Zampolit

Пораженец

Глава 1

Лето 1910

— Артельными крестьянами в ходе беспорядков были разрушены и разграблены местные продовольственные магазины и запасы хлеба, купленные правительством, — отчитывал меня сидевший за столом.

Удивительное дело, российская власть вплоть до моего времени почему-то считала себя вправе приказывать учреждениям совсем не государственным. Не законы принимать, не налогами и льготами добиваться нужного, а вот именно приказывать — “Эй, ты! Ну-ка, быро встал и сделал тут хорошо!”

Вот и сейчас я с интересом разглядывал своего визави. Высокий лоб, твердый взгляд, человек, безусловно, смелый и волевой, самому помазаннику перечить не боится, но как дело доходит до тех, кого он считает нижестоящими, все равно нет-нет да и вылезет извечное “Я начальник, ты дурак”. Мог бы предложить старшему по возрасту присесть, но отчитывает из-за стола, будто подчиненного.

Ничего, есть у нас методы и на Костю Сапрыкина.

— Считаю своим долгом отметить, что вам подали неполные сведения. Вот, не соизволите ли ознакомиться, наша статистика начиная с 1904 года, — и я начал вынимать из сумки и раскладывать таблицы и графики на стоящем сбоку столе для совещаний, отчего хозяин кабинета хоть с недовольством, но был вынужден встать и подойти.

А ведь он молодой еще, сколько ему, сорок девять? Не пожил совсем. И не поживет, если будет так буром переть, сожрут, и не посмотрят на должность.

— Вот Калужская губерния, вот Московская, вот Нижегородская, — показывал я листы со столбиками данных и, что было гораздо более наглядным, графики и диаграммы. Тут вообще предпочитали все оформлять в виде заунывных таблиц, через которые приходилось продираться, ломая глаза, а тучи цифр частенько прятали суть. Инфографика делала пока первые шаги, и я ее сколько можно подстегивал — готовил презентации сам, обкатывал на домашних и соратниках и по результатам адаптировал под нынешнее восприятие. Получалось неплохо, во всяком случае, основная мысль, которую требовалось донести, была видна сразу.

— Вот сводные графики по уездам, как видите, наблюдаемая зависимость — чем больше охват артелями, тем меньше аграрных беспорядков. Служащие по министерству внутренних дел использовали данные без разбивки по уездам, отчего в некоторых отчетах возникала иллюзия влияния артелей на количество выступлений. И на этом основании запрещали многие артельные начинания.

— Насколько я мог разобраться в делах министерства, некоторые препятствия встретили те артели, которые были уличены в деятельности другого рода.

— По этим артелям есть дополнительная сводка. “Деятельность другого рода” это по преимуществу создание агрономических школ и распространение методической литературы, дозволенной министерством.

Собеседник неохотно взял пачку листов, пошуршал страницами и постепенно углубился в них, время от времени поджимая губы, отчего гуляли кончики знаменитых усов.

В наступившей паузе я рассматривал кабинет. А ничего так, скромненько, здоровенный письменный стол, лампа под тканевым абажуром, дальше, у стены — поставец с православным крестом, и все из темного дерева, нынче прямо мания делать и без того тяжеловесную мебель зрительно более массивной.

На столе непременный письменный прибор, бумаги, карандаши в стаканчике и… ножницы. Эта деталь вдруг примирила меня с начальственным поведением, никак не могу себе представить, чтобы в мое время человек такого ранга держал на столе степлер или там дырокол. Даже поначалу игравшие в демократов Роман Аркадьевич и Сергей Юрьевич, коим довелось представлять проекты нашей с Серегой строительной фирмы, такого себе не могли позволить, друзья-олигархи засмеют, не барское это дело.

Да и кабинеты были побольше, побольше. Подозреваю, правда, что они использовались для понтов и пускания пыли в глаза, а настоящие дела вершили где-то в другом месте.

— И вот еще, не по теме разговора, но вам, возможно, будет интересно, — я положил на стол тонкую папочку.

— Что это?

— Досье на очень любопытного господина.

Вскрыл его Савинков.

Началось с того, что Борис обратил внимание на одного из членов Жилищного общества, проживавшего в Марьиной Роще и вдруг сменившего свою немецкую фамилию Бадров на совсем уж русскую Бодров, хотя и оригинальная звучала вполне по-славянски.

Но также носитель официально поменял и все остальное и значился теперь Кондратом Федоровичем, а не Конрадом Фридрихом. Притом вокруг, особенно среди образованного класса, никого не удивляло множество фамилий Саблер, Шварц, Кнопп, Габлер, Мекк, Эйнем, Циндель, Вогау или там Шавгаузер. Точно так же полным-полно немцев было и среди армейского офицерства. И возник естественный вопрос — а зачем герру Бадрову такая полная русификация?

И ладно бы году в 1915, когда русские немцы массово меняли фамилии, но до Мировой войны еще сколько лет! Меня это зацепило, так что я посоветовал Савинкову потренировать молодняк на новоявленном русском.

И молодняк не подвел. Господин Бодров, как оказалось, очень любил гулянки со знакомыми, причем тратил денег заметно больше, чем зарабатывал. А еще всплыло, что круг этих знакомых у него очень своеобразный — офицеры штаба Гренадерского корпуса, чиновники генерал-губернатора, чины военного министерства, инженеры некоторых заводов. И дамы полусвета, с которыми Кондрат Фридрихович поддерживал близкие отношения, дело вроде бы для состоятельного холостяка обычное, но тут каждая из них была на содержании крупных чинов, как на подбор.

Ну а то, что Конрад Федорович встречается с приезжающими в Москву подданными Германской империи, но почему-то не афиширует эти встречи, стало последней каплей. По отработанной схеме к нему в дом поступила горничная из кадров Жилищного общества и вскоре пропали и последние сомнения — мы нащупали немецкую сеть. За полгода работы обнаружили еще пятерых агентов и резидента, но вот представить документы так, чтобы это не вызвало ненужных подозрений, могли только на Бадрова.

— Я просмотрю все это, — хозяин кабинета развернулся к своему столу, давая знать, что аудиенция закончена.

И все-таки подал руку.

Пожатие получилось странным, что у него, что у меня правая рука работали плохо, отчего вдруг в глазах его мелькнул злой огонек.

Секунду я недоумевал, а потом сообразил — он же решил, что я его передразниваю!

— Прошу прощения, был ранен, кисть сжимается не полностью.

Огонек мгновенно погас.

— Ранены? Когда же?

— Несколько лет назад.

— Не на баррикадах ли в Москве? — саркастически сощурился правый глаз.

— Нет, в Женеве. Меня пытался убить некий господин Азеф.

— Даже так… Хорошо, не уезжайте из Петербурга. Вам сообщат.

Я поклонился и вышел, продолжая умиляться этим бюрократическим штучкам — когда сообщат? что сообщат? Сиди, мол, на заднице ровно и ожидай команды от начальства. Ладно, хватит бурчать, хоть первую позицию “артели это зло” удалось пошатнуть, а далее посмотрим.

***

Что этот разговор состоится, стало ясно довольно давно, еще с памятного указа о роспуске первой думы, и одновременным появлением второго указа, “Министру Внутренних дел, Двора Нашего в звании камергера, действительному статскому советнику Столыпину — Всемилостивейше повелеваем быть председателем Совета Министров”.

Чем дольше я смотрел на его деятельность, тем больше приходил к мысли, что России было бы неплохо иметь такого главу правительства во время Первой Мировой войны. Мужик решительный, неглупый, понятное дело, что не социалист даже близко, но в грядущей драке важны не политические убеждения, а твердость и стойкость. И уж всяко он будет лучше, чем пять (или шесть? сколько там их было?) никакущих премьеров за два с половиной года войны, до падения самодержавия.

Так что готовиться к встрече мы начали еще с 1907 года, собирая всю возможную информацию о Петре Аркадьевиче и время от времени намеренно “попадая ему на глаза”.

Например, мы не развеивали росшее в среде губернского чиновничества мнение “артели препятствуют аграрной реформе”, поскольку-де тормозят перевод земли в частное владение. Три раза “ха-ха”, там и без нас очередь на разверстку и нарезку участков стояла на три года вперед, в основном из-за нехватки землемеров. Ну, мы и не торопили, заодно претворяя в жизнь известный принцип “Работает? Не трогай”, а вот местным начальникам не терпелось отчитаться о поголовной коллективизации, в смысле, наоборот, о поголовном упразднении общины и наделении крестьян землей. И наверх шла информация именно в этом ключе, дескать, артели способствуют сохранению общины, а мы тем временем набирали и обрабатывали свою статистику.

Нет, конечно, был некоторый риск, что за нас возьмутся по-взрослому и до разговора со Столыпиным дело не дойдет, но что-то я сомневался. За двенадцать лет артельного и кооперативного движения мы набрали массу заведомо больше критической, придушить движение будет очень и очень непросто. Десятимиллионный рубеж был пройден еще в 1906 году, а сейчас только в артелях числилось примерно двадцать пять миллионов человек, а в потребительских кооперативах так и вообще свыше сорока. Четверть населения страны, около тридцати тысяч протоколхозов, не хрен собачий! Почти полностью “кооперативные” Петербургская, Вологодская и Вятская губернии, мощнейший Сибирский союз маслоделов, крупные союзы артелей в Московской, Владимирской, Киевской и Полтавской губерниях, кредитные, ссудные и сберегательные кассы… И как вишенка на торте — Московский народный банк, с отделениями в Лондоне, Харбине и Нью-Йорке.

Нашими же стараниями в руки Столыпину попал и отчет о моем выступлении перед студентами Императорского Технического училища, когда лохматый и ехидный скептик задал вопрос о моем отношении к т. н. “Саратовской истории”.

Тамошняя группа, именовавшая себя анархистами, два года оставалась неуловимой, отчего ее заносило все дальше и дальше. Уже на излете революции они не придумали ничего лучшего, как “приговорить” губернатора и заявить, что отравят всю семью — его самого, жену и детей, включая самого младшего, двухлетнего. Мне тогда пришлось убеждать соратников, что это уже не революция и не анархизм и добиться решения о выдаче группы, пока они не натворили дел.

— Так как же вы считаете, господин Скамов, нравственно ли поступили те товарищи, которые предали полиции революционеров, пусть и заблуждавшихся?

— Я так полагаю, что вы знакомы с известной статьей господина Большева, написанной как раз по этому поводу, и должен сказать, что полностью разделяю его мнение по этому случаю. Для тех же, кто не знаком со статьей, процитирую по памяти: “Понимая причины столь сильной ненависти, ведущей к таким заявлениям, считаю, что настоящий революционер должен оставаться в рамках гуманного социалистического учения и не переходить определенные границы.

При всем нашем отрицательном отношении к террору и террористам, должен отметить, что нравственным и моральным был поступок Созонова, отказавшегося от исполнения акта над великим князем Сергеем Александровичем, когда увидел в карете с последним его жену и детей. И что настолько же аморальны и безнравственны доморощенные саратовские террористы.

Мы боремся за социализм, за более справедливый и гуманный строй жизни и в нем точно нет места тем, кто злоумышляет против двухлетнего ребенка. Самим этим умыслом они исторгают себя из рода человеческого, нам остается лишь изгнать их из революционного сообщества”.

Статья эта наделала в свое время немало шуму, особенно возмущались “крайние”, по преимуществу анархисты, эсеры-максималисты и моя врагиня Брешко-Брешковская, но в целом революционное сообщество с ней согласилось.

Даже написанная через год “Стратегическое отступление” была принята куда как спокойнее. Я постарался сформулировать задачи и методы на период до Мировой войны и парадоксальным образом пришел к ленинскому лозунгу “Учиться, учиться и еще раз учиться!”, только не коммунизму, как было (или будет?) в первоисточнике, а социализму. Учиться профсоюзным и кооперативным техникам, создавать и укреплять структуры “подпольного государства”, готовить ребят для советов уполномоченных, получать обычное образование и всегда помнить, что впереди — Большая Война.

О ней я долбил вообще каждому встречному и размахивал в подтверждение книжкой Блиоха, упирая на те места, которые хорошо согласовались с реальностью, отчего в московском обществе укоренилось мнение, что инженер Скамов на старости лет обзавелся “пунктиком”. Особого толка от широкого охвата тут я не ждал, но те, кто поумнее, прислушивались. Они тоже не могли не видеть неприятных признаков, а правильно донесенная концепция Большой Войны позволяла уложить фактики в непротиворечивую схему.

Но поначалу, в основном, отмахивались. Дескать, эра гуманизма, гаагские-женевские конвенции, новые средства уничтожения сделают войну бессмысленной и так далее. Вот точно belle epoque людям глаза застит.

Даже с Болдыревым пришлось собачиться на эту тему, а уж он-то имеет доступ к информации такой, что другим и подумать страшно. Впрочем, сцепились мы с ним по другому поводу, из-за пулеметов.

Про мадсены на Сахалине он знал, про то, что ссыльные туда шли в основном за боевку, а не литературу, ему поведал Зубатов. Было бы странно предполагать, что профессиональный разведчик не сумеет сложить два и два и не сделает вывод о том, откуда взялись лихие ребята, помножившие на ноль экспедицию Римана. Тем более, что это было частью нашей операции прикрытия — и беглые, и “пропавшие без вести” на острове, объявившиеся потом в Иркутске и далее по Транссибу, и неизвестные шхуны, все работало на то, чтобы создать впечатление, что пулеметы расползлись по России только с Сахалина, а не приехали контрабандными путями из Европы.

Взъелся он тогда на меня страшно, я уж думал, что на дуэль вызовет, как минимум — явился ко мне на Знаменский при полном параде и потребовал объяснений. Я ему выкатил фотографии того, что творили семеновцы — некоторые мы не решились публиковать, а тут показал, так сказать, полную версию. Что было в Кровавое воскресенье у Зеленого моста он и сам знал, я только дополнил показаниями свидетелей и опять же фотографиями.

— Вы, Михаил Дмитриевич, как я вижу, принадлежите как минимум к Союзу Правды, — расколол меня Болдырев.

А чего, собственно, еще ожидать, если я сам на это шел? Рисковал, конечно. Но Лавр давно меня знает и если не он, то кто же? Умный, честный, из низов, как раз такие офицеры Генерального штаба и разведки и стояли за большевистским переворотом.

— Не буду скрывать, Лавр Максимович, у меня есть кое-какое влияние в социалистических кругах. Но смею вас заверить, что я его в первую очередь употребил на то, чтобы отвратить передовую молодежь от идей террора. А тут бессудными убийствами, да еще с особой жестокостью и цинизмом, занимались вовсе не революционеры, а та самая гвардейская сволочь, которую и вы не любите. Зажрались они там у вас в Питере, нет бы в Маньчжурии пороху нюхнуть или что-нибудь полезное сделать.

— Можно подумать, ваши социалисты полезное делают, — хмыкнул полковник.

— Делают, представьте себе. И страховые кассы, и фабрично-заводские школы, и кооперативы и много чего еще. Или вот, посмотрите, — вытащил я из стола и протянул Лавру папку с материалами по Бадрову-Бодрову. — Искали провокатора, а нашли целую шпионскую сеть.

Болдырев принял бумаги, по мере пролистывания выражение его менялось со скептического на заинтересованное.

— Решили, значит, откупиться немецкими агентами. Не понимаю, вы же против существующего строя?

— Я за Россию. Ссылать боевиков на Сахалин Зубатова надоумил я, можете у него справиться. Пулеметы… тоже не без моей помощи. Но вот положа руку на сердце, скажите как военный — вот нет на острове ни боевиков, ни пулеметов. Чем бы все закончилось?

Болдырев подумал и нехотя констатировал:

— Просрали бы Сахалин. И так на соплях еле-еле вытянули.

— Так и здесь. Все, что я делаю, я делаю для того чтобы Россия была сильней.

— Да-да, все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства, — зло усмехнулся Лавр.

— Именно, разве что бумаги за подписью Ришелье мне и не хватает.

— И офицеров для этого убиваете?

— Не офицеров, а свихнувшихся садистов. И тоже чтобы страна была сильнее, потому как если не пресекать подобного, то солдатики будут офицерам в спины стрелять, когда начнется большая война.

Вот после этих роковых слов, как говорится, и подтвердилась драка, хорошо хоть словесная — проспорили мы до третьего часа ночи и весь следующий день, сделав перерыв только на сон. Даже за едой не прекращали, отчего Наталья велела накрывать нам в кабинете, чтобы не портить аппетит остальным.

Пару раз пробовал зайти Митя, но мы гнали его и продолжали жонглировать справочниками и картами.

— Ну раз прогнозы вам неплохо удаются, как вы видите развитие событий?

— Начнется все с мелких кризисов вроде Танжерского, споров о сферах влияния и так далее. Там канонерка, здесь границы колоний, — я сделал паузу, припоминая, что там было перед Мировой войной. Сараево, Гаврила Принцип, а, да, это же Босния! — Потом что-нибудь случится в Европе, например, Австро-Венгрия аннексирует Герцеговину…

Болдырев не стал возражать, видимо, он был осведомлен о происходящем в высших сферах двуединой монархии, только дернул бровью.

— Потом… потом, наверное, начнут отщипывать куски Османской империи. Италия давно зарится на Ливию, коли отхватит территорию — на Балканах желающие ущучить турок в очередь встанут. Кто там у нас? Болгария, Сербия, Черногория, Греция…

— Да, в такой конфигурации туркам оборонять Румелию при атаке со всех сторон будет практически невозможно. Полагаете, Балканский союз, над которым работает наш МИД, сможет стать фактором европейской политики?

— Вряд ли, как только они лишатся внешнего врага, немедленно вылезут внутренние противоречия.

— Например? Хотя… если представить, что Турция лишилась европейских вилайетов, — начал рассуждать Лавр, — на первый план выйдет проблема Албании, да и Фракии тоже, ее считают “своею” и греки, и болгары… Как вы думаете, а славянское братство не удержит Болгарию и Сербию от спора за Македонию?

— Да никакое братство не устоит, если речь идет о наживе.

— А российское влияние?

— Российское влияние было прочно, когда в Болгарии стояли наши войска, — отрезал я. — Или будет прочным, если страна привязана к России кредитами, поставками, экономикой. Или если без поддержки России будет хуже, чем с ней. А так… будут кланяться, выпрашивать преференции, подпевать про славянское единство, но делать по-своему. В общем, нечего и уповать на братство. Оно так, приятное дополнение к экономике и военной мощи.

