариусом. Причина проста, – при жизни он всегда был первым. А умерев, создал окно возможностей.

– Ах. Пресловутая грызня магов за наивысшее место в иерархии.

– Не всем тщеславие чуждо также, как тебе. Не все согласны на второе место.

– Ты жаждешь быть первым.

– Жажду, – ответил Илиас жёстко, с неподдельной яростью в глазах. – Первый в своей гильдии, первый в Гильдхолле. Затем, когда угроза Шивариуса сделалась явной и серьёзной, я желал объединить всех магов Вестеррайха в борьбе против него и стать первым на Левом Крыле.

– Не вышло. – Арам Бритва допустил лёгкий намёк на ухмылку.

– Не вышло, – согласился Фортуна, – Майрон Синда сделал то, что иные почитали невозможным. Угроза исчезла, во втором Великом Волшебном Соборе отпала нужда…

– А потом Радован Багряный выжил тебя из своего королевства, – кивнул повелитель металлов.

– Увы, это так, мы с его величеством не сошлись во взглядах. Я пытался бороться с Орденом, а он являлся его высокопоставленным членом. Я желал оставить магию Ридена самостоятельной и независимой, а он считал, что маги должны служить короне как верные псы.

– Но теперь ты желаешь вступить в орден и занять место ещё более высокое, чем его.

– Желаю.

– Но не самое высокое. Выше меня ты не заберёшься.

– Как знать. Я всегда стремился наверх, а ты согласен быть и вторым, если первый более достоин. Со временем, может быть и ты станешь добровольно исполнять мои приказы.

– Тщетные надежды.

– Как знать, – повторил Фортуна. – И что же, соблюдёшь порядочность или попытаешься меня обмануть?

– Я всё ещё могу обвинить тебя в том, что ты сокрыл личность Синды. Если бы я знал, кто гостит у Геднгейда, возможно, подыскал нестабильной Зиру замену, и всё…

– Прошу тебя, Арам, хватит издеваться. Моккахины провалились, потому что рядом с Синдой оказалась Грандье Сезир. Это непреодолимое и непредсказуемое обстоятельство, – они просто не осилили старуху и моей вины в том нет. Опять же, нет у Ордена лучших лазутчиков чем эти полумёртвые убийцы.

Хмыкнув, Арам Бритва достал из воздуха небольшую коробочку полированной стали. Она открылась, явив золотое кольцо, украшенной рунами и круглым красным камнем.

– Илиас Фортуна, Орден Алого Дракона приглашает тебя в свои ряды и дарует место в правящем совете. Принимаешь ли оказанную честь?

– Несомненно.

Черновик Джассара перешёл к Араму Бритве, а Фортуна надел кольцо. Предательство окупилось.

– Ты знаешь, куда напарился Майрон Синда?

– Разумеется, – ответил новоиспечённый член совета, – Хранитель Истории вознамерился провести его по стопам Шивариуса, попробовать всё то, что оказалось бесполезно прежде.

– Значит, – решил Арам, – Абсалодриум Раздвоенный?

– Именно так. Что будешь делать?

Пришла очередь повелителя металлов пожимать сверкающими плечами:

– Отправлю туда нескольких индивидов…

– Только что вспомнил! – Фортуна улыбнулся. – Синда больше не волшебник.

– Хм?

– Его астральное тело покалечено, он больше не способен творить заклинания. Хотя это не помешало ему встать против моккахинов.

– Учту, – кивнул Бритва. – И раз уж мы заговорили о моккахинах…?

– Разумеется.

Радужный маг ловким движением кисти материализовал меж пальцев свою волшебную палочку, – не очень длинную, слегка изогнутую, тонкую, выточенную из кости. Кончик артефакта начертал по воздуху несколько светящихся линий и открылось магическое окно. Через него в привычную реальность вывалилась Зиру и Эгидиус Малодушный. Ужасная женщина пребывала под чарами паралича, а на шее колдуна виднелся ошейник с керберитовыми вставками.

– Остальные не пережили события.

– Остальные не важны, – ответил Арам Бритва. – Это всё, что ты хочешь передать Ордену?

– Думал, забудешь, – притворно улыбнулся Фортуна, – вот он.

Из нового пространственного окна выплыла глыба льда с запечатанным внутри посохом Архестора. Артефакт постоянно менял облик, становясь то безликим стержнем, то чернея и отращивая набалдашник в виде рогатой змеи. Судя по всему, это древнее оружие не могло понять, чем и с кем оно желает быть.

– Итак, ты говорил…?

– На захват Синды отправятся проверенные индивиды. – По знаку генетического отца воины Стального корпуса потащили пленников к железноножке.

– Такие, что смогут справиться со старухой Сезир и высшим элементалем воздуха?

– Вполне. А ещё такие, кого не жалко. Слышал об узниках Академии Ривена?

– Тёмные маги? – удивился Фортуна. – Те, кого Шивариус освободил, когда захватил Академию? Годами ничего о них не слышал.

– А они живы и уже не раз пригождались.

– Но… магические преступники? Можно ли доверять подобному отребью?

– Ты в Ордене всего несколько минут, а уже ставишь под сомнение мои решения. Начинаю сомневаться, что стоило соблюдать уговор.

– То ли ещё будет, – пообещал Илиас Фортуна, полушутя, но без улыбки во взгляде.

Эгидиуса Малодушного посадили в клетку со связанными за спиной руками дабы он не смог избавиться от ошейника. У Зиру отняли целые конечности, – просто отсоединили их, оставив лишь культю; надели на голову шлем, лишавший зрения и возможности говорить. Арам Бритва не желал, чтобы, когда дочь Шивариуса очнётся, она убила кого-то криком или погрузила в царство страха.

* * *

День 30 месяца окетеба (X) года 1650 Этой Эпохи, где-то в горах Драконьего Хребта.

Ферротибия без устали неслась по горам, а лишённая конечностей Зиру висела на стене, перетянутая ремнями крест-накрест. Она скрипела зубами от боли, но не издавала никаких звуков, сосредоточенная на сращивании позвоночника. Из всех девиаций, которые составляли организм Зиру, быстрая регенерация была самой полезной.

Стальной шлем стискивал череп женщины, полностью лишая зрения и плотно прижимая нижнюю челюсть. От этой ноши болела шея, но то мелочь, досадная помеха. Намного сильнее болели правая плечевая и обе тазовые «втулки». Проклятые выродки знали, как демонтировать рунические протезы, но сделали всё быстро и грубо. Теперь по нервной системе прокатывались болевые судороги… они за всё заплатят! Они все! Но прежде всего он, убийца!

Зиру превосходно запомнила, что произошло внутри сокровищницы Геда Геднгейда: схватку, крах, боль и забвение.

Радужный маг наслал на неё оцепенение, когда забирал из камеры, потом была темнота, а вернувшись на свет она увидела сверкающие доспехи Бритвы. Вот, значит, кто служил его ушами в долине.

Госпожа убийц попала в плен к названному дяде и это было хуже всего. Если Арам Бритва пообещал замуровать её без рук и ног, то он замурует её без рук и ног, ибо лоб этого старика имел стальную твёрдость.

Шлем отрезал множество звуков, но ушей каким-то образом достиг шёпот:

– Я подвёл вас, прекраснейшая госпожа.

Она бы и хотела закричать, что уж кому, но не Эгидиусу винить себя, однако, металл плотно прижимал челюсть.

Беспомощность подпитывала в Зиру злобу, ей было отказано во всём: в конечностях, в голосе, в свободе! Невыносимо! Невыносимо так существовать! Если бы её великий отец увидел сейчас дочь… Но он умер, оставив её одну. Пал от руки недостойного, который и её одолел без единого заклинания.

Госпоже убийц было противно признаваться в этом самой себе, но пережитое добавило к её ненависти щепотку болезненной страсти. Она всегда почитала силу и жестокость, а ненависть к собственному телу меняла отношение Зиру к боли.

* * *

Её вытащили как ручную кладь, долго несли. Она слышала голоса, шаги, шум чужой суеты. Вокруг было много разумных существ, наверняка, ферротибия прибыла в одну из сокрытых крепостей Ордена, не настолько пустую, как предыдущая. Зиру принесли куда-то в холод и вновь подвесили словно окорок в кладовке. Невыносимое унижение… впрочем, терпеть оставалось недолго.

Госпожа убийц висела смирно, не подозревая ни о том, где она, ни о том, есть ли рядом кто-нибудь. Хотя, на самом деле рядом всегда кто-то был. Всегда.

Её великий отец высоко ценил побратима за военные таланты, силу, верность, мощный Дар. Но Арам Бритва состоял не только из достоинств. К примеру, повелитель металлов не умел менять своё мнение о ком или чём-либо. Единожды взвесив, измерив и оценив, он считал, что навек познал истинную суть явления, либо человека. Зиру, с точки зрения дяди, была взбалмошным и никудышным существом с очень ограниченным потенциалом. Орден моккахинов, если верить ему же, являлся обузой для Алого Дракона, которому давно уже не нужны были прикормленные убийцы. Этот этап пройден.

Как же сильно он ошибался. Быть может, им нечего было противопоставить орудиям истребления вроде генетических сынов Арама, но этого и не требовалось. Не воины, но убийцы, моккахины владели всеми необходимыми навыками в совершенстве. А ещё они умели быть верными, держались вместе и следовали за госпожой. С самого начала. Арам хотел, чтобы Зиру взяла на миссию лучших своих убийц, и она взяла лучших, но не всех же.

Когда в замке, который держал шлем, тихо заскрежетала отмычка, женщина постаралась не шевелиться. Раздался щелчок, и давящая тяжесть ушла. Три моккахина опустились на колени перед висящей госпожой.

– Хорошо, – похвалила Зиру.

– Мы ждём указаний, саидати, – прошелестели они.

– Ноги и рука?

– Доставим сию минуту, саидати.

– Колдун?

– Через две камеры справа, саидати.

– Арам?

– В крепости, но ни о чём не подозревает, саидати.

– Хорошо… несите мои члены, освободите колдуна, и чтобы всё было тихо.

Две тени выскользнули из каменного мешка, в котором добрый дядюшка оставил её. Как жестоко с его стороны! Но ничего, скоро верные слуги принесли хозяйке протезы, а в дверном проёме встала тёмная фигура. Единственный глаз Эгидиуса пульсировал алой искоркой, колдун тяжело молчал.

– Вы готовы, саидати?

– Делай, – приказала она.

Моккахин приставил правую руку к плечевой «втулке», Зиру приготовилась испытать сильную боль когда сила рун потянется к нервам, но вместо этого было лишь лёгкое покалывание. Фигура Эгидиуса тем временем вздрогнула. То же повторялось, когда ей возвращали ноги.

– Не знала, что ты так умеешь, – дарить облегчение, – скрежетнула госпожа убийц насколько удалось ласково.

– Не умею, прекраснейшая госпожа. Тьма не дарует облегчения, она поглощает всё. Даже боль. В некоторых случаях.

– Но боль не растворяется без следа, кто-то да должен чувствовать её, правда?

– Истинная правда, прекраснейшая госпожа.

– Расскажешь мне потом, что ещё ты умеешь делать. Когда выберемся.

– Нужно вернуть посох Архестора, – прошептал колдун.

Зиру посмотрела на слуг.

– Артефакт находится близ Арама Бритвы, саидати, – доложили те, – закрыт внутри железного саркофага.

– Это проблема…

– Без него я лишь обычный малефик, немногим более искусный и сильный, чем другие. С посохом же я смогу послужить вам лучше, прекраснейшая госпожа.

По лицу женщины пробежала рябь гримас.

– Думаешь, что ты сможешь забрать артефакт? Арам очень сильный маг.

– Боевой, – кивнул колдун, – и магнетомант. Его способности ограничиваются огромной разрушительной силой.

– Разве этого мало?

– Недостаточно, чтобы преодолеть могущество Тьмы. Меч всё ещё при нём?

Моккахины не ответили, пока их госпожа не вскинула голову.

– Нахождение клинка, известного как Душа Света, неизвестно, саидати. Но Арам Бритва больше не носит его при себе.

– Решил, что больше не нужно тратить гурхану для удержания столь мощного артефакта в нашем измерении, – оскалилась Зиру.

– Значит, я рискну.

Посох Архестора всё ещё не утратил связь с колдуном и тот мог чувствовать местонахождение великого артефакта.

– Арам убьёт тебя.

Эгидиус встал, обернулся неловко.

– У меня ещё остались козыри в рукаве, прекраснейшая госпожа. Покиньте крепость пожалуйста, шанс будет лишь один, и вас тоже может задеть.

Череда судорог, растягивавших и крививших лицо Зиру, окончилась холодящим кровь подобием улыбки; огромные глаза превратились в щёлочки, голова с хрустом наклонилась к левому плечу.

– Хочу посмотреть.

– Прекраснейшая…

– Мы связаны общей целью и общими убеждениями, мой дорогой Эгидиус, – заскрежетала она, приближаясь, – и если сейчас ты рискуешь без шанса на успех, то прекрати. Если же шанс есть, то я хочу разделить этот риск.

Зиру встала очень близко, глядела на Малодушного снизу-вверх, прикасаясь к его сухой руке. Эгидиус чуть наклонился над ней, алое пламя в оке разгорелось ярче, из глазницы повалил густой чёрный дым.

– Не в моим силах отказать вам.

* * *

Арам Бритва пожелал созвать правящий совет Ордена, и судьба ему благоволила, – керберитовые жилы внутри гор дремали, и подчинённые смогли организовать сеанс дальней связи. Разумеется, во плоти никто из высших чинов не явился, да и тех, кого удалось призвать в виде иллюзий, оказалось немного.

– Благодарю, что уделили время, – сказал Арам подчинённым. – Буду краток. Наши ряды пополнились новым членом, многие из вас имели удовольствие слышать о нём.

– Илиас Фортуна, – представился радужный маг, занимая место по правую руку от повелителя металлов.

– Риденский изгнанник, – послышалось со стороны.

– Я думала, что он старше.

– А разве этот малый не служит Отшельнику из Керн-Роварра?

– Как интересно!

– Слухами земля полнится. Знаете, что произошло в Могиле Великана третьего дня?

– Наговорились? – Одним своим голосом, твёрдым и холодным как сталь, Арам привёл могущественных индивидов к молчанию. – Хорошо. Донесите весть до своих ближайших подчинённых. Вместе с новым членом совета в Орден вступает вся гильдия Любимцев Фортуны, весьма многочисленная и многогранная.

– Отрадно.

– Это всё, ради чего мы собрались, владыка?

Бритва без предисловий положил на стол черновик Джассара в зеленовато-голубом окладе, чем вызвал всеобщий вздох.

– Первый за много лет…

– И скоро я намерен вернуть белый черновик, – сообщил Арам. – Приказываю послать на руины Абсалодриума отряд небезызвестного всем нам Данзена Прекрасного…

Арам Бритва осёкся, почувствовав странное. В сторонке, окутанный магнитными полями, висел железный саркофаг; внутри находился посох Архестора. На какой-то миг архимагу показалось, будто его власть над саркофагом ослабла. Но такое могло произойти лишь если бы в том стало меньше металла, а это не… На боку саркофага проявилось и стало быстро расти пятно ржавчины. Затем второе, третье, наружу посыпалась бурая пыль, – железо на глазах таяло.

– Что происходит? – подал голос кто-то из членов совета.

Двери зала с треском разлетелись облаком щеп и внутрь ввалился гигантский змей. Меж его рогов стояла фигура с вуалью на половину лица и другая, чуть позади, тощая, растрёпанная.

Арам ударил, не задумываясь, – его доспехи отстали от тела и повернулись к врагу внутренней стороной, где были не стальными, но бронзовыми. Металл поблескивал тысячами тайнописных знаков, чертежей, фигур. Они заискрили, исторгая шквал различных боевых заклинаний. Тем же временем воины Стального корпуса разомкнули плащи и воздух наполнился ураганом стали.

В ответ на это Эгидиус Малодушный вскинул над головой раскрытую ладонь с колышущейся точкой пустоты над ней. Плетения и лезвия замедлялись в полёте, меняли направление, закручивались спиралями и втягивались в эту чёрную точку, заставляя её расти. Поднялся ветер, – точка с шипением втягивала сам воздух.

Прежде чем кто-либо осознал суть происходящего, пустота затянула ближайших псевдоантропоморфов. Они кричали всё медленнее и ниже, по мере того, как деформировались их тела, уходя внутрь точки. Ветер отрывал от пола кресла, медленно тянул большой стол; точка пустоты поглотила все боевые плетения, а затем начала утягивать латы Арама, жрать их один элемент за другим. Тяга уже срывала со стен знамёна, панно, отделку, и непрестанно росла.

– Довольно кормить её! – закричал Илиас Фортуна, изо всех сил сопротивляясь ураганному ветру. – Это Голодная Звезда!

Арам не сразу догадался, а потом было уже поздно. Он не мог предположить, что увидит нечто подобное на своём веку. Как одно из потерянных, запретных, легендарных боевых заклинаний оказалось в руках жалкого ничтожества?! Его не использовали со времён Второй Войны Магов, в мире не осталось тех, кто знал бы… разве что какой-нибудь гений сумел восстановить утраченную формулу. Гений вроде Второго Учителя, тративший годы жизни ради секретов могущества. Но может ли быть, чтобы Шивариус Многогранник доверил такую силу ничтожному червю, утаив её от самых верных своих последователей?! Как этот колдун вообще может держать её под контролем?!

Обрушился потолок, стали вылезать из стен каменные блоки, тяга возрастала.

Железный саркофаг, о котором все забыли, развалился, и посох Архестора переместился к Эгидиусу. Колдун отпустил Голодную Звезду, схватил древний артефакт и превратился в поток чёрного дыма. Он улетучился прочь, а плетение рухнуло на пол. Оно немедленно стало поглощать материю, разрастаясь, сминая и втягивая всё вокруг. Арама Бритву захватил особенно сильный порыв, архимаг вырывался изо всех сил, но ему не на что было опереться, доспехи уже перестали существовать, вокруг не осталось металла!

Заклинание подтянуло Арама к себе. Если бы не телекинетическая хватка Фортуны, он сгинул бы тут же, но вместо быстрой гибели архимаг вынужден был наблюдать, как расщеплялись и ускользали внутрь сферы его ноги.

Одной рукой Илиас тянул Арама, а другой с безумным проворством работал волшебной палочкой. Он окружал Голодную Звезду сетью изменённого пространства, создавал тут и там магические запруды, нивелировавшие силу тяги, строил кокон. Радужный архимаг в одиночку исполнял ритуал за десятерых опытных волшебников. Говорят, нынешний век, – время упадка Искусства, но он, Илиас Фортуна, являлся живым доказательством обратного! Он великий! Он – само возрождение магии!

Но, господи, как же тяжко!..

///

Зиру хохотала и жутковато приплясывала в окружении коленопреклонённых моккахинов. Она следила издали, как чёрная дыра пожирала крепость Ордена и радовалась всем своим сердцем. Заклинание втягивало этажи, солдат, прислугу, сминая внешние и внутренние стены; где-то там помер драгоценный дядюшка!

– Покойся с миром, бесчувственный ублюдок! Если бы у тебя осталась могила, я непременно нашла бы время оросить её!

Ужасная женщина была в полном восторге, даже взмокла от возбуждения.

Голодная Звезда, как назвал её Эгидиус Малодушный, продолжала медленно расти. Интересно, по силам ли ей поглотить целую гору и что будет тогда? Хм, хотя, нет, рост остановился.

– Кажется, – заскрежетала госпожа убийц, – что-то не так.

Колдун стоял в сторонке, совершенно безразличный ко всему, кроме посоха. Он смотрел на артефакт в упор, бескровные губы шевелились, демонический свет в глазнице угасал.

– Эгидиус?

– Вероятно, – он поднял взгляд, – они смогли организовать противодействие. Неудивительно. Плетение было несовершенным.

– Что с посохом?

Колдун помедлил.

– Мы… пришли к согласию, – прошептал он наконец. – Этот артефакт был настроен очень просто, однако, и жёстко тоже. На протяжении эпох он переходил от хозяина к хозяину пока Гед Геднгейд не отверг его. С тех пор посох не вполне понимает, кому он должен принадлежать. Старый хозяин погиб, новый – предал, цепь разорвана, артефакт в смятении. Архестор не рассчитывал, что такое когда-либо произойдёт, и не прописал в атторнаке соответствующие алгоритмы. Возникают поведенческие сбои, которые можно даже назвать «эмоциями». Когда мы бились в долине он поддался соблазну вернуться к простому и ясному пути существования, захотел перейти к сильнейшему, но был отвергнут повторно. Посох говорит, что больше такого не повторится.

– Драма, достойная быть воспетой в легендах, – проскрежетала Зиру, пряча взыгравшую ревность.

– Да… Прекраснейшая госпожа, поскольку Арам Бритва больше не довлеет над нами, позвольте помочь вам добраться до Индаля. Ведь мы всё ещё намерены вернуть к жизни Второго Учителя, не так ли?

– Несомненно! – воскликнула она. – Индаль, Шан Баи Чен, я помню! Но сначала нужно посетить Охсфольдгарн. Там живёт гном, ковавший мне конечности.

* * *

Искусные целители часами трудились над тем, что осталось от Арама Бритвы, а его генетические сыны неотступно сторожили предводителя. Архимаг сильно пострадал в инциденте, лишился ног, большей части кожи, многих мышц. До поры его дух держался в теле только благодаря силе воли, но это шаткое положение удалось преодолеть.

Изуродованный, однако, живой и даже пребывающий в сознании Арам лежал на целительском алтаре и следил за тем, как его плоть нарастала на восстанавливаемых костях. Невзирая на чары Обезболивания, он испытывал сильнейшие муки, но не позволял им проявиться на обезображенном лице.

– Владыка, – обратился один из целителей, войдя в покои, – Илиас Фортуна хочет встретиться с тобой, но воины не пускают.

– Пусть войдёт, – велел Арам. – Желай он мне зла, не прилагал бы стольких сил ради моего спасения.

Появился радужный архимаг. С первого взгляда на его лице замечались следы истощения.

– Ты спас меня лишь для того, чтобы сохранить Орден, – молвил Арам Бритва.

– Разумеется, – подтвердил Фортуна, – для чего же ещё? После смерти Шивариуса, мне известно доподлинно, что Алый Дракон едва не распался. Слишком многое было завязано на личности лидера. Хвала тебе, старик, что сохранил Орден, если бы сегодня тебя не стало, никто, увы, не принял бы руководство новичка, а зачем тогда, спрашивается, я предавал Геднгейда? Нет, нет, всё это должно стать моим, всё без остатка. А значит, ты должен жить.

– Рад, что мы хорошо понимаем друг друга, – молвил повелитель металлов.

Фортуна запустил пальцы в роскошную шевелюру, провёл их ото лба до затылка, вздохнул.

– Что ты намерен предпринять, Арам?

– Моё решение неизменно. Данзен Прекрасный отправится в Абсалодриум и перехватит там белый черновик.

– А колдун и уродина?

– Пусть их. Я допустил ошибку, посчитав, что они безопасны теперь. Я поплатился за свою ошибку. Пускай бегут.

– А как же возмездие, Арам?

– Не имеет смысла. Прямая выгода всегда в прерогативе. Отступников следовало бы покарать, но положение вещей изменилось.

– Как же?

– Лёжа здесь, я имел несколько частных сеансов связи с другими членами правящего совета. Старые друзья-соратники желали скорейшего выздоровления, а заодно, спрашивали, не пытаюсь ли я узурпировать власть, препятствуя возвращению Второго Учителя?

– А ты пытаешься? – спросил Илиас.

Геноморфы все разом вздрогнули, металл их доспехов потянуло к Араму, плащи едва не разомкнулись от хаотично изменяющихся магнитных полей. Гнев архимага был силён, однако, скоротечен.

– Если бы я знал способ вернуть Второго Учителя к жизни, то не пожалел бы собственной, – сказал он. – Все, к кому я обращался, в один голос твердили о невозможности возрождения. Можно было только ждать. Лишь одна полоумная, вздорная и не вполне здоровая девка продолжала годами требовать того, сама не знала, чего.

– Но другие члены совета теперь не так уверены в её полоумности? – подметил Илиас.

Бритва моргнул.

– Оказалось, что некоторые опрометчиво полагают Эгидиуса доверенным и очень верным последователем нашего всеобщего патрона. Якобы этот индивид положит остаток жизни ради Второго Учителя, а теперь, когда они заедино с дочерью почившего… Члены совета и сами не знают, что это должно значить, но они подозрительны и, подчас, недальновидны.

– Иными словами некоторые из них думают, что колдун и уродина имеют жизнеспособный план по возвращению Шивариуса на этот свет, а ты, злодей, по ясным причинам намерен строить им препоны.

– Верно, – вздохнул Арам Бритва. – Таким образом, догонять и наказывать отступников сейчас было бы весьма несвоевременно.

– Политика. И ты всё это так оставишь?

– Я сказал «сейчас», – пророкотал повелитель металлов. – Пройдёт время, они не преуспеют, яркость сегодняшнего события померкнет и наказание свершится.

Илиас Фортуна медленно потёр ладони, взглянул на свои ногти, цокнул языком.

– А если преуспеют?

– Тогда я паду в ноги Второму Учителю и буду ждать наказания за свою недальновидность. А что до тебя, Илиас, ты окажешься в услужении у того, кого превзойти не сможешь.

Глава 14

Ретроспектива.

Паровоз «Инистое копьё» нёсся по железноколёсным путям Кхазунгора, пронзая тьму фронтовым фонарём. Он пыхтел и шипел, таща за собой два вагона: углярку и жилой.

Големы, – кочегар и машинист, – вели его окольными путями, постоянно сворачивая на побочные линии, а также маленькие, порой даже заброшенные станции. Иначе было никак, ведь по оживлённым путям подземного царства ходили поезда гномов, а «Инистое копьё» ни в каких расписаниях не значилось. Малейшая ошибка големов или гномов грозила катастрофой, но пока что, к счастью, ни те, ни другие не нарушали расписания.

В жилом вагоне ехало всего пять пассажиров, так что места им всем хватало с избытком. Компанию Майрону и Райле составляла троица галантерейщиков. Хранитель Истории должен был провести седовласого рива в святая святых магии, – бывшую столицу мира Абсалодриум Раздвоенный. Грандье Сезир и господин Гроз, тем временем, охраняли старика словно живое сокровище.

Кроме собственной комнаты, каждый пассажир мог проводить время в салоне, – большой удобной комнате с креслами, напитками, набором колод для купа и торжка, а также прочими приятными мелочами. Именно там предпочитал коротать своё время Жар-Куул. Серый старец раскрывал перед собой огромную книгу и писал в ней пером, не нуждавшимся в чернильнице. Он запечатлевал историю, которой был свидетелем здесь и сейчас.

Это нисколько не мешало бессмертному рассказывать истории прошлые, которых было у него бесконечно много. Бывало, Райла часами сидела в глубоком кресле с чем-нибудь горячительным и слушала о событиях прошлых тысячелетий. Рассказы изобиловали подробностями, секретами, интригами, а всякий раз, когда Ворона отказывалась верить, Жар-Куул повторял:

– Настоящая история – самая интересная. Ни один сказитель не придумает такого, что было бы интереснее перипетий истории настоящей, юница. Правда, он слушает безо всякого удовольствия, замечаешь ли?

Райла обратила внимание на хмурого словно туча Майрона.

– Тебе не нравится?

– Большую часть этих историй я знаю и сам, – ответил он, – из учебников, хроник, летописей. В разные времена разные историки записывали их для потомков, а потомки, вроде меня, старательно учили. Теперь мне кажется, что все эти историки из разных времён были одним единственным индивидом.

– Некоторые, несомненно, были, – кивнул Хранитель Истории. – Но ты недоволен по иной причине.

– Было обещано…

– Помню, юноша, помню. Что хочешь знать?

Майрон шумно вздохнул, слишком многое вертелось на языке, любопытство требовало утоления. Наконец бывший волшебник решил.

– Сын Джассара? Ни в одной летописи не сказано, что у него был сын. Или дочь.

– И, тем не менее, у него нас было несчётное количеств, – молвил старик. – Жар-Саар жил многие тысячи лет и всё это время являлся образцом здоровья, бессмертной силы. Его тяга к женщинам никогда не ослабевала, а семя было крепко, и дети рождались неизменно здоровыми, красивыми, крепкими. Не смотри, что дряхл, юница, я пережил свой срок на много, много тысяч лет.

К столу приблизился господин Гроз. Как понял Майрон, его приталенный белый костюм с серебряными и золотыми вставками на воротнике, рукавах и штанинах являлся артефактом, привязывающим элементаля к Валемару. Внутри малой формы таилась мощь целого урагана, гнев бури тысячелетия. И вся эта мощь ныне посвятила себя тому, чтобы поднести напитки на подносе, аккуратно расставить бокалы. Древняя эльфка Сезир сидела в сторонке, протянув босые ступни к железной печке и посмеивалась над чем-то.

– Если вас…

– Ансафаритов, – вставил Хранитель Истории.

– Если вас было так много, то почему мир забыл о вас?

– А зачем о нас вообще было помнить, коли все мы, все до единого, родились немощными? Бездарными.

Майрон не донёс бокал до рта.

– То есть?

– Ирония, юноша. Вся сила, вся несметная мощь была сосредоточена внутри нашего отца. Никуда она из него не уходила, ни детям не передавалась, ни внукам, ни правнукам. Более того скажу, он зачинал детей от самых могущественных магесс мира, которые были счастливы слиться в экстазе с Абсалоном. Но все их дети также оказывались немощными.

– Почему, дедушка? – спросила Райла.

– Он тоже хотел знать почему? – ответил старец. – Не то чтобы бессмертному требовался наследник, он ведь был вечен, наш отец. Однако же неспособность достойно продолжить род печалила его, Жар-Саар остался единственным. Сгинул его дед Жар-Махмаад, пророк Сиркха, Указывающий Пути. Сгинул его отец Жар-Клумаад, седьмой сын Жар-Махмаада. Сгинули все шестеро братьев его: Жар-Дермиаал, Жар-Кузгаалир, Жар-Вахилаам, Жар-Жектаани, Жар-Умгифаан и Жар-Фиаал. Мой отец остался последним истинным волшебником в семье.

– А что с ними стало, дедушка?

– Я и сам охотно узнал бы об этом, юница. Но ко времени моего рождения все эти имена помнил один лишь Жар-Саар, а он не считал нужным особо откровенничать с детьми. Нас ведь были тысячи за всё время, я говорил? Тысячи смертных, которые рождались, чахли и умирали на его глазах. Вероятно, чтобы не разрывалось сердце, он решил не привязываться слишком уж. Или ему изначально не было дела до немощных…

Майрон производил в уме нехитрые подсчёты. Как бывшего волшебника его задела одна деталь.

– Седьмой, говоришь?

– Что? – Сбитый с мысли старик недовольно нахмурился.

– Ты сказал о братьях, отце и деде Абсалона. Я впервые услышал их имена, хотя название Сиркха, легендарного мира магии, проскальзывает в некоторых манускриптах древности. Они все явились в Валемар оттуда?

– Верно, – кивнул Жар-Куул, – под предводительством Жар-Махмаада, моего прадеда. Отец упоминал вскользь, что тот был волшебником невероятной силы и с пророческим даром к тому же, но неуживчивый, вздорный. То ли сам покинул Сиркх, то ли его изгнали вместе с семьёй. Вместе они переселились в Валемар, а о том, как жили и чем кончили, не спрашивай. О том не знаю.

– Может ли быть так, что Джассар Ансафарус был самым младшим сыном Жар-Клумаада, – седьмым?

– Может быть, он не уточнял…

– А Жар-Клумаад был седьмым сыном Жар-Махмаада. Семь на семь, – заветное уравнение магии.

Даже охотница, никогда не обучавшаяся Искусству, знала, сколь большой смысл волшебники вкладывали в числа.

– Седьмой сын седьмого сына? Как в сказках?

– Именно, Райла.

– И что это должно значить? – продолжила Райла.

– Самое малое: что Абсалон родился для великих свершений. Маги до сих пор считают, что седьмой сын седьмого сына, как и седьмая дочь седьмой дочери, – это индивиды, способные на невероятные свершения. Но только в тех случаях, когда их не пытаются культивировать. А попытки были. К тому же некоторые «седьмые» не раскрываются. Просто не хотят искать великого жребия, а силой их заставить также нельзя. Вот и пропадает потенциал втуне…

– Поздравляю, – подала голос от камина Грандье Сезир, – ты установил, что богоравный волшебник, владыка всего мира, был способен на великие свершения! Как же мы без тебя не додумались?

Она залилась хрипловатым смехом.

– Не обращай внимания, – посоветовал серый старец.

– И не думал. За столько-то веков жизни внутри неё, верное, все свежие чувства давно испортились, – остался только пропитанный уксусом сарказм.

Смех резко оборвался.

Инициативу перехватила Райла, которой было очень интересно, как Хранитель Истории смог прожить столь долгий срок. Он ведь был живой древностью.

– Кхе, – надсадно кашлянул Хранитель Истории, – всё дело в кипучей натуре нашего отца, юница. Некоторое время он желал преодолеть изъян своего потомства и добиться рождения полноценного Ансафарита. Чтобы достичь этого Жар-Саар изучал потомков уже существующих, искал корень нашей немощи, пытался преодолеть его. Как правило объекты исследований оставались немощными. Изредка в ходе экспериментов они, то бишь мы, гибли. Но ещё реже заканчивалось тем, что у нас появлялись собственные Гении. Ты знаешь, что такое Гении, юница?

Райла постаралась аккуратнее выбирать слова:

– То, как ты ставишь вопрос, дедушка, заставляет меня усомниться, что знаю.

– Пусть твой наречённый пояснит, как-никак Академию Ривена окончил.

Уши Райлы немного покраснели, но она всё же перевела взгляд на седовласого.

– Что такое гении, Майрон?

Тот прочистил горло и стал набивать трубку табаком.

– Термин многозначный. Изначально, гении – духи-хранители различных мест. Поместные божества, обладающие огромной силой на ограниченной территории. Со временем это понятие расширилось, его стали прикреплять к отдельным людям и даже целым семьям. Духи умерших предков символически помещались в семейные усыпальницы и становились гениями родов. Даже в современном Амлотианстве существуют гении…

– Ангелы-хранители? – догадалась Райла.

– Совершенно верно. Но всё это является древним, наиболее архаичным значением термина. Волшебники называли «Гениями» сверхъестественные способности, которыми могут пользоваться даже простые смертные, и которые не зависят от гурхановой подпитки. К примеру, есть заклинание Огненный Шар, которое можно изучить, освоить, сплести, зарядить гурханой и воплотить, – если ты волшебник; а есть, скажем, Гений Огненного Шара. С ним достаточно просто захотеть, чтобы создать сгусток взрывного пламени. Полагаю, именно об этих Гениях говорит…

– А можно мне какого-нибудь Гения? – Глаза охотницы загорелись.

Жар-Куул и Майрон Синда переглянулись неловко.

– Это… затруднительно. Видишь ли, Гении являются, своего рода дарами, которые крепятся к душе. Создавать их могут сущности высшего порядка, – боги, архидемоны. Джассар являлся богоравным, так что…

– Значит, нет, – печально вздохнула Райла.

– А ей действительно пригодился бы Гений, – подала голос Грандье Сезир, – девчоночка-то дохленькая!

– У неё и так есть Гении, – отозвался Хранитель Истории, – своего рода.

– Правда?!

– У всех одарённых есть… своего рода, – признал Майрон. – Хотя и не вполне. К примеру, все маги ощущают ход времени и своё положение в пространстве, не тратя на это магических сил.

– Я никогда особо не чувствовала…

– У тебя другие способности, юница. Полагаю, они сводятся к сильному предчувствию опасности и природной притягательности. А у Майрона Синды также есть Гений Азартной Игры.

– Хм?

– Ты не знал? – почти удивился Жар-Куул. – Большая редкость, могу сказать.

– Я действительно никогда не проигрывал ни в куп, ни в торжок… но в раджамауту…

– Раджамаута не зависит от слепого жребия или удачи. Формально, это не азартная игра.

Эльфка протяжно вздохнула.

– Ты им расскажешь, как стал бессмертным, старик, или подождёшь, пока они умрут от старости?

– Старик? – переспросил Хранитель Истории. – Я моложе тебя на несколько тысячелетий, Грандье. Кхм. И всё же она права, мы отвлеклись. Где я был?

– Эксперименты, – подсказала охотница.

– Да, верно. Отец удостоил меня чести поучаствовать в его проекте. Ваш покорный перенёс несколько массивных экспериментов над собственной сущностью, и последний возымел странный эффект. Я не только не обрёл Дара, но и стал немощным ещё больше. Мой магический потенциал ушёл в минус, и я получил способность подавлять Астрал, создавать энергетический вакуум.

– Как Джассар не убил тебя, когда понял, что сотворил?

– Он попытался.

Райла грустно потупила взгляд, Майрон понимающе кивнул.

– Сначала швырнул молнию, но та рассеялась. Тогда он поднял огромный алтарь перерождения и раздавил меня им. Как вы понимаете, я немедленно восстал в прежнем виде. Оказалось, что вместе с проклятием астральной пустоты на меня снизошёл Гений Абсолютного Бессмертия. Меня нельзя убить ни одним известным образом, и сам я тоже не могу…

– Странно, – перебил рив, – с таким Гением, ты и стариться не должен бы. Раз оно абсолютное, твое бессмертие.

Хранитель Истории покачал лысой головой.

– Разве же я говорил, что эксперименты пришлись на мои юные годы? Нет, к той поре я уже был древним стариком, и меня взяли как материал ещё и потому, что смерть стояла на пороге. Как дети Жар-Саара мы получали помощь, наши жизни продлевались, но бессмертие оставалось одарённым. Разумеется, отец экспериментировал и на молодых, но радости это ему не приносило. Нас было много, мы были заменяемы, но мы были его крови и Владыка Всего об этом порой вспоминал. Итак, я стал бессмертным подавителем Астрала, первым холлофаром, если хочешь знать. Когда выяснилось, что убить меня нельзя, отец мог просто приказать бросить неудачный эксперимент в жерло вулкана. Пусть бессмертный, однако, много ли вреда я мог причинить, отправившись к огненному Сердцу Дракона?

– Но он этого не сделал.

Ответ был очевиден, правда, Райлу всё же сильно интересовал ещё один вопрос:

– А вас правда нельзя убить, дедушка? То есть, никак?

– Хочешь попробовать?

– Нет! – Она смутилась. – Зачем так сразу предлагать? Это же…

– Уверена? Мне ведь всё равно. Поначалу было даже забавно, юница, но потом немного наскучило.

Грандье Сезир залилась смехом, похожим на птичий крик.

– Вот ведь беспокойная душа. Ну что тебе неймётся?

Эльфка не ответила, только отставила пустой бокал, встала, потянулась и покинула салон. Господин Гроз остался поблизости, облако над его воротником медленно клубилось.

Райла зевнула во весь рот, с удовольствием, поднялась.

– Спать хочу. В этой темноте непонятно, когда день, а когда ночь, так что спать хочется всегда.

– Потерпи, большая часть пути уже пройдена, – пообещал старик, откладывая перо.

Она тоже ушла, и следом покатился Лаухальганда, который всё то время дремал под креслом.

– С каждым днём твоя зазноба всё живее, – заметил Хранитель Истории.

– Благотворный результат лечения, – не смутился Майрон, – долгие годы её тело отравляла ртуть.

– Мне об этом известно, да, очень жаль.

– У меня остался один вопрос.

Серый старец ободряюще кивнул, но собеседник медлил, вглядывался.

– Ну?

– Для меня, – начал Майрон, – разверзлись бездны, после встречи с тобой. Я… говорю о легендах с очевидцем. Обдумываю явления, которые прежнему мне казались бы слишком высокими, слишком сложными. Многое я понял, но кое-что продолжает ускользать.

– Ха?

Рив медлил. На самом деле у него были подозрения, что этот вопрос понукал задать проклятый меч, ни на миг не отстававший от тела. Сам Янкурт со времён Керн-Роварра не проронил ни единого внятного слова, но Майрон Синда умел выглядывать чужие мысли в своей голове.

– Какое тебе дело до всего, происходящего в мире? – наконец продолжил он. – В частности, до смертных и грозящей им беде? Как существо, прожившее так долго, могло не потерять интерес? И…

– Довольно, – проворчал Жар-Куул. – Не путай меня с богами, я бессмертен, но не бессердечен.

– Это твой ответ? А знаешь, что говорят о драконьих глазах? – спросил рив, касаясь указательным пальцем правого века.

– Якобы они способны прозревать истину везде и всюду. Хочешь откровенного ответа, юноша?

Молчаливый кивок.

– Вот он: для меня, пережившего Эпоху Великих Чаров, Вторую Войну Магов, Тёмные Метания, Гроганскую эпоху, и проживающего во времени настоящем, осталась только одна загадка, – отец. Спустя столько времени лишь он ещё по-настоящему интересует меня. Помогая разыскать Ответ на Вопрос, я жажду не столько спасения Валемара от доли тяжкой, сколько хочу понять суть внутреннего конфликта Жар-Саара. Я хочу знать, что вынудило Владыку Всего бросить всё.

На том беседа окончилась. Майрон докурил, выбил трубку в хрустальную пепельницу и покинул салон. Он прошёлся по коридору, вошёл к себе.

На застеленной кровати сидела Райла. В её руках был нож с навершием в виде вороньей головы и точильный камень. Охотница как раз наточила клинок и теперь играла с Лаухальгандой, – метала нож, а тот ловил его длинным языком.

– Он что-то скрывает.

Райла выдернула нож из ковра.

– Бессмертный-то дедушка? Я удивилась бы, окажись иначе. За долгую жизнь люди обрастают секретами, тут ничего не поделаешь.

– Скрывает что-то важное, – глухо продолжил Майрон, поправляя за спиной прилипшего Янкурта. – Я поплатился в прошлом за то, что позволял себе не замечать подобных утаек. Доверял тем, кому доверять не следовало.

Райла крутанула старый нож в пальцах, проверила остроту лезвия. Рив уселся рядом и поймал Лаухальганду, запрыгнувшего на колени.

– Всё дело в холлофарах.

– Антимагах, то есть? – уточнила охотница.

– Он назвал себя первым, но в это нельзя просто так взять и поверить. Официальная история магии, которую я учил бессонными ночами, впервые упоминает о холлофарах лишь во времена Второй Войны Магов. Но об их происхождении ничего не известно, предположительно, «пустотники» были новым видом оружия.

– Война ведь случилась после его рождения? Что тебя смущает?

– Да то, что этот вывернутый наизнанку ген исследовали и выяснили, что он передаётся потомкам ещё реже, чем магический дар. Дремлет порой целыми поколениями, прежде чем проявиться вновь и нет никакой уверенности, что у всех холлофаров был общий предок.

– Значит, всё упирается в возраст?

Она мгновенно преодолела не вполне очевидную цепочку размышлений. В последнее время Синда дивился тому, как ожила его спутница, как заметно прибавилось в ней энергии и красок. Райла чаще улыбалась и смеялась, возвращался к ней тот острый насмешливый взгляд женщины, способной на всё.

– Именно так, – возраст. Если взять за аксиому, что старик был первым холлофаром, из этого следует, что, чтобы появились остальные, он должен был как-то передать свои гены следующему поколению. Но поскольку бессмертие запечатлело его в крайне преклонном возрасте, когда репродуктивная система…

– Воловьим хвостом дров не наколешь, – припомнила народную мудрость Райла.

– Вот… именно. Не сходится. – Майрон погладил Лаухальганду между ушей. – Я ему не верю. И эти двое, ещё. Зачем бессмертному охрана?

– Чтобы не украли? – улыбнулась охотница.

– Может быть. В конце концов он бесценный источник знаний.

– И ты идёшь туда, куда он зовёт, не так ли, Майрон?

– Вынужденно. Иных путей не вижу и не имею времени искать. Эта комета как нарыв, который долго раздувался от гноя и вот-вот прорвётся внутрь тела.

Пальцы Райлы скользили по рукояти ножа, она проверила подушечкой острый вороний клюв, ковырнула маленькие камушки в глазах. Надо же, столько лет эта забытая вещица хранилась где-то, не была потеряна, спаслась от ржавчины. Кто-то заботился о ней, кто-то помнил, не отпускал… Нет, не «кто-то», а он. Помнил, не отпускал, хотя и не думал вновь увидеть её.

Райла усмехнулась едва заметно. Выдавать желаемое за действительное так глупо, – это он нужен ей, а не она ему.

Майрон, тем временем, был очень близко, его дыхание пахло табаком и обжигало кожу, аура силы распространялась вокруг, обволакивая, успокаивая, глаза пылали в тени как янтарные угли. Поцелуй случился сам, они долго к этому шли, – он проявлял терпение, такт, заботу; она побеждала кошмары из прошлого, чтобы доверить себя кому-то без дрожи и не впасть в оцепенение. Сколько же приходится преодолевать ради одного единственного поцелуя.

День 10 месяца небориса (XI) года 1650 Этой Эпохи, равнина Ирийад.

Путешествие окончилось на старой, заброшенной станции, которую големам пришлось незаконно расконсервировать. Таких было достаточно в Кхазунгоре, но мало кто знал о них. Некоторые разрушились без должного ухода, другие сделались гнездовьями подземных чудовищ и нуждались в зачистке.

К счастью, эта станция оставалась целой и пустой.

Когда «Инистое копьё» остановилось, выдохнув пар на пыльный перрон, из вагона показался господин Гроз. Грандье Сезир в походной одежде с рапирой на поясе помогла старику сойти. Майрон и Райла тоже показались, – в обновках. Они получили в пользование по комплекту нуагримговых лат, чему изрядно удивились.

– Будто в прошлое вернулась, – произнесла охотница, когда впервые осмотрела доспехи, выкованные кузнецами Керн-Роварра, – правда, мои старые были поплоше. Господь-Кузнец всемогущий, они точно по мерке!

Нуагримг, один из самых прочных и жаростойких сплавов, подаренных миру гномами, чёрный булат. Считалось, что он способен выдержать плевок дракона, и это даже было отчасти правдой. В прошлом Райла Балекас носила доспехи из нуагримга, – когда служила в личной гвардии короля Радована Багряного, но с тех пор много лет прошло.

Доспехи были сделаны таким образом, чтобы человек без оруженосца смог надеть их за минуту. Чёрные пластины хорошо сели на подлатники, и оказались относительно легки. В комплекте Райлы был конический шлем без забрала и небольшой баклер, тогда как Майрону шлем не полагался, – только шерстяной плащ серого цвета. Свой прежний, замечательный, созданный Никадимом Ювелиром, он потерял, столкнувшись с отродьем Шивариуса. Последним штрихом стал мимик, приставший к воротнику в виде капюшона.

В таком виде они и шагнули на перрон, сопровождаемые мяукающим Лаухальгандой.

Големы продолжали вскрывать запертые двери-шлюзы станции. Одна из них вела на дно каменного колодца со вбитыми скобами. Господин Гроз выделил из своего тела облачную дымку, которая опустилась к ногам загустела неким образом, и стала поднимать группу ввысь. Наверху колодец накрывал тяжёлый люк, а над ним оказалась небольшая комнатка со стенами нетёсаного камня. Она была вытесана, не иначе, внутри цельной скалы, либо огромного камня. За неприметной дверкой, открылся наконец поднебесный простор.

Стоял холодный осенний день, тучи укрывали часть неба, но в больших прорехах виднелось солнце. Оно сверкало, создавая десятки радуг в пропитанном влагой воздухе, недавно прошёл ливень. Дышалось путникам невероятно легко, ветер уносил липкую затхлость подземелья.

На востоке весь мир закрывал собой Драконий Хребет. Он стеной возносился в непостижимые высоты, казался неприступным, великим и древним. На западе простирался Доминион Человека, терзаемый Пегой кобылой и чудовищами, вышедшими из чащоб. Но всё это, всё, даже горы, меркло в сравнении с картиной, открывавшейся на юге, совсем недалеко. Там клубилось колоссальное облако сиренево-синего тумана, из которого выступали острые зубцы башен.

– Вот он, – прокряхтел Хранитель Истории, – Абсалодриум, город, в котором я родился.

– Видел уже, много лет назад, – кивнул Майрон, отвинчивая крышку фляги.

Джассар Ансафарус был первым, кто объединил весь мир, и когда Валемар оказался един, Маг Магов воздвиг мировую столицу, – Абсалодриум Раздвоенный. Два великих и великолепных города-близнеца поднялись по обе стороны от Хребта. Их соединял большой портал, которому не мешали горы.

Спустя тысячелетия, города всё ещё стояли, но если восточный и по сей день являлся вотчиной магов, то западный представлял пугающее зрелище. Он пострадал чрезвычайно, стал эпицентром катаклизма и отравил обширные территории вокруг. Астрал в том месте бесконечно бурлил, то и дело изливаясь в материальный мир; пространство кривилось, время шло ахог знает как, а из вечных туманов появлялись создания, которым не было места в подлунном мире.

– Это произошло в Эпоху Тёмных Метаний. Война закончилась, Зенреб Алый пал, – хрипел Жар-Куул, – но благополучие и покой не возвращались. Валемар был разрушен, доведён до предела, власть нового Абсалона шаталась, его вассалы грызли друг друга, потому что являлись воинами и магами, – страшное сочетание. Никто не заметил, как на севере отсюда, где ныне лежит светлое княжество Соломея, появился человек. Он прозывал себя повелителем драконов и убийцей магов. Не более чем забавный сумасшедший, казалось бы, но его слушали. Измученные народы Валемара тянулись к нему и верили в него… Что же до волшебников, – они заметили Сароса Драконогласого лишь в тот страшный день, когда он напал на великую магическую крепость Парфексант и расплавил её до основания. Так и началось Очищение.

Старик сделал несколько неуверенных шажков, вытянул руку, чувствуя прохладный ветер, несколько раз тяжело вздохнул. Неясно было, что сильнее отягощало его, огромная книга или воспоминания о прошлом.

– Могущественнейшие маги того времени заперлись в Абсалодриуме Закатном, выставили армии, приготовили самые разрушительные заклинания. Враг пришёл с севера и привёл драконов, небо чернело от тысяч пар крыльев, солнечному лучу негде было пробиться. А возглавлял драконье воинство сам Каэфидрагор Алое Сердце, титан из титанов, легендарный красный дракон. Сарос Гроган восседал где-то на его спине, но это всё равно что восседать на летающем острове… Многие ящеры погибли в той битве, но Каэфидрагор был неуязвим. Он врезался в главную башню Абсалодриума всей своей тушей, разодрал её неуязвимые стены когтями и выдохнул внутрь пламенный шторм.

– Добил до Сердцевины? – спросил Майрон, хотя знал ответ.

– Разумеется. Колоссальный поток гурханы вышел из-под контроля. Ты знаешь, как это бывает.

– Знаю, – более резко, чем хотел, сказал желтоглазый. В его памяти вспыхнула картина погибающего Мистакора.

– Все, кто был в городе, умерли мгновенно, в том числе и Огремон Серебряный. Драконы же просто разлетелись, им предстояло уничтожить ещё много волшебных твердынь, сжечь десятки тысяч магов и тысячи бесценных библиотек. А вот эта язва с тех пор продолжает расти.

Райла нутром чувствовала исходящую от кипучего тумана опасность. Слабо, однако, она тоже могла воспринимать ветер Астрала: хаотические изменения, непредсказуемые, опасные.

– Разве со всем этим нельзя ничего сделать? – спросила охотница.

– Можно было бы, – вставила шип Грандье, – кабы ваши церковники подпускали к Абсалодриуму волшебников. За столько-то времени, поднатужившись, те смогли бы восстановить безопасный магический фон.

– Этому не бывать, – отрезал Майрон Синда, – Церковь слишком боится того, что может обнаружиться внутри. И я имею в виду не аномалии, не чудовищ, – артефакты, книги, заклинания несравненной силы. Церковь не желает, чтобы современные волшебники становились ещё сильнее. Поэтому язва будет расти.

Седовласый испытывал смешанные чувства, стоя здесь и наблюдая руины величайшего из городов.

– Что хорошо в долгой жизни, – изрекла Грандье Сезир, – можно смотреть, как всё течёт и меняется. Даже то, что казалось вечным. Когда-то драконы жгли волшебников белым огнём, и эльфы в лесах дрожали, предчувствуя, что скоро придёт их черёд, – обошлось. Однако же тогда казалось, что магии пришёл конец. Но посмотри на день сегодняшний, волшебники всё ещё здесь, они не столь могущественны, но живы. А где же потомки Сароса Грогана, истреблявшего Дар? Ха!

Майрон медленно повернулся к эльфке, та уловила взгляд и вопросительно вскинула голову.

– Прямо перед тобой, – процедил он.

Жар-Куул внезапно и дико расхохотался. Это выглядело настолько дико и необычно, что даже древняя эльфка уронила челюсть.

Господин Гроз сделал ещё одно облако, на котором поднял отряд в небо и быстро понёс к Абсалодриуму. Руины начинались задолго до границы тумана, огромные дворцы словно рухнули с небес и рассыпались в живописном беспорядке. Хотя, никакого «словно» быть не могло, ведь именно это и произошло. У древних волшебников были небесные города-крепости, которые также не выстояли в битве против драконов. Шедевры магической инженерии канули в забвение.

Далеко на востоке и юго-западе стали видны крепостные стены с мощными башнями и бастионами. То были охранные замки Церкви, выстроенные на равнине Ирийад. Гарнизоны их несли дозор, постоянно объезжая руины по широкому периметру, вылавливая и уничтожая чудовищ, пытавшихся выбраться во внешний мир. А также всякого, кто хотел попасть внутрь. Кроме солдат в крепостях несли службу монахи различных орденов, – прежде всего братья святого апостола Петра.

– Ты правда здесь уже был? – спросила охотница, прижимаясь к Майрону.

– Задолго до нашего с тобой знакомства. Я имел неосторожность сразиться с Шивариусом, и он показал мне что мотыльки наравне с драконами не летают. Потом я много лет скрывался от него, да и от всего остального мира тоже. Бродяжничал, путешествовал. Много где побывать успел, и здесь тоже. Кажется, меня тогда звали горы, вот они, совсем рядом…

– Сейчас они тебя тоже зовут, парень? – спросила эльфка, разглядывая несущийся по дороге патруль.

– Да, Райла, как ни странно. Они всегда меня зовут, хотя и ненавязчиво, глухо. Не знаю, чего хотят.

– Звучит безумно.

– Этого у меня в черепе много, – безумия. Но раньше было побольше.

Господин Гроз опустил облако на землю и развеял его. Граница пурпурного тумана клубилась в сотне шагов, из неё вырывались энергетические вихри, принимавшие различные формы и таявшие без следа. В нос бил сильный «запах» магии, неопределённо пряный, горький, но и приятный тоже.

– Слушайте внимательно, мошки-однодневки, – Грандье Сезир проверила легко ли рапира выходит из ножен, – дальше мы пойдём под куполом астрального вакуума. Он упорядочит реальность, рассеет магические потоки, убережёт нас по пути. Как только войдём, не смейте далеко отходить, а если, помилуй Матерь Древ, окажетесь в тумане, старайтесь не дышать. Прежде всего он воздействует на разум и душу, меняет их до неузнаваемости, а материальное тело лишь догоняет потом.

– Что там? – спросила охотница на чудовищ, вглядываясь в сиренево-синее марево.

– Потерпи немного, детка, скоро сама всё увидишь, – пообещала бессмертная. – Ну что, готов?

Старец мелко закивал и двинулся вперёд с упорством и медлительностью черепахи. Перед самым туманом он позволил своим силам распространиться из глубины дряхлой оболочки. Майрон ощутил, что его правая рука потяжелела, протез превратился в бронзовую дубину, однако, вместе с тем левая рука сделалась очень лёгкой и быстрой, – утяжеляющий браслет, сидевший на запястье, также перестал действовать.

Когда они вошли в туман, тот расступился, образовав купол диаметром в пятнадцать шагов и высотой в семь. Под ногами оказалась всё та же знакомая почва равнины Ирийад; ограниченный кругозор позволял разглядеть на некотором расстоянии очертания руин, горы битого камня.

Чтобы не плестись Майрон посадил бессмертного старца себе на закорки, но слишком спешить дальше не стал, – за пределами купола творилось… разное. Большую часть времени отряд выбирал дорогу среди руин павших городов и пересекал поля, устланные останками; над головами завывал ветер, хотя сам туман оставался недвижим. То и дело в неопределённом отдалении начинали звучать отзвуки битвы. В каких-то перекрученных потоках времени далёкое прошлое повторялось, либо же, оно так и не стало прошлым.

– Осторожно, – тихо предупредила Грандье, прячась за стеной с фрагментом некоего барельефа.

С другой стороны, из одной части тумана в другую бежали многочисленные фигуры с копьями; можно было разглядеть элементы доспехов, услышать голоса, крики, а потом и рёв. Они исчезли во вспышке белого пламени, всё затихло.

– Мы за пределами внешних стен Абсалодриума, – сказал Хранитель Истории, – битва здесь ещё длится. Местами, урывками. Бедные смертные заперты в ней.

– Такое я тоже видел, – припомнил Майрон, – когда путешествовал в Дикой земле. Там есть огромный меловой каньон, в котором мел, – перетёртые жерновами времени кости миллионов погибших воинов. Их духи до сих пор заперты в том проклятом месте.

– Удивительны превратности судьбы, её страсть к совпадениям. Ты был на месте не просто какой-то битвы. – Иссушенное песками времени лицо Жар-Куула сделалось особенно задумчивым. – Там, в краю перемолотых костей мой отец дал бой Господам. Именно там он победил, принеся огромную жертву, вырвал из Господ их души и запечатал на краю Пустоты. Именно там, в тот день родился бог, которого ныне зовут Зенребом. Бог смерти, мертворождённый, однако, не менее могущественный оттого. Весь каньон – материальный след, шрам от удара, которым Жар-Саар поразил чудовищ бездны. Ты соприкоснулся с памятью о великом, юноша.

Майрон почувствовал угнетённость вместо воодушевления. Он помнил очень хорошо, что чувствовал, когда костная пыль попала в организм.

– Меня оттуда вывел чёрный шакал. Он сказал, что я молюсь не тому богу, что я мёртвый среди живых и должен молиться богу мёртвых.

– Если к тому дню твоя Путеводная Нить уже была повреждена и перекручена, – предположил Хранитель Истории, – вероятно, этот посланец Зенреба видел предрешённое. Они чувствуют запах обречённости.

Туман стал жиже и сменил цвет на жёлтый, путникам открылся вид на пирамиду, сложенную из тысяч белых черепов различных форм и размеров. Она высилась посреди разрушенных улиц аккуратная и жуткая, а из пустых глазниц ручьями изливался шёпот. Все слышали его, и все старались не обращать внимания, пройти поскорее, но им пришлось задержаться. Грандье вновь дала знак прятаться, потому что впереди, меж двух потрёпанных временем колоннад двигался гигантский труп.

Он принадлежал дракону, сомнений быть не могло. Остов небесного ящера медленно брёл, опустив голову; на драгоценных костях болталась почерневшая гнилая плоть, волочились в пыли потроха тошнотворного цвета и обессилевшие крылья.

– Это место гаже любой клоаки, – процедила эльфка, глядя на уходящее чудовище, – даже дракона превратит в нежить. Такое вообще возможно?

– Единственное, что невозможно в целом мире, Грандье, – это помыслить о невозможном, ибо всё мыслимое возможно…

– Только избавь меня от этого брюзжания, Грифель! Ты был намного лучше, пока держал обет молчания все эти века!

– Мне приходилось молчать, потому что при тебе и слова вставить нельзя, – проворчал серый старец.

В тумане можно было заплутать и не выйти больше никогда, но, к счастью, главная башня Абсалодриума служила ориентиром. Её огромный силуэт проглядывался сквозь дымку и медленно приближался.

Не всё, что показывало израненное пространство путники могли понять, порой оно просто рябило, насылая мигрень; в тумане рождались звуки непонятной природы. Несколько раз руины поодаль пропадали, – возникало поле боя, где тысячи мелких фигурок мельтешили под ударами белого пламени с небес. На что рассчитывали маги-полководцы, выводя армию за стены города? Зачем… да что они вообще могли против драконов? С армией или без, внутри крепости или за её стенами? Нет и не было в Валемаре существ опаснее драконов. И в каких-то обрывках реальности, здесь, внутри тумана, владыки неба всё ещё несли погибель.

Избегать опасности удавалось на удивление долго, но ничто не постоянно во владениях хаоса. Очередная рябь пронеслась вне защитного купола, оставив несколько десятков фигур в доспехах, среди которых одна была высотой почти в три человеческих роста. То был огр, – выведенный для войны, пузатый великан в тяжёлых доспехах с молотом в руках и парой кристаллических рогов, торчавших сквозь шлем. Из-под глухого забрала шёл пар, грудь вздымалась, он был растерян, что-то громогласно гудел, пока глазные щели не устремились на четвёрку, замершую поодаль. Огр взревел, поднимая оружие и фигуры помельче вторили ему.

– Что за удача, – хмыкнула бессмертная, освобождая тонкий клинок.

– Постой-ка в стороне, старик, – Майрон опустил Хранителя Истории и хотел было достать Светоч Гнева, но из-за спины к нему в ладонь скользнул Янкурт. – Какого демона?

«Я залежался без дела».

Майрон сомневался, но разжать пальцы всё равно не мог, а проклятый клинок так удобно лежал в них…

– Один раз. Райла, охраняй его! Лаухальганда, защищай их обоих!

– М-р-р-ря!

– Не относись ко мне словно к беспомощной…

– Райла, – рив пробудил огненный клинок и тот загудел, зашипел, стал плеваться искрами, – Олтахар бесполезен, сейчас это не более чем бронзовая оглобля, которая легко может сломаться! Охраняй хрониста, если его убьют хоть на время, все мы окажемся беззащитны перед хаотическими эманациями!

– Я расширю периметр, – хрипло каркнул бессмертный, – не выходите за него!

Оружие и доспехи существ, принесённых рябью, несомненно, было магическим, – по клинкам бегали молнии, клубился инистый туман, а латы сверкали напитанной чарами филигранной резьбой. Однако же стоило им вступить в купол, как магия потеряла силу. Тем временем рапира и Янкурт жаждали битвы.

Эльфка оказалась виртуозной фехтовальщицей. Она немедленно перешла в последовательное наступление, не давая врагам и мгновения для контратаки. Очень гибкая, невероятно быстрая, Сезир скользила среди топоров, мечей и шестопёров, колола насквозь и тела падали к её ногам. Из оплавленных отверстий в броне шёл дым и, немного, кипящая кровь. Полностью окружённая, галантерейщица не позволяла задеть себя никому и никак, улыбалась зло, переходила из пируэта в пируэт.

Мимик переполз на голову Майрона, превратившись в высокий шелом. Рив дышал глубоко и медленно, чувствуя, как тело приходило к балансу внутренних сил. Левая рука была свободна как птица, правая – отяжелела, превратившись в бронзовую булаву. Неудобно так сражаться, и, если бы не чёрные латы, он заволновался бы за свою жизнь. Впрочем, такие мысли надо гнать! Любая битва может стать последней для того, кто не принимает смерть всерьёз.

Плащ полетел на землю, чтобы не мешал и не испортился, проклятый меч в руке нетерпеливо подрагивал, правая рука была согнута в локте. Первый противник, набросившийся с рёвом, ударил топором о Янкурта, Майрон отвёл его оружие в сторону и со всей силы опустил правую руку на вражеский шлем. Стальной череп с оглушительным лязгом смялся, кровь и осколки костей расплескались по плечам и туловищу, труп тяжело завалился. Следующий не успел даже ударить, – кровожадный клинок пробил ему горжет, прошёл сквозь гортань и выскользнул из затылка с немым ликованием. Новый противник тут же налетел справа, шестопёр лязгнул по нуагримговому наручу, в локте и плече поселилась боль; третий враг с двуручной саблей хотел обрушить её на Майрона, однако, пинок отшвырнул его на двадцать шагов с расплющенной грудной клеткой и смятым панцирем.

Сила росла, она бурлила в теле, седовласый чувствовал это, слышал треск собственных связок и рёбер оттого, как жадно раздувались лёгкие, сдерживал неприятное чувство скованности в мышцах, будто они затекли и требовали растяжки. Импульсивное решение пришло внезапно, Майрон отбил вражеский шестопёр Янкуртом, ужарил рукой-булавой вскользь по забралу, – стальная пластинка сорвалась, открыв уродливое лицо: зелёная кожа, расплющенный нос, широкий рот с двойными рядами острых зубов и небесно-голубые глаза, полные ненависти. Хобгоблин.

Майрон вбил Янкурта врагу в череп, успев заметить, как выскочили наружу глазные яблоки, выдрал клинок со скрежетом и разрубил следующего хобгоблина словно туманное видение. В теле родилась песнь, оно получило разрешение двигаться без ограничений и мир замедлился. Враги стали сонными, шевелились тяжело, вязко, а рив набросился на них, разя с упоением. Его кровь словно превратилась в раскалённый газ, наполнявший лёгкостью, даривший скорость, необычайную ясность; стальные панцири, кости и мясо под ударами Янкурта разлетались осколками и брызгали жижей, иззубренное лезвие смеялось; сквозь сжатые зубы Майрона валил пар, и картина мира приобретала розовый оттенок.

В кристаллических рогах огра блестели искорки, – это значило, что в брюхе великана было достаточно полупереваренной человечины. Между кончиками рогов пробежала искра и в следующий миг молния сырой гурханы ударила о купол. Она могла бы убить сотню людей, однако, тут распалась без следа; вторая молния также оказалась бессильна. Тогда разъярённое чудовище взяло молот обеими руками и бросилось в атаку. Оказавшись внутри купола, огр споткнулся и замедлился, потому что чары, делавшие его доспехи лёгкими, развеялись, а навстречу уже метнулась смерть.

Майрон с рыком направил боковой удар Янкурта в колено гиганта. Меч громко чавкнул, раздирая сустав, огр взвыл, падая, а чёрный человек подпрыгнул и ударил его бронзовым кулаком в лицевой щиток. Голова с потухшими рогами мотнулась, на стали появилась вмятина. Через миг Майрон был уже на загривке, колоссальным усилием заставил Янкурта переползти на спину и тем самым освободил левую руку. Он схватил один из рогов, потянул изо всех сил и, услышав звонкий треск, покатился по спине гиганта. Поднялся тут же, поднырнул под удар молота, перекувыркнулся, оказавшись вплотную к огру и нанёс удар своим железным ножом прямо в подмышку, достал нерв. Молот улетел в сторону, огр закричал почти по-человечески. Майрон же не терял времени, подпрыгнул, и вогнал нож в левую глазницу. Вернувшись на землю, он откатился, спасаясь от огромных кулаков, перекувыркнулся через спину и вызвал из-за спины Янкурта.

Увы, разделаться с вопящим чудовищем ему было не суждено, – Грандье Сезир взлетела по спине огра и совершила выпад удлинившейся рапирой. Пламенный клинок пробил твари череп вместе со шлемом и вновь укоротился до прежних размеров.

«Она украла мой трофей,» – мрачно прогудел Янкурт в голове у Майрона.

Эльфка грациозно скользнула вниз. Схватка подошла к концу и Сезир осмотрелась, оценила кровавую картину, пересчитала своих, аккуратно заколотых противников; подвела счёт разорванным, раздавленным и размазанным победам Майрона, изобразила неопределённую гримасу. Её впечатлил результат, но оскорбило отсутствие изящества. Буйство грубой силы оставляло много грязи…

– Это был мой трофей, – прорычал Майрон, подступая к бессметной. – Мой!

– А слова чьи? Тоже твои, парень?

Янкурт затрясся от гнева, но седовласый пересилил его и вернул за спину.

Живой шлем сполз на плечи, явив бледное от ярости лицо и глаза, горящие янтарным огнём. Грандье поняла, что на седовласого снизошло вдохновение битвы, и лишь какое-то нечеловеческое самообладание ещё не даёт ему напасть. Любой неосторожный жест может сломать эту хлипкую плотину.

– Ах, – сказала она притворно, – это же огр! Я думала, такая ерунда не убьёт его!

Распахнутые глаза бессмертной, приоткрытый рот, вскинутые брови не смогли бы обвести даже ребёнка, но в тот момент именно это было нужно во избежание ненужной крови. Жилка на лбу Майрона перестала пульсировать, ярость в глазах угасла, и он выдохнул облако пара.

– Но что же это он не встаёт?!

– Хватит, – сказал рив, – я пришёл в себя.

Грандье тут же сделалась прежней, – не в меру ехидной, спокойной и будто не воспринимающие ничего слишком серьёзно. Лисья улыбка мелькнула на её лице.

– Сегодня уже второй раз напоминаешь мне, чья кровь течёт в твоих жилах, парень, – улыбнулась бессмертная. – А ведь я думала, что больше не увижу вас.

– Кого «нас»?

– Драконовых Бастардов. – Грандье вложила рапиру в ножны. – Встречала я вас во времена Гроганской эпохи. Эта ярость, этот напор, трудно спутать её с чем-то иным. Правда, у прежних под седлом были драконы, а ты ходишь пешком.

Эльфка расхохоталась и пошла среди трупов.

Райла стояла рядом с Хранителем Истории, держа два разряженных пистолета. Перед ней лежала пара застреленных нелюдей, а Лаухальганда только что проглотил третьего. Охотница на чудовищ выдохнула. Засмотревшись на то, как Грандье и Майрон расправлялись с врагом, она едва не упустила момент, когда сбоку зашла эта троица. Позорище.

Перезарядив оружие, Ворона пошла к Майрону, который зачем-то начал сдирать с огра доспехи, но по пути её остановила эльфка.

– Что ты там делала, девочка? – спросила Грандье.

– Охраняла…

– Не мешала, – перебила бессмертная с отвратительным снисхождением, – не путалась под ногами, не была обузой. Уже второй раз он так с тобой поступает? Тогда, в Зеркальном Оплоте, тоже отправил в безопасное место, а сам пошёл биться насмерть. Угу-угу, интересные отношения. Тебе оружие зачем, чтобы ворон пугать?

Для охотницы этот разговор стал как удар пыльным мешком по голове, она не знала, что ответить, внутри зародилась крутая смесь негодования и стыда. Хотелось выпалить наглой старухе в лицо что-нибудь резкое и едкое, но вместо этого Райла покраснела как девчонка и сжала кулаки.

– Не пыхти, девочка, – бросила галантерейщица, быстро утратив пыл.

– Я тебе не девочка, – процедила Райла, понимая, сколь жалко и смешно это звучало. На её счастье бессмертная даже не улыбнулась.

– С этим надо что-то делать, – сказала она, наконец, и пошла прочь.

Майрон оголил бок огра, всадил в него Светоч Гнева, достал до самого желудка и держал теперь огненный меч. Он надеялся выжечь всё содержимое. Покончив с этим, седовласый пошёл к серому старцу, но задержался возле Райлы. Та стояла среди мёртвых хобгоблинов с тревожным, задумчивым лицом.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Пока не знаю. – Охотница поправила пистолеты в кобурах и бледно улыбнулась. – Лаухальганда сожрал одного живьём.

– Я думаю, он не со зла.

Глава 15

День 10 месяца небориса (XI) года 1650 Этой Эпохи, Абсалодриум Закатный.

Время тянулось медленно, путь сквозь руины давался большим трудом. Ещё не раз вне защитного купола проносилась рябь, меняя пейзаж, но, по счастью, стычка с отрядом боевых нелюдей оказалась самой большой неприятностью.

– Я даже немного разочарован, – не вполне серьёзно сказал Майрон.

– Я тоже, – прокряхтел Хранитель Истории, – когда мы шли с Шивариусом, на нас напала мантикора. Настоящая порабощённая мантикора с зачарованным ошейником на горле. Она двигалась со скоростью ветра, обезумевшая от гнева и голода.

– И как вы справились?

– Мы? – старик провёл пальцами по серой бороде. – Шивариус победил её один, а потом сразу же вскрыл и забрал все полезные органы. Дар был могуч в нём.

– И всё-таки он сдох, – сказал Майрон.

Некоторое время Жар-Куул молчал, покачиваясь у рива на спине.

– Я знаю, куда именно мы идём. На самый верх главной башни, в длинный просторный зал. Над винтовой лестницей там статуя Джассара, а в противоположном конце – гигантское зеркало в раме, изображающей пару амирамов. Рабочий кабинет твое отца.

В тот момент Майрон мог поклясться, что старик улыбнулся.

– Ты видел его во сне, юноша?

– Не так. Я видел его под воздействием сильного токсина биологического происхождения. Когда-то меня угостили дротиком с жабьим ядом, и галлюцинации были красочными. Но позже, поэкспериментировав с ним, я не смог повторить результат, лишь провалялся без сознания несколько суток.

– Хех, вот как? Но видение у тебя всё-таки было.

– За прошедшие годы я не раз думал об этом, старик. Откуда оно явилось? Почему именно мне? Говоришь, водил сюда Шивариуса? Значит, и у него они были… мы оба Драконовы Бастарды, – вот единственная связь между мной и моим врагом. Но какая связь между Саросом Гроганом и Джассаром Ансафарусом? Ответь мне, Ансафарит.

– Хех, кабы я знал.

Майрон не поверил.

Главная башня была единственным, что не пыталось обмануть их в тумане. Следуя за ней, отряд достиг внешних стен Абсалодриума, высоких, но полуразрушенных. Однако же было чему радоваться, ведь за ними пространство и время пребывали в относительном порядке. Величайший город создавался для тысяч магов, творящих чары без передышки, поэтому, при строительстве Джассар Ансафарус заложил в сами стены механизм стабилизации бытия. Спустя столько времени, после стольких бед они, повреждённые, продолжали исполнять свою функцию.

Группа бродила по заваленным обломками улицам, пробиралась через одичавшие, сады и руины прекраснейших дворцов. Тут и там из зарослей выступали расколотые статуи драконов и великих магов прошлого: людей, эльфов, гигантов, иных; шагая мимо, Майрон думал, что те были свидетелями эпохальных событий, а теперь дремлют в забвении.

Определить время внутри аномалии оказалось трудно. Ток его, вроде бы, не прерывался, но бледный диск солнца, просвечивавший сквозь дымку, оставался на одном месте. Через это улицы Абсалодриума заливал гнетущий сиреневый свет, очень густой и насылающий тревогу.

– Кхм, – голос Райлы нарушил противоестественную тишину этого места, – извините, но нам бы остановиться ненадолго.

– Зачем? – спросил Майрон.

– Да мне б отлить.

– А перед выходом не могла? – усмехнулась эльфка.

– Пошла бы ты, ветошь трухлявая, – бросила Райла.

– Не сердись, малышка, я же шучу. Вообще-то, мне бы и самой не помешало. Старик, здесь опасно?

– Смотря с чем сравнивать…

– Только не тяни, у нас вопрос наивысшего приоритета!

– Если хочешь знать, здесь не так опасно, как в тумане, но способы глупо умереть тоже есть. Я расширю периметр астрального вакуума, и, если не выйдете за него…

– Понятно! Пойдём, посидим за этой горкой.

Райле не хотелось делить поход с Сезир, но разводить суету она тоже не желала. Не на глазах у Майрона, во всяком случае.