Вот после этого разговора сводки от Лавра, шедшие наверх, тоже приобрели тональность “Война скоро!”, а Медведник, сдавший экзамены за курс Алексеевского училища, пришел служить под его командой. Так что после аудиенции у Столыпина я прогулялся до Троицкой улицы, где обитал Генерального штаба полковник, вернее, уже генерал-майор Болдырев.

Зигзаги на погоны он получил буквально вчера и теперь предполагалось небольшое празднование в “узком кругу”. Гостей кроме меня было четыре человека, и я, как выяснилось, знал половину.

— Егор, что-то ты быстро в капитаны вышел?

— Так меня с Георгием царь сразу поручиком пожаловал, год назад штабса получил по выслуге, а недавно капитана, как там, дай бог памяти, “Каждый георгиевский кавалер производится в один из следующих чинов лишь однажды в течение всей службы. Производство в чин не приурочивается к какому-либо сроку, причем определение времени использования сего преимущества предоставляется самому кавалеру”.

— Ого! — порадовался я за нашего орла. — Кстати, а кто этот полковник, я определенно его где-то видел…

— Минутку, я вас представлю. — Медведник подвел ко мне невысокого офицера, затянутого в мундир с твердым стоячим воротником.

Жесткие волнистые волосы, округлое лицо, непременные усы и забавное пенсне… точно где-то видел.

— Михаил Дмитриевич, позвольте вам представить моего доброго гения, полковника Лебедева, без его помощи я бы не смог сдать офицерский экзамен.

— А мы знакомы, — протянул руку полковник и развеял мое недоумение, — в библиотеке у Белевских, двенадцать, что ли, лет назад, я тогда был поручиком.

— Господи, ну конечно! Павел Павлович, я правильно помню?

— Точно так, я тогда вашими прогнозами очень впечатлился, впрочем, и сейчас их весьма ценю, — слегка поклонился Лебедев и неожиданно спросил, — Дочка еще у Семена Аркадьевича была, редкая красавица, все молодые офицеры по ней вздыхали. Не знаете, где она сейчас?

— Почему же, знаю, — я укоризненно посмотрел на прыснувшего Егора, — ныне госпожа Скамова, у нас двое дочерей и приемный сын.

— Вот вы хват! — рассмеялся Лебедев. — Ну что же, передавайте мой нижайший поклон Наталье Семеновне.

Через малое время мы уселись за стол и приступили к тостам, когда задребезжал дверной звонок и появился еще один гость.

— Лавр Максимович, господа, я буквально на минуту, сами знаете, в Петербурге всего на два дня, служба, — невысокий щуплый полковник с калмыцкими глазами поздравил свежеиспеченного генерала, хлопнул с нами стопку водки и тут же умчался.

И этого я где-то видел… да что ж такое, весь вечер дежавю.

— Егор, а это кто был?

— Наш военный агент в Китае полковник Корнилов, тезка хозяина.

Глава 2

Лето 1910

Через пару дней моего сидения в Питере, за которые я успел визитировать всех своих здешних знакомцев, прибыл порученец, прилизанный гвардейский хлыщ. Он живо напомнил мне барона фон Зальца, с кем мы закусились в самом начале моей эпопеи из-за внимания моей жены, Наташи, тогда еще барышни на выданье. Барон, кстати, при всей моей неприязни, честно сложил голову под Мукденом, за чужие спины не прятался.

В письме Столыпин извинялся (во как!), что не сможет выделить времени в ближайшие дни и спрашивал, насколько быстро я могу оказаться в столице, буде возникнет необходимость. Ну что же, я отписал, что готов прибыть на следующий день после вызова, если нахожусь в Москве и начал собираться домой.

Собирался и думал — надо же, Корнилова видел. Кого еще подкинет мне попаданческая судьба? В Вену, что ли, съездить, на одного там художника-сиротку посмотреть? Или вот, в Италию я все равно собираюсь, Горького навестить, а там водится один интересный журналист-социалист по имени Бенито Муссолини. Хотя нынче максима “не мир тесен, а слой узок” действует как бы не лучше, чем через сто лет — почитай, все сколько-нибудь известные люди знают друг друга если не через одно, то через два рукопожатия. Все ученые в переписке, все политики в парламентах-интернационалах, все журналисты из газеты в газету… Так что ничего удивительного в этой встрече у Болдырева не было — два разведчика, примерно в равных чинах, оба казаки, должен был и раньше сообразить, что они неизбежно знакомы.

Ехал я в этот раз из Питера почти по царски, в салон-вагоне. Нет, на свой еще не наработал, а вот один мой приятель-железнодорожник да, сподобился. Ему такое средство передвижения теперь по должности положено — путейский генерал, действительный статский советник, директор департамента в министерстве, вся грудь в орденах. Да не просто в орденах, на шее у него висел Владимир с мечами, чем его превосходительство Василий Петрович весьма гордился на фоне чиновной и железнодорожной братии, коим перекрещенные клинки не светили.

Было в этом некоторое лукавство, ибо носить полагалось только самую старшую награду, Станислава первой степени, которую Собко получил за вполне мирную достройку Транссиба. А вот предыдущую да, за боевое отличие — склепав несколько бронепоездов в Харбине, он с одним из них выдвинулся посмотреть на свое творение в деле. Под Мукденом попал в замес и два часа, пока не подоспел на выручку второй бронепоезд, заменял раненого заряжающего. Ну а поскольку Куропаткин все равно собирался его за блиндировики награждать Владимиром третьей степени, то просто довесил мечи. Сам Вася вспоминал об этом со смешочками, в основном упирая на то, как с его ростом непросто приходилось в тесной бронебашне, но орден все равно носил напоказ.

На короткой остановке в Окуловке секретарь принес телеграмму — со станции Бологое почтительно осведомлялись у господина директора, возможно ли задержать его поезд на два часа ввиду большого напряжения в движении.

— Телеграфируйте что у нас не экстренная поездка, нарушать движение не будем, — добродушно ответил Собко и обратился уже ко мне, — как раз ноги разомнем, прогуляемся, погоды вон какие стоят!

В Бологом нас завели на запасной путь, куда не замедлил явиться начальник станции, дабы лично предстать перед начальственными очами — правила чиновного этикета никто не отменял.

Поручкавшись, мы под извинения местного путейца, что не подали к платформе, ступили с лесенки вагона на землю и двинули в сторону озера, слушая железнодорожные новости и отчеты. Минут через десять доклад закончился, мы как раз достигли берега и наш информатор был милостиво отпущен к исполнению своих обязанностей.

— Вот что в моем нынешнем положении порой бесит, так это все эти поклоны и реверансы, — наблюдая за поспешно удалявшимся в сторону вокзала, заметил Собко. — Маньчжурские отношения вспоминаю прямо со слезами, до чего там все проще было.

— Терпите, Ваше превосходительство, — поддел я Васю.

Тот развернулся и даром что не взял меня за грудки.

— Ты меня превосходительством не попрекай! Я не за чины и награды служу, а ради дела!

— Знаю-знаю, Василий Петрович, не кипятись, пойдем-ка лучше, глянем, что там за ротонда, — махнул я рукой в сторону небольшой стройки метрах в тридцати от уреза воды.

Каменщики выкладывали арки над узкими тройными окнами крестообразного здания.

— Бог в помощь, не подскажете, что возводите? — задал вопрос Собко десятнику.

Тот повернулся к нам от работы, увидел петлицы, звезду Станислава и завис на несколько секунд — уж больно плохо вязалось обращение с генеральским рангом — но спохватился, скинул картуз и перекрестился:

— Спаси бог, поминальную часовню.

— В память чего?

— Так пожар у нас был, — насупил брови мужик, — Бологовский синематограф, может, слышали?

Еще бы не слышать, год назад тут сгорело восемьдесят человек и еще человек двадцать было обожжено. Трагедия случилась из-за взрыва газа в светильнике киноаппарата, зал имел один узкий выход… Что самое ужасное — среди погибших было много детей.

Теперь уже снял фуражку и перекрестился Собко, я счел за благо последовать его примеру.

— Спасибо, не будем мешать, — поклонился часовне генерал, и мы тронулись наверх, к Покровскому собору.

— Черт те что, — вымолвил через несколько минут Вася. — Такая катастрофа и на пустом же месте! Вот чего стоило не загромождать проход?

— Знаешь, я сам так чуть не сгорел лет пять назад, — вспомнил я историю нашего с Савинковым “похода в кино”. — Едва сел, гляжу, установка с открытым огнем, кругом дерево да нитроцеллюлоза, запасных выходов нет, плюнул на все и скорей наружу. Едва вышел — полыхнуло… Механика со всем его хозяйством обязательно надо в негорючую выгородку помещать, двери широкие делать…

— А что же ты молчал? Почему не писал, не требовал изменить правила, если все понимаешь?

— Четырнадцать прошений и докладных записок. Че-тыр-над-цать, — зло отчеканил я по слогам. — Знаешь, сколько я получил ответов?

Собко сжал зубы и посмотрел в сторону.

— Два. “Министерство не считает возможным вмешиваться” и “Канцелярия генерал-губернатора полагает существующие правила достаточными”, остальные как в песок ушли, — я плюнул и матерно выругался. — Извини, Вася, зла порой не хватает на бюрократию нашу. Пока у самих под задницей не загорится, хрен почешутся.

Пока мы в молчании шли обратно до станции, рядом с министерским поездом встали под погрузку товарные вагоны, куда крепкие мужики споро перекидывали содержимое диковинных телег. Собственно, необычным была только каркасная решетка, в ее ячейках помещались ящики, часть разгруженного ранее стояла штабелем чуть поодаль, на уклоне.

По мере приближения стало видно, что вся пирамида имеет опасный крен в нашу сторону. Грузчики, увлеченные работой, этот край не видели и продолжали свое дело, так что когда верхние ящики со скрипом начали заваливаться, кроме нас рядом никого не оказалось.

— Вася, держи! — кинулся я к стопке и успел в последний момент, когда вся конструкция уже начала движение вниз.

Собко двумя широкими шагами подскочил ко мне и удержал верхние два ящика, до которых я не мог достать.

— Эй, мужики! Падает!

Первым среагировал молодой парень, стоявший с тетрадкой в раскрытой двери вагона, бросил записи, спрыгнул на насыпь и кинулся к нам, по дороге скликая остальных.

Минута — и набежавшие грузчики разметали кривой штабель и перенесли его на ровное место.

— Никола, бурундей ты эдакий, опять поддон не подложил? Вычтем! — рявкнул учетчик на одного из мужиков и обратился уже к нам. — Вот спасибо, господа хорошие…

Но тут Вася закончил отряхиваться от стружки и предстал во всей своей красе и славе.

И точно как десятник ранее, собеседник впал в ступор — не каждый день в Бологое приезжают такие чины и уж точно носители орденских звезд не бросаются подпирать ящики.

А я углядел на ящиках знакомую эмблему — девочку с бутылкой молока.

— Союз молочных артелей? А куда отправляете?

— Сейчас в Москву, а так и в Питер тоже… — несколько заторможенно ответил учетчик и вдруг заулыбался. — Ой, вы же Скамов! Я вас на кооперативном съезде видел!

— Он самый, — протянул я руку, — будем знакомы, Михаил Дмитриевич.

— Сеня я, Семен Ляхов, — поправился парень, пожимая ее.

— Собко, Василий Петрович, — присоединился и его превосходительство, Сеня пожал ему руку с некоторой опаской. Грузчики предпочли поклониться издали и обождать, пока там начальство договорит, заодно подымить самокрутками.

— Что грузите?

— Масло, сметану, молоко.

— Молоко? А не портится? — заинтересовался Вася.

— Не, — радостно ответил Семен, — у нас тут заводик артельный, на паях, мы по методу Пастера молоко нагреваем, неделю стоять может! А отправляем быстро, утренняя дойка через сутки на продаже в столицах.

— И что, берут? Полно ведь свежего? — продолжал допытываться Собко.

— Образованные хорошо берут, — учетчик зыркнул на нас, пытаясь понять, не обидел ли, но мы не отреагировали и он продолжил.

— Молока покамест немного отправляем, еще толком с возвратной тарой не наладили. Вот, — вынул он из проволочного ящика квадратную литровую бутылку. И продолжил, предупреждая следующий вопрос: — По тринадцать копеек идет, три копейки сама бутылка с пробкой.

Вася повертел в руках бутыль, ковырнул пальцем пружинную защелку, запечатанную маркой с той же молочной эмблемой.

— Это, я так понимаю, чтобы видно было, что не вскрывалось? — потыкал он пальцем в наклейку. — А попробовать дадите?

— Никак не могу, у меня все по счету, — виновато улыбнулся Ляхов, но вдруг расцвел. — А вон, на станции лавка от союза, там наше молоко каждый день, и самое свежее! И все остальное, и даже свинина тушеная в банках есть, недавно делать начали!

— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! — прервали нас крики, от поезда торопился секретарь. — Телеграмма из министерства!

Собко поморщился и двинулся навстречу.

— Ну, бывай, Сеня!

— Спасибо, Михал Дмитрич, — улыбнулся учетчик и не удержавшись, спросил, понизив голос, — А он правда действительный статский?

— Правда-правда, он и с паровозными бригадами ездит, и на бронепоезде воевал, и в мастерских в любой угол влезть может. Правильный человек, трудяга, его все путейцы знают и любят.

— Надо же, — недоверчиво покачал головой парень. — Ну, счастливой дороги!

— И тебе удачи! — помахал я на прощание.

В вагоне Вася выговаривал секретарю.

— Я же просил в неофициальной обстановке именовать меня Василием Петровичем!

— Прошу простить, виноват. Чай готов, прикажете подавать?

Вагон тронулся, звякнули подстаканники и ложечки, проплыл мимо перрон, где нас проводил лично начальник станции и снова застучали колеса.

Чаевничать (или кофейничать в Васином случае) мы устроились за столом. Даже министерский салон-вагон потряхивало и если сидеть на диванах, то весь кипяток мог оказаться на брюках.

— Даа, Миша, как твои артели развернулись… А скажи мне, друг ситный, как у вас насчет кулаков?

— В смысле? — оторвался я от стакана.

— Ну я знаю, что все новые предприятия на селе обычно вступают в конфронтацию с лавочниками да кулаками, того же Гарина-Михайловского вспомни.

— Ааа, вот ты о чем… Мы предпочитаем их в наши системы встраивать, сотрудничество всегда лучше, чем вражда.

— И что, получается? — спросил Собко, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе.

— Ну, кто поумней, понимают, особенно, как деньги начинают считать. Их ведь перекупщики да оптовики точно так же дурят, как и всех остальных, — ответил я и выпил стопочку коньяку.

— А, ну-ну, так я и поверил, что прямо все так гладко.

— Не все, конечно, но мы же co-operative, сиречь совместное действие, — закусил я лимоном. — а когда против тебя весь мир, то устоять невозможно.

— Ну, смотря кому! Вон, есть такие крестьяне, что владеют тысячей десятин земли!

— И много их? На всю Россию — несколько сотен, а нас — миллионы. Такая ответочка прилететь может, никому мало не покажется.

Так мы спорили еще примерно час, пока разговор опять не свернул по накатанной на близкую войну. Уж Васю-то я накачивал побольше остальных, начав с изложения плана Шлиффена, замаскированного под мои прогнозы. Дескать, единственный шанс Германии в войне на два фронта — в молниеносной кампании разгромить Францию и, пока Россия возится с мобилизацией, перебросить войска против нее.

И что наши бравые генералы, так блестяще показавшие себя в Маньчжурии и на которых Вася насмотрелся лично, вряд ли смогут противостоять немецкому катку. И что Министерству путей сообщения придется заниматься эвакуацией — вывозить людей, заводы, ценности, а для этого нужны и другие дороги и другая организация дела.

Поначалу Собко отмахивался, зато потом, когда я насел на него и заставил собирать данные по железнодорожному строительству в Германии, мнение свое поменял. Немцы модернизацией дорог занимались планомерно и системно, вот уж где Ordnung проявлялся в полную силу, так что стоило только обобщить информацию и опытный путеец со всей очевидностью увидел, что пропускная способность дорог увеличивается не вообще, а конкретно так в направлении запад-восток. И что способность эта у немцев российскую, скажем мягко, заметно превосходит — немцы могут гнать к фронту чуть ли не втрое больше эшелонов.

И Вася начал пропихивать наверх докладные записки насчет улучшения уже нашего путевого хозяйства и даже сумел положить такую на стол председателю Совета министров, не забыв упомянуть, что его на эти мысли навел инженер Скамов.

Вообще, после того как развеялся дым классовых сражений и стало ясно, что следующая большая задача — выйти сильнее из Первой Мировой, я долго думал, а что, собственно, я могу сделать в своем нынешнем положении? И надумал вот что.

Ахиллесова пята русской армии — связь и управление. И тут я кое-что смог, еще в 1906 году Петр Николаевич Лебедев навел меня на одну умную еврейскую голову и через два года мы с Семеном Айзенштайном основали “Общество беспроволочных телеграфов и телефонов”. Новой фирме контора Бари и питерское отделение Строительного общества спроектировали и построили целый радиозавод на Лопухинской улице — пятиэтажное здание с цехами, склады и службы. А в этом году я, опять же по рекомендации Лебедева, убедил работавшего в Страсбурге Николая Папалекси стать техническим руководителем завода и переехать поближе, на Петроградскую сторону.

Уже в прошлом году ОБТТ выдало искровую станцию, бившую на 200 километров, сейчас получило господряд на цепочку радиотелеграфов вдоль побережья Северного Ледовитого океана, а в качестве задела на будущее ускоренно велась работа над портативной рацией. Вот прям точно как говорилось в книжке “Физики шутят” — полупортативный это снабженный ручкой для переноски, а портативный — имеющий две ручки. Ничего, по нынешним временам и конно-вьючная радиостанция это большой прогресс.

И транспорт. Тут, помимо влияния на Собко, я давно задружился с Юлием Меллером, одним из первых российских автомобилестроителей и насовывал ему все свои патенты по теме. После того, как я предсказал падение популярности паровых авто и взлет бензиновых, он тоже начал прислушиваться и сейчас наш главный проект выходил на большой старт.

И медицина. Кто серьезно книжки про Войну читал, тот не мог пройти мимо организации работы медсанбатов. Сортировка и эвакуация, основные принципы сейчас лишь складываются и тут можно попробовать кое-что сдвинуть, через того же Боткина или через Веру Гедройц, она сейчас в Царскосельском дворцовом госпитале работает, с императрицей дружит, стихи пишет. Не знаю, какая из нее поэтесса, а вот военно-полевой хирург что надо.