К тому времени группа выбралась на восьмиугольную площадь, некогда окружённую прекрасными павильонами. Большая часть её ныне была завалена горой обломков, поверх которых росло гигантское дерево. У того была жёлтая листва и серая, похожая на камень кора, испещрённая тысячами тайнописных знаков. Жар-Куул расширил круг своего влияния, и женщины отправились на другую сторону кучи.

Майрон решил не терять времени даром.

– Что произошло, когда вы с Шивариусом поднялись на вершину?

Старик, усевшийся на плоский камень, утёр рукавом лоб, – возможно, создание астрального вакуума требовало от него немалых усилий.

– Нас постигло разочарование. Он не смог проникнуть в тайное хранилище.

– Хранилище в зеркале?

– И это знаешь, – Жар-Куул не удивился.

– Видел, как Джассар проходил внутрь.

– Хах. Восхитительно.

– Шивариус не смог открыть его?

– Нет.

– А должен был смочь? Почему не Геднгейд? Ведь это он мастер спекулумантии.

– Плащи сразу упредили его, – нет магии, превосходящей Абсалонову, и лишь те, кому даровано было откровение, могли попытаться.

Майрон вновь увидел неискренность, попытку сшить белыми нитками прореху в рассуждениях. Серокожий никак не желал объяснять, почему Шивариус Многогранник и Тобиус Моль каким-то образом получили откровение о прошлом Джассара Ансафаруса? Единственное, что объединяло их, – серый Дар, а через это и родство с династией Императоров-драконов. Но что связывало Гроганитов с Джассаром? Жар-Куул не то чтобы врал, но явно недоговаривал.

Седовласый мог бы схватить тщедушного старца за горло, поднять над землёй и выдавить признание… нет. Это был самый худший вариант развития событий, самый глупый и бессмысленный по десятку причин. И ведь ни сердцебиение, ни дыхание, ни грифельные глаза, – ничто не выдавало лжи. Хранитель Истории как будто и не умел волноваться.

– Я ведь даже не волшебник. Если Шивариус оказался неспособен, если даже Геду Геднгейду не улыбнулась удача, то что смогу я?

– Попытаться, – был дан ответ. – Попытка всегда лучше бездействия, а оно, бездействие, само по себе недопустимо для героя.

– Только не заводи эту песню, я просто ещё один бедовый…

Из-за холма появились женщины. Они шли очень торопливо, на ходу затягивая ремни и то и дело оглядываясь.

– Вы должны это увидеть, – сказала Грандье, когда они подошли.

Майрон непонимающе поднял брови.

– Прости, но не думаю, что вы сделали нечто, способное меня удивить.

– Пошути мне ещё, желторотый бастард.

– Майрон, идём, просто гляньте, – попросила Райла.

Вместе все они обошли кучу обломков, которая была не тем, чем казалась сначала. На самом деле посреди Абсалодриума лежала громаднейшая фигура, присыпанная обломками зданий как большим одеялом. В этом месте обломки ссыпались, открыв чёрное каменное лицо. Дерево росло как раз на голове.

– Ах, вот ведь неожиданность, – сказал Хранитель Истории, – видимо, его сюда занесло с поля боя. Удар должен был быть невероятно сильным. Не бойтесь, он давно уже не опасен. Это боевой титан времён Второй Войны Магов, – громадная статуя, предназначенная для сбивания небесных городов и истребления легионов.

Легко было сказать «не бойтесь», но древнее оружие разрушения в такой близи всё равно нагоняло ужас.

– Опять слышу от тебя это слово. Что оно вообще значит?

Хранитель Истории посмотрел на Майрона.

– «Титан»? И верно, это слово моя семья принесла из иных миров. Кхем. Жар-Саар порой говорил: «титан», «титанический». Значит нечто огромное, грандиозное и очень могущественное. Он, например, был титаном магии, мой отец. В Валемаре словечко не прижилось и постепенно превратилось в понятного тебе «колосса». Перед вами боевой колосс, бившийся с драконами Сароса Грогана. Вероятно, кто-то из них, возможно, сам Каэфидрагор Алое Сердце швырнул его сюда. Бояться не стоит, заряд иссяк, а пока я радом колосс и тем паче не проснётся.

Главная башня Абсалодриума была не просто башней, но ещё и циклопических размеров замком. Изящество переплеталось когда-то с мощью, она имела в высоту больше полутора сотен ярусов и размещала внутри себя улицы, парки, управы многих служб, учебные заведения. Лишь благодаря зодческому гению Джассара шпиль пережил столкновение с легендарным драконом и даже белое пламя. Ныне его внешняя оболочка зияла множеством старых ран, оплавленными потёками, обрушенными этажами.

– Я, разумеется, издали видела, что она огромная, – пробормотала Райла, – но не верила, что настолько.

– Моё бессмертие раньше закончится, чем мы доберёмся до вершины, – сплюнула Грандье. – Внутренние порталы работают?

– Нет. Это испытание, которое нам придётся преодолеть на своих…

– Вот только не продолжай! Ты-то на закорках поедешь!

– Хе-хе, – выдохнул старик сухо.

Так они вошли в холл, просторную, но грязную залу с масштабными барельефами на стенах. Пол украшал личный символ Мага Магов, – раздвоенное древо. Хранитель Истории стал указывать путь, повёл по лабиринту тёмных залов-площадей и галерей-улиц. Своим внутренним устройством главная башня сильно напомнила Майрону Тонтун, древнюю магическую башню-город, в которой располагался Гильдхолл. Везде была грязь и царило запустение, но эхо словно твердило, что прежде это место было домом великих магов и даже теперь растратило не всю красу.

Старик вывел к широкой винтовой лестнице и началось восхождение. Майрон с самого начала избежал ошибки, которую совершили Райла и Грандье, – он не стал считать ступени, чтобы растущая цифра не давила на плечи. Первый десяток этажей был оставлен позади легко, второй тоже не стал большой преградой, третий преодолели довольно бодро; на четвёртом ноги женщин запросили пощады. Седовласый тоже ощущал напряжение в бёдрах, спине, коленях, но мог идти ещё долго, и только Лаухальганда вообще не уставал. Он с удовольствием прыгал бы сколько угодно, издавая звонкое упругое «бом-м-м».

После отдыха они преодолели ещё двадцать два этажа, когда путь оборвался. Следующий пролёт оказался разрушен, часть верхнего яруса обвалилась.

– Не беда, – успокоил Хранитель Истории, – Таких лестниц много и находятся они в предсказуемых местах. Просто найдём другую, это несложно.

Однако же обходной путь привёл их в большое тёмное помещение, пол которого устилала серебристая дымка. Воздух там был холодный, пах кладбищенской землёй, а под сводом носились шепотки.

– Что за шутки, старик?

– В какой уж раз, – я младше тебя, Грандье. И никаких шуток, раньше здесь не было такой гнетущей атмосферы. Осторожно пожалуйста…

– Живые?

Все замерли при звуках голоса, донёсшегося отовсюду.

– Что вы здесь делаете?

Дымка стала подниматься, закручиваться бесшумным вихрем, пока не сформировала громадную фигуру, подпершую горбом потолок. Именно горбом, потому что над группой навис не кто иной как Салморцойн, король неупокоенных душ. Чудовищный, уродливый горбун восседал на спине такого же огромного паука. Его голова криво сидела на плечах и была сильно деформирована, корона съехала набок, в серых глазах поблёскивали белые искорки, а пальцы длинных рук напоминали паучьи лапы.

– Это обитель мёртвых, – протянул призрак – здесь некому дышать, некому истекать кровью и другими жидкостями. Здесь мёртвые стенают о своих жизнях, не в силах отпустить их, а я слушаю и отдыхаю… Кто вы такие?

Жар-Куул сошёл со спины Майрона и сделал несколько мелких шажков, опираясь на посох.

– О великий Салморцойн, – протянул он слабым голосом, – прости, что потревожили твой покой! Позволь нам пройти, о многомудрый повелитель!

Громадный призрак издал неопределённый звук, отдавшийся эхом в коридорах башни, его омерзительное перекошенное лицо приблизилось, один глаз, бывший вдвое больше другого, пристально уставился на Хранителя Истории.

– Пожалуй, со «смертными» я погорячился. Экий ты странный зверь, ходишь, говоришь, думаешь, даже смеяться, наверное, можешь. А сам-то пустой внутри. Да ещё и бессмертный. Хах! Нет мне до тебя дела!

Взгляд короля перешёл на Грандье, затем обратился к Райле.

– Эльфы, люблю вашу породу, – осклабился Салморцойн, – живёте так долго, что после смерти пытаетесь продолжать по привычке. Очень многие из вас превращаются в моих подданных! А ты у нас кто? Прибог? Нет, смертная всё же, но божественная примесь есть, довольно крепкая. Всё равно помрёшь рано или поздно… ты ещё что за тварь?

Лаухальганда громко мяукнул и улыбнулся, показав два ряда крупных тупых зубов.

– Прекрати, у меня от тебя мурашки, – поморщился король неупокоенных и перенёс внимание на последнего из живых, оглядел своим большим глазом Майрона Синду. – Какой крупный таракан, огромный просто. И духовная энергия бурлит. Сколько ран. Тоже прибог? Почти… ещё немного и станешь. Или нет. Судя по сияющему шраму на темени, случиться может что угодно! Хаос, он такой, – непредсказуемый.

– О великий, – вновь подал голос Хранитель Истории, – прости нас… позволь…

– Да проваливайте, – взмахнул рукой могущественнейший из призраков Валемара, – нет мне дела до живых. Вот когда умрёте… хах.

Гигантский горбун на гигантском пауке потерял чёткие контуры, поплыл, уходя обратно в бесформенную дымку. Живые переглянулись, никто не мог знать, чего ожидать от сущности такого масштаба, но стоило пользоваться милостью, пока она не исчезла…

– Погоди-ка, – донеслось из тумана и серебристые потоки стали подниматься вновь, – ты, меченый, я тебя знаю!

Голос призрака завибрировал, раздробился на множество более слабых, стенающих и вопящих. Его фигура вновь подперла горбом потолок, очи бешено сверкнули.

– О великий…

– Заткнись, пустышка! А ты… мне нет дела до живых, но лишь одного я не терплю, одно ненавижу, – волшебников, которые попусту теребят моё имя ради своих корыстных целей! Ты делал это! Ты!

– Я не волшебник…

– Узнаю голос! – От гнева Салморцойна завибрировали стены. В зале сделалось вдруг намного холоднее и дыхание стало выходить с паром. – Помню, ты кричал откуда-то с севера! Знаешь каково это? Как если бы душной жаркой ночью комар над ухом летал! Мерзость! Ненавижу!

Майрон был бы рад отрицать, но он действительно обращался к горбатому королю, когда бился против Ужаса Оры. Это было очень давно, неужели… а что для Салморцойна «давно»?

– Ненавижу! – повторил горбун, делаясь всё более плотным. – Сейчас вырву из тебя душу, станешь одним из моих шутов, мерзкий комар!

Янкурт скользнул по руке, заставил охватить себя пальцами и поднялся в руке Майрона. Остриё нацелилось в большой глаз владыке неупокоенных душ.

– Иди, иди сюда, – прорычал меч голосом своего носителя, – я располосую тебя на тонкие ленты.

– Клинок, рассекающий души?! – просипел Салморцойн, на глазах уменьшаясь, утекая в плиты пола.

– Тебя не отпускали! – громыхнул Майрон, подступая к одному из туманных щупалец, медленно опуская Янкурта. – Доставь нас наверх! Немедля!

– Д-да, хорошо… только не прикасайся ко мне!

Тело короля призраков потекло белёсой дымкой, заполнило всё вокруг, лишив их зрения, а когда дымка растаяла, группа оказалась на самой вершине башни. В следующий миг призрак растаял окончательно, забрав могильный холод с собой, но оставив гробовую тишину.

«Не благодари. Мне надоело плестись с вашей компанией, нужно было хоть немного ускориться».

– Меч мне в ножны, что это было?! – воскликнула охотница на чудовищ.

– Сила убеждения? – хмыкнула Грандье. – Много странного оружия видела я на своих веках… но это? Что ты такое, тварь?

Янкурт молчал, ему стало всё равно, он заскучал.

Галантерейщица прищурилась, хмыкнула и направилась к Хранителю Истории.

– Итак, Грифель, это оно? Это центр мира?

Старик стоял спиной к остальным, тяжело опираясь на посох, разглядывал окружающее запустение и блеклость. Жёлтый мрамор и ляпис-лазурь давно потеряли цвет, не стало потолочного витража, бесчисленных шкафов с яркими диковинами; исчез огромный стол-подиум, над которым прежде мелькали тысячи зрительных образов. Только резные драконы всё ещё вились вокруг колонн, соединяя крылья над центральным проходом. Но даже они больше не выдыхали пламя.

– Отсюда он правил каждым уголком мира, – тихо поведал старик, – как же давно это было. Словно в другой жизни.

Майрон стал рядом, сложив руки на груди и разглядывая беломраморные колоннады, резных ящеров.

– Иронично, что они город и разрушили, – сказал он.

– Жар-Саар любил вплетать драконьи мотивы в свои архитектурные произведения. Не знаю, почему. Скажу только, что в его время маги не боялись властелинов неба, мы с ними не конфликтовали.

Вздохнув, Майрон отправился в дальний конец зала, туда, где начиналась винтовая лестница. Над ступенями возвышалась статуя Джассара Ансафаруса, именно такая, какую он помнил из видения почти двадцатилетней давности. Голову Абсалона венчала высокая тиара, он опирался на изысканный посох и держал в чуть выставленной левой руке Гримуар Всемагии, – книгу всех заклинаний.

– Давно хотел узнать, – Майрон облизнул пересохшие губы, – Регалии Джассара, – это правда?

– И ты тоже, юноша? Не счесть раз, когда меня спрашивали о них. – Старик задумчиво пожевал губу. – Отцовы регалии существовали, но исчезли вместе с ним. Скорее всего, Жар-Саар забрал их с собой. Или спрятал так, чтобы никто не заполучил. М-м-м… возможно, что они здесь, в тайнике. Представь, что найдёшь их, присвоишь и… ты ведь станешь могущественнейшим существом Валемара. Богоравным волшебником, Абсалоном. Твоя духовная травма больше не будет значить ничего, артефакты полностью нивелируют её. Какова перспектива, а?

Можно было подумать, что старик насмехается, однако, он говорил обыденно бесстрастно, как всегда.

– Если я найду их, то принесу тебе.

– Неужели?

– Ты единственный живой сын Джассара, не так ли? Если это всё правда, то Валемар является твоим наследным владением. К тому же мне было бы интересно посмотреть, как холлофар взаимодействует с артефактами бескрайней магической мощи.

– А, – оскалилась эльфка, – действительно интересно, кто кого победит, огненный элементаль водяного или водяной огненного?

– Водяной победит огненного, – ответил Хранитель Истории, – если взять за аксиому, что элементали призваны одинаково искусными волшебниками с затратой одинакового количества гурханы.

– Потому что водяной элементаль более стабилен и «вынослив» за счёт своей материальной основы, – добавил Майрон, – а огненный, суть, – сгусток свето-теплового излучения.

– Я просто сказала! Оставьте лекции для других! – смутилась Грандье, поднимая руки в жесте капитуляции.

В противоположном конце залы находилось гигантское зеркало от пола до потолка. Его покрывала вековечная пыль, но даже когда Райла плеснула из фляги и грязь стекла на пол, никто не узнал своего отражения. Как и в видении это зеркало не показывало никого и ничего, внутри блуждали неясные тени, цветные пятна.

– Готов, или хочешь передохнуть, юноша?

– Готов. Но понятия не имею, как…

– Вот. – Грандье протянула ему небольшой свинцовый коробок. – Чистейшая.

Он снял крышку и увидел продолговатый кристалл тёмно-синего, индигового цвета с потаёнными бирюзовыми искорками в глубине. Кристаллизованная гурхана, заряд огромной мощи, сконцентрированный каким-то очень сильным волшебником.

Дальнейших объяснений не требовались, сжав кристалл, Майрон втянул гурхану и ощутил восхитительный прилив сил, магия вернулась к нему, обострив до предела чувства, наделив ощущением всесильности. Однако же только лишь энергия появилась в астральном теле, – тут же стала уходить как сквозь сито. Надо было торопиться.

Майрон достал свой огромный нож, кольнул остриём подушечку пальца и расписал кровью по стеклу сложный узор. Он помнил каждую деталь из далёкого видения, каждый завиток и символ, даже пытался воспроизводить их на зеркалах. Без толку. Теперь же великое зеркало прояснилось, но только миг седовласый видел своё удивлённое отражение. Потом всё вновь сделалось мутным.

– Похоже это не…

Обернувшись, он обнаружил, что стоит один в пустой зале. Получилось? Джассар переходил в зазеркалье иначе, но Майрон Абсалоном не был и оставалось лишь радоваться такому результату.

– Мря!

От неожиданности рив занял боевую стойку и выбросил Светоч Гнева из рукава. Но Лаухальганду вид гудящего клинка не испугал, чёрный шарик подкатился и стал ластиться к компаньону, мурча по-кошачьи.

– Как ты смог? – спросил Майрон, убирая оружие.

– Мря.

– М-м-м… спасибо, верность я ценю, разумеется.

Живой капюшон ожил, завибрировал и вновь затих.

– Твою тоже, дружище. – Седовласый вздохнул, оценивая затхлость воздуха. – Что ж, есть вероятность, что путь обратно откроется тем же способом, что и путь сюда. Но переход отнимает большое количество гурханы, а она во мне и так еле держится. Давайте быстрее осмотримся.

Зеркальный кабинет Джассара отличался от истинного. Он был пуст, тускл, но не грязен, потолочный витраж остался цел, не было выхода на балкон, который смотрел бы на восток и винтовой лестницы тоже не было. На её месте пол украшал символ в виде золотого круга, разделённого на равные трети. Ну хоть статуя по-прежнему возвышалась на пьедестале. Вместо великой книги Абсалон держал в руке охапку ключей. Семь штук, не больше, не меньше.

– Ах, вот оно что? Дабы стражей подчинить и отворить проход, за ключами отправляйся в мудрости оплот. Абсалодриум – твой оплот мудрости? Это ли те ключи, которые нужны? Или же всё-таки книги?

– Семь книг, – сказал каменный Джассар, – семь ключей для семи замков. Семеро ушли, чтобы седьмой остался. По лестнице вверх, потом вниз, затем снова вверх до самой вершины. Там ключи должны быть уже. И Ответ тоже.

Статуя замолкла и седовласый решил, что большего не получит, но тут вдруг пьедестал открылся. Внутри него мягко светился портальный овал.

– Лаухальганда, не отставай.

– Мря!

Перемещение прошло мгновенно, словно прохладным ветром обдало, и вот они уже в другом помещении, большом, тёмном, круглом. Весь свет сосредоточен в центре, где за круглым столом было семь тронов, и на каждом троне восседал… Джассар? Майрон приблизился осторожно, осмотрел каждую из семи статуй, что были отлиты из тёмного зеркального металла. Кажется, это был чистый бериллий.

Возможно, поодиночке любую из этих статуй он принял бы за Абсалона. Все мужчины были рослыми, сухими, широкоплечими, имели гладко выбритые головы, длинные бороды и усы; все обладали суровыми лицами и нахмуренными кустистыми бровями. Но вот так, рядом друг с другом, они всё же отличались. Как очень близкие, очень похожие родственники. Или же Майрону казалось? Отполированный бериллий был ужасным материалом для статуй, он блестел, отражая свет и искажая формы лиц, обманывал.

Что важнее, – каждая из статуй держала руку на столе, придавив пальцами одну из семи книг. Две из них Майрон узнал сразу, ведь то были найденные черновики. Набравшись решимости, седовласый коснулся книги в желтовато-белом окладе. Стоило этому произойти, как статуя открыла глаза и глубокий бас провозгласил:

– Под взором одноглазого бога в краю бескрылых драконов. Ищи.

Майрон расхохотался бы, не окажись столь напряжён. Он перешёл к статуе, державшей синюю книгу, прикоснулся.

– За устами древнего, что спит на мёртвой перине. Ищи.

Седовласый двинулся вокруг стола, касаясь книг. Хранитель зелёной, украшенной символом дерева, провозгласил:

– В колыбели тех, кто дышит почтением. Ищи.

Хранитель жёлтой книги с символом драконьей головы сообщил:

– В основе храма золотого бога. Ищи.

– Как скупо, – цыкнул Майрон, переходя к следующей статуе.

Хранитель чёрной книги, украшенной чешуйчатым лицом с гривой из перьев сказал:

– За вратами, что стережёт Пернатый Змей, в краю мёртвых. Ищи.

Хранитель серой книги, на окладе которой виднелось нечто, похожее на шаманскую маску, провозгласил:

– На Той Стороне, в краю голодных теней. Ищи.

Хранитель последней, красной книги, украшенной непонятным, но очень изящным знаком, открыл глаза и выдохнул:

– Когда обретёшь все шесть ключей, седьмой найдёт тебя сам. Таков был уговор.

Всё. Это был конец. Майрон обошёл стол ещё раз, коснулся каждой книги, попытался вынуть их из тёмных пальцев. Он понимал, что эти черновики ненастоящие, но, а вдруг их можно было бы достать, открыть, найти ещё какие-нибудь подсказки. Тщетно. Семеро надёжно хранили свои секреты, не говоря уж о том, что повторно вещать не стали. Видимо, тот, кто не способен запомнить семь предложений за один раз просто не мог быть достоин…

– Бред.

– Мря?

– Бред, – я говорю!

– Фряу? Мря-я!

– Дело не в наличии загадок и головоломок! Дело… во всём этом! – Майрон обвёл рукой круглую залу, статуи, стол, книги. – Это неправильно!

– Мр-ря?

– Потому что люди, которые хотят что-то надёжно спрятать, не оставляют подсказок!

– Мар-р-ряуа!

– Если есть подсказки, значит, кто-то хочет, чтобы спрятанное им было найдено! Но если он хочет, чтобы спрятанное было найдено, зачем оставлять такие сложные подсказки? Зачем вообще прятать? И вообще, эти подсказки совершенно неочевидны. Если бы заранее не знал, где были найдены две из семи книг, то я, получивший лучшее образование к западу от Хребта, никогда не догадался бы! Для меня все эти указания ни ахога не значат.

– Мря! Мр-ря!

Седовласый задумался.

– В этом есть смысл, возможно ты прав. Но мне всё равно кажется, что Маг Магов был болен головой. Такое возможно, волшебники нередко повреждаются рассудком, и всё же…

Он прикрыл глаза, сжал и разжал кулаки, подавил рокот крови в черепе. Майрон достаточно долго прожил среди волшебников и понимал, – всё вокруг было головоломкой. Любая мелочь, любая ерунда имела значение. Потому, сейчас, обретя многие ответы, он лишь стал задаваться новыми вопросами.

Жар-Куул так и не ответил, почему именно Майрон, получил «весточку» от Мага Магов. Он и Шивариус, два серых. И почему, в таком случае, гениальный Многогранник остался по ту сторону зеркала, а искалеченный Майрон прошёл внутрь? Что ему помешало? Или кто?

Рокот вернулся, с запозданием рив понял, что это гурхана утекает из его астрального тела. Она была уже на исходе.

– Лаухальганда, за мной!

///

Он просто исчез, растворился в воздухе, так что Райла вскрикнула.

– Не бойся, юница, всё прошло успешно. Я восславил бы какого-нибудь бога, если бы искал себе небесных покровителей. Но ты можешь.

– А если он не вернётся?!

– Вернётся, вернётся. Так же как ушёл. Не бойся, – повторил Хранитель Истории, – за его спиной десятилетия магической практики, разберётся. В конце концов дураки и бездари в Академии Ривена не выживают.

Старик тяжело закряхтел, снимая с плеча ремень, на котором носил фолиант. Огромная книга легла на пол и Жар-Куул уселся сверху. Он достал из поясного мешочка старую трубку, худой кисет, огниво, долго набивал и раскуривал, а затем будто задремал, крутя в пальцах ржавое железное кольцо.

Грандье отошла в сторонку и теперь следила за Райлой со странным выражением. Бессмертная то щурилась, то усмехалась уголком рта. Охотнице стало не по себе, её словно раздевали взглядом, но даже не из похоти, – оценивали, взвешивали, определяли. Чтобы избавиться от такого внимания, она вышла на большой балкон и ужаснулась тому, как высоко они забрались.

Внизу раскинулась панорама великого города. Судьба его не пощадила, но даже сейчас рисунок улиц оставался изящным, продуманным, сложным. Абсалодриум строился по изначальному, доведённому до совершенства плану, суть – одна гигантская магическая печать, стабилизировавшая пространство и время.

– Знаешь, что все люди умеют летать? – прозвучал за спиной голос Грандье. – Правда, только один раз и только вниз.

– Наверняка ты сама придумала эту шутку, Сезир, потому что она почти твоя сверстница.

– Ха, – сказала бессмертная. – О чём думаешь, девочка?

– Мои мысли, – только моё богатство.

– Всегда сочувствовала беднякам и даже подавала милостыню. Вот и тебе сейчас перепадёт: вы с Майроном друг другу не подходите.

Райла повернулась на каблуках, преодолела разделявшие их несколько шагов и ударила Сезир. Попыталась ударить. Она и сама не поняла, как её кулак оказался в захвате, мир несколько раз перевернулся, и охотница повисла над пропастью. Грандье держала её за запястье на вытянутой руке, ничуть не обременённая весом и смещённым центром тяжести. Сама эльфка при этом стояла на каменных перилах балкона, такая спокойная, даже расслабленная.

– Интересно, сколько мыслей ты успеешь перебрать, пока будешь падать? Тут очень высоко…

– Он на твои мощи не позарится даже если ты останешься последней бабой в Валемаре, тварь!

Гортанный гогот эльфки перебил рвавшуюся из Райлы тираду ненависти. Галантерейщица легко спрыгнула обратно и поставила её на ноги.

– Дура ты, – беззлобно сказала Грандье. – Все, кто младше пяти тысяч лет – для такой старухи как я – младенцы. Не говоря уж о том, что мужчины не разжигали в моей печке огня с… с… многие боги ещё не родились тогда. Нет-нет-нет.

Эльфка потянулась до хруста, размяла шею, потом опёрлась локтями о перила, и сама стала разглядывать величественную панораму. Туманный колпак в то время стал менять цвет на красный.

– Я никогда не считала полноценными тех женщин, чьи разговоры всегда сводятся к мужчинам, Райла Балекас. Но сейчас, видимо, придётся и самой поболтать о противоположном поле. Видишь ли, малышка, вы с Майроном Синдой находитесь совсем в разных категориях. Окончательно я поняла это, когда увидела его стиль боя, пыл, мощь. Мне сделалось страшно.

Райла глядела волком, но пока не перебивала.

– В нём просыпается сила, которой не было в этом мире много тысячелетий. Постепенно Синда становится таким как я и другие в Галантерее, – очень опасным индивидом. Если тенденция сохранится, то, вскоре, этот парень сравнится со старшими офицерами. Учитывая, какую миссию хочет возложить на него Грифель, оно и неплохо, я считаю. Но тут дело доходит до тебя.

Грандье оторвалась от созерцания Абсалодриума, повернулась к Райле.

– Ты обуза, Балекас. При всех твоих навыках и талантах ты этому бастарду не ровня. Он непременно втянет тебя в какие-нибудь неприятности, где ты сгинешь.

– В матери давно не нуждаюсь, и сама выкарабкаюсь!

– Как уже выкарабкивалась раньше? – Своеобразно красивое эльфское лицо изобразило печальную улыбку, полную жалости. Райла поняла, что Сезир осведомлена о некоторых трагических эпизодах её прошлого.

– Heen tua oyun arche, – только и смогла сказать охотница.

– Ну да, ну да, пошла я в задницу, – развеселилась бессмертная. – Забавные вы, младшие народы. Учить высокую речь как следует не желаете, но ругательства зубрите с утроенным старанием.

– Спасибо за заботу, но в мои дела не лезь, не нужно.

– Ой, девочка, да плевать мне на тебя. Хоть живи, хоть подыхай. Но если этот бастард действительно имеет шанс уберечь Валемар, то ты рано или поздно станешь для него проблемой. И сама погибнешь, и его за собой утянешь. И весь мир мурзу под хвост уйдёт из-за одной слабосильной сучонки.

Райле хотелось выбросись из-за спины Олтахар, снять с него ремни и… что? Опозориться ещё раз? Ведь не слова ранили, а правда, которая за ними стояла. Она так долго стремилась к Майрону, столь многое пережила, стала сильнее, но оказалось, что этого было недостаточно. Он тоже не стоял на месте, и судьба влекла бывшего мага по очень трудным дорогам.

– Выдохни уже. Я не для того здесь, чтобы тыкать тебя лицом в дерьмо.

– Разве?

– Уж поверь. Я хочу предложить помощь. – Сезир убрала прядь за ухо. – У тебя есть потенциал, Балекас, есть куда расти. Если хочешь, я помогу тебе стать чем-то… стать чем-то.

– А если я не хочу твоей помощи? – настороженно спросила охотница.

Галантерейщица пожала плечами:

– Ты всё ещё можешь отправиться в полёт.

Послышались шаги и на балконе появился Майрон Синда, запыхавшийся, с распахнутыми глазами и блестящим от пота лбом.

– Успел.

Райла вскрикнула от радости и обняла седовласого. Вместе, с ней и Лаухальгандой катающимся меж ног, они вернулись в длинный зал, к старцу. Хранитель Истории уже открыл книгу, достал самопишущее перо и приготовился. Расхаживая из стороны в сторону, рив детально рассказал, что видел внутри зеркала.

– Круг, поделённый на трети, – прокряхтел летописец, отрывая глаза от страниц, – знаешь, что это?

– Разумеется, – символ триединства составляющих всякого разумного индивида: тела, разума, души.

Перо вновь заскрипело.

– Семь ключей в руке моего отца.

– Семь черновиков, спрятанных в Валемаре, – провёл параллель Майрон. – Но никакого намёка на замки. Только какие-то лестницы: вверх, вниз, опять наверх, до самого конца… «По стопам Непостижимых лишь осилив путь?»

– Как знать? Семь статуй, юноша? Что это может значить?

– Абсалон был помешан на цифре семь, – хмыкнула эльфка.

Мужчины не обратили внимания. Майрон поделился своими сомнениями на счёт статуй и продекламировал все подсказки.

– Есть идеи о том, куда они ведут? – спросил он.

– Ни малейшего понятия, – отозвался Жар-Куул, бережно перенося сказанное на страницы.

– У Лаухальганды родилась мысль там, в покоях семерых. Возможно, что Маг Магов не предполагал такого быстрого и необратимого обрушения мирового порядка после его исчезновения. Возможно, эти подсказки оказались бы полезны тому, кто жил в золотую эпоху магии, знал несоизмеримо больше нашего о мире и его тайнах…

– Ни малейшего понятия, – повторил Хранитель Истории, выводя ровные строки. – Но не советую тебе всерьёз пытаться предположить, что мог, а чего не мог предполагать мой отец. Его провидческий дар считался воистину сильным. Хм. Библиотекари Безумной Галантереи получат бесценную информацию благодаря тебе. Наши анналы обширны, многие бесценные труды были спасены и собраны в них со всех концов Валемара.

Книга с хлопком закрылась, а старик выпрямился, насколько позволяла согбенная спина.

– Наши дела здесь завершены, и ты справился лучше, чем я мог мечтать.

Но седовласый не желал отпускать некоторые мысли.

– Ответь, Жар-Куул, – попросил Майрон, – почему Шивариус не смог?

Древний с усилием перекинул через плечо ремень, поправил книгу, тяжело опёрся на посох, восстановил дыхание и лишь тогда взглянул из-под кустистых бровей.

– Я располагаю только догадками, исхожу из ваших жизнеописаний. Два мага, родившихся со слабым, ущербным Даром. Один всегда полагался на силу разума и стремился к могуществу, невзирая на жертвы, а другой постоянно оскальзывался на сердечных порывах. Вы оба сунулись в Дикую землю, оба услышали Шепчущего, но, когда ты отверг эту гниль души, он придумал способ использовать её, сохраняя свободу воли.

– И зеркало Джассара сочло его осквернённым. Не пропустило внутрь себя скверну Господ. Как просто, как логично…

– Если такое объяснение тебя устроит, можешь его придерживаться, – устало сказал Хранитель Истории. – Истинна же останется тайной.

Снаружи прозвучал раскат грома, словно подтвердивший его слова. Но Грандье Сезир истолковала явление природы иначе:

– Это Гроз. Он даёт нам знать, что что-то не так. Давайте-ка убираться отсюда.

Глава 16

День 10 месяца небориса (XI) года 1650 Этой Эпохи, Абсалодриум Закатный.

Летучий корабль нёсся над равниной Ирийад, широко раскинув крылья. На корпусе горели магические символы, заставлявшие конструкцию держаться над землёй; кормовой руль-плавник задавал направление, дух вольного ветра, привязанный к парусу, толкал вперёд. Скорость была огромной и воздух выл за бортом.

Палубу накрывал магический щит, под которым, на скамьях восседало пятнадцать мужчин и женщин. Все они были Драконами Нового Грогана и состояли на службе у Ордена, все поклялись служить великому Второму Учителю, как новому императору и величайшему из магов. Даже его смерть не освободила их от клятвы.

Ныне приказы отдавал престолоблюститель Арам, и по его слову магистр Антин собрал три боевых звезды[27] на срочную миссию. Кроме того, к отряду присоединилась троица чужаков, за которыми Антин всю дорогу наблюдал, подавляя собственное недовольство. Тёмные маги, – преступники с Даром. Было указано, что они помогут пройти сквозь туманы Абсалодриума, а там, в великом городе, – Майрон Синда.

Драконы Нового Грогана были созданы для войны, и уже не раз проявляли свои разрушительные таланты. Их большим дебютом стал конфликт между королевствами Риден, Архаддир и Марахог. Тогда Драконы поддерживали войска Архаддира, и, частично, Ридена; они хорошо проявили себя, но война была проиграна. Не единственной, но важной причиной тому послужил Майрон Синда. Он появился из ниоткуда и выступил под знаменем Марахога, неизвестный волшебник с офицерскими полномочиями. Начал с партизанской войны; когда окреп, стал выступать в открытые сражения, а после возглавил кампанию по освобождению целого региона от архаддирской оккупации. Закончилось всё под Касрагонтом, когда это чудовище превратило в каменные статуи десятки тысяч живых людей и убило Второго Учителя.

В течении всей войны Синда вёл охоту на Драконов Нового Грогана, выискивал их и истреблял самолично, в дуэлях и схватках один против нескольких. Брат Антина, его сестра и племянник погибли от рук этого ублюдка. Но судьба благосклонна, ведь было обещано, что появится возможность расквитаться. Ради такого стоило даже потерпеть рядом эти отбросы.

Трёх чужаков приписали к отряду, трёх магических преступников, место которым на костре. Старшим был Данзен Прекрасный, второй отзывался на имя Лхабеким Чудовище, а третий… о третьем магистр Антин не знал ничего. Другие двое называли его Мальбриком из Каспа; обычный, судя по фигуре, человек в чёрном плаще и с бледным лицом. Однако же то, как тщательно он прятался от солнца, наводило на определённые мысли.

На горизонте появилось пурпурно-синее облако, – знаменитые гибельные туманы. Антин отправился на ют, к закрытой каюте, в которую нельзя было входить без дозволения.

– Мы близко, – сказал он после трёх стуков.

– Я сейчас выйду, – послышался изнутри приятный мужской голос, – благодарю вас, чар Антин.

Боевой маг вернулся к подчинённым и многие сослуживцы стремились поймать его взгляд. В ответ он велел им без слов: «готовьтесь».

Лхабеким уже был на верхней палубе, огромный урод: одно плечо возвышалось относительно другого, обросшая шипами голова сидела криво, придавленная гипертрофированными трапециевидными мышцами, лицо как запёкшаяся маска боли и гнева. Он был одет лишь в костяные доспехи, которые росли на нём, но имел на талии пояс, где висел магический жезл. Мальбрик из Каспа стоял на корме, пряча лицо.

Туманы были уже совсем близко, когда двери юта распахнулись и из полумрака выполз Данзен Прекрасный. Трудно было смотреть на это без содрогания, даже в десятый, даже в сотый раз. Ещё одно напоминание о том, что не стоит связываться с демонами, каким бы опытным и могущественным демонологом ты ни был. Интересно, считал ли он себя счастливцем, оттого, что выжил, или смерть казалась ему лучшим жребием?

Данзен Прекрасный полз как червь, благо, нижняя… или задняя часть его тела напоминала хвост. Он цеплялся за доски множеством разных конечностей, длинных и коротких, тонких и толстых: скрёб ногтями, когтями, клешнями; щупальца шевелились на его спине, удерживая магический посох, несколько глаз смотрели в разные стороны, а рёбра натягивали розоватую плоть.

– Сейчас, – донеслось из широкой пасти, пересекавшей бесформенную головогрудь, – я стану втягивать туман в себя. Создам вокруг корабля безопасное пространство. Относительно безопасное. Правьте, ориентируясь на главную башню, она не обманет, и будьте бдительны, – аномальная зона скрывает множество опасностей.

Небо стремительно темнело, гроза, прошедшая недавно, возвращалась и уже рокотал гром. Антин почувствовал опасность за миг до того, как ударила молния. Он поднял посох, пробуждая Щит Бури, и разряд небесного пламени соскользнул в сторону. Заклинание лопнуло от перенапряжения, но магистр воздвиг второе, и третье. Гроза ярилась наверху, одна за другой молнии били по кораблю, но Антин был непоколебим. Благодаря поддержке колдовского доспеха он превосходил свои обычные силы на порядок и раз за разом успешно отводил атаки.

– Славная работа, чар, – похвалил Прекрасный, щуря многочисленные глаза от вспышек.

Когда нос корабля должен был вот-вот взрезать туманную дымку, Данзен распахнул пасть так, что стало видно бьющееся сердце и начал один бесконечно долгий вдох. Сиренево-синие клубы устремились внутрь него, да так быстро, что не успевали обволакивать несущееся судно. Они смыкались в десятке шагов за кормой, а рулевой напряжённо смотрел вперёд, боясь не успеть вовремя среагировать на какую-нибудь преграду.

Драконы Нового Грогана хранили молчание, следя, как за бортом, то тут, то там, появлялись и исчезали пугающие силуэты. Гротескные великаны блуждали в тумане, где-то рядом гремела битва, а под килем проносились живописные руины, пока, наконец, корабль не вырвался на прозрачный воздух. Вдох Данзена оборвался, отродье долго и громко кашляло, судорожно суча конечностями, а когда наконец оправилось, из его глаз сочились мутные жирные слёзы.

– Проверить экипировку, – приказал магистр Антин.

Все три боевые звезды, которые он свёл в единый отряд, носили статус гвардейских. Они были ветеранами и обладали правом носить высококачественные, именные доспехи, – не те штампованные комплекты, которые выдавались Драконам во время войны, а улучшенные. Они сидели на фигурах волшебников и волшебниц как вторая кожа, горели сотнями заряженных знаков, обеспечивали защиту от любых заклинаний и физического вреда; зачарованные плащи позволяли летать с огромной скоростью; шлемы, в виде драконьих голов поддерживали ментальную связь, защищали разум и органы чувств от мороков и иллюзий; боевые посохи, жезлы и магические мечи потрескивали от вложенных в них заклинаний. Но главное, – сами волшебники обладали опытом и проверенными навыками.

Корабль опустился посреди руин некогда великолепного дворца, в землю вонзились якорные гарпуны, крылья прижались к бортам.

– Мальбрик, будь добр, осмотрись, разведай, – попросил Данзен.

Бледный волшебник натянул капюшон до подбородка, его фигура потеряла объём и разлетелась во все стороны облаком жужжащих мух.

– Остальные также будут искать. Предлагаю рассредоточиться цепью и двигаться к центру.

– Откуда мы знаем, что цель уже здесь? – спросил Антин.

– О, поверьте, они все здесь, – пообещал Прекрасный. – Используйте Истинное Зрение, ориентируйтесь в первую очередь на астральный вакуум. Одна из наших целей, – холлофар, не стоит забывать об этом.

Три боевые звезды начали прочёсывать разрушенный город, поддерживая связь. Тёмные маги двигались позади и не мешали, пока по цепи не прошло послание.

– Внутри башни замечено перемещение аур, – сообщил Антин.

– Благодарю, чар. Пошлём вперёд моего друга. Лхабеким, помни, что нам нужна книга и нужна информация о том, что находится внутри зеркала. Не переусердствуй.

Бронированный гигант вынул из поясного кольца жезл, выдохнул что-то нечленораздельное сквозь зубы, взлетел и понёсся к главным вратам башни. Антин хотел бы возразить, что такое существо нельзя оставлять без присмотра, но он вынужден был повиноваться, ибо омерзительный урод имел полномочия старшего офицера на время этой миссии.

– Будьте спокойны, чар Антин, – посоветовал Прекрасный своим таким неподходящим голосом, – мы знаем, что делаем.

Лхабеким ворвался внутрь башни, окинул всё Истинным Зрением, почувствовал движение наверху и ринулся напрямик. Толщи камня рассыпались под напором его защитных полей, с грохотом и треском тёмный маг добрался до семьдесят второго этажа, обнаружил цель и вновь ринулся, круша стены, пока не вышел на прямую видимость.

По одному из гигантских коридоров двигалась группка из четырёх индивидов. Вокруг них распространялся астральный вакуум, – пространство, внутри которого магия теряла силу.

– Нашёл, – тяжело выдохнул Чудовище.

Он догнал их, когда цели вышли в затенённую шестигранную залу, где прямо из пола росли ночные цветы, а в сторонке работал древний как мир фонтан. Лхабеким потянулся мыслесилой[28] к колоннам, стенам, полу, стал вырывать из них небольшие куски камня и метать в Хранителя Истории. Когда один из снарядов убьёт серого старца, купол антимагии временно исчезнет и этого хватит, чтобы тёмный маг захватил остальных.

Простой и изящный расчёт оказался испорчен, когда Грандье Сезир и Майрон Синда обнажили огненные клинки. Они встали между Лхабекимом и старцем, отбивая каждый снаряд. Тогда Чудовище сорвал с места целую колонну и швырнул её. Башня задрожала, по полу и стенам побежали трещины, всё исчезло в грохоте и пыли.

Переусердствовал, – пол провалился.

Тёмный маг стал опускаться в провал; когда из пыли выметнулся огромный обломок. Лхабеким сокрушил его в мелкую крошку, а следом появился Майрон Синда. Он ударил внешнее защитное поле кулаком и рухнул обратно, – заклинание распалось при этом, хотя не должно было. Тёмный маг разметал пыль потоком воздуха и увидел на груде обломков Синду. Он не спешил прятаться или бежать, так что Лхабеким заподозрил подвох. Других аур не было рядом, женщины либо приняли смерть, либо старик уцелел и скрыл их. Впрочем, тогда Лхабеким заметил бы пузырь пустоты в энергетическом потоке… а вот и он. Пока Синда привлекал к себе внимание, остальные уходили.

Лхабеким ударил по человеку внизу Параличом, но тот с удивительной скоростью переместился вбок и плетение пропало. Окостеневшее лицо тёмного пошло трещинами гнева, он ударил ещё раз и вновь промахнулся. Что за чары помогали противнику? Нет, никаких чар, Лхабеким заметил бы. Значит, это он сам такой прыткий? С таким-то сложением и в таких доспехах?

– Я знаю, кто ты, – сказал Синда, – узник подземной тюрьмы Академии Ривена. Шивариус вытащил тебя из камеры почти двадцать лет назад, не так ли? Так, так, можешь не подтверждать.

Лхабеким и не намеревался, – лишь пробудил десять плетений разом, чтобы попасть наверняка.

– Говорят, что ты по рождению риденец, верно? Говорят, самородок, автодидакт. Редчайший случай.

Лхабеким ударил, но и на этот раз седой ушёл из-под плетений, невероятно быстрый, очень ловкий. Для простого смертного. Однако же это начало раздражать. Если бы его можно было убить… впрочем, калечить не запрещали.

– Я слышал, что ты пришёл в Академию с нижайшей просьбой, хотел пройти через полную мутацию организма, чтобы стать как маги древнего мира, улучшить себя. Управители не дали тебе шанса, просто выгнали, старые жадные твари.

Два десятка Снежинок-Лезвий наполнили воздух морозным скрипом и свистом, но Майрон Синда протанцевал между ними, разрубив некоторые огненным клинком.

– Говорят, что тогда ты решил попробовать самостоятельно. Игра с генами взрослого мага, – затея рисковая. Но посмотри-ка на себя, ты выжил!

Против собственной воли Лхабеким пробудил плетение Топор Шааба, он едва не метнул сверх разрушительное заклинание, но самообладание ещё не совсем испарилось. Ахогов глупец Синда не понимал насколько тонка грань между спокойным и безумствующим Лхабекимом.

– И что же, получилось? Ты стал сильнее?

– Во всех отношениях, – прорычал тёмный маг.

В его астральном теле колыхался океан живой гурханы, многие десятки заклинаний ждали пробуждения в черепе и жезле. Лхабеким обладал такой разрушительной мощью, что смог бы на равных посостязаться с лучшими боевыми магами западного мира.

– Но результат оказался не вполне… удовлетворительным, а? Получить такую рожу… я лучше помер бы. Наверное, и ты так подумал, когда увидел себя в зеркале. Иначе откуда взялась бы вся эта ненависть, вся злоба, с которой ты стал охотиться на магов Академии?

– Я оторву тебе руки и ноги, – пообещал тёмный, – раны прижгу и буду носить на спине. Кожа у меня там очень твёрдая, в шипах, она сотрёт твою плоть до костей, но умереть я тебе не дам.

– Смотрите, кто разговорился! – Улыбка Майрона Синды вызвала в Лхабекиме приступ бешенства, короткий, но сильный. – А знаешь, что? Я ведь тоже из них, из ривов. Я родился в Ривене, был найден в пятилетнем возрасте, принят на обучение и подвергнут полной процедуре мутации. Я пережил её и стал тем, кем ты мог только мечтать. И посмотри на нас! Сейчас мой Дар уже отмер, но мутировавшее тело всё ещё живо, и ты даже не можешь задеть меня, страшилище. Ущербный, жалкий, омерзительный, тошнотворный, дегенерат. Родился ничтожеством и ничтожеством подохнешь. Посредственность.

Воздух заволновался от заклинаний, пробудившихся в мгновение ока; Астрал вокруг Лхабекима Чудовища застонал от жара.

– Следующего восхода не увидишь, выродок…

Синда улыбнулся напоследок и бросился по переходам башни, а за ним разверзалось Пекло.

///

Грандье Сезир бежала, невзирая на тяжёлую ношу. На одном её плече тряслось бесчувственное тело Райлы Балекас, а на другом хрипел старый Грифель.

– Держись, серый, держись, – цедила женщина-эльф.

– Мря!

Рядом катилось нечто, которое бастард всё время таскал за собой. Он отослал это существо вместе с остальной группой, пообещав, что оно будет полезным. Однако же пока Грандье надеялась хотя бы не наступить на ушастый мячик.

Райла стала приходить в себя, застонала, забрыкалась и женщине-эльфу пришлось остановиться. Держась за голову, охотница привалилась к стене, отцепила ремешок шлема, с лязгом бросила его на пол. В затуманенных болью глазах поселилось непонимание, пока, наконец…

– Где Майрон?

– Прикрывает наш отход.

– И ты оставила его?!

– Не то чтобы он интересовался моим мнением…

Райла сильнее сдавила череп, в глазах отразился ужас.

– Сука! Как же так?!

– Сукой можешь звать свою мамашу, раз она тебя так воспитала, – холодно ответила Грандье, – и не в моих силах командовать бастардом, он сам себе хозяин. Когда мы упали, ты знатно приложилась головой, и он попросил, чтобы я забрала тебя.

– А если он там сейчас… Господи!

– А если и так? – оскалилась Грандье совсем немилосердно. – Что ты могла бы с этим поделать, окажись рядом, обуза? Ты ведь просто кусок хрупкой плоти, к которому он испытывает болезненную привязанность, лишняя мишень для его врагов, уязвимое место, слабый тыл. Что ты можешь, кроме как висеть на нём?

Оскорбления рвались из Райлы, но ни одно из них не могло вразумительно опровергнуть слова эльфки, а потому охотница насмерть сцепила зубы.

– Он не любит тебя.

– Грандье, – прохрипел Хранитель Истории, – прекрати…

– Это называется «комплексом вины», – словечко из далёкого прошлого. Бастард не любит тебя, но чувствует вину за твои приключения в застенках семейства Мератов. Он будет носиться с тобой, тщась уберечь и не в силах прогнать, пока ты не сдохнешь, возможно, утянув его следом за собой. Вот и всё, Райла Балекас, таков предел твоих надежд, поломанная ты кукла.

– Жестокость всегда возвращается, – сказал старик, – будь милосердна.

– Хочешь такой судьбы? – спросила Грандье, не обращая на него внимания.

В отдалении громыхнуло, вся башня задрожала, их ушей достиг рокочущий рёв. Райла тоже содрогнулась, хотела броситься назад, но пронзительный крик ударил в спину кнутом:

– Обуза!

Она встала.

– Он не нуждается в тебе и твоей хилой помощи, – молвила эльфка, помогая Хранителю, – но если хочешь это изменить, ступай за мной.

Грандье легко забросила Жар-Куула на закорки и побежала. Она не сомневалась, что человеческая женщина устремится следом. Хорошо, что она небезнадёжна, в отличие от большинства смертных. Если карты лягут нужным образом, то что-нибудь дельное получится.

///

Магистр Антин следил за тем, как вспыхивали мощные разряды гурханы, слышал голос Астрала, видел вспышки энергии сквозь каменные стены башни. Внутри началась полномасштабная магическая война.

– Он вышел из-под контроля!

– Не беспокойтесь, – посоветовал Данзен Прекрасный, – видимо, сцепился с достойным соперником. Думаю, это Грандье Сезир. Старшие офицеры Безумной Галантереи все как на подбор дивно могучи. Стало быть, вот этот пузырь астрального вакуума, – Хранитель Истории. Чар Антин, пошлите внутрь башни одну боевую звезду. Надеюсь, ваши подчинённые умеют сражаться с холлофарами?

– Не оскорбляйте нашу честь, – процедил боевой маг, – мы обучены сражаться с любым врагом.

– Отрадно слышать. Но пусть они будут осторожны. Нам ведь не нужны лишние жертвы?

///

Майрон нёсся по бесконечным галереям и анфиладам, уходя от ударов смертоносной магии. Заклинания ревели и визжали, проносясь мимо, жар и холод опаляли кожу, ели глаза кислотные пары, звуковые удары вспарывали камень. И всё мимо.

Дыхание Третье, Полёт Йуки, наделяло скоростью и ловкостью, превосходившими все мыслимые пределы. Те, кто практиковал его, пренебрегали бронёй и, чаще всего, полагались в бою на лёгкое копьё. У Майрона копья не было, а на плечах лежали тяжёлые доспехи, но он всё равно нёсся как обезумевший стриж. Вдвойне трудно было оттого, что на медитацию не оставалось времени, он воспроизводил дыхание в спешке, удерживал нужный ритм через силу, и всё могло оборваться в любой миг.

Лёгкие и ноги начинали гореть, кровь бешенными толчками неслась по артериям, расширяя их. Майрон пролетал сквозь трещины в стенах, сигал с яруса на ярус, утекал из-под рушащихся потолков. Позади всё плавилось, замерзало, превращалось в пыль, а он бежал, удивляясь тому, сколь бездонными были запасы Лхабекима Чудовища. Целый океан магии.

Чудовище мог бы уничтожить небольшое государство, его набор боевых заклинаний был широк, но все они числились на среднем уровне искусности, ничего великого или великолепного. Вот, что отличает истинного архимага от калечного недоразумения, – высокое мастерство. И всё же, смерть шла по пятам, круша бесценное наследие прошлых эпох, а седовласый не давал агонизирующему телу ни мгновения отдыха.

Майрон оказался в очень большой зале с трибунами, одна из стен была проломлена, снаружи проникал тусклый свет. Вокруг, под потолком, замерли без видимой опоры каменные сферы, – модели небесных тел, а значит, это был планетарий.

Лхабеким телепортировался, обогнав его, Майрон совершил рывок в сторону и спасся от луча Расщепления, который обратил пылью несколько десятков каменных кресел.

Вокруг чудовищного мага роились плетения: Огненные Копья, Воющие Клинки, Молоты Пустынного Песка, Чёрные Прессы, Столбы Твёрдой Воды, Потоки Стальных Игл, – всё это и многое другое Лхабеким разбрасывал широкими взмахами жезла. Он плавил, морозил, разъедал, крушил мыслесиловыми ударами, пускал огненные стены. Башня тряслась, всё рушилось, но Майрон продолжал метаться.

Он пронёсся над расплавленным полом, прыгнул на колонну, оттолкнулся, спасаясь от Черепокола, достиг одной из висящих в воздухе планет, спрятался за ней от Кислотных Жал, перепрыгнул, разминувшись с Элементарным Разладом, упал на небольшую луну, отбил Ледяное Копьё мечом и уцепился за комету, прежде чем луна потекла от Плавящего Взора.

С огромным трудом седовласый допрыгнул до солнца, едва не напоровшись лицом на острый протуберанец. Не сразу он осознал, что поток заклинаний иссяк. Лхабеким парил, тяжело дыша, его костяная броня покраснела от налившихся кровью полостей, сквозь острые зубы вырывались ниточки слюны; от раскалённого жезла шёл жар.

– Это всё, на что ты способен? – спросил Майрон, отпустил Дыхание Четвёртое и пошатнулся. У него перед глазами всё побелело, колени чуть не подвели. – Даже… в худшие времена я сокрушал… сокрушал врагов более искусно! Ничтожество, даже не задел… посредственность.

В горле Лхабекима Чудовища заклокотало как в пасти льва, – тёмный маг исчез и появился долей мгновения позже прямо перед дерзким Синдой. Сверху обрушился его жезл, удар сопровождался выбросом огромного количества сырой гурханы, которая выжгла бы любого недостаточно стойкого. Светоч Гнева остановил жезл, остаточная волна энергии раскатилась во все стороны, толкая уцелевшие планеты. Окостенелое лицо Лхабекима пошло трещинами от натуги; глаза Майрона были широко распахнуты, челюсть сжата, стопы углубились в каменное солнце, а боль разошлась по всему телу. С рыком размахнувшись, Лхабеким ударил вновь, пропустив через жезл второй поток сырой гурханы, и вновь меч остановил его; все мышцы Майрона вздулись от натуги, несколько суставов хрустнули и теперь противно скрипели. Лхабеким размахнулся в третий раз, но тогда Майрон сжал меч лишь левой рукой и когда случился удар, что-то в плече лопнуло, от боли кровь зашумела в ушах, но зато правая рука была свободна. Бронзовые пальцы вонзились в Непробиваемый Доспех, защищавший тело врага и заклинание погибло. Тот же миг седовласый выплюнул Лхабекиму в лицо тугую струю пламени, мгновенно испарившего глаза.

Тёмный маг завыл, роняя жезл, и, хотя через миг чары погасили боль, зрение не вернулось. Глаза, – не та часть тела, которую можно отрастить походя. Майрон же перехватил меч бронзовой рукой за клинок и тяжело ударил им в грудь врага словно ломом, – остриё пробило костяную броню. Спасаясь от новых ударов, Лхабеким перенёсся в сторону, но Майрон немедленно появился рядом и ударил вновь. Он впитал немало гурханы и теперь свободно парил в воздухе, перемещаясь сквозь пространство, пронзал костяную броню раз за разом, пока, наконец, не обрушил тёмного мага на пол и не прижал Чёрным Прессом. К тому времени бронзовая рука успела раскалиться достаточно, чтобы пальцы, вонзившись в грудные пластины Чудовища, прошли насквозь, к плоти. Исковерканный гигант завыл, суча конечностями, но Майрон был беспощаден, отрывая кусок брони.

– И всё же ты отброс, – говорил он, глядя в выжженные глазницы Лхабекима, – уронил жезл, какое нелепое ничтожество. Но не волнуйся, от этого позора я тебя избавлю.

Бронзовая пятерня прорвалась сквозь жжёную прореху брони, шипящее мясо и крошащуюся кость, пальцы сомкнулись на сердце и через миг оно было вырвано. Океан гурханы хлынул в астральное тело Майрона, чувство безграничной мощи и свободы захлестнуло разум, на губах появилась блаженная улыбка. Он отрёкся от неё прежде, перестал быть магом, но как же сладостен дурман всемогущества!

– Я вернулся, – прошептал он, словно воссоединяясь на ложе с любовницей.

Позабыв о страхе высоты, серый магистр выпорхнул наружу сквозь отверстие в стене, ему хотелось битвы.

///

Грандье Сезир несла на закорках старика, Райла бежала следом. Грохот за их спинами не утихал, и это значило, что Майрон просто не позволял себя убить.

Враг появился в коридорах башни внезапно. Пять рогатых фигур в чёрных доспехах и алых плащах телепортировались посреди огромной аркады и взяли группу в кольцо. Они держались на безопасном расстоянии, подняв для боя вспомогательные артефакты; по латам бегали волшебные заряды, мерцали коконы защитных чар.

Драконы Нового Грогана синхронно вытянули из воздуха влагу, превратили её в острые глыбы льда и ударили, метя в Хранителя Истории. Как только он погибнет, у них окажутся развязаны руки и будет достаточно времени чтобы схватить остальных.

Грандье отпустила старца, молниеносно выхватила рапиру. Огненный росчерк, волна жара, – снаряды превратились в пар. Драконы Нового Грогана немедленно вырвали из стен и пола куски камня и принялись бомбардировать смертоносной шрапнелью. Рапира стала чертить пламенный узор отбивая расславленную массу во все стороны.

– Пригляди за стариком, девочка!

Не успело сердце ударить раз, как Грандье атаковала одного из магов, – она просто переместилась к нему световым потоком. Рапира пронзила все защитные поля, великолепные доспехи, живот и вышла из спины человека. Огонь хлынул из его рта, глаз, плоть и кость обратилась золой и углём, смерть была мгновенной.

– Рыбья кровь, – презрительно выдохнула галантерейщица.

Четверо оставшихся недолго промедлили, они заметались по пространству, уходя от выпадов рапиры и расцветили Астрал вспышками боевых плетений. Открылись врата в сопредельные измерения, из которых стали проникать призванные существа; порабощённые духи и мелкие демоны бросались на Грандье, чтобы немедля погибнуть или отправиться обратно.

Райла очарованно следила за тем, как бессмертная сражалась, её искусство было филигранным, её силы и умения находились где-то за гранью понимания, и она горела. Волосы обратились медово-жёлтым огнём, который постепенно «перетекал» по коже, охватывая плечи, грудь, струился по рукам. Эльфка вспорхнула и настигла второго мага, проколов насквозь и череп, и рогатый шлем. Третий не заметил, как рядом с ним очутился Лаухальганда, – ушастый мячик подпрыгнул, распахнулся широкий рот, полный крупных тупых зубов, хруст, обезглавленное тело рухнуло, а существо ударилось об пол со звонким «бом-м-м».

Галантерейщица расхохоталась, и, не прекращая бой, повела оставшуюся пару прочь, врагам пришлось сосредоточиться на ней и оставить Хранителя Истории в покое, иначе, – бесславная смерть. Жёлтое пламя разгоралось всё ярче, переходя в оранжевый цвет, а Грандье двигалась всё быстрее.

– Очнись, юница, и помоги мне встать, пожалуйста. – Старик, сброшенный со спины эльфки, до сих пор полулежал на грязном полу и тёр ушибленное место. Он громко застонал, когда Райла помогла ему подняться. – Годы мои, годы. Идём.

– Куда?

Жар-Куул вздохнул.

– Нужно покинуть город пока защитники наши бьются. Идём же. Всё, что я могу, – это защитить тебя, а ты, будь добра, присмотри за мной. Так спасёмся.

Они двинулись дальше и вскоре встретили Грандье, которая возвращалась в гордом одиночестве.

– Вот, как сражаются те, кто что-то из себя представляет, девочка, – сказала бессмертная Райле. – Может, и тебя удастся научить.

///

Стало понятно, что Лхабеким Чудовище проиграл не Грандье Сезир, а самому Майрону Синде. Как могучий боевой маг позволил убить себя тому, в ком Дар уже погиб, ещё предстояло выяснить, однако, это будет позже. Ныне же настаёт время их, Драконов Нового Грогана, битвы.

Две боевые звезды отозвались на мысленный приказ магистра Антина, – десять волшебников создали боевую формацию и приготовили самые разрушительные свои заклинания. Сердце в груди офицера колотилось всё быстрее, гнев и нетерпение охватывали разум. Он лелеял мечту о том сведении кровных счётов много лет, и вот, Путеводная Нить привела его в нужное время и место. Какой восторг!

«Вижу цель, он на подлёте!» – разнеслось по общей ментальной сетке.

«Я верю в ваши силы, чар Антин» – достиг разума голос Данзена Прекрасного, – «но и сам должен принять меры. Прошу, не позвольте противнику помешать мне».

«Мы уничтожим его».

«Я напомнил бы вам о необходимости грядущего допроса, но, увы, кажется, без полного напряжения сил шансы на выживание у нас мизерные. Действуйте на своё усмотрение и не позвольте ему помешать мне».

Офицер уже не слушал, его посох гудел от пробуждающихся плетений, защитные поля накладывались одно на другое, формируя кокон. Он готов, он свершит свою месть!

«В бой, братья и сёстры!»

Боевые заклинания наполнили воздух, ревело пламя, стрекотали молнии, десятеро набросились на одного, умело поддерживая друг друга. Синда отвечал на каждое заклинание своим, он швырял их из правой ладони, вращая в левой огненный клинок, рассекавший атакующие плетения. Огромный седоволосый мужчина крутился волчком, успевая сражаться на всех векторах, бил мыслесилой и выдыхал бесцветный огонь, истощающий защитные поля с катастрофической скоростью.

В один момент фигуру Синды укутала сеть маленьких перламутровых сфер, которые превращались в смертоносные лучи, отбивающие плетения Драконов. Одетый в эту кольчугу он насел на Ларенхеда, просто-напросто содрав с него защиту. Будучи опытным боевым магом, тот попытался телепортироваться, но не смог, по ментальной связи пронёсся его громкий вопль:

«Он меня держит!»

В следующее мгновение Майрон Синда ударил Ларенхеда кулаком в грудь и смял великолепный панцирь. Изо рта несчастного хлынула кровь, он умер тут же и полетел вниз, нелепо кувыркаясь. Тело ещё не достигло земли, когда седовласый оказался рядом с Бенериз, сорвал её защиту и объял мыслесилой.

«Помогите!» – кричала она, пока руки и ноги по одной отрывались от тела. Последней туловище покинула голова и Бенериз устремилась за Ларенхедом. Всё произошло слишком быстро, остальные ничего не успели сделать.

Майрон Синда висел посреди неба в развевающемся чёрном плаще и следил за восемью оставшимися, выдыхая горячий пар. Антину казалось, что ублюдок смеялся над ними.

«Я применю коронное плетение,» – сообщил он семи оставшимся, – «мелочиться нельзя, иначе мы погибнем по одному. Займите его пока. Место удара будет… ориентируйтесь на то жёлтое дерево».

Сослуживцы отозвались с готовностью. Они привыкли терять братьев по оружию, такова была часть благородной службы, и всё же, Драконы Нового Грогана стали действовать осторожнее. Теперь две неполные звезды играли с врагом в смертельные салки. Маги дёргали Синду с разных сторон, постоянно перемещались, а если он мог вот-вот настичь одного, другие тут же набрасывались, чтобы затем вновь метнуться кто куда. Следующая смерть была лишь вопросом времени, но командующий офицер не мог торопиться, ошибка стоила бы слишком дорого.

Антин был аэромантом, настоящим мастером в обращении с воздушной стихией. Ветра и тучи повиновались ему, небесный огонь нисходил на землю по его воле и сейчас магистр словоформулами общался с духами стихии. Заклинание создавало высоко над землёй заряд огромной силы, вокруг разливался запах озона, гурхана утекала из тела, а над куполом сиреневого тумана уже собрались тучи.

Сослуживцы понимали, что происходит, они чувствовали скорое нисхождение небесного гнева и оттягивали Синду к указанной точке. Среди живописных руин и диких садов Абсалодриума Закатного особо выделялось величественное дерево с ярко-жёлтой листвой и серым стволом.

«Пора!» – кричал Флангорт, замещавший Антина.

Драконы сотворили длинные цепи из золотистого свечения, метнули их, захлёстывая руки и ноги Синды, его шею. Враг был полностью обездвижен прямо над кроной, и семеро тянули его в разные стороны, не позволяя ни улететь, ни телепортироваться. Майрон кричал и выплёвывал проклятья, пока цепь вдруг не соскользнула с правой руки.

«Нарейда, что такое?!»

«Не знаю!» – закричала та мысленно. – «Чары на этой руке не держатся!»

Майрон схватил бронзовыми пальцами ту цепь, что обвивала горло, но было поздно. Небеса содрогнулись оглушительным раскатом грома и от них к земле протянулась молния, залившая весь мир ослепительно-белым светом; в ушах поселился треск, земля вспучилась и заходила ходуном, валились уцелевшие руины, горели сады. Посох Короля Туч снизошёл на мир.

Антин висел посреди разлитого озона, его члены мелко дрожали, в голове царствовала пустота, а взгляд был устремлён вниз, на потоки расплавленного камня. Он сделал это. У него получилось…

Тяжёлая рука легла на плечо магистра, он обернулся и увидел пару жёлтых глаз, вертикальные зрачки были расширены.

– Не может быть, – сказал Антин, чувствуя, как усилилась дрожь и слёзы мимовольно выступили на глаза, – этого не может быть.

Ни один человек не должен был продолжать дышать после подобного, – великая молния прожарила его тело, взорвав множество сосудов, кровь растеклась страшными гематомами, почернели склеры, проявились линии крупных вен и артерий; сгорели все волосы, а по коже ветвились завораживающие ожоги. Но Майрон Синда был жив и янтарные угли в глубине глаз горели.

– Вы зовёте себя Драконами, – тихо сказал он, выдыхая дым с запахом жжёных лёгких, – но это обман. Вы воробьи, разодетые в доспехи. Неприметные, безликие, мелкие птахи. А по сути дракон здесь один, и ты смотришь на него.

Опалённый изнутри, но стремительно исцеляющий себя, Майрон Синда схватил магистра Антина за нижнюю челюсть и с громким влажным хрустом вырвал её из тела, после чего, тут же пробил мечом снизу-вверх, так, что остриё вышло из макушки. Покончив с командиром, он ринулся добивать оставшихся врагов.

Пока боевые маги сражались в небе, давая ему время, Данзен Прекрасный чертил на расчищенной площадке пентаграмму. Демонист полз, кровоточа из мясного хвоста, что заменял ему ноги. Опутанный щупальцами посох выжигал нечестивые знаки, а мелодичный голос без ошибок цитировал формулы призыва. Многочисленные конечности подёргивались, чувствуя разлитые в атмосфере боль, ненависть, гнев. Подобно пальцам умелой пряхи, эти уродливые члены вытягивали из рассеянных эмоций пряжу негативной энергии, вкладывая её в пентаграмму.

Демонист совершенно точно знал, что каждый разумный индивид порочен в душе. У каждого есть свой смертный грех, а то и несколько. Смертным грехом Данзена была гордыня, тщеславие, себялюбие. Он всю жизнь превыше всего ставил себя, жаждал преумножить некогда восхитительную красоту, обрести бессмертие, неувядающую славу. Однажды с этой целью, тогда ещё демонолог, он призвал самого Даргамона, высшее воплощение гордыни. Тогда он не ошибся, готовясь к таинству, осуществил ритуал безупречно, и даже сам демон Пекла признал это. Но увы, успех настолько вскружил голову, что демонолог поспешил, не оформил своё желание должным образом.

Желание было простым, – стать совершенно прекрасным, бессмертным существом, о котором будут знать все. И Данзен получил, что просил, но, как это часто бывает с демонами, – не то, чего хотел. Ведь Даргамон изменил человека в соответствии со своими представлениями о прекрасном, а ещё наделил изувеченного бессмертием и позаботился, чтобы история Данзена стала известна всем. После долгого бегства собратья по Дару нашли демониста и надолго заточили в подземной тюрьме Академии Ривена.

По прошествии многих лет, освобождённый и присягнувший Второму Учителю, он продолжал свои нечестивые практики с новым рвением и великой искусностью. О происшедшем Данзен не жалел, наоборот, его искалеченный разум научился любить ту форму, которую Даргамон придал телу. Волшебник находил особое удовольствие в ужасе и отвращении окружающих, а ещё приобрёл новые способности.

Когда Антин погиб, Данзен почувствовал, как его душа освободилась от оков плоти. Следовало торопиться! Демонист призвал душу покойного к себе, отмечая, как та начала «оплывать», терять сходство с потерянной оболочкой. Это было недопустимо.

– Майрон Синда убил твоих родных, убил тебя, а теперь убивает твоих соратников, – напомнил Прекрасный, – неужели ты забыл? Неужели тебе всё равно?

Душа встрепенулась, вспомнила переживания, которыми жила только что, и, пусть ненадолго, эта боль оформила её, вернула черты Антина.

– Ненавижу…

– На что ты готов, чтобы отомстить этому человеку? – спросил демонист.

– На всё!

– Будем считать это изъявлением согласия.

Данзен Прекрасный пронзил эфирное тело посохом и душа магистра Антина закричала. Вспыхнувшие линии пентаграммы втянули её, кровь закипела и почернела, земля стала трескаться. Произнося последние слова, демониста отползал, дабы не пасть в Пекло. Трещина ширилась и удлинялась, из неё рвалось пламя и зловонный дым, слышались крики тысяч грешников и зубовный скрежет.

– Иди же, иди! Мир ждёт тебя!

Показалась огромная рука о шести когтей, уцепилась за край, затем показалась вторая рука, третья и четвёртая. Появились рога невероятной длины и толщины, произраставшие из громадного черепа; в глазницах бушевал нечестивый огонь, из носового провала шёл дым, а меж треугольных зубов по костистому подбородку текла магма. Широкие плечи исполина взбугрились, поднимая над краем пропасти торс, покрытый красно-чёрной кожей с наростами костяных пластин и шипов. Громадное копыто попрало землю этого света и Абсалодриум вновь задрожал. Великан ростом выше двадцати шагов[29] окинул Валемар ненавидящим взором, ударил себя в грудь сначала одной парой рук, затем другой, и распахнул пасть. Волна его сокрушающего рёва ломала в щебень руины дворцов, сжигала сады, гнала по тверди волны, словно по морю. Демон-галфиал, великое воплощение гнева, явился чтобы творить своё призвание, – разрушать.

– Майрон Синда, – кричал с земли крошечный демонист, – его ты должен убить прежде всего!

Громадное чудовище, связанное цепями повиновения, стало исполнять приказ.

///

Райла, Жар-Куул и Грандье спустились на первый этаж великой башни и двинулись по холлу размером с небольшое селение, когда впереди появилось облако жужжащей мошкары. Оно быстро соединилось в зловещую тёмную фигуру.

– Как же вы задрали, проклятые богами недоношенные выродки! – Женщина-эльф обнажила рапиру. – Стойте здесь, я разберусь и с этим дерьмом!

– Спрячь оружие, Сезир, – попросил незнакомец, открывая лицо, – нет нужды в насилии, ведь я не враг тебе.

– Половина тех, кого мне пришлось убить за прошедшие эпохи сначала клялись в вечной дружбе, – ответила та. – К тому же, не обижайся, но с комарьём я дружбы не вожу. Понял, сосун?

– Тонкий намёк на то, что я вампир?

– Толстый намёк на то, что ты сосёшь уд, и сейчас я накрою тебя земляным одеяльцем…

Обескровленное лицо с резкими чертами действительно заставляло насторожиться. Или, возможно, дело было в кончиках клыков, чуть выглядывавших из-за губы, или глазах рубинового цвета. Чужак почти не скрывал свою истинную природу… Хотя, нет, лицо вдруг стало меняться, исчезали чёрные волосы, ушные раковины, сглаживался нос, все морщины. Облик изменился быстро, лицо сделалось гладким и невыразительным: крохотный рот, пара дыхательных щелей и глаза-бусинки. Голова теперь походила формой на белое яйцо, заострённое к низу.

– Я Разм Лицемер, архимаг Академии Ривена, входящий в совет управителей. Ты должна была слышать это имя.

– Подобные фокусы может проделать любой вампир, – сказала Грандье, однако, не слишком уверенно.

– Вампиры лишь надевают иллюзорные маски, чтобы скрывать уродство, а я, по праву считающийся великим метаморфом, изменяюсь сам, меняю своё материальное и астральное тело, даже перенимаю некоторые уникальные особенности.

Человек-яйцо на глазах стал полной копией самой Грандье, принял её характерную позу, взглянул с прищуром, а потом его волосы загорелись медово-жёлтым пламенем.

– А ну-ка в него превратись, – приказал настоящая галантерейщица, кивнув на Хранителя Истории.

– Могу принять облик, но и только, – ответила копия, совершенно воспроизводя голос Грандье, – невозможно подделать эффект астрального вакуума, ибо мои способности проистекают из магии. Довольно капризничать, у нас мало времени.

– Лично у меня его так много, что могу хоть сейчас лечь и вздремнуть. Только зёрнышек вокруг рассыплю.

– Довольно, Сезир, – повторил чужак. – Настоящий Мальбрик из Каспа, вампир, испытывавший непреодолимую тягу к детской крови, а также практиковавший утончённую некромантию, был пойман и упокоен три года назад. С тех пор его место занимаю я. Часть той информации, которую Галантерея получает об Ордене, также добыта мной.

– Пока что это лишь слова.

– Вот тебе ещё немного слов: предателем в стане Геда Геднгейда оказался Илиас Фортуна. Когда вы покинули Могилу Великана, он освободил узников и выкрал синий черновик. Арам Бритва приказал послать по ваши души полтора десятка боевых и трёх тёмных магов, которые успешно проникли в Абсалодриум.

– Считай, что остался десяток боевых…

– Меньше, – сказал, назвавшийся Размом Лицемером, – остальных сейчас доедает Синда. Я проявился чтобы сказать: вам следует бежать со всех ног, – здесь Данзен Прекрасный, а где он, там и демоны Пекла. Всегда. Прежде чем он успел что-то…

Волшебник осёкся, замер на несколько ударов сердца, посмотрел себе за спину.

– Поздно, этот ублюдок уже сделал своё дело. Убирайтесь прочь, я постараюсь отвлечь демона.

– Нагнись получше и прокричи свои команды своей же заднице, а я…

– Зачем ты нам помогаешь? – встряла охотница на чудовищ, понимавшая, что эльфка могла препираться сколько угодно.

– У нас всех ныне общая беда. Маги Ривена предвидят скорое вторжение на земли Вестеррайха. Нечто массивное, нечто сродни Диким Ватагам прошлых времён. Мы следим, как меняются потоки Астрала, пророки сходят с ума, зараза поражает людей, и я говорю не о Пегой кобыле. Мы всё чаще замечаем скрытые культы, члены которых пожирают плоть чудовищ; в отдалённых частях Ривена земли оказываются покрыты некой скверной, мерзостью, под которой зреют коконы с ещё большим количеством чудовищ. Знала бы ты, сколько раз за последний год Академии приходилось создавать дожди горящей серы, дабы прижечь эти язвы.

– Ну узнала бы, и что тогда? – всё ещё дичилась галантерейщица.

– Мы растеряны, Грандье Сезир, – открыто признал волшебник, – не знаем, что делать. Из некоторых тайных источников нам известно, что грядёт возвращение так называемых Господ. Но нет никакой уверенности, что мы обладаем нужной силой для противостояния им. На фоне всего вышесказанного затея Геда Геднгейда не кажется такой уж безумной.

– Имеешь в виду бегство?

– И бегство тоже. Спасение ростков жизни дарует нам некое моральное облегчение. Но он заберёт с собой ничтожное меньшинство, так что остальным следует подумать о себе самостоятельно. Лучшие книжники сейчас изучают вопрос черновиков Джассара, и, раз уж Геднгейд возлагает надежды на тёмного мага Синду, это может иметь под собой разумные основания. По всему выходит, что мы не враги, но союзники в борьбе за выживание…

То, что произошло дальше, не поддавалось описанию. Просто случилось нечто ужасное, нечто смертельно опасное, разрушительное. Волшебник резко обернулся к вратам башни и замахал руками, сплетая чары. Он воздвиг сверкающий барьер на пути волны, ворвавшейся внутрь, чем, вероятно, спас остальных. Тем не менее, остаточная сила удара сбила троицу с ног, Сезир грязно ругалась, Хранитель Истории тихо стонал от боли, а Райла словно оглохла. Её разбила слабость, сильно тошнило, в висках ломило нещадно.

– Это рёв галфиала, не иначе, – сказал Лицемер, – Данзен совершенно безумен. Вы должны уходить, и Синду с собой заберите! Я смогу некоторое время…

– Занимайся своими делами, а дело галантерейщиков оставь галантерейщикам! Балекас, веди Грифеля прочь!

Женщина-эльф ринулась по раскалённой земле, на ходу превращаясь в сгусток пламени, пока ноги её не оторвались от пола и величественная жёлто-оранжевая птица не вылетела наружу, оставляя за собой длинный шлейф огня.

///

Явление демона подобной мощи было сродни восходу нового солнца на небосвод. Очень близкого, очень жаркого и ядовитого солнца. Майрон закончил бить Шивариусовых прихвостней, когда волна тлетворной силы коснулась его восприятия. Кто-то приоткрыл врата самого Пекла, чтобы оттуда выскользнул нечестивый дух и вот, он обрёл плоть.

Некогда, в прошлой жизни рив уже сталкивался с воплощениями гнева, но только с анатарами, – низшими из всех. Тогда, не подоспей вовремя монах-демоноборец, не дожить бы Майрону до сих дней. Что ж, если теперь на подмогу не спешила сотня лучших экзорцистов Церкви, то…

Майрон следил за тем, как исполинская тварь шагала к нему, чувствовал миазмы гнева, способные ввергнуть в боевое безумие любого. Он, однако, свою меру крови испил и привёл разум в порядок. Плетения сами собой начали возникать перед внутренним взором и вспыхивать в реальности, – это происходило с удивительной лёгкостью, не требовалось ни словоформул, ни жестов, достаточно было просто знать и понимать, что делаешь. Казалось, магия сама торопилась наверстать упущенное время с потерянным адептом.

Рив обладал слабыми познаниями в демонологии, надежд одолеть чудовище он не питал, но без боя уходить не намеревался. Было одно заклинание, Жернова Сущего, едва ли оно сможет перетереть в ничто подобного исполина, но если иного выбора нет…

Позади раздался грохот камнепада. Там повалился обугленный пень и ссыпались обломки древних зданий, колоссальная фигура поднималась из-под них, сначала на четвереньки, потом, медленно, вставала на ноги.

Боевые колоссы времён Второй Войны Магов являлись големами высшей, непревзойдённой категории. Древние строили их из чёрного гранита, придавая этому камню обличье могучих воинов и наделяя способностью двигаться. Для колоссов ковались гигантские доспехи: шлемы, нагрудники, перчатки и поножи из зачарованного сплава серебра и меди, – аргериса, лучшего проводника электричества; в металл вставлялись огромные жёлтые кристаллы фульгрита, носившие энергию природной молнии.

Колосс, проспавший тысячелетия под каменным одеялом, получил огромный приток сил, когда Посох Короля Туч угодил ему в голову. Теперь, разбуженный, он поднялся во весь свой рост и светящиеся от энергии глаза нашли галфиала. Каменные руки и ноги колосса подрагивали от шипящих молний, переползавших по фигуре как живые змеи; кристаллы фульгрита сияли, с почерневших доспехов сыпалась вековечная грязь, открывая серебряный блеск.

Майрон Синда следил зачарованно, как монументально медленно поднялась правая рука колосса, как задрожала, копя заряд, и, прежде чем небесный огонь сорвался с пальцев, он бросился прочь. Трескучая молния угодила демону в грудь, оставив страшную рану, а ударная волна от неё швырнула Майрона прочь. Оглушённый, он пролетел надо всем великим городом и ухнул в объятья тумана.

* * *

Первым, что он почувствовал, был меч, крепко сжатый в правой руке. Левая нащупала горсть земли. Майрон вздохнул, ощущая острую боль в груди, спине, затылке, – везде. Он подумал, что бывало и хуже, стал подниматься.

Вокруг, насколько хватало взгляда, клубилось марево, и думать о том, чтобы задержать дыхание, было уже поздно. Неизвестно, сколько он пролежал вот так, среди ядовитых туманов, как это сказалось на нём. Не умер, – и то благо. Помнил своё имя и события, предшествовавшие потере сознания, помнил явление демона и пробуждение колосса.

Подумать только, в юности он руку бы отдал ради такого, – путешествие в священный город всех волшебников, хождение по стопам Джассара, среди стен, которые он возвёл, соприкосновение с его наследием и, наконец, лицезрение легендарного оружия древности. И вот, всё это случилось. Он видел и делал то, о чём прежде не смел и мечтать, но теперь ему было уже не двадцать, а… сорок два, должно быть. Столько всего успело остаться за плечами, что ни на восторг, ни на трепет, ни на мечты не осталось мочи. Только гнев и болезненные воспоминания.

Вся позаимствованная гурхана изошла из астрального тела. Он вновь перестал быть волшебником и стоял теперь посреди туманов, прикованный к земле. Чувство направления дремало, но Майрон мог видеть главную башню, слышал треск далёких молний и отголоски демонического рёва, который нельзя забыть или спутать с чем-либо. Вероятно, в это самое мгновение гиганты сражались друг с другом.

Майрон отправился к башне, ведь полагаться на иные ориентиры было невозможно. По пути он то и дело натыкался на разные диковинки, но сохранял хладнокровие, – повидал в своей жизни слишком много всего, чтобы всё время удивляться мелочам. Один раз риву пришлось двигаться через бранное поле, где сражались тени; его они не замечали, бесшумно вели битву, то и дело проходя сквозь Майрона. В другой раз ему пришлось огибать участок пространства, где тысячи чудовищ и искусственных солдат погибали под ударами магической бомбардировки, а потом восставали из мёртвых, чтобы повторить свой бесславный конец. И вновь. И опять. Тут и там появлялись боевые колоссы, которые топтали армии и метали молнии в небеса, круша летающие крепости либо сами превращались в осколки под ударами величайших разрушительных заклинаний прошлого.

Майрон двигался меж руин, сторонясь мест аномального свойства, затихал, когда видел стаи непонятных существ, рыщущие на пустошах, либо, когда по коридорам разрушенных дворцов шествовали кровеносные системы людей. Именно кровеносные системы, – все до единого сосуды, от самых толстых артерий, до тончайших вен; у этих существ не было ни плоти, ни костей, ни кожи, но они сохраняли гуманоидные очертания и источали большое количество магии.

Всю дорогу в голову Майрона пытались проникнуть непрошенные шепотки, ложные образы воплощались перед глазами, чтобы одурачить, но тщетно. Его разум был закрыт для чужеродного внушения, а глаза видели истину сквозь фантомы. Единственное, о чём рив думал, это о том, чтобы не дышать слишком глубоко. В определённый момент ему пришлось пробираться по тропе среди скал мутного стекла. Именно тогда Майрон и стал ощущать, что силы на исходе. Зрение помутилось, он едва не упал, но заставил себя выпрямиться.

Когда муть перед глазами исчезла, он увидел посреди тропы небольшое расширение, своего рода пятачок ровной поверхности. Там стояло три небольших камня; на среднем и более высоком лежала доска для раджамауты, а те два, что пониже, годились для сидения. Правый пустовал, тогда как на левом камне восседал мужчина лет двадцати пяти. Он был хорошо скроен и обладал красивым лицом, длинные иссиня-чёрные волосы схватывала на затылке лента; на шее поблёскивали чёрно-белые бусы. Мужчина был одет в сиреневую полумантию и серый плащ, подле его ног лежала сумка, на поясе висел массивный жезл и ножны с ритуальным ножом. Правой рукой он придерживал длинный посох, похожий на копьё, а левой тёр подбородок, наблюдая за доской из-под приспущенных век. Ему не повезло в этой партии, вражеские фигуры загнали раджу в угол, и теперь тот лежал на боку.

– Никогда мне не постичь эту проклятую игру, – пожаловался магистр Тобиус Моль, поднимая взгляд на Майрона. – Но не спеши отворачиваться и уходить, у меня к тебе дело.

Майрон не намеревался отвечать, – одно из важнейших правил, которым учат в Академии Ривена, гласило, что, даже когда приходит явное безумие, не стоит вступать с ним в соитие.

– Это место, – сказал молодой волшебник, – настолько пропитано неконтролируемым аномальным влиянием, что может предоставить невероятные возможности. Я, к примеру, не морок, не игра воображения и даже не твоё подсознание. Я – прошлое, от которого ты ушёл. Твоё убитое Я. Благодаря туманам Абсалодриума, я воплотился здесь. Удивительно, не находишь?

Майрон всё ещё не спешил отвечать, а Тобиус достал из сумки старую керамическую трубку с длинным мундштуком, сунул в рот, стал набивать чашу табаком.

– У меня для тебя послание от нашего общего «друга», – поведал серый магистр, – он долго ждал, но, в итоге, не дождался. Попросил меня передать.

Майрон посмотрел на игровую доску и понял безошибочно, о каком «друге» шла речь.

– Сразу скажу, – Тобиус раскурил трубку, глубоко затянулся, – я не ручаюсь за правдивость его слов, – поток дыма вырвался изо рта, – его порода склонна лгать, но и умалчивать я не вправе. Дело касается Обадайи.

Майрон стоял, не шевелясь, и не дыша, его взгляд прикипел к обличью прошлой жизни.

– Наш «друг» сказал, что мальчику грозит опасность, – продолжил Тобиус, – но не спеши бежать обратно на остров, там ты его не найдёшь. Утверждается, что Оби, якобы ослушался тебя, не посетил Ордерзее, не попытался поступить в Академию, а отправился на восток, в земли Святого Престола. Наш «друг» утверждает, что в столице Папской Области его ждёт большая опасность. – Новое облачко дыма присовокупилось к туману. – Верить или нет, решай сам, и на этом всё. А теперь беги.

– Бежать?

– Смотрите-ка, кто обрёл голос! – радостно улыбнулся серый магистр, но тут же посуровел. – Да, Майрон, беги. Он грядёт.

– Кто?

– Не разочаровывай меня, – попросил Тобиус Моль, – я – твоё прошлое, ожидавшее тебя здесь заранее. Не логично ли предположить, что, по природному порядку вещей, твоё будущее подоспеет ещё позднее тебя? Оно ведь будущее, оно грядёт.

– Будущее не предопределено, а у меня его и вовсе нет…

– У тебя нет Путеводной Нити, но ты ведь не волшебник больше, так что Нить тебе и не нужна. А вот будущее у тебя есть. Не предопределённое, однако, весьма вероятное… оно уже здесь. Слишком поздно.

Над их головами послышались хлопки крыльев, там, в тумане, парила большая тень. Сделав круг, она зацепилась за вершину одной из скал, посмотрела вниз, на две ипостаси одной личности. Майрон пробудил Светоч Гнева, Янкурт скользнул ему в другую руку; Тобиус лишь хмыкнул, вернувшись к созерцанию игральной доски.

Фигура на вершине скалы выпрямилась, крылья-паруса сложились за спиной; очертания были тёмными и массивными, из головы росли рога, а в правой руке она сжимала копьё. Большего Майрон разглядеть не смог, лишь глаза незнакомца на скале виднелись чётко, будто их взгляд был материальным и пронзал туман, – пара янтарных звёзд, горевших ненавистью.

Раздался рокочущий бас:

– Utnag ongri boren shie. Angren soruz giel shie. Vagorn nazgot iychash shie. Dumgoj rohan varn shie. Vayshan umlo corn shie. Etnag larga gorott shie!

Язык был неизвестен Майрону, хотя слова показались знакомыми. Он не успел обдумать это, ибо тень распахнула огненный зев и спикировала прямо на него в одеянии огненных потоков. Майрон взмахнул мечами, тщетно, сильные лапы сжали его плечи и грудь, земля ушла из-под ног. Он полетел сквозь сиренево-синюю дымку, не в силах повторно поднять оружие.

Внезапно туманы разошлись и свет резанул по глазам, внизу распростёрлась равнина Ирийад. Зрение вновь стало мутнеть, но Майрон держался в сознании, когда его уложили на землю. Он мог поклясться, что увидел, как в сторону отошёл огромный феникс, величественная птица, чьи перья истекали медово-жёлтым и оранжевым огнём. Потом обзор заслонило испуганное лицо, черты были резковаты, но, всё равно красивы.

Грандье Сезир сбросила крылья и хвост, изменила очертания тела и восстановила одежду, оружие. От прежнего великолепия не осталось никаких следов, даже земля вокруг сапог не обгорела. Её тут же разбил приступ надсадного кашля, бессмертная выплёвывала облачка тумана, харкала и ругалась на разных языках.

– Красивая, – протянул Майрон еле слышно.

– Он говорит! – радостно воскликнула Райла. – Сказал, что я красивая!

– Бредит, наверное, – предположила галантерейщица, подходя ближе.

Рив едва держался, дышал через силу, хрипел, в уголках губ пузырилась синяя жижа, глаза закатывались.

– Отойдите от него, – воскликнул Хранитель Истории, но было поздно.

Майрон со стоном выдохнул целое облако магического тумана и потерял сознание. Райла, вдохнувшая часть этого облака, упала рядом, её тело забилось в конвульсиях, а Грандье Сезир вновь стала сыпать проклятьями.

///

Некоторое время назад.

Город, в котором бились два гиганта, ходил ходуном. Несколько раз троица едва не попала под тяжёлые стопы или копыта; остатки улиц рушились перед ними и за их спинами, оглушительный рёв и треск молний раскалывали эфир, то было Пекло на земле. И всё же, они уцелели. Обратный путь через туман тоже оказался непрост, но в конце концов троица вырвалась на равнину Ирийад. Райла увидела, что Майрона нигде нет и хотела уже броситься обратно, Сезир не позволила, взяв эти хлопоты на себя.

Искать непутёвого бастарда со стариком на закорках она не могла, а без его защиты возвращаться в туман было слишком опасно. Тогда Хранитель Истории посоветовал обратить внимание на кольцо Райлы. Оно было создано Гедом Геднгейдом и защищало от множества опасностей хотя бы частично. Грандье отобрала артефакт у законной хозяйки, превратилась в феникса, изрядно напугав её, и встала на крыло. Как и большинство вещей, которые изрекал старец, на счёт кольца он оказался прав. То неплохо защищало от губительного воздействия, хотя и раскалялось всё время.

Наконец потерявшийся бастард был найден.

Сейчас.

Грандье не успела вернуть артефакт, прежде чем Райла отравилась.

– Что делать теперь? Грифель?!

Старик приблизился к людям, тяжело опёрся о посох и покачал головой.

– Я распространяю сейчас астральную пустоту, но не уверен, что это нивелирует эффект целиком. С женщиной, допустим, ничего не случится, глотнула немного, вряд ли сильно успела пострадать. А вот он наглотался изрядно. Кольцо защищало его, раскалилось даже, но, всё равно я не могу предполагать, какие будут последствия.

– Хах! – воскликнула Грандье. – Будет жалко, если твой избранник уйдёт за Кромку, прежде чем спасёт мир! Столько сил и всё впустую!

– Он не мой избранник. Его выбрал Синий, – устало пояснил Хранитель Истории, – и он не умрёт. Надеюсь…

– А с тобой-то что? – закричала галантерейщица небесам. – Спускайся!

Всё то время, что четверо пробыли внутри тумана, пятый, высший элементаль воздуха, провёл наверху. Он следил за окрестностями и даже предупредил о вражеском отряде. Но туча, парившая теперь в отдалении, была слишком мала. Обычно, когда высший элементаль воздуха принимал истинное обличье, он походил на бурю тысячелетия, затмевал солнце в радиусе дневного перехода, поражал и пугал.

Вскоре господин Гроз оказался внизу, дымка над воротником была разряженной, артефактное одеяние изобиловало складками, ему не хватало натяжения, наполнения.

– Из него вырвали большой заряд энергии, – вздохнул Хранитель Истории, – бедолага. Маги всё ещё сохранили немало могущественных заклинаний. Особенно из числа разрушительных. Посох Короля Туч, кажется.

– Как же мне всё это уже поперёк горла стоит, – сказала женщина-эльф, потирая глаза. – Она прекратила дёргаться? Скажи, что она прекратила. Кажется, будто собака во сне коз гоняет.

– Успокойся. – Жар-Куул положил книгу прямо на землю, присел на неё, устало повесил голову. – Мы с тобой знаем великую истину, Грандье, – рано или поздно всё проходит. Надо только обождать…

Глава 17

Ретроспектива.

Папская Область состояла из четырёх обширных держав, скованных единой верой и условно подчинённых общему центру в Эстрэ. Среди вассалов Святого Престола Соломея была самым надёжным и преданным. Слово князей рода Сфорана высоко ценилось повсюду, с ними вынуждены были считаться и короли, и клирики.

Подорожная грамота князя Амадео предоставляла троице большие возможности. Благодаря ей можно было пользоваться вестовой службой, объединявшей всю Папскую Область, а это значило: проезд через любые кордоны, приют на любой станции, лучшие свежие лошади, право на вооружённое сопровождение, приоритет при переправе через реки, освобождение от податей на въезде в любые поселения, бесплатный кров и стол в любом доме и трактире, посильная помощь от любого верующего человека.

Когда троица покидала Алиостр многие дворяне и монахи желали сопроводить мессию в Астергаце, но он отказался, даже быстрые конные егеря были отвергнуты. Свою безопасность Обадайя доверил, прежде всего, Господу-Кузнецу, а также, разумеется, двум верным людям.

Княжеские кони летели на юг и могли бы донести всадников до священного города очень быстро, однако, путь растягивался. Повсюду люди страдали, пожираемые болезнью и чудовищами. Дороги превратились в калейдоскоп кошмаров, усеянные телами беженцев и пилигримов, обломками повозок, неприметными могилами по сторонам. Денно и нощно трудились отряды чистильщиков, стаскивавшие тела в огромные кучи, дабы предать их огню; измученные тяжёлой службой егеря защищали эти отряды, ведь чудовища расплодились без меры. Воды многих ручьёв и рек, отравленные падалью, стали непригодны для питья, амбары стояли полупустыми, а зима ведь ещё даже не наступила. Дух отчаяния поднимался над землями княжества вместе с дымом печных труб, люди нуждались в помощи.

Обадайя заезжал в каждое не брошенное и не сгоревшее селение, в каждый городок, где царили карантинные порядки. Он нёс чистоту и надежду, раздавал людям свой внутренний свет и всё преображалось. Каждый такой раз Улва против воли испытывала страх. Для неё всё это выглядело жутко, дико, неправильно. Люди тянулись к нему как умирающие от жажды тянутся к воде, их лица озарялись радостью и «безумием верующих», как называл это Исварох. А Оби… он был одержим чужим духом и для дочери языческого севера такая судьба представлялась куда как худой.

После каждого дарения света юноша ослабевал. Пусть не так сильно, как в Алиостре, но слабость была явной, она отражалась на его лице, переходила в телесную худобу. Оби нуждался в отдыхе, однако, отказывался от него и требовал гнать коней дальше. Он раскачивался в седле и несколько раз едва не упал, плохо ел, тяжело просыпался, был квёл и медлителен, пока не приходило время сиять. Улва с Исварохом пристально следила за ним и, когда наступило время полного истощения, не растерялась.

Это произошло, в городе под названием Церрицина. Тот открылся путникам в виде мрачного, тёмного места, задыхающийся в дыму горящих тел. Очередная обитель зловонья и смерти на памяти Улвы. За пределами городских стен выстроились папские войска, не позволявшие никому покинуть Церрицину, однако, они не могли задержать мессию. Когда он подъехал, врата открылись перед Обадайей, а за ними были испуганные до ужаса люди с изуродованными душами, которые алкали света. Юноша прошёл по кривым улочкам до кафедрального собора, созвал общую молитву и произвёл очищение. Когда было свершено и небо просияло, а белоснежные голуби облюбовали крыши домов, Оби упал в руки Улвы. Исварох со скоростью молнии обнажил мечи и безумно закричал, чтобы никто не смел приближаться. В приступе иступлённого благоговения южане могли просто растерзать Оби на кусочки.

Они укрылись в соборе и не выходили, пока мессия хоть немного не восстановился, а дальше ехали уже на скоростном экипаже. Оби пытался спорить, но остальные не желали слушать.

///

Около полудня трое встретили разъезд пограничной стражи. Усталый грязный, очень суровый лейтенант с глазами полными боли, подорожную грамоту смотреть не захотел. Слава Обадайи опережала его.

Военный покинул седло и попросил у мессии принять исповедь. Оби спокойно кивнул и отвёл его подальше от дороги, где вместе с офицером опустил колени на холодную землю Слушал молча и долго. В конце юноша возложил мужчине на голову руки и что-то коротко проговорил. Лейтенант вернулся к дороге, в грязи на его лице пролегли дорожки слёз, руки подрагивали, но Улва заметила, как распрямились плечи, насколько легче этому человеку стало двигаться.

Следующий солдат отправился на исповедь.

Обадайя выслушал их всех, все полтора десятка, забрал тяжесть сердец и благословил. От эскорта отказался, но спросил, сколько осталось до границ Эстрэ?

– Вы на ней прямо сейчас, владыка, – ответил лейтенант, глядя с тихим, фанатичным благоговением. – За тем изгибом стоят пограничные столбы, а дальше – папские владения. Держитесь тракта и скоро увидите по правую руку постоялый двор. Надёжное гостеприимное местечко для путников и пилигримов. Но берегитесь, мы каждый день находим следы пиршества чудовищ, да и лежалым покойникам не спится. Не успеваем сжигать…

– Со мною Господь-Кузнец, радуйтесь, дети, – улыбнулся юноша очень, очень устало. – Я буду молиться за вас.

Стражи сотворили на себе пламенное знамение, Улва стеганула упряжку.

– О чём вы говорили так долго? – крикнула она за спину через некоторое время.

Юноша, чьи глаза слипались, пробормотал себе под нос:

– Тяжёлое время… много страха… грязи…. смерти… души устают, мараются…

Он крепко уснул.

///

Улва ожидала, что, когда они пересекут границу Эстрэ, что-то вокруг изменится. Этой страной правили не конаны, то бишь, короли, а жрецы южного бога, что, по мнению воительницы, было верхом безумия. Но, раз уж правят, насколько отличается их власть? Ей предстояло разочароваться, ведь по обе стороны пограничных столбов царствовала одинаковая поздняя, холодная, серая осень. В канавах также покоились обломки брошенных телег, смердящая стервь завязла в грязи, гнетущий мрак опускался на мир.

– Никакой разницы, – хмыкнула она, выше подтягивая воротник плаща.

Исварох ехал рядом, время от времени выбиваясь вперёд, его скакун дышал паром, копыта цокали по каменной дороге. Вскоре после того, как начало смеркаться, слепец вытянул руку в сторону и помахал ею, Улва стала придерживать лошадей.

– Засада? – Она вытянула из кобуры пороховой пистолет, которым разжилась по пути.

– Нет. Но я чую нежить. Совсем рядом. – Исварох горбился, будто пытался быть ближе к земле, принюхивался.

– Воздух пахнет смертью с тех пор, как нога моя ступила на континент, – проворчала девушка, озираясь, – тут везде такой дух.

– Если тебя преследует дурной запах, куда бы ты ни шла, то, быть может, стоит принюхаться к собственным ногам?

Она разозлилась, слепец весело оскалился.

– Где-то рядом нежить, Улва, я её чую.

– Нам бы место найти для ночлега, – буркнула та неохотно.

Древние инженеры Грогана переняли ремесло у гномов, они тоже могли менять русла рек, засыпать долины и срывать горы, но в том самом месте, отчего-то, решили пустить тракт вверх по склону пригорка. Заехав на вершину, Улва окинула грядущий путь, – дорога стремилась в даль меж холмов, сквозь леса, через реки, широкая и очень длинная.

– Вон там, – сказал слепец.

Внизу у подножья пригорка близ тракта был постоялый двор. Улве показалось на миг, что она увидела дом Оби, оставшийся на острове, – множество построек, окружённых высокой стеной.

– Они в осаде, – сказала она.

– Что именно ты видишь?

Дева-воительница давно поняла, что чувства Исвароха имели совершенно определённые границы. Он знал обо всём, что происходило вокруг него, но не мог знать далеко.

– Улва!

– Прости, – вырвалось у неё.

– Соберись.

– Просто… не привыкла я к тому, что мёртвые ходят. Это только в сказках бывает… Это неправильно.

– Ты права, – сказал Исварох тихо, почти ласково, – мёртвые должны быть погребены по тем или иным обычаям. Сейчас каждый день гибнут тысячи, и некому их похоронить, или хотя бы уничтожить. Полог ужаса и отчаяния сгущается, негативной энергии становится так много, что она поднимает трупы. Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Не дурная.

– Знаю. И, как уже было сказано, это неправильно, Улва. Я был создан для того, чтобы возвращать мёртвым покой, и я намерен заняться этим. Сколько их?

– Больше полусотни…

– Есть необычные?

– Это ожившие трупы, что в них вообще может быть обычного?! – воскликнула северянка.

– Тише, – попросил Исварох, – они плохо видят, но хорошо слышат и всегда идут на голос. Звуки человеческой речи, тёплое дыхание, всё это привлекает оживших. Приглядись, есть ли среди трупов слишком большие? А слишком быстрые? Звероподобные? Некроманты многое могут сделать с таким податливым материалом.

Она действительно пригляделась, насколько позволял свет.

– Один. Он в полтора раза выше и почти втрое шире самого крупного из прочих.

– Значит, либо гогол[30], и тогда где-то рядом прячется некромант, либо просто оживший мохобород. Я предпочёл бы второе, но и с первым справлюсь.

Исварох сошёл на землю, снял и перекинул через седло плащ, привязал уздечку к борту экипажа.

– Пригляди за мальчиком, а когда я дам знак, спускайся.

– Тебя порвут в клочья, старик! – воспротивилась она. – Я не побоюсь ни одного живого врага, но мёртвые… лучше объехать!

– Нужен ночлег, помнишь? Тепло, пища. Он слишком быстро истощает себя, проводя божественную энергию, мальчику нужен отдых без тряски и холода.

Она не смогла возразить на это.

Сначала мечник шёл неловко, его мышцы затекли от долгой езды, приходилось разминаться по пути. Благо чудные доспехи были как вторая кожа, он не снимал их почти никогда. Лёгкость движений вернулась, походка стала неслышной, Исварох потянул из-за спины клинки. Они были очень длинны и вышли целиком лишь благодаря особой конструкции ножен. Две полосы сверкающей стали, заточенной до невероятной остроты.

Постоялый двор напоминал осаждённую крепость, беспокойники слонялись вокруг, из их глоток доносилось тихое завывание. На стенах виднелись люди с оружием, которые стали кричать, когда заметили мечника. От их голосов мертвецы зашевелились быстрее, заскребли в толстые брёвна, завыли громче прежнего.

– Убирайся отсюда! Эй, ты! Слышишь?! Господь всемилостивый, ты что, безумен?!

– Да у него же повязка на глазах!

– Уходи!

Слепец продолжал идти прямо на толпу. Он был уже совсем близко, но беспокойники словно не замечали человека. Только один, огромный бородатый труп на расстоянии пяти шагов уставился на Исвароха, раскачиваясь. Права рука заметно больше левой, широкие плечи, огромный рост, при жизни был кузнецом.

– Гладко лезвие скользит, – запел мечник, – сверху-вниз, сверху-вниз, гладко лезвие скользит, ото лба до паха.

Услышав речь, труп застонал и как мог быстро ринулся вперёд. Исварох сместился влево, один меч срубил толстую руку, второй – голову. Плохо. На обычного мертвеца следовало тратить не более одного удара, иначе с такой стаей пришлось бы возиться часами. Два удара, – допустимо, но плохо. Он закостенел, потерял хватку за время своего бегства от смерти. Утраченное должно вернуться, иначе…

– Гладко лезвие скользит, сверху-вниз, сверху-вниз, гладко лезвие скользит ото лба до паха.

Беспокойники оборачивались и шли на него; с хрустом и чавканьем работали мечи. Точные удары разделывали тела, выбивали искру, проходя сквозь кости, свистели; ни жир, ни кровь не задерживались на безукоризненном металле. Одного за другим он разрубал беспокойников, повторяя нехитрую строчку, каждое следующее движение было гармоничным продолжением предыдущего и плавно перетекало в следующее, ни одна мёртвая рука не могла дотянуться до мечника.

Так и длилось, пока на суету не обратил внимание гигант. Он ринулся на Исвароха, сминая прочих, размазывая огромными ступнями. Грязная, тёмно-зелёная борода, посеревшая и порядком порванная кожа, обкусанная плоть; местами виднелись кости.

«Всё-таки мохобород,» – подумал слепец, не ощутив никаких следов магии в новом трупе. Наверняка этот несчастный гигант стал жертвой беспокойников, его порядочно съели, прежде чем тело поднялось. Одна рука плохо двигалась, а значит, сухожилие пострадало; главные мышцы сохранились, хотя и окоченели частично. Гигант хрипел сквозь отверстия в груди, огромные кулачищи с воем разрывали воздух, из разорванного брюха торчали посиневшие потроха.

Первый удар пришёлся в бок, рассекая наружную косую мышцу и одну из широчайших мышц спины, – мохобород сильно окривел, а мечник уже был за его спиной и разворачивался. Второй удар прошёлся вдоль позвоночника, отделяя левую трапециевидную мышцу вплоть до пояснично-грудной фасции, разрубая лопатку и рёбра. Вот это оказалась та ещё работёнка, ведь мышцы были тверды как древесина, а кости мохобородов превосходили человеческие толщиной и прочностью в разы. Гигант стал двигаться заметно хуже, но сразу добить его не вышло, ведь мелкие беспокойники не ждали очереди, а нападали со всех сторон. Это дало мохобороду время развернуться, он с трудом поднял руки, раскачиваясь; мечник пронёсся у него в ногах, подрубая сухожилия. Туша завалилась ничком и ещё шевелилась, когда сдвоенный удар отделил голову от шеи.

Исварох зачистил окрестности без особого напряжения, он просто делал то, для чего был создан, – погребал непогребённых. В некотором роде. Мечи так и мелькали, пока вокруг не осталось ни единого беспокойника. Было уже темно, однако, слепец поднял клинок и каким-то образом смог преломить в сторону пригорка один из закатных лучей солнца.

– Откройте ворота! – крикнул он слегка охрипшим голосом, – нам нужны кровати, горячая вода, пища, и всё гостеприимство, которое у вас найдётся!

///

Спустя два часа они с Улвой сидели в одной из комнат на втором этаже. За стенами постоялого двора опустилась ночь, ворота вновь были заперты, а внизу, в общем зале слышались голоса. Неподдельное облегчение, веселье. Многие из путников уже не верили, что смогут выбраться. Воинские разъезды, на которые они надеялись, всё не появлялись, поток беженцев, некогда текший без остановки, иссяк. Казалось, что об этом месте забыл весь мир. Пока не явились трое.

Улва отскребла себя в горячей ванне и почувствовала невероятное облегчение. Она никогда не была чистюлей, но всё же недели бесконечного пути и Оби, постоянно спешащий на юг, смогли вымотать даже северянку. Приятно было остановиться хотя бы ненадолго.

Потрескивали в камине дрова, Исварох закончил чистить доспехи от мёртвой крови, мечи были рядом, сам слепец остался в грязном исподнем, своего рода шерстяной пижаме с короткими рукавами и штанинами, которой тоже требовался уход.

– Ты мыться-то будешь, Ис?

– О, слышу, у тебя неплохое настроение, Улва. – Слепец ухмыльнулся. – Как говаривал один из моих учителей: «К чему мыться, если потом опять станешь грязным?»

– Его не очень любили, да?

– Было трудно дышать рядом, верно. А другой учитель настаивал: «Сначала позаботься о лошади, доспехах и оружии, потом – о себе». Разумеется, если только ты не был ранен и не нуждался в быстрой помощи.

– Всё лучше, чем наставления моего: «дыши так, да не так, а так, не так, ты дышишь неправильно!» – Улва презрительно сплюнула в огонь сквозь щель между резцами.

– Чему-то он тебя всё же научил. Когда ты начинаешь бешено нападать, это впечатляет. И всё благодаря дыханию? Удивительно.

– Плевать! Раз это не помогает победить тебя, то какой толк?

– И всё же ты делаешь успехи.

С тех пор, как слепец закончил вырезать деревянные мечи, они с Улвой то и дело сходились в учебных поединках. На родине она думала, что умела драться. И действительно умела, только с такими же, как сама, – простыми смертными. Этого всегда было достаточно, однако, оказалось, что слишком мало для большого мира. А Исварох был щедр на уроки, терпелив, и обладал талантом наставника.

– Сейчас я пойду мыться, а тебе принесут поесть. Проверь еду на яды, как я учил, реактивы у меня в сумке. Когда вернусь, поем сам, а ты помоешь мальчика. Я не вижу твоего лица, но представляю его сейчас. Постыдилась бы, не ребёнок уже.

– Да ладно, к нему грязь не липнет…

– Духовная разве что. В конце концов он твой брат, а не мой.

– Он мне… – Улва осеклась. – Да, надо его помыть.

– А позже позанимаемся.

* * *

День 25 месяца небориса (XI) года 1650 Этой Эпохи, центральная область Эстрэ.

С тех пор как троица пересекла границу Эстрэ прошло много времени, Обадайя продолжал гнать своих спутников на юг, оставляя за спиной шлейф чистоты, пробуждая колокольные голоса, поднимая дух надежды.

Правда, не всегда юноша успевал.

Перед глазами Улвы всё ещё стоял горящий Жиссак. Город, в котором жили когда-то десятки тысяч людей и стояли сотни храмов, пылал в ночи так жарко, что окружающие земли шли трещинами.

С начала мора селения и даже города, взятые в тиски карантина, порой вымирали под корень. Те, кого не убивала Пегая, становились добычей чудовищ, каким-то образом проникавших внутрь. Со временем в таких местах не оставалось ничего живого кроме кишащих тварями гнездовий. Чтобы бороться с ними папская армия стала готовить особые отряды сапёров. Малым числом они проникали в заражённое поселение и незаметно готовили масло, порох, алхимические смеси, яды. Потом разгорался огонь.

Когда троица приблизилась к пылающему городу, поодаль от его стен, прямо на земле, расселось почти полсотни молчаливых зрителей. Три сапёрных отряда, покрытых грязью и кровью, солдаты, проникшие в Жиссак и смогшие вырваться прежде чем сработают заряды. Армия ушла, но они остались, дабы проследить за результатами своего дела.

Обадайя тогда тоже стал поодаль и смотрел на горящий город, слушал треск раскалённого камня, грохот обваливающихся домов и вой чудовищ, оказавшихся в ловушке. Горячий ветер трепал его смоляные кудри, обжигал лицо и глаза, но мессия не прятался. Истончившиеся за время путешествия губы шевелились, будто выводя молитву.

Капитан чистильщиков, тощий до измождения человек со впалыми, небритыми щеками и глазами на выкате, смотрел на Оби. Он ничего не говорил, но почти безумный взгляд был красноречив. Как и все страдающие, этот человек вопрошал: за что?

Улва сильно разъярилась тогда, ей хотелось наброситься на этого южанина, ухватить за глотку покрепче и вбить в пустую голову мысль: один человек пытается нести на своих плечах все ваши беды, козьи дети, будьте благодарны! Тогда Исварох почувствовал угрозу и сместился в сторону, чуть прикрывая солдат плечом. Улва сдержалась.

Но Обадайя со времени Жиссака осунулся ещё сильнее. Теперь его глаза светились почти постоянно, а на костях оставалось всё меньше мяса.

– Впереди застава!

– Что?! – воительница встрепенулась.

– Поводья натяни! – крикнул Исварох. – Гонишь прямо на колья!

Путь был перекрыт земляной насыпью с небольшим, заваленным камнями проходом. Из насыпи торчали заострённые колья, а за ней были солдаты: множество мушкетёров и алебардщиков папской армии.

Застава преграждала путь в большой военный лагерь, что раскинулся по левую руку от тракта. Бесчисленные палатки были поставлены кольцом посреди голого поля, подступы к ним преграждали земляные валы, на которых высились пушки. Все раструбы смотрели внутрь кольца, – на второй лагерь; тысячи шалашей и землянок, над которыми вились чахлые струйки дыма и смрад.

Улва видела такое уже не раз, очередной карантинный лагерь для беженцев: скудный дневной паёк и беспощадное истребление тех, кто попытается сбежать. А внутри тем временем бушует мор.

Экипаж встал, разгорячённые лошади истекали паром и храпели. Прежде чем Улва достала подорожную, Обадайя вышел под смурое небо. Налетели ветра-предвестники зимы, а он не заметил, двинулся к заставе. Солдаты растерялись, но не посмели остановить юношу; монахи, бывшие тут же, молча последовали за ним.

Обадайя шагал меж палаток, мимо полевых конюшен с тощими лошадьми, и таких же тощих солдат. При его появлении огонь в кострах разгорался ярче, усталые серые лица прояснялись, волна голосов катилась следом. Когда он подошёл к большому шатру в чёрно-белую полоску, полог был откинут и над мессией вырос человек в красном стёганом кафтане.

Он был высок и обладал статью могучего воина. Уже старый, но ещё очень сильный муж с гладко обритым скальпом и огромной бородой, что лежала на груди грязно-белым щитом. Жестокое лицо покрывали морщины и шрамы, на толстых пальцах блестели самоцветные перстни, а в поясном кольце позвякивала секира.

– Значит, ты и есть, – сказал муж, глядя в горящие глаза юноши, – Молотодержец?

– Истинно, – ответил Обадайя усталым, но чистым голосом. – Я пришёл освободить тебя от скорбной миссии, дитя.

Лучезарное касание пылало на макушке Оби, голоса ангелов переплетались песнью, которая могла лишить рассудка недостаточно чистого человека.

– Прибереги лукавство для слабых, – ответил мужчина, – а крепость моего разума так просто не взять. Идёт молва о втором пришествии, о великих чудесах. Но для меня, мальчишка, всё это пустой звук, пока не будет вынесено решение Конгрегации по делам Чудотворства, которое подтвердит Папа. А этого не случится, ведь Папа при смерти, чем и пользуются подобные тебе лжецы.

– Ваше Высокопреосвященство… – попытался заговорить один из монахов.

– Молчать, глупец! Что вы устроили здесь?! Презренные твари! Я налагаю на вас епитимью и обет молчания!

– Я снимаю сей обет, – возразил Обадайя спокойно. – Прошу, Родриг, просто не мешай твориться Божьему Замыслу. Этого будет достаточно…

Лицо старого воителя исказилось от гнева и презрения.

– Сколько лет хожу под небом Господним, а такого наглого сопляка ещё не встречал. Заковать его! Инвестигация разберётся!

Шатёр сторожили два солдата огромного роста. Они держали на плечах утяжелённые мушкеты и владели сумками, полными гренад, – гренадиры, элитная пехота папской армии.

Исварох и Улва были уже рядом, они обнажили мечи, когда здоровяки взяли оружие наизготовку, но прежде чем пролилась кровь, Обадайя возвысил голос:

– Коль истинно веруете в Господа нашего Кузнеца, то узрите мою правоту, дети.

Гренадиры замерли, но лишь на пару ударов сердца, а потом их тяжёлые руки легли на плечи старика.

– Не сопротивляйтесь, монсеньор, – попросил один.

– Такова воля Господа, – сказал другой.

– Мятеж?! Я покажу вам Его волю… я покажу вам Его гнев!

В следующий миг Родриг Кловис дю Тоир обернулся бурей. Он сломал руку одному гренадиру, а из второго выбил дух ударом в грудь, оставив на кирасе глубокую вмятину; драгоценные камни полетели прочь из золотых гнёзд. Секира покинула кольцо и с гулом завращалась в руках старика, но два мечника встали между ним и юношей.

– Прикажи ему, – бросил Исварох через плечо, – пусть прекратит.

– Не могу, – ответил Оби, – лишь истинно верующие способны принять волю Господа.

– Как смеешь ты, бесстыдный еретик?! – взревел дю Тоир. – Я служу делу Его всю свою жизнь! Я кардинал Амлотианской Церкви! Ко мне солдаты! Мятеж!

– Дитя, – устало молвил Обадайя, – твоё упрямство стоит слишком дорого. Каждый миг кто-то умирает там, в моровом лагере. От болезни, от голода. У меня нет времени на твои капризы.

– Ко мне!

– Исварох, сей человек не должен погибнуть или быть ранен слишком тяжело. Он нужен мне.

Оставив это напутствие, юноша двинулся прочь. Он больше не видел никого и ничего, а солдаты, стекавшиеся к шатру, расступались перед ним, не в силах оставаться на линии взгляда.

– Ты слышал, старик? – воскликнула Улва, обнажая меч из Гнездовья. – Не надрывай сухожилия, просто тихо…

– Именем Господа я нападаю!

Кардинал дю Тоир ударил секирой сбоку, клинки со звоном столкнулись и северянку отшвырнуло прочь; она покатилась по грязи, воя и сквернословя, но оружие из рук не выпустила.

– Не пренебрегай сединой, – крикнул ей Исварох, – ибо с годами копится опыт!

– Именем Господа я нападаю!

Бычья сила и яростный натиск кардинала сделали бы честь многим рыцарям в расцвете лет. Он орудовал секирой наотмашь и с предельным вложением массы, та выла и шипела, визжали сталкивавшиеся клинки. И всё же, это было слишком медленно. Буде дозволено вскрыть буйного старика, Исварох окончил бы поединок меньше чем за десять ударов сердца, а так…

– Не хочешь отомстить, Улва?

Слепец уклонился от очередного удара и ловко протанцевал в сторону, – перемазанная и злая как росомаха северянка заняла его место. Воительница набросилась на южанина с первобытным рёвом, обрушилась Дыханием Первым, рубя что безумная. Даже столь опытный воин как дю Тоир не ожидал подобного от жилистой девчонки втрое его легче. Но Улва привыкла биться с теми, кто превосходил её, она познала бессилие, раз за разом сходясь в поединках с отцом, – таким же огромным и беспощадным тираном. В лёгких разгорался огонь, жар тёк по мышцам и связкам, росомаха теснила медведя, безудержно яростная, бесконечно свирепая, наступала и наступала, пока не отпрянула вдруг.

Она отпрыгнула на несколько шагов, остриё меча, зажатого в обеих руках, подрагивало. Налитые кровью глаза Улвы лезли из орбит, рот был широко распахнут и с хрипом выпускал пар, – Дыхание Первое выматывало.

– Тебе нужна помощь? – спросил Исварох.

– Я… сама… – прохрипела дева, – свалю… его…

Старик оправился, его распирало от гнева, голый череп расчертили вздутые вены, глаза наполнились кровью, рык доносился из глотки. Он казался ещё больше себя прежнего.

Улва встала к противнику вполоборота, левым плечом вперёд, широко расставив ноги. Меч был уложен на левое же плечо, указывая остриём на противника, и сжимали его скрещённые на груди руки, – правая ближе к гарде, а левая у навершия. Исварох называл эту стойку «Обещанием Гнева», и говорил, что она непригодна для битвы с чудовищами, но придумана против людей. Не атакующая стойка, а защитная, готовящая контратаку. Впервые в своей жизни яростная дочь Оры не рвалась нападать, но готовилась обороняться.

– Именем Господа, – проревел кардинал дю Тоир, – я положу конец этому безумию! Нападаю!

Он ринулся в наступление, вращая секиру; меч из Гнездовья пришёл в движение.

///

Обадайя оставил позади земляные валы с пушками и шагал теперь к валам морового лагеря, – собранным из мёртвых тел. Несчастные, оказавшиеся в ловушке, вытаскивали своих мертвецов на задворки, смрад был оглушающим. Но юноша продолжал идти, минуя трупы тех, кто пытался сбежать и был застрелен. Он отпускал им грехи посмертно, молился, говорил с Небесами и слышал ответы в сонме голосов под сводами черепа.

Юноша пересёк трупный вал и оказался в лагере. Он шёл и заглядывал в глаза выжившим, чувствуя их страх, гнев, мольбу, горечь. Безразличие. Многие погибли духовно, хотя продолжали дышать. Внутренний огонь может угаснуть в сырости и мраке, когда надежды больше нет, а жизнь слишком мучительна. Такова она, высшая форма отчаяния.

В центре лагеря обосновались монахи-яковиты. Их коричневые хабиты с изумрудными поясами давно превратились в бурые от крови обноски, смрадные, кишащие вшами, местами сросшиеся с кожей. Измученные и истощённые, эти братья блюли обеты: исцелять, облегчать страдания, провожать умирающих. Дарованная им свыше сила не могла справиться с мором, но яковиты продолжали служение. В продуваемом всеми ветрами госпитале под полотняными навесами, они ходили между лежанками словно призраки, давая угасающим воду. Во имя спасения великого множества все эти люди были обречены.

Обадайя встал среди ужаса и уныния, среди смерти и смрада, огляделся. Он прозревал намного больше, чем его бывший наставник, следил не только за духами природы, но и за многими злыми тварями, пришедшими на пир мучений. Среди людей скользили смертные тени, отделявшие души от тел, хватали свою добычу демоны Пекла, возносили праведников светлые ангелы.

Он видел среди миазмов бледную женщину. Высокая, худая, сонная, с восковой кожей, блеклыми глазами и влажными как при лихорадке волосами. Она стояла там, не далеко и не близко, босыми ногами в грязи и кровянистой жиже. Облачённая в мужское платье, – камзол, сорочка, жилет и бриджи, – всё белое и влажное, слегка заплесневевшее словно от дурного хранения. Женщина держала за спиной торбу и спокойно взирала на юношу. Ей было известно, что сейчас произойдёт.

– Здесь тебе больше места нет, – сказал он.

– Делай, что должен, богоизбранный, – ответила та, что звалась Сеятелем, и носила в торбе все болезни земные.

Обадайя поднял очи горе и провозгласил:

– Господи! О милосердии молю! Об очищении и возрождении молю! Об изгнании скверны молю! Господи, услышь нас, о Господи!

Пасмурное небо стало светлеть, серые тучи расходились, открывая путь солнцу. Теплеющий воздух наполнялся звоном невидимых колоколов, пелись хоралы и всюду торжествовала жизнь. Те, кто умирал, наполнялись силой и поднимались, а те, кто уже умер, сыпались прахом.

Глядя на всё это, Сеятель улыбнулась и свистнула. На зов хозяйки примчалась лошадь, – пегая кобыла, тощая, измождённая, с жижей, капающей из ноздрей и беззубого рта, полуслепая, битая оводами, изъязвлённая. Женщина вскочила на облезлую спину Поветрия и поскакала прочь.

Тем временем потоки божественной благодати растекались, обращая грязь плодородным чернозёмом, взращивая на нём травы и цветы; фруктовые деревья поднимались посреди осени, и летние птицы пели на их ветвях. Охваченные благодатным духом люди смеялись и плакали, вознося хвалу Небесам, они шли среди деревьев, которые сами вкладывали сочные плоды в ладони страждущих, пили из хрустально чистых ключей, тянули руки к нежному солнцу и испытывали блаженство. Огонь многих тысяч душ разгорелся вновь.

Мессия окинул взглядом содеянное и увидел, что было это хорошо. Его тело казалось невесомым, почти не чувствовалось и не жило. Обадайя выжал себя без остатка этому чуду, истончился, почти исчез. Его веки опустились.

Глава 18

Ретроспектива.

Рогатый змей, оказался великолепным ездовым зверем. Он нёсся по горным дорогам и отвесным скалам вверх, перемахивая через реки и даже небольшие пропасти. Зиру рассудила, что привлекать к себе внимание гномов неразумно, уж слишком велика их сила на Хребте, поэтому днём моккахины искали убежище, а ночью вновь устремлялись в путь.

Скоро выяснилось, что время от времени фамильяр и его хозяин нуждались в подкреплении сил. Как поведал колдун, держать Рокурбуса столь большим и быстрым нелегко, на это уходит много тёмной гурханы. Чтобы пополнить запасы Эгидиусу подходила любая сильная негативная энергия, но лучше всего, разумеется, были жертвоприношения. Когда наступало время, Зиру посылала моккахинов на поиски подходящей добычи.

Для утоления голода, как правило, требовалось одно небольшое уединённое селение на несколько сотен душ, такое, что можно было опустошить его за ночь. Благо, в укромных уголках Хребта всегда можно было найти что-то подходящее.

Когда опускалась ночь моккахины выдвигались на штурм. Для них не были преградой никакие стены, никакая стража, эти убийственные тени существовали ради того, чтобы творить своё ремесло быстро и тихо. Они запускали колдуна внутрь, Эгидиус проходил к самому центру поселения, а там из тени его плаща появлялись Пустоглазые. Начиналась священная гекатомба. Твари нападали на жилища, вытаскивали добычу из тёплых постелей, тащили наружу. Всюду царствовал хаос.

Эгидиус был жесток со смертными, зачастую он выращивал чёрные «деревья» без листвы, которые хватали добычу, пронзали её и поднимали над землёй. Но не убивали. Медленная агония приносила больше пользы.

Каждый раз действо будоражило Зиру столь сильно, что она искусывала губы в кровь.

Когда-то великий Шивариус решил, что его дочь обязана приносить пользу Ордену Алого Дракона. Поскольку магический дар обошёл её стороной, волшебник передал Зиру моккахинам, наказав обучить всем тайнам их ремесла. Убийцы справились великолепно, сказалась природная предрасположенность ученицы. Однако же, чего не понимал отец, чего не понимали наставники, – для неё акт лишения жизни был очень личным, очень волнительным переживанием, а не ремеслом. Зиру любила тот момент, когда тело жертвы напрягалось в предсмертной судороге, а потом обмякало бессильно и глаза теряли блеск. Это было самым интимным чувством, что ей доводилось испытывать. Не говоря уже о снах, которые она стала видеть после четырнадцати лет. О страшных… нет, о волнительных снах.

Сперва она боялась, но потом видения захватили её. Там Зиру ступала по земле, оставляя чёрные следы, видела руины великих городов и корчащихся в агонии смертных, упивалась их воплями. Сны позволяли ей быть свободной, терзать не только тела, но души, убивая детей на глазах у родителей, а родителей на глазах у детей, заставлять их поедать плоть друг друга в отчаянной попытке выжить. Сны показывали Зиру раскрашенный кровью мир с высоты великой горы костей; этот мир был пуст. Там она полностью владела лицом, и дышала спокойно, умиротворённо, зная, что ничего живого в Валемаре не осталось.

Захваченная этими мыслями, однажды она присоединилась к сбору гурханы и остановилась, лишь когда рядом некому стало кричать. Тело подрагивало, будто по нем блуждали маленькие молнии, кровь, покрывавшая её с головы до ног, была чужой; когти блестели от жира. Зиру тихо застонала; воспоминания о последних часах были размыты, почти ничего не достигло разума сквозь сладостный делирий бойни.

Эгидиус возвышался посреди разрушенного поселения, разрушенных жизней и судеб. Он опирался на посох Архестора и глядел снулым взглядом. Её лицо заволновалось, один спазм за другим коверкали и без того ужасный образ, частицы радужки растекались по склерам, пульсируя цветами, челюсти мелко постукивали от постоянно изменяющегося натяжения кожи. Оказалось трудно задавить этот тик.

– Кажется… меня… немного занесло… я… я…

– Были очаровательны, – сказал колдун.

– Очаро…

– Я наблюдал за вами, прекраснейшая госпожа, за тем, какая вы, когда свободны от эфемерных оков. Это было очаровательно. Я восхищён.

Они стояли друг перед другом, очень близко, пара отверженных, ужасающих и отвратительных существ; он, полный чужих страданий, и она, покрытая чужой кровью. Тогда Зиру впервые не чувствовала одиночества, которое преследовало её всю жизнь.

– Я готов отправляться в путь, прекраснейшая госпожа.

* * *

Так они добрались до одного из величайших городов-крепостей Кхазунгора, – сияющего Охсфольдгарна. На исходе холодного дня, в опускавшемся мраке Зиру и Эгидиус пришли в лавку с пустыми витринами. Старый гном сидел за прилавком, его лицо и руки были исписаны рунами; взгляд посуровел, когда госпожа убийц откинула капюшон.

– Что ты здесь делаешь, девочка-чудовище?

– Пришла заменить кое-что, старый грубиян, – проскрежетала она.

Казалось, в ужасном голосе тогда почти не было злобы.

– Хм, разве же я не снабдил тебя дополнительным комплектом?

– Он остался… далеко отсюда. И я знаю, что тебе было очень щедро заплачено за хранение ещё одного комплекта. Он мне нужен! Левая рука, если точнее.

Бородач вздохнул.

– Пойдём в мастерскую, сюда. Но тихо. Не хочу, чтобы жена видела вас, у неё слабое сердце.

Гном работал быстро и умело, так что вскоре все члены Зиру были на месте. Она ушла, не прощаясь.

– Этот нелюдь ковал все мои протезы, – скрежетала госпожа убийц позже, ступая по внешней стене города, – и присоединял их. Процесс всегда болезненный, даже если его проводит такой мастер, но он делал всё настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

– Благодарю, что поделились, прекраснейшая госпожа. Я польщён вашим доверием.

– Пустое. Пора отправляться, мне не терпится скорее достичь Индаля.

* * *

Отряд спустился на равнину и стал двигаться по обширному краю, известному как Вольные Марки.

Зиру поменяла прежний уклад, ибо в краю, где правили вампиры, ночью следовало прятаться, а днём, – странствовать. Рокурбус двигался стремительными рывками, а госпожа убийц могла ближе изучить эту необычную страну.

Поселения в Марках казались ненастоящими. Слишком много симметрии, слишком идеальная чистота, слишком одинаковые люди. Одинаковые постройки, одинаковое устройство улиц, форма крепостных стен. Живые обитатели, безукоризненно чистые, облачённые в одинаковую одежду, одинаково ходили в ногу, и весь этот уклад был продиктован природой господ.

Высшие вампиры издревле страдали ментальными хворями. Они всегда стремились к порядку и равновесию, не могли пройти мимо рассыпанного проса, чтобы не собрать его по зёрнышку, раздражались от мельчайших изъянов в чём-либо. Подчинив себе огромные земли и миллионы жизней, дети Карохаша[31] всё устроили сообразно своим причудам и жестоко наказывали всякое нарушение. В Вольных Марках не было разбойников, воров, убийц либо иных смутьянов, – любой ослушавшийся человек немедленно отправлялся на «кровавое доение», а после его тело присоединялось к ордам упырей, что обитали в подземных городах-гробницах.

Отряд Зиру и Эгидиуса пересёк Марки с северо-запада на юго-восток, стремясь поскорее достичь границы Сайнайского царства. Оставалось сделать лишь ещё один дневной рывок, однако, сначала, следовало пережить ночь.

Они нашли убежище в скальных пещерах. Вокруг раскинулись убранные к зиме поля и, судя по следам, раньше убежищем пользовались пастухи. Ароматы сырости и овечьего помёта создавали незабываемый букет, но всё лучше, чем оставаться под ночным небом. Поблизости был большой город, чьего названия путники не знали. Его окружали аккуратные предместья с мощёными дорогами и одинаковыми прямоугольными наделами.

Зиру выбрала место рядом со входом, где пахло не так густо; колдун составлял ей компанию.

– Мы движемся быстрее, чем я представляла.

– Равнина, прекраснейшая госпожа, – прошептал Эгидиус, – пока что нам везёт, власти проявляют сонливость. Скоро окажемся в Сайнае, двинемся ближе к восточной границе, а потом, не сомневайтесь, я доставлю вас в Индаль.

– М-м-м, а телепортироваться ты не умеешь?

Пальцы колдуна, державшие посох, поочерёдно разжались и сжались вновь.

– Увы, летать, телепортироваться на далёкие расстояния и строить порталы я не умею. Никогда не умел. Фактически Телепортация, – моё заклятое заклинание.

– То есть то, которого ты не можешь выучить?

– Выучить нетрудно, но покорить невозможно. Прошу прощения за эту слабость.

Её скрежещущий смех звучал почти терпимо, а темнота скрыла судорогу, исказившую лицо.

– Не стоит, о Эгидиус Верный, без тебя не найти бы мне пути. Скажу искренне, знание о том, что есть досягаемая цель, опьяняет меня сейчас. Страшно жить без неё.

– Ваш великий отец умел это: показывать пути, задавать цели.

– Наполнять смыслом, – понимающе дополнила она. – Он позволял нам быть и чувствовать себя нужными, – вот, в чём заключался его великий дар, а не только в магии.

Молчание стало затягиваться госпоже убийц показалось, что колдун перестал её слушать.

– Эгидиус?

– Спрячьтесь в пещере, прекраснейшая госпожа. Со стороны города что-то приближается.

Она быстро вскочила и бросилась к старой яблоне, что росла неподалёку от входа. Через миг Зиру оказалась на самых высоких ветвях и как смогла попыталась рассмотреть окрестности. Дорога бежала вдалеке от их убежища, огни города мерцали ещё дальше и ночь казалась тихой.

– Ты не ошибаешься?

– Что-то приближается, пока не знаю, что, но это может быть опасно. Прошу, позвольте мне встретить его.

– Я сама – опасность, – скрежетнула Зиру.

– В краю, где правит высшая нежить, – прошептал Эгидиус Малодушный, – угрозу нужно воспринимать несколько иначе, прекраснейшая госпожа.

В его словах была истина, но госпожа убийц не спешила бежать и прятаться. Она пробыла на дереве до тех пор, пока не расслышала грохот копыт в отдалении. Эгидиус, тем временем, прозревал сквозь темноту и следил за кавалькадой. Всадники свернули с дороги и направились к скалам, где укрылся отряд.

Семеро, все очень рослые и массивные, верхом на огромных чёрных конях; все в тёмно-алых доспехах, напоминавших ни то чешую, ни то освежёванную плоть. На головах всадников были высокие конические шеломы, украшенные крыльями летучей мыши по сторонам, к сёдлам крепились ножны длинных мечей, а за спинами развевались плащи цвета ночи. В глазах горела жажда крови.

– Прошу вас, прекраснейшая, отойдите, это Красные Клыки.

– Ты прав, смертный, – пророкотал тот из вампиров, чьи латы были украшены особенно искусно и дорого, – перед тобой лучшие воины всего вампирского рода! Пади ниц!

– Склоняюсь перед вашим величием, о бессмертные. – Эгидиус поклонился, но не слишком глубоко.

– Наглая тварь, – выплюнул другой вампир, раздвигая чёрные губы в оскале. Его клыки увеличились втрое, а глаза разгорелись ярче.

Предводитель движением плеча унял сорочинам и высунул длинный бледный язык. Прежде чем спрятаться тот некоторое время шевелился как червь, пробуя воздух на вкус.

– Чувствую испорченную кровь и тлен. Ты колдун, а она… даже не знаю…

Горящий взгляд задержался на Зиру, и та испытала приступ страха, – госпожа убийц всегда боялась тех, кто не боялся смотреть ей в глаза. Кроме, разве что, Эгидиуса.

– Известно ли тебе, колдун, из-за чего мы, благородные рыцари, были посланы сюда?

– Вероятно, из-за ущерба, который я причинил поголовью скота, – предположил Эгидиус.

– Верно!

Вольные Марки были очень большой страной, так что Рокурбусу не единожды потребовалась пища. Несколько аккуратных селений опустели навсегда чтобы отряд смог забраться так далеко от Хребта.

– Вы пронеслись по землям многих маркграфов, – высокомерно отчитывал бессмертный рыцарь, – убивали скот, который вам не принадлежал и скрывались прежде, чем вас успевали покарать. Весть о ваших злодеяниях, – воровстве и оскорбительном неуважении, – достигла моего сюзерена, благородного владыки Керенса. Я, Форбаг из Красных Клыков, послан в качестве судьи, а потом, несомненно, и палача.

Ладони вампиров-рыцарей, легли на эфесы мечей, глаза пылали, а рты кривились в оскалах. Они не слишком старались прятать свои чудовищные черты под благообразными личинами.

– Закон суров, но на то он и закон, – прошептал Эгидиус. – Мы виноваты во всём, что было предъявлено, благородный Форбаг и примем ваше правосудие, если владыка Керенс не изволит простить нас. Разумеется, мы приносим всему вампирскому роду в его лице наши нижайшие извинения, а также предлагаем скромную компенсацию за каждого потраченного пищевого раба. Золотом.

Вампир не ответил, только алое свечение глаз немного угасло, что значило, – он мысленно говорил со своим господином. Наконец ответ был получен:

– Неприемлемо! – отмахнулся Форбаг чванно. – Было нанесено оскорбление чести высокородных владык ночного мира! Попытка сгладить сие презренным металлом лишь усугубляет вашу вину, смертные!

– Две цены за каждого пищевого раба? – предположил колдун.

– Три, – рот вампира стал шире, – но я сомневаюсь, что ты сможешь…

Посох Архестора приподнялся и ударил оземь, – в клубах дыма появился большой окованный железом сундук.

– Соблаговолите проверить, о благородный, золото настоящее, – не иллюзия. Я всегда ношу с собой небольшой запас, именно для таких случаев, – прошептал Эгидиус едва слышно. – Смею уповать, что милостивый владыка Керенс позволит нам продолжить путешествие?

Один из рыцарей покинул седло, затем поднял крышку сундука и погрузил пальцы в золотые монеты. Будоражащий звон некоторое время разносился по окрестностям.

– Оно настоящее.

Закрыв сундук, вампир легко поднял его на плечо, а затем также легко вернулся в седло. Тяжесть, способная раздавить взрослого человека и сломать хребет лошади, ничуть не помешала ему.

– Что ж, – протянул Форбаг, – сегодня удача была на вашей стороне. Можете убираться прямо сейчас, или дождаться утра, как угодно. Никто не станет чинить вам преград в землях владыки Керенса, покуда вы не трогаете его стада.

– Мы усвоили урок, – вновь поклонился Эгидиус.

– Тем лучше для вас, – улыбнулся вампир. – Что ж, эта ночь оказалась несколько разочаровывающей, мы были готовы вершить казнь, а не торг. Но такова воля владыки. Если не секрет, то куда вы так спешите, смертные?

– Увы, благороднейший Форбаг, это секрет прекраснейшей госпожи, которую мне выпала честь сопровождать. Но уверяю, скоро мы покинем пределы Марок…

– Прекраснейшей госпожи? – Горящие кровавой жаждой глаза обратились на Зиру, которая напряглась, чтобы не выдать страх. – Этого… существа? Это женщина?! – Вампир захохотал. – Что ж, если ты так говоришь! Хотя я видывал упырей менее уродливых, чем это существо!

Остальные подхватили настрой предводителя и ночь наполнилась удалым гоготом, который вдруг очень резко оборвался, – это Эгидиус Малодушный ударил по рыцарю Чёрным Шипом, расколол шлем и снёс полголовы. Уцелевший глаз Форбага мигнул несколько раз, но не потух; череп и шлем немедленно восстановили целостность

– Мне плевать, что на тебя нашло, колдун, однако, я рад, что сегодня прольётся кровь.

Сундук с золотом упал на землю и семь мечей покинули ножны. Зиру, подхваченная мыслесилой колдуна, очутилась в пещере и вход перекрыла чёрная стена. Ужасная женщина бросилась на преграду с обнажёнными когтями, но даже руническая сталь гномов не смогла оставить на ней след.

Вампиры тем временем набросились на колдуна, их мечи рубили его череп, грудь, руки, пронзали и потрошили, но всякий раз вместо крови из ран тёк чёрный дым, а повреждения исчезали. Рыцари превратились в вихри, однако, это не помогло, – они словно рубили воздух.

– Я зачарован, – поведал Эгидиус безразличным голосом. – Никакой народ о котором я знаю, не способен сотворить оружие, которое мне навредило бы. Ни человек, ни эльф, ни гном, ни вампир, – никто. Если вы не владеете магией Света, можете прекратить пытаться. Ваше оружие бесполезно.

Со стороны раздалось громкое шипение, – рогатый змей Рокурбус явился к хозяину с ночной охоты. Фамильяр атаковал вампиров-рыцарей, разметал их, стал плеваться кислотой, крушить длинным хвостом и насаживать на рога. Увы, он смог перебить лишь колдовских лошадей, когда сами Красные Клыки уцелели. Они яростно бросились мстить, и вскоре чёрная шкура дала слабину. Из ран потекла ядовитая кровь, Рокурбус явно чувствовал боль, но не поспевал за нежитью. Владыки ночи метались вокруг змея красными росчерками, они не ведали усталости.

– Ко мне, – приказал колдун.

Рокурбус метнулся к хозяину, уменьшаясь на глазах; он заполз под одежду колдуна, вверх по ноге, обвил тулово и левую руку, голова показалась из рукава. Тело змея напряглось и раздался громкий звук, – суставы Эгидиуса впервые за долгое время задвигались, мёртвые кости заскрипели друг о дружку, сухие мышцы затрещали, растягиваясь. Волшебник стал двигаться как полноценный человек, быстро и проворно, вступил в бой со всей семёркой, вращал посох и метал убийственные заклинаний. Его опять рубили и пронзали, даже швыряли со страшной силой; Эгидиус переломил своим телом яблоню, однако, тут же поднялся и продолжил бой. Сотни ударов прошли сквозь Малодушного, ни один не причинил настоящего вреда, – только боль.

Половина заклинаний Эгидиуса не причиняла вампирам вреда, а остальные просто не могли пересилить бессмертие неживых; из раза в раз Красные Клыки восставали. Колдун знал, какое оружие могло бы упокоить нежить, однако, оно было опасно для него самого, и поэтому Эгидиус им не обладал. Молнии замедляли вампиров, огонь причинял им боль, но всё это было мелочью, помехой, неутомимая семёрка продолжала рубить с бесконечным рвением.

Наконец, рыцари начали меняться, они превращались то в огромных волков, то в отвратительных нетопырей, рвали его клыками, били оглушительным криком, но всё оказывалось тщетно. Даже древняя магия крови, которую применил Форбаг, не помогла, ибо в колдуне уж давно не осталось истинно живой крови. Наконец, когда вампирам надоело впустую тратить силы, они обратились густым красным туманом и навалились скопом. Эгидиус понял, что его пытались поглотить.

– В эту… игру… – прошептал Малодушный, – можно играть… вместе… И у меня… получится лучше… Тьма поглощает!

Его тело превратилось в чёрный дым и две нематериальные субстанции завертелись в безмолвном противоборстве. Они меняли форму и плотность, рассеивались и сгущались, рвали друг дружку и поглощали обрывки. Преимущество постоянно переходило от красного к чёрному и обратно, пока, наконец, чёрное не стало брать вверх. Кровавый туман истощился и семеро вампиров упали на землю.

Они потеряли свои доспехи, покрылись множеством ран, которые затягивались медленно. Даже их ложные личины растаяли, обнажив истинный вид детей Карохаша, – тощих гуманоидов, обтянутых сухой серой кожей, лысых, длинноухих, с провалившимися носами и пастями, полными зубов; кровавая жажда горела уже не так явно в тени мощных надбровных дуг, вампиры были истощены.

– Это всё, на что способны прославленные Красные Клыки? – спросил колдун, частично возвращаясь в материальную форму.

Дым, вокруг него обратился чёрной слизистой массой; длинные отростки, похожие на гигантских червей, поднялись над плечами Эгидиуса и вывернулись наизнанку. Это походило на цветение бутонов, у которых вместо лепестков были сабельные клыки. «Черви» пульсировали, то распахиваясь, то вновь закрываясь, отвратительные, ужасные… голодные.

– Я не могу вас убить, о бессмертные, но я могу вас поглотить.

Отростки напали на вампиров и двое с воплями исчезли в пульсирующих «бутонах». Остальные бросились прочь так быстро, что глаз не мог различить их, но ещё одного Эгидиус успел схватить. На том сражение окончилось, Малодушный победил.

Преграда на входе в пещеру исчезла и показались моккахины, во главе с Зиру.

– Трое поглощены, четверо бежали, – прошептал колдун, поворачиваясь к ужасной женщине. – Я представлял их чем-то серьёзным, а оказалось, что слава Красных Клыков преувеличена.

– Зачем? – спросила она, втягивая когти.

– Высокомерие навлекло на них беду.

– Высокомерие?

– Недозволенные речи, наглый смех.

Она подошла ближе и заглянула в снулый глаз.

– Ты думал, что слова этой падали могли задеть меня? Меня?! Они ничего не значили!

– Боюсь, я действовал из эгоистичных побуждений, прекраснейшая госпожа.

– Из каких ещё…

– Их слова задели меня. – В мёртвом взгляде Эгидиуса что-то изменилось, что-то ожило.

В следующий миг Зиру крепко прижалась к волшебнику, поцелуй вышел долгим и холодным, как она любила, но отличался от всех предыдущих тем, что был он ещё и добровольным. Эгидиус крепко держал её левой рукой, склонившись к ужасному треугольному лицу и долго не желал отпускать.

– Прекраснейшая…

– Нам следует отметить этот вечер, – ласково заскрежетала Зиру, касаясь его бескровного лица, – давай нанесём визит владыке Керенсу в его славном, аккуратном, полном двуногого скота городе. У меня очень игривое настроение…

– С наслаждением, прек…

– Зиру. Отныне будешь звать меня по имени, Эгидиус. Хотя я всё ещё твоя госпожа.

– Зиру, – в его шёпоте будто проявилась какая-то нежность, – мы поглотим их всех.

* * *

День 26 месяца небориса (XI) года 1650 Этой Эпохи, провинция Янкци Индальского царства.

Они покинули Марки на очень громкой ноте и долгое время мчались на юго-восток по границе Сайная с Семью Пустынями. В конце концов земли древнего царства остались позади, Рокурбус проделал небольшой путь по пескам Имем-Муахит и, наконец, они пересекли границу Индаля.

– Зиру, тебе доводилось слышать легенду о великом императоре-чародее по Чине? – спрашивал Эгидиус, когда они вдвоём стояли на берегу озера Лаоцао.

– М-м-м, нет, – отвечала госпожа убийц.

– Тогда позвольте мне изложить её вкратце. Чин Несокрушимый был архимагистром времён Джассара; несомненно, великим волшебником. Когда Абсалон исчез, Чин, как и остальные, принял участие во Второй Войне Магов. Сражался он на стороне Зенреба Алого, но однажды решил, что не желает повиноваться никому в целом свете и сам создаст великое царство. Здесь, в Индале, началось собирание земель. Чин добился больших успехов, ему помогала армия терракотовых големов невероятной силы, а также множество учеников. Они-то, в итоге, и погубили учителя, однако, убить Чина не смогли. Считается, что император-чародей открыл секрет подлинного бессмертия, стал неуничтожимым. Поэтому ученики построили для него сокрытую гробницу, где похоронили живьём вместе со всей терракотовой армией.

– Иронично.

– Соглашусь. По воле твоего великого отца я провёл много времени, разыскивая тайную гробницу Чина. Легендарная терракотовая армия могла стать большой ценностью для Ордена. Однажды поиски привели меня сюда, в провинцию Янкци, к озеру Лаоцао, и к лесу, что стоит на той стороне.

Там, куда указывал посох Архестора в туманной дымке тонула стена деревьев. Они все казались кривыми тёмными уродцами.

– Это Набан, Зиру. Он растёт под присмотром гор Лиулиао уже тысячи лет, старый мрачный лес, чья душа черна. В самой чаще Набана высится большой холм, почти гора, вы можете видеть его отсюда, жители провинции считают его проклятым. На вершине холма стоит древняя часовня, посвящённая самым жестоким и кровожадным богам древности; люди стремятся в этот лес, когда хотят прервать свои жизни.

– И внутри этого холма ты попытался найти тайную гробницу?

– Именно.

– Преуспел?

– Нет. Холм оказался цельным. Но когда это выяснилось твой великий отец повелел мне обустроить внутри сокрытый оплот, новую крепость Ордена, великолепный инкубаторий, которым сейчас управляет Шан Баи Чен.

Они ещё долго стояли, издали наблюдая за целью проделанного путешествия. Оставалось только руку протянуть.

– Как ты хочешь проникнуть внутрь? Тихо, или…

– Надоело ходить на цыпочках! Сколько у тебя сил, Эгидиус?

– Достаточно, чтобы вернуться в Керн-Роварр и потребовать реванша.

Госпожа убийц ужасно захохотала, ей очень понравился такой ответ.

– Тогда мы ворвёмся внутрь!

– Как пожелаешь, прекраснейшая. Если понадобится, я превращу этот холм в кратер для твоего удовольствия…

Над водами озера пролетела большая белая цапля. Она приземлилась невдалеке от советующейся пары и стала менять форму. Через несколько ударов сердца птица обратилась одутловатым мужчиной с заметным брюхом. Он был лыс, но растил тонкие вислые усы и жидкую бороду, кожа и одежда имели совершенно белый цвет. Шан Баи Чен явился во плоти.

– Чтобы вы там ни задумали, лучше откажитесь от этого. Я намерен добровольно пустить вас внутрь моей обители и предоставить всё, чего вы захотите.

– Ловушка, – прошептал колдун.

– Голос разума, – возразил биомаг, – не хочу, чтобы вы нарушили идеальный механизм, который я создал.

– Который создал я, – поправил Эгидиус.

Глаза Чена сузились пуще прежнего, на лбу проступили морщины, и, в конце концов, появилось узнавание.

– Эгидиус?! Годы тебя не пожалели…

– Как и тебя, старый друг. Раньше волос было больше, сала на боках – меньше.

– В любом случае! – Индалец взмахнул рукой, его пальцы были увенчаны длинными неухоженными ногтями. – Вы хотели проникнуть внутрь? Я вас приглашаю. И тех, что прячутся в тенях, тоже. Полагаю, нам предстоит разговор.

Обратившись огромным белым осетром, биомаг исчез в озере, не позволив им даже попытаться его схватить.

– Что думаешь? – спросила Зиру.