И разведка. Ну, тут почти хорошо, Лавр меня слушает внимательно и многое принимает. Не все, конечно, но и так неплохо. Опять же, Медведник у него под боком и Зубатов в консультантах (Егор, правда, охренел, когда об этом узнал, прямо как Савинков). И очень неплохой опыт работы против японцев. Так что сводки от Болдырева уже давно работали в нужном направлении.

И животноводство! То есть артели, с ними-то как раз все понятно — развивать, улучшать, повышать, так сказать, укреплять продовольственную базу. Пусть даже мы сейчас перепроизводство устроим, но ведь с началом войны мужики на фронт уйдут, урожайность просядет, так что запас прочности очень нужен, здесь переборщить не получится.

А еще со всеми этими грандиозными планами надо перетаскивать эмигрантский центр из Швейцарии в Швецию, чтобы когда загрохочут по всей Европе пушки, не оказаться “в кольце фронтов” и потом не мараться со всякими пломбированными вагонами. И европейских социалистов пинать, чтобы в шовинизм не скатывались, а то ведь позорище какое — Интернационал сколько резолюций принял, что надо бороться против развязывания войны, а коли полыхнет, использовать ее для борьбы за социальную революцию, а толку? Стоило начаться бойне, как все наперегонки кинулись свои правительства поддерживать, ну, не прямо все, но даже самые упертые от борьбы временно отказались.

В размышлениях и разговорах мы докатились до Москвы, и стоило нам сойти на платформу Николаевского вокзала, как вокруг господина директора департамента взвился вихрь железнодорожного люда, кто по делу, кто лишний раз оказаться на глазах у начальства. А ведь действительно, сколько таких, как Собко на все железные дороги страны? Человек пять, много десять? Да, ему помогли наши проекты, но Вася и так инженер отличный и работяга, не будь сцепки, путеукладчика и бронепоездов, все равно бы карьеру сделал.

Вообще, в “генералы” многие соратники выбились, но вот не факт что смогли бы без меня. Как подумаешь, что Паша-то Свинцов, кузякинец от сохи — банкир, председатель правления Московского народного банка и теперь его звать не иначе как Павел Дормидонтович, так прямо оторопь берет. И не только природной сметкой и чутьем поднялся, за плечами финансовые курсы. Да не одни, даже в Швейцарии успел поучиться, хоть и мучался там с языком изрядно, хорошо хоть эмигранты наши помогали.

Исай Андронов заматерел, раздался вширь и руководил не только редакцией “Правды”, но и всей сетью издательства “Знание” в Европе. Ага, мы решили взять дело печати Горького и других русских писателей в свои руки, а не доверять всяким там парвусам. Несмотря на весьма высокие гонорары, издательство работало с большой прибылью и было одним из основных наших финансовых каналов — там, где ходят большие тысячи, легко спрятать маленькие. Сам Горький уехал на Капри и понемногу отдалялся от издательства, так что Исай постепенно перенимал его полномочия.

А Савелий Губанов? Был тощим и длинным как жердь сутулым студиозусом, а ныне солидный председатель Всероссийского союза льна. Причем это только видимая часть, невидимая же еще круче — фактический глава неформального Центросоюза российских кооперативов, на официальное создание которого мы никак не могли выбить разрешения от властей.

С разрешениями вообще была беда. Например, при декларированной еще Манифестом свободе, создать рабочий профсоюз было практически невозможно — то нельзя, это нельзя, ожидайте утверждения министром, а его ждать можно несколько лет. Но на всякую хитрую гайку найдется болт с резьбой, тем более, что технология резьбы была обкатана давным-давно и не кем попало, а самим Октавианом Августом.

Республика, говорите? Сенат и народ римский? Никаких верховных правителей в системе не предусмотрено? Ну и ладно. Зато Гай Гаевич может назначить себя на строго республиканские должности — принцепс Сената, народный трибун, ежегодный консул, верховный понтифик и на всякий случай главнокомандующий. Одновременно. И даже диктаторские полномочия, как у Юлия Цезаря, уже не нужны.

Вот и мы пошли проверенной древнеримской дорожкой. Профсоюз нельзя? Не очень-то и хотелось. Зато можно совет уполномоченных, больничную и страховую кассы, общество фабрично-заводского образования, просветительские кружки и много чего еще. А что правление у всех этих разных организаций на девяносто процентов из одних и тех же людей — ну так что же, это уважаемые рабочие, вот их и выбрали. Понятно, что это был эрзац со своими недостатками, но де-факто профсоюзы создавались и действовали.

Лучше всего в смысле разрешений дело обстояло в Жилищном обществе, ныне Всероссийском. Дома и кварталы его множились, в одной только Москве, помимо Марьиной Рощи, мы застроили Анненгофскую рощу, сметенную смерчем 1904 года, Хамовники, смытые наводнением 1908-го, Дорогомилово и понемногу начали продвигаться вдоль Петербургского шоссе в сторону Всехсвятского. Кроме Первопрестольной, наши кварталы уже были в Киеве, Одессе, Варшаве, Риге, Лодзи, а отдельные дома — еще в двух десятках городов, вплоть до Благовещенска. И это не считая поселков, так сказать, дочернего “Жилищного для фабрично-заводских рабочих общества”.

А рулил строительством еще один наш генерал — Саша Кузнецов, с которым мы столько часов простояли за кульманами чертежной в Марьиной Роще…

Глава 3

Осень 1910

Если все получится, то в будущих книжках по истории революции эту встречу наверняка назовут Вторым Будапештским совещанием.

Русских эмигрантов тут исчезающе мало, в первую очередь, из-за языка. Вокруг мадьяры, по-немецки многие понимают, но именно что понимают, полноценного общения, как в Праге или Цюрихе, не будет. Студентов русских тоже не видно — местный университет не Сорбонна и не Геттинген, просто столице гордой Венгрии без университета нельзя, вот и сделали “щоб було”.

А раз нет студентов, эмигрантов и связанной с ними движухи, нет и внимания со стороны Охранного отделения. Зато есть гостиницы, вокзалы, достопримечательности и хорошее вино.

И крепкая социал-демократическая партия, причем ее левое крыло всегда готово помочь социалистам из России. Всего-то дел — прийти к директору Центральной библиотеки и показать рекомендательное письмо от кого-нибудь из членов Интернационала. И товарищ Эрвин поможет.

И отлично подскажет, где можно собраться узким кругом, чтобы гарантированно без посторонних глаз и ушей. Вот мы по названному адресу и прибыли, дом тридцать шесть, улица Жигмонда, то есть местного короля и германского императора Сигизмунда Люксембургского.

— Так, заседание верховного капитула “Ордена красной звезды, серпа и молота” предлагаю считать открытым.

— Вот вам все шуточки, Сосед, а в масоны люди потянулись. Даже эсеры оказались не чужды новым веяниям, — спустился в горячую ванну Андронов.

— Неудивительно, революция отступила, ощущения, что самодержавие вот-вот рухнет нет, эйфории борьбы тоже нет, — заметила торчавшая над водой голова Муравского. — Вот народ и смотрит, куда бы прибиться.

— Ну и тащить их в наши легальные проекты, — взмахнул рукой я. — Артели, строительство, правозащита, политпомощь. Или действительно, создайте “Орден серпа и молота” и напустите туману вокруг.

— Тумана у нас и тут хватает и вообще, эта непролетарская обстановочка расслабляет, — буркнул Губанов, вытирая поднятые мной брызги. — Давайте к делу, товарищи.

— К делу так к делу, — я еще раз обвел глазами ребят и снова чуть не заржал.

Нынешние купальные костюмы для мужчин это что-то особенного, гибрид треников до колен с майкой-алкоголичкой, да еще в широкую полоску. Чисто каникулы Бонифация, хорошо хоть буйно-кудрявых среди нас нет. — Но на всякий случай хочу заметить, что обстановочка заказана на мои личные, расходов из общей кассы тут нет.

Плескались мы в “частных апартаментах”, примерно так мне перевели их название с венгерского, благо купальня Святого Луки была велика и обширна. Вокруг двух открытых бассейнов стояли сплошной стеной несколько песочного цвета домов с круглыми окнами-иллюминаторами первого этажа, за которым пряталось то, что в мое время называли бы спа-отелем.

Солиднейший швейцар, по количеству галунов и золотого шитья годный в фельдмаршалы небольшого государства, проводил нас к не менее представительной стойке ресепшена. Дальше нас поместили в раздевалку, откуда открывались двери в прохладный бассейн, ванну с горячей с минеральной водой, душевую и комнату отдыха. Практически сауна, только все мраморное и статуй понатыкано. И самое главное, сюда нельзя попасть просто так, нужно заказывать заранее, да и цена кусается, если кто-то и притащил маловероятный хвост, то филеры сто пудов остались снаружи.

— Что впереди большая война, все согласны, возражений нет? — я посмотрел на собравшихся, все кивнули. — Тогда по порядку, первым Никитич.

Красин начал с ревизии нашей организации. При том, что у эсеров и эсдеков отошли от дел примерно по двадцать-тридцать процентов активистов, не говоря уж о сочувствующих, у практиков потери оказались ниже, всего процентов десять. Теперь во всех крупных и губернских городах были наши группы, им на подмогу в любой момент могли прийти пять летучих отрядов из самых опытных ребят. Контакты с агитаторами сведены до минимума, у них работа на людях, неизбежны провалы, но отлично пашет “конвейер”. Взятые в помощники руководителям пацаны за год-два набирают опыта и переходят на самостоятельную работу, как говорится, на земле. Обученных и понимающих все больше и больше, низовые комитеты вполне автономны. Техники хватает, “польские чемоданчики” нужны только для возмещения потерь, доставка через границу налажена. Но власти понемногу перекрывают Финляндию, хотя окно Германа будет открыто еще долго, если не зарываться.

Вот за что люблю инженеров — все строго по делу, никаких “мыслею по древу”. Пять минут — и Леонид закругляется.

— Основная задача, как мне видится — готовить пропаганду в армии. Солдатские брошюры, лубки, и так далее. Может, что-то через артели запустить, сразу рекрутам?

Губанов кивнул Красину:

— Можно, через эсеровские ячейки. Там молодняка хватает, выберем, научим, если в армию заберут, сразу готовые агитаторы будут. Опять же, в артелях много отслуживших, а в казачьих областях таких через одного, мы их в сторожа вербуем.

— И еще. Сейчас спад, в спящий режим перевели изрядно активистов, хуже всего с боевиками, им без дела — нож острый. Мы как-то протянули три года, но сейчас край. Кого могли, распихали в сторожа артелей и Жилищного общества, но очень надо пристроить еще сотни три человек, а то многие в разнос пойдут.

— Учиться. Стипендию какую учредить, если средства есть, — предложил Андронов.

— А повоевать они не хотят? — так, пришло время моих офигительных прогнозов. — А то предвижу несколько небольших войн.

Собрание зашевелилось, по купели пошли волны.

— Наверняка Италия попытается отщипнуть у Турции Киренаику и Триполитанию, — начал я вечер воспоминаний.

Меня, помнится, в этой войне больше всего зацепило первое применение аэропланов в бою.

— А если у римлян получится, то и болгары-сербы-греки не утерпят и кинутся дербанить Румелию. И будет отличный шанс набраться боевого опыта под лозунгами “славянского братства”.

— Тогда начинаем выводить боевиков на Балканы, — резюмировал Красин. — Я все, теперь Крамер?

Савинков отмахнулся и показал на Губанова. Тот подвсплыл, поудобнее устроился на подводной скамеечке и начал.

— Большая проблема нарастает, младшие сыновья.

— То есть? — удивился молчавший доселе Носарь.

Гриша оказался крайне ценным работником и отличным организатором, особо я был ему благодарен за то, что в Петроградском совете он сумел отодвинуть от руководства известного швейцарского эмигранта Троцкого. Впрочем, тут была общая заслуга, поскольку Парвуса не допустили в Россию Никитич и “буры”, а без такого лидера Бронштейну пробиться было непросто.

— После перехода земли в частное владение ее наследуют только старшие сыновья. Так сказать, крестьянский майорат. И если раньше младшие сыновья все равно считались членами общины, то сейчас нет.

— И что ты предлагаешь?

— Мы пока не торопим разверстку, но людей надо пристраивать. Малая часть на новые мастерские и заводики пойдет. Могли бы и больше открывать, но для этого позарез нужен легальный Центросоюз, без него мы и трети не делаем чего можем, — Савелий с надеждой глянул на меня.

Ну да, я тут за главного, мне и отдуваться.

— Готовьте статистику, надеюсь, будет у меня разговор на самом верху. Крамер?

Савинков поведал о ходе большой игры с охранкой. Картотека Московского отделения дала нам выход на многих агентов и, самое главное, на их кураторов. И кое-кто теперь давал сведения нам, причем одних Борис вербовал от имени дворцовой полиции, других — от военной разведки, третьих — от жандармерии, четвертых — от неназываемых тостосумов и так далее. А такие “перебежчики” как Меньщиков, Бакай или даже директор департамента полиции Лопухин только помогли нам прикрыть источник сведений. Так что охранка работала все больше по самым упертым террористам, а мы благополучно развели Азефа, павшего в засаде четыре года назад. Ну, не совсем благополучно, конечно — Коля Муравский получил ранение в живот, а я в руку, но собранные доказательства у товарищей эсеров никаких сомнений не вызвали и Боевую Организацию наконец-то распустили нахрен.

А еще эти документы, заявления Лопухина и полученные от информаторов сведения о том, что Азефа науськивали с самого верха, я передал тихому отставнику Зубатову. Сергей Васильевич испытал большой диссонанс между своей верой в устои и тем, как нагло их попирали власть имущие и после четырехчасового разговора согласился нам помогать. А уж какой диссонанс испытал Савинков, когда я познакомил его с новым консультантом…

Впрочем, он быстро включил бывшего шефа охранки в работу, а сам за последний год навел прямо-таки идеальный порядок в конспирации. Шифры теперь меняются каждый месяц, каналы доставки каждые три месяца, всех сколько-нибудь серьезных активистов проверяют постоянно, причем и проверяемые, и проверяющие выполняют с виду обычные партийные поручения и о сути не догадываются. А о результатах докладывают совсем другие люди. И чем выше человек в организации стоит, тем чаще и серьезнее его прощупывают.

Ну и немцы, но тут Борис сильно недоволен и прав, еще как прав, не наше дело шпионов ловить, этим должно заниматься государство, ну так я и начал спихивать это на Болдырева.

Вода становилась все горячей и горячей и Коля Муравский предложил пересесть за стол, а то у него начал зудеть шрам от пули, так что мы вылезли из бассейна.

Андронов, обернувшись простыней на манер тоги, простер руку и выдал:

— О, римляне, сограждане, друзья! Меня своим вниманьем удостойте!

Недавний перевод Шекспира вызвал смешки, а Исай продолжил про наши издательские и типографские дела. Поскольку сеть печатен получилась густая, а “польские чемоданчики” закрывали потребность в мелких тиражах, мы для сохранности перешли на “трехпольную систему” — из трех типографий на подполье работает только одна. При опасности провала издание немедленно переносят в следующую, при большой загрузке подключают две. Ничего, придет еще время, когда и всех трех будет мало.

Издательство “Знание” и особенно его европейские филиалы исправно приносят деньги, а сочетание легальных и нелегальных типографий дает еще больший простор для маневра. Ну и “телефонный терроризм” продолжаем, стучим сами на себя, но понемногу, лишь бы охранка не скучала и на посторонние мысли не отвлекалась.

Потом Носарь рассказал о профсоюзах и о том, что есть нужда в обученных людях, надо бы школу какую поставить. И литературу по профдвижению отдельно издавать. Но тут получилось как в армии — инициатива имеет инициатора, его и нагрузили, профсоюзную школу решили делать под Стокгольмом, там все знакомо и наработки есть.

А депутат Государственной Думы Муравский все больше молчал, да и что ему говорить, его-то деятельность вся на виду, от судебной до парламентской.

— Ну что же, неплохо. Главной задачей на ближайшие три-четыре года ставим подготовку организации к войне. Агитация в армии, подготовка рекрутов…

— …обмен бумажных денег на золото и серебро, — подсказал Савинков.

А ведь точно, молодец, война — всегда инфляция. А золото — надежный актив, не подешевеет.

— Обязательно! Применим, так сказать, буржуйскую хитрость на пользу пролетарской революции. И вот еще что, товарищи. Все наши операции нужно из Германии, Австрии, Швейцарии переносить в Швецию. Возможно, из Англии и Франции тоже.

— Так вы же говорили, что они союзники будут? — удивился Носарь.

— Вот по просьбе союзной державы и арестуют тех, кто против войны, — пояснил Красин.

— А кроме Швеции, Дания там или Греция?

А вот чтоб я помнил, они вообще в войне участвовали или нет? В Греции король двоюродный брат Николая, но женат на родной сестре Вильгельма, поди, угадай, за кого он будет.

— Турки в войну влезут, к бабке не ходи, ход в Грецию закроют, Данию примем как запасной вариант.

Ну вот. Наши цели ясны, задачи определены, заодно и помылись. Надо будет Эрвину спасибо сказать за такой отличный совет.

Впрочем, он подсказал еще одно место, куда мы отправились повышать культурный уровень, на этот раз втроем.

***

Изображение в ростовом зеркале, что украшало фойе кабаре “Орфеум”, изъянов не имело, но я все равно чувствовал себя неуютно, люблю одежду посвободнее. А все эти навороты вроде застегнутого на все пуговицы тугого жилета да накрахмаленных до жестяной твердости манишки и стоячего воротника только раздражали. Красин выглядел идеально, он вообще большой щеголь и даже прокатный фрак ему не мешает, как в нем родился. Савинков тоже смотрелся неплохо, не настолько хорошо, как Красин, но недурно, недурно, разве что все время давил усмешку, глядя на нас.

А куда деваться — ложа, оперетта, “Веселая вдова”, отличное место, чтобы обсудить секретный план. Для полной маскировки не хватало только дам, но будем считать, что мы поклонники Мицци Гюнтер, специально приехавшей из Вены, чтобы спеть партию Ганны Главари. Даже корзину с цветами заготовили.

— Итак, товарищи буржуи, что у нас с кассой?

— Текущие траты закрываем, товарищ буржуй, — в тон парировал Савинков и выдал расклады.

Часть наших расходов лежала на артелях и жилищном обществе, деньги также шли из комиссионных фирм, издательства, от продажи газет и литературы. Сохранились и крупные жертвователи — Морозов, вичугские фабриканты, но даже часть революционеров предпочла отойти от движения, а уж симпатизантов проредило дай боже и от бурной реки их взносов остался тоненький ручеек. Хорошо хоть на Политпомощь хватало.