– Это может быть всё, что угодно. Инкубаторий набит боевыми биоморфами, выращенными для защиты хозяина. Мне доводилось видеть, на что способны эти твари. Ещё там наверняка есть множество боевых магов, укреплённые позиции для обороны, защитные заклинания…

– Тебя всё это может остановить?

Снулый глаз обратился на Зиру.

– Превращу в кратер.

– Тогда мы идём!

Он повёл посохом, создавая большую чёрную чашу на воде, куда первым и переступил. Госпожа убийц призвала своих моккахинов и, когда все оказались на чаше, та превратилась в закрытую сферу. Она опустилась в воду, пошла на глубину до самого дна, где двинулась через длинный тоннель. На обратной стороне была тайная пристань. Шан Баи Чен терпеливо ждал там гостей.

– Добро пожаловать, – бросил биомаг, – прошу за мной.

К хозяину инкубатория, перебирая множеством членистых ног, приблизилось существо, напоминавшее большой трон. Текстура его оболочки походила на полированную белую кость, а в корпусе имелось множество красных глаз, следивших за окружением. Волшебник грузно рухнул на мягкое сиденье, развалился как следует, и живое кресло понесло его прочь.

Отряд следовал за троном по тайной крепости мимо замерших на постаментах фигур, закованных в белую броню. Со стороны могло показаться, что это пустые доспехи, но на самом деле, то были боевые организмы. По одному беззвучному приказу они могли броситься на чужаков с оружием, которое являлось продолжением их рук.

– До моей глухомани дошли слухи, что ты поссорилась с Арамом, – поведал Чен.

– Вот как?

– Поссорилась и осталась жива. Впечатляет. К счастью для всех нас, он не приказывал хватать вас либо чинить какой-либо вред.

– Постой, Арам, что, жив?! – взвизгнула Зиру.

Множество стражей повернули головы-шлемы, уставившись на женщину глазными щелями.

– Живее, чем тебе хотелось бы, – усмехнулся биомаг. – Его спас новенький в правящем совете Ордена, этот, в безвкусном разноцветном плаще. А вы, детки, ударились в бега? Думали, наверное, что за вами даже гонятся?

Они думали. Во всяком случае рассчитывали, что Орден Алого Дракона будет мстить за убитого престолоблюстителя. Но если Арам Бритва жив, то всё становится сложнее. Он ведь может быть уже здесь, таится с Душой Света наготове, и тогда всё это…

– Не надо волноваться, – посоветовал Шан Баи Чен, – вам ничто не грозит, никакого подвоха.

– Куда мы идём? – потребовала Зиру, готовая в любой миг обнажить когти.

– За ответами. Вы ведь явились в поисках тела?

– Откуда…

– Он сказал мне, что вы придёте. Он всё предвидел. Не отставайте.

Зиру и Эгидиус переглянулись, колдун оставался спокоен, а вот лицо женщины пошло чередой нервных спазмов, руки стали подрагивать. «Он»?

Тем временем биомаг не стал отказывать себе в удовольствии провести их по тайной крепости. Чужакам показали стойки с тысячами цилиндрических камер из бронзы, бесконечную паутину труб, гудящие насосы, чаны с разогретой биомассой. Гордый хозяин хвастался плодильными лабораториями, фабрикой питательных смесей, инкубаторами, где зарождались будущие боевые организмы, и камерами дозревания, в которых они принимали окончательную форму. Несчётные биодроны-акушеры обслуживали всё это, внимательно следя за процедурами, производя выбраковку эмбрионов и прочие функции.

В определённый момент прогулку прервал громкий рёв, донёсшийся откуда-то снизу.

– А это, – улыбнулся Шан Баи Чен, – мой дракон изволит яриться. Скоро время кормёжки.

– Как-то не верится, – скрежетнула Зиру.

– И зря. У меня действительно есть дракон. Под холмом оборудовано большое озеро с искусственным островом посередине. Речная вода постоянно обновляется, время от времени туда запускают свежую рыбу для кормёжки. На самом острове достаточно золота, чтобы зверь чувствовал себя спокойно и не желал отдаляться от сокровищ. Так и содержу.

– Устройство крепости не подразумевало никакого подземного озера, – прошептал Эгидиус.

– Изначально – нет. Но я позволил себе внести изменения.

– Нельзя держать дракона в неволе, это самоубийство! – резко скрежетнула госпожа убийц.

– Наоборот, можно, если соблюдать некоторые правила и выбирать правильных драконов. Например, есть такой вид, речные радужные змеи – мэйри, они намного спокойнее остальных драконов. Если приноровиться, можно собирать их генетический материал, что я и делаю по приказу покойного Второго Учителя. К сожалению, вырастить достойную копию пока не выходит, но и наличествующие результаты весьма впечатляют, поверьте! Сюда.

Вновь потянулись длинные переходы, новые лаборатории, центры обучения и зверинцы.

– Долго ты ещё будешь тянуть время?

– Ко мне захаживает слишком мало гостей, любезный Эгидиус, – вздохнул биомаг, – а порой так хочется показать, что я не забыт и не брошен, что я тоже вношу вклад в общее дело. Но, обещаю, как-только вы оцените мою гордость, – производство генетических потомков Арама Бритвы, – мы отправимся непосредственно к… увидите.

Зиру, чьё терпение подходило к концу, а нервы натягивались всё сильнее, не смогла сдержать вспышки гнева:

– А если мы пожелаем лишить Стальной корпус притока свежих солдат? Не слишком ли ты рискуешь, допуская нас в святая святых?

На это волшебник лишь резонно заметил:

– Всё это было создано по приказу твоего отца, о госпожа убийц. И если ты веришь в его возвращение также яро, как объявляешь об этом, то не станешь вредить мне. Всё здесь принадлежит ему, Второму Учителю.

Шан Баи Чен привёл их в новый, не самый большой, но самый причудливый зал среди виденных. На множестве квадратных колонн висели сотни «полипов» телесного цвета, внутрь которых и обратно по трубкам циркулировали жидкости. Множество биодронов без устали переходили от «грядки» к «грядке», поднимались по лестницам к верхним «полипам», проверяли их, что-то отмечали на подвешенных рядом грифельных досках.

На глазах чужаков к одному из «полипов» был подведён массивный голем, который отсоединил выбранный нарост и бережно отнёс его к большой ванне. Там оболочка была вскрыта и по ёмкости расплескалась питательная слизь; из разреза показалась голова, широкие плечи, грудь, и вскоре на дне ванны уже барахтался взрослый человек. Его беспомощность быстро прошла, новорождённый биоморф сам смог выбраться из ванны и двинулся к выходу, куда его направил один из биодноров. Походка была нетвёрдой, но движения становились увереннее с каждым шагом.

– Вот оно, моё величайшее детище, – сказал Шан Баи Сен, тряся подбородками, – мой шедевр! Совсем немного времени нужно, чтобы испытать, обучить и отправить на службу такое изделие. Сыны Арама выходят из инкубаторов уже взрослыми, сформировавшимися, с заложенными паттернами поведения. Идеальные солдаты, жаль только, что стареют быстро. У ранних образцов такого изъяна нет, однако, они и созревали медленно. А нам нужен постоянный приток свежих сил…

– Впечатляет, – оценил Эгидиус.

– Ещё бы! Нет ничего сложного в том, чтобы вырастить здорового биоморфа, я делал это десятки тысяч раз. Но приказ был иным, – вырастить биоморфа, способного творить магию, а этого не делали со времён Второй Войны Магов! Более того, я воспроизвёл мутацию генома Арама Бритвы, чтобы его личная гвардия также могла управлять магнитными полями. Метод пришлось разрабатывать с самого начала, по итогу же, главной проблемой стала среда созревания. Арамитам нужны особые инкубаторы, и я их создал.

– Эти кожаные мешки? – прищурилась Зиру одним глазом.

– Это люди, – поведал Эгидиус еле слышно, – искажённые, но люди. Я вижу остатки аур.

– Превосходно! – всплеснул руками биомаг. – Разумеется люди! А именно – отборные человеческие самки с превосходной фертильностью! Я изменил их и превратил в прекрасные живые утробы! Одноразовые, правда, но разве же то беда?

Вдоволь нахваставшись, Шан Баи Чен наконец повёл гостей к цели их путешествия. Пришлось проследовать в самую охраняемую часть крепости. Сначала перед ними раскрылись огромные бронзовые створки, за которыми находился зал с парой техноголемов. Кузнецы-оружейники Ордена превзошли самих себя, создавая эти чудовищные шагающие доспехи с громадными секирами. Горящие линзы големов сосредоточились на биомаге, внутренние алгоритмы опознали его как дружественную единицу, а потом приписали к таковым и остальных. В противном случае Эгидиусу и Зиру пришлось бы прорываться через механических гигантов боем.

За следующими вратами, неожиданно, оказалось ещё большее помещение. Его почти целиком занимал квадратный бассейн с тонким мостиком, ведшим от входа к следующим вратам на противоположном конце. Внизу, в хрустально-чистых водах, подцвеченных лазурным светом, плавало два змееподобных существа.

– А вот и новые плоды стараний моих. Как уже говорил, вырастить искусственного дракона пока не выходит, Второй Учитель был очень мною недоволен за это в прошлом. Однако же и то, что получается, может весьма впечатлить. Смотрите.

Биомаг достал из-за воротника небольшую золотую свистульку на тонкой цепочке и подул в неё. Никто из чужаков не услышал звука, но по сторонам от моста взорвались фонтаны воды и два длинных тела нависли над чужаками.

– Ну разве же они не прелестны?

Как и всё, что создавал Шан Баи Чен, эти ужасные чудовища имели безукоризненно белый цвет. Их тела покрывала белая чешуя, их лапы оканчивались белыми когтями, их рогатые головы были покрыты белой костяной бронёй и имели мокрые белые гривы. У каждого чудовища было лишь по одному крупному красному оку во лбу, а ужасные пасти щетинились тысячами зубов.

– Вот они, мои квазидраконы. Магию не поглощают, огнём не дышат, но зато обладают невероятной физической мощью и очень послушны. Не будь меня рядом, вам пришлось бы познакомиться с ними поближе, друзья. Возможно, даже, изнутри.

– Как же нам с тобой повезло, – прошипела Зиру, мысленно содрогаясь от осознания масштабов угрозы. Разумеется, могучий Эгидиус перебил бы тварей, но какой ценой?

Врата на дальней стороне моста были меньше предыдущих, каменные, покрытые магической тайнописью и ледяной коркой, от них шёл сухой мороз. Когда створки разомкнулись, лёд громко хрустнул и наружу пролился густой белый туман. Сначала казалось, что внутри царствовала тьма, но, постепенно, сквозь дымку проступило тусклое голубое свечение.

– Пусть они войдут, – прозвучало холодно и властно, – а ты поди прочь, Шан Баи Чен.

– Как оскорбительно и обидно, – хмыкнул биомаг, разворачивая трон, – я буду неподалёку.

Он поспешил по мосту обратно, а Зиру вновь обратилась к колдуну. Она всюду подозревала предательство и боялась, что каждый следующий шаг может оказаться шагом в капкан. Спокойствие Эгидиуса успокоило её и на сей раз, тот кивнул и похромал вперёд.

Всюду на полу небольшой круглой комнаты лежал снег, воздух колол лёгкие ледяными иглами, с потолка лениво падал снег. Единственный источник света располагался посередине, – столб голубого льда, в котором застыло нечто тёмное. При ближайшем рассмотрении с трудом удалось распознать фрагменты человеческого тела: мозг и присоединённый к нему одинокий глаз; часть нервной системы; часть кровеносной системы, включая сердце; одно лёгкое; несколько небольших костей и целую правую руку.

От ледяного столба шёл жгучий мороз. Хрусткие шаги чужаков стихли.

– Что это? – тихо скрежетнула Зиру

– Останки могущественного волшебника, если судить по ауре, – ответил ей Эгидиус. – Но не твоего великого отца.

– Разумеется нет, – раздался голос ото стен, – тело Шивариуса Многогранника окаменело и по сей день стоит под стенами крепости Касрагонт как монумент его глупой самонадеянности. Я же нахожусь здесь очень давно в качестве мыслительного центра; я прорабатываю все действия Ордена в землях Индальского царства, руковожу, предсказываю, направляю. Хельтрад Ледяное Сердце, – моё прижизненное имя. Доводилось ли вам слышать обо мне?

– Доводилось. Это честь, ваше могущество, – поклонился колдун.

– Ты знаешь, чьи это мощи? Что происходит?! – не выдержала Зиру.

– Я не знаю, что происходит, прекраснейшая, но этот человек при жизни был первым учителем твоего великого отца.

– Более того, это я нашёл маленького Шивариуса, это я различил в нём Дар и забрал на учёбу. Прояви почтение, невежественное существо.

– Мне нет до этого дела! Откуда ты знал, что мы будем здесь? Что ты хочешь нам сказать? Где…

– Тело? – перебил ледяной мертвец. – Оболочка, за которой вы сюда пришли? Я отвечу тебе, если прекратишь раздражать меня, отродье проклятых чресл.

Лицо Зиру превратилось в жуткую гримасу, рот перекосило, глаза полезли из орбит.

– Но, если продолжишь, выгоню вон и делайте что хотите, никчёмные вши.

Немыслимым усилием госпожа убийц сдержала рвавшиеся наружу слова.

– Славно. Начну c того, что твой отец ещё не мёртв. Он и не жив, ибо потерял материальную оболочку, но и не мёртв, так как не пересёк Кромку. Я уверен в этом, потому что в день гибели Шивариуса не обрёл посмертного покоя сам. Все мы, я, и прочие оживлённые архимаги, замкнуты на Шивариусе, а, поскольку, мы прикованы к миру живых, – это значит, что он сам ещё не в мире мёртвых. Потому я и ждал столько лет пока мой неблагодарный ученик не даст о себе знать. Предположение о том, что он свяжется с тобой, проклятое дитя, также оказалось верным. Всё же кровь – не вода. Когда вы с верным миньоном Эгидиусом объединились и пошли против Арама, я понял, что у вас есть цель. Я сказал Шан Баи Чену, что вы придёте сюда в поисках тела, ведь Малодушный пользовался доверием Шивариуса, знал о многих проектах.

– Хватит сотрясать попусту воздух! Где оно?! – взвизгнула Зиру. Её голос оставил на ледяном столбе глубокую царапину, сама женщина дрожала и чувствовала, как всё медленнее бьётся сердце в этом морозе. – Где тело для моего великого отца?!

На этот раз архимаг молчал долго. Казалось, он решил проучить неблагодарных смертных, а то и вовсе готовился жестоко покарать за непочтение. Но всё же Хельтрад ответил:

– Его нет.

– Как?! Не ври…

– Наглое ничтожество.

Эгидиус переместился к Зиру молниеносно, вскинул руку и удар ледяной глыбы, появившейся из воздуха, пришёлся на чёрный барьер.

– Не смей дерзить мне, дрянь, – холодно продолжал голос через треск и грохот новых ударов, – твой неблагодарный отец убил меня вероломно, а потом ещё и лишил посмертия. У меня нет причин любить его или помогать тебе, но я мёртв, и я обязан говорить правду. Мёртвые не лгут, гнилостный плод, мёртвые никогда не лгут.

Удары наконец прекратились.

– Да будет тебе известно, что генетическая программа двойников Шивариуса провалилась. Мутация генома не проявлялась без обязательного условия: «семь на семь». Они не могли пользоваться магией, не обладали драконьими глазами. Полный крах. Шивариус был столь разочарован, что приказал уничтожить все образцы и свернуть исследования. Вы зря сюда пришли, глупцы, но зато я могу вдосталь насладиться крахом ваших надежд.

Когда каменные врата закрывались, сухой и холодный смех ещё звучал. Чужаки покинули пристанище мёртвого архимага, подавленная Зиру шла, сильно сгорбившись и едва волочила ноги, моккахины следовали за госпожой бесшумными тенями, не желая лишать её права на скорбь и, вероятно, страшась вызвать гнев. Эгидиус малодушный хромал рядом и молчал, невозмутимый, почти не живой. Как и всегда.

Шан Баи Чен благополучно отпустил гостей из крепости, но не водным путём, а через потайной ход на вершине холма. Отряд оказался среди искривлённых, будто агонизирующих деревьев, что росли на бугристой, изборождённой впадинами земле. Тут и там валялись человеческие кости, порой целые скелеты, порой, – фрагменты. Жиденький туман стелился у корней, переползал от ствола к стволу, наполняя пустые глазницы.

Часовня, воздвигнутая в честь старых богов, имела форму восьмигранного павильона с выгнутой крышей-пагодой. Во многих местах черепица слетела, в стенах виднелись трещины, однако, двери были забраны печатями. Стояла гнетущая тишина…

– Ты хочешь отдохнуть, прежде чем мы продолжим путь?

Она подняла на Эгидиуса огромные глаза, в которых плясали фрагменты радужки; жирные капли перемещались по склерам, меняя цвет и размер, они могли свести с ума кого угодно, только не колдуна.

– Какой путь? Куда ещё нам идти?

– Теперь, – прошептал он, – остался лишь один путь. Может быть, следовало избрать его с самого начала… но я решил испробовать сначала что полегче. Прости, что вновь подвёл тебя.

– Постой! – Она прильнула к его груди, Эгидиус пошатнулся. – Ты говоришь, что ещё не все возможности исчерпаны?!

– Истинно. О прекраснейшая Зиру, мы знаем теперь твёрдо, что наш господин где-то очень близко, где-то у Кромки. Некроманты говорят, что не могут его найти, возможно, они просто не хотят. Чтобы узнать это совершенно точно мы отправимся в Чёрные Пески. Будет тяжело, нас наверняка попытаются остановить, убить, но, если ты готова, я положу на это все свои силы. Мы найдём дух твоего великого отца.

Она прижималась к колдуну, смотрела на него снизу-вверх и мелко подрагивала.

– Мне кажется, что я тебя люблю, – шепнула ужасная женщина.

– Я полюбил тебя намного раньше, – ответил колдун, – когда был ещё полноценным живым, а твой великий отец рассказывал о тебе. Прекраснейшая…

Эгидиус наклонился как мог, Зиру обхватила его шею руками.

Верный и Дщерь, конец линии. Продолжение в будущих томах.

Глава 19

Сон.

Прошло три месяца с тех пор, как братья-эльфы Бельфагрон и Саутамар вошли в повреждённый портал. Им повезло выжить, но вместо нужной точки выхода они очутились в пределах Эстрэ, – государства, которым правила Амлотианская Церковь.

Уже многие века её жрецы лелеяли мечту покорить юг континента, сталью и огнём насадить свою веру в языческих дубравах. Они предавали анафеме всякого, не желавшего разделять их образ мысли, клеймили эльфов безусловным злом, истребляли инакомыслящих. Они были врагами, но именно в сердце их края оказались двое из дома Сорокопута. Такая трагическая случайность стала большим испытанием для братьев, однако, они не потеряли силы духа и направились в самую глубь Эстрэ, в Астергаце, город-храм.

Не так давно единокровная сестра-предательница Бельфагрона и Саутамара, Тильнаваль, исхитрилась побывать там и спрятала под боком у жрецов величайшее сокровище, – Сердце. Ни один из братьев доподлинно не знал, что это такое, но их отец, Эгорхан Ойнлих, Великий Сорокопут, желал обладать Сердцем больше всего на свете. Он говорил, что Сердце вывело народ эльфов из рабства, заставило далийских ублюдков отступить, когда они могли стереть восставших рабов с лица мира. Отец верил, что и в сей раз великая благодать, символ свободы, Сердце поможет защитить Лонтиль от беды.

Путь был тяжёлым и долгим, по дорогам Эстрэ передвигались толпы паломников и беженцев, убегавших от эпидемии катормарского мора. Несомненно, на своих грязных телах они и распространяли эту заразу всё глубже и шире, безмозглые смертные. Тысячи погибали каждый день, оставляя тела гнить на дорогах, прямо под палящим солнцем, небо темнело от гнуса, из лесов появлялись чудовища, жадные до падали.

Чтобы замедлять эпидемию хоть как-то, войска выставляли на дорогах кордоны, загоняли беженцев в чумные лагеря, беспощадно карали за мятежный дух. Города закрывали ворота, малые селения пустели, несчётные люди убегали в леса, где погибали в лапах расплодившейся нечисти. Мёртвые стали подниматься из могил.

И через всё это крались два бессмертных, у которых в Эстрэ не было ни союзников, ни друзей, которые вынужденно прятались от егерских разъездов, от чудовищ и заражённых, да и просто от любого человека, ведь для амлотиан всякий эльф – враг. И было так, пока братья не добрались до предместий великого города-храма.

– В некоторых умениях людям не отказать, – сказал Бельфагрон, – они плодятся почти также быстро как крысы, и строят почти также масштабно как гномы.

Астергаце был велик. Астергаце был огромен. Его окружала стена в сотню шагов высотой, имевшая вместо крепостных башен грандиозные статуи ангелов с мечами в руках. Город развалился на трёх небольших горах, упирался в небо шпилями бесчисленных храмов и дворцов; его улицы служили пристанищем пяти сотням тысяч смертных… во всяком случае, до начала эпидемии. Ныне же многие десятки тысяч превратились в дым чумных костров.

– Ты готов? – спросил Бельфагрон у брата.

Это было забавно, потому что из них двоих именно Бельфагрону приходилось намного тяжелее. Старший брат обладал огромным магических даром, но, за время пути к Астергаце, его силы истаяли. Бог амлотиан не любил волшебников, в его храмах, а также на освещённых землях магия рассеивалась, Дар засыпал. Для Бельфагрона это было сродни медленному удушью, – невидимый шнур затягивался на горле с каждым днём чуточку сильнее, он уже не только боялся плести чары, но и просто не мог этого делать.

Младшему брату приходилось много легче, Саутамар появился на свет совершенно лишённым Дара и всю жизнь посвятил воинскому ремеслу. Теперь он держался легко, постоянно помогая старшему.

По пути к цели они старательно хранили тайну происхождения, спали в незаметных убежищах, держались подальше от любых селений. Бельфагрону пришлось отказаться от одеяния, приличествовавшего статусу, – уж слишком броской была мантия верховного чародея; он зарыл даже свой посох в надежде, что через сотни лет, выжив, сможет вернуться и забрать драгоценные артефакты. Вместо них эльф обзавёлся палашом и парой пороховых пистолетов. Оружие было отвратительным по его меркам, но, во всяком случае, он не будет таким бесполезным.

Когда братья достигли предместий, они остановились ненадолго чтобы перевести дыхание и осмотреться. Астергаце был заперт, на его стенах горели тысячи жаровен с освящёнными благовоньями, словно это могло остановить заразу, а под стенами у десятков тысяч костров грелись паломники. Несметные полчища грязных, больных смертных, которые пришли поклониться своим реликвиям, но не преодолели папского запрета. Пегая кобыла уже внутри Астергаце, святость не спасла этот раздутый человеческий муравейник, однако, пока стража держит все врата, болезнь удаётся понемногу душить. Пока.

В ту ночь, когда они решили пробраться внутрь, Саутамар взглянул на чародея мрачно и чуть приподнял бровь.

– Хватит, мы всё обсудили, – Бельфагрон поднялся, – пойдём вместе.

Младший брат никогда не оспаривал решения старшего, но сейчас он мог поступить вопреки. Саутамар был великим воином, а Бельфагрон грозил стать обузой. С другой стороны, причин оставаться тому тоже не было, – если младший попадёт в руки амлотиан, старший ведь и не узнает. Какая судьба постигнет его тогда, в этом враждебном краю, кишащем больными, чудовищами и нежитью? Нет уж, лучше идти вместе, разделить общую судьбу.

Эльфы выдвинулись после заката, перебегая в темноте, уходя от огня, от людей. Они стремились к широкому каменному рву, заваленному телами. Этот рассадник заразы, смердящий настолько, что мог вышибить дух, был смертельно опасен, но что за выбор им оставался? Братья пересекли бесконечный лагерь паломников, прокрались по предместьям, прячась от чумных патрулей, а потом достали куски плотной ткани, смочили их и перевязали лица.

В некоторых местах во рве скопилось так много тел, что по ним можно было пройти, если дерзнувший обладал нужной ловкостью и удачей, ведь эти мосты гниющей плоти, были куда как ненадёжны. Эльфы рискнули, совершили рывок и, хотя Бельфагрон едва не соскользнул в отравленную воду, оба оказались на другой стороне рва, испачканные, распространяющие зловонье, но живые.

Братья достали узкие ножи с четырёхгранными лезвиями, окинули взглядом стену, казавшуюся бесконечно высокой, и начали восхождение. Найти зазор меж древних камней, вставить нож, подтянуться, вставить другой, повторить, ещё раз, ещё, и так, медленно, очень тяжело, но, полагаясь на крепкие эльфийские жилы, сухие мышцы, карабкаться наверх.

Ночные часы медленно утекали, внизу раздавались голоса, то тут, то там начиналась молитва, которую подхватывали десятки, а то и сотни смертных, ров источал умопомрачительное зловонье, а две фигуры лезли наверх, обливаясь потом. Бельфагрон уставал намного сильнее младшего брата, ему приходилось чаще останавливаться, отдыхать на пылающих руках. Опережавший Саутамар то и дело замирал, бесстрашно оборачивался, глядя на старшего брата и тёмную пустоту. Последний десяток шагов он преодолел первым, выбрался на широкую верхнюю галерею, а когда Бельфагрон смог доползти, его ухватила крепкая рука и втащила меж зубцов парапета.

Старший брат упал на холодный, присыпанный гнилым сеном камень, с хрипом вдохнул. Его трясущиеся руки отказывались слушаться, пальцы не разгибались, а повязка на лице была мокрой и солёной. Молчаливый Саутамар огляделся, до ближайшей жаровни было шагов тридцать, не меньше, а до следующей ещё пятьдесят, и пока что на этом участке стены стражи не было. Но отдыхать нельзя, промедление подобно смерти.

– Я… готов… – Бельфагрон смог вернуть ножи на пояс и теперь медленно сжимал и разжимал скрюченные пальцы.

Саутамар двинулся по галерее совершенно бесшумно, старший брат следовал, стараясь тоже не шуметь. Они замерли при входе в одну из громадных башен-ангелов, подождали немного, вошли. Внутри статуя была обустроена как понятное крепостное сооружение, она хранила в себе казармы стражи, небольшую часовню, склады с оружием и скудным продовольствием, запасы воды, масла, камней; многочисленные ярусы соединялись винтовыми лестницами, в полутёмных переходах слышались грубые голоса, пахло смертью и нечистотами.

Братья укрывались в тенях, то и дело замирая, полагались на удачу и быстрый нож Саутамара, если первая подведёт. Прежде им пришлось бы тяжелее, но теперь, когда часть гарнизона стоптала Пегая, охраны было меньше. Эльфам удалось спуститься до первого яруса, где они долго таились у выхода, слушая голоса двух стражников. Когда рядом не осталось лишних наблюдателей, в дело пошли клинки; следовало скорее убираться, пока не обнаружилась кровь и тела.

Они выбрали именно этот участок стены не случайно. Судя по воспоминаниям предательницы Тильнаваль, кладбище Плачущих Ангелов находилось как раз тут, внизу, с обратной стороны. Спуститься прямо к нему не представлялось возможным, нужно было сперва добраться до ближайшей башни-ангела, и проделать путь через несколько улиц. Казалось бы, не так уж и далеко, но на деле ночь Астергаце таила для братьев ещё несколько каверз.

Величина города-храма пугала, бесконечный муравейник душил теснотой, грязью и зловоньем. Огромные дома несли на своих крышах другие дома, а на тех стояли новые ярусы, кривые и уродливые. Бесконечный лабиринт улиц, заваленных гниющими трупами, и разгоравшееся зарево где-то в отдалении, – вот, чем был Астергаце внутри… Откуда появилось это зарево посреди ночи? Не важно! Братьям приходилось всеми силами стараться, чтобы не пропустить ту или иную примету, чтобы не заплутать в этом тёмном кошмаре, созданном людьми, а время уходило.

Они крались во мраке, прятались от патрулей и сборщиков падали, раз за разом убеждались, что двигаются в нужном направлении. До ограды кладбища, верно, оставалось всего ничего, когда вдруг темноту прорезал истошный крик:

– Проклятые Паццо опять к нам лезут! Доставайте шпаги, братья!

С другого конца улицы донеслось не менее злобное:

– Сегодня вам придёт конец, Сальгари! Молитесь громче, сучьи дети!

– Марио Паццо, твоя сестра – шлюха!

– Ты перепутал её со своей матерью, Антонио, сдохни!

Поднялся дикий крик, откуда-то вокруг появилось множество людей, зазвенела сталь. Среди ночи на окраинах Астергаце вдруг началась битва и эльфы оказались прямо в её середине.

Саутамар вытащил сабли и двинулся свозь мельтешащий мрак, рубя всё на пути. Бельфагрон, сжимая палаш и один из ножей, пытался не отстать от брата. Он дважды парировал удары тёмных фигур, преуспевая, в основном, благодаря эльфийской ловкости, нежели мастерству. В третий раз, отведя от своей груди остриё шпаги, чародей вогнал нож в горло обидчика, а потом его огрели по спине дубиной. Эльф упал, и кто-то наступил ему на руку.

– Сдохни, проклятая…

В следующий миг давление исчезло, и горячая кровь хлынула Бельфагрону в лицо, а рядом рухнуло подрагивающее тело. Теперь над братом возвышался Саутамар, его сабли раскалывали черепа и срубали руки. Страшно болел хребет, плохо слушалась рука, но чародей заставил себя двигаться. Найти упущенный палаш не было возможности, Саутамар уже двигался дальше, переступая через новые трупы, – он никогда не терял из виду цель.

Когда это внезапное человеческое безумие осталось позади эльфы ринулись по улочке, надеясь не оскользнуться в крови и дерьме. Они вырвались из кирпичных и фахверковых тисков к невысокой белокаменной ограде. Она перемежалась тумбами, на которых стояли ангельские статуи с опущенными крыльями и головами. Выглянувшая из-за облаков луна объяла их голубоватым светом, холодным и потусторонним, статуи казались печальными, будто оплакивали горькую утрату.

– Вот оно…

Братья ринулись к кованным воротам и, на их счастье, те не были заперты. Застонали створки, бессмертные ступили на землю мёртвых. Суета и крики остались в другом мире, кладбище встретило гостей тишиной, белели под луной старые надгробия. Двое прошли мимо небольшой часовенки с тонкой колокольней, стали осматриваться. Сестра, когда Бельфагрон допрашивал её, подробно описала нужный склеп. Перед ним должна была стоять статуя, – мужчина безо рта, опирающийся на шест с прикреплённым на конце фонарём. Так люди представляют себе смерть, называя её Молчаливым Фонарщиком.

– Вот он…

Склеп, находившийся за спиной психопомпа, некогда был совсем белым, но с годами зацвёл лишайниками; на уголках его крыши восседали крылатые младенцы со стёршимися лицами, также покрытые разноцветными пятнами.

– Ты знаешь, – слова старшего брата прозвучали очень тихо в кладбищенском воздухе, – чем ближе мы подбирались к этому месту, тем сильнее я волновался.

Саутамар огляделся, покачивая саблями в руках.

– Вдруг она соврала? Вдруг нашла способ обмануть меня? Это же Тильнаваль, она отчасти божество, и всегда была особенной.

Саутамар нахмурился и одним взглядом прогнал неуверенность старшего брата.

– Ты прав, ты прав, пока не проверим, не узнаем, но она совершенно точно здесь была.

Замок был стар и ржав, они легко сломали его и ступили на лестницу, круто уходившую вниз, под землю, Саутамар зажёг лучину и этого хватило чтобы эльфы не переломали себе ноги.

Тильнаваль говорила «склеп», но на деле же, это была скорее фамильная крипта. В обеих стенах по сторонам от лестницы имелись длинные выемки для почивших, забранные каменными плитами с именами и датами. Братьям нужна была Бьянка Сильвия Инталоцци, оставившая этот мир больше полутора десятков лет назад.

– Вот она, – с нотками нетерпения сказал Бельфагрон, – помоги-ка.

Саутамар зажал конец лучины в зубах и вместе эльфы попытались сдвинуть плиту. У них это получилось, – та не была закреплена раствором и тихо опустилась на пол. Лучина была поднесена к выемке, тусклый свет лёг на кости, обтянутые паутиной и остатками сухой кожи. Кроме скелета в каменной могиле обнаружилось ещё кое-что, свёрток тёмной ткани, лежавший на уровне грудной клетки покойницы. Слишком большой для Сердца, впрочем.

– Раздуй чуть ярче, брат, – сказал чародей, протягивая руки.

Свёрток оказался лёгким и не то чтобы мягким, но внутри явно было что-то подвижное. Вынув его, Бельфагрон стал аккуратно растягивать складки, пока лучина не высветила… череп. Черепок, вернее, очень маленький, даже не сросшийся, зубы ещё не начали резаться, когда младенец умер. Старший брат почти не дышал, младший, казалось, тоже, мысли неслись очень быстро во тьме крипты, в окружении мёртвых людей, эльфов терзали схожие чувства: смятение, гнев, отвращение… скорбь. Они, вероятно, уже никогда не узнают имени своего племянника, если он вообще получил имя.

– Сердца здесь нет, – хрипло сказал Бельфагрон, рассмотрев содержимое свёртка и ещё раз изучив смертное ложе Бьянки Инталоцци, – не знаю, как это возможно. Она обманула нас, ткнула лицом в свой позор, будто хотела что-то заявить напоследок. Однако. Ты понимаешь? Она отправила нас на смерть, решила, что… нет, бессмыслица. Изначально Тильнаваль не могла знать, что мы окажемся здесь, это случайность. Значит, она говорила правду. Это её ребёнок, она была здесь и оставила его вместе с Сердцем.

Больше говорить ничего не требовалось, – если Сердце здесь было, а теперь его нет, значит, кто-то его забрал.

Младенец вернулся в выемку. Братья ринулись наверх из липкой, пропахшей тленом темноты, под лунный свет. Когда же вырвались на свободу, их встретили десятки солдат с мушкетами, алебардами и мечами. Они были везде, стояли меж надгробий, готовые наброситься в любой миг, целились из-за статуй.

Против крипты стояло пять огромных фигур в белых хабитах с карминными поясами, – монахи-воины святого Иоанна, вооружённые тяжёлыми молотами и с толстыми латами под тканью. На их фоне совсем терялся низенький человек в сером, тень капюшона скрывала его лицо, но глаза поблёскивали как отражения полной луны в тёмном колодце.

– Добро пожаловать на святую землю, – сказал он бесцветным ровным голосом, – нелюди. Моё имя брат Маркус, и я имею честь быть членом ордена святого апостола Петра. Сейчас вы бросите оружие и дадите заковать себя в кандалы, а ни то познаете гнев Господень. Впрочем, этой ночью Кузнец милостив, и потому вы не умрёте прежде чем оказаться в допросных Инвестигации. Добрые братья Иоанна здесь чтобы переломать вам руки и ноги в случае безрассудности. Не думайте, что ваша прыть окажется спасением. Кладбище оцеплено, а из-за столкновения неразумных Паццо и Сальгари вокруг сейчас бесконечно много стражи. Бросайте оружие.

Саутамар бросил только лучину и вытащил вторую саблю, у Бельфагрона остался один нож, но под плащом он уже держал пистолет.

– Что ж, – выдохнул петрианец, – братья, приведите нелюдей к покорности.

Боевые монахи стали наступать, сабли засвистели, рассекая воздух, громыхнул пистолет.

День 28 месяца небориса (XI) года 1650 Этой Эпохи, Астергаце, столица Эстрэ.

Эгорхан Ойнлих вздрогнул, распахнул глаза и долго лежал, глядя в матерчатый свод шатра. Он отчаянно старался не упустить видение, не забыть. Сейчас это было важнее всего в мире, – сыновья, потерявшиеся на севере, которых ему так сильно не хватало. Во сне древний эльф был рядом, слышал их, следовал по пятам, но теперь всё уходило, детали сглаживались как мокрая глина под пальцами гончара… Основное он всё же запомнил: Бельфагрона и Саутамара схватила Инвестигация. Во сне было лето, а сейчас год на исходе, значит, сыновья уже много месяцев томятся в плену и никак их не освободить, никак не помочь. Если они вообще живы. Сердце попало в руки амлотиан.

О Матерь Древ, за что?

– За что? – прохрипел древний, сжимая кулаки. – За что?!

Казалось, никогда ещё гнёт вечности не давил на его плечи так сильно. Эльф покинул солдатское ложе, прошёл по траве. Многие мучительные желания терзали его теперь, Эгорхан хотел кричать проклятья, раздирать собственное лицо, бежать куда-то. Хаос помыслов и порывов, мучительная боль в сердце, страх за сыновей и бессильный гнев боролись, лишая способности мыслить здраво. И он задушил всё это, передал ониксовому кольцу, которое всегда приходило на помощь. Бессмысленно метаться сейчас, Эгорхан должен заниматься той бедой, до которой мог дотянуться клинком.

Он омыл лицо и тело холодной водой из каменной чаши и сунул в рот какой-то сушёный фрукт, вкуса не почувствовал. Его хескейя[32] была готова с вечера и Разящий Вихрь Лесов[33] стал одеваться под звон металлической чешуи. Травяной Уж занял место на поясе, а для того, чтобы накинуть плащ, пришлось звать помощника. С высоким шлемом в руках полководец вышел в лагерь десятков тысяч палаток.

Закатная Крепь была самой западной крепостью Лонтиля. Её вырастили эпохи назад, когда эльфы поняли, что ещё дальше в Дикую землю им уже не продвинуться. Центром крепости стал остров, стоявший посреди, хрустально чистого озера; его занимала роща кадоракаров, защищавших главное сокровище этих земель, – златосерда, великого дуба-господина. Этот колосс имел кору цвета слоновой кости и листья, сверкающие как сусальное золото; он разросся настолько, что крона держала в тени всё озеро, а корни поднимались из земли как громадные змеи. Среди них, в подножье ствола находился большой портал, а на ветвях уместилась цитадель и капище.

Друиды вырастили по берегам озера и острова высокие стены, подняли из земли бастионы, вырыли заболоченные рвы и живой лабиринт, способный поглотить целое воинство, однако, всё это являлось внутренней, последней линией обороны. Внешняя же располагалась у в добрых трёх лигах, – многократно более широкое кольцо из тысячи камнедревов, сросшихся в сплошную стену.

Пространство между внутренними и внешними укреплениями было равнинным. Невзирая на холод пришедшей зимы, тут и там царствовали участки тёплого воздуха, трава поднималась высоко, распускались цветы и летали насекомые; замёрзшие ручьи и речушки в таких летних доменах избавлялись от ледяной корки чтобы поить многочисленное воинство.

Десятки тысяч эльфов собрались под стягами Разящего Вихря Лесов: войска домов, королевская армия, друиды и чародеи со всего Лонтиля, а также дружины князей Элданэ. Откликнулись на зов кланы лесных гигантов мохобородов, оленеподобные сэпальсэ, гоблинские лучники и клинописари, нетопыриные всадники; стаи хобгоблинов патрулировали окрестности Крепи на лютоволках. На особицу расположились единороги, их бессмертный царь Громорокотран вновь отозвался на просьбу айонн и явился дабы защищать страну эльфов. Многочисленные рощицы деревьев были на самом деле спящими древоходами, которые также пойдут в бой, как только прикажут друиды; на ветвях златосерда гнездились выведенные с помощью магии гигантские ястребы и летучие мыши, – основа небесной кавалерии.

В этот ранний час, когда Эгорхан шествовал по лагерю, его жена и несколько других айонн были на острове. Они собрались в кроне, призвали к себе иерофантов, иерофаний и жрецов всех старых богов, которые всё ещё имели силу в лесах; держали совет с духом великого дуба, просили о поддержке. Древний эльф не знал, к чему это приведёт, за свою жизнь он привык больше полагаться на сталь и магию, нежели на божественное вмешательство.

Его далиар был выведен из стойла, полководец поднялся в седло, прикрепил сбоку шлем и велел однорогому коню скакать. Тот ринулся вперёд, отдохнувший и сытый, сам не свой до ветра, завывающего в ушах. Эгорхан мчался к внешним стенам, провожаемый почтительными возгласами. Близился рассвет, он хотел встретить день уже наверху.

У подножья стен ждали многочисленные платформы подъёмников; заканчивалась ночная стража и лучники, а также экипажи чарбаллист уступали посты свежим сменщикам.

Эти боевые артефакты изобрёл Гильдарион Алтуан, как противопоставление человеческим пушкам. Изящные конструкции состояли из лафета и большого магического арбалета на шарнире. Один член экипажа управлял движением лафета, который парил над землёй, второй наводил арбалет и подавал импульс разрядки, а третий командовал двумя предыдущими, попутно получая мысленные приказы от старшего асхара. В баллистиры принимали только эльфов, наделённых слишком слабым Даром, которые не смогли бы стать чародеями и не желали быть друидами. Артефактное орудие замыкало их гурхану в общий контур, конденсировало и изрыгало в виде мощного боевого плетения. Так трое слабосильных обретали мощь одного боевого чародея и приносили ощутимую пользу.

Оставив скакуна, Эгорхан поднялся вместе с баллистирами, весь путь стоявшими по струнке, выражая почтение и страх перед легендарным полководцем. Он оказался на верхней галерее, ширина которой позволяла разъехаться шести всадникам. Там, под крышей из переплетённых крон, постоянно пребывали тысячи эльфийских лучников днём и гоблинских – ночью. Друиды принимали донесения от птиц, посланных в лес на разведку, чародеи проверяли защитные и дальнозрящие чары.

На одном из участков стены расположилась ставка командования. Там стоял небольшой матерчатый навес, под ним был стол, несколько табуретов, подставки для оружия и чародейские жаровни для тепла. На столе поблёскивало множество хрустальных фужеров, но пили исключительно воду, – ничего иного воюющие эльфы не признавали.

Здесь провёл прошлую ночь Вечный Принц Лонтиля Гильдарион Алтуан.

– Оно всё там же, – сказал Эгорхан, ставя шлем на стол.

Гильдарион, смотревший на запад, счёл, что подтверждать очевидное необязательно.

Несколько предыдущих суток Великий Сорокопут был на посту почти беспрерывно, следил за красным туманом, ожидая удара в любой миг. Но вчера сердобольный племянник заставил главнокомандующего отправиться в шатёр спать. К несчастью Эгорхана, сон таки настиг его… Сам же Гильдарион не сомкнул глаз. Компанию принцу в ночном бдении составляли младшие братья, – князья Баарам Златоликий, Нидингаль Чёрный и Арнадон Малый. Присутствовало несколько эльфийских полководцев высшего звена, главы боевых братств; старшины гоблинов, сэпальсэ и мохобородов, а также два представителя народа сару, – Серебряный Дремм и Тенсей.

Прошло больше недели с тех пор, как гигантское красное облако выползло наконец к эльфийским границам. Его и внешние стены крепости разделяло не больше пяти тысяч шагов, облако возвышалось над деревьями, раздавалось вширь, но не приближалось.

Расцвёл восток, и тень Закатной Крепи протянулась очень далеко, почти что к подножью тумана. Эгорхан опустился на раскладной походный стул без спинки, взглянул на расстеленную карту, перебрал свитки, внимательно оглядел собравшихся.

– Последние донесения?

– Летят, – сказал старый гоблин Харезий Хальтгрин из непроглядной тьмы капюшона, – как раз вовремя.

Над стеной пронёсся отряд нетопыринных всадников. Прошлую ночь они патрулировали небо, кружили над туманом, однако, с восходом поспешили обратно в затенённые нетопырятни. Один из гоблинов соскользнул с мохнатой спины и упал в кроны камнедревов. Кому другому это стоило бы переломанных костей, разорванных потрохов, жизни, в конце концов, но не ловкому сыну Сумеречья. Он оказался на галерее невредимым, стряхнул с плаща несколько листьев и поспешил к навесу.

Приблизившись, гоблин поклонился сперва своим сородичам, затем, – Великому Сорокопуту.

– Смотри, добрый Эгорхан, – провозгласил Хальтгрин, – перед тобой Вилезий Вильтгрин, один из лучших наших воинов! Краса и гордость!

– И твой правнук через одну из внучек, – дополнил эльф

– Хорошая память, о бессмертный владыка, верно. Этот молодой гоблин – родная мне кровь.

Вильтгрин давно преступил порог зрелости, опытный следопыт, умелый воин, соглядатай. Эгорхан знал, что его привечали в доме Соловья, где гоблин постигал мастерство добычи секретов. Много лет он странствовал по северу Вестеррайха и даже, – это внушало уважение, – какое-то время служил в гвардии одного из человеческих королей. Весьма необычная пронырливость даже для гоблинского лазутчика. Но вот, уже несколько лет как он вернулся в родные леса, а когда был брошен клич, явился вместе с сородичами на защиту Лонтиля.

– Позволь доложить, о Разящий Вихрь Лесов?

– Говори.

– Облако меняет форму, растянутая линия превращается в более-менее правильную окружность.

– Значит, скоро, – сказал Гильдарион, приближаясь к столу.

Эгорхан понял племянника, – скоро, да, разумеется. Всякий зверь подбирает под себя лапы, чтобы затем резко распрямить их и совершить смертельный прыжок; при этом зверь становится будто меньше.

– Что ещё?

– Хобгоблины, о Разящий Вихрь Лесов, – ответил Вильтгрин, – странно ведут себя. Их ночные станы брошены, боевые стаи больше не прочёсывают территорию вокруг облака. Несколько моих соратников видели, как они уводят силы дальше чем за один дневной переход.

Это известие застало врасплох, а Эгорхан даже ни у кого не мог потребовать объяснений. Хобгоблины очень много поколений были союзниками Лонтиля, но обитали они вдали от остальных народов, приказания же получали через вестовых. Отчасти потому, что яростно ненавидели гоблинов и людей, с которыми не могли мирно сосуществовать; отчасти потому, что никому не нравились.

– Отправьте чародеев, пусть найдут вождей и потребуют объяснений от моего имени.

– Хобгоблинам доверять нельзя, добрый Эгорхан, – сказал старый Хальтгрин, – у них нет верности, как нет верности у меча, которому всё равно, кого разить. Бездушные.

– Хобгоблинам не всё равно, – опроверг Гильдарион Алтуан, – они с охотой готовы разить вас, и вы платите им той же монетой.

– С бешеной росомахой бесед вести нельзя, добрый Гильдарион.

– Стало быть, из оружия они стали животными. Рано делать выводы, но послать гонцов действительно необходимо.

Вилезий Вильтгрин поклонился, приняв бумагу с приказом из рук Эгорхана, и поспешил прочь, чтобы передать её ответственному асхару.

Проводив зеленокожего взглядом, Вечный Принц приблизился к столу и наполнил хрустальный фужер родниковой водой, подал его Эгорхану. Среди собравшихся не было слуг, все заботились о себе самостоятельно, однако, Великий Сорокопут являлся самым древним эльфом, главнокомандующим, и Гильдарион желал проявить почтение. Налив и себе, он уселся напротив, фужеры приподнялись, эльфы выпили.

Эгорхан следил за племянником, испытывая некоторое волнение.

Вечный Принц всю жизнь превосходил прочих эльфов настолько, что мог позволить себе блюсти собственный же кодекс чести. Он всегда говорил прямо в лицо, бил открыто и, не сдерживая сил, никогда не скрывал гнева под маской приятия, отстаивал правду. Высшая знать Лонтиля боялась наследника, ибо могучий воин и чародей не признавал над собой ничьей власти, кроме родительской.

Увы, всё это не значило, что он был слеп или глух. Гильдарион мог бы стать величайшим интриганом и теневым кукловодом лонтильского двора, кабы только пожелал. И сейчас Великий Сорокопут гадал, знает ли племянник о судьбе Сердца? Известно ли ему о том, что отряд воинов дома Сорокопута отбыл на север во главе с Эгорхановыми сынами? А если он не знает, то подозревает ли?

Гильдарион уже дважды спрашивал, почему Бельфагрон и Саутамар отсутствуют в Закатной Крепи? Эгорхан ссылался на важное и очень секретное поручение. Перед глазами предстала картина: два обнажённых эльфа, висящих на дыбе в тёмном подземелье; железные штыри прокаливаются на углях; из множества мелких ран сочится священная кровь бессмертных…

Справиться с болью и страхом опять помогло кольцо. Подарок от так называемого дома Ворона оставался при Эгорхане с тех пор, как Сердце едва не было украдено в первый раз. Оно поглощало часть его треволнений, дарило спокойствие, хоть и не постоянное. Теперь эльф не сомневался, что зелёный камень понемногу чернел. Странно, однако, это ничуть не настораживало.

Великий Сорокопут сжал челюсти, прикрыл глаза ненадолго, подбирая слова.

– Все мы устали, друзья. Древний враг стоит у ворот, он рядом, а мы ничего не можем сделать. Если я хоть что-то понял за свою долгую жизнь, – ожидание битвы намного страшнее самой битвы, и когда всё наконец-то…

Разумная обезьяна, что звалась Серебряным Дреммом, не уступала размерами мохобороду. Её тело покрывала белая шерсть и вырезанные из древесины доспехи, длинный плащ. Оружием гиганту служил длинный меч, – тоже деревянный. С тех пор как остатки народа сару явились в Лонтиль, моля о защите, он так и не удосужился выучить язык эльфов. Большую часть времени этот гигант молчал, либо слушал, что ему на ухо толковал Тенсей. Теперь же он сбросил мнимую сонливость, поднялся и вытянул руку перед собой.

Все взгляды устремились на красный туман и несколько мгновений спустя стало очевидно, что он рассеивался. Запели роги, сквозь Астрал понеслись приказы.

– Отправляйтесь к своим войскам и ждите указаний.

Филины стали раскрывать для командиров порталы и те исчезали один за другим. Вскоре на стене кроме Эгорхана остался лишь Гильдарион со воспитанниками, и двое из народа сару, – все наблюдали в молчании, как опадают и рассеиваются туманные клубы, сквозь красноту проступали неясные, но чудовищно большие силуэты. Неужели посреди леса так тихо выросла гора? Или две… нет, три, – две поменьше и одна огромная, совершенно…

– Что это?

Великий Сорокопут долго не понимал, что видит, пока, наконец, осознание не явилось. Живые существа! То были звери небывалой величины; две особи походили друг на друга: бурая шерсть, вытянутые прямоугольные челюсти, составлявшие треть тела и длинные бивни, росшие из спин вперёд и вверх. Третья превосходила их невообразимо, она была столь велика что бурые сородичи казались недорослями; шерсть на четырёх её ногах-колоннах и животе выбелило время, а от бивней остались только обломки.

– Таругва, – выдохнул Тенсей едва слышно, – не может быть… это таругва…

Эгорхан обернулся к нему, глаза Великого Сорокопута метали молнии.

– Ты ничего не говорил мне об… об этом!

– Потому что не ведал. – Голос Серебряного Дремма прозвучал внезапно и совершенно чисто, будто он всю жизнь говорил на высокой речи. – Они жили с нами рядом, но были чем-то вроде непреодолимой силы, стихии. Ели деревья и землю на бескрайних пастбищах Великой Пущи, живые бессмертные горы. Мы не подозревали, что ими можно управлять.

На спинах исполинов высились целые крепости из чёрной ткани, – шатры, украшенные символами золотых челюстей. По бокам исполинов словно сотни бубенцов на толстой цепи висели круглые железные котлы, из которых медленно сочился красный туман. В укреплённых башенках сидели тысячи лучников; виднелись сотни массивных, грубо отлитых мортир.

К границам княжеств Элданэ пришли живые крепости, ни больше, ни меньше.

– Племянник?

По взмаху руки Гильдариона вихрь сбросил с галереи всё лишнее, освободив пространство. Третий по могуществу чародей Лонтиля призвал из пустоты свой посох, – длинный резной шест с набалдашником в виде раскинувшего крылья филина. Начался танец, эльф кружился и распевал песнь, а три ученика вторили ему. Инертный Астрал потёк быстрее, растревоженный дуновениями, гурхана обретала форму, потенциал, цель, идею и превращалась в сокрушительную мощь.

В небе рос клин вращающегося воздуха, внутри которого светлячками кружились шаровые молнии. Плетение звалось Копьём Трензалора и чтобы создать его требовались часы работы дюжины умелых чародеев, но Звёздный Филин справился за четверть часа. Он с рёвом опустил руки, ударил посохом о галерею, – и клин устремился к цели.

Красный туман сгустился над чудищем как щит, таругва медленно как от навалившейся тяжести, сделал шаг назад, тряхнув землю, но и только. Удар рассеялся, не причинив никакого вреда.

– Кровавая магия кез-гхеруб защищает их, – сказал наследник опустошённо, стёр с лица пот, – не знаю, сколько тысяч жертв было принесено чтобы поддерживать подобную броню, но… я не смогу пробиться. Не сейчас, не с тем, что есть. Нужно подумать…

– Думать некогда! Они смогут ударить по нас?

– Чарами? Нет, бояться стоит лишь проклятий, а их без капли крови не навести. Со всем остальным мы научились бороться ещё во время завоевания Лонтиля.

– Тогда…

Эгорхан не успел отдать приказ, потому что земля вновь дрогнула под огромной ногой, а затем ещё раз. Магия больше не скрывала его поступи, тысячелетние деревья приминались как высокая трава, их верхушки не могли даже пощекотать мохнатое брюхо. Шаг, ещё один, – гора идёт!

Эгорхан сжал кулак и кольцо зелёного оникса втянуло часть этого ужаса.

– Покинуть стену! Всем покинуть стену! Бегите! Прочь! Немедля!

Белый великан казался медлительным, но каждым шагом совершал рывок, – за счёт размера. Он был неотвратим, всё вокруг тряслось, бились о стену платформы подъёмников, переправлявшие солдат. Гильдарион схватил Эгорхана за плечо и реальность будто смялась, у древнего закружилась голова, а через миг эльфы оказались в ставке дома Сорокопута.

Там, стоя среди палаток и шатров, главнокомандующий видел, как неприступная стена железнодревов оглушительно треснула и стала рушиться, воздух наполнился обломками. Зверь-исполин пробился с первого удара.

Звёздный Филин крутанул посох, возвышая голос до громового баса, и поднял защитный купол. То же делали остальные чародеи, спасая десятки тысяч жизней от смертоносного дождя. Тем временем в проломе появилась длинная и широкая пасть, полная тупых зубов-утёсов. Таругва замер, будто подслеповато присматриваясь к суетным букашкам внизу. Такой огромный, такой непостижимый. Он сделал новый шаг, проникая во внутреннее пространство крепости, бурые особи отстали совсем ненадолго и вместе прошли через пролом, созданный белым старцем. Вся троица направилась ко второй линии обороны, к озеру.

Земля тряслась, вспыхивали и бессильно гасли в тумане плетения, которыми эльфы били по исполинам. Эгорхан чувствовал себя пустым, бессильным и…

«Преданным», – шепнуло кольцо.

Травы у ног эльфа потянулись вверх, появились корешки, листья, всё это перекручивалось, обретая форму, пока перед ним не встала фигура Мелитиль. Айонна сейчас была на ветвях богодрева, но послала к мужу свой образ.

– Любимый, – простонала богиня, – это ужасно! Это…

– Мелитиль, – Великий Сорокопут схватил жену за плечи, взглянул в глаза-фиалки, – они идут на вас!

– Эгорхан…

– Слушай меня! – закричал он так, как не позволял себе никогда прежде; лицо исказилось, сквозь прозрачную заплатку на щеке блестели зубы. – Они идут к вам! Они повалят златосерд! Ты слышишь меня?! Когда он упадёт, великий портал исчезнет и им останется просто передавить нас как насекомых! Вы – боги леса! Делайте что хотите, Мелитиль, но не дайте им приблизиться!

Образ жены пошёл мелкой рябью, – она отвлеклась, обращаясь к другим айоннам, к старшим друидам к жрецам, которые пребывали рядом.

– Мы сделаем, что сможем, Эгорхан…

– Нет! – взревел главнокомандующий. – Вы сделаете всё и ещё больше! Потому что иначе Лонтиль останется беззащитен перед лицом вторжения! Мелитиль, они пришли, чтобы уничтожить наш дом! Ты понимаешь меня? Ты понимаешь?!

– Да! – воскликнула айонна раненной птицей.

Образ распался, ушёл в землю, а Разящий Вихрь Лесов обнаружил, что вокруг собралась его гвардия, – Чернокрылые, лучшие воины дома; старшие асхары его полков, чародеи.

– Разослать мои приказы во все части армии! – провозгласил он. – Общее отступление! Упорядоченное! Кавалерия и сэпальсэ уходят первыми! Затем пехота! Самые близкие к порталу части идут первыми! Брать с собой только оружие и доспехи! Небесные войска остаются на крыле до получения дальнейших приказаний! Дом Филина будет контролировать проход, в случае возникновения сутолоки я приказываю его чародеям выжигать пространство перед порталом и освобождать дорогу более дисциплинированным частям!

Приказы главнокомандующего летели сквозь Астрал ко всем командирам объединённой армии. Остальное было в их руках.

– Корни! – раздался истошный крик невдалеке. – Корни!

Земля вспучилась и вверх поползли неисчислимые бледные отростки. Дуб-господин прислушался к мольбам крошечных созданий, корни, что простирались так же широко, как его крона, стали оплетать ноги-колонны. Священная плоть богодрева рвалась, живительный сок проливался тут и там, порождая бурный рост и цветение трав, но корни продолжали тянуться, хватать, и каждый новый шаг давался таругва тяжелее пока, наконец, три исполина не остановились. Они смогли отойти от стены только на половину лиги.

По рядам эльфов пронёсся торжествующий гомон, однако, его тут же перекрыл особенно громкий голос:

– Враг у ворот! Враг у ворот!

Стены Закатной Крепи не имели ворот, при необходимости друиды могли просто прорастить их, а затем вновь сделать укрепления сплошными, но команда была верной. Сквозь пролом извне лилися поток чернёной стали с развевающимися знамёнами. Тысячи голов. Десятки тысяч голов. Шхаур’харрахи, псоглавы, народ, который не сгинул в Дикой земле, а расплодился под защитой самых ужасных сил. Сару в красках описали сколь яростными были эти существа, с каким упоением они убивали и как бесстрашно погибали. Теперь они были здесь, на земле эльфов.

Корни торопливо обрастали корой, тянулись друг у другу, создавая новые связи, мелкую сеть, они пытались перекрыть пролом, но очень много сил уходило на сдерживание таругва. Псоглавы же набросились на отростки со сталью и огнём, их становилось больше с каждым мгновением, а молодая кора не выдерживала натиска.

– Дом Сорокопута! – Эгорхан услышал голос вдалеке и не сразу понял, что это его собственный голос, – здесь, приглушённый рёвом крови в голове. – Послужим Лонтилю, как служили всегда! Мы – щит! Мы – меч!

Тысячеголосый рёв ответил полководцу, и эльфы начали формировать боевые построения. Фаланги копейщиков, отряды лучников и всадников; чародеи, полные гурханы и решимости.

– Веди их, дядя, дом Филина поддержит вас, – пообещал Гильдарион Алтуан, уходя сквозь портал вместе с учениками.

Эгорхану подвели далиара, он взлетел в седло, принял из рук оруженосца новый шлем, обнажил Травяного Ужа и дал скакуну пяток. У главнокомандующего не было никакого плана, никакой уверенности, только верные последователи и смертельная угроза перед ним. Чернокрылые были рядом, лучшие из лучших, самые преданные воители дома, их лица покрывала боевая раскраска, их выцветшие, повидавшие слишком многое глаза, были обращены к предводителю, они ждали его приказов, зная, что сегодня, скорее всего, их бессмертие оборвётся.

– Свободные, за мной! – прокричал Великий Сорокопут.

Войска выдвинулись из лагеря в боевом порядке и замаршировали к пролому. А в небе уже летели гигантские ястребы и нетопыри.

Когда эльфы приближались к ногам таругва, на спинах зверей-гор заговорили мортиры. Огромные ядра стали падать повсюду, взрываясь и оставляя на земле воронки, но о прицельном метании не могло быть и речи. Тем временем чародеи пытались пробиться свозь полог тумана, который останавливал их плетения, но пока что терпели неудачу. Зато гоблинские нетопыри сбрасывали тысячи мелких снарядов, кося псоглавов, и туман ничем тому не препятствовал. Они не могли уничтожить гигантские мортиры, но выбивали прислугу, раз за разом платя собственными жизнями. На головы чужакам летели кувшины с ядовитым газом, кислотой, и чем-то особенным, что готовили клинописцы, какая-то невнятная, но губительная сила.

Дом Сорокопута наступал и псоглавы стали готовиться. Под бой барабанов, вой и рёв, они выстраивали свои ряды, щит к щиту, копья вперёд! Зашипели в воздухе длинные эльфийские стрелы, им навстречу понеслись тяжёлые стрелы врага; пролетевшие ястребы полыхнули огнём, создав жжёное пятно в рядах захватчиков, но на место павших тут же встали другие.

Эльфы готовились вот-вот сшибиться с многократно превосходившим противником, когда с левого фланга выметнулся зелёно-жёлтый клин. Братство Лиственных Драконов, лучшая тяжёлая кавалерия Лонтиля, вспорола чёрные ряды копьями, втоптала вражеские орды в землю, совершила плавный поворот и вырвалась обратно. С правого фланга, грохоча раздвоенными копытами, понеслись единороги во главе с великим Громорокотраном. Царь скакал первым, ведя свой народ в битву, он опустил длинный рог-пику и нанизывал на него десятки тел, превращая прочих в кровавое месиво.

– Свободные, за мной! – кричал Великий Сорокопут, возглавляя большой конный клин.

Кавалерия дома Сорокопута ворвалась в ряды шхаур’харрахов, древний эльф оказался посреди хаоса звенящей стали, в буре крови и разваливающихся тел; в ушах звенело от воя и крика. Оглушительно трещали рвущиеся жили, клинки скрежетали о броню и кости. Чернокрылые неслись за Эгорханом, срубая копья и уродливые головы; свистели стрелы. Было время смерти и отваги, была сеча.

///

Линейная пехота дома Сорокопута вонзила копья в чёрную орду; с арьергардных позиций лучники отправляли в полёт тысячи терновых стрел[34]. Приказ был ясен: отвернуть врага от корней, не позволить исполинским зверям освободиться. И эльфы исполняли его, презрев ужас, который наводили эти живые горы. Их вёл Разящий Вихрь Лесов, их вёл Великий Сорокопут, щит и меч Лонтиля.

Лиственные Драконы вспарывали толщу чёрного металла раз за разом, их далиары сбивали псоглавов бронированной грудью, длинные копья раскалывали панцири и рвали кольчуги, а когда они ломались, из ножен выходили мечи. Доблесть и отвага эльфийского рода сверкала в глазах и металле. Но каждая сокрушительная атака стоила большой крови, – воинство клыков и сабель пожирало витязей, рвало на куски и попирало грязными лапами.

Табун единорогов сеял великое разрушение, белые шкуры этих древних существ окрасились багряным, из боков торчали сотни стрел и копий, но там, куда Громорокотран вёл свой народ, в рядах псоглавов ложилась просека. Всесокрушающие рога-пики нанизывали и разрывали тела, огромные копыта крушили кости как яичную скорлупу, острые зубы терзали вражеских солдат, и единороги торжествовали. Они тоже теряли сородичей, но каждая малая победа стоила врагу тысяч жизней.

Со стороны отступающей армии прискакали быстроногие сэпальсэ, «оленьи люди», не водившие родства ни с оленями, ни с людьми. Они ветром носились по краю битвы, осыпая шхаур’харрахов ядовитыми стрелами и откатывались так быстро, что ни одна вражеская стрела не могла настичь их.

Тяжёлая пехота была медлительна, однако, едва закованные в сталь мохобороды подоспели, враг дрогнул. Могучие гиганты орудовали булавами и широкими щитами, их вожди горланили громче раненных туров, направляясь в самое пекло. Тяжёлые удары сминали псоглавов или отправляли в небо, затем нерушимый монолит делал шаг вперёд и булавы опять несли смерть; построение гигантов продавливало дорогу сквозь чёрное море, врага теснили всё дальше от священных корней.

Лучники и баллистиры, не успевшие покинуть стену во время прорыва, и не погибшие, наконец-то вступили в бой. Они сыпали стрелами, метали магические снаряды вниз по обе стороны от стены, ибо снаружи Закатной Крепи ширилось целое море чёрных шлемов.

///

Трубили эльфийские роги, гремели барабаны псоглавов, оглушительный лязг и вопли сливались со звуками команд. В небесах метались ястребы и нетопыри; чары бессмертных и кровавое колдовство сталкивались, будоража Астрал.

Травяной Уж извивался в руках Эгорхана, делаясь то длиннее, то короче, его живой клинок проникал в самые узкие зазоры доспехов, жаля врагов ядовитым остриём, срубая руки и пронзая животы. Когда под древним пал далиар, он продолжил битву пешим, как бывало в прошлом не раз. Чернокрылые сражались рядом, защищая его с боков и спины; счёт убитым давно потерялся. Дом Сорокопута исчезал на глазах, таял, исполняя своё предназначение; один за другим вокруг Эгорхана Ойнлиха погибали те, кого он знал многие века. Сердце эльфа кровоточило от боли, а кольцо украдкой забирало её себе.

///

Всё это время дом Сорокопута бился справа от колоссальных таругва, тогда как слева билось воинство друидских кругов. Древоходы и земляные элементали давили смертных, прорываясь к внешней стене. Многие из них гибли в красном тумане, но другие неумолимо исполняли приказ друидов. Тысячи духов чащобы проявили себя в зримой форме и отчаянно рвали врага на куски, пока туман не развоплощал их обратно.

Достигая пролома, элементали заваливали его своими телами, а древоходы укрепляли их, прорастая внутрь; чёрному потоку становилось всё тяжелее вливаться в Закатную Крепь, а воинство Лонтиля убывало через портал. Казалось, самого страшного удалось избежать и дом Сорокопута может отступить, но вот среди лесов разнёсся первобытно-ужасный рёв, какого эльфы не слыхали уже многие эпохи.

Там, за стеной, армия псоглавов расступалась, пропуская сквозь себя отряд великанов, закованных в чёрную сталь. Они неслись, не чувствуя веса брони, вооружённые громадными топорами; их животы были велики, а головы венчали массивные кристаллические рога. Эти существа, имевшие в себе не менее трёх эльфийских ростов, развалили заслон, и понеслись к Сорокопутам. Всякий псоглав, не успевший убраться с дороги, был безжалостно раздавлен, а когда перед рогачами оказались мохобороды, началось избиение.

Впервые лесные гиганты ощутили себя маленькими и хилыми, враг набросился на них и стал рубить, валить, швырять словно недорослей. Чудовищные топоры были тупы, но столь тяжелы, что легко раскалывали крепкие шлемы и черепа. Защитники Лонтиля отступали, погибая под ударами, а когда сами ранили великанов, те мгновенно оправлялись.

Рогачи прорубили себе путь к позициям дома Сорокопута и с ликующим рёвом стали изничтожать маленьких эльфов. Ни оружие, ни заклинания, ни эльфийская отвага не могли их остановить.

Тогда царь единорогов Громорокотран вывел свой табун врагу в тыл, устлав путь трупами шхаур’харрахов. Многие великаны пали, пронзённые насквозь, но лишь те, чьи животы оказались достаточно разворочены, остались на земле; иные же поднимались и вскидывали топоры. Битва единорогов и рогачей оказалась дикой, свирепой, безудержно жестокой, но великие скакуны древности не оживали, получив смертельные раны, а их враги вставали раз за разом, будто смерть не желала принимать их.

Наконец Громорокотран пронзил рогом грудь самого огромного великана и тот вышел из спины, разорвав сердце. Однако же чудовище не пало, оно отбросило топор, схватило царя за голову и с диким рёвом свернул ему шею, проворачивая заодно и рог в собственной ране. Великан крутил до тех пор, пока не разорвал все мышцы и шкуру. Обезглавленное тело завалилось к ногам великана, который вскинул окровавленные руки. Трубный рёв разнёсся над полем битвы:

– РАХАННАМ!!! РАХАННАМ!!!

Кристаллические рога на голове победителя стали светиться, рога других великанов тоже разгорались, энергия, копившаяся внутри них, выплеснулась единовременно и всё вокруг потонуло в ослепительном свете.

///

Эгорхан не мог дышать, на грудь сильно давило, в ноздри лезла горелая вонь, а земля под ним вздрагивала от тяжёлых шагов. Великий Сорокопут чувствовал, что умирает, но из последних сил стал пробиваться к свету, к воздуху. С криком он вырвался на свободу и встал, покрытый прахом своих мёртвых собратьев.

Чернокрылые сбили его с ног и защитили собственными телами прежде чем полыхнуло. Те, что оказались наверху, обратились прахом, а спины тех, кто лёг внизу, прямо поверх Эгорхана, сгорели так сильно, что из прожаренной плоти выступили обугленные позвоночники, лопатки и рёбра. Вокруг простиралась выжженная равнина; пепел и тлеющие угли, – всё, что осталось от дома Сорокопута, единорогов и мохобородов. Чувствуя горький вкус, Эгорхан Ойнлих вдохнул, ибо душа требовала крика, но тут же закашлялся и захрипел. Мучительная боль осталась внутри, невысказанная, и чтобы эльф сохранил рассудок, ониксовое кольцо потянуло её к себе.

Таругва обрели свободу, седой уже взломал второе оборонительное кольцо и шёл через озеро, создавая огромные волны. Исполин достиг острова, двинулся по охранной роще, топча кадоракары словно траву. Он подобрался к богодреву, упёрся в белую кору мордой, замер. Эгорхан Ойнлих задрал голову и следил, как крона, скрывавшая небеса, начала подрагивать. Раз, другой, третий, – тысячи золотистых листьев и желудей устремились к земле.

На помощь седому подоспели бурые таругва, они упёрлись в ствол спинными рогами, и напирали что было мочи, разрывали ногами почву, но продолжали, пока не раздался оглушительный треск. Древние корни златосерда стали обнажаться, молодые отростки тянулись к исполинам, богодрево ещё пыталось себя защитить, однако, тем было всё равно. Таругва продолжали, пока не громыхнуло второй раз и златосерд не накренился. Сперва немного, но упорные толчки раз за разом приближали его к земле. Даже Эгорхан, родившийся слабосильным, дрожал, слыша стон, разносящийся в Астрале.

Мир заходил ходуном, когда великий дуб наконец рухнул, но его предсмертный крик будет метаться в имматериуме ещё многие десятилетия. По лицу Эгорхана сбежали две маленькие слезинки, – сегодня он только терял.

За спиной послышались тяжёлые шаги, – к эльфу приближался один из рогачей, самый огромный. На середине его груди зияла дыра, но только в металле, тогда как плоть уже исцелилась. В руках чудовище сжимало вырванный рог Громорокотрана. Великан остановился в двадцати шагах, потянулся к голове, дёрнул и снял лицевой щиток; Эгорхан встретился взглядом с парой небесно-голубых глаз. Уродливая морда разошлась в улыбке, из-за нижней губы торчали клыки.

Огр.

Преодолев разделявшее их расстояние, великан протянул руку чтобы схватить эльфа, но Травяной Уж с шипением рассёк воздух и оставил на ладони лишь два пальца. Ни страданий, ни гнева, одно лишь удивление. Впрочем, огромное брюхо было набито человечиной, так что новые уже отрастали. Великий Сорокопут встал на останках собратьев, у него было ещё немного сил чтобы достойно последовать за ними… Но огр вдруг поднял ногу, топнул всей своей массой, заставив лёгкого эльфа подлететь в воздух, и ударил наотмашь.

Эгорхана Ойнлиха швырнуло в сторону, он преодолел полсотни шагов по воздуху, прежде чем встретиться с землёй и переломать себе добрую половину костей.

* * *

Владычица лесов пресветлая Цеолантис держала совет с высокопоставленными чиновниками, когда столицы достигла «волна». По Астралу прокатился душераздирающий крик, и все одарённые чародеи схватились за головы.

Ближайшие часы были истинным кошмаром, ибо тысячи эльфов страдали от боли, – духовной и телесной. Они чувствовали агонию божества и перенимали её, разделяя великую утрату. Спокойные рощи Аскариата наполнились хаосом, воем и плачем, иные друиды рвали на себе волосы, раздирали кожу в кровь, не могли думать и говорить внятно. Однако же никому не пришлось так тяжело как айоннам и лаушани[35], их страдания были неописуемы.

Цеолантис потеряла сознание, когда ударила «волна». Она долго лежала без сил, парализованная, пока душу рвали крючья боли; тело выгибалось от судорог, в зубах была зажата мокрая тряпка. Целители, сами измождённые, с тревогой опасались, что владычица не выдержит. Всё же её Дар и чувствительность к магии славились своей невероятной остротой. Их страхи не оправдались.

Вскоре Цеолантис вернулась на трон, и как только это произошло перед ней было поставлено большое зеркало. Слуги удалились.

Из-за волшебной глади на королеву смотрел выцветший, исхудавший Гильдарион Алтуан. Опытный глаз определил мгновенно, что Вечный Принц Лонтиля приблизился к порогу выгорания Дара. От вида собственного первенца её сердце защемило.

– Моя королева.

– Говори, не тая, – как могла спокойно позволила Цеолантис.

И он рассказал обо всём, что случилось в Закатной Крепи. Все её сыновья были живы сейчас и находились в относительной безопасности, армия спаслась.

– Где главнокомандующий?

Гильдарион отвёл взгляд, что случалось с ним… никогда.

– Весь дом Сорокопута погиб, прикрывая отступление основных сил, моя королева. Весь, кроме тех немногих, что были оставлены в Тёрне. Главнокомандующий вёл своих воинов и разделил судьбу. Благодаря этой жертве наша война не закончилась в один день, как желал того враг. Мы можем и будем защищаться. Теперь, когда знаем, что…

– Ты способен вести войска, сын мой?

– Да, матушка, – на этот раз он был твёрд и уверен, как всегда. – Братья поддержат меня.

– Тогда отныне ты, Гильдарион Алтуан, – Разящий Вихрь Лесов, сокруши тех, что посягнули на нашу свободу.

– Повинуюсь.

Всё, что должно было быть сказано, прозвучало, но сын удерживал связь.

– Что ещё?

Он медлил, – опять странность. Никогда Гильдарион не страдал от сомнений и нерешительности, кто угодно, только не он.

– Думаешь… мы ошибались, подозревая его? – наконец спросил главнокомандующий.

– Думаю, что это больше не имеет значения. Эгорхан мёртв, а Сердце исчезло.

– Как и все его дети.

Последовало тяжёлое и долгое молчание.

– Отец…

– Прости, мой мальчик, но об этом я говорить всё ещё не могу.

Чары уснули и в зеркале отразилось бледное лицо королевы эльфов. Несколько ударов сердца она смотрела на себя, не узнавая, а потом медленно, сопротивляясь немощи, сползла на пол. Рыси примостились рядом и жалобно мяукали, пытались лизнуть её, потереться лбами, а Цеолантис беззвучно плакала.

Они с братом давно отдалились друг от друга, такова участь всех, кто живёт слишком долго, – вечность гнетёт, а большинство чувств слабеют. Более того, жестокий нрав Эгорхана был смертельно опасен; не проходило дня, когда Цеолантис не представляла бы в ужасе, что он узнаёт их с Арнадоном сокровенную тайну… Особенно после того, как Рогатый Царь скрылся во внутренних покоях. Но вот, брата больше нет, и душа королевы захлёбывается тоской. Сегодня Лонтиль потерял самого верного защитника, Великий Сорокопут последовал за призванием до конца.

Глава 20

День 30 месяца небориса (XI) года 1650 Этой Эпохи, предместья Астергаце, Эстрэ.

Во главе огромной армии отребья, флагеллантов, ощетинившейся дрекольем нищеты и бродячих жрецов двигались колонны папских солдат. Они единственные передвигались в каком-то подобии порядка и всегда хорошо готовили место ночёвки. Прочие были, по сути, толпой. Громадной, страшной, совершенно безумной толпой из десятков тысяч людей. Толпа двигалась по дорогам бесконечно длинной змеёй и росла каждый раз, когда перед Оби открывались врата следующего города. То, что жрецы называли «святым духом», распространялось как болезнь.

В конце месяца авангард достиг наконец предместий Астергаце, где уже стоял огромный лагерь паломников. Те страдали от холода и голода, но собрались поприветствовать новоприбывших остатками пищи, а потому весьма поразились, когда пищу предложили им. Благодаря чудесам, которые творил Обадайя, все, кто следовал за ним очищались от болезней и обретали хлеб насущный.

Бесконечный человеческий поток всё двигался. Холодный серый день был на исходе и люди стали обустраиваться в брошенных домах. Тут и там зажигались костры, появлялись караулы, с больших телег раздавалась пища, а главное, – раскрывались двери храмов. Богослужения были нужны этому войску ничуть не меньше чем еда.

Обадайя не стал искать себе крова, и даже не стал возглавлять богослужение, – эта обязанность давно легла на плечи старого быка дю Тоира. Кардинал, когда был исцелён от раны, что нанесла ему Улва, присягнул юноше как единственному истинному проводнику воли Господней. Теперь его раскатистый голос читал проповеди несчётному числу оборванцев, чьи глаза горели устрашающим безумием, а мессия мог хоть немного больше отдыхать.

Уже почти стемнело, когда Улва поднималась на холм, осторожно неся в руках поднос. Глупый дохоимец выбрал именно это продуваемое всеми ветрами место для отдыха. Вид на город открывался величественный, не поспоришь, но всё же, лучше б он заночевал в протопленном доме. Когда северянка выбралась на вершину холма, к развалинам старой мельницы, Обадайя был там не один.

Юноша сидел на рассохшейся лавке под стеной, а Исварох был перед ним, опустившись на одно колено. Оби что-то тихо говорил мечнику на ухо, но стоило ей приблизиться, как он умолк. Слепец выпрямился, кивнул и быстро пошёл прочь, ничего не сказав Улве.

– Рад тебя видеть, – бледно улыбнулся новоявленный мессия.

Она поморщилась, – чем ярче горели глаза Обадайи, тем меньше оставалось от его тела. За прошедшие месяцы юноша превратился из пышущего здоровьем красавца в остов, кое-как обтянутый бледной кожей. Изредка сияние гасло и тогда он долго, глубоко спал, не шевелясь и почти не дыша.

– Я тебе горячего принесла, – проворчала Улва, садясь рядом и ставя поднос между ними, – ешь давай.

– Спасибо, – он продолжал улыбаться, как из-под тяжёлого кэрна.

Глубокую миску закрывала тарелка с парой ломтей хлеба; когда она была снята, воздух наполнился паром и запахом овощной похлёбки, деревянная ложка лежала рядом. Иногда северянка пыталась подлить горячего бульона, однако, Обадайя всегда знал об этом и есть отказывался наотрез.

– Давай, – сказала Улва, – а то уже скоро ничего от тебя не останется, козья отрыжка.

– Успокой сердце. Я не испытываю недостатка в пище, пусть она и духовная.

– Ударила бы тебя, да только боюсь, что убью, доходимец, – разозлилась она.

Он ел очень медленно, с трудом, хотя и старался. Юноша больше не чувствовал вкуса, как и голода, впрочем. Он ел, чтобы сделать Улве приятное, потому что ничто иное давно уже не радовало её, не успокаивало в душе. Тщетно было объяснять, что умерщвление плоти нисколько не тяготило его, что невероятная сила постоянно текла в нём, готовая сотворить новое чудо. Хлеба, что росли в конце осени; тепло, простиравшееся над ночными стоянками; чистые тела и чистые души, – всё это было лишь малой частью мощи Господней.

– О чём вы говорили с Исварохом?

– О важном, – Оби сделал передышку между ложками, – о его предназначении.

– У Исвароха есть предназначение?

– У всякого есть предназначение. У него, у тебя, у меня. Я говорил с ним о его предназначении, Улва, просил кое-о-чём важном.

– А меня ты попросить не мог?

Его взгляд, наполненный мягким светом, заставил её вздрогнуть. Отвечать Обадайя не стал, продолжил есть, пока не опустошил миску и даже ложку облизнул. Если бы северянка не знала, что юноша не способен насмешничать…

Потом он встал, сделал несколько нетвёрдых шагов, поднял руки. Сейчас опять случится… Облака пришли в движение, – ветра не было, они просто расступались, пропуская к земле свет луны и звёзд. Внезапно громада Астергаце засеребрилась, вышла из тени, сердце в груди замерло. Город стоял на холмах и был огромен. Ярусы запутанных улиц, величественные шпили храмов, гигантские статуи крылатых людей, на которых держалась стена… Но вместе с тем пришло и облегчение, чувство свободы.

Улва вспомнила, что кроме этого края, опостылевшего, чужого, непонятного и пугающего, есть ещё и небо. Оно едино надо всем миром, как здесь, так и над родной Орой. Воспоминания о суровой снежной родине согрели северянку.

– Это Медведица, – сказала она, узнавая одно из созвездий, – а вон там Глупые Братья.

– Наконец-то ты улыбаешься по-настоящему, – сказал Обадайя. – Медведица? У нас это созвездие зовётся Пахарем. А Глупые Братья, – Три Сестры.

Услышав такое, северянка захохотала в голос.

– Волчья Стая! – воскликнула она.

– Огненный Пёс, – ответил он.

– Сохатый Борхель!

– Гиганты.

– Безумный Карлик!

– А… эта? – Юноша задумался, глядя на яро-синюю звёздочку, которой вчера на том месте не было. – Да! Это ведь Блуждающая! Она то появляется, то исчезает.

– Безумный Карлик же! – радостно подтвердила она. – А вон там Драконово Око!

– Да. У нас оно тоже так называется.

Самая яркая, золотисто-жёлтая звезда северного небосвода сияла всегда на одном месте, указывая путь морякам. Она была важнейшей в самом большом, самом красивом созвездии, – Драконе.

– Небо одно для всех, – сказал Оби, – крыша всеобщего дома. Мы друг другу родня, но продолжаем свариться, даже когда враг совсем рядом.

Их взгляды сошлись на комете. Длинная красная змея растянулась на звёздном полотне так открыто, словно хотела сказать, что была там всегда, что это её законное место. А тревога тем временем росла…

– Улва, ты можешь сделать для меня кое-что?

– Хочешь сказать мне, в чём моё предназначение? – Она подозрительно прищурилась.

– О том известно только Господу-Кузнецу, – слабо улыбнулся он, – но я рад, что ты здесь. Действительно рад.

Северянка ничего н сказала на это.

– Пожалуйста, отправляйся к дю Тоиру и скажи ему, что завтра я войду в город. Сопровождать меня будете только вы двое, ты и Исварох. Прочие должны остаться снаружи и пусть кардинал донесёт мои слова до каждого. Люди будут подтягиваться к Астергаце ещё много дней, и он должен позаботиться о них.

Она бы поспорила, назвала его глупцом или безумцем, но что толку, если он не слушает? К тому же… коли его действительно ведёт бог южан, то что может грозить Обадайе в городе, который принадлежит этому самому богу? Главное, что она будет рядом с ним, что она присмотрит.

Улва поднялась, поправила плащ из Гнездовья, взяла поднос и стала спускаться с холма.

По предместьям разносилось молитвенное пение; живой волной оно катилось на север, перенимаемое верующими, которые были ещё в часах пути от столицы, и теми, кто сможет прийти только завтра и послезавтра. Грандиозный Пламенный ход очень сильно растянулся.

Обадайя подставил лицо звёздному свету и долго стоял так на вершине холма. Руки мессии дрожали, – не от холода, – из глаз текли слёзы.

* * *

В спальном покое Папы Синрезарского стоял густой мрак и удушливое зловонье. Воздух переполнял благовонный дым и миазмы, распространяемые телом понтифика. От камина шёл жар, все окна и двери были плотно затворены.

Пий Четвёртый лежал на огромном ложе почти неподвижно уже много месяцев. Он был так слаб и немощен, что казался мёртвым, болезнь доедала последние силы и ещё не забрала его лишь благодаря усилиям Ордена святого Якова. Лучшие монахи-целители денно и нощно бдели в покоях, моля Господа-Кузнеца об исцелении Папы.

Рядом с ложем высилось шесть фигур, закованных в тяжёлые латы редкой красоты, белое золото и красная эмаль, алые плащи и щиты. Эта шестёрка носила имя под стать облачению: Огненные Крылья; собственные телохранители понтифика, паладины.

Ещё в тот ранний час напротив ложа стоял коленопреклонённый Лодовико Сфорана. Это был очень красивый мужчина сорока трёх лет от роду, седоватый шатен с длинными волосами и тёмными глазами ангела правосудия; его лицо дышало холодным благородством, тонкие усы и бородка выглядели безукоризненно. На широких плечах клирика поблёскивала серым шёлком кардинальская сутана, а белоснежную фашью украшал герб рода Сфорана, дополненный двумя ключами.

Лодовико являлся самым молодым кардиналом из ныне живущих, он принял высокий сан, едва переступив порог тридцатилетия, мальчишкой, но с того времени достиг невероятных высот. Ко дню нынешнему монсеньор Сфорана занимал должность архидиакона Святого Престола, – был первейшим помощником и советником понтифика; возглавлял Апостольскую Палату, управлял деньгами и имуществом Церкви, Апостольским дворцом и, – негласно, – всей Папской Областью. На фашье Лодовико висел золотой ключ от покоев понтифика, обозначавший его право входить в любое время, а также небольшой серебряный молоточек.

Архидиакон завершил молитву, осенил себя Святым Костром и плавно поднялся. Он пребывал в прекрасном здравии, был силён, но изящен и степенен, обладал сложением фехтовальщика и грацией истинного аристократа, – Лодовико вышел из рода светлых князей Соломеи.

Яковиты смолкли наконец, час их бдения подходил к концу, скоро придут отдохнувшие сменщики. Ну а пока архидиакон должен был в очередной раз исполнить свой долг. Он приблизился к ложу, беспрепятственно миновав грозных паладинов, встал у изголовья и взял молоточек. Наступила мёртвая тишина. Один лёгкий удар по лбу и вопрос:

– Джироламо, ты спишь?

Кардинал уже давно не получал внятного ответа, но всякий раз Папа хотя бы проявлял признаки жизни. Удар.

– Джироламо, ты спишь?

Несчастный, измученный болезнью старец молчал, даже не морщился. Удар.

– Джироламо, ты спишь?

Понтифик так и не открыл глаз, не пошевелил бровью, не вздохнул, пока его звали по прирождённому имени. Тогда кардинал Сфорана убрал молоточек, приложил пальцы к тонкой шее Пия Четвёртого, приник ухом к его рту, замер на несколько ударов сердца… поцеловал белый лоб и выпрямился. Пройдя к тяжёлым шторам, он развёл их, распахнул первые оконные створки, вторые, пустил в спальню утренний свет, холодный свежий воздух, запах жизни.

– Папа действительно мёртв, – провозгласил он наконец.

Монахи спрятали морщинистые лица в ладонях, Огненные Крылья опустили головы, а кардинал вернулся к ложу. Он осторожно стянул с пальца покойника массивное золотое кольцо, сжал его в кулаке и двинулся прочь по сопредельным помещениям. Быстрой плавной походкой он преодолел множество залов, пока не вышел к дверям собственного рабочего кабинета Папы. Там дежурило несколько гвардейцев и один старый слуга, глубоко поклонившийся монсеньору. Лодовико взял у слуги прочный трёхцветный шнур, обвязал им ручки дверей кабинета и, через несколько минут, скрепил их сургучной печатью.

– Отныне сие место недоступно ни для кого в целом мире, – сказал он гвардейцам, показывая Кольцо Кузнеца, – если у него не будет сего предмета.

Солдаты ударили алебардами в пол.

Разобравшись с кабинетом покойного, архидиакон продолжил путь через залы пока не оказался в самом преддверии папских покоев. Здесь собралась немалая часть Синрезарской курии, исполнители судебных, светских и военных обязанностей, князья Церкви, монахи, инвестигаторы. Множество взглядов сошлись на фигуре Лодовико; он убедился, что присутствовали все необходимые чиновники, включая кардинал-декана и великого пенитенциария, после чего повторил сакраментальную формулу:

– Папа действительно мёртв! Святой Престол вакантен!

По залу пронёсся вздох облегчения. Наконец-то неопределённость закончилась, понтифик отправился в Чертоги Небесного Горна и это значило, что отлаженный веками механизм сможет продолжить работу.

Слуги принесли и поставили перед архидиаконом тяжёлую тумбу с белой тканью на вершине. Он положил сверху Кольцо Кузнеца, аккуратно укутал его тканью, принял тяжёлый молот и ударил трижды. Явившиеся паладины приняли сломанную реликвию и удалились. Теперь Огненные Крылья будут охранять эти священные кусочки золота пока ювелиры Папского двора не переплавят их в новое Кольцо Кузнеца для следующего Папы.

Что же касаемо самого архидиакона, для него тоже произошли некоторые изменения. С тех пор как Пий Четвёртый потерял возможность исполнять свои обязанности, вся власть сосредоточилась в руках Лодовико Сфорана. Ему пришлось очень быстро и жестоко подавить несколько группок оппортунистов, которые увидели в сложившемся положении некий шанс… однако, всё это время, власть не принадлежала кардиналу законно. Теперь же он стал полновластным правителем Папской Области. По сложившемуся укладу архидиакон Святого Престола должен был начать подготовку к конклаву, который выберет следующего Папу, но, учитывая всё, творящееся в мире, произойдёт это нескоро. Де факто кардинал Сфорана обрёл великую власть на неопределённо долгий срок, и он понимал, что многим другим князьям Церкви это придётся не по душе.

Что ж, на всё воля Божья.

– Алонсо, – обратился Лодовико к кардинал-декану, – сообщите о смерти Папы во все посольские службы, пусть эта весть скорее облетит Вестеррайх.

– Всенепременно.

– Также мне понадобится ваша помощь в созыве конклава. Сегодня я проведу Божественную Литургию в соборе Ангельского Нисхождения, а после желаю видеть Коллегию кардиналов и Синрезарскую курию в полном составе. Нам придётся многое обсудить.

Архидиакон направился в свой кабинет, ему предстояло составить и подписать десятки важнейших документов. Следом зашагал Симеон Лихтенвальтер, бравый созеанский капитан, возглавлявший Стражу Престола, и десяток его отборных людей. Теперь жизнь Сфорана следовало хранить пуще любого сокровища, ведь если и он отправится к Господу-Кузнецу, во всём амлотианском мире воцарится хаос.

Секретарь ждал возле дверей, вместе они вошли в безукоризненно чистое и почти пустое помещение. Овальный зал содержал только рабочий стол и кресло, на стене висел Святой Костёр. Кардинал не приветствовал излишеств; выйдя из богатейшей семьи, он жил аскетом и допускал роскошь исключительно в облачениях для Литургии. Даже его собственный нательный Костёр был откован из оружейной стали, а не из золота.

– Берись за перо, Лусио, у нас мало времени. – За окнами колокола уже прощались с душой Пия Четвёртого, но от этого следовало отстраниться.

Лодовико Сфорана диктовал, а секретарь выводил ровные строки: составлялись списки ныне здравствующих кардиналов, которые должны были явиться на конклав, распоряжения для подготовки Астергаце к похоронам понтифика, дополнялся уклад проведения Литургии в условиях мора, и ещё многое, многое другое. Архидиакон начал открыто править огромной религиозной империей, переживающей тяжелейшее время, однако, разум его был спокоен как море в штиль. Негромкий голос чеканил слова, сердце билось ровно.

Секретарь покинул кабинет. Оставшись наедине с самим собой и Господом-Кузнецом, кардинал Сфорана прочёл молитву за упокой души, а после захотел ещё раз выйти на свет божий. Балконные двери распахнулись, впуская морозный воздух и жалобную песнь колоколов. Крупные хлопья снега выглядели словно лебяжий пух, опускаясь в ярких лучах солнца.

Под туфлями архидиакона хрустело, изо рта вырывался белый пар. Он подставил ладонь и несколько снежинок, упав на кожу, растаяли. Как странно, зима пришла в первый же свой день, однако, снег шёл с голубых небес. Они были столь чисты, столь великолепны, что душу захлёстывало чувство свободы. Может ли статься, что это чудесное видение было прощальным подарком Пия Четвёртого?

До Лодовико донеслись торопливые шаги из коридора. Секретарь не вошёл, а почти что ворвался в кабинет патрона, вздрогнул от мороза, но взял себя в руки.

– Срочное донесение, монсеньор, ваше Высокопреосвященство!

Архидиакон вернулся за стол, сложил пальцы «домиком», как делал в минуты раздумий.

– Говори.

– Я только что получил послание от одного из городских осведомителей: человек, называющий себя мессией, проник в Астергаце!

Лодовико казался безмятежным, совершенно неподвижный, тихий, будто и не дышащий вовсе. Время шло, он размышлял, а потом сказал наконец:

– Славный своей преданностью Родриг дю Тоир самовольно оставляет порученную ему миссию и возглавляет орды паломников. При этом соглядатаи шепчут, что растущее «святое воинство» сопровождают чудеса, что земля кормит их, тела очищаются от болезни, а нежить и чудовища обходят стороной. И вся эта благодать исходит от некоего ребёнка, что зовёт себя избранником Господа-Кузнеца. Хм. Когда он проник в город?

– В донесении сказано: «вошёл с первыми лучами солнца», стало быть, на рассвете, монсеньор.

– Через ворота.

– Да, монсеньор! Врата святого Лацера!

– Следовательно, их кто-то открыл для него. Кто-то из стражников, несомненно. А что мятежные войска?

– Они снаружи, монсеньор, ставят стены из частокола, укрепляют походный лагерь, будто готовятся к зимовке. При этом простолюдины всё прибывают.

Архидиакон неспешно покинул кресло, вернулся на балкон, к солнцу. Колокола продолжали петь прощальную песнь и это наводило пытливый разум на некоторые размышления. Лодовико Сфорана вновь задумался о первом дне зимы, о снеге, идущем с чистых небес, о мессии, который явился, когда Бог призвал к себе понтифика.

– Интересно, – сказал кардинал, – что значит этот снег?

– Монсеньор?

– Белый саван скорби? Или же Господь-Кузнец устилает грязь белизной под стопами своего нового избранника? Как толковать?

Секретарь молчал, ошарашенный столь крамольными речами. Впрочем, кто он был такой, чтобы перечить измышления князя Церкви?

– Если донесения правдивы, то скоро этому юноше не понадобится поддержка извне. Если он способен изгонять Пегую и растить хлеб на камнях, то горожане сами внесут его в Синрезар[36] и наденут Папское Оплечье.

– М-монсеньор?..

– Нельзя винить их, люди измучены голодом, болезнью, друг другом. Даже здесь, в сердце Амлотианства, они начали думать, что Господь-Кузнец забыл их. Непозволительно, страшно.

Кардинал Сфорана перевёл взгляд на город и восхитился картиной. Великий Астергаце уже много месяцев казался плоть от плоти куском Пекла: чёрный от грязи и копоти, с огромными ночными кострами, в которых горели трупы; горожане сражались на его улицах словно обезумевшие демоны. А теперь всё это скрывала искристая белизна. Город перешёл обратно на сторону Господа-Кузнеца, очистился. Разумеется, беды никуда не исчезли, только преумножились, и всё же…

– Нет.

– Монсеньор?

– Мы пошлём к нему наблюдателя. Открыто. Пусть то будет человек, искушённый, чьи глаза видят всякую фальшь в душе. Есть один подобный, наделённый ясным взором, инвестигатор, петрианец, несгибаемый аскет. Пиши, Лусио.

* * *

Величие соборов соседствовало с убожеством трущоб, ангелы возвышались на улицах и следили за людьми своими каменными глазами; на храмовых стенах горельефы изображали святых, творивших чудеса, а на шпилях сверкало золото. Холодный воздух дрожал от колокольного звона, а под ногами хлюпала зловонная жижа. В этом городе перемешивались грязь и возвышенный идеал, бессмертие и тлен, надежда и отчаяние. Снаружи Астергаце казался пристанищем небожителей, но внутри он был громадным запутанным кошмаров, который давил на Улву со всех сторон. Даже небо стало казаться ей низким и тяжёлым.

Они шли, сопровождаемые снегопадом и растущим числом горожан. Эти стремились к Обадайе как мотыльки к горящей свече, зачарованные, трепещущие. Не пройдёт много времени прежде чем в них тоже начнёт гореть пламень «святого духа». Юноша брёл словно бы бесцельно, шагал по кривым улочкам, слушал колокола и вой. Люди сыпались из домов, рыдали, рвали волосы на головах. Северянка то и дело хваталась за клинок, но Исварох останавливал её.

– Да что же это?! – рычала она.

– Великая скорбь, – ответил Оби грустно, – Папа умер сегодня, амлотиане осиротели.

Юноша остановился, посмотрел вверх, на огромное здание, – один из тех громадных, украшенных барельефами и мозаиками кубов, что звались «палаццо». Этот был самый большой из виденных Улвой, помпезный и вычурный. А ещё самый пугающий.

– Изнутри несёт тленом, – сказал Исварох.

– Ибо все там погибли давно, – согласился Оби. – Это печальное место зовётся Палаццо Риджанни. Когда-то жизнь здесь била ключом, граф был богат и привечал талантливых людей. Он давал им кров и заказы, всячески поддерживал. На редкость праведный был человек. Но когда прискакала Пегая, его сердце поддалось ужасу, граф заперся в своём доме вместе с семьёй, армией охранников и припасами, отказался впускать или выпускать кого-либо.

– Замуровал себя? – Улва поёжилась.

– Да. Увы, это не остановило Пегую, ведь она скачет по воздуху как по земле. Весь род Риджанни закончился внутри, похороненный при жизни. Обезумевший граф ушёл последним, совершив смертный грех самоубийства, когда пятна стали появляться на его теле. Будьте здесь.

Он пошёл к запертым вратам и те осыпались ржавой пылью, пропуская Оби внутрь. Новоявленные последователи стали молиться вразнобой, некоторые пали ниц, вызвав раздражение северянки.

Исварох прислушивался, пытаясь выделись в овечьем стаде волка. Все эти случайные людишки были безвредны, однако, не так давно к ним присоединился один особенный. Он хорошо прятался от слепца, молчал, вёл себя тихо, но мечник чувствовал потаённую силу, грацию опытного воина. Этот даже дышал иначе, у него были могучие лёгкие… А, вот и он, подкрадывается неспешно, даже снег под ногами не хрустит. Прошёл мимо Улвы, девчонка вздрогнула, – чутьё у неё отменное, – но не обернулась, слишком отвлечена. Исварох приготовился выхватить клинок и рубануть, но незнакомец замер, так и не приблизившись на расстояние удара.

– Мир тебе, мастер Исварох. – Сказано было на языке хассун, чужеродном и малоизвестном в этой части мира. – Бывший ученик шлёт приветствие и зовёт на встречу. Он будет ждать тебя после заката близ фонтана Деври, только сегодня. Ты не обязан являться, мастер Исварох, это просто возможная дружеская встреча.

– Что за ученик? Когда-то у меня их было много.

– Он велел передать, – самый нерадивый…

Земля под ногами вздрогнула, люди на улице загомонили громче. А всё оттого, что Палаццо Риджанни начал оседать под своей тяжестью. Камень превращался в жирный чернозём, отваливались и рассыпались огромные комья, дворец превращался в холм. Буйная зелень прорастала среди зимы, поднимались деревья и кустарники, зрели плоды. Всё происходило прямо на глазах, будто проносились десятилетия пока, наконец, чудо не обрело окончательную форму.

Люди вошли в огромный сад где был ковёр из трав и крыша из крон, где пели птицы и воздух пах летним зноем, где из камней били ключи и где под раскидистой оливой сидел юный мессия. Он устал и задремал в корнях, такой хрупкий и умиротворённый, а обращённые рассаживались вокруг на коленях. Нищие, прачки, золотари, стражники, кожевенники, фонарщики, воры и уличные проповедники, – человеческий сор, который юноша подобрал. Что ж, тот, первый Сын Божий тоже набирал апостолов из кузнецов, рыбаков да мытарей.

Исварох и Улва встали рядом под ветвями оливы, они были здесь чтобы защищать его.

///

Их становилось всё больше. Весть о саде в тени трёх великих гор начала затмевать скорбь по ушедшему понтифику. В конце концов Пий Четвёртый был уже мёртв, а его подданные всё ещё нуждались в чуде. Они входили словно в иной мир, оставляя все беды позади, дрожащие дети в поисках убежища и защиты. Сад принимал их, кормил и поил, согревал и очищал.

Мессия рассказывал басни и притчи, его мягкий голос заставлял людей улыбаться, а время – течь иначе. Казалось, что мир вне сада жил намного быстрее и суматошнее, тогда как внутри тянулись многие спокойные часы.

Закончив проповедь Обадайя умолк, ему требовался отдых. Паства следила за ним с обожанием, но потом тоже стала укладываться среди цветов. Сонные овцы, опьянённые чувством безопасности.

Улва была рядом с мальчишкой почти всё время, пока слепой мечник обходил чудесный уголок. Исварох ожидал, что вот-вот, совсем скоро придут папские солдаты.

– Он сказал, что ты можешь идти. – Воительница подошла к нему почти неслышно. – Сегодня ничего дурного не случится.

– Вот как? Что ещё он сказал?

– Только это, – она явно была раздражена, как и всегда. – Что происходит, пожри вас Гедаш? Ты уходишь? Куда? Что мне делать со всем этим сбродом?

– Видимо я должен встретиться кое-с-кем. Скоро вернусь. Будь рядом с ним, даже если он уверен, что опасности нет.

– Эй…

– Ты взрослая девочка, бдительная, сильная, а твоё мастерство обращения с клинком постоянно растёт. Уверен, справишься, только больше прислушивайся к чутью.

На некрасивом её лице появился румянец, отчего дева-воительница разозлилась пуще прежнего.

– Проваливай уже, старик!

///

Фонтан Деври был одним из величайших шедевров зодчества, которыми Папы украшали свой город. Грандиозный ансамбль из трёх сотен статуй: ангелов, несущих Благовестие, и подвижников Церкви, творящих Деяния. Немалая часть сюжетов Слова Кузнеца воплотилась этим фонтаном и в былые времена площадь вокруг него не затихала даже зимними ночами. Теперь же был холод, была грязь, и были крысиные тела, вмёрзшие в неё до весны. Дома с заколоченными окнами тоскливо молчали, нигде не чувствовалось жизни.

Слепец неторопливо шёл вдоль бортика, прислушиваясь. Он уже знал, что на сопредельных улицах засады нет, и что среди трёх сотен фигур затесалась три сотни первая. Она дышала и обладала сердцебиением. Встав неподалёку, Исварох скрипнул ворчливо:

– Хватит притворяться.

Фигура пришла в движение и скоро оказалась напротив мечника.

– Яро приветствую, старый друг! – раздался хрипловатый, но бодрый голос. – Рад, что ты ещё не сдох!

Вместо слов слепец пустил в ход меч, – остриё блеснуло перед лицом «ожившей статуи», а воздух взвыл от соприкосновения с режущей кромкой.

– Хорошее подражание, но не идеальное. В настоящем Кельвине Сирли намного больше жизни.

– Убери это от моего лица, старый полумёртвый дегенерат! Позволь напомнить, что в отличие от тебя я старюсь как подобает простому человеку!

– Всё равно слишком стар.

– Ну прости, язви твою душу, время беспощадно!

Исварох подумал ещё немного и убрал клинок обратно.

– Где оставил глаза, Иса-джи?

– Там же где ты – свою молодость, нерадивый ученик.

– Хо! В таком случае, это было эпично!

– Зачем ты хотел меня видеть, Кельвин?

– Из чистого любопытства. Погребальщик в Астергаце, – неожиданная картина. И не любой погребальщик, а знаменитый Исварох из Панкелада. Ты явился в разгар Пегой, прошёл через ворота, которые нынче не откроют даже трубы ангелов, и люди запархали вокруг тебя как мухи вокруг огромной кучи навоза. Что происходит, Иса-джи?

– Происходит то, что ты не изменился, маленький злобный клеветник, лжёшь как дышишь, а ноздри твои шевелятся даже во сне. Праздное любопытство? Чушь. Ты в этом проклятом городе лицемеров с какой-то целью, и видеть меня хотел, чтобы убедиться, – твои планы вне опасности. Безумная Галантерея, да? Там ты предпочёл служить, вместо того, чтобы отплатить нам добром и окончить школу Дракона?

– «Отплата добром» вашему цеху длится веками, прости, но я не для того обрёл свободу, чтобы лишиться её вновь и навсегда.

– И я шёл сюда сквозь ночь, чтобы вернуться к этому древнему разговору? Избавь.

– Хорошо, Иса-джи. Тогда, может, поговорим о том, что ты устроил в Парс-де-ре-Нале годков этак десять, нет, девять назад! Великий Пожар одна тысяча шестьсот сорок первого, десятки тысяч смертей, раненным и вовсе несть числа и всё это началось… с тебя, Иса-джи.

– Ты знаешь? – как из-под могильной плиты спросил Исварох.

– Я там был, – мрачно ответил Кельвин. – Даже видел тебя незадолго до. Правда, не сразу понял. Все погребальщики на одно лицо, а ты в моей памяти ещё не был слеп. Надо было присмотреться к мечам, но… да что там, я сам собирался тебя утихомирить, когда вы с купленными стражниками ввалились в «Дух приключений». Не понадобилось. Честно говоря, до сегодняшнего дня я думал, что ты мёртв, что Ян Кат догнал тебя и порубил в крошево.

– Я смог уйти. – Объяснять что-либо Исварох не стал.

– Да… и что ты делал после того пожара, Иса-джи?

– Продолжал искать серого мага. И нашёл в скором времени. Но его у меня выкрали, – то стало последней каплей терпения нанимателя. Мне самому пришлось спасаться.

– Девять лет в бегах, – задумчиво произнёс наёмник, – без покровителя, без друзей, без… глаз. Но ты жив, и я выражаю восхищение, старик.

Погребальщик молчал.

– Твоим нанимателем был некий Белый Кит, верно? Чего он хотел от Тобиуса Моли?

– Не всё ли равно?

– Утоли моё любопытство, Иса-джи. Ты больше не обязан хранить ему верность, бывший патрон объявил награду за твою голову, ну же?

Исварох некоторое время стоял неподвижно, раздумывая над всем и ничем, холодный зловонный ветер трепал его плащ и бесцветные волосы, тонкие губы кривились.

– Ты давно здесь обосновался, Кельвин?

– А что?

– Есть надёжное пристанище для пары лишних ртов? Скоро оно может мне понадобиться.

Одноглазый помедлил, хотя должен был отказаться тот же час.

– Не знаю. Может быть…

– Меняю информацию на убежище.

– Нет. Это зависит не от меня, а от…

– Ты на задании, – догадался Исварох, – и не поможешь мне, если наниматель не одобрит.

– Не помогу, – вновь помрачнел Сирли.

– Сколько всего можно было бы сказать о свободе сейчас, верно? – Слова погребальщика были язвительны до смерти, но тон оставался бесстрастным. – Тогда так: я отвечу на вопрос, а ты замолвишь за меня словечко. Если наниматель не согласится, то таков мой жребий, по рукам?

///

Исварох вернулся обратно в сад, перешёл из мира холодной смерти в тепло и сонное блаженство. Новые последователи спали на мягких травах, убаюканные шёпотом ветра в кронах и жужжанием добрых пчёл, но слепца этим было не отвлечь. Снаружи, на границе сада, он обнаружил белого мула с гербами Святого Престола на седле.

– Где тебя носило?

– Почему ты не рядом с мальчишкой? – ответил он вопросом на вопрос.

– Он разговаривает со жрецом, попросил меня побродить в сторонке, доходимец неблагодарный.

Обадайя сидел под оливой, а перед ним был незнакомец.

– Опиши его.

– Хм? Мелкий, плюгавый, бессмысленный человечек, серый-серый, совершенно никчёмный. Зовут его… как-то… Маркус?

Исварох сорвался с места, плащ остался позади, мечи с визгом покинули ножны. Он оказался над сгорбленной фигуркой и хотел было рассечь большую голову с тонзурой, когда Обадайя приказал:

– Остановись. Спрячь мечи.

Серый монах спокойно поднялся и обернулся к погребальщику. Слепец не мог этого знать, но живо представлял взгляд пары круглых глаз, похожих на отблески полной луны в ночном пруду.

– Благословен час нашей встречи, Исварох, – прозвучало сухо, бесстрастно, без толики страха. – Рад, что вы живы. Я, как понимаете, тоже ещё жив.

– И это поправимо, – прохрипел мечник, которого душила ярость.

– Разумеется. Но то в воле Господа-Кузнеца. Надеюсь, вы сможете простить меня?

– Не надейся!

– Жаль. Но это и понятно. Я тоже не смог себя простить. – Серый монашек повернулся к Обадайе. – Ваше письмо будет доставлено в руки его Высокопреосвященства монсеньора Сфорана. Да прибудет с вами Господь.

– Да прибудет Он и с тобой, фра Маркус.

И коротышка ушёл. Просто ушёл из сада.

– Гедаш пожрёт твои потроха! Что это такое было?!

– Старый знакомый, Улва, – прохрипел слепец, стискивая эфесы.

– Что он тебе сделал?

Клинки подрагивали в обычно каменно-твёрдых руках.

– Отнял… глаза…

– Утихомирь бурю в сердце, Исварох, – попросил юноша. – Фра Маркус будет являться сюда и следить за мной с моего же позволения. Он очень интересный собеседник и хороший человек.

– Этот маленький выродок…

– Совершал на своём пути ошибки, как и все мы. Но в нём есть сила раскаяния и чистосердечного покаяния. Это благо. Впредь не чини ему преград, не грози сталью.

* * *

Лодовико Сфорана был вымотан долгой Литургией, голова гудела от молитв, благовонные дымы накрепко засели в носоглотке, но работа продолжалась. Рассылались приказы и указания, канцелярия получала непрерывный поток документов, сухое крепкое тело вышагивало по кабинету, голос диктовал секретарю. Среди всего этого непрекращающегося труда архидиакон Святого Престола улучал момент перечитать послание брата.

Они с Амадео уже много лет общались урывками, обменивались посланиями во время религиозных праздников, либо держали связь по дипломатической почте. И вот вдруг светлый князь Соломеи прислал весть, живописуя чудеса, явившиеся на его землю.

В свете последних событий, когда по столице разрастался чудесный сад, его слова обретали особый вес. Лодовико не склонялся к поспешности, вера его была крепка, но ещё и тяжела, так что архидиакон ждал. Возможно, именно этого:

– Монсеньор!

Секретарь вошёл в кабинет, держа в руке помятый листок бумаги.

– Слушаю тебя, Лусио.

– Послание от южных врат, монсеньор! К городу явился небольшой отряд всадников, над ними реют знамёна Священного Официума, судя по всему, во главе отряда сам фра Себастиан!

– Вот как? – Архидиакон аккуратно сложил братнино письмо и спрятал в стол. – Впустите их, но осторожно, дабы никто иной не проник в пределы столицы. Также пошли мой зов членам малой курии.

Вскоре, посреди ночи они собрались в зале Восьми Деяний. То было маленькое помещение, отделанное холодным белым камнем и украшенное ликами ангелов на стенах. Золотые подсвечники сверкали, дышали жаром три камина, однако, воздух казался морозным.

Мужей, явившихся на зов архидиакона, тоже было восьмеро, – «министры», важнейших структуры, главы конгрегаций. В отличие от полной Синрезарской курии, это небольшое собрание не имело официальной власти, однако, по сути, то, что будут думать восемь седых голов здесь, передастся и остальным. Серый шёлк переливался в отблесках свечных огоньков, темнели извилистые морщины, звучали тяжёлые от недосыпа вздохи, тихое бормотание.

Сфорана явился быстрой, плавной походкой, прямой и, судя по всему, чуждый усталости. Он приблизился к одному из кресел, но садиться не стал, замер подле спинки. Вопросительные взгляды никак не тревожили архидиакона, его внимание было приковано к дверям. Наконец до слуха прочих стал доноситься громкий тяжёлый лязг. Что-то раз за разом билось о драгоценные полы Апостольского дворца, и, постепенно, кардиналы стали понимать.

– Он вернулся, – прозвучал монсеньор Патрисхио хрипло.

– Так рано? Мы не ждали его раньше начала лета, – говорил монсеньор Жаклон.

Звук приблизился, он грохотал теперь за дверьми, пока створки не распахнулись и в залу Восьми Деяний не вступил человек. Некогда высокий, теперь, – согбенный годами, сухой как ветвь пустынного дерева, и с лицом, сокрытым под грязной тканью. Тело покрывал мешковатый серый хабит, каждое движение сопровождалось металлическим звоном, ибо под тканью прятались тяжёлые вериги; человек сделал шаг и громыхнул оземь посохом. То был непростой посох, а сам Глецимакс, символ мощи Господней. Священный артефакт был покрыт драгоценными металлами, неимоверно тяжёл, и обладал огромным набалдашником в виде распахнутой книги. Каждый раз, поднимая и опуская Глецимакс, его носитель прилагал огромное усилие, и было непонятно, кто существует для поддержания другого, – посох для человека, или человек для посоха.

– Наступили Последние Времена! – провозгласил ночной гость.

– С возвращением, фра Себастиан, мы рады вновь тебя видеть, – ответил архидиакон, – приди сюда и сядь, дай отдых натруженным членам.

Грязный с дороги, тот загрохотал по зале, слепо водя головой из стороны в сторону.

Добрый брат Себастьян, генеральный магистр Ордена святого апостола Петра, Великий Инвестигатор, Пёс Псов Господних; Божий Обвинитель, обладающий правом вести расследование над любым человеком, кроме самого Папы.

Приблизившись, он повернул голову к архидиакону и тот, молча сел в кресло сам. Потянулись минуты тишины, когда никто не мог сказать слова. Брат Себастьян стоял над Лодовико Сфорана, хриплое дыхание колыхало ткань, скрывавшую лицо.

– Монсеньоры, – наконец заговорил петрианец, – я покинул войска, вверенные мне вашей мудростью, и поспешил в Синрезар, как только ангел принёс весть.

Слова об ангеле из уст кого-то другого вызвали бы много сомнений, но этого человека почитали живым святым, а потому князья Церкви слушали.

– Многое было доверено мне, слишком многое, но воля Небес ясна и вот, я перед вами.

– Твоё присутствие в столь сложное время обнадёживает, фра Себастиан, – кардинал Сфорана взял слово за всех присутствовавших, – открой нам истину, что поведал гонец свыше.

– Мы говорили о многом, юный Лодовико, – ответил старик, – даже о тебе, даже о твоём благородном брате, даже о весточке, что он прислал.

Кардинал выглядел отстранённым и спокойным, никак не являя свои чувства, если они вообще были.

– Но об этом позже, когда я помолюсь над телом покойного Папы. Там и передохну.

Никто не ожидал от монаха таких слов.

– Прежде всего, монсеньоры, – продолжал Великий Инвестигатор, покачиваясь с Глецимаксом в тощих руках, – о том, за чем я отправился на юг.

Все они знали, зачем в середине весны брат Себастьян возглавил семитысячную армию. Не полководец и даже не солдат, он откликнулся на панический зов о помощи, брошенный верховным инвестигатором Димориса. «Королевство гниёт изнутри, нашествие чудовищ и недород, – лишь видимые последствия…» – гласило послание.

Гренадиры папской армии, полки Церковного Караула, боевые монахи-иоанниты, лучшие проповедники и сыщики Инвестигации выступили на юго-запад под парусами огромного речного флота. Какое-то время Святой Престол не получал важных вестей, лишь следил за перемещением и объединением посланных сил с армией короля Божемира Зеликовича. А потом юг Димориса воспылал.

Великий Инвестигатор отправился вместе с армией не для того, чтобы вести войны, – это армия отправилась с ним для подкрепления незыблемых полномочий. И он пользовался ими: расследовал, судил, приговаривал. Первым был сожжён Гальц, за ним последовали Верховицы, был пожран огнём Твиржак, Ксенополь, Годын, Чернегвр, – всё сплошь большие города. Ведомые Себастьяном, воины Святого Престола срывали замки гаубичным градом, выбивали шляхту как расплодившихся волков, вырезали деревни без счёту. Началось большое судилище.

Вести о южной кампании заставляли Апостольский дворец гудеть осиным гнездом, особенно, когда Божий Обвинитель призвал на земли Димориса шехверские войска. Трудно было решить, имел ли он на это право, – и Шехвер, и Диморис являлись частями Папской Области, но история вражды этих королевств была куда как длинна. Правда, Себастьяну было плевать на политику и мнение знати; последнюю он вообще ни во что не ставил и подвергал поголовному истреблению везде, где шляхта не успевала организоваться для отпора.

Никто не мог отозвать Великого Инвестигатора, ибо лишь у Папы была подобная власть, а понтифик на момент разгара кампании был уж слишком болен.

С начала войны брат Себастьян прилежно слал отчёты о своих деяниях через гонцов Инвестигации, но не отвечал ни на какие воззвания и не принимал указаний от Синрезарской курии. Сегодня монах, по сути, должен был находиться вместе с войсками где-то под Велекой Побойней, которую осаждал уже вторую неделю. Однако же вот он, во плоти, в центре земель Эстрэ, явился посреди ночи с небольшим отрядом. По воле ангела…

Многим кардиналам казалось, что от Себастьянова хабита несло вонью горелого мяса. Это было странно, ведь она распространялась по столице уже много месяцев, – пока горели на кострах тела. Можно было бы привыкнуть уж, однако, присутствие брата Себастьяна… внушало.

– Мне ведомо, – пролаял петрианец очень хрипло, – что события последних месяцев обеспокоили вас, монсеньоры! Тем ценнее для Господа-Кузнеца ваша вера и терпение, ибо Последние Времена уже наступили!

Трижды драгоценный посох Глецимакс приподнялся и грянул об пол.

– Скорее! – воскликнул брат Себастьян. – Торопитесь!

Некоторые кардиналы съёжились, другие послали взгляды, полные мольбы архидиакону. Лодовико Сфорана сидел прямо, почти статуя, высеченная в камне, спокойный облик, сложенные «домиком» пальцы, чуть прикрытые глаза.

– Где же вы?! – надрывался Великий Инвестигатор, пока в дверях не появились четыре солдата Церковного Караула. – Наконец-то!

Дюжие воины в сером несли на плечах перекладины, к которым крепилась металлическая клетка, опутанная цепями. Ноша с грохотом опустилась на пол, двое обнажили мечи и встали между ней и столом, двое других принялись разматывать и натягивать цепи через решётки. Сквозь лязг металла изнутри доносилось завывание, кто-то хрипел и рычал, выхаркивал богохульства.

– Открывайте! – велел брат Себастьян.

Часть клетки упала на мраморный пол и наружу выметнулось нечто. Звонко натянулись цепи, тело, закованное в кандалы, дёрнулось в прыжке и рухнуло.

– Смотрите внимательно, монсеньоры!

На полу корчился человек поразительного уродства. Обрывки одежды, свисавшие с его тела, пропитывала зловонная сукровица, треть всей плоти покрывала бугристая зелено-коричневая короста, из которой высовывались иглы; лицо существа, наполовину человеческое, искажала некая хворь, безобразное уродство: рот растягивался, в широкую пасть, меж зубов тянулись слюнные нити, а левый глаз был огромен и пульсировал разными цветами. Из пор урода капало пахучее масло, на толстой шее сверкала золотая цепь с медальоном и самоцветами.

– Перед вами Дерджемил Лукаш, – говорил брат Себастьян, – гетман войска Левдонского и предводитель левдонской шляхты. Когда его заковывали и сажали в клетку, Лукаш не отличался от человека, но за время пути духовная гниль проявила истинное лицо сей твари. Узрев, что послание верховного инвестигатора не было преувеличением, я начал прижигать рану, однако, было уже слишком поздно. Гниль текла в жилах юго-западного дворянства, их души оказались изувечены, тела с трудом держали видимость здоровья, но запах… эту вонь невозможно скрыть. Осквернённые церкви, осквернённые кметы, осквернённая земля. В Диморисе мы увидели всё: каннибализм, жертвоприношения детей, оргии, полные тошнотворной грязи. Поздно было отделять зёрна от плевел, огонь пожрал всех, дабы Господь выбрал чистых и поверг во прах осквернённых.

Существо, оглушённое ударом об пол, зашевелилось. Невероятно омерзительное сочетание человеческих и чудовищных черт наводило на мысль: подобные твари не могут не страдать от самого своего существования. Бурая склизкая кожа шевелилась, будто под ней вспухали и сдувались многочисленные пузыри, вылезали и прятались обратно иглы. Дрожа всем телом, названный Лукашем встал на колени, как мог поднял обезображенное лицо, пахучая слизь капала из ноздрей, ненависть горела в разноцветных глазах.

– Однодневки, – раздался булькающий голос, – последователи жалкого божка, чья участь – быть забытым. Тряситесь, ибо Господа грядут! – Искажённое тело будто стало больше, раздулось по-жабьи. – Из глубин восстаём мы, избранники единственных истинных богов! Вечные грядут, красный след несёт освобождение! И всё здесь будет поглощено чадами морскими! Господа утопят этот мир!

Существо дёрнуло рукой-лапой, вцепилось зубами в металл и звенья цепи хрустнули. Схватившись за вторую цепь двумя конечностями, оно ещё раз дёрнуло, ударяя солдата, державшего противоположный конец, о прутья клетки. Сверкнули мечи, тварь завизжала под ударами стали, а потом распахнула пасть и выплюнула струю зловонной кислоты. Плоть сошла с костей, люди погибли быстро, но в ужасных муках.

Кардиналы паниковали, кто-то громко молился, кто-то просто выл. Лодовико Сфорана оставался неподвижен, его глаза лишь чуть скосились, наблюдая, как ковыляет Великий Инвестигатор. Старый и тощий монах встал меж столом и освободившимся чудовищем, которое раздулось почти вдвое против изначального размера. Понимая, что сейчас произойдёт, архидиакон Святого Престола закрыл глаза ладонями. Вспышка получилась столь яркой, что он увидел сквозь веки и плоть чёрные контуры костей.

Вопли и проклятья метались по зале Восьми Деяний, запах гари вонзался в ноздри как шило, воздух был раскалён. Кардинал Сфорана опустил руки и сквозь белые пятна разглядел, как Великий Инвестигатор возвратил ткань на лицо.

– Это заняло много времени и сил, но мы смогли достичь истоков заразы, – продолжил брат Себастьян, отворачиваясь от кучки пепла на полу. – Фронтир, опасные территории, соседствующие с Дикой землёй. Там зараза цвела, оттуда проникала вглубь Димориса. Отравленная вода, истощённые, изъязвлённые почвы, источающие тошнотворную вонь; исковерканные растения, животные, превращённые в чудовищ. И люди, в которых не осталось ничего человеческого. Мы видели гнилостные поля, засеянные скверными плодами, – чудовища зрели там, опутанные корнями, словно младенцы пуповиной. Бесконечные склизкие коконы и огромные существа-повитухи, похожие на разжиревших мясных пауков. Когда мы встретились с одним из них, сия тварь измочалила десятерых прежде чем пасть под ударами алебард. О Господь-Кузнец, я боялся, что нам не хватит огня! Но мы жгли, жгли и жгли, пока от горизонта до горизонта не распростёрлось пепелище. На том работа не закончилась, чистить Диморис нужно и дальше, больше сил, больше золота, больше войск. Больше огня! Я был готов отдать этому остатки жизненных сил, но ангел велел спешить в Синрезар, к гробу Папы Пия.

Громыхая тяжёлым Глецимаксом, Божий Обвинитель двинулся вокруг стола. Он шёл над стонущими князьями, ослепшими от яркого света, не обращая внимания на их муки, пока не сделал круг и не остановился рядом с креслом Лодовико. Архидиакон сохранял прежнее положение, – безупречно прямая спина, безмятежное лицо, пальцы, сложенные «домиком».

– Потому что, – продолжил брат Себастьян, – невзирая на страшную беду в Диморисе, события, грядущие здесь, намного важнее. Они решат судьбу мира в наступивших Последних Временах.

– Вот как? – произнёс кардинал.

– Истинно. Я ухожу молиться, юный Лодовико, а позже сам разберусь с этим… новым Молотодержцем. – Несколько громких вдохов и выдохов поколыхали ткань на лице Великого Инвестигатора. – В этом городе укоренилось зло, от которого несёт ещё большим зловоньем, чем от всего, что отравляет Диморис ныне. Я чую это зло… и я его сожгу!

///

Великий город Астергаце не только возносился к небесам, но и уходил глубоко под землю. Он стоял тысячи лет, неоднократно содрогался под ударами войн и стихии, падал и восставал на собственных останках. Под великими храмами и монастырями уходили вглубь запутанные катакомбы и монашеские крипты; старые, заброшенные системы стоков соседствовали с новыми и используемыми; затопленные, выжженные, разрушенные улицы порождали лабиринт лишь немногим менее огромный чем тот, что раскинулся под Парс-де-ре-Налем. Иными словами, в подземном Астергаце было где спрятаться.

Когда Кельвин Сирли едва ли не чудом смог провести отряд внутрь городских стен, для элрогиан уже было готово укрытие. На этот раз именно благодаря Безумной Галантерее, а не пронырливому монаху Хиасу. Глубоко под землёй, среди руин древних улиц нашли временное пристанище Верховная мать Самшит и её последователи. Их прибавилось с того времени, – нельзя не отдать Хиасу должное, он смог создать в этом враждебном городе множество тайных групп последователей Элрога задолго до встречи со жрицей. Теперь, когда Самшит была в Астергаце, эти группки были собраны. Однако же не все, а лишь те, которые после длительного изучения оказались верны и не под наблюдением Инвестигации.

Теперь Кельвин Сирли двигался во мраке, держа перед собой светильник. Он шагал над зловонными каналами нечистот, по которым плыли раздувшиеся тела, пролезал в трещины, оставленные землетрясениями, крался по монастырским криптам, где все стены были увешаны иссохшими скелетами, находил путь среди полуразрушенных улиц, которые, вероятно, видели ещё Императоров-драконов. Так, медленно, но верно, он подбирался к убежищу элрогиан.

То был небольшой древний амфитеатр, найденный членами Безумной Галантереи совершенно случайно. Вероятно, его откопали некие археологи, работавшие под улицами святого города, однако, когда место нашли галантерейщики, оно пустовало уже много лет. Те неизвестные, кто нашёл его изначально, просто исчезли без следа, оставив своё имущество и бросив работу на полпути. После долгого изучения Галантерея сделала амфитеатр одним из своих тайных убежищ, которых много было разбросанно по миру.

Кельвин знал, где прятались монахи, наблюдавшие за подходами. Он знал, когда его заметили и позволил следить за собой. Убежище элрогиан становилось явным заранее, ибо внутри всегда горел огонь и отсветы его проникали наружу сквозь стены. По счастью огромная трещина в потолке искусственной каверны позволяла так безрассудно тратить воздух, намного труднее было добывать и спускать в катакомбы каменный уголь.

Одноглазый наёмник вошёл в амфитеатр, чувствуя встречный поток жара и вскоре оказался на трибунах. Вокруг расселись сотни мужчин и женщин, между ними двигались с кадилами монахи Звездопада, – обритые наголо, с татуировками красной звезды, тянущимися ото лба до затылка через всё темя. Внизу, на сцене, находился каменный алтарь.

Она была там, Верховная мать Самшит, ослепительно прекрасная в своей совершенной наготе. Непорочная дева восседала посреди бушующего пламени, её кожа цвета шоколада сверкала, яркие светло-серые глаза походили на алмазы, а белые волосы колыхались в потоках раскалённого воздуха. Жрица бога-дракона Элрога была неуязвима для жара, она пела молитвы, поглаживая копьё, лежавшее на широко разведённых коленях. Доргонмаур, или же Драконий Язык, – вот как звалось то копьё. По легенде оно принадлежало Саросу Грогану, первому Императору-дракону, обожествлённому, и названному Элрогом впоследствии.

Кельвин старался удаляться, когда элрогиане собирались на молитву. Он не желал лицезреть Самшит в наготе, хотя этот вожделенный образ и будоражила кровь долгими бессонными ночами. Наёмник испытывал к жрице нечто большее, нежели приземлённую страсть, это была любовь, истинная и чистая, даже взаимная… но несчастная. Как бы громко ни бились их сердца в унисон, она всегда будет принадлежать другому, – богу. Что же до Кельвина Сирли, он лишь смертный, чей удел страдать и изнемогать от тоски.

Ритуал подошёл к концу, завершилась молитвенная песнь и Верховная мать Самшит покинула горящий круг. Помощницы одели госпожу в парчу и атлас. Она двинулась прочь изящно и плавно как плывущий лебедь, и даже длинное копьё не портило образ.

– Кельвин! – Светлые глаза стали шире, она была рада видеть его. – Ваш поход на поверхность окончился успешно?

– Трудно сказать, госпожа моя, – ответил он, пожимая плечами. – Я, право, не уверен, какой исход можно считать победой, а какой, – поражением.

– Идём, расскажете мне всё.

Она и так уже всё знала, – одноглазый наёмник не сомневался, – на поверхности ему помогали монахи Звездопада, следовательно, Хиас был осведомлён о каждом шаге Кельвина. А раз знал Хиас, не могла не знать и Верховная мать.

– Как пожелаете, госпожа моя.

Для жрицы было отведено несколько наиболее целых помещений внутри амфитеатра, весьма скромных, учитывая, сколь роскошно жила она в Анх-Амаратхе. Тем не менее, Самшит везде умела быть ослепительной и естественной. Она грациозно улеглась на софу, выдавая усталость после долгой молитвы, прислонила рядом Доргонмаур. При Верховной матери всегда находилась троица великанов, закованных в доспехи красной бронзы, – Пламерождённые, личные телохранители; также её покой стерегли Огненные Змейки и братья Звездопада. Глубоко под землёй, вынужденная прятаться, Самшит жила словно муравьиная королева, всё было подвластно её воле в этом маленьком царстве.

Служанки принесли два бокала кипятка с дольками лимона, жрица отпила с удовольствием, наёмник не спешил.

– Итак? – Её взгляд выдавал нетерпение и интерес, грудь мерно вздымалась под парчой, будоража фантазию.

Кельвин мысленно обругал себя, не хватало ещё вспотеть словно прыщавый подросток перед девушкой, – не в его сединах!

– Мы с добрыми братьями приглядываем за тем, что творится наверху, – начал он поскорее, дабы отвлечься, – и, как вы можете знать, этим утром произошло нечто странное. Одни из врат города беспричинно открылись на рассвете, пропуская внутрь Астергаце одного довольно особенного человека…

– Ребёнка, что зовёт себя новым мессией ложного бога амлотиан, – кивнула она.

– Верно. Он вошёл в город беспрепятственно, сопровождаемый лишь двумя людьми. Одна из них, девушка, неизвестна мне, но с другим я имел честь быть знакомым прежде.

Она положила подбородок на сложенные ладони, преисполненная грации, силы, спокойствия. Нежности.

– Исварох из Панкелада его имя, погребальщик школы Дракона. Много лет назад он выкупил меня из рабства благородного семейства Талис. Тогда я звался пищевым рабом номер тысяча…

– Тысяча двести семьдесят три.

С минуту они просто смотрели друг на друга, снедаемые предчувствием и желанием близости. Он мог пересечь комнату, заключить её в объятья и покрывать бархатистую кожу поцелуями; она приняла бы эти ласки, отдалась им, окунулась в наслаждение… но на том и всё. Ни один из влюблённых не сделает шага дальше, ибо меж них высился незримый колосс божественности.

Ничего не произошло, каждый сохранил свой жар внутри.

– Да, именно так, Исварох выкупил меня из рабства. Позже он говорил, что увидел в моих глазах жажду свободы, но в это сложно поверить. В то время, кажется, я уже был более мёртв, нежели жив…

– Мне жаль, что вам пришлось пройти через это. – В глазах Самшит блеснули слёзы.

– Полно вам, умоляю, не поддавайтесь чувствам, госпожа моя, это в прошлом.

– Мгновение, – платок оранжевого шёлка собрал две слезинки, – прошу, продолжайте.

– Да… Как бы то ни было, освобождение от вампирского рабства не значило полного освобождения. Исварох передал меня школе Дракона дабы я прошёл обучение и вступил в цех, но тому сбыться было не суждено. Со временем жажда свободы, о которой он говорил, действительно появилась, развилась, и я понял, что не желаю отказываться от части своей природы, перерождаться. Побег из-под призора провалился, наставники поймали меня и были весьма разочарованы. Исварох вмешался вновь, не позволив свершиться показательной казни. Благодаря его защите, заслугам, авторитету, меня пощадили. Тайно. В последовавшие годы я отработал потраченное на меня золото и время, после чего, наконец-то, действительно стал свободным. Не знаю, почему Исварох так опекал меня, он – погребальщик, существо не вполне живое или мёртвое, и всё же…

– Вы обязаны ему жизнью.

– Много раз, госпожа моя.

– И как же прошла ваша встреча?

Кельвин покатал в ладонях горячий бокал, отставил его в сторону.

– Он попросил убежища. На двоих.

– Убежища, – вдумчиво повторила Самшит.

– Насколько я понял, он намерен оставить юношу-чудотворца, и забрать с собой девушку.

– Дела могут приобрести дурной оборот для этой троицы?

– Исварох не сказал. Простите, госпожа моя, он вообще не склонен был что-либо объяснять.

– А вы?

– Никогда не ставил под угрозу свою миссию… умышленно. Он не знает о вас, только надеется на убежище. Я ничего не обещал…

– Но и не отказали.

Самшит не была ни раздражена, ни удивлена, её глаза всё также ярко сверкали, в позе сквозило расположение, благосклонность.

– Право я действительно не отказал. Не знаю, почему.

– Этот человек многое для вас значит. Поверьте, я понимаю, каково это, быть обязанным своей жизнью. Моя… – на миг печаль перехватила горло жрицы удавкой, – моя предшественница… она была мне матерью. Я понимаю, Кельвин.

Он выдохнул тихое:

– Спасибо.

– Знаете что, – её изящная ладонь легла на древко Доргонмаура и жрица призадумалась на несколько мгновений, словно прислушиваясь к реликвии, – помогите ему. Пусть приходит.

– Госпожа моя, это неразумно. Сумасбродно даже, простите мне такую дерзость. Ваша безопасность напрямую зависит от сохранения тайны присутствия…

– Кельвин, – она взмахнула ресницами, обрамлявшим глаза белым инеем, – мне будет очень интересно встретиться с людьми, приближёнными к ложному мессии ложного бога. Мне интересны их мотивы. К тому же, я не могу не отблагодарить того, кто сыграл в вашей судьбе столь значимую роль. Когда он ждёт ответа?

– Через два дня, госпожа моя.

– Встретьтесь с погребальщиком, выставьте условия: лояльность, святость тайны; и, если согласие будет получено, ведите его сюда.

У наёмника были возражения, у него были опасения и множество разумных причин попытаться отговорить Самшит. Однако же всё это не помогло ему сразу же отказать старому учителю, так с какой стати теперь… Кельвин посмотрел на жрицу, она была уверена, не боялась и не жалела о принятом решении. Светло-серые глаза таили в глубине искорки страсти. Через миг он оказался у софы на коленях, жадно покрывая Самшит поцелуями.

* * *

Исварох возвращался с ночной встречи. По пути слепец удивлялся тому, как быстро разрастался Сад. Он захватывал всё новые территории, рос на древней брусчатке, покрывал набережные и свисал к мутным водам реки, которые быстро очищались от скверны. Вчера на границах Сада выставили кордоны, а сегодня их уже поглотило ширящееся царство покоя. Дом за домом, улицу за улицей Сад переделывал Астергаце, и горожанам, казалось, это было по душе.

Снег шёл часто и обильно, воющий ветер заметал улицы, скрадывая неубранные тела, делая мир обманчиво более чистым, но не дружественным. Холод и голод грозили смертью, пищи и топлива, что раздавалась с церковных складов, было недостаточно, а ворота всё ещё оставались заперты. Понукаемые страхом и росшим отчаянием, люди шли в Сад, невзирая на проповеди жрецов. А там их ждало тепло, ждал покой, изобилие и полная безопасность. Сад исцелял болезни, наполнял силой, нёс умиротворение. Вожделенный кусочек чуда посреди кошмарного бытия. В небе пылала красным комета.

Исварох торопливо шагал по переулкам великого города, скользил сквозь ночь, желая поскорее вернуться на пост. Сегодня он получил от бывшего воспитанника утвердительный ответ. Что ж, после всех хлопот, приятно было получить от него хоть какую-то пользу. Выйдя к границам Сада, Исварох легко переступил из снежной зимы в позднюю весну. Он двинулся по высокой траве, слыша трели птиц и голоса людей, отдыхавших тут и там. Расширяясь, Сад разрушал некоторые постройки, но четверть домов оставалась на своих местах, и изнутри часто доносилась музыка, песни, – люди праздновали спасение. Наивные глупцы.

Вскоре погребальщик достиг сердца Сада, но на подступах к древней оливе его встретила Улва.

– Он не один.

– Опять?

Северянка пожала плечами:

– Мелкий монах привёл другого, длинного. У него лицо спрятано под тряпкой.

Исварох вздрогнул, его рот приоткрылся, выдохнул сквозь зубы.

– Под тряпкой?

– Ага, – насупилась Улва, глянув себе за спину. – Странный доходимец, едва живой…

– Он ходит с большим сверкающим посохом?

– Ты всех здесь знаешь?!

Кулаки Исвароха сжались и разжались несколько раз, впервые за долгое время погребальщик был по-настоящему растерян и не знал, что делать. Может, стоило оглушить девчонку, взвалить её на плечо и сбежать? Вряд ли Улва оценила бы такой поступок, но, во всяком случае, он спас бы её жизнь…

– Я схожу, послушаю.

– Оби сказал, чтобы никто…

– Я не никто.

Мечник двинулся к оливе, и Улве ничего не оставалось, как последовать за ним. В конце концов она тоже хотела знать, что происходило там.

– …и поэтому, брат Себастьян, каждое событие во вселенной – самое важное, каждое мгновение драгоценно, однако, обречено повториться через безгранично долгий период времени.

Обадайя сидел под деревом с белым голубем в руках, гладил птицу пальцем по голове, очень осторожно и нежно. Напротив, также на земле, расположился человек в сером хабите, таком же старом и побитом жизнью, как он сам. Тощий, судя по всему, старец, был бос, его лицо скрывалось за чуть колышущейся тканью, а рядом в траве блистал посох, украшенный драгоценными камнями и металлами.

– А вот и мой добрый друг Исварох. Ты его знаешь, брат Себастьян?

Голова старика приподнялась, чуть повернулась.

– Исварох из Панкелада, – голос был неожиданно силён и твёрд, – погребальщик. Я знаю о тебе.

Многие, услышав эти слова из уст этого человека, заранее прощались с жизнью. Великий Инвестигатор тем временем продолжал:

– Поскольку деяния всех моих подчинённых ложатся ответственностью на мои чахлые плечи, приношу тебе глубочайшие извинения от имени Святого Официума и от своего собственного имени. То была трагическая ошибка, и неспособность исправить её меня удручает.

Мало кто когда-либо слышал эти слова от этого человека. Вероятно, никто и никогда.

– Удивительный этот Исварох, такая извилистая судьба. Он поставил меня перед великой проблемой, брат Себастьян.

– Какой же? – сокрытое лицо повернулось к Обадайе, который продолжал нежно гладить голубя.

– Я в долгу перед ним. Было обещано вернуть слепому глаза, и будь он праведным амлотианином, уж воздалось бы за верность. Но нет, Исварох из Панкелада слеп к сиянию истинной веры также, как слеп он к солнечному свету. А обещания нужно выполнять, разве же нет?

Великий Инвестигатор молчал некоторое время, тощие длинные пальцы медленно шевелились, полотно покачивалось от свистящего дыхания.

– Когда ты обратился к Святому Официуму с просьбой взять тебя на службу, открыто признал, что безбожник. Это не изменилось?

– Такие как я, – тщательно контролируя голос, ответил Исварох, – богам неинтересны. Мы, омертвевшие телом и душой, ничего не можем предложить им. Они не слышат наших молитв, а мы не славословим в пустоту. Я всё ещё безбожник.

– Несчастная тварь, – молвил брат Себастьян беззлобно, – судьба хуже, чем у собаки.

– Но обещания надо выполнять, – Обадайя погладил голубя по крылу, – сними повязку, Исварох.

Улва, настороженно молчавшая всё это время, прикипела взглядом к мечнику. Тот промедлил, но всё же потянулся к затылку, дёрнул небольшой узел, и лента опала на плечи. Северянка широко распахнула глаза и сжала тонкие губы в ломаную линию отвращения, – она много чего повидала на своём коротком веку, но жизнь не переставала удивлять.

Это была цепь. Кто-то накинул её на переносицу погребальщика и перекручивал на затылке, стягивая до тех пор, пока звенья не сломали носовую кость и края глазниц, повреждая глазные яблоки. Затем скрученный узел перекусили чем-то очень горячим, что отсекло излишки цепи и сплавило концы. Со дня этого изуверства прошло много времени, цепь заржавела, частично обросла кожей, намертво соединилась с черепом. При этом Исварох мог нормально дышать и говорить, – только боги знали, как был устроен его череп внутри.

– Сурово, – вздохнул Обадайя, после чего повернулся к небольшой сутулой фигуре, стоявшей в сторонке. – Очень сурово, брат Марк.

– Вина моя велика и неискупима. – Серый монашек выглядел таким же блеклым и лишённым чувств, как прежде, но то, как он опустил голову, заставляло верить.

– Довольно, – упредил его генеральный магистр, – извинения были принесены. Ты достаточно страдал за свою ошибку, достаточно искупал. Я говорю: довольно.

Серый монашек не смел перечить главе своего ордена, однако, головы всё равно не поднимал.

Обадайя встал с земли, двигался он степенно, как древний старец, у которого болели кости, чуть пошатывался, но взгляд лучащихся глаз был ясен.

– Обещания нужно выполнять.

– Это невозможно, – ответил Исварох, – Господь-Кузнец не тратит чудес на тех, кто чужд ему.

Упоминать о том, что магия также неспособна повлиять на воспитанника школы Дракона, он не стал.

– Нет ничего невозможного здесь, в Его городе, по моей просьбе, с моими навыками. Я обещал, и то должно быть исполнено.

Взяв голубя в правую ладонь, юноша взмахнул левой, выпуская из плоти белую ветвь с золотыми дубовыми листьями и жёлудем на конце. Исварох почувствовал, как внутри Обадайи проснулась дремавшая дотоле сила. Искристая быстрая гурхана заструилась по астральному телу, выдавая в избраннике Кузнеца ещё и мага. Слепые, давно мёртвые глаза «видели» свет магии, Астрал громко и благосклонно запел.

Белый голубь превратился в сгусток ослепительного сияния, слова Обадайя звучали как хор ангельских голосов, золотистые глифы появлялись вокруг тонкой фигуры, складывались в строки и начинали вращаться. Тем же временем тело погребальщика дрожало, его защитный покров, – то, что было создано непосильным трудом ради неуязвимости к магии, расступалось. Цепь, годами туго стягивавшая череп и причинявшая многие муки, отлипла, разошлась, искалеченная плоть, затянулась без шрамов, а в восстановленных глазницах налились жизнью мёртвые глаза.

Обадайя громогласно читал словоформулы вперемешку с молитвами, расписывая реальность глифами, волшебная палочка изящно двигалась в его пальцах, пока не вывела чароплетение к финалу. Всё завершилось, ослепительный свет утих, оставив Исвароха в покое. Погребальщик стоял, сгорбившись, закрывая лицо руками, он покачивался от слабости, но чувствовал, как защита восстанавливалась, а кровь струилась в сосудах, которые долгое время были мертвы. Он открыл глаза и впервые за годы увидел, а не ощутил мир вокруг. Он впервые увидел своих спутников.

Обадайя убрал волшебную палочку и гладил теперь обеспокоенного слепого голубя. Тёмные круги ещё сильнее подчёркивали свет, струившийся из глаз, улыбка была умиротворённой и блеклой, заострившиеся скулы и подбородок показывали человека измождённого, усталого.

– Магия, – прохрипел Великий Инвестигатор, поднимаясь с Глецимаксом в руках.

– Люменомантия, – сказал ему юноша, накрывая голубя рукой, а потом подбрасывая совершенно здоровую птицу в воздух. – Самая чистая, самая светлая, самая целебная магия Валемара.

– Вот оно что? Выживший маг Света. Редкое сокровище и редкой опасности враг Церкви.

– Таковы твои суждения, брат Себастьян?

– Таково Слово Господа-Кузнеца и подвижников Церкви. Нечестивое ремесло магии, преступное более всех прочих, – даже сношения с мёртвыми душами и исчадьями Пекла, – люменомантия, преступно подобная истинным чудесам святых. Ей нет места в мире.

– Ты неправ, брат Себастьян. Я был послан сюда волей Его, наделённый небесным ярлыком и Даром магии Света, чтобы наконец объединить расколотое. В грядущем понадобится нам нерушимое единение между Церковью и волшебниками. Я – плоть от плоти амлотианин и урождённый маг. Я – синергия.

Великий Инвестигатор молчал, стоя перед юношей, воплощавшим всё, против чего боролся этот петрианец. Он молчал в задумчивости, едва заметно поворачивая голову, будто пытаясь прислушаться к чему-то. Быть может, брат Себастьян ожидал вести свыше? Но в тот час ангелы не снизошли до него. Посему, сухой старик двинулся прочь, тяжело поднимая и опуская посох. Брат Марк последовал за ним.

Исварох смотрел на свои руки, будто на какое-то чудо, его мозг пульсировал от потока образов, подрагивали веки. Немного оправившись, погребальщик выпрямился и взглянул на благодетеля.

– Зачем ты это сделал, мальчик? Зачем погубил себя?

– Моими устами говорит Кузнец, а значит, они не могут лгать. Обещанное да исполнится в полной мере.

– Но не при нём. Божий Обвинитель возведёт тебя на костёр.

– Сначала будет суд.

– Не суд, а прелюдия к обвинительному приговору. Ты не видел этого, а я был там много раз. Я помогал сжигать людей, и сейчас, этими самыми глазами, что ты мне вернул, я вижу в объятьях пламени тебя самого.

– Всё в воле Господней.

– Чушь.

– Исварох, иначе быть не могло. Брат Себастьян пришёл сюда открыто. Открыто задавал вопросы в надежде на честные ответы. Будь я лукавцем, правда была бы на его стороне, а на моей – кривда. И всё это было бы одной огромной ошибкой, ибо нет никаких сторон, все мы на одной стороне, Божьей стороне.

– Это не помешает ему разделаться с тобой. Надеюсь ангелы сойдут с небес дабы защитить тебя, потому что я не смогу. Поверь, я уже сталкивался с силой вашей Церкви, она смяла меня, выбросила и растоптала.

– Всё в воле Божьей, – повторил Обадайя покорно.

– И скоро все мы её узнаем…

– Пожри вас Гедаш, стойте! – воскликнула Улва, которая доселе не могла вставить и слова. – Что происходит?! Что… что… почему?! Кто был этот старый олений помёт?!

Взгляд Исвароха заставил её перекоситься. Глаза делали его лицо незнакомым, чужим, они отталкивали своей выцветшей блеклостью, были почти как у мертвеца, на склерах даже виднелись маленькие тёмные пятна.

– Тощий старик, прятавший своё лицо, Улва, обладает властью в этой земле. Властью судить и выносить приговор. Он может придать огню кого угодно. Как только Себастьян захочет, всё здесь, абсолютно всё, запылает. А твой младший братец расстарался, чтобы так и случилось. Я уже слышу лязг оружия и топот сотен пар солдатских сапог.

Улва прислушалась, но ничего не услышала.

– Это правда? Ты поставил свою и наши жизни под угрозу… просто так?

– Улва, тебя вообще не должно здесь быть, – мягко напомнил юноша. – Мой путь был предначертан лишь мне. Тем не менее, ты сделала великое добро, спасла меня от одиночества, и не только. Ты прошла этот путь со мной до сего момента, дальше я отправлюсь один, как было предначертано. Спасибо тебе за…

– Заткнись доходимец! – рявкнула северянка, подступая с желанием отвесить Обадайе хорошую оплеуху.

Но как только она занесла руку, загремел гром, ночь вспыхнула, на миг став днём, и над Обадайей вознёсся исполинский силуэт; его крылья закрывали небеса, а меч был воздет для удара. Улва отступила, ей хватило доли мгновения чтобы почувствовать смертельную угрозу.

– Что это было? – спросил Исварох почти шёпотом.

– Архангел, – в тон ему ответил Обадайя, глядя на испуганную Улву с болью в глазах. – В ту ночь, когда Ундариэль Эхо Молота снизошёл, дабы сообщить мне о предназначении, один из архангелов был приставлен надзирать надо мной.

Улва, ещё чувствующая невероятную грозную мощь, которая проявилась на долю мгновения, тем не менее собрала всю волю в кулак и заставила себя думать, говорить, жить дальше. Не все, познавшие свою ничтожность столь ясно и явно, были способны на такое.

– Тебе не нужна ничья защита, – выкрикнула она обвинение.

– Защиты Господней достаточно.

– Ни один меч земной не сможет защитить лучше, чем клинок небожителя. – Исварох сделал несколько шагов к северянке. – Улва, правда печальна, ему никогда не была нужна защита, он добрался бы без нас. Ни одна сила не могла причинить ему вред, ни одна сила не смогла бы остановить его. Ты понимаешь?

– Да, – зло и горько ответила она, – я не нужна, поняла, хватит разжёвывать.

Юноша и мужчина молчали, дева сосредоточилась на том, чтобы не упустить ни единой позорной слезы.

– И злиться не на кого, правда? Ты меня не звал, ты хотел отослать меня обратно, я просто навязалась, потому что решила будто тебе нужна помощь, защита. А тебе не нужно ничего, только твой далёкий и беспощадный бог.

– Улва, нет таких слов, которые бы описали, насколько я благодарен тебе за…

– Пошёл в задницу, мелкий доходимец. Я потратила на тебя больше времени и сил, чем оно того стоило, и даже разозлиться не могу. На себя разве что.