А вот алмазы закончились, и случись какие экстренные расходы, закрыть их будет нечем, придется либо эксами заниматься, либо ограничивать деятельность.

— Значит, надо активнее трясти либералов. Нам всего-то три года протянуть, а там легче будет, — сказал я вбок, всем своим видом демонстрируя крайнюю заинтересованность опереточным дуэтом простака и субретки.

— Почему три? — отвлекся от сцены Красин.

— А как война начнется, немцы сами с деньгами прибегут, только возьмите.

— Как японцы?

— Да, только денег будет еще больше. Так что надо бы сейчас уже продумать, как эти деньги взять, самим не запачкаться, а немцам дулю с маком выкатить.

— Вот, кстати, о немцах, — наклонился к нам Савинков. — Затраты на слежку за ними можно и урезать, не наше это дело.

— А нам англичане заплатят, — я хищно усмехнулся. — Буры как, готовы к новым подвигам?

Борис и Леонид заинтересованно переглянулись

— Не все, но человек пять наберем. Остальные кто женился, кого просто так не сдернешь, вроде того же Егора или Никиты.

— Контакты с ирландцами живы?

— А как же, ребята с британскими паспортами очень помогают.

— Ну и отлично.

И я рассказал, что помнил про “Великое ограбление поезда”. В реале оно состоялось где-то в конце пятидесятых, что ли, но я потихоньку навел справки и схема работала уже сейчас. Британцы со своей верностью традициям ничего не меняли с конца XIX века: раз в несколько недель из Глазго в Лондон отправляли вагон с ветхими купюрами на уничтожение, а номера банкнот переписывали уже в Лондоне. И самый кайф был в том, что если их изъять, то можно запустить в оборот снова. Правда, денег возили по разному — когда тысяч триста, а когда и пару миллионов.

— С ума сойти, это же в десять раз больше, если в рублях! — прикинул Никитич.

— Ну, все хватать не надо, что-то ирландцам, что-то разбросать, как в Кимберли.

— Тут меньше, чем за год не управиться. Надо наблюдателей внедрить, дать им поработать, выбрать время и место… — Савинков, судя по всему, уже начал прикидывать детали операции.

— Поезд, значит… А знаете, есть у меня очень подходящий знакомый, Юрий Ломоносов, работал с нами, сейчас от подполья отошел. Большой специалист в железных дорогах, можно сделать предложение, от которого он не сможет отказаться, — процитировал мою присказку Красин. — У вас же связи в МПС имеются?

— Да, Собко, директор департамента.

— Сможете потом уговорить его принять Ломоносова на службу?

— Наверняка.

Обсудив некоторые подробности, мы наконец сосредоточились на происходящем на сцене. А там маленькое государство пыталось избежать дефолта, женив героя-любовника на приме, изображавшей богатую вдову с состоянием больше, чем весь бюджет Понтеведро.

— Погодите… Понтеведро, костюмы балканские, это же намек на Монтенегро, на Черногорию?

— Ну да, у них долг в черт-те сколько миллионов, вот и высмеивают.

— Мда, даже в оперетте не скроешься от злобы дня.

— Что поделать. Кстати, это хорошо объясняет, почему российская дипломатия на Балканах провалится — должны-то не нам, кредиторы Австрия и Франция, вот они и будут музыку заказывать, — не преминул я провести очередной урок политграмоты.

Красин после успешной женитьбы графа Данило на веселой вдове и выходов артистов на поклоны отговорился больной головой и укатил на извозчике, а мы с Борисом решили пройтись по местному Бродвею. Респектабельная публика валила из театров и закручивалась у входов в рестораны, в этой толчее еще два господина были никому не интересны.

— Вот все хочу спросить, Сосед, откуда вы все это знаете? И Кимберли, и поезд, и Джордж Лесли? И аналитика ваша безошибочная…

А мальчик-то вырос.

И задает очень правильные, хоть и щекотливые донельзя вопросы. И смотрит так искоса, оценивающе, хотя десять лет закрывал глаза. Да и то, сколько можно не замечать мои странности? Лезет, лезет чуждость моя этому времени, внимательный и системный наблюдатель ее рано или поздно видит.

— Читал много. А прогнозы… черт его знает, в какой-то момент понимаю, что будет именно так, вроде озарения. Вы мне вот что скажите, Крамер. Что Гришу вы проверяли, это понятно, а вот остальных? — предпочел я съехать с опасной темы. — Никитича, например?

Савинков поиграл желваками.

— Я всех проверяю.

— И меня?

Наш контрразведчик в изумлении остановился посреди улицы Надьмезе.

— Нет… вас — нет.

— А почему? Вдруг я на англичан работаю, например?

— Да ну, бросьте, Сосед! А Кимберли, а сейчас вот?

— Кимберли, говорите… А как еще втюхать вам мешок алмазов и чтобы никто ничего не заподозрил?

— Но зачем???

— Да черт их знает. Гадит англичанка и все тут.

— Тьфу на вас, — в сердцах плюнул Савинков. — Вот умеете вы все с ног на голову перевернуть!

— А вы не стесняйтесь, проверяйте и меня тоже.

Борис опять остановился.

— Но как? Вы же все эти способы знаете, сами им учили!

— Ну так придумайте новые, надо развиваться, изобретать, создавать новое. А то вдруг я чей-нибудь агент, — и я дружески пихнул Савинкова локтем.

***

Из Будапешта Губанов двинулся в Прагу, Андронов в Мюнхен, Коля Муравский отправился в Краков, Носарь в Бухарест и дальше морем в Одессу. А вот Савинков и Красин поехали в Белград и Софию, оценить обстановку на месте.

А я — в Швейцарию, проведать одного там гения и парочку студентов.

Работа патентных контор была налажена не просто как часы, а как местный хронометр. Капавшие Эйнштейну проценты начисто сняли с него заботы по обеспечению семьи с двумя детьми и Альберт по самую свою буйную шевелюру зарылся в физику, развивая сделанное пятью годами ранее. Научное сообщество потихоньку впитывало его идеи, даже несогласные считали его выдающимся ученым, еще бы, такую замысловатую теорию придумать. Заодно он принял должность профессора Цюрихского университета, где читал лекции в том числе и Митяю, студенту уже третьего курса. И первокурснику Михненко.

Оба они работали в качестве стажеров в патентной конторе, выполняли разные поручения надзиравшего за ними Никиты Вельяминова, но заодно изучали подобранную мной литературу.

Нестора выцепил в 1906 году Муравский — молодого анархиста упекли за участие в экспроприации, но Коля по моей просьбе употребил все свои возможности и в 1907 году Михненко по болезни вышел на свободу, а через год его переправили сюда.

Никита поведал, как Нестор провел два года подсобником, столяром и сапожником, но выучил-таки немецкий в достаточной степени, чтобы поступить в университет вольнослушателем. Странное дело, но ему гораздо легче давался французский, притом, что на этом языке больше говорят в Женеве, а не в Цюрихе.

А еще Никита выдал просто замечательную новость — заработал “список Жаботинского”, перечень евреев-революционеров, чей переезд в Палестину я считал весьма желательным. И Зеев сумел убедить многих, что они будут гораздо полезнее (и целее) в окрестностях Иерусалима, нежели в России.

В общем, недавно через Средиземное море отправились Гриша Радомысльский, один из помощников Ленина, и Розалия Залкинд. Если я не перепутал фамилии, это те, которого знали как товарищей Зиновьева и Землячку.

Глава 4

Осень 1910

Хрен тебе, господин инженер, Франция с Морозовым и прочие Капри с Италиями — Столыпин возжаждал увидеть меня через неделю, причем в частном порядке. Такие приглашения дорогого стоят, пришлось собираться и ехать. Разослал телеграммы, в первую голову Савелию — срочно готовить цифры и статистику.

Передали мне их уже в Питере, где в гостинице “Англия” меня дожидалось приглашение прибыть назавтра к десяти часам на Аптекарский остров.

Поутру город подарил отличную погоду — ни ветерка и золотой шар в небе, такой непривычный местным. Сорок минут я и двое местных охранников колесили, любуясь питерскими красотами — Исакием, Адмиралтейством, кирпичного цвета Зимним, Петропавловкой. Проплыли мимо Городской училищный дом Петра Великого, где заканчивали отделку и памятный завод Нобеля на другом берегу Невки, Ботанический сад и вот мы у ворот дачи премьер-министра.

Извозчик уехал, ребята встали снаружи, а я двинулся внутрь, мимо проводивших меня колючими взглядами сторожей. Стоило мне поставить ногу на первую ступеньку крыльца, как из двери появился хозяин.

— Добрый день, Михаил Дмитриевич, если не возражаете, пройдемся, день уж больно хороший.

Возражения, судя по тому, что он вышел в пальто, не предполагались.

— С удовольствием.

И мы двинулись по набережной в сторону Каменного острова. Шагах в двадцати позади неспешно трюхала коляска премьера с возничим и перцем при форме, шашке и кобуре — адъютантом или как его там, а еще дальше топали мои ребята.

— Это ваши люди идут следом? — насторожился премьер.

— Да, Жилищное общество выделяет охрану.

— Даже так?

— Мне очень не понравилось, когда меня убивали.

— Извините за любопытство, но как вам удалось… — Столыпин замялся, — выжить?

— Приемный сын и господин Муравский вовремя подоспели, — ну не буду же я рассказывать про всю операцию, с засадой ребят Никиты Вельяминова? — Так что очень советую обзавестись телохранителями, буйных с револьверами пока хватает.

— Я сознаю свою правоту, и потому господа террористы меня не запугают.

— Как знаете, мертвому, конечно, спокойней, да уж больно скучно.

Премьер не стал изливать на меня сарказм и, наконец, перешел к делу:

— Я просмотрел ваши бумаги.

В ответ я поднял повыше свою сумку и потряс ей, как бы говоря, что у меня есть еще. Кстати, сумка — большой минус его безопасности, никто даже не удосужился проверить содержимое.

— У меня сложилось двоякое впечатление. С одной стороны, ваши артели устранили чересполосицу, отчего почти отпала нужда выделения участков отдельных крестьян к одному месту. Де-факто артели покупают землю и действуют как собственник, которого правительство и хочет создать.

— Именно так, нам без разницы, кто вносит землю в артель, община одним большим куском или несколько мелких владельцев.

Столыпин кивнул и продолжил.

— Ваш Московский банк облегчает деятельность банка Крестьянского, принимая на себя часть кредитования и страхования крестьянских хозяйств. Но есть и конфликты с желающими выделится из общины.

— Все так, конфликты такого рода есть везде, не только в артелях.

Это была общая ситуация — после указа с витиеватым названием “О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования” из общин в первую голову выходили либо крепкие собственники в надежде построить отдельное товарное хозяйство, эдакие потенциальные фермеры, либо голь перекатная, чтобы продать полученный участок. И такое выделение частенько вело к напряжению в деревне, а то и выливалось в разборки и хорошо, если только с кольями.

Второй бедой было то, что прежде в общину входила вся семья, а вот выделенный участок становился личной собственностью главы семейства. При том, что и раньше в деревнях был неслабый конфликт поколений, когда все горбатились на старшего, сейчас он стал еще острее, поскольку наследовал землю только один из детей, а остальным выпадал шиш.

Но эта проблема была как-то вне зрения Петра Аркадьевича, его больше волновала административная функция общины. Нас она тоже волновала, в том смысле, что на сельское общество были навешены и хозяйственные, и фискальные, и властные задачи, да еще под мелочной опекой над волостями уездных и губернских присутствий.

— Уже два года, как правительство представило в Думу проект реформы местного суда и местного же управления, — рассказывал Столыпин, вышагивая вдоль Невки. — Но когда его примут, не могу даже предположить, закон об обеспечении рабочих на случай болезни рассматривается уже три года, и конца этому не видно, Дума работоспособна только частично.

Я не стал говорить о том, что Дума в России это проклятое место, вроде АвтоВАЗа.

— Знаете, Михаил Дмитриевич, распустить первую Думу было непросто, некоторые мне в глаза называли это "авантюрой", — премьера неожиданно пробило на откровение. — Сейчас те же люди считают авантюрой мое желание сохранить Думу нынешнюю. При том, что говоря тривиально, среди депутатов сидят такие личности, которым хочется дать в морду.

Чудом, просто чудом я не заржал, хотя распирало ужасно, и внимательно слушал.

— И я себя спрашиваю: есть ли шанс на успех? Есть ли вообще смысл над этим стараться?

— Конечно, есть, Петр Аркадьевич. Все самые успешные страны, даже монархии, так или иначе стоят на демократии. Жизнь благодаря прогрессу становится все сложнее и вскоре никакое правительство не сможет контролировать все и вся, неизбежно часть управления нужно будет отдать вниз, самим людям.

— Было бы странно слышать иное от социалиста, — хмыкнул премьер.

— Я убеждений не скрываю. Только воплощать свои идеи я предпочитаю не террором и переворотами.

— Да, мне докладывали, вы склонны более к созидательной деятельности. И внедряете социалистические принципы в артелях.

— А как иначе? Артель есть коллективное хозяйство, а социализм есть не что иное, как учение о коллективном хозяйствовании. И представленные нами данные показывают, что мы немало сделали в части улучшения жизни в деревне.

И тут я поймал кураж и начал рассказывать о том, насколько выросла урожайность, какие виды консервов производят в наших деревнях, что вокруг Питера и Москвы все крупные птичники построены членами Союза птицеводства, как артели продают лен напрямую в Англию, а масло в Европу, как мы повышаем степень передела сырья и строим новые заводики и мастерские, и что нам мешает в полную силу развернуться запрет на организацию общероссийского союза кооператоров. И все время порывался достать из сумки папки со сводками. Рассказал и про политику сотрудничества, что с нами даже те, кто не входят в артели, зарабатывают больше.

— Полагаете, поголовное объединение крестьян в артели может решить аграрную проблему?

— Измельчение уделов и невысокую продуктивность — да, а вот вторую часть проблемы нет.

— Что вы разумеете под второй частью? — даже остановился Столыпин.

— В среде крестьянства, причем всего, а не только артельного, живет глубоко укорененное непризнание права собственности помещиков на землю.

— Но в этих видах изданы были законы о предоставлении крестьянам земель государственных! На тот же предмет, для обеспечения крестьянского благосостояния, Государь повелел передать земли удельные и кабинетские.

Да, честно говоря, я был удивлен, на сколь большие жертвы пошло самодержавие — одна только отмена выкупных платежей вынимала из государственного кармана порядка 100 миллионов рублей ежегодно (расходовались они, правда, без толку — на выплаты помещикам, причем на десятилетия вперед). Ну и выделение части личных царских земель для обеспечения реформы. И громадный объем работ и расходов по землеустройству. Приперло, иначе не скажешь.

— К тому же, на правительстве, решившем не допускать даже попыток крестьянских насилий и беспорядков, лежало нравственное обязательство указать крестьянам законный выход в их нужде.

— Так артели заняты тем же самым! Почему же правительство не дает нам развиваться?

— Вы имеете в виду Центросоюз? И как вы намерены его создавать?

— Законным порядком, — развел я руками, — съезд, выборы, утверждение устава. Всероссийское объединение сможет создавать крупные предприятия, на коих могу работать не унаследовавшие землю крестьяне. Даже в 1905 году нам стоили больших трудов удерживать артельных от разгрома барских усадеб, а ныне с каждым годом в деревне все больше безземельных молодых крестьян.

Тем временем мы дошли почти до стрелки Малой Невки, впереди, за территорией Императорского института экспериментальной медицины, где трудился академик Павлов, замаячили корпуса нашего радиозавода.

— Петр Аркадьевич, не желаете на производство радиостанций взглянуть?

Столыпин выудил карманные часы, взглянул на них и отказался. Но подсластил пилюлю, даже, скорее, сахаром засыпал:

— Когда вы сможете предоставить доклад по созданию Центросоюза?

— Папка у меня с собой.

— Как вернемся, передайте секретарю.

Вот свезло, так свезло, и всю обратную дорогу я заливал в высокопоставленные уши про еще один большой проект — коли уж поперло, то грех было упустить такой шанс.

Москву регулярно затапливало, река заливала Замоскворечье, низинные участки в Дорогомилове, Хамовниках и так далее. Побороть это можно было известным способом — построить в верховьях водохранилище и регулировать сток, но беда в том, что под воду при этом уходила заметная часть артельных угодий в Можайском уезде. Жилищное общество аккумулировало вокруг несколько больших владений (мы меняли неприбыльные поместья на квартиры в наших домах), кооператоры прикинули экономику, и Саша Кузнецов составил проект. В него вошли наши наработки, рекомендации ученых Петровской академии и советы кузякинских мужиков, из того самого, затеянного еще двенадцать лет тому назад первого колхоза.

Там же потихоньку складывалось и нечто вроде крестьянских Советов, решавших задачи вроде постройки школ, рекрутского набора, сбора налогов, а власть формальная, в виде старост и волостных правлений, фактически только визировала принятое в артелях решение. Принцип общей пользы крестьяне распробовали и драки деревня на деревню из-за передела покосов или там лесных угодий ушли в прошлое, во всяком случае, в образцово-показательном Можайском уезде, за которым был наш особый надзор. Нет, дрались, конечно, дрались, как без этого — но все больше ради удали молодецкой, стенками на Дмитриев день и Масленицу или в какой другой праздник, по уговору.

Наш проект предлагал комплексное решение — и перенос артелей с будущего водохранилища на новые земли, и строительство там агрогорода на основе новейших достижений науки и техники, и новая власть, и плотина с электростанцией. Но водохранилище накрывало и чужие земли — помещиков вроде фон Мекка, отруба, церкви, кладбища и так далее. А такую проблему без государственного участия нам было не вытянуть.

— И только представьте себе, Петр Аркадьевич, деревня будущего, с электричеством, с водопроводом, с новейшим производством, с базой для Сельхозакадемии, с техникой! Образец для всей России будет!

— Ну, предположим, государство поддержит этот проект, вы найдете земли для переселения, а что делать с теми, кто не пожелает переезжать?

— Когда строили Транссиб, государство нашло способы.

— У вас там мужицкая республика выйдет.

— Так Россия страна мужицкая, вот и покажем ей, какой новая жизнь… — я не договорил, потому как краем глаза увидел, что из-за Преображенской церкви, под грохот копыт несется пролетка.

Она круто свернула на набережную, с нее спрыгнули два седока: щуплый и высокий и, на ходу доставая пистолеты, кинулись в нашу сторону.

Мда, до дверей его подъезда оставалось уж немного…

Мозг удивительным образом охватил всю картину, резко, на глубину, в деталях:

Сухой стук, потом еще раз, с крестов взвилась стая галок.