– Улва…

– Раньше ты существовал по указке моего никчёмного отца, а остаток жизни будешь следовать за другим отцом, большим и незримым, которому на тебя ещё больше плевать.

Вдали послышался лязг оружия, крики, топот множества пар сапог.

– Всем опуститься на колени! Именем Святой Инвестигации!

– Церковный Караул уже здесь. Они ждали отмашки Великого Инвестигатора, даю голову на отсечение.

Улва громко шмыгнула носом, она так и не упустила ни слезинки. Глаза Обадайи пылали мягким, но явным светом, чистым как его душа. Мертвенно-бледный Исварох прислушивался, – крики раздавались со всех сторон, Инвестигация окружила Сад.

– Они скоро будут здесь.

– Они уже здесь, Исварох, – поправил Обадайя.

Среди фруктовых деревьев замелькали серые мундиры, кирасы из полированной стали, зазвучали громогласные литании братьев Иоанна, команды офицеров. Скоро вокруг древней оливы появилось кольцо из суровых солдат, среди которых возвышались огромные монахи-воины с молотами в руках и кольчугами под белыми хабитами.

– Именем Святой Инвестигации вам приказано сдаться! – прозвучал сильный голос откуда-то из-за передних шеренг.

Дева-воительница, которую переполняла ярость, выкрикнула зычно:

– Пожри дерьма, выродок! А лучше, приди и скажи мне это в лицо!

Она схватилась за эфес меча, но позади возник Исварох и выверенным ударом по затылку лишил её чувств. Закинув Улву на плечо, погребальщик повернулся к Обадайе.

– Благослови тебя Господь-Кузнец, – благодарно кивнул тот.

– Именем Святой Инвестигации…

– Коль истинно веруете в Господа нашего Кузнеца, – возвестил юноша, поднимая руку, – то позволите этим двоим уйти отсюда с миром!

Среди воинов Инвестигации воцарилось некое оцепенение. У них были совершенно ясные приказы и твёрдые намерения, однако, высказанная… просьба? Условие? Ультиматум? Слова юнца пылающей печатью легли поверх всего: памяти, разума, духа. И теперь только они были важны.

– Вы, двое, убирайтесь! – распорядился человек в дворянском плаще, застёгнутом при помощи медальона Инвестигации. – Живо! Пропустить их!

Исварох из Панкелада взглянул на Обадайю без выражения, хотя в блеклых глазах можно было отыскать все упрёки мира. Юноша улыбался мягко и печально.

– Позаботься о ней.

Погребальщик не ответил, лишь удобнее перехватил северянку и зашагал в сопровождении нескольких конвоиров прочь. Он шёл и наблюдал, как воины Святого Официума заковывали в кандалы и вели на цепях испуганных до полусмерти горожан. Время беззаботной радости подошло к концу, они возвращались обратно в суровый и холодный Валемар. Глупцы будут платить за свою глупость.

Солдаты вывели его за пределы Сада и вернулись к своим обязанностям. Исварох огляделся подозрительно, вновь устроил северянку поудобнее, и двинулся по тёмным улицам Астергаце. Ему было куда идти.

Глава 21

Ретроспектива.

Майрон чувствовал, будто его разума коснулись раскалённым железным прутом и долго выводили по нем строки. Огненные слова вспыхивали каждый раз, когда рив опускал веки, они гудели в ушах, жгли язык, причиняли истинные мучения. Казалось, эти слова осознанно пытались вытеснить всё, чем он являлся, и заменить собой.

– Паршиво тебе, смертный.

– Твоя наблюдательность восхищает, – через силу выговорил Майрон, заставив эльфку ухмыльнуться. – Что с Райлой?

– Ещё не пришла в себя, но уже не дёргается и не кричит. Яд почти выветрился. Хочешь, я её убью?

Челюсти Майрона были сжаты, спазмы искажали потное лицо, придавая ему неприятные, а порой и пугающие выражения. По коже змеились диковинные ожги, ломанные, ветвистые как молнии в тёмном небе.

– Мне сейчас не до шуток, Сезир.

– А я и не шучу. Жалко девчонку, но ты выдохнул ей в лицо довольно много хаотичной магии, бастард. Уже заметны телесные изменения, а что там с духовными изменениями пока неясно. Это будет уже нечто иное, возможно, опасное. Я убью это чтобы тебе не пришлось.

Его лоб рассекли вздувшиеся вены, движение было таким быстрым, что даже великолепная Грандье не успела уклониться, бронзовые пальцы сомкнулись на плече, грозя оторвать руку.

– Никто. Не будет. Убивать. Райлу. – Пар, выходивший со словами, пах горном и раскалённым железом.

Древняя повела себя сдержано, простила неприкрытую угрозу и решила не ставить смертного на место. Он и так страдал. Тем не менее, Грандье не выказала покорности, только смотрела безучастно в его пылающие янтарные глаза пока хватка не разжалась, а потом ушла.

Он боролся. Тяжело, сосредоточенно, прилагая немыслимые усилия, боролся. Десятилетия медитативных практик, огромная устойчивость к боли и тренированная концентрация позволяли Майрону сохранять контроль. Но до чего же было тяжело! Слова выжигали его изнутри!

Отряд убрался прочь от границ аномальной территории, разбил небольшую стоянку посреди равнины и уже некоторое время отдыхал. Райла лежала в сторонке, Грандье присматривала за ней, время от времени посещая Майрона. Господин Гроз шатался вокруг, охраняя периметр, а Хранитель Истории погрузился в чтение своей книги.

– Мря? Мряу?

– Жарко, – признался рив, – будто внутри что-то воспалилось.

Лаухальганда был рядом, подпрыгивал и катался с места на место, то и дело выражая обеспокоенность. Мимик перебрался с воротника на рукав и превратился в большую манжету. Казалось, он хотел убраться подальше от головы.

– Мря!

Широкий рот Лаухальганды раскрылся и наружу вырвался снежный поток. Пахнуло зимой, Майрон утонул в сугробе, но после краткого замешательства, расслабился, – снег оказался спасением.

– Я помню тот день. Зима посреди лета… мы нашли цветок папоротника… я был молод… счастлив… на своём месте…

Рив дремал, снег остужал его раскалённое тело и понемногу таял, через несколько часов он поднялся, немного оживший, но насквозь мокрый. Обведя мир мутным взглядом, Майрон пошёл туда, где лежала Райла. Грандье Сезир сидела рядом на коленях и водила шёлковым платком по клинку рапиры. Она подняла глаза, улыбнулась, и продолжила ухаживать за оружием.

Райла изменилась, немного, но всё же изменилось и это было нехорошо. На лбу её появились две крупные шишки. Прежде Майрон уже видел подобное, – у одержимых демонами порой прорастали рога. Сомнительно, что Райлу охватил подобный нечистый дух, однако, рога у неё всё же росли.

– Ей лучше?

Услышав его, охотница на чудовищ открыла глаза.

– Мне снился страшный сон. – Её голос был слаб, звучал придушенно, зрачки сузились до размера маковых зёрнышек, а склеры были покрыты радужной плёнкой.

– Ох, она расскажет ещё раз, – произнесла Сезир. – Приготовься, бастард, такое не каждый день услышишь.

– Я шла по стеклянной пустыне, – тихо говорила Райла, чей левый глаз слезоточил, а веко правого дёргалось, – и ветер носил вокруг стеклянную пыль, которая больно резала кожу, слепила. Я пришла в стеклянный грот, длинный, глубокий и тёмный. В его конце было мёртвое дерево, а под ним, – колодец.

– Сейчас будет самое безумное, – шепнула Грандье.

– Из колодца вылез Октавиан. Он весь был в ранах, истекал кровью вперемешку со ртутью, и он спрашивал меня, за что я поступила с ним так? Почему я предала нашу любовь? Это ведь была настоящая любовь, правда?

– Что ты ответила ему? – спросил Майрон.

– Я ничего не могла… я ничего… а он всё повторял вопрос, он… ртуть и кровь, кровь и ртуть…

– Теперь ты видишь? – спросила эльфка. – Она повреждена. Только искажённый разум может родить такое. Лучше…

– Убери своё шило, Сезир. – Майрон выглядел таким же измученным как несчастная Райла, но даже теперь он источал угрозу и обещание смерти. – Это не бред отравленного или искажённого. Это превратности судьбы. Не так ли, Жар-Куул?

Старик оторвался от книги, протяжно вздохнул.

– Всё так. Мне известны подробности гибели Октавиана Риденского, и что к ним привело. Ты разве забыла, Грандье?

– Я пережила сотни миллионов смертных на своём веку, Грифель, нельзя же помнить всех!

– Он умер практически вчера, и ты знала об этом. Придворный маг короля Радована Багряного.

– А! Палача! Да, что-то такое…

– Убери шило, – повторил желтоглазый и опустился рядом с Райлой на колени. – Всё будет хорошо.

Охотница на чудовищ шевельнула рукой, и он осторожно сжал её ладонь в своих пальцах.

– Но сейчас нам придётся расстаться.

Она всхлипнула, позвоночник выгнулся дугой, тело задрожало и вновь распласталось на измятой лежанке.

– Не бросай меня! – взмолилась Райла что было сил.

– Прости, но сейчас я должен уйти.

Губы охотницы дрожали, она смотрела с непониманием, сквозь слёзы, перебарывая смертельную слабость, но не уходя в небытие, ведь после, очнувшись, она узнает, что он вновь исчез.

– Не бросай меня.

– О тебе позаботятся, обещаю.

– Кто, интересно?

– Ты, Сезир.

– Хм?

– Не так ли, Жар-Куул? Безумная Галантерея позаботится о ней? Приложит все силы и возможности, чтобы поставить Райлу на ноги и полностью исцелить от последствий? Ведь иначе пусть весь мир горит, я пальцем не пошевелю, чтобы найти ещё хоть один паршивый черновик.

– А если мы возьмём Райлу Балекас на попечение, ты станешь искать черновики? – спросил серый человек.

В его черепе гудели огненные слова, сердце рвалось из груди, мучимое страхом за ученика, рядом страдала ни в чём не повинная Райла, не хватало ещё треклятых древних книг, но ведь иначе было никак!

– Да. Я не обещаю, что найду их, я даже не верю, что это возможно, однако, я обещаю, что буду искать…

– Этого достаточно, – поднял сухую длань Хранитель Истории. – Шестерня Хаоса крутится, ею нельзя управлять, но её можно направить, и, если ты намерен сдержать своё слово, то у меня получилось.

– Нет, нет! – жалобно скулила Райла, пытаясь сжать его руку сильнее. – Не надо! Не хочу! Не бросай меня…

Он склонился над охотницей, приблизил своё лицо к её лицу, взглянул в полные боли глаза, бережно стёр несколько слезинок бронзовыми пальцами.

– Я не бросаю тебя. Мы разлучаемся, но я тебя не бросаю. Лаухальгадна, друг, подкатись ближе.

– Мря?

– Я даю тебе ответственное задание, оставайся рядом с Райлой, оберегай и защищай её как зеницу ока, пока мы вновь не встретимся.

– Мря? Мряу-мря? – кошачьи уши растерянно подрагивали.

– Никого надёжнее тебя в этом мире нет, и никому иному я не доверил бы столь ответственной миссии.

– Мря… Мря! Мря-я-а-а-а! Мря! – Улыбка блеснула крупными зубами.

– Спасибо, друг. И ты тоже, – Майрон аккуратно отделил живую манжету от рукава, – видимо, я всё же опять оставляю тебя. Прошу, позаботься о Райле, и прости меня если сможешь.

Мимик задрожал всем телом, изменил структуру и превратился в нож с навершием в виде головы ворона, точь-в-точь как тот, что уже был на поясе охотницы.

– Не надо, – шептала она, глядя с мольбой, – пожалуйста…

– У меня нет иного выбора, – лицо Майрона исказил спазм, – или я его не ищу. Райла, возможно, сейчас я совершаю страшную ошибку, бросаю любимого человека ради пустышки, лжи, иду в ловушку некоего рода… но если есть хоть один шанс, что Обадайя действительно в опасности, а я не попытаюсь помочь ему… Я ухожу потому что этот мальчик превыше меня и тебя. Он превыше всего, потому что его Дар может исцелить мир, потому что его доброе сердце может… – ему было безумно стыдно, но Майрон Синда не стал порочить миг искренности ложью, – …исправить то зло, что я натворил. Вот так, Райла, я растил его из корыстных побуждений, с надеждой, что возмещу Валемару всё содеянное, через этот великий подарок. Если он погибнет, значит, всё было зря, а я ненавижу, когда зря. Я ненавижу это больше всего на свете… Не говоря уж о том, что я люблю этого ребёнка.

Он умолк, сомкнул веки, не в силах смотреть ей в глаза. Она больше не молила, а лишь плакала. Он с усилием поднялся, провёл ладонью по скальпу, на котором не осталось волос после удара молнии, повернулся и пошёл прочь.

Грандье Сезир молчала, следя за сценой. Она прожила многие века, увидела и узнала больше чем кто-либо, и ничто не было для неё новым или удивительным. Однако же невзирая на это, даже под гнётом вечности, ей удалось не омертветь в душе, и сейчас древняя искренне жалела их, этих смертных, что живут меньше вздоха, но успевают испытать всю гамму чувств прежде чем распасться прахом. Им так больно.

– Ты не поверишь мне сейчас, девочка, – сказала Грандье, – но поймёшь потом, что это к лучшему.

Майрон шагал всё быстрее и шире, у него появилась новая цель и он стремился к ней.

– Ты не готова играть с ним в одну игру, – продолжала Грандье, – я знаю о чём говорю. Эти старые глаза видели воинов, магов, иных одарённых, самых разных. Сейчас он будет творить дела, которые только ему по плечу, и противостоять другим столь же сильным. Была бы ты рядом, девочка, тебя перемололи бы в кровавую кашицу, искрошили бы в пыль, сожгли бы до белого пепла. Такие как ты сейчас не творят судеб мира и не участвуют в больших событиях. Но я смогу помочь тебе это изменить, если захочешь.

– Оставь её, глупая старуха, – вздохнул Хранитель Истории, – дай погоревать вдосталь.

Райла смотрела вслед Майрону. Когда держаться не осталось сил, она издала пронзительный первобытный крик, но он уже не слышал. В голове отрёкшегося мага гремели слова:

«Utnag ongri boren shie. Angren soruz giel shie. Vagorn nazgot iychash shie. Dumgoj rohan varn shie. Vayshan umlo corn shie. Etnag larga gorott shie!»

Майрон выправил дыхание и перешёл на бег, ринулся по бескрайней равнине Ирийад чёрным вихрем.

День 5 месяца иершема (XI) года 1650 Этой Эпохи, предместья Астергаце, Эстрэ.

Этим утром, когда над снегами простиралась туманная зыбь, а морозный воздух грыз суставы, кардинал Родриг дю Тоир стоял на коленях перед алтарём Молотодержца и молился. У него оставалось немного времени для приватного общения с Господом-Кузнецом, и надо было воспользоваться этой возможностью с толком.

Десятки тысяч людей окружили Астергаце сплошным кольцом, лишь немногие из них являлись дисциплинированными солдатами, прочие, – обыватели, жители сожжённых городов и деревень; отмеченные Пегой, получившие второй шанс; пилигримы, флагелланты, ищущие странники, прочий сброд. Всем этим нужно было руководить, постоянно держать немыслимые орды в подчинении, укреплять их веру проповедями, Литургиями, вовремя обеспечивать пищей, водой, топливом, и, разумеется, контролировать золотарей. Первое, что постигает полководец, получая армию в управление, – без золотарей всё это начнёт дохнуть от боевого поноса раньше, чем на горизонте покажется противник.

Кардинал был могуч, но и он уставал, не спал сутками. Сейчас, наконец-то, выдалась минута для одиночной молитвы, какое же блаженство!

Общение с Господом-Кузнецом прервали крики, доносившиеся снаружи церкви. Ноздри кардинала раздулись, брови сошлись на переносице, и, схватив секиру, он бросился мимо рядов скамей, вырвался из храма. Взгляд Родрига был дик, широкая грудь вздымалась, а борода струилась на ветру как огромное знамя.

– Кого должен зарубить добрый амлотианин, чтобы просто помолиться в тишине и покое?! Кого, ублюдки, я спрашиваю…

– В расположение войск вторглись, монсеньор! – воскликнул подбежавший адъютант. – Демон едет сюда!

– Никто не является демоном, пока я не скажу, сопляк! – взревел кардинал по-медвежьи, брызгая слюной. – Где он?! Подать мне этого…

На улицах, среди домов, где он приказал расквартировать солдат, множилось смятение. Доблестные гренадиры вскрикивали, злословили, начинали звать на помощь Господа… а то и собственных матерей. Тем временем к церкви выехал всадник, весь покрытый грязью, сгорбленный в седле как собака на заборе, но… какой же грозный! Туман по-особому струился вокруг незнакомца, извивался потоками, бил из-под плаща, изо рта и ноздрей, танцевал на коже, как дикое пламя. Саму кожу покрывали ломанные узоры.

– …демона… – выдохнул кардинал.

Внезапно скакун пал, а демон оказался на ногах как ни в чём не бывало, будто всю жизнь загонял несчастных лошадей до смерти. Только теперь люди поняли, насколько он был огромен, чужак возвышался над отборными гренадирами, подавляя их, и даже огромный дю Тоир ощутил дурноту.

Из-под слоя грязи местами выглядывало бледное лицо, скальп демона порос седой щетиной, под плащом виднелись доспехи, из-за спины торчала рукоять меча, хотя не видно было перевязи. И глаза. Они горели глубоким янтарным светом, два сгустка воспалённой боли на подрагивающем лице.

– Именем Господа-Кузнеца, – прогрохотал кардинал, поднимая длань в священном жесте, – изыди, демон!

Приказ клирика столь высокого сана не мог оставить равнодушным ни одно исчадье Пекла. Гигант же не дрогнул, только несколько вен вздулись на его лбу и висках, да бровь презрительно изогнулась.

– Видит Бог, попробовать стоило. Но ведь Он дал нам разное оружие для сокрушения проклятых врагов Его!

Секира со свистом рубанула воздух, кардинал ударил и зарычал от боли в костях, – мерзавец схватил лезвие оружия своей рукой, да так жёстко, что вибрация ушла в рукоять!

– Я пришёл сюда не развлекаться, старик. Мне нужен мальчик.

– За этим не в нашу добрую Церковь, грязный девиант!

Кардинал отпустил рукоять, прошёл в близкую стойку, обхватил гиганта поперёк груди и со стоном оторвал от земли.

– И что же? – Демон выбросил оружие, опустил руки и зажал плечи кардинала между своими боками и локтями с такой силой, что у дю Тоира брызнули слёзы. – Ты достаточно потешил квелую старческую удаль?

Он легко обрёл свободу и сам обхватил противника, но уже поверх рук. У кардинала затрещали кости, из груди вышел весь воздух, вены в глазах налились кровью, а чужак всё давил и давил, пока не отпустил вдруг. Старик рухнул на грязный снег и долго пытался вдохнуть. Ему было жарко посреди зимы, – не туман струился вокруг демона, тот источал жар как доменная печь или как… демон.

Схватив князя Церкви за ворот, враг рода человеческого поднял его словно котёнка и удерживал теперь над землёй, дабы их взгляды могли встретиться.

– Я говорил со многими людьми из той огромной массы, что питается нетленными хлебами и фруктами с деревьев, плодоносящих в снегопад. Они сказали мне, что сюда вас привёл мессия, возвращённый сын Господа-Кузнеца, юноша с глазами, полными святости. Несколько дней назад он вошёл в этот город и с тех пор о нём ничего неизвестно. Истинно ли сказанное?

– Провались в Пекло и полижи раскалённые чресла своего господина, нечестивая тварь! – прорычал дю Тоир.

Он вложил в удар всю оставшуюся силу, положился на самоцветные перстни как на кастет, но голова демона только дёрнулась, а камни полетели из гнёзд в грязь.

– Терпение моё сгорает быстрее сухой травы, старик.

– Я ничего тебе не скажу!

– Мне нужна правда, это он привёл тебя сюда, или ты пользуешься его наивностью чтобы захватить Святой Престол?

– Глотни кипящей мочи, диавол! Ничтожнейший пред мощью Господней и славой Его-о-о-о-а-а-а-а-а-а!!!

Демон поднял правую руку, раскалённую докрасна, и коснулся ею голого черепа кардинала.

– Чувствуешь, как прожаренная кожа отходит от кости? Это неприятно, и всё же, когда начнёт закипать мозг и потекут по щекам глаза, поверь, будет много хуже.

– Его милостью превозмогу! – выл князь Церкви.

– Меня не превозмочь.

Крики пытаемого разносились по улицам предместий, но ни один из отважных солдат, не нашёл в себе силу прийти на помощь. Подавляющее чувство ужаса, исходившее от демона, лишало всякой отваги, умаляло воинов до тварей трусливых. Лишь адъютант дю Тоира смог овладеть собой. Безусый юнец схватил полковое знамя, установленное возле церкви; шест с цветастым полотном оканчивался навершием позолоченной бронзы в виде Святого Костра. Размах, удар, навершие врезалось демону в череп, брызнула горячая кровь.

Отпустив кардинала, чудовище перехватило второй удар и знамя вспыхнуло. Бросив горящую палку, адъютант отскочил и ловко достал из ножен меч. Необычное оружие для восточных земель, – широкий обоюдоострый клинок вместо четырёхгранной шпаги. Демон коснулся раны, взглянул на свою кровь, затем на смертного, приготовившегося к бою.

– В целом войске овец Божьих нашлось только два льва, да и те: старик и ребёнок.

– Тогда пусть тебе будет вдесятеро досаднее, что принял смерть от рук ребёнка! – звонко ответил юнец, едва не дав петуха.

Враг дёрнул левой рукой, сжал кулак и из него вырос нечестивый огненный клинок, – чья-то грешная душа, перекованная в демоническое оружие. Янтарные угли внимательно пригляделись к смертному, меч в руках того не дрожал, страх был велик, но отвага не давала ему возобладать.

– Кто ты, мальчик?

– Волею Господа-Кузнеца наречён Тобиусом! – выпалил юноша, и немедля пожалел о том, ибо известно, что нельзя доверять тварям Пекла своё имя.

Глаза демона сузились.

– Выговор знакомый, ривенский, а точнее… ты из Каребекланда?

Недоросль смутился ещё сильнее.

– К бою… т-тварь…

– Родители живы?

Адъютант сжал губы, не проронив ни слова.

– Мать, – предположило чудовище, – а родного отца ты никогда не знал. Быть может, у тебя есть отчим…

Юноша с криком атаковал, но гигант выбросил вперёд правый кулак, и волна горячего воздуха отбросила Тобиуса прочь, швырнула на землю. Меч из рук он не выпустил. Демон спрятал свой клинок и вздохнул устало:

– Что за манера притягивать Господа к каждой мелочи? Ты получил своё имя не по Его воле, а потому… уже не важно. Однако же если я убью тебя, то получится, что зря потратил время и силы много лет назад… это тоже не важно. Просто скажи мне, где мальчик, что творит чудеса и я уйду.

– Не говори с ним, малыш, – прохрипел кардинал дю Тоир с земли, – не указывай… аргх! Не указывай твари Пекла на… хр… на посланца Небес!

– Если веруешь в необоримую силу Господню, то скажешь мне, – провозгласил демон, – ибо докажешь тогда, что веруешь, – всё в воле Господа-Кузнеца, и не потребно сверх неё трястись о мессии. А если не скажешь, я убью всех солдат, кто здесь есть. Перебью всех до единого, останешься только ты… Тобиус из Ривена, и чувство вины. Решай.

– Не поддавайся ядовитым речам, мальчик!

– Представь, юный Тобиус, как вернёшься в родную деревню и расскажешь матери, что по твоей воле погибли все друзья, все братья по оружию. Не знаю, как судьба занесла тебя на другой край Вестеррайха, какая у тебя цель, но, уверен, после такого, она померкнет. – Демон перешёл к кардиналу и наступил на его голову. – Всё в воле Божией, помнишь?

Юноша вновь был на ногах и вновь сжимал эфес меча, над ним возвышался грязный гигант, окутанный саваном горячего пара, а под стопой гиганта корчился князь Церкви. Заставлять Тобиуса делать такой тяжёлый выбор в столь молодом возрасте было несправедливо, но, всё же, вера в могущество Господне жила в нём. А ещё он смотрел в янтарные глаза с кошачьими зрачками и вспоминал истории из детства, когда было тяжело, но любящая матушка, не жалея себя, растила сына, многими осуждаемая, усталая, но улыбчивая.

– Молотодержец прошёл в пределы Астергаце утром первого дня месяца иершема, его сопровождали два доверенных телохранителя и только. Неприступные врата открылись пред ним.

Демон переступил через кардинала дю Тоира и двинулся к стенам столицы, ничто живое вокруг боле не интересовало его.

– Как мог ты… хр-р-р-р… как ты мог предать… Тобиус…

– Вам нельзя говорить сейчас, ваше Высокопреосвященство. К тому же, мне кажется, это был не демон.

– Что даёт тебе право… самонадеянность… аргх!

– Ваше учение, – ответил юный адъютант, – ведь это вы, монсеньор, учили, что твари Пекла не могут пятнать своими языками имена Молотодержца и Господа-Кузнеца. Этот называл их постоянно. Кто-нибудь, приведите целителей, монсеньор ранен!

///

Стены великого города надвигались на Майрона… или это он надвигался на них. За тот месяц, что рив провёл в пути, мировоззрение его изменялось. Как железная заготовка под ударами молота. Он наблюдал за этим не в силах повлиять, старался держаться в сознании, укрепить волю, сопротивляться довлению Слов. И двигаться. Пешком и верхом, но двигаться к цели. Когда усталость брала верх, он засыпал и видел кошмары, навеянные Словами:

Красно-оранжевые пустоши неслись мимо, тут и там бушевали смерчи, состоявшие то ли из огня, толи из красной пыли. Дух Майрона летел надо всем этим, прорываясь через бушующие воронки, жар и жажда мучили его. Это тяжёлое сновидение всегда оканчивалось одинаково, – в неописуемо огромном каньоне, чьи стены были испещрены тронами, а на тронах восседали скелеты в остатках одежд и с коронами на черепах. Сотни коронованных мертвецов.

В самом конце этого каньона бушевал столб пламени, который буравил землю и уходил в небеса, а потом и выше. Майрон знал, что если попытается найти тот или иной конец столба, то проведёт в пути вечность, но так и не достигнет цели. Внутри столба, за огненной стеной как за полупрозрачной мембраной виднелась огромная фигура с копьём в руке. Ещё Майрону чудились рога, крылья, хвост… демоническое воистину обличие. И тот, внутри столба, непрестанно повторял Слова:

«Utnag ongri boren shie. Angren soruz giel shie. Vagorn nazgot iychash shie. Dumgoj rohan varn shie. Vayshan umlo corn shie. Etnag larga gorott shie!»

Это длилось бесконечно, пока скелеты на тронах не обретали плоть, сплетённую из огня, не оживали, и не начинали повторять за тем, внутри столба. Их сотнеголосый хор давил на Майрона так сильно, что он просыпался от боли в висках.

Слова жгли ему глаза, будто насыпанные под веки угольки, Слова гудели в его голове набатом, Слова текли по его жилам, нагревая кровь. Он ясно понимал, что Слова меняли его сущность, превращали в существо ещё более жестокое, чем прежде. Он пытался сопротивляться, но в моменты гнева его потуги мало что стоили. Многие невинные люди погибли, пока Майрон добирался до Астергаце. Одни были виноваты лишь в том, что не желали расставаться с лошадьми, другие, завидев тёмное чудовище, окутанное дымом, звали стражу, а третьи просто исполняли возложенный на них долг. Путь Майрона был отмечен множеством пепелищ…

Воспоминания раскалёнными гвоздями вошли в мозг, рив затряс головой, его походка стала нетвёрдой, но тут же выправилась. Цель была близка, нельзя поддаваться сейчас.

///

Из посада на открытое пространство под стенами выползла чёрная точка. За ней, движущейся по снегу, следили солдаты городского гарнизона. Чтобы рассмотреть человека внизу хоть как-либо сносно, сержант щурился в подзорную трубу, но та была скверна, – одна из линз внутри покрылась капельками влаги.

– Парламентёр?

– Как знать? – дёрнул усом сержант. – Он один. Хм. Белого флага не разглядеть и снег здесь не при чём… Э! Куда он делся?!

– Он побежал, сеньор! – вскликнул стоявший рядом солдат. – Как быстро!

///

Майрон почти летел, оставляя за спиной шлейф снежных брызг, ветер охлаждал раскалённое тело; наверху громыхали пороховые залпы, рядом падали куски свинца. Он перепрыгнул через широкий ров подобно леопарду и вонзил пальцы в доски морёного дуба так глубоко, что смог удержаться на внешних вратах. Переведя дух, рив стал карабкаться вверх, подтягиваясь и вбивая пальцы в древесину раз за разом.

Даже для него восхождение оказалось трудным испытанием, Майрон двигался неумолимо, но медленно, его взгляд был обращён вверх, поэтому, когда в машикулях началось движение, он замер и освободил одну руку. Хлынуло кипящее масло, но Майрон изо всех сил взмахнул рукой и создал поток ветра, – на него пролился редкий дождь, причинивший мелкие ожоги. Когда он перевалился через парапет, по обе стороны галереи собралось уже больше двух десятков солдат.

Майрон выпрямился и окинул взглядом панораму Астергаце. Вид предстал грандиозный: холмы, величиной с небольшие горы, бесконечные ярусы улиц, золотые шпили храмов, и раскинувшийся в вышине Синрезар, город в городе, средоточие святости, беломраморная твердь.

Даже его воспалённый рассудок был потрясён настолько, что пришлось сделать несколько глубоких глотков из фляги. Солдаты, которым должно было охранять стену, так и не посмели напасть на гиганта. Его присутствие опустошало.

– Отбросы, – процедил Майрон, – пошли вон. Любого, вставшего на пути, раздавлю.

Слова требовали смерти недостойных, но человек отбросил их волю, – подъём измотал его.

Пока Майрон спускался по внутренностям башни-ангела, в смежных помещениях звучали шаги, бряцало оружие, но солдаты всё ещё не смели приближаться к «демону». Звенел тревожный колокол, раздавались приказы, а страх всё равно не удавалось преодолеть. Но вот, в трапезной на пути всё же встал человек, покрытый белым хабитом, подпоясанный карминным поясом. Под тканью угадывались доспехи, лицо закрывал шлем, а в латных перчатках покоился молот на длинной рукояти. Монах Ордена святого апостола Иоанна, огромного роста воин; он откинул забрало и мощный голос зазвучал во всех концах барбакана:

– Готовьтесь к битве! Господь-Кузнец дарует мне Свой праведный гнев, Свою бесконечную силу, дабы сокрушил я врагов Его! Готовьтесь к битве!

Подкованные железом сапоги загрохотали в двух коридорах и на лестнице за спиной иоаннита; солдаты ворвались в помещение, стали окружать врага. Их сердца наполнились праведным гневом и руки дрожали теперь только от желания поскорее пустить оружие в ход. Литания Гнева полностью перебила подавляющую ауру Майрона.

– Готовьтесь к битве! Не убоюсь я зла и не убоюсь смерти, ибо Господь-Кузнец примет меня, когда отдам за Него жизнь! Готовьтесь к битве!

Вот и прозвучала литания Отваги, – стражи преисполнились решимости пожертвовать собой ради непоколебимой веры; теперь они будут драться до последней капли крови.

Майрон выбросил из левого рукава Светоч Гнева; правую оставил свободной, в этих священных пределах она едва могла шевелить пальцами. Рив не считал лиц вокруг, не заглядывал в глаза, не всматривался в живых и разумных людей, как делал бы прежде. Слова твердили ему, что преграды следует разрушать, а не изучать.

– Страх ничтожен, – вера сильна! В бой, воины Господни!

Забрало с лязгом опустилось, и монах первым ринулся на Майрона с занесённым молотом. Боевой рёв десятков глоток заметался по трапезной, рив поднял клинок и спустил ярость с цепи.

Дыхание Первое, Натиск Ингмира, безостановочное яростное нападение.

Ни один из них не пережил первого удара, Светоч Гнева перекрасился из красного в почти белый цвет, его клинок больше не плевался искрами, но зато резал сталь как масло. Тихо гудя, он перерубал древки алебард, сносил головы, пронзал солдат насквозь, Майрон двигался так быстро, что каждый удар сердца трое противников падали замертво, – частично сожжённые.

Только монах оказался достойным того, чтобы тратить на него время, иоаннит отчаянно пытался сбить «демона» с ног, сокрушить, как сокрушал всегда, однако, на этот раз враг был слишком силён. Когда не осталось мошкары, Майрон швырнул монаха с лестницы, а потом, настигнув, трижды ударил шлемом о стену.

Остаток пути он проделал беспрепятственно, распахнул ворота и вышел под открытое небо. Наконец-то.

///

В древнем амфитеатре, погребённом под землёй, сидела перед огнём Верховная мать Самшит. Глядя в бесконечный танец жёлтых лепестков, она гладила копьё Доргонмаур. Реликвия древности пела тихонько, слышимая только женщине, она была тяжела и холодна.

Вдруг Доргонмаур изменил свою сонную песнь, пронзительный и торжественный рёв затопил сознание жрицы, она затряслась, голова откинулась назад, а из носа брызнула кровь. Наконец, в светло-серых глазах появилась осмысленность.

– Хиас! – закричала Верховная мать.

На зов явилась Н’фирия, старшая из трёх Пламерождённых.

– Монаха нет поблизости, госпожа, – сообщила она и резко замерла в настороженной позе. – У вас кровь.

– Не важно! – Рубиновая струйка была смазана быстрым движением парчового рукава. – Пошли за ним, скорее! Хочу видеть его немедля и… и пусть Кельвин Сирли тоже явится!

Пророк и одноглазый наёмник пришли вместе. К тому времени Самшит успокоилась, хотя руки ещё дрожали, а взгляд постоянно смещался к Доргонмауру.

– Матушка…

– Драконий Язык поведал мне, что он уже здесь.

– Кто?

– Доргон-Ругалор! – воскликнула женщина с благоговением. – Он явился в город! В сердце своего культа! Необходимо найти его как можно скорее! Пошли наверх всех наших людей! Пусть смотрят, пусть слушают, пусть отыщут мессию! Это переломный момент, Хиас! Всё, ради чего я покинула Анх-Амаратх! Если враг погубит Доргон-Ругалора, надежда погибнет вместе с ним!

Пророк поклонился и получил позволение удалиться.

– Кельвин, – взгляд её прекрасных глаз смягчился, – прошу вас, помогите. Вы знаете этот город лучше, чем любой из нас.

– Немедленно отправлюсь на поиски. Если позволите, госпожа моя, пусть Исварох из Панкелада присоединится тоже, он знает Астергаце ещё лучше.

Самшит задумалась.

– Что ж, пгребальщик действительно не доставлял нам хлопот и был очень откровенен во время бесед. Если вы ему доверяете, то можете забрать. Но белому орку наверх нельзя.

– Даже не собирался просить, – усмехнулся наёмник.

Верховная мать, оставшись одна, долго смотрела на свои подрагивающие пальцы и глубоко дышала. Вот-вот произойдёт самый важный шаг её жизненного пути, если она сделает всё правильно, то исполнит высшее предназначение, а если споткнётся… Самшит панически боялась думать о том, что будет, если она споткнётся.

Очистив разум, жрица вернулась к молитве.

///

Он услышал шарканье, обернулся на ворота, из которых вышел только что. В проёме стоял кривой силуэт, иоаннит покачивался, кровь текла с обезображенного лица, но монах не потерял ни боевого духа, ни боевого молота.

– Ты сделал всё, что смог, добрый брат, – Майрон перекрыл рокот Слов у себя в черепе и призвал всю оставшуюся человечность, – никто не осудит тебя за…

Из последних сил воин Церкви поднял молот над головой и прочёл священную формулу:

– Domine-Martelos, Joannes Apostolo Sanctus, det mihi vires!

Небеса опустили на монаха столп чистого света, который наполнил раненную плоть мощью. Иоаннит прыгнул, взлетел как птица и рухнул на Майрона словно гора, не уклонись тот, могло случиться непоправимое. Земля в месте удара молота прогнулась, брусчатка искрошилась в пыль. Благословлённый покровителем своего ордена и самим Господом-Кузнецом, иоаннит позабыл про боль и усталость. Он двигался быстро, а бил с силой десяти, но всё равно он не поспевал за движениями Майрона. В конце короткой схватки тот приставил Светоч Гнева к горлу монаха и на миг пробудил излучающий кристалл. Огненный клинок вырос из затылка иоаннита на мгновение, – тело рухнуло.

– Славная смерть, ахог подери…

Майрон не знал, куда несли его ноги, но не оставляло чувство, будто всё вокруг было смутно знакомо. Он никогда не приближался к стенам святого града, видел их издали только раз во время скитаний, и всё же, этот город влиял на чужака… странна. Астергаце единовременно вытягивал из него силы и наполнял новыми, сохраняя при этом баланс. Но как и почему?

Всюду слышались крики и лязгало оружие, незваный гость потревожил огромные силы и теперь бежал от них по лабиринту улиц. Скорпион может быть большим и опасным, но армия муравьёв не оставит от него и кусочка… или нет? Слова опять вторгались в поток мыслей, жгли разум и кипятили кровь, убеждая, что он сможет уничтожить кого и что угодно, достаточно просто захотеть… просто принять… себя… нет, – того, кто стоит в столбе пламени.

Майрон заметил у одной из стен приставленную лестницу, не думая и мгновения, он взлетел по ней на крышу и продолжил путь по обледенелой черепице, оставляя вмятины и вспарывая снег. Так рив нёсся, перепрыгивая через улицы, прячась на чердаках опустевших домов и в мансардах, пока вопли стражи не остались в стороне. Ему удалось оторваться.

Позже, под покровом ночи, когда разгорелись гигантские костры и утроенные патрули начали прочёсывать улицы, он выбрался из убежища. Время ожидания далось Майрону тяжело, и теперь смотрел на город в растерянности. Куда двигаться? Где искать?

Может, под землёй? – Слова вновь попытались направить его мысли в иное русло. Под землёй? С какой стати? Что может делать мальчишка под землёй сейчас? Разве что в темнице…

Его скитания по Астергаце были мучительны; словно пёс, выискивающий след, он двигался по тёмным улицам, то и дело возвращаясь обратно на крыши. Всюду были заколоченные двери и окна, следы морового поветрия, даже прикрытые снегом, уродовали город-храм.

Вскоре заметил странное, – посреди столицы, прямо вплотную к жилым постройкам произрастал лес. Несколько тысяч деревьев источали фруктовые ароматы в холодную ночь, среди крон властвовал мягкий, кажущийся тёплым, туман. Сотни улиц обрывались на границах леса, в таких местах стояли кордоны Церковного Караула.

Майрон понаблюдал за одним из кордонов с крыши, затем, решив, что, наконец-то поймал след, спрыгнул на улицу. Его появление не осталось незамеченным, но вскоре из десятка солдат в живых остался лишь один. Рив поднял человека на уровень собственных глаз и сказал:

– Два вопроса и один шанс на жизнь. Кто вырастил это? Что с ним стало?

Подавленный и страдающий от боли, солдат выкрикнул:

– Лжемиссия! Колыбель Ангелов!

Майрон вернулся на крыши и двинулся в сторону реки. Он знал, что что такое «Колыбель Ангелов», не раз видел это имя в книгах, посвящённых противостоянию Церкви и волшебного сообщества. Крепость, главный оплот Святого Официума, тюрьма, из которой маги никогда не выходят. Разумеется, глупец! Где как не в руках Инвестигации мог находиться юный чудотворец, у которого был Дар магии Света? Где как не в её подземных темницах, выстланных анамкаром?

Синрезар занимал вершину Горы Мощи Господней, все склоны этого холма сплошь покрывали храмы один краше и больше другого, а у подножья изгибалась великая река Эшша. Прямая дорога, мощёная гранитом, тянулась от врат Синрезара по склону, к реке, затем по Необратному мосту к вратам крепости, что звалась Колыбелью Ангелов. Та высилась полностью на воде, гигантский каменный барабан с круговыми бойницами и статуями архангелов, стоявшими кольцом по краям крыши. Её защищали сотни солдат, монахов и пушек; магия вблизи крепости рассеивалась особенно сильно, ведь кроме гранита в стенах были куски анамкаровой породы.

Майрон взобрался на колокольню одной из несчётных церквей дабы рассмотреть Колыбель, оценить её прочность. Если бывший ученик за каким-то ахогом воистину пересёк целый Вестеррайх и явился в Астергаце, если он был схвачен и заточён в оплоте Инвестигации, то Майрону ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Потому что Обадайя был важнее всего: черновиков, Господ… важнее жизни самого Майрона.

Он спустился к реке и двинулся по ночной набережной, грязной, пустой и тёмной. Приближался Необратный мост, названный так злыми шутниками, де, по нему можно было войти в крепость, но нельзя было вернуться обратно. Правда, многие вошедшие возвращались. В отличие от набережной, мост был хорошо освещён, в дальнем его конце виднелись серые мундиры, и со стен за проходом следили мушкетёры. Майрон рассчитал, что если будет достаточно быстр, то не придётся даже карабкаться, он просто ворвётся внутрь.

Обоняние и слух подсказали о приближении множества людей прежде, чем те показались на соседних улицах. В тенях стали появляться мужчины и женщины в повседневной одежде, которые смотрели на Майрона голодными глазами. Некоторые из этих незнакомцев были намного опаснее прочих, – крепкие, движущиеся как воины, хотя и пытающиеся скрывать свои навыки.

Ближе они подходить не стали, но из общих рядов показалось две фигуры.

– Еле успели! – произнесла одна тихо. – Вы действительно хотели ворваться в гнездо Инвестигации, язви мою душу? Это насколько сильно должна болеть голова!

Голова Майрона действительно болела очень сильно и очень давно, это было видно по вздутым венам на лбу, играющей височной жилке, по спазмам, то и дело уродующим лицо. Сквозь розовую дымку ярости рив узнавал смутно знакомые образы. Одноглазый в кожаной броне, бородка, три меча… постарел. Другой в светло-сером плаще, седой, бледный как вампир, с двумя клинками… но зрячий. То ли он знал их, то ли нет… Слова гудели в черепе, требуя напасть. Слова жаждали насилия.

– Выследить вас было до странного нелегко, уважаемый! – продолжил одноглазый, стараясь сохранять улыбку перед лицом гиганта. – Мы не враги, поверьте, возможно, даже, друзья!

– Кельвин Сирли, я узнал тебя, галантерейщик.

Улыбка тут же исчезла, такого поворота наёмник не ожидал.

– И тебя, поджигатель, я тоже узнал.

Бледный мечник был неподвижен, но Майрон ощутил лёгкую дрожь кистей рук под плащом. Сколько времени нужно ему, чтобы распахнуть полы, выхватить мечи из ножен, размахнуться? Один удар сердца? Больше? Меньше?

– Мы встречались? – Кельвин заглянул в яркие жёлтые глаза, у тех были кошачьи зрачки с кроваво-красной каёмкой – вздутые кровеносные сосуды. – Я бы запомнил.

Майрон не отвечал, он следил за бледным, сгорая от ненависти и ожидая любого неверного движения. Слова пульсировали.

Чувствуя, как в морозном воздухе нарастает гроза, наёмник решил рискнуть.

– Послушайте, не знаю, что вы задумали, но там вас ждёт смерть. Возможно, если повремените с этой затеей, я сведу вас с людьми, которые… может быть, помогут?

– Вы сами изрядно поможете мне, если уберётесь отсюда на…

Слова загудели, заныли, зарычали. Теперь они явно толкали Майрона согласиться. Они обещали, что если он прислушается, то станет легче, – боль прекратится.

– Ладно… Если этот бледный сделает хоть одно неверное движение, я убью вас всех. До единого.

Сглотнув, Кельвин обернулся к своему бывшему наставнику.

– Зря я вытащил тебя из-под земли, Иса-джи.

– Зря, – согласился тот тихо.

Одноглазый и бледный быстро зашагали по ночной столице, остальные люди следовали скрытно, создав разряженный разведывательный отряд. В определённый момент они спустились под землю через систему стоков. Майрон двигался сквозь зловонье и холод при свете лампы, шагал по затхлым криптам и руинам древних улиц, над которыми теперь стояли другие улицы, а на тех – третьи; они шли вглубь земли и вглубь истории, пока впереди не забрезжил иной свет.

Путь окончился в большой каверне, где, наполовину засыпанный землёй и камнями, оказался амфитеатр Гроганской эпохи. Сквозь его ажурные стены шёл жар, струился свет, а уха достигала торжественная песнь на старогроганском языке. Слова потянули его внутрь, по тёмным полуразрушенным проходам, в чашу, вниз по лестнице среди трибун, под взглядами сотен пар глаз, к охваченному пламенем алтарю.

Его встретила женщина редкой во всех отношениях красоты, темнокожая и светлоглазая с белыми волосами и полными губами, слепленная неведомым чужестранным богом для восхищения мира и любви. Она вышла из огня нагая и с явным трудом подняла обеими руками чёрное копьё. Когда взгляд Майрона коснулся этого оружия, Слова загудели, пытаясь заполнить всё его сознание, они упорно кричали разуму человека заветное:

«Utnag ongri boren shie. Angren soruz giel shie. Vagorn nazgot iychash shie. Dumgoj rohan varn shie. Vayshan umlo corn shie. Etnag larga gorott shie!»

Слова толкнули его левую руку к древку, но Майрон огромным усилием воли сдержал непокорную часть тела, – всё происходило помимо его воли, просто волна чувств подхватила ослабленный дух и понесла. Ему такое пришлось не по нраву.

– Возьми, – попросила женщина, поднимая оружие выше; её отнюдь не слабые руки дрожали от напряжения, – возьми и скажи, что ты чувствуешь?

Майрон медлил, но Слова ревели в крови и пронзали шипами сердце, колотили молотом в темя, требуя прикоснуться к копью. Иначе ему просто незачем было существовать, иначе смерть.

– Зачем?

Вопрос, казалось, бесконечно удивил женщину.

– Чтобы обрести мощь Пылающего и спасти всех нас.

Янтарные глаза сузились.

– Единственный, кого я хочу спасти, это мальчик, растящий сады, и исцеляющий раны. Все вы мне глубоко безразличны, подземные обитатели.

Её руки дрожали всё заметнее, возможно, от тяжести копья, а возможно, от слов, которые ударили так неожиданно.

– Я прикоснусь к этому оружию, если согласитесь помочь мне.

– Если ты – тот, кого я так долго искала, то мы исполним любую твою волю. Возьми Доргонмаур и скажи, что чувствуешь?

Майрон посмотрел на оружие вновь, иначе, более пристально. В нём что-то было, что-то чуждое магии, либо другой энергии, что-то сонное. Копьё казалось цельнолитым из чёрного металла; на пятке сидел длинный шип, боевая часть была выполнена в виде дракона, обвивающего древко хвостом, он изрыгал из пасти длинное пламенеющее лезвие, а раскинутые крылья придавали копью сходство с рогатиной. Оружие мелко вибрировало словно в нетерпении.

– Таков уговор промеж нас.

Майрон протянул руку.

///

Стоило прикосновению состояться, как он оказался в самом конце своего сна, в красном каньоне, среди тронов и коронованных мертвецов. За стеной ревущего пламени возвышался тёмный силуэт, а по эту сторону был Майрон, – оба сжимали по копью.

– Я ЖДУ.

– Чего?

– ПРИСЯГИ.

Майрон посмотрел на оружие в левой руке, оценил его вес, прочность, усмехнулся:

– Присягал я в жизни лишь раз, да и ту клятву давно забрал назад. Больше никогда.

Запертый в огненном столбе приблизился, его силуэт стал более чётким, сквозь пламя смотрели две янтарные звезды, полные гнева и голода.

– МОЯ КРОВЬ, – сказал он, – ИСПАЧКАНА ЖИЛАМИ ЗЕМЛЕПАШЦЕВ, КУПЦОВ, ВОРОВ, РЕМЕСЛЕННИКОВ И ПРОЧЕГО СОРА ЗЕМНОГО. ДАЖЕ ПОСЛЕ ВСЕХ ИСПЫТАНИЙ ТЫ НЕ ОЧИСТИЛСЯ ДОСТАТОЧНО. ПОЭТОМУ УПРЯМИШЬСЯ, НЕ СЛЫШИШЬ МОЕГО ГЛАСА ВО ВСЮ МОЩЬ. НО НИЧЕГО. ОЧЕНЬ СКОРО ТЫ ПРИНЕСЁШЬ ПРИСЯГУ И НАКОРМИШЬ МЕНЯ. ОТДОХНИ, ПОТОМОК, А Я ПОКА ВСТРЕЧУСЬ С МОЕЙ МАЛЕНЬКОЙ СЛУЖАНКОЙ.

///

Доргонмаур пел, его чернота розовела, затем алела и переходила в золотисто-жёлтый; металл раскалился настолько, что воздух вокруг копья стал извиваться прозрачными змеями, но лишь остриё смогло стать ослепительно-белым. Тем не менее, Драконий Язык пробудился от тысячелетнего сна, и подарил элрогианам неистовую радость. Свершилось!

Когда Майрон Синда открыл глаза, они горели. Белое пламя застилало склеры, вырывалось из-под век, но не могло затмить две янтарные звезды в кровавых каймах. Люди пали ниц в благоговейном трепете, уткнулись лбами в пол и как умалишённые повторяли имя…

– Элрог… – Самшит задохнулась, по её прекрасному лицу бежали слезинки, полные губы дрожали. – О мой господин!

– Я ДОВОЛЕН, ДИТЯ.

– О Пылающий!

– ВО ПЛОТИ. ПОСРЕДСТВЕННОЙ И СЛАБОЙ, НО, ВСЁ ЖЕ, ВО ПЛОТИ.

– Прости меня! – воскликнула Верховная мать.

– ТВОЕЙ ВИНЫ В ТОМ НЕТ. ПРОШЛИ ВРЕМЕНА, КОГДА КРОВЬ ГРОГАНИТОВ БЫЛА ДОСТАТОЧНО ЧИСТА. ЭТОТ СОСУД – ЛУЧШИЙ ИЗ ОСТАВШИХСЯ.

– Я слушалась Твоих указаний, о Пылающий, старалась не подвести…

– И ПОКА ЧТО ПРЕУСПЕЛА. ЖДУ ТОГО ВРЕМЕНИ, КОГДА ТЫ ПОРОДИШЬ ДЛЯ МЕНЯ ДОСТОЙНУЮ ОБОЛОЧКУ.

– Я? – ноги не удержали Самшит, пол больно ударил по коленям, тело дрожало, сердце вырывалось из груди от восторга и волнения. Она всегда надеялась, но до конца не была уверена, достойна ли?

– НЕ СЕЙЧАС. ТЫ НЕ ГОТОВА. – Огненные глаза пронзили Кельвина Сирли взглядом, смертный невольно сделал шаг назад. Казалось, огненная сущность что-то хотела сказать, но передумала.

Элрог повернулся было к алтарю, но помедлил.

– КАКАЯ-ТО МЕРЗОСТЬ ПРИСТАЛА КО МНЕ…

Бронзовая рука ожила и вытянула из-за спины проклятый меч. Взглянув на Янкурта, бог явил презрительную гримасу и отбросил клинок с такой силой, что он вошёл в стену по рукоять. Лишь затем Элрог ступил в огонь и воссел на алтаре как на троне. Верховная мать зачала молитвенную песнь, хор монахов торжественно подхватил, а затем пели уже все. Амфитеатр наполнился голосами, тени плясали в отсветах пламени.

Исварох из Панкелада впервые присутствовал подле живого бога, – не считая нескольких языческих божков из далёкого прошлого, – но это не оказало на него особого впечатления. Погребальщик думал о том, как бы вырваться из всего этого: из подземелья, из города, из Вестеррайха. Но сначала нужно было понять, что делать с девчонкой.

Краем глаза Исварох глянул на своего нерадивого ученика, услышал его пульс, – вот кто пребывал под впечатлением. Да что там, Кельвин Сирли испытывал ужас.

///

Заседание высокого трибунала Инвестигации прервалось почти полчаса назад, когда Божий Обвинитель упал вдруг и забился в конвульсиях. Драгоценный посох Глецимакс валялся поодаль, пока брат Себастьян корчился, исходил пеной и вопил фрагменты Откровений. Присутствовавшие запаниковали, многие бросились к дверям, другие прятались под столы либо ложились на пол.

Лишь один сохранял зримое спокойствие, – архидиакон Святого Престола. Кардинал Сфорана, сидел в кресле безупречно прямой, полуприкрытые глаза следили за юношей, прикованным к скамье подсудимых, усталый, но ясный рассудок пытался решить загадку: «кто ты таков, Обадайя из Ривена?»

Когда брат Себастьян упал, приставы сразу же закрыли обвиняемому рот ремешком-кляпом; они были прекрасно обучены. Вот самозваный мессия, новый Молотодержец, сидит и смотрит на страдающего брата Себастьяна. Что у него в глазах? Это слёзы?

Обадайя повернул голову и посмотрел прямо на Лодовико, князь Церкви, обычно твёрдый как гранит, не выдержал этого взгляда более двух ударов сердца. Он медленно поднялся и пошёл сквозь творящийся хаос прямиком к Великому Инвестигатору. В любой миг, если полотно с лица старика откинется и тот откроет глаза, всякий увиденный обратится пеплом.

Кардинал навалился на монаха, замкнул его руки между своими прижатыми к полу коленями и ступнями, и прижал грязную ткань к лицу, чувствуя на пальцах слюну.

– Целителей сюда, – приказал он тихо, но слова разнеслись в наступившей тишине как рёв прибоя, – фра Себастиану требуется настоящий отдых, со дня прибытия он так по-настоящему и не выспался. Заседание продолжится завтра.

Обадайю отковали от скамьи. Три дюжих стража, один из которых целился юноше в спину из пистолета, повели его. Также их сопровождал монах-петрианец, опытный магоборец, который читал молитвы от чародейства. В глубоком подземелье не было света, тесные каменные мешки заполнял мрак, а двери были откованы из керберита, как и оружие надзирателей. Его ввели в камеру при свете факела, приковали к настенным колодкам за запястья и горло, лишь после чего сняли цепи. В таком положении он мог только сидеть на холодном камне едва ли не кобчиком, с нарастающей болью во всём позвоночнике и онемением членов. Иного малефикам Инвестигация не предлагала.

Конвоиры ушли, оставив его в тишине и сырости, но зато в темноте он пробыл недолго. Мановением пальца Обадайя создал светящегося мотылька, затем ещё двух, которые вылетели через решётку.

– Здравствуй, Тильнаваль, как ты себя чувствуешь? – спросил юноша.

– Я жива, – крылья мотылька затрепетали, – а ты?

– Кажется, да, – слабо улыбнулся Обадайя.

– Тебя пытали?

– О, нет. Эти богобоязненные люди только задавали мне вопросы, пока Великий Инвестигатор ни почувствовал себя дурно.

– Ты его заколдовал?

– Нет, что ты. Я никогда не колдую.

– Значит, просто довёл его своими душеспасительными речами?

Его улыбка стала шире.

– Нет.

Помолчали немного.

– А как ваши дела, Бельфагрон? Саутамар?

– Heen tua oyun arche, guel’va.

– О, это какое-то древнее эльфийское заклинание?

– Да, но здесь у него нет магической силы, увы, – проворчал эльф.

Помолчали ещё немного.

– Чего они хотят от тебя? – спросила Тильнаваль.

– Хотят правды. Я даю им её.

– И?

– Они боятся меня всё сильнее, – признал Обадайя с грустью. – Но можно ли их винить?

– Разумеется, можно! Эти… чудовища… они…

– Все мы поражены недоверием, Тильнаваль, не верим друг другу, видим в ближнем врага, оттого и страх, оттого и злоба, и тоска, и одиночество. Церковь должна искоренять сии пороки, но сама она поражена ими. Это плохо, очень плохо. Такая Церковь не выстоит под ударами грядущего, а если не она, то и никто другой тоже.

– Прошу, – гневно прохрипел Бельфагрон, – прекрати свои проповеди! Раскалённые щипцы причиняют меньше боли…

– Всяко лучше, чем шипы, пронзающие живую плоть, братец, – прошипела Тильнаваль, – продолжай, Обадайя, мне приятно слушать тебя.

Юноша вздохнул. Он давно понял, что между братьями и сестрой пробежала чёрная кошка и пытался их помирить, но пока что нисколько не преуспел. Эльфы отказывались поведать свою историю, только ненавидели друг друга яростно. Что ж, нечестно было требовать от них большей откровенности, когда сам он отвечал на вопрос о мотыльках словом «чудо».

– Что именно ты им сказал? – спросила Тильнаваль.

– Всё. Я рассказал им, как Глас Господень поведал мне Путь, и как я прошёл по Пути. Я рассказал им, как душа несчастного старого Пия обрела свободу, когда я ступил в город, ибо Церковь о двух глав разделится в себе и падёт. Я рассказал им, что грядёт воистину смутное время, а потому нужно примириться со всеми, кого прежде считали врагами и выступить против врага заедино. Я рассказал…

– «Со всеми» – это с кем? – подал голос Бельфагрон. Он редко участвовал в беседах, а потому Обадайя порадовался.

– Всеми, друг мой. Люди должны простить друг друга и стать едиными. Затем они должны простить нелюдей и попросить их о прощении, чтобы стать едиными с ними. Клир должен попросить прощения у магов, а те пусть получат прощения у клира, ибо за века эти две силы причинили друг другу много хлопот. Должно наступить время великой терпимости, ибо разделённые сгинут, а единые выстоят и унаследуют мир.

– И ты всё это сказал в лицо Великому Инвестигатору?

– Нет, Тильнаваль, он скрывает лицо под тканью…

– Потому что его взгляд несёт погибель всему живому, – протянул Бельфагрон зло, – мы слышали, мы знаем о человеке Себастьяне, и о многих других чудовищах вашей Церкви тоже.

– Его взгляд испепеляет скверну, мой друг. И если её слишком много, то…

– Мы – скверна?

– Все мы скверна, Бельфагрон. И ты, и я, кто-то больше, кто-то меньше. Но взор брата Себастьяна так категоричен, что не прощает даже малого несовершенства. Он и сам понимает, что это неправильно, потому и принял обет темноты и не видит мир, созданный Господом-Кузнецом.

– Склонен согласиться с тем, что вы, люди, воистину есть скверна земная, и всё было бы замечательно, кабы вы следовали логике и сокращали свою популяцию. Но каким-то образом извращённая вера толкает вас плодиться с безумной скоростью. Скверна, болезнь, плесень, расползающаяся по телу мира, вы пожираете и превращаете в дерьмо всё, до чего дотягиваетесь, и…

– И вот он снова блюёт своей ненавистью, – перебила Тильнаваль.

– Умолкни, предательница!

– Закрой рот, изверг!

– Человеческая подстилка!

– Ручной пёс!

– Вы брат и сестра, – тихо молвил Оби, – если будете так себя вести, то я лишу вас света. Будет тяжело, но я сделаю это без мук совести, потому что и сам буду во мраке.

Долгое время из соседних камер доносилось лишь яростное сопение.

– Зачем всё это, Обадайя, сын человеческий? – спросила Тильнаваль наконец. – Зачем ты всё это делаешь, чудотворец? Ужели не можешь выйти отсюда? Освободиться и воспарить… как я хотела бы.

Он пошевелил пальцами, которых уже почти не чувствовал. Перед глазами стоял день грядущий, когда его приговорят, а затем следующий, когда разгорится пламя. Дальше ничего не разобрать, лишь оранжевая буря, гнев стихии, боль и забвение. Таков путь мессии, который нужно проделать.

– Ради них, – выдохнул юноша надтреснутым голосом, – ради всех живых. Ради людей и нелюдей. Ради памяти мёртвых и надежд ещё не рождённых. Ради светил ночных и дневных. Ради пения птиц и всходящих колосьев. Ради сладости мёда и родниковой воды. Ради шума городов и зелёных чащ. Ради блеска снега в ясный день и пугающей свободы простора морского. Ради всего, что в Валемаре живёт и цветёт, ради всего, что достойно любви, ради друзей и родных…

– Ты ведь, – прошептал Бельфагрон из своей камеры без обычной злобы, – не хочешь умирать, человек? Ты безумно любишь жизнь и боишься смерти.

Обадайя сглотнул ком в горле и слёзы покатились по его грязным щекам.

– Что ж, я прожил тысячи лет, и всё равно чувствую то же, что и человеческий ребёнок. Ирония!

* * *

Остаток времени до рассвета шестого иершема они не разговаривали. Обадайя размышлял, пока мотылёк порхал под низким потолком.

Во время заседания трибунала что-то произошло, что-то странное, непонятное, и очень болезненное для всякого близкого к Господу человека. Простые верующие вряд ли заметили, однако, такие гиганты как брат Себастьян содрогнулись. Обадайя тоже перенёс удар, его сердце в те минуты будто оказалось в хватке пальцев раскалённого железа. Боль, страх и отчаяние захлестнули рассудок. Это не походило ни на что, испытанное им прежде, это… пришло свыше. Где-то в Астергаце произошло нечто настолько ужасное, что Небеса дрогнули и все, связанные с ними, дрогнули тоже.

Утром за ним пришли, заковали и повели обратно. Онемевшее тело плохо слушалось, но делало за шагом шаг, Обадайя двигался навстречу неизбежному. Теперь в комнате было светлее, восход красил стены в тёплый оранжевый цвет, и тёмные одеяния клириков казались странными в такое радостное утро.

Брат Себастьян сидел среди них, обессиленный, как марионетка без нитей, его голова лежала на груди, сверкающий посох был приставлен к стене за спинкой трона.

– Мы готовы продолжать, фра Себастиан, – сказал кардинал Сфорана, оглядевшись. – Старший скриптор, зачитайте конец протокола вчерашнего заседания.

– Слушаюсь, монсеньор. Фра Себастиан: «Что ты подразумеваешь, говоря, что мы должны примириться со всем? Кто эти все?» Подсудимый: «Со всеми. С магами, с эльфами, с ильжберитами, и даже…» На этом месте протокол обрывается, монсеньор.

– Благодарю. Фра Себастиан, вы в силах?

– Да… – Великий Инвестигатор тяжело поднялся, пошёл, шаркая, сутулый, слабый. – Ты… ты не закончил. Кого ещё ты желал записать в союзники Церкви кроме чародеев, нелюдей и еретиков?

– Разве же не понятно? – на лице Обадайи виднелись следы от ремней кляпа. – Демонов.

– Что?!

– Демонов Пекла. Самые лютые враги Господа-Кузнеца окажутся союзниками перед лицом того зла, которое грядёт из морских глубин. Вы уже знаете об этом. Гниющая земля, в которой зреют страшные плоды, культы пожирателей чудовищ, пророки, вопящие о приходе Господ. Из глубин восстанут они, пойдут по земле, коверкая, истребляя. Разделённые сгинут, а единые выстоят и унаследуют мир…

– Мы слышали достаточно! – Петрианец вернулся в кресло, упал в него без сил. – Я принял решение, пишите.

Монахи-скрипторы замерли в напряжённой тишине, гусиные перья подрагивали над чернильницами.

– Обадайя из Ривена, – голос Себастьяна чуть дребезжал, но звучал разборчиво, – лжепророк, лжемессия, лжечудотворец, тайный люменомант, рассмотрев пункты обвинения, исследовав твои показания, а также показания свидетелей, я, Божий Обвинитель Себастьян, выношу свой вердикт. На законном основании постановляю, что ты, Обадайя из Ривена, лжепророк, лжемессия, лжечудотворец, тайный люменомант, являешься преступником пред лицом Господа-Кузнеца и всех истинно верных амлотиан. На основании свидетельств и результатов этого разбирательства ты, Обадайя из Ривена, лжепророк, лжемессия, лжечудотворец, тайный люменомант, признан виновным в ереси, лжи, и распространении пекельных искусов путём чаротворения; совращении душ честных людей, разрушении многих городов и селений, а также попытке узурпации Святого Престола. Настоящим приговором именем Господа-Кузнеца, Молотодержца, Святой Церкви и Инвестигации ты будешь предан очищающему огню без предварительного удушения, и да помилует Господь-Кузнец твою чёрную душу.

Под конец оглашения пальцы монаха судорожно цеплялись за подлокотники. Казалось, вот-вот начнётся новый припадок и многие присутствовавшие делались всё более бледными.

– П… по… понятен ли тебе твой приговор?

Приставы напряглись, готовые немедленно надеть кляп, если приговорённый преступник попробует выкрикнуть какое-нибудь проклятье.

– Да.

– Желаешь ли сказать последнее слово?

– Благослови тебя Господь, дитя, – мягко улыбнулся Обадайя.

///

Он открыл глаза и увидел мир иначе.

Майрон восседал на каменном алтаре посреди огня. Пламя охватывало его тёплыми потоками, не причиняя вреда, наоборот, очищая и освежая измученное тело. Рядом с алтарём из горящих углей торчало копьё, носившее имя Доргонмаур. Оно было раскалено и звенело, пело на языке, которого не знал никто в целом мире, но некоторые могли понимать.

Вне пламени молились люди, а ближе всех к алтарю на коленях сидела женщина. Её голова была запрокинута, руки разведены и опущены вниз под углом, отчего жрица походила на взлетающую птицу. Майрону открылась пара прелестнейших грудей с маленькими тёмными сосцами, плоский тренированный живот, аккуратный пупок и белый треугольник под ним.

Верующие молились горячо, истово… из последних сил, ведь прошло много часов. Пробуждение задремавшего бога наконец было замечено и песнь плавно сошла на нет. Верховная мать Самшит протянула к нему руки и спросила громко:

– Что ты чувствуешь?

Майрон задумался. Слова остались, но успокоились и больше не мучили дух; отдав страдания копью, он получил от оружия историю, обрывочную и неполную, но достаточно связную, чтобы понять происшедшее. В Майроне словно появились две схожие, но не одинаковые сущности: одна знала Верховную мать Самшит и через что та прошла по пути в Астергаце; другая думала лишь о том, что пришла в этот город за блудным учеником.

Майрон вырвал копьё из углей, поднял его над головой и провозгласил:

– Горячее и лёгкое!

Рёв восторга накрыл его, верующие получили самый вожделенный подарок. Доргонмаур тонко пел в ответ и голос копья разносился по амфитеатру, касаясь каждой души.

«Так правильно,» – осознал Майрон, – «так и должно быть».

– О великий Доргон-Ругалор! – Жрица так и не встала с колен. – Позволь мне…

– Какой день сегодня… преподобная мать?

Она уже набрала воздух в грудь, но замерла, поняв, что не знает.

– Ты, Кельвин Сирли, какой день сегодня?

Одноглазый наёмник, стоявший поодаль от верующих, вышел вперёд.

– Шестой день иершема года…

– Достаточно. Я прибыл в столицу Папской Области вчера. Время потеряно. – Лицо Майрона стало жёстким. – Воля моя – закон для вас, дети Элрога, ибо устами моими говорит Пылающий. Преподобная мать?

– Воистину так! – ответила Самшит с благоговением.

– Пророк Хиас, подготовь братьев к благородному самопожертвованию. Пламерождённые и Огненные Змейки тоже пусть готовятся, потому что они должны защищать тебя, преподобная, а ты будешь рядом со мной. Прочие… малополезны в бою. Пусть молятся, это придаст мне сил.

Хиас поклонился, в его глазах отражалась пустота разума фанатика, получившего божественное указание.

– Можно ли узнать, чего всевластный владыка желает от своих верных слуг?

– Небольшого пустяка, преподобная. Колыбель Ангелов. Я желаю захватить её сегодня, и вы послужите моим оружием.

– Мы с радостью послужим воле Элрога!

– В этом у меня нет сомнений.

Слушавший их Кельвин Сирли хотел закричать. Он будто стал свидетелем беседы пары умалишённых. Взять штурмом Колыбель Ангелов? Этими силами? Да будь он хоть трижды бог, амлотиане перебьют всех до единого! Они все умрут там… Самшит умрёт! От одной мысли жилы наполнились ледяной водой. Вера Самшит непоколебима, она пойдёт войной хоть на Синрезар, стоит этому существу приказать! Она же… она… она же умрёт!

– Постойте! – воскликнул он. – Постойте, спешку прочь! Колыбель Ангелов? Но… – Кельвин очень ясно понимал, что попытка открыто перечить богу закончится весьма скверно для него. – Зачем? То есть, м-м-м, такие вопросы обычно не задают в высочайшем присутствии, однако, я ведь тёмный безбожник, поясните мне, зачем вам нужно… дело ведь в юноше, который взрастил Сад? Если вам нужен он, то не обязательно гнать всех этих людей на пули и копья! Достаточно подождать завтрашнего дня!

Прозвучало жалко, наёмник был один среди, если не врагов, то, уж точно не друзей. Он не нашёл бы поддержки даже у Самшит, о нет, заставлять её выбирать между богом и слабым стариком не следовало.

Доргонмаур пел о былых сражениях, о пронзённых и сожжённых врагах, о крепостях, сравненных с землёй по воле тех, кто обладал копьём раньше. Его желания были просты и понятны. Майрон слушал, но не позволял себя очаровать.

– Продолжай.

– Благодарю! – радости наёмника не было предела. – Мы ведь ещё следим за поверхностью! Так вот перед собором Ангельского Нисхождения уже стоит столб, под которым сложено столько дров, что хватит сжечь небольшой городок. Стоят высокие трибуны для знати и верхушки духовенства, выстроены баррикады, за которыми солдаты папской гвардии будут сдерживать народ. Всё потому, что уж несколько часов как объявлено: лжемессия приговорён. Он давно приговорён, костёр не один день собирали, но объявили только что. Казнь свершится завтра в третьем предутреннем часу. Если хотите вызволить этого парня, преуспеть наверняка и не потерять всех… – его взгляд на миг скользнул к Самшит, – всех этих людей, то наилучшим будет удар по процессии.

– Они выведут его из Колыбели Ангелов, – проговорил Майрон вдумчиво.

– И поведут вверх по холму. Охрана будет очень хорошей, но одолеть её много проще, нежели войти в крепость и выти живыми.

– Охрана будет очень хорошей? Чтобы толпа не растерзала приговорённого?

– Нет! Нет-нет-нет! Наоборот! Чтобы толпа не спасла приговорённого! Многие в Астергаце уже приняли его, правда, Иса-джи?

Бледный мечник скрыл раздражение, – он чувствовал ненависть новоявленного божества к своей персоне и надеялся, что о нём просто забудут, но нет.

– Это правда, – кивнул Исварох из Панкелада. – За время своего путешествия Обадайя совершил столько чудес, а потом ещё здесь… простолюдины видят в нём воплощение их бога, в то же время авторитет Церкви слаб, многие винят в бедах жадность и порочность клириков. Люди могут попытаться отбить его у караула, прольётся много крови.

– За время своего путешествия… – Казалось, что Майрон слышал не всё, что ему говорили, цеплялся за фразы, вырезал суть. – Ты один из двух, сопровождавших мальчика «доверенных телохранителей», не так ли? Знал ли он, какую мерзость подпустил к себе?

– Обадайя знал обо мне гораздо больше, чем я хотел бы, – признал погребальщик.

– А где второй? Тоже какая-то…

– Полагаю, – ответил Исварох, – если ты и есть тот учитель, о котором он так часто упоминал, то второй телохранитель, – это твоя дочь.

Глаза Самшит расширились, прекрасный рот приоткрылся от удивления, ничего подобного она не могла ожидать. Откуда у Доргон-Ругалора могла появиться дочь?! Его первенцем должен стать будущий…

Майрон поднялся с алтаря и взял раскалённое копьё.

– Завтра мы нападём на конвой, к этому всё должно быть готово, преподобная мать Самшит. Сейчас хочу видеть её, мою дочь.

– Немедленно приведите…

– Нет. Пойду сам.

Гигант спустился под трибуны, в тёмное нутро амфитеатра, где прежде обитали гладиаторы и дикие звери, выступавшие на потеху имперским подданным. Там были маленькие камеры и довольно большие залы, многое порушилось от времени, однако, далеко не всё. Майрон учуял вдруг отвратительное зловонье, смесь запахов старой крови, тухлой рыбы, морской соли и гниющих водорослей. Поиски источника привели к одной из камер, где сидело чудовище. Оно было таким же огромным как он сам, широкие плечи задевали противоположные стены, чудовище сидело на корточках, окружённое гниющими объедками, огрызками костей. Тёмные глаза не выражали ничего.

«Маргу» – подсказал Доргонмаур.

– Белый орк.

Чудовище подняло голову, свет копья метнулся бликами по металлической челюсти, ключицам.

– Храни свои секреты пока можешь, но если я заподозрю тебя в злых умыслах…

Чудовище кивнуло.

Майрон продолжил поиски, пока не пришёл к тёмному уголку, отгороженному подвешенным полотнищем. Улва спала там на сырой лежанке, укрытая плащом, рядом валялось много пустых бутылок и незнакомый богато украшенный клинок. Пахло потом, мочой и вином.

– Куница, проснись. Улва?

После нескольких неудачных попыток рив прислонил Доргонмаур к стене, взял из ниши кувшин воды и вылил на голову дочери. Мрак огласился руганью на сканди. Мокрая, ошарашенная Улва посмотрела на родителя совершенно безумными глазами, ей только что снилось, будто она упала за борт лодара и стала тонуть в ледяном море. Майрон терпеливо ждал, пока дочь осознает происходящее, вспомнит где она и когда она.

Наконец прозвучало неверящее:

– Ты?! Ты здесь?! Как?! А… а… Откуда?

Северянка заметила раскалённое копьё, минуту сидела, не дыша, её разум был ещё сонным, вокруг витал запах перегара.

– Ну разумеется… они ждали тебя! Эти сумасшедшие огнепоклонники ждали тебя! Всевластный владыка, сучья доля… кого ещё они могли ждать?! Ведь весь мир крутится вокруг… тебя… Сучья доля!

– Вижу, ты выучила на юге несколько новых слов. Что произошло, Куница? – спросил он. – Как ты здесь очутилась?

Бывшая хирдквинне поникла.

– Оби бросил меня.

– И?

– Спроси у этого бледного мужелюба!

Она завалилась обратно и закрыла лицо рукой, а Майрон полуобернулся к Исвароху. Следовало отдать мечнику должное, он сильно рисковал, спускаясь под трибуны.

– Говори, поджигатель.

Тот не успел произнести и слова, как девушка возопила:

– Бросил меня, подлый доходимец! – Она была ещё не вполне трезва, и язык шевелился живее обычного. – Сучья доля, почему все меня бросают?! Я же любила его… люблю… – Послышался судорожный всхлип, Улва подтянула колени к груди, её тело мелко дрожало. – Как брата, глупого неразумного брата. Я заботилась о нём, а он вышвырнул меня… сучья доля…

Майрон кивнул погребальщику и тот добавил тихо:

– Он знал, что скоро придут солдаты Инвестигации. Он мог бежать, мы могли попытаться дать отпор, но…

– Обадайя решил иначе, – протянул Майрон, узнавая своего глупого ученика. – Никакого кровопролития, никаких жертв, пусть кровь течёт из его ран, лишь бы остальные были целы.

– Очень похоже. Мне кажется, он желал быть арестованным. Незадолго до того, как мы вошли в Астергаце он рассказал мне, что будет дальше. Велел, чтобы я не позволил Улве наделать глупостей и позаботился о ней.

Дочь плакала, лёжа на вонючей мокрой подстилке, вокруг были разбросаны пустые бутылки.

– Так ты о ней заботился?

– Пьянея, она полностью лишается боевых навыков. А будучи трезвой всё время пыталась сбежать на поверхность. Один раз мне пришлось достать меч. Наши добрые хозяева терпеливы, но не всепрощающи, так что, либо это, либо голодное заточение.

Майрон мог убить своего бывшего врага одним выпадом, Исварох не успеет ни защититься, ни спастись, в этом не могло быть сомнений. Новоявленная аватара Элрога действительно раздумывала над этим, но медлила.

– Как Обадайя творил все эти вещи наверху? Мне известны его таланты, но масштабное чудотворчество… это ново.

Исварох пожал плечами, стараясь смотреть правее Майронова лица.

– Он порой говорил о Кузнеце, ангелах, Пути мессии, а ещё о том, что пришли Последние Времена. Он говорил, что нынешняя Церковь не устоит…

– Если он не поможет ей. Надо же, и этот молокосос уже втянут в борьбу за судьбы Валемара, кто бы мог… Путь мессии в Амлотианстве, – это путь самопожертвования. Глупый мальчишка, упрямый, всё ещё хочет закрыть собой весь мир.

– Его сожгут, не так ли?

– Сожгут.

– У него есть… своего рода хранитель… с крыльями.

– Ангел? Не сомневаюсь. Но от костра это не спасёт. Нет ничего более опасного для Амлотианской Церкви, чем настоящий живой мессия. – Майрон осознал, что впервые подумал о своём ученике именно как об избраннике Кузнеца. Это было странно. – Потому не важно, поверят ли ему, отвергнут ли как еретика, есть у него Гений-защитник, или нет, место мальчику на костре.

– Сучья доля… – глухо стонала Улва. – Ну почему…

Майрон выпустил из ноздрей струйки пара.

– Я могу ответить на этот вопрос, Куница. Хочешь?

Она открыла воспалённые глаза.

– Давай, ударь меня посильнее. Отец.

Гигант глубоко вздохнул и cел в ногах у девушки. Теперь его предплечья покоились на коленях, живые пальцы легли поверх бронзового кулака, спина сделалась сутулой, голова поникла.

– Бергдис и Хейдрун объясняли тебе, почему волшебники редко заводят потомство, Улва? Они говорили тебе, что магия разумна и ревнива? Что она может ополчиться против носителя Дара, если он будет чересчур сильно любить кого-то или что-то помимо неё?

Улва молчала.

– Когда мы с Йофрид встретились, я был волшебником и не намеревался заводить детей, даже не знал, что она забеременела после единственной ночи. Но даже если бы знал, то не смог бы исполнять обязанности отца.

– Ты больше не волшебник.

– Верно. Как верно и то, что мы чужие друг другу. Можно было бы попробовать наверстать… – В горле появился ком, а в голове ярились Слова. Это меметическое тавро считало, что происходящее непозволительно, что чувства, которые терзали сердце Майрона, суть, мерзость. – Но времени нет. Этот мир уже давно рушится на куски, а я только сейчас начал осознавать масштаб угрозы. Трещин так много, и они столь велики, что заделать их шанса нет. Но я попробую. И на этой уйдут все мои силы, всё время.

– Теперь и мир крутится вокруг тебя? Какой важный х…

Все его движения слились в одно, Майрон поднялся, хватая дочь за загривок, встряхнул её как котёнка и заглянул в глаза.

– Да! Ты смотришь на мировую ось, Куница! И каждое мгновение, потерянное здесь, потеряно впустую! У тебя два пути, ты либо начинаешь сама стремиться к чему-то, либо возвращаешься под крыло к матери, – единственному человеку, которому на тебя не плевать!

Улва упала, Майрон следил за ней почти с презрением.

– Или третий путь, – сказал он тише, – вижу, ты раздобыла себе красивый меч, можешь упереть его эфесом в пол и броситься животом на остриё. Полагаю, это тебе по силам.

В обратный путь он двинулся быстрым и широким шагом, а отойдя, ждал некоторое время, пока не появится Исварох из Панкелада.

– Что делает моя дочь?

– Колотит стену. Она либо пробьёт дыру, либо сломает кулаки, так что…

– Это значит, что, возможно, Улва сделала правильный выбор. Пора девочке уяснить, что она сама по себе. – Майрон усмехнулся уголком рта. – Или не вполне?

Погребальщик притворился меловой статуей.

– Ты потянулся к мечу, когда я применил «суровую любовь». Испугался? Нет, на опасность ты реагируешь много спокойнее. Испугался за неё? Кто тебе моя дочь? Друг? Любовница?

– Ученица, – ответил Исварох. – Ещё одна неудачная попытка. Я просто учу её правильно обращаться с мечом. Не пройдя через некоторые процедуры, она не сможет сравниться с погребальщиком в скорости и выносливости. Но владеть мечом я её понемногу учу.

– Она вполне умеет.

– Наскоки раненной росомахи, – это не владение мечом. Они сгодятся для того, кто больше и сильнее любого врага, но не для жилистого доростка, которого можно отбросить чихом.

– Улва намного опаснее, чем ты можешь себе представить.

– Я точно знаю, насколько она опасна, и для выживания среди поистине сильных противников этого мало.

– Соглашусь, – вздохнул Майрон и сощурил нечеловеческие глаза. – Ты помилован.

– Что?

– Я передумал убивать тебя, поджигатель. Живи. На первых порах ей всё ещё будет нужно крепкое плечо рядом, и это не моё плечо. Когда увидишь, что девочка готова, оставь её.

– Интересная цена. Что если она захочет выйти на поверхность завтра?

– Она захочет. И выйдет. Поэтому ты будешь с ней, когда польётся кровь. Вам выделят место в нашей общей… вылазке.

– Мне вновь придётся утаскивать её от опасности, если всё пойдёт крахом?

– Нет! – Лицо Майрона сделалось жестоким и нетерпеливым. – Отныне лишь она будет решать, жить ей или умереть. Девчонка любила поговорить о свободе выбора, так пусть же вкусит её сполна и на собственной шкуре.

Гигант сделался столь раздражённым, что Исварох не дерзнул задерживать его. А ведь был у погребальщика ещё один вопрос, – об истоках личной неприязни. Ну что ж, возможно, когда-нибудь представится более подходящий момент.

Глава 22

День 7 месяца иершема (XII) года 1650 Этой Эпохи, Астергаце, Эстрэ.

Когда-то он несколько месяцев просидел в ледяной тюрьме на Оре, с тех пор холод являлся для рива чем-то несущественным, чем-то лёгким, но не сегодня. Из-под плаща струился горячий воздух, тело было раскалено как горн, однако, самого Майрона бил озноб. Он прятался на колокольне храма святого великомученика Анрея. Колокола скорбно молчали, покрытые наледью и выглядевшие от этого хрупкими, Майрону казалось, что утренний воздух отдавал синевой, – облака затмевали солнце.

Слова водили хоровод в его голове, лезли на язык, желая быть произнесёнными. Копьё напевало песнь о временах великих битв и великих побед, требовало крови, обещая взамен пламя, жаркое как солнце. А Майрон думал о своём непутёвом ученике, и о том, что события несутся безумным галопом с тех пор, как он вторгся в Астергаце.

Наверное, всё это, – культ Пылающего, свивший гнездо под святым городом; копьё, так удобно легшее в руку, – должно было удивлять или пугать, но он утратил эту способность. Даже тот, кто ждал внутри огненного столба, Сарос Драконогласый, подождёт ещё, а вот мальчишка может погибнуть. От этой мысли стало ещё холоднее.

Весь путь от Эшши до врат Синрезара оградили двойным кордоном, который удерживали войска столичного гарнизона. Они готовились подавить бунт, и, всё выглядело так, что готовились не зря, ибо люди со всех концов Астергаце стекались к Горе Мощи Господней. Наверху, на Соборной площади их собрались многие тысячи, – верных Церкви амлотиан, ждущих казни лжепророка, тех, кого не коснулся его свет и тепло. Гораздо ниже скапливались иные, – верующие во второе пришествие. Эти вторые смотрели на солдат с гневом и страхом.

Майрон сомкнул пальцы на копье, почувствовал невероятную силу, к которой оно являлось ключом, выглянул наружу. В воздухе витал снег и тревога. К этому часу врата Колыбели Ангелов уже должны были открыться.

///

По коридору пронесли лампу, в темноте раздался скрежет засовов, скрипнули петли, тюремщики проникли в каменный мешок и перековали узника.

– Уже утро? – спросил он тихо.

Суровые стражи не проронили ни слова, цепи натянулись, увлекая его вперёд.

– Эй, – донеслось из камеры слева тихое, – тебя уже забирают, Обадайя?

– Да, Тильнаваль.

– Как жалко. Больше мы не увидимся… хах, впрочем, мы никогда не виделись.

– Верно. Жаль оставлять вас тут без света, тепла и увлекательных бесед.

– Надеюсь, гореть ты будешь быстро! – донеслось из дальней камеры. – Саутамар желает тебе задохнуться от дыма!

– Вы оба очень добры!

Цепи натянулись, резко дёргая Обадайю. Сапоги звенели о каменный пол, босые ступни шлёпали следом. Ступень за ступенью стражи и узник поднимались от сырой тьмы, ближе к морозному свету.

///

Врата Колыбели Ангелов медленно раскрылись, на Необратный мост выехал конвой. Впереди двигались папские драгуны в доспехах в накидках белых как снег и сверкающих как золото.

За конницей шагало девятеро воинствующих монахов, чьи руки были сложены для молитвы, закрытые шлемами головы склонены, а молоты висели в поясных кольцах.

За иоаннитами двигалось ядро обороны, состоявшее из солдат Церковного Караула. Они были вооружённых рогатинами и короткими мечами для битвы с толпой, коли та посмеет напасть. Внутри этого серого ядра катилась высокая телега, – толстые колёса, обитые железом; прочные оси, четыре запряжённых тяжеловоза и железная клетка.

За телегой шагали солдаты столичного гренадерского полка, рослые мужчины с заряженными мушкетами, фитилями, вплетёнными в бороды, и гренадами, звеневшими в лядунках.

Воинство не маршировало, но мост всё равно подрагивал, и тот, кто притаился в ледяной воде, чувствовал это. Взламывая лёд, из реки выглядывала бледно-серая голова, тёмные глаза акулы глядели вверх, Маргу выжидал.

///

Исварох и Улва держались вдалеке от дороги, погребальщик не желал приближаться, зная, какой план был у Майрона Синды. Девушка, мучимая нетерпением, взобралась на один из световых столбов и повисла над человеческим морем. Дул ветер, в глаза попадали колючие снежинки.

Когда конвой появился в поле зрения всё стихло и снег закружил в медленном танце. Недовольство народа было зримо, однако, при виде такого охранения эти несметные полчища оробели. На большой телеге с клеткой ехала дюжина монахов, облачённых в серое, а Обадайя сидел в углу, меж прутьев, с поникшей головой. Сердце Улвы защемило от такой картины, захотелось немедля пролить кровь… Но ничего, ждать осталось недолго.

– Вот он, – предупредил погребальщик.

На одной из сопредельных улиц появился человек, обнажённый по пояс, его голова была объята огнём, а в руке сверкал кинжал. Человек бежал в толпу.

– Он горит! – возопила северянка во всю мощь лёгких. – С дороги! Он горит!

Люди оглядывались и с криком бросались прочь от бегущего факела. Улва быстро соскользнула, присела за каменным парапетом и заткнула уши. Раздался взрыв. Мир сделался ослепительно-белым, её, парапет, землю и здания вокруг тряхнуло; по зимней улице прокатилась волна жара, в ушах появился мерзкий писк.

Та часть заграждения, где монах Звездопада пронзил своё сердце кинжалом, превратилась в полотнище крови и пламени. Взрывная волна сожрала десятки людей и покалечила в разы больше. Разорванные и обугленные тела раскинулись повсюду, горячий воздух благоухал палёным мясом; воронка в брусчатке, оплавленный камень, вопли и стоны…

– Вниз! – Погребальщик схватил девушку и затащил её обратно за парапет, когда с противоположной стороны дороги раздался второй взрыв.

Заграждение было прорвано и монахи Звездопада, уже не объятые пламенем, но с оружием в руках, ринулись на конвоиров.

– Давай! – В руках Улвы сверкнул клинок, а за спиной развевался плащ из Гнездовья, глаза горели неистовой злобой. – Мы доберёмся до него первыми! Освободим!

– Не лезь мантикоре в пасть, – ответил Исварох, обнажая клинки.

///

Хиас благословил брата на самопожертвование и тот унёсся прочь, чтобы открыть дорогу прочим сынам Элрога.

– Горит! – закричал Кельвин Сирли. – Горит! С дороги!

Монах промчался по коридору, образовавшемуся в толпе, добрался до заграждения и пронзил своё сердце. Эхо взрыва прокатилось по всему городу, вспышка ослепила тех, кто не защитил глаза, а потом Самшит вскинула длинную, слегка изогнутую саблю, которую раздобыла где-то; во второй руке она сжимала ритуальный крис.

– Вперёд! – воскликнула жрица звонко. – Элрог ведёт нас в битву!

«Что за блажь?» – подумал Кельвин с раздражением. – «Он не ведёт нас, а посылает! Но, для тебя, госпожа моя, эти слова стали бы богохульством».

Перед схваткой его нутро сжималось как в молодости, наёмник боялся сильнее обычного, потому что рядом была Самшит, а в теле осталось недостаточно сил. Самое ужасное, что могло произойти сегодня, – он не успеет остановить удар, не увидит летящей пули, не защитит её. И пусть рядом все шесть Огненных Змеек и три Пламерождённых, сердце Кельвина колотилось чересчур быстро, ужас теребил кишки.

Наёмник обнажил два меча из трёх. Он будет рядом с ней сегодня. будет рядом, как бы ни пошли события. Она же, казалось, не помнила ни о чём и ни о ком, кроме Доргон-Ругалора.

Отряд братьев Звездопада во главе с Хиасом и Самшит пошёл в атаку.

///

Майрон выпрыгнул через бифорий и ухнул с колокольни на дорогу. Он выставил перед собой Доргонмаур, копьё исторгло волну пламени, которая замедлила падение. Сапоги ударили в раскалённую брусчатку. Вокруг творился хаос, полыхал огонь, вопили ослепшие раненные, несколько зданий обратились руинами. Многие конвоиры погибли, но оставшиеся не пали духом и пытались выстроить оборону вокруг телеги.

Появление гиганта на огненном столбе не было пропущено, офицер драгун взмахнул палашом и повёл коня в бой, увлекая подчинённых следом. Рив совершил широкий горизонтальный взмах, – дуга пламени полоснула по первым трём лошадям, обжигая их до костей, гигант взмахнул копьём ещё раз и шагнул навстречу. Одна лошадь встала на дыбы, колотя воздух тяжёлыми копытами; Доргонмаур сложил крылья, вонзился ей в брюшину, прошёл насквозь, нанизав драгуна и вместе они, человек и животное, выгорели изнутри. Всё произошло мгновенно, удар, – и вонючий чёрный пепел опал на дорогу. Следующим ударом волнистого лезвия Майрон разрубил ещё одного драгуна, потом ударил взбешённого коня по голове бронзовым кулаком, убив скакуна мгновенно, и крутанул копьё над головой, создавая пылающий диск. Отряд конницы был уничтожен.

– Domine-Martelos, Joannes Apostolo Sanctus, det mihi vires!!!

Иоанниты провозгласили священную молитву и Небеса ответили им потоками света, прорвавшимися сквозь облака. Напитанные силой Высших Сфер, они бросились на Майрона. Воздух оглушительно захлопал под ударами молотов; девятеро сражались в совершенной гармонии. Майрон же был один, лишь с одной послушной рукой и тяжёлым бронзовым кулаком в придачу.

Дыхание Третье, Полёт Йуки.

Этот стиль был идеален именно для копья, – Майрон метался вокруг неуловимой птицей, держась от монахов на расстоянии древка, недосягаемый, безумно быстрый. Он танцевал и юлил пока не увидел первый шанс и не нанёс удар одному из братьев прямо в грудь. Раскалённое остриё прошило иоаннита насквозь и тот обратился пеплом; танец продолжился. Следующего врага смерть настигла в виде бронзового кулака, сминающего череп вместе со шлемом; третий не смог избежать подсечки пятой копья, упал, Драконий Язык вонзился ему в горло. Осталось шестеро! Не так уж и много…

Крик, раздавшийся над сражением, перекрыл какофонию хаоса, голос принадлежал Улве. Майрон обернулся к телеге и пропустил удар молотом в спину.

///

Кельвин проклинал всё и вся. Они вообще не должны были здесь оказаться! Зачем?! Одних Пламерождёных было достаточно за глаза! Три башни, покрытые толстым слоем красной бронзы, шествовали вперёд и пускали из грудных кристаллов лучи. Папские солдаты испарялись десятками! Дым и пар сделали воздух мутным как молоко с примесью пепла, видно было не дальше трёх шагов вокруг; мушкетная стрельба велась беспорядочно, редкая пуля достигала телохранителей Самшит, большинство рикошетили о здания и землю, убивая кого-то из горожан… Горожане! Как же они кричали! Для суеверных глупцов творящееся было началом Великого Побоища, не иначе! Они думали, что демоны вырвались из Пекла и конец времён наступил!

Кельвин держался ближе к Верховной матери, ему ещё не довелось обагрить клинки кровью, но Самшит рвалась в самую гущу и это было вопросом времени. Пока Пламерождённые испепеляли гренадиров, братья Звездопада жестоко сцепились с войсками Церковного Караула. Серые мундиры проявляли непревзойдённую стойкость невзирая на творившийся хаос, они ощетинились рогатинами вокруг телеги, ведя куцый огонь из-за спин первой шеренги, – громыхали пистолеты, щёлкали арбалеты. Бритоголовые последователи Элрога напоролись на сложного противника, каждый из них был смертоносным бойцом, но никто не имели настоящей армейской подготовки.

Увидев их трудности, Верховная мать поспешит на помощь, совершая те самым непростительную ошибку. Она была музой войны, но не полководцем, имела под рукой пылающих фанатиков, когда нуждалась в хладнокровных солдатах. Кроме того, один из Пламерождённых отвлёкся, чтобы следовать за ней. Для Кельвина, прошедшего через сотни битв и тьму схваток, всё это выглядело так глупо.

– Хиас!!! – заорал наёмник. – Назад! Отведи их назад!

Фанатичный пророк не сразу услышал его, а когда в пылу схватки понял, что требуется, послушался. Кельвин удивился этому мимоходом, но был рад, что монах просто сделал нужное, – звездолобые отпрянули от стены копий, оставив под ней гораздо больше своих мертвецов, чем чужих.

– Ты! – наёмник плашмя ударил мечом Пламерождённого, что следовал за Самшит.

Рогатая голова повернулась, из глубин шлема донеслось рычание.

– Один залп! Один! Залп! – Кельвин указал в сторону серых мундиров.

Кристалл, торчавший из груди сквозь отверстие в доспехах, раскалился добела и послал ослепительно-белый луч. Два десятка солдат испарились и в получившуюся брешь ворвались монахи, но не успели они достойно отомстить, как над головами раздался истошный крик.

///

– Великий Инвестигатор был прав, когда предвещал нам большие проблемы, – сказал капитан Караула, глядя на город через подзорную трубу.

Чудесный оптический прибор не мог представить ему картину целиком, но офицер видел яркие вспышки, слышал пороховой грохот, и даже вопли огромным человеческих масс.

– Пора!

Врата Колыбели Ангелов отворились и на обледенелые камни выступило второе войско. В нём было предостаточно арбалетчиков и латных копейщиков, гренадиров при мушкетах, а также сапёров. Очень скоро улицы вокруг места столкновения будут перекрыты баррикадами, и бунтовщики окажутся в окружении. Кроме как из Колыбели против них уже выдвинулось ещё два подкрепления: из Синрезара и казарм столичного полка.

– Вперёд! – скомандовал капитан, поднявшись в седло.

Войско пересекло мост едва ли наполовину, когда случилось странное, – из-за каменных перил протянулась огромная рука, следом показалась вторая, а затем, наконец, и лысая башка нечеловеческого уродства. Армейские лошади испуганно заржали, подаваясь назад, чудовище же выбралось на мост полностью и встало по середине его, громадное, истекающее холодной водой. Оно достало из-за спины связку копий, положило их перед собой и развязало верёвку, маленькие тёмные глаза пугали глубоким холодным безразличием.

– Демон! – послышались голоса. – Демон явился из Пекла!

– Скорее со дна морского, – прорычал капитан, чьё лицо, рассечённое шрамами, побитое оспой, жестоко исказилось. – Клинки из ножен вон! Плотным строем! За Господа-Кузнеца!

Конная шеренга перекрыла Необратный мост от перил до перил, выученные лошади преодолели страх и пошли на чудовище. Оно подхватило два копья, взмахнуло толстыми руками и два крайних драгуна полетели в Эшшу, пробитые насквозь. Капитан пригнулся, спасаясь от следующего копья, но всаднику справа не повезло, – снаряд расколол его голову прямо внутри шлема. Чудовище метнуло всего около пятнадцати копий, а когда они закончились, достало из-за пояса пару длинных и тонких ножей, вроде тех, которыми потрошат рыбу. Оно неспешно побрело к людям, нисколько не боясь пуль и болтов, – те застревали в толстой шкуре. Капитан прокричал несколько команд, которых за грохотом стрельбы, казалось, никто не расслышал, выстрелил из пистолета сам, бросил его и палаш, достал из седельного ремешка клевец и дал коню пяток.

– В атаку! Только вперёд!

Чудовище подпрыгнуло необычайно высоко, распахнулся зев сверкающих зубов и жизненный путь капитана окончился.

///

Исварох был страшен со своими клинками, он крутился, без передышки валя солдат наземь, длинные, бритвенно-острые лезвия секли сухожилия и артерии, безошибочно находили горло, пах, становились на пути вражеских клинков. Получив обратно глаза, погребальщик сделался несравненно опаснее, среди крови и смерти он был в родной стихии. Улва, бившаяся поблизости, украдкой бросала взгляды и понимала, сколь многому должна ещё научиться, и сколь многому не научится никогда.

Северянка сжимала меч из Гнездовья обеими руками, забыв о щите, и билась что есть сил. Вместе с погребальщиком они порубили много рогатин и звездолобые вонзили в Серый Караул клыки. Улва первой вскарабкалась на телегу, и там к ней потянулись сухие слабые руки. Серые монахи оказались никудышными воинами, они даже не были вооружены! Меч из Гнездовья отправлял одного за другим к их невидимому жестокому богу, пока воительница не осталась у клетки одна, покрытая кровью, тяжело дышащая сквозь стиснутые зубы. Огонь, дым, кровь и крики сплетались для неё в саму суть бытия, но главная цель была близка, и розовая пелена рассеивалась. Улва ударила, – меч из Гнездовья рассёк толстый замок словно тот был выточен изо льда, а не откован в горниле. Дверь клетки распахнулась, и дева сунулась внутрь.

– Вставай, доходимец! – воскликнула она.

Отточенный рефлекс толкнул руку северянки вперёд и клинок пробил Обадайе грудь прежде чем тот смог ударить Улву кинжалом в горло… Нет, это был не он, не Обадайя. В клетке оказался сухой и сутулый человек с копной чёрных кудрей, но гораздо старше; на испачканном лице отразилась агония, изо рта хлынула кровь, он умер. Улва поняла всё немедленно и завопила от гнева.

///

Монахи били как усердные кузнецы заготовку, молоты опускались со страшной силой, трескались кости, Слова ревели в черепе, а копьё жгло руку. Неистовым рывком Майрон поднялся, разбрасывая иоаннитов. Иного боль могла бы и убить, но он познал её в такой полноте, что преодолел усилием воли и совершил прыжок. В одно мгновение рив оказался на телеге, рядом с дочерью и окровавленным трупом в клетке. Разглядев лицо покойника, он всё понял, и обернулся к вершине холма, к величественному Синрезару.

«Обманули,» – с ужасом думал Майрон, – «не успею».

Не сказав дочери и слова, он спрыгнул на землю и бросился бежать. Монахи, вставшие на пути, погибли тот же час от стремительных ударов Доргонмаура. Майрон забыл о них сразу же, продолжил путь наверх, никогда ещё он не был так быстр, никогда ещё не чувствовал с таким отчаянием, что опоздал.

«Присягни!» – шипели Слова.

///

Обадайю вывели из подземной темницы и путь продолжился коридорами, насквозь пропахшими ладаном. Скоро он оказался в громадном помещении, которое заворожило юношу.

Главный неф собора Ангельского Нисхождения был потрясающе красив: с разноцветных витражей взирали сотни святых, ангелы замерли на потолочных картинах и казалось, что они плакали; на каменных свитках, обвивавших колонны, горели золотом стихи из Слова Кузнеца; полы красного мрамора напоминали о жаре Пекла и неотвратимом возмездии, а на алтаре стоял Молотодержец. Его вытесали из белого гранита, вставили в глаза сапфиры, вложили в поднятую десницу сверкающий серебряный молот и скрыли ноги в огне, созданном из тысяч маленьких рубинов. Сын Божий являл победу над смертью, очищение, надежду… Обадайя смотрел на статую и понимал, сколь мало похожи они.

Цепи натянулись, и юноша побрёл за конвоирами к вратам храма. Они были очень велики и прочны, ведь собор являлся, суть, главным входом в Синрезар. Створки стали медленно раскрываться и вместе со стылым ветром внутрь хлынул рокот человеческого моря. Тысячи голосов, громких и тихих, соединённых в один неразборчивый шквал, наполнили пространство. Снег падал на широкий порог, было холодно и свежо. Узника вывели под хмурое небо, тот смог окинуть взглядом Соборную площадь, и она ответила ему тысячами взглядов. Рокот стих.

Площадь была очень велика и выложена камнем; правильный круг обрамляли две мощные колоннады, под крышами которых расположились сто восемьдесят девять постаментов. Статуи на них принадлежали не святым подвижникам, а созеанским наёмникам, спасшим Папу от еретиков-ильжберитов более ста восьмидесяти лет назад. Наёмники удерживали собор как цитадель крепости, отказываясь выдавать понтифика, и последний храбрец погиб, когда на Соборную площадь прорвались полки Церковного Караула, – долгожданное подкрепление.

Холодным утром седьмого иершема одна тысяча шестьсот пятидесятого года Соборная площадь преобразилась. На ней возвели высокие трибуны для клира, поставили жаровни, а в центре поместили столб, с уложенными под ним дровами. Всё остальное пространство занимала огромная толпа горожан, явившаяся чтобы засвидетельствовать. Трибуны, а также периметр площади охранялись папскими гвардейцами, – наследниками героев прошлого. Казалось, на один день все эти люди позабыли, что Пегая любит скакать по большим скоплениям тел.

Обадайя поднял голову, чтобы лучше рассмотреть вынесенный на пьедестал трон: огромный, выточенный из белого дерева и украшенный белым золотом, с символом Святого Костра в верху спинки; укрытый тёмно-серым и алым атласом. Престол Папы Синрезарского, пустой, но символизирующий незримое присутствие.

Чуть позади спинки стоял высокий, красивый мужчина в сером плаще, кардинал Сфорана; справа тяжело опирался на посох Великий Инвестигатор Себастьян, а слева застыл гигант в доспехах невероятной красоты, сверкающий, как золотой голем. Его шлем был выполнен в виде головы плачущего ангела с нимбом на затылке. Обадайя не знал золотого великана, однако, лучезарное касание подсказало: Аполлинарий Сталузский, генеральный магистр Ордена святого апостола Иоанна Воителя, Воин Воинов Господних.

Узника подвели к пьедесталу.

– Обадайя из Ривена, – Великий Инвестигатор говорил громко, но это давалось ему большим усилием, – лжепророк, лжемессия, лжечудотворец, тайный люменомант, приговор был доведён до твоего сведения в присутствии высокого трибунала, но сейчас я провозглашу его ещё раз, дабы все знали о содеянных преступлениях!

Публичное обвинение делалось для того, чтобы толпа, наблюдавшая казнь, не сочувствовала приговорённым, и чтобы никто не посмел уподобляться им в будущем.

– Ты понимаешь суть сказанного?

– Я понимаю, – тихо ответил юноша.

– Обадайя из Ривена, лжепророк, лжемессия, лжечудотворец, тайный люменомант, властью, данной мне Святой Церковью и Святым Официумом Инвестигации перед лицом Господа-Кузнеца, Молотодержца, Сына Его, и всех истинно верных амлотиан ты признан виновным в ереси, лжи, и распространении пекельных искусов путём чаротворения; совращении душ честных людей, разрушении многих городов и селений, а также попытке узурпации Святого Престола! Именем Господа-Кузнеца, Молотодержца, Сына Его, Святой Церкви и Инвестигации ты будешь предан очищающему огню без предварительного удушения, и да помилует Господь-Кузнец твою чёрную душу! Исполнить приговор!

Обадайя пошатнулся. Всё, что доселе он старательно отвергал: усталость, боль, тяжесть оков, чувство скорого жара, глодающего обугленные кости, всё навалилось разом и едва не свалило его. Но юноша устоял, ибо таким его вырастил учитель, – стойким, выносливым, очень сильным. Тем, кто сможет выдержать удар и закрыть собой многих.

Конвоиры развернули Обадайю и повели к костру под взглядами тысяч пар глаз. Однако не успел он проделать и полпути, как собора достигло эхо, громкий хлопок, а за ним последовал второй, конвоиры замерли. В отдалении что-то дважды вспыхнуло, так что снег засверкал мириадами бриллиантов, толпа заволновалась, стал расти гул голосов.

Скоро на трибунах близ трона появился гонец в мундире папской гвардии.

– С наблюдательной башни поступило донесение, монсеньор.

– На конвой напали. – Лодовико Сфорана не спрашивал, он утверждал.

– Совершенно верно, монсеньор.

– Где? – хрипло спросил брат Себастьян.

– У храма святого Анрея.

– Долго ждать не стали, – заключил архидиакон.

– Действуйте как было оговорено, – приказал брат Себастьян.

Гвардеец смотрел на кардинала, – до избрания нового Папы созеанцы подчинялись только Сфорана.

– Высылайте войска.

– Будет исполнено, монсеньор.

Пока властители принимали решения, Обадайя стоял посреди узкого прохода, который удерживали гвардейцы в человеческом море. Он задрал голову и ловил языком снежинки. Те были сладки, но на глазах всё равно появились слёзы. Юноша думал об Улве, и обо всём остальном, что осталось позади. Он отчаянно тосковал.

– Продолжайте! – гаркнул Великий Инвестигатор. – Наступили Последние Времена и намеченное должно свершиться!

Конвоиры передали Обадайю в руки палачей, а те возвели юношу на костёр и приковали к столбу. Старший экзекутор зажёг факел в жаровне, церемонно поднял его над головой, чтобы как можно больше людей могло увидеть это пламя, и направился к костру. Юноша зажмурился, но потом набрался храбрости и посмотрел на небо. Сквозь серую пелену пробилось несколько лучей, тёплое касание огладило впалые щёки, сверкнуло на слезинках.

Факел был просунут под кучу хвороста и дров.

Кардинал Сфорана, казалось, спокойно смотрел на казнь, заложив руки за спину, но его правый кулак был сжат настолько сильно, что ногти порезали кожу.

– Довожу до твоего сведения, юный Лодовико, – сказал брат Себастьян тихо, – что слуги, которым ты приказал заготовить сырой хворост, не смогли выполнить указание. Они сейчас взаперти.

– Я уже понял, – ответил Сфорана безмятежно, – хворост сух, вон как быстро разгорается.

– Этот человек, – продолжал брат Себастьян, – не должен быстро задохнуться от дыма. Он должен сгореть. Должен. Сгореть.

Из-за горячего воздуха казалось, что фигура, прикованная к столбу, извивалась, хотя на самом деле Обадайя стоял смирно, подставив лицо солнцу. Он молился о здравии всех людей. Кардинал Сфорана с потаённой скорбью ожидал, когда мальчик закричит. Они все кричат. Все до единого.

Великий Инвестигатор произвёл какой-то сдавленный звук, закачался сильнее обычного и дрожащей рукой потянулся к ткани, закрывавшей лицо.

– Фра Себастиан? – Лодовико не спешил совершать лишних движений. – Позвать целителей?

– Нет… нет… Небеса говорят… Господи… вы не чувствуете, какое зло грядёт? Оно здесь… – Старый петрианец зашёлся лающим кашлем и на грязной ткани появились кровавые пятна. – Вы не чувствуете?!

Великолепный золотой колосс повернул и чуть склонил голову.

– Да, мой друг, разумеется, ты тоже чувствуешь! Ступай же!

Аполлинарий Сталузский движением плеч скинул с себя расшитый золотом плащ. Всё это время он прятал под тканью Конфессор – великий долгий меч, в эфесе которого хранилась железная крошка из молота самого Молотодержца. Иоаннит обнажил клинок, сверкнули золотые буквы на стальной полосе, ножны легли поверх плаща. Так, с Конфессором в руке, гигант сошёл с пьедестала.

Его золотой панцирь покрывало парчовое сюрко, со спины расшитое серебряными ангельскими крыльями. Гвардейцы и трепещущая толпа расступились перед святым воином; на костёр он даже не глядел, направляясь к дальнему концу площади. Там брат Аполлинарий упёр остриё меча в брусчатку, положил руки поверх навершия и стал ждать.

Вниз по Горе Мощи Господней маршировали гвардейцы.

///

Слова ревели громче прежнего, они горели в мозгу, жгли глаза и пытались вытеснить Майрона из собственной головы, требовали произнесения. Драконий Язык пел звонким голосом о крови, огне, победах минувших и грядущих. Он предвещал великое сражение впереди, но Майрон не слушал. Рив бежал так стремительно, что всё вокруг превращалось в калейдоскоп смазанных штрихов. Дорога была совершенно чиста, пока вдруг на ней не появилась какая-то преграда. Майрон прошёл насквозь, почувствовав лишь запах крови, пороха, металла, что-то горячее брызнуло в лицо, но всё закончилось быстро. Он как раз вырвался на Соборную площадь, когда вдруг сверкнула золотая вспышка.

Всё замедлилось и мир вернулся в норму, рив обнаружил, что стоит на самом краю площади, а некто сверкающий посягает на него мечом. Доргонмаур остановил удар драконьим крылом и двое застыли недруг против недруга.

Но главное, что увидел Майрон, – огромный костёр, который уже занялся!

– С дороги!

– Здесь твоя дорога обрывается, демон. Исповедуйся. – Голос незнакомца был похож на гудение огромного колокола.

Майрон воистину обрёл демонический вид: его плащ превратился в горелые обрывки, лицо и чёрные доспехи покрыла запёкшаяся кровь, глаза пылали янтарными звёздами, а в руке было раскалённое копьё. Совсем не то, что сияющий витязь в золоте и с нимбом за головой.

Они стояли вровень, одинаково громадные и ужасающие; простые люди бежали прочь в панике, молясь и вопя. Золотой витязь давил мечом, а Майрон сдерживал его копьём. Сердца ударили раз, ударили два. В голове рива шумела кровь и Слова, но громче всего он слышал треск пожираемого пламенем дерева.

Майрон вложил всю силу в толчок, но золотой воин отшатнулся лишь чуть. Этого было достаточно чтобы рив метнулся в сторону, а потом и к костру, но золотой росчерк оказался на пути в мгновение ока. На Майрона обрушился град свистящих ударов, пришлось отступить раз, другой, его теснили обратно к краю площади, враг оказывался то слева, то справа, продолжая одно длинное и совершенное движение. Доргонмаур вскрикивал и плевался искрами от удовольствия, сталкиваясь с сияющим клинком, его волнистое лезвие то и дело выбрасывало язычки пламени, древко вибрировало и гудело, отдавая Майрону в кости.

Дыхание Первое, Натиск Ингмира… оказалось бесполезным. Погребальщик сказал правду, – поток простых, но сильных атак мог смять врага более слабого, но золотой витязь перехватил меч двумя руками, и принялся филигранно защищаться, каждый удар был отведён, каждый выпад оказался тщетным.

Дыхание Третье, Полёт Йуки, показало, что невозможно было оторваться от этого врага. Майрон метался ветром из стороны в сторону, чувствуя слабое сопротивление, когда врезался в людей и ломал их бренные тела, но всякий раз витязь был на длине копья от него, всякий раз пытался нанести смертельный удар. Он следовал так неотступно, что начал вселять страх, – чувство бессилия и безнадёжности стало душить Майрона.

Всё это время костёр лишь рос! Рив не успел! Там, за спиной противника погибал Обадайя!

Слова повторяли сами себя, раз за разом, по кругу, рив давно знал их наизусть, знал лучше любого из заклинаний, выученных когда-либо. Он столь крепко затвердил их, что стал различать потаённые строки, спрятанные речи, слышал голос, полный пренебрежения и разочарования, доносившийся изнутри огненного столба:

«СОПЕРЕЖИВАНИЕ. СОСТРАДАНИЕ. ЛЮБОВЬ. ЭТИ ЭНЕРГИИ ЛИШАЮТ ТЕБЯ ИСКОННОЙ СИЛЫ, ЗАТМЕВАЮТ ПАМЯТЬ О ТОМ, КТО ТЫ. НАША ПОРОДА ЧЕРПАЕТ СИЛУ ИЗ ДРУГИХ ИСТОКОВ, МЫ, ДРАКОНЫ, СИЛЬНЫ ТОЛЬКО ГНЕВОМ. ОТРИНЬ СЛАБОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КРОВИ, ПРИДИ В ДОМ ПРЕДКОВ И ПОЛУЧИ ИХ БЛАГОСЛОВЕНИЕ. ГНЕВ – ТВОЯ ОПОРА».

За спиной золотого витязя горел Обадайя. Мысль об этом холодила кровь, застилала разум… а потому Майрон отринул её. Вместо лица ученика пред внутренним взором появилось лицо врага, самого безжалостного и ненавистного, даже спустя столько лет, даже после победы и отмщения.

Майрон видел Шивариуса Многогранника, великого мага, с которым столкнулся в поединке давным-давно. Тогда другой голос в голове тоже советовал ему разное, но молодой маг отказался и проиграл… погиб. Сегодня он послушается, вспомнит надменное лицо, полное презрения, вспомнит лёгкость, с которой Шивариус раздавил его, вспомнит свою ничтожность, бессилие, отчаяние и предсмертную агонию. И всё это, собранное в желудке, переплавит в ненависть.

– Я… хочу… – Майрон едва говорил от распиравшего его жара, от боли в груди и каждом кровеносном сосуде, от стука в висках, от судорог сердечной мышцы. – Я хочу… исповедоваться…

Золотой витязь ослабил натиск и отступил, весь забрызганный кровью, но по-прежнему возвышенный, непоколебимый.

– Всегда есть время для исповеди, нечестивое отродье. Говори, я монах, но обладаю священническим саном и могу выслушать тебя.

Майрон тяжело выдыхал дым, его кожа становилась красной, вены вздувались пуще прежнего, видна была настоящая мука.

– Святой отец, я грешен… из всех… из всех великих грехов лишь два свойственны мне… это… это… гордыня…

– Самый страшный из них, – кивнул золотой витязь, поднимая меч в предчувствии опасности.

– Но даже он ничтожен… в сравнении с тем… – Майрон дрожал уже всем телом, пар струился даже от глаз, – испарялась их естественная влага. – В сравнении с тем, сколь сильно я подвержен… ГНЕВУ!!!

С последним словом он изрыгнул поток пламени. Золотой воин закрылся мечом по наитию, но не успело сердце ударить дважды, как сталь его перчаток и клинка пролилась расплавленными ручьями, а в следующий миг Доргонмаур ударом огромной силы расколол сердцевину меча, прошёл сквозь шлем и взорвал голову витязя. Золотое тело упало навзничь, широко раскинув руки, Майрон остался на ногах.

Он тяжело дышал, озирался совершенно дико, безумно; огненные капли падали с подбородка на грудь. Нуагримг, – металл, который, как считали, мог выдерживать драконье пламя, – покрывался бороздками и капал дальше, на живот.

Несколько ударов сердца рив не понимал кто он и где. Мельтешение обезумевшей толпы, мертвец у ног, – он всего этого не воспринимал, как и себя, и своё тело. Но вот безумный взгляд остановился на костре, огонь покрыл весь столб, и отброшенные чувства вернулись. Всхлипнув, Майрон ринулся к месту казни, он ворвался в самую сердцевину и жар предательски опалил его. Этот огонь принадлежал другому богу, он ненавидел Майрона также, как и всех прочих, слизывал с него кожу и слепил.

Рив уронил копьё, потому что оно лишь мешало, обнял горящий столб, закричал, переламывая его и стал медленно опускать. Он ничего не видел, лишь чувствовал своего ученика в этом пекле, чувствовал последнюю искорку жизни. Когда бревно коснулось земли, несколькими резкими ударами, с трудом, Майрон сбил пламя и смог открыть глаза… чтобы увидеть, как искра погасла. В небесах пророкотал гром, и сквозь народившийся прорыв хлынуло солнце.

Ноги Майрона подкосились.

Чёрный гигант сутулясь, навис над обгоревшим телом, таким тонким и хрупким. Пламя поглотило густые кудри, полакомилось плотью, слизав её до кости, выело прекрасные глаза, иссушило и превратило в пепел всё остальное. Собственные глаза Майрона метались по останкам, руки дёргались, будто порываясь обнять, но бессильно опадали. Он упустил свой последний шанс ещё во время расставания с учеником, и теперь уже никогда не сможет обнять Обадайю. Горечь и смертельная тоска рвали грудь, гигант дрожал. Каждое твёрдое слово, каждое суровое наставление, данные мальчику прежде, казались теперь жестокими и несправедливыми, он всё это забрал бы назад ради того, чтобы ребёнок ожил, но понимал, что с Фонарщиком не торгуются. Майрон не смог уберечь бесценный дар свыше… свет мира иссяк.

Боль выгнула спину дугой, гигант запрокинул голову и горько завыл, по щеке стекла слеза, – первая за его полную испытаний жизнь.

///

Мучения были настолько сильны, что Майрон провалился внутрь себя, туда, в конец каньона, оказался пред огненным столбом.

– ТЩЕТНЫЕ НАДЕЖДЫ, ГЛУПЫЕ ПОМЫСЛИ, – ВСЁ, ЧЕГО ТЫ ДОСТИГ, ИДЯ СВОЕЙ ДОРОГОЙ, ПОТОМОК. ПОСМОТРИ, ВНОВЬ ТЕРЯЕШЬ, И БУДЕШЬ ТЕРЯТЬ ВСЕГДА, ИБО ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ ОТ СОБСТВЕННОЙ ПРИРОДЫ. ПОСМОТРИ, ЭТОТ ЛОЖНЫЙ БОГ УБИЛ ТВОЁ ДИТЯ. НЕ ХОЧЕШЬ ЛИ ТЫ СВЕРШИТЬ ВОЗМЕЗДИЕ?

Отчаяние и горечь утраты слились в котле гнева и рот Майрона растянулся в оскале, с дымом и искрами меж зубов просочилось рокочущее «Да!»

– НАКОНЕЦ-ТО, – удовлетворённо кивнул тот, внутри столба, – ТЫ ОЧИЩЕН В ДОСТАТОЧНОЙ МЕРЕ. ПОВТОРЯЙ: UTNAG ONGRI BOREN SHIE!

– Шире небес крылья мои! – закричал Майрон истошно.

– ANGREN SORUZ DIEL SHIE!

– Жарче солнца огонь мой!

– VAGORN NAZGOT IYCHASH SHIE!

– Крепче алмаза чешуя моя!

– DUMGOJ ROHAN VARN SHIE!

– Звонче грома рёв мой!

– VAYSHAN UMLO CORN SHIE!

– Глубже бездны голод мой!

– ETNAG LARGA GOROTT SHIE!

– Больше мира гнев мой!

– СВЕРШИЛОСЬ!!!

Огненный столб, не имевший ни конца, ни начала, изогнулся и целиком перешёл в Майрона, – перешёл вместе с тем, кто обитал внутри столба.

///

Когда Верховная мать Самшит поняла, что Доргон-Ругалор покинул их, она поддалась растерянности лишь на миг. Чёрно-алый росчерк унёсся вверх по улице, он стремился к вершине холма, не иначе!

– Кельвин, помогите мне! – отчаянно позвала жрица.

Орудуя клинками, она юркой змеёй направилась к передней части телеги. Кучер был давно убит, как и два из четырёх могучих коней, – лишь оттого два оставшихся не могли пуститься в бегство. Животные кричали и дёргались в упряжи, разрывая свои шкуры до крови, пуская пену, дико вращая глазами.

Когда Самшит прорвалась к животным, Кельвин был рядом, он истекал потом, тяжело дышал, его руки, грудь, лицо, были покрыты кровью, как и её собственные. Одноглазый наёмник так и не смог вернуть прежнюю удаль, последствия отравления давали о себе знать, однако, сил его хватило чтобы выстоять в этой битве рядом с возлюбленной, и Кельвин собирался оставаться подле до самого конца.

Самшит вскочила на спину коня, удержалась каким-то чудом, маленькая словно дитя на громадном звере.

– За мной! – Ударами сабли Верховная мать рассекла ремни, удерживавшие коня, и тот рванул вперёд, подальше из этой преисподней.

У Кельвина не было сил кричать, любые доводы против такого безумства пропали бы впустую. Очертя голову, он запрыгнул на спину второго зверя, и вдруг в руку вцепились чьи-то железные пальцы. Это был один из телохранителей Самнит.

– Я поеду! – прогрохотал он из глубин шлема. – Один Пламерождённый должен следовать за госпожой неотступно!

– Эта животина занята, пошёл вон! – пролаял Кельвин, однако, его не услышали.

Пламерождённый легко сбросил наёмника на землю, порвал ремни, смог удержать тяжеловоза и неловко запрыгнул на спину. Конь истошно заржал, не будь он потомком поколений могучих трудяг, хребет сломался бы, однако, судьба решила иначе. Язвя все жившие когда-либо души, Кельвин выбросил мечи, прыгнул и успел обхватить голень Пламерождённого. Конь бросился рысцой, потом смог перейти в галоп и, не видя иного пути, поскакал вверх по холму.

///

Самшит сильно оторвалась, на верхней трети пути навстречу потекла живая река, скакун легко шёл сквозь неё, расталкивая людей широченной грудью, пока не вырвался на простор, – то была площадь. Спрыгнув, жрица едва не вывихнула лодыжку, перекувыркнулась, теряя саблю, а когда мир перестал вращаться, она увидела невероятное.

Доргон-Ругалор бился против воина в сияющих доспехах. Они метались по площади и сталкивались, порождая вспышки света, потоки ветра, искры, языки пламени. Люди, попадавшиеся на их пути, гибли мгновенно. Копьё против клинка, огонь против света, и никто не мог одержать верх. Сердце Самшит трепыхалось в груди, она выкрикивала имя избранного, но вокруг было так шумно, что собственный голос тонул в какофонии воплей. Поединок длился неопределённо долго, время перестало иметь значение тогда и в том месте… но вдруг всё замедлилось. Гиганты разошлись, кажется, они говорили?

Самшит что-то увидела, нет, почувствовала, как вокруг Доргон-Ругалора стали закручиваться потоки жара, как энергия собиралась у него в животе и росла, а затем он изрыгнул пламя! Это было прекрасно! Это было восхитительно! Золотой воин пал к ногам избранного, сражённый огнём и копьём!

– Элрог великий и всемогущий…

Доргон-Ругалор бросился к костру, разрушил его и положил столб наземь, а когда пламя было сбито, увидел, что опоздал. Ликование жрицы сменилось горем, когда она услышала, какую боль испытал потомок Пылающего. Потрясённая, Самшит следила за искристой каплей, скатившейся по его обожжённому лицу.

Собравшись с храбростью, она приблизилась и лучше рассмотрела его потерю. Вид сожжённого человека не пугал её, – элрогиане приносили своему богу особые жертвы по праздникам, – болезненная смерть, но достойная. Мертвец истекал дымом… несчастное создание. Кем бы он ни был на самом деле, если Доргон-Ругалор любил его, она, Самшит, будет оплакивать потерю тоже.

Верховная мать стояла перед своим живым богом, который не видел и не слышал её. Он замер в позе взлетающего дракона, словно молился сам. Жрица ощущала, как вокруг огромного тела сгущались потоки силы, однако, насколько же оно было изранено! Кожа обгорела и потрескалась, глаза воспалились, от волос и ушей ничего не осталось; чёрные доспехи расплавились на груди и животе, сквозь них проглядывалась обугленная плоть. Самшит не могла сдержать слёз жалости.

Что-то блеснуло в пепле у колен Дракона Нерождённого. Дрожащими пальцами она подняла это, сдула лишнее и на грязной ладони остался лежать чёрный кристалл каплевидной формы с мерцающим алым инклюзом. Её душа затрепетала! Тепло святыни отозвалось на чувства девушки и стало наполнять её кипучей силой.

///

Тяжеловоз достиг вершины холма, но там его сердце наконец разорвалось и конь пал на бегу. Пламерождённый и Кельвин покатились по грязной брусчатке, бронзовый колосс едва не раздавил наёмника, но это стало бы избавлением.

На его ногах и бёдрах не осталось живого места, сплошной синяк и несколько трещин в костях. Кельвин немилосердно устал и был так сильно бит, что холодный камень казался мягче перины, лежать бы так до скончания веков, спать и видеть сны о прекраснейшей из женщин, вдохновляющей и вдохновлённой, обворожительной и невинной… нет, рано укладываться на вечный сон, она где-то рядом, она может быть в опасности.

Набравшись сил, Кельвин приподнялся на руках и огляделся. Место походило на поле битвы, с которого не убрали мертвецов, лишь воронья не хватало. Огромные пустые трибуны, догорающее кострище, дым, струящийся к облакам. Пламерождённый уже поднялся на ноги и брёл теперь к… Самшит! Кельвин увидел возлюбленную там, среди мерцающих углей. Он попытался встать, застонал, смог подняться только на четвереньки, и это ещё многого стоило.

– Язви мою душу, – выдохнул он и, сцепив зубы, всё-таки встал.

Самшит до последнего мгновения не замечала его, но когда заметила, радостно улыбнулась.

– Госпожа моя…

– Смотрите, Кельвин, – перебила она восторженно, протягивая ему странный камень, – это слеза дракона! Самая настоящая!

Он бросил тревожный взгляд на коленопреклонённого гиганта, на блестяшку, попытался улыбнуться.

– Нам нужно скорее уходить, госпожа, – гудел Пламерождённый.

– Он прав, мы же в самом сердце врага, – вторил Кельвин, заглядывая в прекрасные глаза. – Здесь опасно, госпожа моя, опаснее, чем где бы то ни было в мире!

Она не испугалась.

– Дракон Нерождённый здесь, а моё место подле него.

Кельвин повернулся к телохранителю.

– Сможешь поднять эту ту… священную плоть?

– Если сниму доспехи, – ответил гигант.

В тот миг раздался выстрел, и пуля лязгнула по шлему Пламерождённого.

– Там!

На трибунах стали появляться люди, вооружённые мушкетами, – Стража Престола. В это же время гвардейцы с алебардами вышли на площадь. Они появились со стороны храма, на ходу формируя плотное полукольцо.

– Защищайте избранного! – приказала Самшит, не задумываясь.

Одинокий Пламерождённый выпрямился и чуть развёл руки, пытаясь закрыть госпожу как можно лучше, огненный кристалл в его груди побелел и выстрелил потоком плазменной белизны. Водя корпусом, телохранитель испарял гвардейцев десятками, он бил по трибунам, сжигая мушкетёров, но его усилия были тщетны с самого начала. Созеанская пехота не ломала строй никогда, – ни под дождём стрел, ни под шквалом пуль, ни под градом ядер, ни под ударами боевых заклинаний. Созеанская пехота шла вперёд, заполняя бреши телами, пока не окажется на расстоянии древка алебарды, чтобы затем сокрушить всё живое на своём пути.

Кельвин оказался между Пламерождённым и Самшит, пули ударялись о брусчатку, выбивая каменные осколки, но пока что и он, и жрица были целы. Она сидела на коленях возле своего бога и молилась, сжимая в руках найденный кристалл. Наёмник пытался докричаться до Самшит сквозь мушкетный грохот и топот сотен пар подкованных сапог. У него не было сил уволочь её, иначе бы Кельвин давно так поступил.

В построении папских гвардейцев появился и стал шириться зазор. Сквозь него можно было видеть выкатывавшиеся для стрельбы пушки. Глядя на шесть чёрных раструбов, наёмник слегка усмехнулся, – вот она, значит, какая, его смерть? Что ж, Кельвин жалел об одном, – Самшит погибнет тоже.

Верховная мать, которая всё это время горячо молилась, поднося сцепленные ладони ближе ко рту, наконец смолкла. Сквозь её пальцы вдруг полился свет, потёк жар. Она выпрямилась, а потом и вовсе оторвалась от земли, воспаряя над Соборной площадью. Огонь, бушевавший на трибунах, потянулся к госпоже и окутал тонкую фигурку веретеном. Глаза жрицы пылали белизной, в руках была сжата слеза, а на прекрасном лице играла улыбка.

– Горите, неверные животные.

Тугой поток пламени ударил по батарее, не оставив от пушкарей даже золы, а грозные орудия потекли по земле, смешиваясь с расплавленным камнем. От огненного веретена стали отделяться тонкие нити, они извивались и плавно опускались на Стражу Престола, выжигая в рядах просеки. Непоколебимые созеанцы продолжали наступать, но стало ясно, что цели не достигнет никто. Самшит действовала с ликующей жестокостью, она чувствовала, как сквозь её тело воля Элрога проистекала в мир, как погибали Его враги, как наполнялось жертвами Его голодное чрево. Это было сродни чувственному экстазу, – понимание своей абсолютной правоты и достижение своих самых сокровенных мечт. Она оправдала надежды бога, и оправдает их ещё не раз!..

Главный колокол собора Ангельского Нисхождения, носил собственное имя: Габриэль Благовестник. Названный в честь архангела, который протрубит в рог накануне Великого Побоища, этот колокол был украшен изображениями сражающихся небожителей и демонов. Голос его достигал всех концов Астергаце и уносился далеко за пределы города; все звонари собора теряли слух задолго до старости.

В час, когда огонь пожирал верных сынов Господа-Кузнеца, Габриэль Благовестник проснулся. Его язык ударил по музыкальному кольцу, а звуковая волна ударила по Самшит как молот с небес. Колокол пел, и его песня причиняла боль Верховной матери. Огненное веретено потеряло протуберанцы и стало сжиматься, опускаясь всё ниже, пока Самнит не оказалась на земле. Из её носа и ушей сочилась кровь.

– Госпожа моя! – Кельвин, который едва мог стоять на ногах сам, подхватил деву и сжал зубы, чтобы не застонать.

Прогрохотало, – пушечное ядро врезалось Пламерождённому в грудь, сминая рёбра. Эта порода могла оправиться от большинства ран, однако, без основы жизни, – кристалла, – гигант погиб.

– Довольно с вас безумствовать! Надо бежать! – крикнул наёмник, понимая, что уже слишком поздно.

– Некуда бежать, негде спасаться. Кара Господня настигнет всех, настигнет каждого.

Этот хриплый старческий голос перекрыл прочие звуки, он не был громким, но слышался, невзирая на бой Габриэля Благовестника.

– Солдаты, стойте.

– Гвардия, на месте стой! – взревел офицер.

Подкованные сапоги дважды громыхнули оземь и наступление остановилось. Пожжённая, и истерзанная, Стража Престола воссоздала идеальные шеренги в ожидании новых приказов. Среди начищенных кирас и одинаковых мундиров шаркала, опираясь на посох, фигура. У неё не было лица, а каждое движение сопровождал звон металла.

– Вы будете покараны за то, что содеяли. Осквернители, богохульники, выродки. Все вы познаете гнев Божий сегодня.

Согбенный тощий старик приближался, и каждый раз, когда он опускал посох на брусчатку, раздавался громкий лязг.

– Помогите мне выпрямиться, Кельвин, пожалуйста.

Наёмник знал, кто идёт к ним, и видел, что Самшит предельно слаба. Она еле держалась в сознании, ресницы-опахала трепетали, светло-серые глаза едва не закатывались. Ещё чуть-чуть, ещё несколько ударов сердца, и она станет совершенно беззащитна. Амлотиане убьют её. После всего, через что Самшит прошла, после всего, что пережила ради своей веры, такой исход был слишком несправедлив.

– Простите, госпожа моя, но вы сделали всё, что могли, а теперь я сделаю всё, что могу.

Поцелуй был нежным, очень мягким и совершенно невинным. Одноглазый наёмник уложил деву подле её бога, такого же безразличного к смертным, как и все иные, с трудом выпрямился и достал из-за спины третий меч. Великий Инвестигатор приближался, лязгая и звеня, трудно было поверить, что в такой чахлой оболочке таилась мощь, вселявшая ужас в западный мир.

– Ни шагу дальше, святой отец!

– Пади прахом пред гневом Господним!

Когда тощая рука потянулась задрать ткань, Кельвин ринулся. Боль в израненных ногах была поистине страшной, каждая кость, мышца, связка и сосуд вопили о неизбежном, однако, он двигался. Рывок в одну сторону, мгновенный рывок в другую, мир вспыхивает ослепительным светом, жар тысячи горнов испаряет пот с кожи, но старик слишком заторможен, а наёмник движется как в молодости, как во времена расцвета, когда не знал болезней и усталости. Он помолодел ради неё, забыл обо всём, кроме её улыбки, тепла, нежности, кроме вкуса её последнего поцелуя. Здесь и сейчас Кельвин был стремительнее ветра, потому что её жизнь стояла на кону. Он метался из стороны в сторону, каждый раз становясь ближе к старцу, пока, наконец, не смог нанести удар. Всё было выверено тысячами повторений, – один тычок в сердце, меж рёбер, точный и твёрдый, из последних сил. Остриё меча пронзило серую ткань хабита… и лязгнуло о скрытый металл. Доспехи? Нет… вериги!

– До последнего вздоха…

Мир потонул в ослепительном свете и Кельвин Сирли испарился.

Когда наёмника не стало, Великий Инвестигатор уронил ткань и схватился за грудь. Клинок вонзился остриём в одно из звеньев цепи, скреплявшей пластины вериг, но удар был достаточно сильным, чтобы сломать несколько старческих рёбер. Одно из них повредило лёгкое и теперь каждый вздох стоил боли, во рту разлился железный вкус.

Самшит плакала. Она не провалилась в небытие, как думал возлюбленный, выдержала, заставила себя остаться и видела его последний танец. Горе схватило её за горло и сердце единовременно. Вопреки проклятому колоколу, она приподнялась над землёй, упёрлась в камень локтем, ладонью, мучительно медленно перенесла вес на левую руку, подтянула колени, обдирая их в кровь, и поднялась на дрожащих ногах.

– Схватить эту шлюху! – простонал Великий Инвестигатор, плюясь кровавой слюной. – В кандалы… в затопленные камеры… никакого огня…

Гвардейцы двинулись вперёд, на суровых лицах не отражалось ничего, зато в глазах… глаза ненавидели ту, которая убила столько славных мужчин сегодня. Она доберётся до камеры, приказ есть приказ, но по дороге вывихнет себе все члены и побьётся обо все углы, в этом не стоило сомневаться.

Внезапно их бравый шаг сбился, ровные спины сгорбились, а ненависть в глазах сменилась ужасом. Они не бежали ни от чего в Валемаре, но, будучи верными амлотианами, с детства учились бояться демонов Пекла.

– Анафема… – простонал Великий Инвестигатор, поднимая ладонь к лицу.

///

Дракон Нерождённый пробудился и его тело начало кипеть, повреждённые покровы спали, дав свободу мучительной перемене. Из его лба произросли рога, старые зубы выпали, уступая новым, длинным и острым; трещали кости, менявшие длину, кожа становилась чешуёй цвета старой крови, из позвонков выбивались шипы; появился и начал удлиняться хвост, а над лопатками, раздирая спину, прорастали крылья. Когда трансформация закончилась, он выпрямился и стал ужасен.

Доргон-Ругалор распахнул пасть и громогласный рёв унёсся в небо, словно крик новорождённого. Звуковая волна распространилась вокруг, руша колоннады и проделывая трещины в стенах собора; гвардейцы припали к земле как трава от сильного ветра, Великий Инвестигатор чудом устоял, держась за посох.

Глаза, источавшие белый бездымный огонь, обвели Соборную площадь взглядом. Служанка была ещё жива, лежала, свернувшись в позе зародыша, и дрожала, – хорошо, значит, наёмник оправдал своё существование… сейчас это было неважным, ведь ярость требовала свободы!

Дракон Нерождённый повёл шуйцей, – копьё влетело в неё и запело высокую чистую ноту, бог во плоти размахнулся и метнул оружие в сторону собора. Оно пробило врата насквозь, а через миг величайший из храмов западного мира пал. Огонь вырвался из окон, напрочь обрушил створки, часть стен, а всё остальное горело так жарко, что исчезало как снег в горниле. Дракон Нерождённый повёл шуйцей вновь, – божественное оружие появилось меж пальцев, послушное, верное, полное мощи.

Он заметил на брусчатке Пламень Гнева, повёл десницей, и меч лязгнул о бронзовые пальцы. Теперь они повиновались хозяину безо всяких чар, ведь он был бог, и он приказывал металлу слушаться. Гнев потёк в оружие через рукоять, кристалл аловит произвёл длинный стержень белого света.

– БОЛЬШЕ МИРА ГНЕВ МОЙ, – пророкотал Дракон Нерождённый, и превратился в росчерк неуловимо быстрого света.

Несколько ударов сердца он метался среди папских гвардейцев и разрубал их на части. Запах горелого мяса пробудил в боге аппетит, но слишком слабый, чтобы отвлечь от мести. Гигант вернулся к потухшему кострищу, посмотрел на обугленные останки и… отвернулся. Затем он сорвал с брата Себастьяна полотняную завесу, испепеляющий свет ударил в лицо, но бог лишь поморщился, взял монаха за голову, повернул боком и приблизил ухо к пасти.

– КОГДА-ТО Я ЛЮБИЛ ТЕБЯ, БЛАГОДАРИЛ ТЕБЯ, УПОВАЛ НА ТЕБЯ. УМОЛЯЛ О ПРОЩЕНИИ. ЗА ВСЕ ГРЕХИ Я БЫЛ ГОТОВ ОТВЕТИТЬ САМ, ЛИБО ИСКУПИТЬ ИХ ПО ТВОЕЙ ВОЛИ И МИЛОСТИ. НО ТЫ УБИЛ МОЕГО СЫНА, И ТЕПЕРЬ САМ БУДЕШЬ УМОЛЯТЬ МЕНЯ. ОДНА ВОЗМОЖНОСТЬ. СЕЙЧАС.

Великий Инвестигатор беспомощно болтался в руке гиганта, он испытывал боль и гнев, но не страх! Только гнев праведный! Выплёвывая ниточки кровавой слюны Пёс Псов Господних прошипел:

– Анафема – имя тебе! Будешь сокрушён гневом истинного…

– Я УСЛЫШАЛ. СМОТРИ ЖЕ: ТЫ УБИЛ МОЁ ДИТЯ, А Я УБЬЮ ТВОИХ ДЕТЕЙ.

Голова брата Себастьяна лопнула в когтистых пальцах и труп рухнул со звоном среди пепла и грязи. Живой бог переступил через служанку и отправился в город.

///

Когда Доргон-Ругалор покинул Соборную площадь, на неё пришёл некто незваный и нежданный. Его фигура поднялась из сора, из пепла и золы, обрела завидную стать и тёмные одежды. Он без особой радости носил имя Агларемнон, был князем Пекла и падшим ангелом Господним. Могущественный дух преисподней никогда не открывал глаз, а верх его черепа был сколот словно пустая яичная скорлупка, и наружу вырывалось синее пламя.

Заложив могучие руки за спину, Агларемнон шёл, словно плыл чуть над поверхностью земли; рассматривал дело рук своих. Он скромно улыбался хотя внутри ликовал, – сердце Амлотианства будет почти полностью разрушено к утру: десятки тысяч верующих погибнут, пожар поглотит четверть города ещё до вечера, а ночью его языки оближут все небеса и Астергаце никогда больше не станет прежним. Однако же всё это своего рода побочный эффект, а не сама цель. Главное здесь, вот оно, лежит обугленное и жалкое.

– Раджа мёртв[37].

Падший ангел поднял голову и взглянул сквозь смеженные веки на небо. Просвет в облаках затянулся, солнце спряталось за облаками, но прежде чем это произошло, сквозь него успели проскочить четыре всадника, а за ними мчалась с воем и рёвом ужасная кавалькада. Дикая Охота явилась как воронья стая на место побоища. Её возглавлял Король, – он Хаос, следом скакали Завоеватель, – он Война, Жнец, – он Глад, и Сеятель, – она Мор.

– Явились засвидетельствовать итоги деяний моих? – спросил Агларемнон. – Что ж, наслаждайтесь, а мне недосуг.

Его переход в подземный мир произошёл мгновенно. Агларемнон оказался на самом дне, там, где не бушевали демоны-надзиратели, где не было дождей из горящей серы. На дне Пекла царствовала тьма и вселенский холод. Лабиринты льда освещались редким и тусклым свечением, внутри них застыли души предателей, всех тех, кто при жизни бил в спину и пользовался незаслуженным доверием.

Эти отбросы были компанией для другого узника, самого главного и важного, – для владыки Пекла. Люди забыли его имя… если вообще когда-то знали, обходились дурацкой кличкой: «Великий Нечистый». Но Агларемнон именовал его не иначе как повелителем, и не забывал гнуть выю, – это было важно.

– А вот и ты, мой младший братец, – донеслось из самого сердца ледяной тьмы.

– Повелитель. – князь Пекла поклонился.

– Расскажи мне что-нибудь хорошее, Агларемнон. Тоска одолевает нещадно.

– Ваша воля исполнена, повелитель, – сообщил Агларемнон.

– Это хорошо. А какая моя воля исполнена?

Падший ангел облизнул губы.

– Недавно мы узнали, что твари, зовущие себя Господами, вознамерились вернуться в Валемар, повелитель. Разумеется, Небеса тоже узнали об этом, и…

– Вспомнил, – прервал его повелитель, – вспомнил. Новый мессия.

Да, именно так, новый мессия. Небеса повели себя предсказуемо, – поддались страху. Ангелы из числа Олицетворений и Благодатей спустились в Валемар, чтобы найти подходящий момент, подходящее место и подходящую деву, которая понесёт нового избранника. Они преуспели. Тогда повелитель приказал своему самому проницательному слуге и младшему брату найти ребёнка, помешать планам Небес. Не только оттого, что, заточённый во льдах, он находил искреннюю радость лишь в противоборстве с Отцом. Повелителю претил замысел Небес, который был прост и мерзок.

– Малодушные трусы, – говорил он, – решили создать послушную куклу!

Повелитель был прав, – послушную куклу. После сожжения и восстания из пепла, человек по имени Обадайя должен был возглавить Церковь и начать Великое Побоище в Валемаре, – последнюю войну Небес и Пекла, которая разрушит все амлотианские земли. По итогу каждая сторона получит причитающиеся ей души, Чертогам Небесного Горна отойдут праведники, Пеклу, – грешники. Этого запаса энергии хватит, чтобы навсегда покинуть Валемар и перейти в какой-нибудь новый мир, всё начать сначала. Ангелам не хотелось сталкиваться с Господами, они боялись. А повелитель не боялся ничего.

– Малодушные трусы, – повторил он презрительно, – всегда ими были, всегда ими будут. – Голос стал мягче. – Ты помешал им, младший братец? Расскажи, как тебе это удалось?

Агларемнон помедлил немного, но решил ничего не скрывать, это было слишком опасно.

– Поначалу я терпел неудачи, повелитель. Ангелы спрятали дитя очень хорошо, ни мои последователи, ни мои тени не могли найти его. Тогда я рискнул и прикоснулся к тому, к чему прикасаться опасно, я встретился с человеком, помеченным клеймом Хаоса.

– Хаос действительно опасен, – тихо проговорил повелитель, – даже для нас.

– У меня не осталось других ходов.

– Но тебе повезло, не так ли?

– Да, повелитель. Я пометил того человека даром и смог следить за ним. Надежды были призрачны, однако, Хаос непредсказуем, и вскоре, этот человек столкнулся с мессией. Настоящим.

– Он тоже был кузнецом, этот новый Молотодержец?

– Нет, повелитель, он был сиротой, ребёнком-солдатом, а заодно и магом Света.

– Магом? Какое странное сочетание. Небеса с самого начала стали растить мессию-солдата для грядущей войны, а заодно и того, кто приведёт Церковь и волшебников к согласию. Они смогли меня удивить. Продолжай.

– За мессией постоянно наблюдали Силы, – один или несколько архангелов, – дабы он не погиб до срока, я не мог показаться даже рядом. Лишь мои тени безмолвно следили издалека, покуда Небеса не сообщили ему о предназначении. Тогда я получил право…

– Искушать и сбивать с пути, – довольно проговорил хозяин Пекла.

– Именно, повелитель. Только истина заключалась в том, что я не желал сбивать его с пути, наоборот, я хотел, чтобы он слушался Небес неукоснительно, чтобы день и час его гибели был предрешён. Это было нужно, чтобы в тот день и час в том же месте появился и другой человек, – тот самый, помеченный Хаосом. По стечению обстоятельств он являлся также избранником другого бога, изгнанного, бога-дракона.

– Помню его.

– Несомненно. Это было сложно, однако, я смог разыграть партию безупречно, повелитель. Астергаце – святой город для двух ненавидящих друг друга религий, город двух богов. В одно и то же время в одном и том же месте два избранных этими богами человека должны были достичь апофеоза, каждый по-своему, один – через полное самоотречение, другой – через абсолютное посвящение себя гневу. По моей воле и благодаря удаче эти два человека были связаны крепкими узами, притянувшими их друг к другу. Оба они в тот момент являлись средоточием огромной божественной силы, а их боги жаждали получить для себя полноценные аватары. Отец хотел покинуть Валемар, Элрог – собрался победить Господ и вернуть мир себе.

– И, будучи рядом, эти двое застряли, словно пытаясь одновременно пройти в слишком узкую дверь.

– Вы правы, повелитель, – поклонился Агларемнон, – их боги ненавидят друг друга, их энергии мешают одна другой, ни один из избранных не преуспел. Прах Обадайи осквернён эманациями Элрога, а избранный Элрога, хоть и выжил… он ещё не осознал, как сильно повреждён. Вместо бессмертной оболочки он получил тело, которое погибнет через несколько месяцев с полным распадом сущности.

– И оба бога будут посрамлены. – повелитель тихо рассмеялся во тьме. – Никто не справился бы с этим лучше тебя, младший братец. Никто во всём Пекле. Я доволен.

Агларемнон поклонился и, поняв, что аудиенция окончена, поспешил прочь из ледяной темницы.

По пути в более жаркие широты Пекла, он размышлял о том, что старшему брату совершенно плевать на судьбу Валемара. Он не боится и не думает о Господах, и о судьбе мироздания, дающего Пеклу силы существовать. Главное, для повелителя, – перечеркнуть планы Небес, но что дальше?

Возможно, ему, Агларемнону, ещё рано отдыхать. Возможно, следует вернуться в мир смертных и лучше изучить диспозицию сил? Когда заканчивается одна партия, всегда начинается другая.

///

Великий город на холмах превратился в пепелище. Снег падал всё время, но Астергаце источал такой жар, что снежинки превращались в дождь, и по тому, что недавно было улицами, текли ручьи грязной воды. Не все они достигали Эшши, многие натыкались на запруды из тысяч трупов, убитых огнём. Так сказал Исварох, сама Улва не пыталась считать.

Они шли к чёрной от пепла реке, лёд растаял как не было. Крепость Колыбель Ангелов относительно уцелела, но стояла с оплавленной дырой вместо ворот. Улва остановилась перед началом Необратного моста, провела рукой по эфесу меча, нашла необходимую кроху отваги и сделала шаг. Исварох следовал за ней молча, его некогда грязно-белый плащ тоже стал почти чёрным, как и волосы, и лицо. Всё в этом проклятом городе было теперь чёрным.

Хотя нет, не всё. Местами, там, где проскакала кавалькада чудовищных всадников, улицы покрывал лёд. Он не поддавался пеплу, не таял, оставаясь безупречно белым. Из-за борьбы жара и холода над пепелищем выли бешеные ветра.

Гнездо Инвестигации пустовало, всех защитников перебили на месте, там, где враг застал их. Стены и полы были испещрены обожжёнными следами, но во мраке, без факелов и ламп, это несильно бросалось в глаза. Улва обнажила меч из Гнездовья, старалась шагать тише, прислушивалась, будто ожидала засады. Хотя и она, и погребальщик знали, что в крепости была лишь одна живая душа.

Они поднялись на плоскую крышу, горький ветер нахлынул с рёвом, неся пепел. Статуи ангелов, стоявших по краю, были сорваны с пьедесталов, свалены в одно место и сплавлены в уродливый трон, из которого выглядывали крылья, руки, лица. На троне восседал Доргон-Ругалор.

При взгляде на отца Улва почувствовала тошноту, она едва не отступила, но за спиной был Исварох.

– Всевластный владыка. – Погребальщик склонился, а северянка не стала, понимая, что так уж точно вырвет.

Человек, которого она знала прежде, исчез, его место заняло чудовище. Местами оно было покрыто чешуёй, местами же осталась кожа, – высохшая и растрескавшаяся от жара; сквозь трещины сочился пар, на них же пузырилась кипящая кровь. Лицо чудовища исказилось, одну половину можно было с трудом узнать, другая же уподобилась морде ящера, изо лба росли кривые рога. На левой руке появились когти, а правая осталась бронзовой, но из локтя торчал уродливый отросток, – недоразвитая рука, попытавшаяся отрасти вместо протеза. У существа было два крыла, огромное правое и маленькое левое, висевшее без сил; длинный хвост оканчивался шипом. В груди чудовища зияла открытая рана, между дымящимися мышцами и толстыми рёбрами виднелся сгусток света, – бьющееся сердце.

Доргон-Ругалор восседал на троне сокрушённых ангелов и обозревал бесконечные столбы дыма над Астергаце. Он вдосталь набушевался за прошедшие сутки.

Выпрямившись, Исварох обернулся к девушке, чуть качнул головой. Это она решила идти сюда, и ей предстояло говорить с живым богом. Неплохо было бы начать с того, чтобы убрать меч в ножны.

Чудовище ожидало.

– Мы… Я… я пришла… пришла… – Наконец природный гнев пересилил страх и отвращение, Улва оскалилась как волчица и выкрикнула как могла громко: – Ты не успел! Ты не спас его!

Доргон-Ругалор шевельнулся, из ноздрей потёк дым.

– Не успел, – согласился он тихо, – не спас.

Меч из Гнездовья был направлен остриём богу в лицо, Улва дышала сквозь сцепленные зубы.