Возле уха резко свистнуло, я машинально полез за оружием.

Адъютант зачем-то привстал в коляске.

Первый охранник одним плавным движением опустился на колено, второй широко расставил ноги и оба наводили тяжелые браунинги.

Заплясали веселые огоньки на срезах стволов, зазвенели по булыжникам гильзы.

Адъютант ступил на землю.

Бегущего к нам с вытянутой рукой высокого боевика будто толкнуло, он повалился на землю, нелепо разбросав ноги. Щуплый запнулся о них и кубарем полетел на мостовую.

Я тащил, тащил и тащил свой пистолет наружу.

Возчик на пролетке обернулся назад и поднял из-за облучка черный саквояж.

Адъютант судорожно скреб кобуру… “заколодило, случается и не у таких лопухов”…

Щуплый террорист хлопнулся мордой на скользкий булыжник, проехал по нему метра два, упущенный револьвер крутился и подпрыгивал на камнях.

Наконец-то адъютант расстегнул кобуру, а я вытащил ствол.

Охранники перенесли огонь на возчика — тот уронил саквояж на мостовую.

На месте пролетки вспух ослепительно яркий оранжевый шар.

Ударило по ушам, всех нас бросило на землю.

Сверху посыпались комья, каменная крошка и части пролетки.

Прямо перед носом премьера шлепнулось окровавленное человеческое предплечье в тлеющем рукаве.

Как-то сразу пропала резкость, стал слышен неумолчный ор галок.

Кучер Столыпина, держась за коляску, поднимался на четвереньки и раскрыв рот переводил взгляд с дымящейся воронки на нас и настороженных охранников, водивших стволами по сторонам.

Адъютант заполошно вскочил, кинулся к премьеру, высекая искры подковками сапог, звеня шпорами и путаясь в шашке и в полах шинели:

— Петр Аркадьевич, у вас кровь!

Столыпин приложил руку к рассеченной брови, глянул мутным взглядом на красные пятна на перчатке и пробормотал:

— Ничего, ничего, царапина, жене не говорить…

Возле обломков пролетки, метрах в тридцати от нас, лежала покореженная туша лошади, воняло порохом, гарью и почему-то свежей землей…

Твою мать, ведь могут решить, что это все подстроено, а я ведь вызвал охранников только для того, чтобы лишний раз капнуть на мозги премьеру…

На большой, обшитой досками двухэтажной даче Столыпина второй час шла суета.

Приезжали и уезжали врачи, полицейские, чиновники, фельдъегеря, какого-то черта пригнали караул из соседних лейб-гренадерских казарм и теперь в саду топорщили в небо винтовки солдаты в шинелях с синими петлицами. В комнатку на первом этаже, занятую жандармским следователем, поочередно дергали адъютанта, охранников и кучера.

Высокий террорист получил две пули, щуплый отделался ушибами, обоих уже повязали, перевязали и определили под стражу.

Приперлись пожарные, неясно только за каким хреном. Одно счастье, что газетчиков хозяин велел не допускать и они роились за оградой, на набережной.

На веранде первого этажа личный врач заканчивал накладывать пластырь на бровь Столыпина — рассечение было, пожалуй, самым большим успехом нападавших, все остальные отделались мелкими царапинами. Разве что придется списать пальто, посеченное в нескольких местах осколками булыжника, во всяком случае, в таком виде в приличное место не пустят.

Расторопные слуги, бросая в нашу сторону любопытные взгляды, быстро накрыли на столике чай и удалились, оставив нас в компании врача, который, впрочем, с удовлетворением оглядел дело рук своих и тоже откланялся, ему предстояло осматривать остальных

Тем не менее, в комнату постоянно кто-то заходил или заглядывал, пока хозяин не рявкнул и не приказал своему камердинеру встать у двери и никого не пускать.

— Коли у нас вдруг нашлось время, — поднес руку к брови премьер, но вовремя спохватился и отдернул ее, — расскажите о большой войне.

Только я раскрыл рот, как на веранду проник Крыжановский, заместитель Столыпина по министерству внутренних дел, прибывший за распоряжениями. Пока он почтительно слушал премьера, я вспоминал то, что нам было о нем известно.

Человек умный, но, скажем так, беспринципный. Он был автором множества “столыпинских” законов и указов, занимая при шефе должность вроде начальника штаба и мозгового центра, что позволяло ему обделывать свои делишки в тени фигуры Петра Аркадьевича. Загадочное свойство бюрократии в России — как толковый чиновник, так непременно нечист на руку.

Вон, чтобы далеко не ходить, второй зам Столыпина по МВД, Владимир Гурко, погорел на поставках с задранными ценами. Откат доказать не сумели, но навесили обвинение в нерадении и превышении власти, и уволили. Но человечек-то свой, папа целый фельдмаршал, не хрен собачий, уже через год высочайше помиловали, а через два и судимость сняли.

Или вот, недавнее дело московского градоначальника Рейнбота, генерал-майора Свиты. С одной стороны наладил работу полиции, закупил для нее недостающее оружие и даже велосипеды, обойдя при этом десять тысяч ограничений и предписаний, с другой создал систему получения взяток, да с таким размахом, что тоже пришлось назначать сенатскую комиссию, выпихивать с должности и отдавать под суд. Впрочем, судя по скорости процесса, дело просто спускают на тормозах, того и гляди, влепят стрррашное наказание в виде полугода под арестом, а там и вообще простят.

После короткого разговора Крыжановский убыл, а мы вернулись к теме о войне.

За прошедшие годы я свою “презентацию” отшлифовал, подобрал неубиваемые доказательства, подкрепленные статистикой, данными Собко и так далее, добавь проектор и плакаты — и не стыдно на конференции выступить. Вот это все я и вывалил на Столыпина и, надеюсь, смог произвести нужное впечатление.

Он помолчал, опять потянулся к брови и опять отдернул руку, задумчиво посмотрел за окно, где садовыми фигурами стояли гренадеры с примкнутыми штыками (очень, очень нужная мера, ага) и повернулся ко мне:

— Кстати, давно хотел спросить, мне докладывали, что вы повлияли на фракцию трудовиков в части вопроса о сооружении Амурской дороги. Какими соображениями вы при этом руководствовались?

— В первую очередь тем, что стратегическая дорога не должна проходить по чужой территории.

— Да, через семьдесят пять лет Китайская дорога переходит к Китаю по арендному договору, а через тридцать один год Китай вправе ее выкупить и наверное выкупит.

— Если будет существовать, как единое государство.

— Поясните, — потребовал Столыпин.

— Циньский порядок прогнил, но крупной, общенациональной силы заместить его пока нет, поэтому, скорее всего, страна распадется на ряд областей во главе с местными военными начальниками.

— И вы предполагаете, что Россия должна будет участвовать в китайских делах?

— Ни в коем случае, этот кусок не по зубам, нам и Корея колом в горле встала. А вот укрепить наше влияние в Маньчжурии будет более чем уместно. Две железных дороги, у нас лес, у маньчжур зерно, может выйти крепкая связка.

Потом мы перешли опять к военным делам и я попытался изложить свои соображения о радио, автомобилях и прочем, но был остановлен словами:

— Устройство армии и флота — прерогатива Государя Императора.

Видимо, пришла пора закругляться. Что ж, и на том спасибо, что выслушал.

Я поднялся, простился и доковылял до телохранителей, только что отпущенных следователем.

— Спасибо, братцы, выручили.

— Авжеж так, Михал Митрич, алэ ж воны диты якись, меньшой ажно револьвер сронил, — прогудел первый на чем-то похожем на суржик, — от конячку насправди жаль.

— Вы откуда родом-то?

— С Кубани, с Линии, здесь по ентой, как ее, ротации! — второй говорил чище, видимо, жил в Питере дольше, чем первый.

Глава 5

Осень 1910

А еще я строил. Много.

Как начал в конторе Бари, так все больше и больше с каждым годом. Разве что во время революции стройки почти замерли, не до того было. Но зато как мы развернулись после, сколько дел у Строительного общества за последнюю пару лет! Пожалуй, это были лучшие проекты в моей жизни.

Одних гиперболоидов инженера Шухова полсотни, от водокачек до маяков. Прямо сейчас натасканные на прежних конструкциях бригады возводили на выставочном поле напротив Петровского парка радиобашню высотой в сто пятьдесят метров. Хотели-то мы триста пятьдесят и вполне могли переплюнуть Густава Эйфеля, но… деньги, деньги! Дали только на уменьшенный вариант, пришлось четыре яруса срезать. Опять же, рядом летное поле, сто пятьдесят еще туда-сюда, а вдвое выше уже сильно небезопасно.

А с каким кайфом мы считали стальной каркас восьмиэтажного ЦУМа, пардон, магазина “Мюр и Мерилиз”, вставшего между Большим и Малым театрами! Поперло, поперло, городская дума перестала кривить морду при виде семи и более этажей! В Марьиной роще нам поначалу и девять не разрешили, а сейчас совсем рядом с Тверской Эрик Нирнзее строил почти что небоскреб — целых двенадцать! Обскакал, чертов немец, обскакал.

Впрочем, и мы не в накладе — в Хамовниках вдоль Москвы-реки дома подняли восьмиэтажные. И там впервые вместо замкнутых дворов применили строчную застройку, так знакомую мне по советскому массовому жилью. Двадцать пять длинных корпусов встали с севера на юг, чтобы солнце освещало квартиры утром и вечером. Пространство между расположенными в шахматном порядке кооперативами заняли клубы-столовые, детские сады, мини-парки, отличный район получился. Как достроили — началось целое паломничество европейских архитекторов, недели не проходило без гостей. Круче всех прислало делегацию берлинское бюро Петера Беренса — он сам и трое его практикантов, принимал их Кузнецов, я по стройкам разъезжал, а как потом имена узнал, все локти себе искусал, что такую возможность упустил. А так бы висела у меня в кабинете фотография — Беренс, Гропиус, ван дер Роэ, Жаннере и Скамов. Чисто “Гомер, Мильтон и Паниковский”.

Привычку иметь запертый въезд во двор-колодец мы побороли, создали общую ограду на квартал и посадили на ворота наших сторожей в знакомой всей Москве униформе. Ладно, пока так, а в прекрасной социалистической России будущего закрытые территории изведем. А то как вспомню покинутый в XXI веке город, так вздрогну — заборы, шлагбаумы, заборы, шлагбаумы… и видеокамеры на каждом углу. Решительно никакой возможности сбрасывать хвост в проходных дворах.

А мосты! Ярославский, Муромский, Финляндский в Питере (наконец-то!), Мокринский виадук — везде руку приложил. После расчетов по Кичкасскому мосту сам Белелюбский приглашал поработать с ним над проектом железнодорожного перехода через Волгу в Симбирске. Чуть не заплакал, до того хотелось, еще немного и спихнул бы подполье на Савинкова и Краснова, а сам в инженерные дела с головой, но нельзя, нельзя.

Всего ведь не охватишь, опять же, сколько наших после первой революции в тину забилось, а я эту кашу сам заваривал, сам и расхлебывать должен.

Так что лез я не во все проекты, промку Саша Кузнецов ставил почти без меня — да и то, там мы все стандартизировали, сиди себе, собирай из готовых деталей подходящий объем. А цехов и даже заводов строилось много, очень много.

Ну и дом. Свой, по собственным чертежам, на вырост, в Сокольниках, вот уж где я оторвался по полной и, так сказать, “опередил свое время” лет на сорок-пятьдесят, такое даже Баухаузу в голову не придет. Или как раз теперь и придет — не утерпит ведь эта троица практикантов Беренса, приедет смотреть.

Суровый рационализм, никаких украшательских финтифлюшек, гладкие светлые поверхности, крутые односкатные крыши, бетонный козырек наискосок над входом… Для громадных, от пола до потолка, окон и дверей на крытую террасу второго этажа дорабатывали обычные рамы — мало того, что их ставили парами, так еще каждая имела по два стекла, изнутри и снаружи, эдакий “четверной стеклопакет” вышел. Вообще, я очень тщательно отработал теплоизоляцию, насколько это на нынешних “войлочно-каучуковых” технологиях возможно.

Главный дом, гостевой флигель, хозблок и гараж стояли стена к стене буквой “П”. В солидном цоколе разместили нефтяной котел отопления и подключили к нему генератор и насос, а скважину пробурили прямо на участке. Туда же, в полуподвал, уехали чуланы, тренажеры и домашняя прачечная, для которой по моим эскизам построили стиральную машину. Под этим громким названием я разумел оцинкованную бочку с верхней мешалкой, с приводом от электромотора или просто от ручки. Ну и пара валков для отжима, ничего особенного, но почему-то поначалу именно стиралка стала самой большой достопримечательностью дома, даже большей, чем пылесос.

Да-да, но не этот кошмар с компрессором без малого на гусеничном ходу, которое я видел в Лондоне. Сидел я себе в гостинице, а тут приехал фургон, от него протянули в окна шланги метров по тридцать, прицепили к ним сопла, включили, адская машина взревела так, что стекла зазвенели… Сильно меня эта техника удивила, полез я тогда разбираться, а как разобрался — сразу запатентовал вполне привычную конструкцию с вентилятором, мешком и щеткой на шланге.

Аглаю от этих новшеств прямо-таки распирало от гордости, еще бы, у нее (у горничной! Только подумайте!) трижды брали интервью газетчики — про стиралку, пылесос и электрополотер. Ну, с полотером-то все проще простого было, моторчик крутит три щетки, всего-то делов. Были у меня мысли насчет электрофена, но не рискнул — влажные волосы, электричество, с изоляцией не все еще отработано, ну его нафиг, патент застолбил, а делают пусть другие.

Электрическую плиту тоже не стал, потому как единственный доступный ныне нагревательный элемент — открытая спираль, так что пусть пока газовая, на привозных баллонах. Ну и резервную дровяную предусмотрел, и возможность отопления печкой тоже, а то не дай бог случится “боевой восемнадцатый год” с топливным кризисом, а мы тут такие красивые все из будущего, но ничего не работает. А так с дровами переживем, коли совсем припрет — в Сокольниках деревьев много, а воду вручную накачаем.

Гараж на два места, с ямой, слева-справа от которой врыли подземные баки для нефти, полная автономия на полгода. Флигель с двумя квартирами для гостей, над хозблоком еще три, где обитали семейные пары — Ираида с Терентием да Аглая с Иваном, сторожем Жилищного общества — и наша новенькая, бонна Даша.

Ну и Скамовых пятеро — я с Наташей, Митя, трехлетняя Маня и годовалая Соня.

Митя как Дашу увидел, так и встал, как на стену налетел, до того на сестру, пропавшую лет двенадцать назад, походила, да и звали так же. Но нет, Сомовы крестьяне калужские, а Даша из тверских дворян. Семья у нее была совсем небогатая, из Выдропужска, и Даша закончила даже не институт благородных девиц, а Елизаветинский училище. Названия своего города почему-то стеснялась и краснела, когда спрашивали. А Митя к ней так и не привык пока — как видит, так мрачнеет.

Двадцать четыре месяца стройки и наладки, всего-то два года и ушло. Но зато теперь у нас было два пулемета, семьдесят пять тайников, пять мощнейших дробовиков Winchester M97 в штурмовом варианте по моему заказу — без приклада и с коротким стволом, гора пистолетов, четыре винтовки и ящик патронов. И еще две кладовые, куда влезали запасы еды на те же полгода. Не то, чтобы это все было нужно в доме, но раз начал строить “мою крепость”, то надо идти до конца. Единственное, что меня беспокоило — это сектора обстрела. В мире нет ничего более безответственного, чем неверно спроектированные окна первого этажа.

Но я надеялся, что все сделал правильно и если что, в доме можно будет продержаться.

А вообще за четыре года я насчитал всего две недели, когда не лазил по стройкам.

Лазил и вчера, совсем рядом с заводом Бари.

Большое строительство я и раньше видел, но обычно мы возводили разом один, максимум два цеха или квартала, а тут целых два завода, да еще каких, да с нуля!

Картина впечатляла, особенно размахом.

На самом краю бывшей Тюфелевой рощи стоял забор с воротами, над которыми реяла горделивая надпись “Фабрика товарищества Автомобильного московского общества”. В общем-то, пока это был единственный функционирующий объект завода. Даже построенное здание управления занимала контора строительства, а вокруг раскинулись работы гектаров на восемьдесят, а то и на квадратный километр.

Добрая тысяча людей копала котлованы, укладывала основания под внутризаводские дороги, гудел паровой кран, поднимая секцию фермы на опоры, на отводной ветке свистел паровозик, тянувший платформы с металлоконструкциями от завода Бари. Чуть в стороне пыхтел цементно-бетонный узел, где отливали фундаментные и стеновые блоки.

Впервые мы соединили все наши наработки в полном цикле строительства крупного объекта — модульную сетку, каркас из стандартных элементов, стены из легких бетонных блоков, поточную систему, отработанную на жилых кварталах, сетевые графики и почти все, что я знал из практики управления.

Притарахтел и встал на обочину “Мерседес-Симплекс”, из которого выбрались Сергей и Степан Рябушинские. Уже на втором шаге они влезли в размякшую землю и теперь с досадой посматривали на мои сапоги.

— Доброго здоровья, господа.

— И вам не хворать, — улыбнулся Сергей. — Как идет строительство?

— Опережаем график на пять дней.

— Что уже построено?

— Как обычно, жилые бараки и управление.

Братья покивали головами. “Американскую” методу теперь знают по всей стране и частенько используют.

— Следом завершаем учебные классы.

— Зачем? — нахмурился Степан.

— На завод потребуются грамотные рабочие, вот и учим тех подсобников, кто желает.

— Так это сколько же времени на автомастера учить!

— А нам много автомастеров не надо, автомобили будем собирать потоком, по способу американского промышленника Форда. Все действия разбиты на простейшие операции, каждую выполняет один рабочий.

Эх, им бы “Новые времена” показать, да жаль, Чаплин их еще не снял.

— Как работа над проектом автомобиля? — продолжил расспросы старший из братьев.

— Дорабатываем на заводе “Дукс”, там же испытываем отдельные узлы.

В конструкцию я ввалил все, что имел и знал по теме — патенты на бензиновый и масляный фильтры, реечную рулевую передачу и даже неведомый пока бампер. Сильное впечатление произвела и концепция легкосъемного колеса, а также комплект из домкрата и запаски — колоссальной головной болью автомобилистов были проколы, в основном, из-за потерянных на дорогах подковных гвоздей, а насмерть присобаченные колеса превращали замену спустившей шины в непростой силовой аттракцион.

Но больше всего испытатели оценили привычные мне органы управления.

Тут об эргономике имели весьма смутное представление и автомобиль вполне мог иметь восемь (восемь!) рычагов управления. Топливный кран и регулятор подачи могли заботливо вынести к правому заднему сиденью, зеркальце уровня воды в системе охлаждения назад, под локоть водителя и так далее.

Именно про вождение таких машины написал недавний Нобелевский лауреат Редъярд Киплинг, один из первых автомобилистов Англии: “Если бы я был лучезарным павлином, в хвосте которого две сотни воспаленных глаз, они понадобились бы мне все до единого для этой работенки!”

Так что газ-тормоз-сцепление, рукоятка передач на руле, ручник, панель приборов с кранами и переключателями стали прорывным ноу-хау.

— Испытания проходят удачно?

— Не совсем, пока не получается глушитель.

Я помнил, что там в основе перфорированные стенки, но где, сколько, каких? Возможно, придется меняться патентами с тем, кто его уже создал.

До вечера братья шагали вместе со мной по площадкам, заляпали свои брюки по колено, но в целом покинули стройку весьма довольными увиденным.

Автомобильную эпопею я затеял давно.

Еще не гремели классовые бои, а я уже отслеживал московский рынок автомототехники. Как в любом свежем деле, сулившим хоть какие-то прибыли, невероятную толчею создали энтузиасты и доморощенные кулибины. Похоже, самобеглые повозки клепали все, кто обладал способностью отличать шарнир от шестеренки. Сотни фирм, названия которых я никогда раньше и не знал, вроде Делонэ-Бельвиль, Ганза, Пикар-Пикте, Адлер, Даррак, Торпедо, Штейдель, Шарро, Минерва, Берлие, Дион-Бутон заполняли страницы каталогов, причем каждое их угробищное творение рекламировалось как самое удобное и потрясающее, прямо-таки совершенство в металле. Даже производитель пулеметов Гочкисс и те самые братья Наган не избежали этой повальной моды. Среди сонма марок и компаний изредка мелькали более знакомые Бенц, Мерседес, Олдс и, разумеется, приснопамятный Лорен-Дитрих.

Хуже, что творцы пока не нащупали основные принципы и ваяли кто во что горазд — попадались автомобили с паровыми двигателями, с управлением ручкой, эдаким, прости господи, стимпанковским джойстиком, и даже совсем дикие для меня устройства с фиксированной скоростью — едет она восемь километров в час, вот и ладушки, а больше или меньше — ни-ни.

Производили авто электрические, двухдвигательные и черт его знает какие еще. Я даже опечалился, а не обойдут ли эти изобретательные сукины сыны десятка три моих патентов, лежащих как раз в мэйнстриме автостроения. И понял, что если хочу что-то сделать хорошо, то надо впрягаться самому.

Еще в 1902 году я сумел отговорить Юрия Меллера, владельца завода “Дукс” от производства паромобилей, что Юрий Александрович каждый раз с благодарностью вспоминал при наших встречах и по сей день.

К 1908 году многое уже сделали лидеры — кардан, барабанные тормоза, магнето, вот я и подготовил папочку со всем этим богатством, приправил своими патентами и нарисовал, так сказать, концепт-кар. Не могу сказать, что я сильно понимаю в автомобилях, но кто из моего поколения не стоял в восхищении около родительского или соседского гаража, где старшие возились с главным символом принадлежности к советскому “высшему обществу” — “москвичом”, “копейкой” или даже “шахой”? Кто из влезших в бизнес в начале девяностых не столкнулся с почти полным отсутствием сервиса на подержанные иномарки и не ремонтировал свою таратайку самостоятельно?

Наш же двор имел особую причину для гордости — унаследованный соседом трофейный “Опель-Кадет”. Вот с ним-то дядя Вова и возился по выходным, время от времени доверяя пацанам подержать ключи, а то и покрутить гайки. Когда нам исполнилось по двенадцать-тринадцать и он стал воспринимать нас как нормальных помощников, машина давно отметила сорокалетний юбилей.

Из родного до такого возраста дожили рама и кузов, а в остальном чудо техники состояло из деталей “Москвича-401”, репарационного клона “Кадета”, да еще с вкраплениями совсем чуждых имплантов.

Вот с эскизным проектом на основе такого опелька я и приступил к челночной дипломатии.

Первым я окучивал как раз Меллера, с ним мы проспорили часа три над концептом, и еще часа три на следующий день над проектом автозавода. Переносить производство Юрий, естественно, не хотел, но в создание передовой по нынешним временам машины поверил и с некоторыми оговорками решил принять участие в деле.

Вторым в списке значился Эммануил Людвигович Нобель, знакомый мне со страшного дня Кровавого воскресенья, когда на его заводе “Русский дизель” работал наш штаб.

Он с интересом просмотрел мои наброски, задал несколько технических вопросов, а затем перешел к главному:

— А зачем вам в этом деле “Бранобель”?

— Бензин.

— Простите?

— Топливо для двигателей внутреннего сгорания.

Эммануил задумчиво потеребил бороду. При нынешнем крекинге выход бензина был невелик, еще совсем недавно его продавали как антисептик пузырьками в аптеках, ну пятна он еще хорошо выводил, но серьезным коммерческим продуктом пока не был.

— Если я правильно понял, вы предлагаете создать рынок для бензина и вывести его с третьих ролей на авансцену?

Люблю иметь дело с умными людьми, особенно инженерами. А если еще и с коммерческой жилкой…

— Да. Вот, посмотрите, — я раскинул на столе заказанные в Штатах фотографии первых автозаправочных станций. — Американцы сейчас впереди всех в автомобильном деле, мы догоняем. Рано или поздно мы придем к тем же решениям, но уже сейчас можно застолбить за собой рынок и развивать не только производство машин и крекинг нефти, но и обслуживание техники.

Я знал, что Нобель поймет такой подход — их собственная фирма на нем и выросла, создав полный цикл от разведки нефти до сбыта продуктов из нее, ну и по ходу дела превратила керосин из экзотики в массовый дешевый продукт, нужный в каждом доме.

И он понял, даже несмотря на то, что его любимые дизеля оставались в стороне, но я это учел и намекнул, что если их сделать компактнее, то они могут очень пригодиться на грузовиках и особенно на тракторах.

Третьим в мои хищные лапы попал свой брат-прочнист Дима Рябушинский, фанат аэродинамики, ему я поведал план создания завода двигателей и таким образом вышел на его братьев.

Я не помнил, кто именно из них в моей истории стал основателем АМО, поэтому обратился ко всем сразу, ну, за исключением Николаши, тот с головой ушел в искусство и красивую жизнь. Павел был занят текстильным производством, Михаил банковскими делами, так что главный разговор я провел с Владимиром, Сергеем и Степаном.

Начал, как уже привык, с большой войны и с того, что она создаст колоссальную потребность в средствах транспорта.

Про войну я талдычил всем, кому не лень, потрясая для убедительности книгой Блиоха и тыкая в те места из нее, которые совпадали с полученным на русско-японской войне опытом — пулеметы, бронепоезда, окопы на сотни километров, колючая проволока и прочее. И добавляя свои “прогнозы”, которые, несмотря на то, что я помнил далеко не все, сбывались с довольно большой точностью.

— Ваши соображения насчет войны весьма любопытны, — начал старший, Сергей, — не могу сказать, что вы меня полностью убедили, но вот идея поставок автомобилей Военному ведомству мне кажется заманчивой.

Еще бы, госзаказ, любимое дело всех буржуев.

— Сколько автомобилей, по вашему мнению, должен производить завод?

— Не менее пятисот в первый год.

При цифре “пятьсот” собрание покачнулось. Это же громадная, запредельно большая для России цифра! Раскрученный “Руссо-Балт” за все десять лет своего существования столько не произвел — машин четыресто, что ли…

— И как вы намерены обеспечить сбыт такого количества? — скептически поджал губы Владимир.

И я выложил на стол тузы из рукава.

— Вот анализ на основе данных, предоставленных союзами артелей и кооперативов, по ним годовая потребность в грузовых автомобилях составляет минимум триста пятьдесят штук, именно на эту цифру я и ориентировался. А при благоприятных условиях — до семисот.

— И вы уверены, что купят при цене в три тысячи рублей?

— Там ниже указано, что уже сейчас в артелях работают около тысячи паровых плугов, почти пятьсот тракторов и свыше ста автомобилей, а также паровые молотилки, локомобили и другая столь же дорогая техника в немалом числе. Вот еще справка Николая Карловича фон Мекка, председателя Московского клуба автолюбителей, он считает, что при цене на автомобиль в три-четыре тысячи рублей можно будет продавать не менее четырехсот легковых машин в год, расчеты прилагаются.

— Так это придется делать отдельно грузовик и отдельно авто!

— Нисколько. В основе лежат одна рама двух типоразмеров, одна трансмиссия, два мотора, и две кабины. На выходе получаем сразу четыре автомобиля — кабриолет, лимузин, легкий и тяжелый грузовик.

— А облегченные двигатели, — влез Дима, — позарез нужны авиации.

— Сиди уж, — пробурчал Степан, — все бы тебе с аэропланами играться.

Но я видел, что цифры пробрали его до печенок и поспешил подпустить малость лести:

— На сегодня пайщиками готовы вступить конструкторское бюро завода “Дукс”, товарищество “Бранобель”, союзы артелей и ряд частных акционеров. Мы можем начинать уже сейчас, но хотелось бы видеть среди основателей и дом Рябушинских, людей опытных в деловом мире, любящих технику и с поддержкой крупного банка.

Вот я их и уболтал. Моя доля составила всего пять процентов, Рябушинские и Нобель откусили по тридцать, артелям досталось двадцать, Меллеру тоже пять, остальное разошлось по мелочам. Неплохой расклад, никто из тяжеловесов не доминирует, если, конечно, они не сговорятся.

Глава 6

Зима 1910-1911

Возвращение Зубатова к “работе” пошло ему на пользу и сейчас он выглядел подтянуто, а не как полный старик три года назад. Тогда, оставшись без дела во владимирской ссылке он понемногу опускался, несмотря на старания Александры Николаевны, его жены, и все меньше следил за собой.

Помогли мемуары — вначале через силу, а потом, когда втянулся, Сергей Васильевич строчил ежедневно, ходил в городскую библиотеку и выписывал нужные книги и журналы. Отличное сочинение получилось, кстати говоря, немало нам помогло.

А уж когда мы уболтали бывшего шефа охранки работать на революцию… Есть разные типы людей, одни не могут жить без выпивки, другие без адреналина, а вот Зубатову нужны были вербовки и оперативные комбинации. Так что в свои без малого пятьдесят он почти расцвел.

— Ну-с, Михал Дмитриевич, шах, — конь перепрыгнул с белой на черную клетку, как в старые времена в Московском художественном кружке.

— А мы его слоном. Бью.

— А мы… А мы… ладье… аааа, хитрец какой, вижу вашу ловушку, вижу! Вот так.

Во Владимир я приехал по делам Жилищного общества. Губернский истеблишмент, долгое время с завистью смотревший на наши кварталы, наконец-то соорганизовался и создал кооператив. Размах, конечно, с московским не сравнить — планировался всего-навсего один четырехэтажный дом, но для тридцатитысячного города и это было хорошо.

А еще конспиративная встреча с товарищами из Иваново, ревизия в здешнем союзе артелей, разговор в земстве, вдруг возжаждавшем капитальный мост через Клязьму и еще парочка местных дел. Как говорится, чтобы два (три, четыре) раза не вставать. Ну и в села Орехово, Зуево и Никольское, которые вместе были раза в два, а то и в три крупней Владимира, на обратном ходу заехать.

— Скукотища тут смертная, — жаловался тем временем Зубатов. — Если бы не вы, наверное, горькую запил. Да и как тут не запьешь — заведения на каждом углу…

— Да, я заметил…

— В пять раз больше, чем в среднем по России! На взрослую душу — шесть ведер водки в год!

Ни хрена себе, это сколько же в литрах получается, семьдесят пять? Здоровы владимирцы горькую хлестать…

— А вы, Сергей Васильевич, утешайтесь тем, что сосланы сюда вслед за самим Герценом.

— Все вам шуточки. А тут, кроме библиотеки да театра в Народном доме, ничего нет. Электростанцию только два года как сподобились построить. Летом хоть с удочкой посидеть можно, а сейчас? По Шелопаевке вдоль Больших рядов гулять?

— А давайте мы вас в Европу переправим, в Швейцарию?

Зубатов поднял ошеломленный взгляд, а я продолжил:

— Только представьте — первоклассные озера, гористый воздух и кругом сплошные французы, а?

— Бросьте, я под надзором. Да и семья… — ага, отрицание, начал искать отговорки.

А ведь внезапно брошенная фраза может стать неплохим вариантом, тогда в любой момент можно будет издать его книгу, не подставляя автора.

— Да тут люди с сибирской каторги бегут, не то что из Владимира. Бумаги на чужое имя, окно на границе, только подумайте, какое приключение!

— А жена? — во-от, торг, он, походу, уже согласен.

— Заранее выедет в Европу на лечение. Есть доктора, напишут нужное заключение, подадите прошение о паспорте и в поезд. А через месячишко и вы следом. Контора патентная работает, проценты из фирм капают, средства есть, — я прямо чувствовал, как у меня раздваивается язык, вместо слов раздается шипение и чешуйчатый хвост подпихивает Зубатову яблоко, — дом купите, даже по Европе успеете поездить, пока не началось.

Сергей медленно покачал головой, ему-то мои прогнозы про войну без надобности, он и в планшете много чего видел.

***

А пока он там думал да собирался, в Европу поехал я, доделывать что не успел из-за вызова Столыпина.

И не куда-нибудь, а в Ниццу, великокняжеский заповедник. Нет, не бомбы бросать, а на встречу с Морозовым. В Цюрихе я забрал Митю и мы двинулись на Милан, через Сен-Готардский тоннель. По дороге в городах концерты давали, с большим успехом. В смысле все время, пока поезд тащился вверх и вниз по альпийской колее и дальше, через Милан и Турин и вдоль Средиземного моря, говорили о смысле жизни.

— Почему все-таки землеудобрительные вещества, Михаил Дмитриевич? — несмотря на то, что Митя считал меня отцом, обращался он все равно по имени-отчеству. Впрочем, сейчас обращение к родителям на “вы” в порядке вещей.

— Очень большие перспективы, Дмитрий Михайлович, — улыбнулся я парню.

Вернее, уже крепкому молодому мужчине, за два года в университете он вытянулся и заматерел, что ли. Никита Вельяминов гонял его в хвост и в гриву и по делам, и на тренировки, и по учебе, Митя вкалывал без просыпу, оттягиваясь только во время редких наездов в Москву. Даже волосы потемнели и глаза немного, покажи калужской родне, так и не узнают…

— А лучше как доедем, спросишь у хозяев.

На вокзале встречала нас дивная парочка, Морозов и Федоров, которого мы приставили к Савве Тимофеевичу после событий в Москве и вала угроз от черносотенцев. Вернее, командировали мы поначалу не Ваню, но четыре первых кандидата с текстильным магнатом не ужились, Морозов пробовал не ужить и Федорова, что закончилось чуть ли не дракой. Как ни странно, именно это и примирило Савву с телохранителем — понравилось упертость и что Ваня не прогнулся. Да и выглядели они сейчас под стать друг другу, невысокий коренастый Федоров и похудевший, но все равно монументальный Морозов.

С 1905 года Савва проводил в Европе куда больше времени, чем в России, жена его в Москве крутила роман с градоначальником Рейнботом, пока того не отрешили от должности и не упекли под суд. Ну и на фоне разъезда с женой у блудного сына улучшились отношения с матерью, Марией Федоровной, главой клана Морозовых. И новое, большое дело с хорошим потенциалом тоже влияло, а может, зверобой помог, во всяком случае, того нервяка, что я в нем помнил с нашего знакомства, уже не было. Да, ультракупеческая внешность улетучилась, сейчас он выглядел как и положено инженеру, разве что щеки малость обвисли, но за бородой почти незаметно.

Мы облобызались, охлопались, повосторгались друг другом, Морозов распорядился насчет багажа и показал рукой на выход с перрона. Мы с Савой впереди, а сзади Федоров и вцепившийся в него радостный Митя, еще бы, сколько лет не виделись

На улице вокруг извозчиков колготилась прибывшая с поездом и встречающая публика, толпу прорезали носильщики с портпледами и кофрами, за углом вокзала грузили багаж — диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку… Без маленьких собачонок тоже не обошлось, несколько дам держали на руках мохнатые недоразумения семейства псовых, точь-в-точь как в покинутом мной времени.

— Что же вы не на великокняжеском поезде, так?

— На каком? — переспросил я, что-то такого в расписании не помню…

— Так называют поезд Петербург-Ницца, — в словах Савы слышалось явное неодобрение, даже презрение ко всей этой своре дармоедов императорской крови.

О да. “Принцы, принцы, всюду принцы!”, как писал Мопассан. Отечественная аристократия сильно полюбила этот городок, да и весь Лазурный берег. Тут тебе и единственное русское кладбище за пределами России и пляж под названием “Маля”, в честь той самой Малечки Кшесинской, пассии трех великих князей, и множество вилл, построенных русскими. Век другой — картина все та же.

— Пойдемте…

— Пешком?

— Представьте себе. Этот вот, — Морозов махнул веснушчатой рукой в сторону Федорова, — заставляет… так?..

Ваня набычился, но в глазах играли веселые искорки.

— Так почему же Ницца? — поспешил я спросить, не дожидаясь очередной перепалки слесаря с миллионером. — Коли вы так бездельников-аристократов не любите?

— А мы завтра отсюда в Грас уедем… так?..

По дороге Морозов рассказал мне, что тамошняя фирма “Роберте” влезла было в производство удобрений, но не преуспела, изначальный бизнес, сырье для парфюмерии, приносил заметно больше выгоды. Вот они и решили отказаться от лишнего и сейчас можно было выкупить оборудование и патенты подешевле. А вот немцы, лидеры в химической промышленности, уже год как закручивают гайки и тормозят частные и государственные контракты с Россией — еще один фактик в копилку доказательств близкой войны.

Наутро мы двинулись в Грас.

— Савва Тимофеевич, а вот гляньте, мне из Америки прислали, вам, как химику может быть интересно, — я достал из своей малость потертой сумки, уже третьей, две другие сносил напрочь, пачку бумаг и положил их на столик купе.

— Способ получения нерастворимых продуктов из фенола и формальдегида, — зарылся в них Савва, — нерастворим… не проводит электричества… не пропускает воду, твердый, Бэйкленд Лео, исходное сырье… так?.. фенол, то есть карболка… Интересный материал.

Морозов потер мочку уха, прищурил глаз и после паузы и погрозил в пространство указательным пальцем:

— А ведь у нас то же самое пытаются сделать… за Клязьмой, в Дубровке, у Брашнина на фабрике, от моей Никольской мануфактуры… так?.. в трех верстах.

— Фенолформальдегидные смолы из нефтяных дистиллятов? — блеснул познаниями Митя.

— Они самые.

И два химика углубились в обсуждения, в которых мы с Ваней ни черта не понимали. Только изредка проскакивали знакомые мне слова — полимеризация, пластическая масса, реакция.

— Так что же, Савва Тимофеевич, — влез я в паузу, — имеет смысл этим заниматься?

— Интересный материал, — повторил Морозов, — так?.. думаю, что электрическим компаниям много чего сделать можно будет… Надо бы к брашнинским присмотреться.

На завод мы с Митей не пошли, просто погуляли по городку, погрелись на здешнем зимнем солнышке, благо противного ветра не было и уже к вечеру все вместе сели на обратный поезд в Ниццу и продолжили химические разговоры.

Митя наконец-то смог задать свои вопросы Морозову про удобрения.

— Так?.. Митя, богатое это дело…

— Большие прибыли, Савва Тимофеевич?

— Не в деньгах дело, пользы много. Россия страна крестьянская… на сельском хозяйстве стоит, значит, будут удобрения, будут и урожаи. Опять же, Михал Дмитрич всем уши прожужжал… так?.. про близкую войну.

— А при чем тут война?

— Ты же химик, так? Азотные соединения это же пороха, взрывчатка, красители, да мало ли что. — сожмурился Морозов как довольный кот. — И все еще впереди… ничего, как развернемся, всю Россию удивим!

— А вот немцы грозятся азот из воздуха получать! — выпалил Митя.

— Это кто ж тебе такое сказал, так?

— Товарищ на стажировку в университет Карлсруэ ездил, там профессор Габер над этим работает и результаты уже есть!

Габер… Габер… это не тот ли самый синтез аммиака, на котором немцы всю Мировую войну выезжали?

— Сам занимается или на кого-то работает?

— Вроде на завод баварский, не помню…

— Бадише Анилин унд Сода Фабрик? — Морозов весь сосредоточился и подался вперед, насколько это было возможно в нашем сидячем купе.

— Да, точно, — растерянно выдохнул Митя, — а вы откуда знаете?

— Там больше некому. Любопытно, чрезвычайно любопытно…

Вот надо бы уточнить и узнать, тот ли это синтез, а если тот, может, как-то технологию добыть. У нас-то все сплошь чилийская селитра, а с ней вроде был какой-то крупный облом в самом начале войны. Да, впрочем, с чем только обломов не было.

— Митя, а ты своего товарища поспрашивай, только так, вскользь, чтобы не подумал, что интересуешься. Ну и других, кто в это самое Карлс… Карсл… — неожиданно запнулся я.

— Карлсруэ, — подсказал Митя.

— Да-да, и всех, кто туда, ездит, тоже аккуратно расспроси. И сразу дай мне знать.

— И мне тоже, так?

— И Савве Тимофеевичу тоже.

Как ни странно, в теплом Провансе ночью было холодно, рамы-то одинарные, все в расчете на южный климат. Зимой в номера подавали грелки и длинные мешочки, набитые песком — класть под двери, чтобы не дуло. Дуло, конечно, исчезло, но сильно теплее не стало, так и кутался всю ночь в два одеяла, но на удивление отлично выспался.

И даже видел вещий сон. Про бакелит, ту самую американскую пластмассу. И про карболит, как его называли у нас. Вот в старых-старых фильмах у американских детективов и советских наркомов такие черные телефоны на столах стоят, так это как раз бакелит. И про феродо приснилось, тормозные колодки из бакелита и асбеста.

Интересно мозг работает, может, надо чаще на холоде спать?

А так Мите сразу две дороги в жизни — как закончит через два года университет, может азотом заниматься, может пластмассами, и там и там впереди планеты всей. Ну, не всей, но на острие прогресса уж точно.

Утром неугомонный Морозов потащил нас гулять на Colline du Chateau. Виды оттуда, конечно, потрясающие — замки-то строили на возвышенностях, вот с этой известковой скалы такие панорамы открывались, что закачаешься.

От самого замка и более поздних бастионов почти ничего не осталось, срыли по приказу Короля-солнце, но Савва Тимофеевич нашел, чем удивить. Чуть ниже по склону лежало старое кладбище Шато, на аллеях которого, среди беломраморного изобилия, стояла черная статуя длинноволосого бородатого человека в старомодном сюртуке и со скрещенными на груди руками.

— Вот, известный колокольных дел мастер… так?.. на всю Россию трезвон поднял!

Бог ты мой, да это Герцен!

— Concession a perpetuite, — я уставился на выбитые на постаменте буквы, пытаясь расшифровать этот девиз, но затупил и завис.

— Вечное владение… писал, писал, по эмиграциям скитался, а всего себе вечного выписал могилу на кладбище.

— Ну, не скажите. Российское болото взбаламутил.

— А толку? Нам должно работать… только работа дает смысл в жизни, работа обогащает мир и человека…

— То есть, работать ради прибыли? — влез Митя со своим максимализмом.

— Нет, не деньгами… так?.. а сознание мое, меня как личность. Ради одной прибыли работать неинтересно. Ну купишь особняк, выезд богатый, или там брильянтов…

Я мысленно продолжил — футбольный клуб, яхту в двести метров, остров на Карибах…

— А дальше-то что? С собой не заберешь… так?.. вон там, видишь? Вилла Valrose, три года вся Ницца с округой строила. Фон Дервиза, воротила был первейший… Нахапал на казенных железнодорожных подрядах, дом в несколько миллионов встал… И что? Тридцати лет не прошло, как помер — и уже не помнят… А вот твои немцы если смогут, всю землю накормят… так?.. это по настоящему, это надолго.

Угу. И еще понаделают отравляющих газов.

***

Морозов и Федоров на вокзале усадили Митю в поезд на Цюрих, а меня отправили в другую сторону.

Вот тут пожалеешь, что латыни не учился — с итальянцами на немецком или английском объясняться бессмысленно. На французском же через пень-колоду, но с грехом пополам и пересадками добрался я до Бари, где начинается “каблук” итальянского сапога. И до глухой виа Лючера на задворках станции, куда я попал уже совсем в темноте. Сам бы я ее хрен нашел, заблудился в местных закоулках, да выручила, как обычно, международная солидарность трудящихся — встретили меня еще на вокзале тутошние анархисты, встретили и довели до нужного места.

На путях посвистывали паровозы и лязгали буфера вагонов на сортировке, за углом, судя по крикам, происходил семейный скандал. Или не скандал — в Апулии народ экспрессивный, может, они так друг другу радуются.

С номерами на домах было совсем худо, но улочка небольшая и вскоре я остановился у маленького домика, вполне подходившего под описание. За окнами, прикрытыми ставнями-жалюзи, несколько голосов тянули печальную песню, шедшую совсем вразрез с моими представлениями об итальянских мелодиях. Но после небольшой паузы хор внезапно грянул разудалую Hey, hey, daloy politsey и после слов Daloy samoderzhavyets v’rasey я понял, что пришел по адресу.

В последний раз с Маней Вильбушевич мы виделись лет восемь тому назад, когда Зубатову прикрутили фитилек и он был вынужден распустить Еврейскую независимую рабочую партию, а я переправлял активистов в Палестину. Маша поначалу пыталась осесть в Италии, но вскоре перебралась в Яффу, вышла там замуж, стала организатором отрядов самообороны, пропагандировала создание протокиббуцев, в общем, была при деле.

Из России буквально за день до меня прибыла группа Иосифа Трумпельдора, которого мы выцепили еще в японских лагерях военнопленных. Ну в самом же деле, выдающаяся личность — мало ему, что еврей, так еще и Георгиевсикй кавалер! Правда, полный бант достался ему ценой потери левой руки, но боевого характера это никак не изменило и после возвращения из плена он по-прежнему агитировал за переезд в Палестину и создание там… артелей. Ага, сельскохозяйственных. Ну наш же человек, сто процентов, как такому не помочь? Да, через Одессу было бы короче, но у Маши случились дела в Италии, и мне надо было туда же, так что я оплатил группе Иосифа проезд до Бари и организовал встречу.

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич! — обрадованно вскочила Маша, такая же веселая и круглолицая, как и раньше.

— И вам шалом алейхем!

— Алейхем шалом… добрый вечер… шалем у-враха… — вразнобой ответили мне.

— Уже перезнакомились?

— Да, спасибо! Иосиф точно тот человек, который нам был нужен!

Мы помянули некоторых общих знакомых, Маша рассказала о Гоце, взявшем на себя всю работу по созданию и обеспечению подпольной структуры на Ближнем Востоке, а я передал ей свежий списочек выехавших в Палестину. И напомнил про Гришу Радомысльского, присовокупив, что он хороший организатор, только его, бывает, заносит, и надо в кулаке держать. Маша кивнула и перешла к делу.

— Мы сейчас формируем организацию самообороны, очень нужны люди, особенно понимающие в военном деле, вот как Иосиф.

— Я помню, и всех, кого могу, направляю к вам.

— И оружие нужно.

— Тетенька, дайте воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде… — неожиданно поддел Машу солдатской шуткой Трумпельдор, придав своему вытянутому лицу максимально просящее выражение, но она только рассмеялась.

— Винтовки Краг-Йоргенсена подойдут? — мы потихоньку избавлялись от разнобоя и запасов всякого экзотического оружия. Сколько-то мосинок да наганов были у нас и раньше, новые добывали разными криминальными методами или покупали у вороватых интендантов и складских фельдфебелей.

— Нам все подойдет.

— С Крита забрать сможете?

— Далековато, но, думаю, сможем.

— Тогда передадим еще десяток пулеметов Мадсена, патрон тот же. Пулеметы не новые, но вполне рабочие.

Иосиф прямо расцвел и радостно потеребил ежик своих коротких волос. А потом Маша рассказала о самой большой проблеме переселенцев. Турецкая администрация не разрешала строить на честно купленной для еврейских артелей земле. И получалось, что все лежит впусте — добираться работать в поле из городов было невозможно, слишком много времени уходило на дорогу.

— И что, никакой лазейки? Вы же хитрые ребята, наверняка можно турок как-то обдурить.

— Да есть там одна дырка в законах, но узкая-узкая. Если возвести здание от заката до рассвета, за одну ночь, то его не трогают.

— Так за чем же дело стало? — брякнул я не подумав, а потом сообразил, что до массированного применения техники и легкосборных конструкций еще далеко. Но, в конце концов, сионист я или нет, инженер или где? Неужели не сделаю такой проект под местные условия? И пока Маша и собравшиеся удивленно на меня смотрели, продолжил. — Мы вот щитовые домики не торопясь наловчились за два дня собирать. Полагаю, у вас тоже можно что-то подобное придумать. Отпишите мне, что есть из материалов, может, какие строительные машины или механизмы, сколько людей вы можете собрать, а я прикину. Во всяком случае, несколько сторожек и наблюдательную башню за ночь возвести можно.

Мы обсудили детали, которые смогли вспомнить, а потом меня веселой компанией проводили до центра Бари, тут все было рядом, полкилометра туда, полкилометра обратно и распрощались.

Глава 7

Весна 1911

К лучшей на острове гостинице “Куисисана” вела длинная щель полутораметровой ширины с гордым названием “виа”. Несмотря на статус улицы, годилась она разве для некрупного ослика с парой полупустых мешков, набей мешки поплотнее — и не пройдет, не говоря уж о повозке. Понятно, что об автомобилях тогда слыхом не слыхивали, но как они тут при Тиберии жили, с такой ослиной логистикой, остров-то императорский?

Впрочем, как и в любом поселении на горе, тут все построено на экономии пространства — дома наезжали друг на друга, а улочки больше походили на коридоры. Даже городская площадь Капри была меньше, чем дома многих олигархов, в которых мне когда-то довелось работать, а главный собор Святого Стефана так сразу и не найдешь, он спрятался в очередной щели, куда попасть можно по мощеной лесенке за углом дома.

Одно счастье, обиталище Горького близко, по чуть более широкому проходу немножко в горку, до той самой площади, направо не доходя до башни с часами, и вверх по ступенькам на виа Лонгано, до поворота на виа Сопрамонте. Вот слева и вилла “Спинола”, триста метров все путешествие.

Сюда Горький с Андреевой перебрались два года назад, раньше они снимали дом на южном берегу, но уж больно там средневеково было — ни электричества, ни отопления, зимой грелись жаровнями. На новом месте с этим попроще, хотя бы камин и газовое освещение есть. А вот с питьевой водой на острове швах, возят в цистернах из Неаполя и Сорренто. Недаром здоровенная вилла Тиберия построена вокруг бассейна для сбора дождевой воды — небольшого такого, соток на девять всего.

А вообще что император, что великий пролетарский писатель выбрали отличное место. Климат изумительный, страна в числе “держав”, то бишь с цивилизацией более-менее, на острове народу меньше, чем на материке… Живи, нюхай целебный морской воздух, да пиши. Что Горький и делал — порадовал пьесой “Васса Железнова” да повестью “Матвей Кожемякин”, и каждый день, размеренно и непрерывно, трудился над текстами.

А еще там в комнатке с видом на море временно проживал и второй литератор — Старик, изредка гостивший на острове.

— Маша, вы героическая женщина, — чмокнул я ручку Андреевой, — решительно не понимаю, как вы управляетесь со всем этим кавардаком, да еще успеваете писать и переводить.

Даже сейчас, на переломе от зимы к весне, гости бывали в доме чуть ли не ежедневно, а уж что творилось тут летом! Говорят, один турист даже принял виллу за ресторанчик и зашел поесть — и его накормили.

— Да уж, — прогудел Горький, — только наверху и спрячешься, а Маша внизу оборону держит.

— Ну, раз так, давайте-ка мы со Стариком пройдемся, чтобы разговорами вам не мешать.

— Надеюсь, не в горы? — саркастически глянул на меня Ильич.

— Нет, я тут нашел одну маленькую тратторию, там играют в шахматы.

Был у меня один неприятный разговор. Слишком многие после эйфории первой революции, когда казалось, что вот-вот, еще одно усилие и победа, а вместо этого наступил большой облом, пустились кто в разгул, кто в мистику, кто просто оставил движение, не избежал этого и Ленин.

Наши ребята отрабатывали трех агентов охранки и по ходу дела выяснилось, что он слишком часто стал ходить по ресторанам и кафе, ссориться с Надей, да и нервных срывов несколько было. Вот это все, как только мы устроились за столиком с шахматами, я и выкатил под соусом, что дел выше крыши, долой пессимизм, да здравствует пролетарская революция.

— Ну и кто вам это все сказал? — с вызовом спросил Старик

— Например, Парвус, — не преминул я вбить лишний клинышек, — он весьма удивлен вашими словами о неудавшейся революции и о пролетариате.

— Рабочий класс у нас еще гнилой, говно, — внезапно взорвался Володя. — Дальше своего носа ничего не видит.

— А другого рабочего класса у нас нет, — белые и черные фигуры тем временем вели свой танец на доске. — Думаете, в Германии лучше? Расспросите Бебеля или Розу Люксембург, боюсь, там тоже самое. Класс надо воспитывать, а вы сами говорили, что только революционная интеллигенция может осознать проблему и повести пролетариев за собой. Ходите.

— Гм-гм… Воспитывать… а смысл? Мне все чаще кажется, что революция проиграла.

— Нет, Старик, это был всего лишь дебют.

Ленин махнул рукой и пустился перечислять нарастающие проблемы. В России со всей очевидностью складывался супер-монополистический капитализм, прямо по классике — буржуазия объединялась в тресты, картели и синдикаты. Как грибы росли всякие “Продаметы”, Общества спичечной торговли, объединения “Медь” и “Гвоздь”, возникали военно-промышленные группы и банковские монополии. Формально они были вне закона, но прекрасно себе существовали, да еще и вовсю пользовались поддержкой правительства. А оно, в свою очередь, цеплялось за “православие, самодержавие, народность”, за идею “народа-богоносца”, сильно не любило либералов, не говоря уж о тех, кто левее. И давило рабочих и крестьян, прикрываясь “единением православного царя со своим народом”, да еще негласно подпитывало черную сотню.

И тут меня как озарило — а ведь России прямо-таки повезло с Николаем!

Вернее, с тем, что он не был решительным и харизматичным лидером, как его отец. Ведь все, все было на мази, оставалось только добавить вождя — и вуаля, полный комплект для формирования фашистского режима, со всеми пирогами, от традиционализма до милитаризма! А если еще вспомнить, что Александр III евреев, прямо скажем, не любил…

Б-р-р. Прямо шерсть дыбом.

Отличный был шанс обскакать нацистов, одно счастье, что в России, которую мы потеряли, расизм не прижился, а так все до мелочей, даже оккультные общества и предсказатель при дворе. Крупные финансовые монополии уже проклюнулись, а за годы Первой Мировой они еще силенок наберут, неизбежный рост в те же годы национализма, к ним добавим пережитки военно-феодального государства…

Корнилов в диктаторы — из той же оперы. И туда же изданная после революции эмигрантами в Харбине книжка “Первый русский фашист Петр Аркадьевич Столыпин”, все в тютельку. И вопрос “а нафига вообще было делать революцию?” получает неожиданный ответ — хотя бы потому, что фашистскую Россию (хорошо-хорошо, не фашистскую, а национально-авторитарную или там корпоративистскую, не в названии дело) англосаксы мочили бы хлеще, чем Германию. И вместе с немцами, между прочим. Ишь, русские недочеловеки в уберменши возжелали!

Вот и получается, что со Столыпиным нам светит крайне неприятный режим, а без Столыпина — куча проблем в Первой мировой. Куда ни кинь, всюду клин. Верно говорят, что не бывает выбора между хорошим и плохим решениями, выбор обычно между хреновым и очень хреновым.

В этих мыслях фигуры я двигал наобум и партию безобразным манером слил, Ленин даже попенял мне. Расставили снова, и тут я сел на своего любимого конька, начал про грядущую бойню, уже в свете постигшего меня озарения. Что не время, мол, расслабляться. Что ждут нас, товарищ, классовые битвы неслыханной силы и размаха и к ним надо быть готовым. Не скажу, что Ильич воспрял, но как-то повеселел и отвечал живее, да и следующую партию тоже выиграл.

Мы продолжили матч, время от времени камерьере приносил нам что-то из еды и даже новый кувшинчик вина, а после моего пассажа о том, что все социал-демократы Европы кинутся поддерживать свои правительства в этой войне, разговор естественно перекинулся на национальный вопрос.

— Вы же знаете, Сосед, что все эти освободительные движения — чистый буржуазный национализм. Поглядите хотя бы кто там во главе, та же самая интеллигенция и либералы, только в Москве у них идея “свободы”, а во Львове — “самостийности”. И точно так же, как царское правительство подпитывает тамошних русофилов, так австрийское — наших украинофилов.

Надо же. А ведь стоило Ильичу в моей истории перебраться в 1912 году на территорию австро-венгерской Галиции, как он тут же стал радикальным сторонником украинской независимости и писал, что “ Галиция — единственный уголок украинской свободы”. Ничего, тут у нас никакого “Ленина в Польше” не будет. Нафиг-нафиг.

— Вена тем самым пытается решить сразу три проблемы: ослабить претензии Российской империи как лидера славянства, предотвратить влияние России среди чехов, словаков, русинов и так далее, а также получить противовес полякам, доминирующим на востоке империи.

— А как же право на самоопределение? — задал я контрольный вопрос.

— Да, мы декларируем такое право, это исключение из нашей общей посылки централизма. Исключение безусловно необходимое перед лицом черносотенного великорусского национализма.

— А что вы думаете насчет федеративного объединения? — спрашивал я быстрее, чем делал ходы в игре. Как я помню, национальная концепция сложилась у собеседника тогда же, в Австро-Венгрии, именно из тех времен растут ноги у деления СССР на республики, республички и республикусечки. Ведь даже национальные сельсоветы были, без малого национальные дома и дворы, ей-богу!

Старик без промедления отрезал:

— Я в принципе против федерации, она ослабляет экономическую связь, это негодный тип для одного государства.

— Пожалуй. В случае Украины с Россией это даже больше, чем просто экономическая связь. Тут даже не двуединая империя, тут просто единство и его сила больше, чем сумма сил Украины и России по отдельности.

— Гм, во времена Тараса Бульбы, — Старик было потянулся за конем, но отдернул руку и двинул слона, — двести с лишним лет Россию и Украину, за которой тогда стояла мощная Речьпосполита, трепал даже не османский султан, а небольшой полукочевой народец. А стоило объединиться, — и Крым укротили, и турок за можай загнали. А если разъединить, то опять удавка ляжет на горло, не татарская, так чья-нибудь еще, посовременней. Так что только вместе, никакой потачки националистам.

— Прямо никакой-никакой, а культурную автономию?

— Национальная культура — это морок, навязываемый буржуазией, — вот любит Ильич резкие определения, хоть ты тресни. Уж сколько его от “полемического задора” отучаем, а все равно прорывается. — Поэтому национально-культурная автономия разделяет пролетариат гораздо сильнее, чем любые государственные границы и декларации независимости.

— А, вы опять про национальную и пролетарскую культуры… Жаль, что вы не математик, есть такой термин — пересечение множеств. Ну нет в природе жестких границ, часть национальной культуры входит в пролетарскую и наоборот.

— Этот принцип, особенно разделение государственных школ по национальностям, вреден с точки зрения и демократии, и классовой борьбы пролетариата.

— На мой взгляд, культурная автономия неизбежна, мы обязаны проявить уважение к каждому народу, все должны иметь возможность учить детей родному языку. Иначе мы получим большое недоверие между коренной нацией и всеми остальными. Что не отменяет необходимости учить общий язык государства.

Ну и потому еще, что культурная автономия распространяется, так сказать, естественным путем — кто может ее потянуть, тот и пользуется. А территориальная… Отделять одного — значит, отделять и другого, а где остановится? Почему калмыкам, например, положена республика, а более многочисленным грекам и аварцам — нет? Почему искусственно создана Еврейская область, а Польская — нет, ведь поляков в Союзе было даже больше, чем эстонцев?

За весь двадцатый век идея “берите суверенитета, сколько сможете” несколько раз заводила в дебри — и “басмаческая” элита в Туркестане, и репрессии Сталина, дабы восстановить управление в национальных республиках (лекарство горше болезни, да), и развеселые девяностые, так что нафиг-нафиг. Максимум — федерация, как в Германии XXI века.

И опять я зудел о победе социализма в одной стране, ну никакой из меня теоретик, обосновать толком не могу, приходится компенсировать настойчивостью. Что начнется мировая революция с нас и придется долго держаться против буржуазного порядка во всем мире, а на это способна только крупная, сильная страна. Хорошо бы, конечно, чтобы с Германии, ее не так жалко, бгг, да там капитализм больно силен, а вот в России всего в плепорцию. Единая и почти что неделимая, вот такой парадокс.

— Полагаю, Польшу и Финляндию придется отделить, две компактные территории с мощным стремлением к независимости. Но на условиях этнической границы и безопасности для Петербурга. И сохранить их в качестве дружественных стран, нам они могут оказаться полезными как буфер против остальной Европы, — ага, это я выворачиваю идею “санитарного кордона” наизнанку.

Причем ведь вполне возможная ситуация была, и в Польше социалисты, и в Финляндии тамошние эсдеки куда как сильны были, да только и тех, и других националисты задавили, наглядевшись на революцию и Гражданскую в России.

— И в Средней Азии сохранить Хиву и Бухару как протектораты.

— Считаете, что обойдемся цивилизаторским воздействием? — прищурился Ильич и сразу стал похож на чингизида.

— Так если вокруг социализм, куда они денутся?

— Да, мне товарищи пишут, что местные старики очень недовольны “урусами” в том смысле, что женщины и молодежь видят новую, прогрессивную модель общества. Сохранить экстерриториальные русские анклавы, издавать газеты на местных языках, принимать молодежь на работу и в школы… Архиинтересно может получиться!

Шкуру неубитого медведя мы делили, размахивая руками почти как итальянцы, еще пару часов, употребив под это дело четыре кувшинчика вина. Надо же, Ленину на разгульный образ жизни пенял а сам… Впрочем, строчка в резюме “нажрался с вождем мирового пролетариата” того стоит.

Когда я расплатился и поднялся из-за стола, стало понятно, что до резюме еще дожить надо — при ясной голове ноги не держали, обычное коварное действие легкого вина. Старик тоже покачнулся и рассмеялся, звонко, как он умел.

— Давайте-ка я вас провожу до Горького и сам проветрюсь.

И мы тронулись вверх по горбатым улочкам, подпирая и перебивая друг друга, смеясь и даже под конец запели “Из-за острова на стрежень”, с чем и ввалились на “Спинолу”, к полному изумлению хозяев. Андреева заявила, что без провожатого меня не отпустит и кликнула соседского мальчишку. Лаццарони успешно довел и сдал меня на руки портье, тот поглядел и не стал вываливать на меня очередной ворох телеграмм, придержал до утра.

Через день мы отправляли Ленина обратно в Швейцарию, вместе с записанными по его просьбе соображеними по национальному вопросу.

По дороге на пристань, куда ежедневно ходил пароходик из Неаполя, я еще раз напомнил, что необходимо переносить всю деятельность в Швецию.

Ильич тяжело вздохнул.

— У меня со Швецией связаны неприятные воспоминания. В сентябре был я в Стокгольме, мама приехала повидаться, и с ней Маняша, сестра. А я как раз выступал перед товарищами и мама захотела на меня на публике посмотреть, никогда раньше не видела, — он вздохнул, сжал руку в кулак, помолчал и все-таки продолжил. — Выступил я хорошо, только смотрю, мама сильно побледнела и в лице изменилась, а Маняша мне потом ее слова передала. Саша, говорит, вылитый Саша, как живой. И что интонации мои и жесты точь-в-точь как у Саши на суде, в последнем слове…

— Сколько вашей маме лет?

— Семьдесят пять.

— Почтенный возраст. Не бойтесь, Старик, мы ее волновать не будем, мы просто сделаем революцию и все. А центр все-таки нужно перевести в Швецию.

Помахали платочками, а я, глядя вдаль на волны Неаполитанского залива, решил устроить себе небольшие каникулы, всего неделю, хоть и угрызался совестью — мои-то в холодной Москве сидят, а я на теплом Капри. Надо будет летом их в Крым отправить, что ли… Девочкам будет полезно на солнце.

И вообще, может, ну ее нафиг, эту Швецию? Делать революцию тут, на Капри, перенести сюда эмиграцию, красота же — море, солнце, веселое итальянское разгильдяйство, а? Бешеные наши явно поспокойнее станут. Эх, мечты. мечты…

На следующий день на “освободившееся” место приехал Воробей, Александр Богданов, интереснейшая личность. И сразу же начал втирать Горькому, что нужно бросить всю легальную работу и заниматься только подпольем. Тоже следствие “проигранной революции” — заносит то в богостроительство, то вот в требования уйти из Думы, отозвать всех эсдеков из легальных предприятий движения…

Подполье оно, конечно, хорошо, да только ребята Савинкова чуть ли не каждую неделю там по нескольку полицейских агентов вычисляют. Польза от этого тоже есть, кого разоблачают, кого перевербовывают, кого дезой кормят. Но сказать это Богданову мне никак невозможно, я для него просто известный инженер в гостях у Горького, в лучшем случае — деятель кооперативного движения.

Опять приходится все время контролировать себя, Воробью, как и прочим “литераторам”, лишнего лучше не знать, целее будут и сами, и дела наши скорбные. Так что мы все больше беседовали о необходимости идейных споров, да о пролетарской культуре, которую Богданов полагал отдельной от буржуазной.

— Ну вот, Александр Александрович, та самая вилла Тиберия, — махнул я рукой, стоя на площадке церкви Марии Соккорсо. — Культура даже не буржуазная, а рабовладельческая. И что, скажете пролетариату Витрувий и его творения не нужны?

— Нужен, нужен, только критически переосмысленный.

— Вот убейте меня, я не понимаю, как можно критически переосмыслить каноны архитектуры или законы Ньютона, которые, кстати, тоже часть культуры. Все, все выработанное человечеством — фундамент для будущих поколений.

Но спорить инженеру с философом — пустое занятие, философ затянет на свой уровень и там задавит опытом, так что мы перешли к шахматам и опять я оказался бит.

Но на Богданове мои каприйские знакомства не закончились.

Провожать его мы пошли все вместе — Горький, Андреева и я с ними. Пароход из Неаполя привозил новых туристов, почту, быстро разгружал воду и другие товары и уже через час уходил обратно. Мы появились к прибытию, чтобы посмотреть на веселую суету маленького порта.

При виде нас с борта начал махать шляпой итальянец лет тридцати с квадратным лицом и высокими залысинами, и уже на сходнях он весело прокричал:

— Buongiorno, signore Massimo! Buongiorno, signora Maria! Buongiorno a tutti!

— Buona sera! — несколько невпопад ответил Горький.

Андреева закатила глаза и тихонько объяснила мне, что у Алексея Максимовича совершенно нет таланта к языкам, что те несколько итальянских слов, которые он знает, он путает и применяет, как бог на душу положит.

Тем временем пассажир добрался до нас и принялся трясти руки.

— Познакомьтесь, это наш итальянский друг, член Социалистической партии и редактор “Классовой борьбы” Бенито Муссолини.

Да что ж это такое, все “сбывается по слову моему”? Года не прошло, как прикидывал, сможет мне эту встречу судьба подкинуть или нет.

Так что шепнул я Богданову на прощание “А легальная работа все равно необходима”, и пошел общаться с дуче. Или не с дуче, мы еще поглядим, как тут карта ляжет. Личность яркая, попробуем в социалистах удержать, левая Италия нам ох как полезна будет…

В шахматы он, правда, не играл, но журналистом оказался необычайно плодовитым — строчил в день по две-три статьи! И это не считая разговоров, обедов, прогулок, крайне энергичный человек. Беседовали мы на французском, который он знал отлично.

— Понятие свободы не является абсолютным, — жестикулировал он даже больше, чем средний итальянец, — потому что ничто в жизни не является абсолютным.

— Свобода, как мне кажется, не идеал, а всего лишь мера человеческой солидарности.

И что-то его в этой формуле зацепило, он продолжал говорить про разную свободу в мирное и военное время, но глаза его смотрели вдаль. А меня зацепило упоминание войны и я тут же сел ему на ухо со своими прогнозами, тем более, что первой в них вляпается Италия — драка с Турцией буквально на носу.

Глава 8

Лето 1911

Внизу, в гостиной вот уже полчаса бубнили голоса и я решил отставить чертежи и посмотреть, наконец, кто же не поленился добраться до Сокольников сегодня.

С галереи второго этажа я начал различать слова.

— … для нас тогда полной неожиданностью стала вспышка гангрены, с очень высокой смертностью, — говорил странный голос, не поймешь, то ли мужской тонкий, то ли женский грубый…

— Насколько высокой? — ага, это Наташа, разговор коллег-медиков.

— В разных партиях раненых от двадцати до восьмидесяти процентов.

— И никаких внешний причин для такой вспышки?

— Нет, обычные ранения, пулевые и осколочные. А дальше патогенная анаэробная инфекция, — внизу пискнуло кресло, кто-то подвинулся или поменял позу, — вибрионы выделены Пастером еще пятьдесят лет тому назад, и через тридцать лет американцем Велчем.

— А первичная обработка?

— Не помогает. Большинство раненых доставляли нам с передовой уже с гангреной в ранних стадиях, — чиркнула и зашипела спичка, потянуло табачным дымком.

Наташа не курит, значит, гость. Я потихоньку стал спускаться с лестницы, стараясь не скрипнуть ступенькой

— А если засыпать рану антибактериальным порошком?

— Каким, дорогая моя? Нет таких порошков.

— Не скажите. Помните зеленку?

С лестницы мне стали наполовину видны сидящие в креслах — юбка жены со сложенными на коленях кистями, брюки и рука с папиросой гостя и его же дамские туфли, несуразица какая-то. Впрочем у нас сейчас декаданс в моде, в богеме и не такое встретить можно.

— Ну конечно помню, диссертация, фурор!

— Не о фуроре речь. Бриллиантовый зеленый — анилиновый краситель. Я с той поры внимательно проверяю все химические красители, доктор Пауль Эрлих в Германии на ИГ Фарбен тоже, и знаете что?

— Эрлих? Нобелевский лауреат? Интересно, я вс внимание.

“Весь” или “вся”? Что-то я не расслышал.

— Сульфаниламид. Синтезирован два года назад, процесс не слишком сложен, наши химики сделали мне порошок, я его проверила.

— Наташа, дорогая, не томите! — рука без сигареты взяла Наташу за пальцы.

— Потрясающее действие на стрептококки, на холерные вибрионы, на кишечную палочку! — по интонации я прям увидел, как Наташа светится от торжества. Но позвольте, это что же, моя драгоценная ковыряется с холерными вибрионами?

— Вот, поглядите, это результаты. В ближайшее время будет большая статья.

Предпоследняя ступенька все-таки скрипнула и я сделал шаг вниз, а навстречу мне обернулись два доктора медицины. О, Вера Гедройц, теперь понятно сочетание брюк и туфель!

— Ваше Сиятельство! — я шутовски раскланялся с княжной.

— Михаил Дмитриевич, дорогой, как я рада вас видеть!

Вот в случае Веры природа точно ошиблась — родиться бы ей мужчиной… А так мучается в женском теле, любит женщин, носит мужские костюмы, курит как паровоз, но на профессиональные качества это никак не влияет.

— О чем разговор, не помешаю?

— Я рассказывала вашей жене о совершенно необъяснимой эпидемии гангрены, с которой мы столкнулись под Мукденом! Внезапное и резкое увеличение случаев, вся ранняя статистика такого не показывает.

— Хм… А это не может быть вызвано каким-то местным фактором?

— Не думаю, в Маньчжурии до Мукдена ничего похожего не было.

— Тогда там должен действовать какой-то новый элемент, — я напряг память и выдал предположение. — Может, изменившийся характер боевых действий? Стабильный фронт на двести километров, окопное сидение…

— Окопы… — Вера задумчиво затянулась папиросой и вдруг просияла. — Ну конечно, загрязнение ран землей! Наташа, ваш муж гений!

— Ну что вы, он просто привык смотреть под другим углом, — бросила на меня многообещающий взгляд жена, нравилось ей и возбуждало, когда я демонстрировал ум или знания. Ай да я, ай да молодец, ждет меня веселая ночь.

— Нет-нет-нет, это потрясающе! И ведь точно, группы раненых с самой высокой смертностью поступали именно из окопов!

Ну вот, опять напрогрессорствовал, как последний сукин сын. Впрочем, моих заслуг тут почти ноль — дамы все сделали сами, а я только навел на мысль о причине изменений. Тем не менее налицо очевидное влияние — не подсказал, не “вспомнил”, не “доктор Уайт”. Интересно, а что такое сульфаниламид? Видимо, что-то новое, если Гедройц не знает, молодец Наташа. Значит, что-то в этом мире меняется и я не зря упираюсь.

Медики кинулись в обсуждение на своем птичьем языке, густо перемежая русскую речь латинскими терминами, я отошел справиться у Ираиды, когда будет готов обед и краем уха уловил за спиной вопрос Веры “Может, тогда не стоит сразу ушивать рану?”

За едой, слава богу, о газовой гангрене не говорили, ограничились искусством и литературой. Гедройц спела небольшой дифирамб дому, вернее, тому, что он оказался удобен и уютен внутри, вопреки брутальному наружному впечатлению. Саму архитектуру гладких бетонных стен она пока принимала с опаской, “в этом что-то есть” и не более того.

Поговорили о поэзии, в которой я ни черта не понимал (а кругом брюсовы-бальмонты-северянины и прочий серебряный век), разве что посмеялся вместе с дамами над памятным фельетоном Аверченко. Тогда в “Сатириконе” он подверг зверскому троллингу Иннокентия Анненского, которого угораздило начать статью словами “жасминовые тирсы наших мэнад примахались быстро”. Почему-то такую манерность и выпендрежность считали нормой, впрочем, за норму, даже за идеал, шла и “нервность” — положительный герой был обязан иметь нервные пальцы и нервные манеры.

Ничего-ничего, скоро явятся Хлебников и Есенин с Маяковским, узнают господа символисты, почем фунт нервности! Кстати, надо бы выяснить, чем там сейчас Владимир Владимирович занят, он вроде по молодости в РСДРП состоял.

Кофе пить мы вышли на прогретую солнцем террасу второго этажа и там медики снова вернулись к профессиональным темам. Вера опять помянула свой опыт работы в лазаретах русско-японской, я немедленно заявил