– Признаёшь это так… спокойно! Тебе что, уже совсем плевать?!

Исварох подумал, что девочка совершает одну ошибку за другой. Сначала она захотела прийти сюда, теперь дерзит существу, которое, надо признать, воистину похоже на бога. «Спокойно»? Он прекратил безумствовать всего несколько часов назад.

Доргон-Ругалор медленно поднялся и подошёл к ней, навис, окатив горячим воздухом.

– Сначала я не заметил, но сейчас вижу ясно, что ты раздобыла себе необычный клинок, Куница. Этот меч может убивать людей, но зачем тратить его на подобную мелочь, если он может убивать драконов? Верные Амлотиане забыли, потому что так решила их Церковь, но во времена молодой веры, был человек, изведший всех драконов Вестеррайха. Этим мечом.

Его разверзнутая грудь была совсем близко, раздувались чёрные лёгкие, билось огненное сердце. Улве хватило бы мастерства ударить промеж рёбер точно, она это знала, и он знал тоже, стоял, не шевелясь, смотрел горящими глазами и ждал. Его копьё осталось подле трона. Исварох надеялся, что она не купится на уловку, что не вызовет его гнев.

– Что ж, – Доргон-Ругалор выпрямился, – зачем пришла, Куница?

Её желваки перестали ходить под кожей, Улва медленно вложила меч в ножны.

– Узнать, что будет дальше?

– Ради собственного любопытства, или тебя послали?

Он вернулся к трону сокрушённых ангелов, забрал копьё и сбросил ужасное сиденье в реку мощным ударом хвоста.

– Этот город достаточно пострадал от тебя. Те, кто не сбежал и смог уцелеть, дрожат в катакомбах как испуганные звери. Никто из них не смог бы давать мне поручения.

– Значит, ради собственного любопытства.

– Хочу знать, когда ты уберёшься?

Исварох подумал, что отваги ей было не занимать, жаль только, что ума сильно не хватало. Если сейчас чудовище не убьёт смутьянку, значит, сама Госпожа Удача на её стороне.

Бог провёл когтем по древку копья, оно тонко запело, волнистое лезвие воспламенилось.

– Скоро я заберу всех последователей и навсегда покину этот город. Эту часть света. Ничто больше не держит меня в Вестеррайхе. Отправлюсь на восток к Хребту.

– Когда?

– Скоро, – повторил Доргон-Ругалор, обнажая ряды острых зубов. – Приготовления почти завершены: лошади, заводные, вьючные, пища, вода. Всем этим нелегко разжиться посреди зимы. А я не умею растить сады на камнях…

– Только сжигать, – зло ударила Улва

Он кивнул:

– Да, только сжигать. Ещё хочешь его?

Живой бог протянул деве цилиндр чёрного чугуна, с аловитом на конце.

– Светоч Гнева мне больше не нужен, однако, это слишком хорошее оружие, чтобы просто выбросить его.

Улва поморщилась, будто ей предложили хлебнуть из выгребной ямы.

– Нет! От тебя мне ничего не надо! Ты… ты… сварди, вот кто! Гедашу в пасть такие дары! Просто убирайся поскорее!

Глаза бога сузились, длинный язык прошёлся по зубам.

– Сварди? Проклятый потомок огненных великанов? Герой, способный на великие дела, которые всегда оборачиваются во зло? Это тебе сказали островные тролли? Разумеется. Они и мне говорили, что я сварди, и что все мои порывы будут оканчиваться, – он развёл руки, будто охватывая весь Астергаце, – вот так. Я не верил им, думал, древние просто вымещают злобу. А теперь… теперь мне глубоко безразлично.

– Тебе всегда было…

– Осторожно, Куница, мой запас тёплых чувств к тебе исчерпан. Всех, кроме гнева. Ещё одно дерзкое слово, и я превращу тебя в пепел, раз уж ты не осмелилась убить меня, пока могла. Если вам больше ничего не нужно, то убирайтесь вон.

Она хотела бы плюнуть ему под ноги, а может, и не под ноги, но глубокий звериный инстинкт подсказал, что это будет последним поступком в жизни.

– Идём, Исварох.

Мечник поклонился напоследок, и они оставили Доргон-Ругалора в одиночестве на крыше пустой крепости.

В одной руке бог сжимал копьё, в другой, – волшебный меч, и смотрел пустым взглядом на то, что когда-то было духовной столицей всего Валемара. Элрогиане построили Астергаце для Элрога Пылающего, потом империя рухнула и это место захватили амлотиане, посвятили его своему богу-ремесленнику. А сегодня истинный хозяин вернулся в осквернённый дом и сделал то, что требовалось. Жить здесь он больше не мог и не хотел, но уступать своё чужаку… мерзость! Драконы так не поступают, лучше сжечь всё дотла!

И, тем не менее, сейчас он испытывал странные чувства. Мир всё ещё нуждался в помощи, где-то там лежали проклятые черновики, а элрогиане ждали, что он спасёт их от грядущего ужаса. В то же время его апофеоз прошёл как-то неправильно, тело не выдерживает присутствия божественной сути. Он чувствовал, как оболочка умирает, и, если не остановить процесс…

Пепельные хлопья парили в воздухе вместо снежинок, некоторые были совсем чёрные, а другие, посветлее, напоминали серых мотыльков, кружившихся в брачном танце. Доргон-Ругалор вдохнул горький воздух полной грудью и посмотрел на восток. Горы звали сильнее, чем когда-либо прежде, но что он найдёт, поддавшись зову? Что-то хорошее, или что-то опасное?

– Меняются времена, меняются имена и даже тела меняются, – сказал живой бог, – а мотыльки продолжают лететь на огонь. ХОТЬ НА НИХ В ЦЕЛОМ МИРЕ МОЖНО ПОЛОЖИТЬСЯ.

Январь – август 2021.

Эпилог 1. Врата в небо.

Городок Артега лежал северо-западнее Астергаце, он был невелик, но красив, окружён виноградниками. В центре города раскинулось древнее аббатство, принадлежавшее Ордену святой мученицы Малены. Отсюда много поколений выходили монахини, обученные укрощать зверей и чудовищ силой Слова Божьего.

В главном нефе церкви, где сёстры-маленитки проводили богослужения, на передних скамьях ныне сидели кардиналы Амлотианской Церкви. Все члены Синрезарской курии, которым посчастливилось убраться с Соборной площади прежде чем там разверзлось Пекло. Уцелели представители чуть более чем половины конгрегаций, трибуналов, комиссий и дикастерий. К ним присоединились прочие, не состоявшие в курии кардиналы, включая объявленного еретиком, но, отчего-то не закованного в цепи Родрига дю Тоира.

За кардиналами восседали светские владыки, представители древних и влиятельных родов Эстрэ, дворянство, землевладельцы, аристократы. Почти все они состояли с кардиналами в той или иной степени родства, все имели свои интересы, влияние, союзников и врагов среди присутствующих. Многие являлись действующими офицерами папской армии, командирами кавалерийских и пехотных полков.

У входа в храм стояли на страже папские гвардейцы, – немногие, пережившие тот страшный день. Свиты и личная охрана аристократов к собранию не допускались.

Открылись боковые двери, те, что ближе к алтарю, сквозь них прошёл высокий, относительно молодой мужчина в сутане серого шёлка. Он был статен и красив, хотя за последнее время в волосах прибавилось серебра. Кардинал Сфорана остановился посередине прохода, заложил руки за спину и дождался абсолютной тишины.

– Братья кардиналы, мне стоило огромных усилий найти и собрать вас всех здесь. Рад видеть живыми и даже относительно здравствующими. Благородные люди Эстрэ, владетели земель, будьте благословлены за то, что смогли явиться на это важное собрание. Не стану отнимать ваше время больше необходимого. Все вы знаете, что за горе постигло амлотианский мир. Враг нанёс удар в самое сердце, но Церковь стоит незыблемо. Она оправится, она станет ещё сильнее, чем прежде. Но дабы начать восстановление Церкви нужен Папа. Посему вы здесь.

Архидиакон сделал паузу, пристально следя за собранием. По лицам он угадывал мысли, бродившие в головах клира и знати, даже если хозяева лиц думали, будто не выдают себя.

– То, что вы называете бедой, монсеньор, – с места поднялся граф Рене Валуччи, князь Тарозы, – мы называем катастрофой! Мор, чудовища, а теперь сгоревший Астергаце! Узел, связывавший земли в единое государство, разрублен! Тело не может жить без сердца, а сердце Эстрэ выжжено! Напомню всем присутствующим высказывание древнего восточного философа: «Как мёртвый не может стать вновь живым, так и государство, единожды павшее, никогда не вернётся к жизни».

– Это очень глубокие мысли, граф, – спокойно кивнул Сфорана, без труда перекрывая ропот. – Полагаю, мы услышали мнение, с которым солидарны многие властительные сеньоры, явившиеся сюда. Ещё кто-нибудь хочет высказаться?

Ропот вернулся и усилился, но громче всех говорил Родриг дю Тоир.

– Ты собрался показать нам нового Папу, Лодовико? – рычал бородач. – Я не помню, чтобы кардиналы-выборщики успели собраться! Конклава не было! Нет конклава, – нет Папы! Кого ты решил посадить на Святой Престол? А может, сам усядешься?!

Старый воин говорил с вызовом и неподдельным гневом, его настрой заразил многих. Хотя, чтобы не идти против истины, следовало признать многие присутствовавшие желали бы увидеть Папское Оплечье на Лодовико Сфорана.

– Я допускаю, – голос архидиакона вновь перекрыл остальные, – что некоторые из вас подозревают меня в узурпации Святого Престола. Эти некоторые неправы. Хотя, сейчас такое время, – пристальный взгляд обвёл зал и каждый клирик и аристократ почувствовал, будто кардинал заглядывал именно ему в глаза, – когда хаос побуждает умы к различным необдуманным порывам. Однако же нет, все мы собрались здесь чтобы поприветствовать и выслушать первую речь нового Папы.

– Конклав…

– Конклав упразднён, – казалось, голос кардинала не изменился, но отчего-то каждый услышал в этих словах удар плети по обнажённой спине, и шипение углей, на которых прокаливается допросный инвентарь, – и у нас есть Папа. Славьте Доминикуса[38] Первого, милостью Господа-Кузнеца, Папу Синрезарского!

Боковые двери открылись вновь, и через них двинулась процессия. Её начинали монахи Петра, серые и неприметные, бормочущие молитвы; за ними двигались монахи Савла, одетые в тона крови; за демоноборцами, нарушая статут о старшинстве монашеских орденов, шествовали сёстры доброй Малены в чёрном и белом; следом шагали коричневые яковиты, подпоясанные зелёными поясами; за целителями были братья доброго Бусхуса, и только после всех них появились иоанниты в белом и красном. Воинствующие монахи должны были идти в числе первых трёх, старших, апостольских орденов, но четверо могучих воителей несли на плечах трон, а на троне восседал… Папа?

Трон поставили спинкой к алтарю, и все взгляды были прикованы к шести фигурам, закованным в латы белого золота и красной эмали. Огненные Крылья в полном составе заняли места по сторонам от трона.

Фигура самозваного Папы казалась тонкой… даже излишне. Белая шёлковая сутана покрывала её целиком, руки прятались в перчатках, а шея и голова были замотаны; на лице покоилась маска. Он уже получил самые главные регалии: Кольцо Кузнеца и священное Папское Оплечье. Оно блистало самоцветами, а в задней части, на уровне лопаток, был укреплён большой золотой нимб, заключавший голову в кольцо. Человек сидел на троне молча и не шевелился, даже не дышал.

Некоторое время князья Церкви и владетельные сеньоры наблюдали за белой фигурой в немом удивлении и возмущении. Пока что они не знали, как всё это понимать. Кардинал Сфорана приблизился к трону, опустился на колени и поцеловал Кольцо Кузнеца.

– Мы готовы служить вам, святейший отец…

– Прекратите этот балаган! – донеслось со скамей. – Кто это?!

– Это вообще человек?!

– Он живой?!

Самозваный Папа шевельнулся, с трудом, неспешно встал.

– Тяжело, – донеслось глухое из-за маски, – слишком… тяжело!

Папское Оплечье озарилось внутренним светом, золото потекло водой, самоцветы со стуком попадали на пол; частица за частицей эта реликвия перестала существовать, оставив за спиной человека лишь тонкий нимб. Он больше не сверкал, потому что золото ушло, оставив тончайшую полоску железа, – обруч, что когда-то скреплял некую бочку. Обруч, который отковал сам Молотодержец, пока был простым кузнецом.

Ныне он парил за спиной человека в белой сутане, распространяя лучезарный ореол.

– Легче, – выдохнул наречённый Доминикусом, – как хорошо. Ты хотел знать, жив ли я? Благослови тебя Господь-Кузнец за доброту и участие, дитя. Я жив.

Его стопы, невидные за полами сутаны, оторвались от пола и человек в белом воспарил. Сверху он сотворил надо всеми знак Святого Костра и тонкие руки бессильно опустились.

– Дети мои, наступили Последние Времена, и путь к спасению, – это единство. Вот послание Господа, которое несу я в мир: «Отриньте мелочные стремления, отриньте разногласия и готовьтесь к битве». Первое, что я намерен сделать как глава Вселенской Церкви, – это объединить всех амлотиан под одним стягом. Для этого…

– Всех амлотиан? – послышалось из кардинальских рядов. – Идёт ли речь о еретиках-ильжберитах и прочих искажениях истинной веры?

– И о них тоже, ибо люди они, как мы…

– Что за безумные речи?! – возмутились аристократы.

– Что мы здесь обсуждаем?! Надо отстроить столицу!

– Ты безумец, эта земля проклята и осквернена, туда нельзя возвращаться!

– Я вижу эту «осквернённую» землю из своего окна, и там ещё есть люди!

– Забудьте о городе, мор продолжает скакать по земле, и чудовища никуда не делись!

– Торговля гибнет, нам даже неизвестно, уцелела ли казна!

Лодовико Сфорана следил за парящей фигурой и отмечал, что она не слишком впечатлила братьев-кардиналов. Как и следовало ожидать. Но сколько времени пройдёт, прежде чем прозвучат главные вопросы и терпение Папы даст слабину?

– Да кто это вообще такой?!

– Кто передал ему регалии?!

– Что произошло с оплечьем?!

– Сфорана, тебе придётся дать объяснения!

В вышине запели колокола, хотя звонница совершенно точно была пуста в этот час, а световой нимб Папы стал быстро вращаться как тележное колесо.

– Кажется, я начал не с того конца, – произнёс он, – попытался внести порядок в умы, слишком поражённые хаосом. Слишком растерянные. Узнайте же новый Закон, дети: отныне истинная вера, – это я и каждое моё слово. Многие из вас этого не поймут и не примут, ибо грязны. Вы все должны быть лучшими людьми, людьми благородного духа, чтобы выстоять в грядущем и повести других. Но я вижу пред собой сластолюбцев, расхитителей, мужеложцев, чревоугодников, кровосмесителей, жестокосердных тиранов и трусов, обожающих лёгкую и праздную жизнь. К счастью, не все из вас таковы, многие чисты, другие ещё могут исправиться… но неисправимых слишком много. Времена, когда Церковь учила лишь прощать, окончились. Церковь должна научиться беспощадности. Взгляните же в Око Эмпирея.

Нимб воспарил выше головы Папы, он вращался, вибрировал, звенел в тон колоколам, а пространство внутри кольца менялось. Оно словно превратилось в окно, сквозь которое можно было увидеть… огненные небеса!

Поток жара вырвался из нимба и обратил кардинала в пепел, затем следующего, и следующего за ним. Папа Доминикус Первый медленно плыл по воздуху, подобный призраку, пока сквозь нимб на смертных нисходила кара Господня. Вслед за клиром своё получили владыки земные, и чистка продолжалась пока последний недостаточно чистый не исчез.

Лодовико Сфорана подумал, что новый Папа очень снисходителен, – покойный брат Себастьян был столь категоричен в своих суждениях о чистоте, что его Око Эмпирея превращало в пепел абсолютно всех.

– Разделяй прочный металл и шлак, – провозгласил понтифик, – грей заготовку в горне добела, остужай в ледяной воде, бей молотом, бей изо всех сил. Только так, жаром, хладом, и силой ты выкуешь и меч, и соху для братьев твоих. Всё это есть у меня для вас, дети. Всё это я применю.

///

Когда колокола стихли, под запертыми вратами аббатства уже собрались люди со всей Артеги. Никто ничего не понимал, но вот, створки разошлись, и народу явился человек в белых одеждах и с нимбом за головой. Он парил!

– Дети мои, – тихий голос из-под маски достиг всех и каждого, – наступили Последние Времена, и великая мука истязала верных. Но Господь-Кузнец ответил на ваши молитвы. Я Доминикус Первый, милостью Господа-Кузнеца Папа Синрезарский, укажу вам путь.

Он медленно поднял и развёл руки, – тысячи людей стали свидетелями того, как зимние тучи рассеялись и солнце радостно хлынуло на землю. Мир стал казаться живее, чище, лучше, надежда появлялась даже в самых усталых сердцах. Лишь трое заметили, что Папа Синрезарский качнулся в воздухе, словно от большой ноши. То были кардиналы Сфорана, дю Тоир, и аббатиса Хелена.

– Я знаю, о чём вы думаете, – прошептал Доминикус так, что лишь эти трое смогли услышать его, – но вы неправы. Церковь столетиями берегла и копила чудеса для празднеств и пламенных ходов, но сейчас пришло время сыпать ими щедро. Людям нужны чудеса, нужны как пища, вода и воздух.

– Ваша правота ослепляет, святейший отец.

– Я также намерен изменить законы и обычаи, по которым жили вы на протяжении шестнадцати веков, – продолжил Папа для всех. – Слушайте слова мои, добрые люди Артеги, и говорите всем, кто ещё не слышал: я объявляю великую терпимость всех добрых амлотиан к нелюдям; отныне всякий эльф, а также любой иной разумный нелюдь, чтущий Закон Божий и светский, наделён правами доброго амлотианина и пребывает под защитой оного закона, равно как и любой добрый амлотианин. Такова воля Господа-Кузнеца.

Мир пошатнулся для всех, слышавших это, но Папа Синрезарский только начал:

– Я объявляю великую терпимость всех добрых амлотиан к волшебникам и чародеям любого толка, законным и диким, кроме демонистов и колдунов; отныне и впредь одарённые маги, чтущие Закон Божий и светский, наделяются правами добрых амлотиан и пребывают под защитой оного закона, равно как и остальные добрые амлотиане. Такова воля Господа-Кузнеца.

Мир продолжал трястись, по нему бежали трещины, превращавшиеся в пропасти, но Папа и не думал останавливаться.

– Я объявляю великую терпимость всех добрых амлотиан к инородцам и иноверцам, к чужеродным богам и их обычаям. Отныне, всякий чужеродный бог, покуда не покушается на души добрых амлотиан и освящённый веками уклад, не подлежит преследованию, либо истреблению. Такова воля Господа-Кузнеца.

Мир рассыпался. Освящённый веками уклад, о котором упомянул Папа, перестал существовать благодаря его собственным решениям. Понтифик появился так блистательно и в самый нужный момент, однако, немедленно всё потерял…

– Я знаю, о чём ты думаешь, Лодовико. Твоя вера столь сильна, и всё же, ты продолжаешь существовать в стезе прошлой жизни. Смотри, мир уже изменился, невозможное возможно теперь. Смотри внимательно.

Папа соединил ладони, и поднял руки, указывая ими в сторону трёх холмов Астергаце, что чернели посреди заснеженных равнин. Постепенно взбудораженная и растерянная толпа обратила взгляды в ту сторону, тысячи замерли в ожидании невесть чего,

– Этот холм приютил на своей вершине дом сотен Пап. На его вершине стоял сбор Ангельского Нисхождения, ибо на то самое место явился посланец Господень, – запретить разрушение Астергаце. Сегодня имя сие подтвердится.

Ладони стали очень медленно расходиться, а над пепелищем Синрезара возник вдруг столб чистого света высотой, наверное, в пять тысяч шагов[39]. Его основание понемногу ширилось, вершина – нет, и когда Папа закончил чудотворение, на холме остался длинный и узкий конус чистейшего света, который был виден со всех концов Эстрэ.

– Я меняю мир, дети.

Ладони Папы Доминикуса встретились в громком хлопке, и мир захлестнула ослепительная белизна, а когда зрение вернулось людям, перед конусом возвысился исполинский страж в доспехах и капюшоне. Его лица было неразличимо, оно пылало как солнце; его крылья раскинулись шире линии городски стен, а опирался страж на пламенеющий меч, вонзённый в руины Синрезара.

Кардинал Сфорана осознал, что отныне Папа может говорить и делать всё, что только пожелает: мириться с эльфами, волшебниками, еретиками и язычниками. Верные амлотиане простят ему всё, что угодно, ибо ни у кого нет собственного входа в Чертоги Небесного Горна и ангела, стоящего на страже, а у Папы Доминикуса они есть. В одночасье монумент скорби превратился в символ божественного превосходства.

– Следуйте за мной, чада. У нас много работы. Лодовико, нужно издать буллу. Пусть будет зваться «О великой терпимости». Ты проработаешь правовые тонкости всего, о чём я возвестил верующим, а также добавишь в конце мою особую волю, – с приходом весны пусть сажают и растят эстрагон везде, вокруг городов, деревень, в садах. Святой Престол нарекает это растение символом обновлённой веры, наравне со Святым Костром.

– Эстрагон, святейший отец? Драконову полынь?

– Да, дитя. Нам понадобится много драконовой полыни.

Эпилог 2. Дом Ворона.

Звон цепей, влажное шлёпанье капель и треск.

Это его цепи звенели, он висел на них, это его кровь капала на доски, это его кожа и плоть трещали под ножами палачей. Из этого состояла жизнь Эгорхана Ойнлиха уже… сколько месяцев? Месяцев ли? Кажется, это тянулось несколько веков. Палачи постоянно были рядом, лаяли на своём премерзком языке, резали его и лечили, чтобы не умер до срока. Такова была воля великого кагана.

Эгорхан хорошо помнил своё пробуждение, помнил, что удивился тому, как жизнь ещё держалась в его изломанном теле. Он был уверен, что погиб, обороняя Закатную Крепь, но судьба продолжила его мучения. Всё подрагивало вокруг, стены из натянутой ткани походили на паруса, пол то и дело сотрясался, когда где-то внизу что-то огромное опускалось на землю. Тогда эльфа ещё не пытали, а только лечили, он действительно был порядком сломан.

Однажды матерчатая занавесь откинулась и вошли трое. Среди них был огр, тот самый, что покалечил Эгорхана, был псоглав, одетый в дорогие доспехи и имевший повадки господина, а также был хобгоблин. Этого уродца Великий Сорокопут знал давно.

– Зуни, – произнёс он через силу, – грязный предатель.

Волчий всадник улыбнулся, показывая множество острых зубов. Был он немолод, но ещё в силе, голубоглазый, плосколицый и покрытый шрамами; с широкой жабьей пастью.

– Рад, что ты живой, Эгорхан. Очень рад, верь мне. Хотя ты сам, наверняка, не будешь рад.

Псоглав зарычал.

– Это их царь, его имени я не выговорю даже под страхом смерти, но он здесь самый главный вождь. – Хобгоблин поклонился с заметным подобострастием. – Я немного выучил их язык, сильно дерёт глотку, но со временем получается всё лучше. Царь собакоголовых желает, чтобы ты жил пока. Он считает, что из тебя можно вынуть полезные секреты, знаешь, про то, как устроена ваша оборона, сколько солдат и где, на что способны чародеи.

– А ты ещё не всё выболтал, мразь?

– Всё, что знал, – не обиделся Зуни, – но этого оказалось мало. Вы, эльфы, никогда не считали нас ровней, не допускали вглубь территорий.

– И были правы.

– Видимо, были, – согласился хобгоблин. – Я сказал царю, что тебя пытками не пронять, но он считает, что пытками можно пронять кого угодно, хе-хе.

– Что ему и его мерзким отродья понадобилось в нашей земле? – спросил древний эльф.

Хобгоблин повернулся к псоглаву, зарычал, захаркал и заскулил. Ответ был краток и резок.

– Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы, Эгорхан. Однако же когда чуть окрепнешь, будешь отвечать на них. Советую тебе не скалить зубы почём зря, у моего господина они и длиннее, и острее, а вот терпения совсем нет.

– Не в моём обычае прислушиваться к советам предателей.

Зуни лишь пожал плечами.

Скро всё, что обещал предатель, стало свершаться. Когда Эгорхан окреп, его подвесили на цепях и принесли инструменты. Царь псоглавов, огр и сам Зуни часто присутствовал во время пыток. Для них расстилался ворсистый ковёр с подушками, расставлялись блюда. Сквозь мучительную боль Эгорхан осознавал, что варёное мясо, подаваемое великану в громадных тарелках, являлось человечиной; что царь и предатель пьют из пиал разогретую человеческую кровь. Он ненавидел людей всем сердцем, но его мучители вывели человеконенавистничество на некий недосягаемый предел.

Шло время, пытки продолжались. Присланный псоглав, способный рычать на языке эльфов, вёл допрос, а Эгорхан огрызался. Палачи постоянно показывали новые грани своего ремесла. Они чинили нестерпимую боль, понемногу отрезали от пленника кусочки, пронзали его внутренности спицами, заигрывали с нервами. Всё это могло сломать разум и волю, но Эгорхан остервенело сопротивлялся. Его питала жгучая ненависть к врагам уленвари, она была превыше страданий плоти.

Стены узилища были матерчатыми, через них проникало много звуков. Эгорхан давно понял, что находится на спине одного из великих зверей, которых враг привёл из Дикой земли. Наверняка на белом гиганте, внутри исполинского шатра-дворца. Он слышал снаружи шум передвигающейся армии; слышал, как она сражалась. Это было намного тяжелее, чем терпеть пытки, – не мочь участвовать в защите дома.

Царь перестал являться, зато время от времени приходил Зуни. Как правило, это случалось после того, как снаружи отгремит новая битва. Хобгоблин являлся в пыточную и ставил на пол головы эльфов, отличившихся в войне против псоглавов. При жизни они были князьями, великими асхарами, чародеями и друидами… сколько драгоценных жизней!

Однажды хобгоблин явился с головой Раксалона Ондуле и положил её в ряд к остальным.

– Знаешь его? – спросил предатель. – Хорошо сражался.

Эгорхан знал коменданта крепости Тёрн, – его, Эгорхана крепости, центра его владений, опоры дома Сорокопута. Древний эльф понял, что именно сейчас захватчики двигались по Лесу Шипов. Это было хуже любой пытки, висеть здесь словно кусок мяса, пока чудовища разрушали его мир!

– Ты рад будешь узнать, что наступать становится тяжелее. – Зуни уселся на пол, отцепил от пояса мех с кислым вином, присосался. – Эльфы стали выращивать вокруг своих городов и крепостей огромные шипы, чтобы штурмовые звери не могли приблизиться, а когда мы всё же берём их, ваши уходят через порталы и те гаснут. Только крепости, где есть златосерды обороняются упорно. И всё же, основные потери войско несёт на марше, Вечный Принц не даёт больших сражений, нападает маленькими отрядами и быстро отступает, выбивает разведывательные отряды, готовит ловушки, разоряет обоз. Собакоголовые продвигаются, но тают понемногу. В последнее время глазами армии пришлось стать нам, волчьим всадникам.

«Хорошо,» – подумал Эгорхан, – «Гильдарион держит врага в постоянном напряжении, внезапность и скорость на его стороне, родная земля помогает тоже, эльфы могут бить из-за любого дерева, из-под любого камня. Жалко Тёрн, однако, потеря крепости ничего не значит, если дом Сорокопута исполнил свой долг до конца».

– Зачем ты меня ободряешь, предатель?

Хобгоблин облизнул губы.

– Мне жалко тебя, Эгорхан. По-настоящему жалко. Из всех эльфов хобгоблины уважали только одного, – настоящего врага всех людей, Великого Сорокопута.

– Как же я польщён симпатией вашего гнилого рода.

– Продолжаешь скалиться? – усмехнулся Зуни. – Могуч. Жаль, что наши пути разошлись.

– Ты сам выбрал путь предателя. Когда я выберусь отсюда, пощады не будет.

– Щадить Сорокопуты никогда не умели! – развеселился вождь. – Знаем, знаем. Жаль… мы были бы верными соратниками уленвари, но Рогатый Царь не желал прислушиваться к нашим просьбам.

– Большой поход против человечества? Это бред сумасшедшего, Зуни. Мы пытались.

– Что вам помешало?

– Я… – Эгорхан задумался, вспоминая битву в долине Нан-Монгул, её странный конец и последствия. Что тогда случилось? Люди призвали своих богов на помощь, но это было преодолимо, а потом… – Мы не смогли.

– А вместе мы осилили бы.

Эгорхану было слишком больно, чтобы продолжать тратить силы, переубедить хобгоблинов невозможно.

– Великий каган разделяет наши мечты, Эгорхан. Скоро люди останутся лишь на фермах, потому что ограм нужно их мясо, а гоблинов не останется вообще. Дивный новый мир грядёт.

Вождь улыбнулся во всю жабью пасть, медленно поднялся.

– Ты действительно веришь в это, Зуни? Ваша затея обречена, вы все ляжете в землю и станете перегноем. Если поможешь мне освободится, то клянусь…

Предатель рассмеялся.

– Думаешь, я пришёл поскулить, Эгорхан? Думаешь, я испугался поражения и своей незавидной судьбы? Ошибаешься. Невиданное войско идёт на Аскариат, мы возьмём столицу и повалим царственный ясень, невзирая ни на какие шипы, ловушки, чары. Из Дикой земли постоянно тянутся подкрепления, десятки тысяч собакоголовых с большими обозами, и все они жаждут оказаться в первых рядах. Когда великий каган говорит с ними, собакоголовые сходят с ума от жажды крови и желания послужить ему. Их ведёт их царь, Эгорхан, их царь вместе с ними. А где твой Рогатый Царь? Он так и не показался из своего дворца. Эльфы гибнут тысячами, а его могучих чар всё не видно. Уленвари, несчастное вы брошенное племя.

Хобгоблин ушёл, а эльф остался с осознанием горькой правоты предателя. Если бы Рогатый Царь вступил в бой, если бы призвал свой великий Дар, сама реальность обратилась бы против врага. Но его не было.

– О Матерь Древ, – шептал Эгорхан, – если бы я только мог вырваться, если бы я только мог…

Но древнее божество не слышало его в этот тёмный час, как не слышало и многие разы прежде. Великий Сорокопут оставался подвешенным, его кровь капала на почерневшие доски, а палачи то и дело возвращались к делу. Когда они наконец устали, убрались к дальней стенке чтобы перевести дух и поесть, покрытый ранами, истощённый эльф протяжно застонал.

– Кто угодно… любая сила, которая слышит меня… любая сила, которая неравнодушна… помоги мне! Я заплачу цену, только помоги мне выбраться отсюда… заплачу… любую цену!

Когда псоглавы захватили его, лишили всего: оружия, доспехов, одежды. Лишь кольцо они не смогли забрать, потому что оно спряталось под кожу. Потом, когда палачи взялись за работу, эльф чувствовал, как артефакт медленно перемещается по его жилам, прячась от ножей. Возможно, он до сих пор не сошёл с ума от боли, лишь потому что оно забирало часть себе, как делало с гневом, тоской и ненавистью. В последнее время кольцо пригрелось на сердце Эгорхана, куда псоглавы ещё не добрались, оно затаилось и ждало, пока наконец не трепыхнулось.

– Любая сила, – стонал древний.

Палачи отвлеклись от еды, зарычали на пленника, мешающего им отдыхать, а тот вдруг дёрнулся от неожиданности.

– Иные оставили тебя, Эгорхан Ойнлих, – прозвучал шепоток из самого тёмного угла, – но мы всегда были рядом. Ты призвал нас, Эгорхан Ойнлих, и мы пришли. Дом Ворона уже здесь.

Стремительная расплывчатая тень метнулась к псоглавам и распорола им глотки прежде чем твари успели даже вскрикнуть. Другие тени, две, три, медленно приблизились.

– Мы вынесем тебя отсюда, Эгорхан Ойнлих, не беспокойся ни о чём. А пока спи.

Какой-то порошок был брошен ему в лицо, и эльф потерял сознание.

///

В месте, где Эгорхан проснулся, было очень темно, однако, не полностью. Оно походило на большое переплетение длинных чёрных прутьев, паутины и чёрного пуха, будто гнездо гигантского ремеза. Эльф лежал на подстилке из сухих листьев и хвои, со свода медленно падала пыль.

Он привстал и сразу обнаружил, что истерзанное его тело не болит. Удивление было оглушительным. Ещё Эгорхан обнаружил, что не один. На полу, в небольшом отдалении от ложа, стояли на коленях… эльфы? Тонкие фигуры их теперь выглядели чёткими, тела были наги, но кожу покрывала какая-то чёрная краска, поглощавшая свет, лишь бледные лица белели. Эгорхан заметил, что кончики ушей этих эльфов были срезаны, что на их пальцах когти, а меж ног у каждого лежала маска с длинным вороновым клювом; из чёрных косиц торчало много вороновых перьев.

– Господин пробудился, – провозгласила женщина-эльф неопределённого возраста. – Дом Ворона приветствует тебя.

Эгорхан сглотнул, ему хотелось пить. Он некоторое время изучал этих гротескных существ, пытался привыкнуть к их виду, но быстро сдался.

– Кто вы такие?

– Мы…

– «Дом Ворона» – это не ответ.

– Но больше нечего сказать, – женщина-эльф чуть склонила голову в одну сторону, затем в другую. – Имён нет. Воспоминаний… почти нет. Мы – дом Ворона, и мы пришли на помощь, как было обещано. Ты не потерял дар.

Эгорхан посмотрел на свою руку, но кольца на привычном месте не нашёл. Оно всё ещё было рядом с сердцем, и отчего-то эльф знал, что некогда зелёный оникс почти полностью почернел. Осталась единственная тонкая жилка.

– Тогда ответьте мне, зачем вы здесь? Зачем я здесь? Что вам от меня надо и что вы потребуете взамен?

Женщина, казалось, задумалась.

– Мы… пришли… потому что так пожелала Тьма, господин. Она выбрала тебя, а мы должны тебе помочь.

– В чём? Для чего я понадобился… Тьме?

– Мы не знаем. Дом Ворона лишь следил и ждал. Кольцо сказало нам, что ты готов, и мы прявились. Распоряжайся нами на своё усмотрение.

Глаза древнего эльфа сузились.

– Я должен поверить в это?

Трое из дома Ворона поднесли руки к горлу, вонзили когти и разорвали собственную плоть. Три истекающих тёмной жижей тела повалились на пол.

– Скольких из нас будет достаточно, чтобы доказать полное самоотречение и жертвенность, господин? Мы не боимся смерти и не имеет корыстных намерений.

Эгорхан Ойнлих увидел своё отражение в расползавшейся луже.

– Допустим, – сказал он. – Мне нужно подумать.

Тёмные терпеливо ждали, пока Великий Сорокопут изучал собственное тело. Раны были затянуты, утраченные куски вернулись на место, но шрамы свидетельствовали о пережитом.

– Расскажите мне, как идёт война?

Он спросил и тут же пожалел, ибо каждое слово предателя подтвердилось. Враг наступал на Аскариат, медленно, но неуклонно. Королева переправила мирное население в Вадаэнтир и теперь собирала силы для защиты священного ясеня. Её сыновья вели стремительную войну, ослабляя захватчиков, но тех были несметные полчища, вооружённые топорами и огнём.

– Что известно о доме Сорокопута?

– Погиб в Закатной Крепи. После падения Тёрна остались только ничтожные крохи, и никто не знает о судьбе твоих сыновей и дочери.

Эгорхан сжал кулаки, костяшки хрустнули и побелели.

– Моя жена?

– Об айонне Мелитиль ничего неизвестно, господин, вероятно, она погибла в Закатной Крепи вместе с богодревом.

Он издал тихий стон.

– Рогатый Царь?!

– Не появлялся с начала затворничества.

– Где он?! – взорвался Эгорхан и вскочил. – Где?! Что он делает, пока враг топчется посреди его дома, сносит стены, выбивает окна и двери, мучает его семью?! Где он?!

Тёмные хранили молчание, только на худых лицах проявились некие подобия улыбок.

– Вы можете… доставить меня в столицу? Доставить раньше, чем псоглавы осадят её?

Женщина задумалась ненадолго.

– Мы сможем.

– Тогда выступим немедленно!

– Да, господин. Но сначала забери то, что принадлежит тебе по праву.

Один из эльфов приблизился на полусогнутых. Он положил к ногам Эгорхана Ойнлиха Травяного Ужа в родных ножнах и с целой перевязью.

– Мы выкрали его из шатра, когда забрали тебя. Мы поступили правильно?

Древний поднял меч обнажил волнистый зелёный клинок на две трети, взглянул в собственные глаза сквозь отражение.

– Да.

///

Зима была на исходе, но ещё цеплялась за власть.

Эльфы дома Ворона путешествовали по тайным, известным лишь им тропам, умело «исчезали» даже на фоне белого снега. Эгорхану не единожды пришлось следовать за ними внутрь хорошо спрятанных пещерок и лезть по глубоким норам словно червю. Те всегда были сквозными и, миновав зловонье сырости, Велики Сорокопут выбирался с обратной стороны, однако, уже совсем в другом месте леса, за много часов и дней от входа.

– Какая это магия? – спросил он.

– Это не магия, господин, – ответила женщина-эльф, приподняв свою маску, – это области извечной Тьмы. Если есть место, в котором никто и никогда не зажигал свет, будь то пещера или нора, мы может попасть через это место в другое такое же.

– А если занести в пещеру факел?

– Она станет обычной.

– И никаких заклинаний? Ни один чародей не догадается… невероятно.

За неполный день отряд преодолел огромное расстояние и добрался до окрестностей столицы.

Аскариат сильно изменился. Его внешнюю крепостную стену, построенную на основе древнего кромлеха, теперь огибала вторая, выращенная из железных деревьев, неописуемо высокая и, что важнее, – толстая. Друиды создали вокруг столицы едва ли не скальный хребет, который щетинился длинными шипами. Те торчали и из земли, острые, блестящие маслянистым ядом. Чтобы вражеская пехота не смогла расчистить дорогу штурмовым зверям, был выращен живой лабиринт, полный чудовищ и магии. Надо всем этим возвышался царственный ясень, богодрево, древобог, душа лесов. Его могучие, голые по зиме ветви держали на себе улицы верхнего города и, собственно, королевский дворец.

– Я хочу попасть внутрь, – сказал Эгорхан. – Сможете меня провести?

– С величайшей осторожностью, господин, сможем.

– Тогда ведите.

Они были непревзойдёнными лазутчиками. Эгорхан видел, как тёмные эльфы передвигались по отвесным поверхностям ровно пауки, как прятались в любой тени, как бесшумно бегали, прыгали, и расчищали путь от лишних глаз. Так они проникли внутрь королевского дворца, где из полов росли живые травы и цветы, где из стен протягивались ясеневые ветви, на которых пели птицы.

На страже королевских покоев стояли два лаушани; их головы были увенчаны лосиными рогами, а ноги, – раздвоенными копытами, по коже, где её не скрывала шерсть, тянулись ритуальные татуировки.

– Одолеть их мы не в силах, господин, – зашептала предводительница Воронов, – но можем занять, чтобы вы добрались до короля.

Эгорхан Ойнлих подумал с горечью, что всё, предпринятое сегодня, можно назвать лишь одним словом: «измена». Он считается погибшим, скрывает от престола правду, проникает во дворец словно тать, а теперь намеревается презреть волю Рогатого Царя и нарушить его уединение. Для этого придётся напасть на лаушани, – совершить сакральное преступление. Но что делать, если Великий Сорокопут уже давно не верил своей венценосной сестре, которая спелась с человеческими волшебниками?

– Вперёд, – приказал он.

Безымянная оскалила мелкие, острые и совершенно чёрные зубы, надвинула маску и махнула остальным. Тёмные эльфы перелезли на стены, поднялись к своду и направились к стражам. В последний миг лаушани что-то почувствовали, они стали озираться, принюхиваться, настороженно перехватили посохи, но удар сверху оказался неожиданным. Тонкие чёрные фигуры облепили гигантов и те заметались, пытаясь сорвать их с себя.

Эгорхан проскользнул мимо, подобрался к вратам и толкнул резные створки. Оказавшись за ними, он обнажил меч и осторожно двинулся по траве сквозь несколько обширных залов. Сейчас ему осталось бояться лишь встречи с сестрой и её сторожевыми рысями, но пока что удача благоволила. Поиски привели в спаленный покой… в свалку, где почивала королева Цеолантис. Всюду были разбросаны её наряды и драгоценности, слуги, вероятно, позабыли дорогу сюда. Рогатого Царя Эгорхан так и не встретил.

Он приблизился к единственной ещё не открытой двери, что находилась тут же, в спальне, и выглядела необычно, – не выступала и не тонула в стене, её, похоже, нарисовали скупым контуром и… заперли на множество чародейских замков. Когда эльф приблизился, плавные линии плетений стали светиться от гурханы. Всё складывалось куда как дурно, ведь он не обладал ни талантом, ни могуществом истинного чародея чтобы открыть эту дверь.

– И как же теперь… – пробормотал Эгорхан.

Кольцо шевельнулось в груди, кольнуло, и он ощутил, как от сердца по жилам протянулась тонкая нить. Она преодолела путь через левую руку и из указательного пальца высунулся крошечный, меньше занозы, чёрный шип. Действуя по наитию, Эгорхан коснулся им зачарованной двери и отпрянул, когда по ней стала растекаться чернота. Процесс был ни быстрым, ни медленным, нечто тягучее и живое заполняло собой проём, поглощая магические линии. Дверь раскрошилась в чёрный порошок и путь оказался открыт.

– Какая великая сила. – Эгорхан посмотрел на свой палец, приложил ладонь к груди, слушая сердцебиение. – И какая страшная.

Ему открылся проход, чьи стены состояли из перекрученных волокон; в нос ударил сильный запах древесного сока и самой живой древесины. Мякоть великого ясеня, вот, что это было, его бессмертное нутро. Но откуда она здесь, если всё это должно находиться глубоко в сердцевине ствола, под защитой твердокаменной коры? Не придумав достойного объяснения, эльф всё же двинулся по узкому извилистому ходу.

Вопреки ожиданиям не было ловушек или засад, он прошёл беспрепятственно и оказался в… скорее пространстве, нежели помещении. Вокруг распростёрся таинственный мрак, схваченный потолком и полом, походившими на безукоризненные стеклянные глади. В потолке среди небесной черноты сияли звёзды, а под полом раскинулась картина земель с необъятной высоты. Эгорхан словно оказался выше облаков. Верх и низ пространства связывали тонкие линии света; казалось, что он был жидким и бесконечно стекал с потолка на пол.

Эгорхан не слышал эха собственных шагов, и вокруг не было достойных ориентиров, он бродил от столба к столбу, ища того, чего не мог найти. Разумеется, Рогатый Царь и не желал, чтобы его уединение было нарушено. Так как же… кольцо встрепенулось в груди, ощущение было неприятным, давящим, но эльф понял, что подарок дома Ворона подталкивал его в определённом направлении. Не имея особого выбора, он двинулся туда и через время заметил, что один из столбов был толще иных. Сначала он решил, что это обман зрения, но оказалось иначе, – с каждым шагом выбранный столб утолщался. Это был уже не ручеёк, а целый светопад, бесшумно извергавшийся на пол, и в основании его парила небольшая тёмная фигура.

Сердце Эгорхана забилось быстрее, он побежал. В голове метались мысли о наказании за ослушание, его наверняка обвинят в измене, но как же на это было плевать теперь! Главное, что он вновь увидит владыку лесов, расскажет ему о беде, а дальше, пускай Арнадон делает что хочет, казнит или отправляет в первую шеренгу без доспехов! Главное, – что он будет знать и придёт уленвари на помощь!

Эгорхан нёсся ветром, он ещё недостаточно чётко видел, но уже уверился, что тёмная фигура принадлежала Рогатому Царю: величественная стать, твёрдые черты, рога-ветви, растущие из короны. Это он! Мудрец, чародей, вождь и освободитель! Эгорхан подбежал к основанию световой колонны, глядя на Арнадона широко распахнутыми глазами, а когда они привыкли к свету, разглядел… и содрогнулся всем телом; остановился, будто натолкнулся на незримую стену, остолбенел.

Это был Рогатый Царь, он парил, раскинув руки, окружённый бурлящей энергией, сложнейшими плетениями, которые уносились по светопаду вверх, перетекали на ночное небо и вцеплялись в комету словно охотничьи звери. Они тянули её красное тело назад, распадаясьот натуги, но на смену «погибшим» приходили другие. Комета ползла медленно, через силу, а Рогатый Царь посылал против неё всё новые заклинания. Его благородное лицо исхудало, под сомкнутыми веками полыхал индиговый огонь магии, вены пылали.

Но этого Эгорхан Ойнлих не замечал, потому что всю его сущность поглотило иное зрелище, – волосы Арнадона всегда имели цвет воронова крыла, но теперь оскорбляли яркой своей краснотой. Красный, – цвет истинного, чистокровного илувари, высшего эльфа, господина, поработителя, далийца.

Память о тысячелетиях свободы пошла трещинами, воспоминания неслись в голове Эгорхана, чья жизнь рушилась; всё, что он твёрдо знал, выворачивалось наизнанку. Правда оказалась такой простой, такой естественной… а он давал водить себя за нос веками! Лицо эльфа исказилось гримасой боли, но изо рта донёсся смех, громкий и плачущий. Эгорхан смеялся над собственной глупостью, над собственным убожеством, которое не давало ему прозреть. Он ведь верил, всегда верил… Последняя частичка зелени исчезла, ониксовое кольцо сделалось чёрным.

Эгорхана ударил по светопаду Травяным Ужом, сопротивление отшвырнуло его назад. Эльф зарычал и повторил атаку; удар за ударом отскакивали от непроницаемого света, и чем сильнее он сёк, тем сильнее был отпор. Появление сестры за спиной Великий Сорокопут почувствовал. Он обернулся к ней и Цеолантис вскрикнула, – впервые со дня смерти Диадальмы в глазах брата стояли слёзы. Вены и артерии Эгорхана вздулись и потемнели, чёрный рот кривился в страшной улыбке.

– Ловко вы меня, сестрица!

Она была в цветах зимы, белая ткань поверх доспехов тонкой работы, белое лицо с лихорадочным румянцем, испуганная до умопомрачения, посох в руках дрожал.

– Но я и сам хорош, так долго позволял делать из себя дурака! Шута! Пускал слюни как верный пёс, заглядывая хозяину в рот! Думал, что живу в доме свободных, а от старого хозяина так и не убежал!

– Эгорхан, – плачущим голосом произнесла королева, – послушай…

– Нет уж! Я достаточно слушал вас! Ты погляди на его стать! Я всегда восхищался им, ни на миг не допускал сомнений! Величественный уленвари, гордость нашей расы… но правда оказалась проще, – я восхищался статью илувари, статью господ, которые ходили по нам как по грязи тысячелетиями! Господ, которых я и по сей день ненавижу до дрожи в поджилках! Все эти эпохи нас вёл один из них, Цеолантис! Я думал, что мы освободились, но все эти эпохи нас вёл тот, кто родился для правления рабами! Всё так очевидно, и, всё же, я был рад обманываться!

– Послушай же! Он несёт на плечах непосильную ношу…

– Знаешь ли ты, сестра, что это значит? – Смех, которым он тихо давился промеж фраз, утих; слёзы остановились, а глаза стали чёрными как безлунная ночь. – Мы так и не освободились. – Лицо Великого Сорокопута превратилось в уродливую маску. – А ты – шлюха высокородных, сестрица. Хозяйская подстилка.

– Эгорхан, послушай, это…

– И все ваши дети, – грязнокровные выродки! – рычал древний эльф, наступая с мечом в руках. – Когда я закончу с тобой, убью его! А когда выйду отсюда, оглашу этот грязный секрет всем эльфам западного мира! Я своими руками вырву сердца ваших ублюдков! Я убью их детей! И детей их детей! Я выкорчую семя господ из земли свободных уленвари, сестра! Только тогда! Только! Тогда! Мы станем по-настоящему свободными!!!

Последние слова он проревел, бросаясь на королеву. Её сторожевые рыси метнулись навстречу, но Травяной Уж в изящном пируэте обезглавил одну кошку и тут же перерубил вторую поперёк туловища, – приёмы, отточенные тысячелетиями, не знали себе равных. Эльф налетел на сестру, Цеолантис вскинула руки, создавая перед собой волшебный щит, и Эгорхан забился об него в неистовом безумии. Он сыпал ударами, клинок завывал и пронзительно звенел, а королева отступала. Для неё всё это было воплотившимся кошмаром, великая чародейка до ужаса боялась братнина гнева, боялась с раннего детства, и спустя эпохи этот страх лишь возрос. Она отступала, пытаясь сплести ещё хоть одно заклинание, что-то сделать, но Эгорхан лишал её воли.

От удара, который разбил щит, Травяной Уж треснул, а от следующего – о посох королевы – он сломался, но и её оружие дало трещину. Эгорхан повалил сестру на пол и вцепился в горло, его пальцы были твёрже стали, грозили раздавить трахею, сломать шейные позвонки. Древний шипел и сопел, его лицо стало напоминать морду чудовища. Жертва сучила ногами по полу, её глаза лезли из орбит, губы синели, а сердце вырывалось из груди, Цеолантис мысленно кричала, взывая о помощи.

Безмятежное лицо Арнадона дрогнуло. Медленно и тяжело, выбираясь из глубочайшего забвения, Рогатый Царь зашевелился. Его поза изменилась, поток энергии, уносившейся в звёздное небо, стал тоньше, а потом и вовсе иссяк. Поднялись свинцовые веки, и глаза долго следили за безобразной сценой, пока в них, наконец, не родилось понимания. Великий чародей мгновенно выбрался из колонны, одним движением сорвал Эгорхана Ойнлиха с королевы и, держа за грудки, поднял перед собой.

– Мы разбудили тебя, государь? – прохрипело существо, роняя нити чёрной, тягучей слюны. – Прости! Пощади!

Оно улыбнулось безумно, и попыталось вонзить зубы Арнадону в запястье. Рогатый Царь силой мысли распахнул окно портала и швырнул чудовище туда. Портал закрылся.

– Цеолантис!

Высший эльф опустился на колени рядом с женой, горло той превращалось в чёрный синяк, по заплаканному лицу ручьями текли слёзы, она хрипела и харкала, не в силах произнести даже слово. Он коснулся любимой и немедля всё поправил.

– Арнадон!

Тонкие руки обвили шею короля эльфов и тот с нежностью обнял супругу, она прижалась лицом к его груди и разрыдалась, он гладил её, убаюкивал горе.

– Прости меня, любимая.

– Он обезумел! – рыдала королева. – Я думала… мы думали, что он погиб… А он…

– Узнал правду, и Тьма поглотила его, – отвечал супруг, спокойный, но искренне горюющий. – Мне так жаль, прости.

Арнадон ласково гладил Цеолантис, пока та, наконец, не отстранилась, чтобы впервые за почти двадцать лет рассмотреть любимое лицо, усталое и худое.

Над головой Рогатого Царя, по ночным небесам тянулся алый червь кометы. Бледные губы королевы задрожали, брови выгнулись, ужас вернулся во взгляд.

– Твоя миссия…

– Провалена.

– Теперь они…

– Явятся раньше.

– Что же нам…

– Время покажет.

– Но как же…

– Я не мог позволить ему убить тебя.

– О Эгорхан…

– Мы оплачем его позже. Что происходит?

Королева постаралась утереть слёзы, привести в порядок растрепавшиеся волосы, ей нужно было прийти в себя.

– Война, Арнадон, враг скоро будет под нашими стенами.

– Ещё увидим. – Рогатый Царь поднялся с женой на руках, но через несколько шагов опять опустился на колени. – Прости… кажется, мне нужно немного передохнуть… я замедлял их столько лет подряд… вымотался.

///

Портал, через который Эгорхана вышвырнули, вёл наружу дворца, в пустое пространство среди кроны. Эльф материализовался в воздухе и ринулся навстречу земле. Он рухнул на улицы нижнего города, пробив собой крышу и два яруса одного из домов. От тела осталось немногое, оно было расплёскано по чьему-то оставленному жилищу, совершенно сломанное, однако, ещё не мёртвое. Его сосуд разбился вдребезги, но разум и душа держались за осколки, не желая уходить за Кромку.

Так и лежал немёртвый мертвец, пока рядом не появилась гибкая тощая фигура, измазанная угольной пылью. Она склонилась над останками Эгорхана, приподняла воронью маску.

– Какой поразительно сильный гнев, – пробормотала безымянная. – Вижу, что привлекло Тьму… Посмотри на себя! Это ты, Эгорхан Ойнлих, разбитый и уничтоженный! Твоего дома нет, твоей семьи нет, у тебя никого не осталось в целом мире. Тебя предали, как предали Тьму, и она готова указать тебе путь отмщения. Готов ли ты пройти по нем? Защитить всё, что ты когда-либо любил?

Всем своим естеством, всем, что осталось от души, тела и разума, эльф попытался выразить согласие, ведь его гнев продолжал гореть.

– Хорошо, – тёмная оскалилась, – тогда иди!

Уничтоженное тело стало собираться воедино, каждая капля, каждый кусочек, каждый осколок, все до единой частицы стекались и объединялись, чтобы в конце он, Эгорхан Ойнлих, смог восстать.

Древний посмотрел на свои руки, тонкие, чёрные, увенчанные когтями, ощупал своё нагое тело, поглощавшее свет, хотел прикоснуться к лицу, но не стал. Вместо этого он потянулся к ушам и срезал их острые кончики. Так было надо, так было правильно.

Проводница поклонилась и протянула ему свою маску, но получила отказ. Эгорхан всю жизнь был Сорокопутом и это останется неизменным. Восставший и обновлённый он вышел из чужого дома, зашагал к великому ясеню. Тёмный эльф не прятался, и не лез на глаза, он просто шёл по улицам, чьих жителей переселили подальше от войны.

Эгорхан обнаружил новые возможности, которыми наделяла Тьма, – его руки могли обращаться длинными побегами, колючей лозой, что пробивала сталь и рвала плоть. В сердце тлел гнев, а если на глаза попадалось живое существо, тёмный огонь становился невыносимо горячим, тогда эльф нападал. Жизни соплеменников потеряли для него священность, лоза прорастала в них и разрывала. С каждой отобранной жизнью Эгорхан чувствовал себя немного лучше, двигался быстрее, легче, дышал глубже.

В корнях великого ясеня росли рощи ясеней обычных, малых, крохотных как поросль клевера у подножья взрослого дерева. В одном месте ясеневый лес обступал берега озерца. Место было охвачено паутиной сложных чар, которые сплёл сам Рогатый Царь, заклинанием лжи и обмана, скрывавшим путь к тайне. Оно опиралось на принцип общеизвестного секрета, – чем больше эльфов знали о существовании тайны, тем сложнее было найти к ней путь. Но Эгорхан уже бывал здесь, его посвятили в суть и провели по тропе, отмеченной незримыми знаками, чтобы чары не смогли заморочить голову. Вскоре он вышел ко входу в небольшую пещеру, прямо под одним из громадных корней. Дыра в земле неподалёку от берега; по бокам от неё высились каменные пьедесталы, на правом сидела статуя лисы, на левом, – барсука.

Когда Эгорхан приблизился, глаза статуй ожили потусторонним светом, из каменных оболочек вышли духи-хранители, приставленные стеречь вход тысячи лет назад. Их нематериальные тела преградили путь и нависли над нежеланным гостем, а тот пошире раскрыл рот. Наружу выплеснулась чёрная паутина, вязкой сетью она охватила стражей и стала убираться обратно. Лиса и барсук бились отчаянно, выли и рычали, но прочность паутины зависела от силы тёмных чувств, а гнев Эгорхана Ойнлиха был бесконечен. Тьма поглотила духов целиком, каменные статуи растрескались и пали с пьедесталов.

Тёмный эльф молча шагнул под землю, узкая лестницы холодила ступни, воздух пах сыростью. Эгорхан двигался под корнями великого ясеня, сквозь запутанный лабиринт, освещённый только волшебными огоньками, погибавшими, когда он приближался. Клокочущее чёрное сердце провело безошибочно, на самое дно, в небольшую круглую залу со стенами, исписанными древнейшей, примитивной живописью.

Там стоял Алтарь Алтарей, Колыбель Богов, – грубый, светло-серый камень, неровный куб, украшенный резьбой по всем бокам, треснувший, со сбитыми углами и тёмным, несмываемым пятном в самой середине верхней плоскости. Придание гласило, что здесь, на этом камне, когда ясень был ещё молод, рождались и получали имена самые первые боги Валемара, такие как Хорн или Йеггарии, почти забытые ныне.

Эгорхан Ойнлих молча приблизился, замер на несколько тягучих ударов сердца, и, наконец, коснулся холодной поверхности. С рук на алтарь потекла, жадно захватывая пространство, Тьма, и тысячи мёртвых богов кричали из неё: «Мы вернулись домой!»

///

Поддерживаемый хрупкой супругой, Арнадон вышел из королевских покоев. Высокородные эльфы кланялись владыке лесов, скрывая выражения неимоверного облегчения на лицах. Времена настали тёмные, основа эльфийского могущества – их волшебство – изменяла им, и положение Лонтиля становилось всё более тяжёлым. Великий Сорокопут сложил голову, Вечный Принц не мог остановить врага до подходов к столице и в этот час возвращение монарха из затворничества было ответом на молитвы многих.

Полководцы описали Арнадону положение дел, показали диспозицию, доклады разведки, представили свой план обороны; в это время вестовые неслись к его сыновьям, заодно разнося благую весть: Рогатый Царь вернулся!

Гильдарион Алтуан, как только получил послание, оставил полевую ставку, и провесил портал к следующему из братьев, повторяя это, он собрал всех и с ними перенёсся в Аскариат. Принцы явились на военный совет, поклонились отцу.

– Мы готовы исполнять твою волю, государь, веди нас!

Арнадон Освободитель улыбнулся. Он выглядел предельно усталым, осунувшимся, только глаза по-прежнему излучали силу.

– Мне нечего добавить либо убавить. Вы проявили себя с лучшей стороны, благородные владыки. Единственное: хочу сей же час почтить память брата моей жены. Эгорхан принёс великую жертву, он и его дом спасли армию Лонтиля, спасли всех нас. Именно таким он войдёт в историю и будет служить вечным примером для грядущих поколений. Именно таким мы его запомним. Когда враг придёт, мы сокрушим его и погоним прочь с именем Эгорхана Ойнлиха на устах! – Арнадон поднял открытую ладонь. – За Великого Сорокопута!

Князья и чародей повторили жест в едином порыве и под сводами залы разнеслось имя павшего героя. Стоило этому свершиться, как древний великий ясень, бог-древо, и душа Лонтильских лесов, качнулся. Где-то глубоко внутри, под его корнями, раздался многоголосый рёв, и все чародеи, связанные с Астралом, все друиды, способные слушать голос природы, схватились за головы. Царь-Ясень стонал!

Дрожь нарастала, голос дерева крепчал, вибрировал в астральных телах причинял мучительную боль. Тяжелее всех было друидам, лаушани и айоннам, – они кровоточили из глаз и ушей, раздирали свои лица, бились в припадках и крушили всё вокруг. Рогатый Царь застыл с выражением ужаса на лице, его глаза смотрели в одну точку, пока разум спускался в глубину подземелий, к хранилищу, о котором знали все, но которое нельзя было найти. Он заглянул в покои Алтаря Алтарей, вздрогнул и вернулся обратно.

– УСЛЫШЬТЕ МЕНЯ!!! – Голос Арнадона перекрыл творящийся хаос и оградил всех от страданий божественного древа. – У меня один приказ для всех вас: настройте портал на Вадаэнтир и выводите армию! Выводите всех! В городе не должно остаться ни единой живой души! Все из вас, способные распахивать порталы, должны немедленно помочь в эвакуации! Приступайте! Столица должна опустеть!

Никто не посмел даже задуматься, асхары бросались к своим войскам, чародеи с друидами помогали друг другу, малые божества леса, духи, представители союзников, – все начали исполнять волю Рогатого Царя неотложно. Сам он обратился к старшему из сыновей:

– Отправляйся к летучим отрядам, собери их всех, всех до последнего эльфа и не-эльфа и уводи на юг!

Гильдарион Алтуан жаждал спросить о сути происходящего, но не смел медлить даже мгновения. Он распахнул портал и ушёл сквозь него, забрав младших братьев. В считаные удары сердца зала опустела, лишь Арнадон и поражённая Цеолантис остались. Королева подступила к супругу, глядя снизу-вверх, чтобы услышать одно имя:

– Эгорхан.

Она закрыла рот обеими ладонями, чтобы не закричать.

– Столица потеряна, любовь моя… – Никогда ещё Арнадон не походил на покойника так сильно, как в тот миг, казалось, бессмертный владыка мог испустить дух прямо сейчас. – И Лонтиль, вероятно тоже. Идём, я смогу переправить тысячи солдат, прежде чем скверна захватит город, и прослежу, чтобы ты…

– Я тоже помогу переправлять солдат, – ответила Цеолантис, – мы будем вместе отныне, пообещай мне, мой царь!

Его скорбный взгляд на несколько мгновений осветился любовью.

– Отныне и вовек, моя королева.

* * *

Архгрра’Храгр, великий каган шхаур’харрахов, восседал на троне перед шатром, воздвигнутым на спине зверь-горы. Он привёл несметную армию в недостижимые дали, одержал бесчисленные победы и убил тьмы врагов, чтобы оказаться сегодня здесь. Архгрра’Храгр сделал больше, чем все его предки вместе взятые, скоро он вернёт шхаур’харрахам утраченный дом. Руки великого кагана подрагивали от нетерпения. Скоро, совсем скоро зверь-гора проломит стены Аскариата, повалит величайшее из деревьев, и обнажит священный камень, да! Алтарь Алтарей! То, чего жаждут Рогатые Владыки! То, на чём завязаны чары, не пускающие их обратно в восточные леса! Когда это произойдёт, он, Архгрра’Храгр, покажет этим кровожадным божкам, где та нога, которую нужно целовать ради милости!

К трону подполз слуга, сообщивший, что на зверь-гору забрался вождь волчьих всадников и теперь просить соизволения предстать пред очи великого кагана.

– Сюда его.

Хобгоблины оказались полезными союзниками, они знали, чего ожидать от эльфов, храбро сражались, несли службу передовых разведывательных отрядов, после того как враг выбил большинство каганатских всадников. И пускай их старший, Зуни, был настолько уродлив, что Архгрра’Храгра тошнило, каждый раз при виде его плоского лица, великий каган привечал хобгоблина.

Недавно союзники доложили, что в столице произошло что-то странное. Что именно, – они не знали. Но багряные жрецы тоже скулили над своими кровавыми алтарями. Архгрра’Храгру не терпелось достичь Аскариата, но пока он не поймёт, что произошло войска не двинутся с места.

Хобгоблин Зуни пришёл и опустился на колени близ подножья трона, поклонился, коснувшись лбом цветастого ковра, ему была оказана честь передвигаться на ногах в присутствии кагана. Архгрра’Храгр протянул хобгоблину пиалу с горячей похлёбкой, которую тот принял обеими руками. Понимал ли чужак, какую невероятную честь ему оказывали? Знал ли, что любой тудун вырвал бы себе один глаз, чтобы получить пиалу из рук великого кагана? Едва ли. Но да какая разница, пока он оказанной чести соответствовал?

– Говори, – велел Архгрра’Храгр, когда Зуни отпил жирного бульона и облизнулся.

– Непонятное творится, мой господин, – начал тот хрипло. – За… за… пусто… за-пус-те-ни-е.

– Говори яснее.

– М-м-м, – Зуни быстро постигал благородный язык шхаур’харрахов, но порой ещё затруднялся. – Эльфы пропали. Все. И другие тоже. Все пропали. Мы пат-рули-ру-ем. Мы подбираемся ближе к городу, но там… м-м-м… там, где должны быть засады, их нет. Где должны быть тайные наблюдатели, их нет. Мы осмелели, поскакали совсем близко, мы видели стены города. А эльфов – нет.

Великий каган почесал себя за ухом, его гнутая морда пошла морщинами.

– Ловушка.

– Не похоже. Что-то… что-то странное случилось… город выглядит… странно. Как будто его забросили много лет назад.

– Ты говорил, что никогда прежде не видел столицу своими глазами. Откуда тебе знать, как она должна выглядеть?

Хобгоблин задумался надолго, подбирая слова.

– Господин, ты отличишь живое дерево от мёртвого?

– Да.

– Я тоже отличаю живое от мёртвого. Аскариат мёртв. Скажу тебе ещё, – само великое дерево мертво. Не потому, что листьев нет, оно просто мертво. Видно по коре, трещинам… Там… всё странно. Там… всё выцвело, будто цвета умерли. Даже белый снег не такой… белый. Будто вся жизнь ушла из того места.

Пришёл черёд великому кагану задуматься. Он взвешивал, смотрел и так, и эдак, время от времени скалился, глядя в сторону дерева, огромного как гора.

– Вот что, Зуни, я отправлю с вами отряд моих доверенных воинов. Подведите их так близко, как только возможно. Когда они вернутся, я решу.

Это могло показаться оскорбительным, но сейчас, когда слишком многое стояло на кону, на последних шагах к вожделенной цели, Архгрра’Храгр не желал совершать ошибок. Сколь бы полезным ни был Зуни, прежде всего великий каган доверял соплеменникам.

Сказанное было сделано, владыка терпеливо ждал возвращения разведчиков, а когда к подножью его трона подполз командир отряда, навострил уши.

– Мы были внутри города, о великий каган.

– Внутри?!

– Да, о великий каган. Внешние стены очень толсты, но они… как будто разрушены корнями. Корни великого дерева вспучились и сломали стены, много трещин шириной с ворота. Мы были внутри, скакали по… руинам. Шипы растут из земли, корни разрушили многие улицы, дворцы, обезобразили город. Внутри всё… блеклое. Мёртвое. Запустение, о великий каган. А гигантские волшебные ворота погасли.

– А что говорят багряные жрецы? – прорычал Архгрра’Храгр.

Старший из упомянутых, разряженный в красные тряпки, скрывающий морду под золотой маской с рогами, сделал несколько неловких шагов.

– Эльфов нет рядом, о великий каган… Эльфов нет… но мы что-то чувствуем…

– Бесполезные отбросы! За что я вас кормлю?! Вон!

Отряды из тысяч разведчиков с топорами выдвинулись под стены Аскариата. Они расчищали землю от шипов, пока основная армия медленно приближалась. Всё указывало на то, что враг бежал, оставив город.

Архгрра’Храгр наконец поверил, что столицу ему просто отдали и не был против этого совершенно, однако, сам по себе Аскариат не имел особой ценности. Великий каган пришёл не ради города, а ради Алтаря Алтарей. Может ли быть, что эльфы забрали его с собой? Это возможно? Оставался один способ узнать, – свалить ясень и искать под ним, как было задумано!

– Вперёд, – приказал великий каган, – все зверь-горы – вперёд! Я хочу, чтобы это огромное мёртвое древо упало до заката!

Забили барабаны, армия откатилась, громадные зверь-горы тяжело зашагали вперёд. Сначала они сокрушат внешние стены, затем круг древних стен, которые хлипче, а потом величайшее из деревьев со стоном падёт, открывая свои тайны.

Но прежде чем три древних гиганта успели набрать скорость, земля загудела. По ней ринулись толстые трещины, разнёсся трубный глас. Никто не ведал языка, на котором он вещал, но смысл достигал каждого, – глас дрожал в костях живых, обращаясь к их испуганным душам.

– ТЫ ОПОЗДАЛ, СОБАЧИЙ ЦАРЬ, – молвил голос из-под земли, – КОЛЫБЕЛЬ БОГОВ ПОД НАДЁЖНОЙ ЗАЩИТОЙ. БЕГИ НАЗАД К СВОИМ ХОЗЯЕВАМ, И СКАЖИ, ЧТО НЕ УВИДАТЬ ИМ ОТЧЕГО ДОМА ЕЩЁ ТЫСЯЧИ ЛЕТ!!! ПОШЛИ ВОН, ПСЫ!!! ВОН!!!

Твердь задрожала сильнее, сквозь трещины стала подниматься густая чёрная смола, охватывавшая ноги ратников, а потом, под брюхом великого белого зверь-горы пророс закрученный стебель. Он пронзил брюхо, вырвался из спины, снося каганский шатёр, и ощетинился длинными шипами. Крик исполина убил несколько десятков тысяч шхаур’харрахов одномоментно, – все кости и органы в их телах взорвались.

В ушах кагана больно щёлкнуло, он оглох, покатился по коврам, лая и воя. Архгрра’Храгр поддался панике ненадолго, скоро зверь-гора умолк, а два других, развернувшись, бросились на север, давя войска. Тем не менее, стало возможно отдавать приказы.

Великий каган хватал своих тудунов и, надрываясь, кричал им в кровоточащие уши, пинал, швырял, кусал и полосовал кинжалом в спины, чтобы пошевеливались. Он слышал самого себя словно через толстый войлок, но суть всех приказов сводилась к тому, что армия должна отходить к предыдущему стойбищу. Все туда! Все до единого прочь от столицы!

Старший среди багряных жрецов набросился на владыку, размахивая посохом, указывая в сторону города; он что-то кричал, несомненно, упоминал Рогатых Господ и алтарь, что ещё он мог сказать, этот раб? Архгрра’Храгр всё понимал, но здесь и сейчас мог желать лишь скорейшего отступления. Поэтому он оставил свой кинжал в горле багряного жреца, а сам двинулся к подъёмникам. Нужно было поторапливаться, ибо, какое бы проклятье ни настигло это место, оно было невероятно опасным.

Когда он спустился на землю и сел на подведённого рагххрара, заметил, что происходило нечто странное. Смола, сочившаяся из трещин в земле, растекалась и, находя мёртвые тела, обволакивала их. Спустя считаные мгновения из неё поднимались существа, созданные словно из переплетений мёртвой древесины, – сухая кора вместо кожи, глазницы и пасти-дупла. Эти твари спешили к шхаур’харрахам чтобы ломать им кости и сбрасывать в смолу, откуда поднимались новые чудовища.

Поняв, что кошмар ещё только начинается, великий каган дал рагххрару плети и, пригнувшись к его шее, поскакал прочь. Сейчас он мог только молиться Кхрррай’Яю о спасении.

Примечания

1

96 м.

2

40 м.

3

Пегая кобыла (катормарский мор) – крайне заразное смертельное заболевание, вызывающее разрушение кровеносной системы, разжижение тканей внутренних органов, а через это – долгую мучительную смерть.

4

Небольшой отряд исключительных наёмников, исполняющих самые сложные поручения по всему миру; особая отличительная черта членов отряда: турмалиновая пуговица.

5

Красная сосна; особая порода хвойных деревьев, обладающих магическими свойствами; растёт только в местах с высоким магическим фоном и только вокруг другого магического растения – златосерда; имеет ядовитые иглы, драгоценную древесину и целебную смолу.

6

Высшая степень посвящения волшебника, уступающая только Абсалону; во времена расцвета магии, архимагистров были сотни, теперь не осталось ни одного официально известного.

7

Магия Света; один из редчайших магических даров, извлекающий силу из позитивного спектра энергий, в частности, из чистого яркого света; маги Света всегда славились как лучшие целители тел и душ, но их Искусство слишком напоминало божественные чудеса, отчего многие религии старались избавиться от люменомантов.

8

Священное дерево эльфов, дуб-великан с золотой листвой и корой цвета слоновой кости; растёт лишь в местах с мощной магической энергетикой; считается божеством леса.

9

Орден святого апостола Савла – монашеский орден Амлотианской Церкви, специализирующийся на борьбе с демонами Пекла.

10

Приблизительно 90 м.

11

Многозначный термин: хтонический змей, спящий на дне океана Наг; одно из божеств, которому поклоняются на архипелаге Аримеада.

12

Гроганская лига (устаревшая) – 1208 шагов (966 м.); вестеррайхская лига – 974 шага (780 м.).

13

Фоморы – морские эльфы; часть народа уленвари, отколовшаяся от основной массы и осевшая на Жемчужных островах; основали собственную воинственную культуру с богатейшими мореплавательскими традициями.

14

Ворарефилия – вид фетишизма, при котором человек получает удовольствие от фантазий быть съеденным или съесть другого человека.

15

Наивысший титул магического посвящения в Валемаре; может принадлежать только одному волшебнику, самому могущественному, богоравному владыке всех магических сил.

16

Артефакт, позволяющий сохранить внутри себя знания, память и целостную личность волшебника; аберляпии использовались магами древности и были распространены как советчики и магические дневники.

17

Искусственный интеллект, созданный магией; умеет воссоздавать мыслительный процесс, делать выводы, но не учиться; как правило не способен на эмоции.

18

Приблизительно 160 м.

19

В задницу (эльф.).

20

Маг, специализирующий на призыве сущностей и существ.

21

Веди нас (эльф.).

22

Эльфийский локоть составляет 60 см. Расстояние составляло приблизительно 520 м.

23

Около 4.5 м.

24

440 м.

25

Приблизительно 3.2 м. в высоту и 6.4 м. в длину.

26

Приблизительно 317 м.

27

Классическая боевая формация, состоящая из пяти магов, действующих на поле боя; как правило все члены боевой звезды знакомы с боевой магией, но среди них есть специалисты по призыву, исцелению и поиску.

28

Телекинезом.

29

Более 17 м.

30

Кадавр; существо, созданное из нескольких трупов, слепленных воедино и оживлённое с помощью некромантии; как правило обладает большой силой и прочностью.

31

Первый вампир Валемара, праотец и король всех вампиров; младший брат Зенраба Алого.

32

Эльфийский доспех различных конструкций; как правило это длиннополый халат (кольчужный, ламеллярный, кожаный, стёганый и т. д.) с латными элементами либо панцирем на груди.

33

Титул военного времени, который получает главнокомандующий объединённой армией Лонтиля.

34

Особые стрелы дома Сорокопута, которые, вонзаясь в тело врага, прорастают в него смертоносными колючими побегами, едва только почувствуют кровь.

35

Друиды, ощутившие особенно сильное призвание; перерождаются в огромных сатирообразных существ с лосиными чертами; великие воины и повелители духов, зверей, деревьев; часто служат телохранителями айонн.

36

В Вестеррайхе сложилась традиция называть великий город-храм Астергаце ещё и именем «Синрезар»; для большинства верующих эти названия тождественны. Однако же для местных существует чёткое разграничение: Астергаце – великий город в целом; Синрезар – малый город, укреплённый обособленный комплекс храмов, резиденция и главный оплот Папы Синрезарского. Постоянно проживать в Синрезаре могут лишь три категории людей: клирики, монахи, солдаты Церкви.

37

«Шах и мат» в стратегической настольной игре раджамауте.

38

Dominicus – Принадлежащий Богу (лат.).

39

4 000 м.

Content

Илья Крымов
Дракон Нерожденный

Пролог 1. На чужих берегах

Пролог 2. Во чреве Дикой земли

Пролог 3. Святая миссия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания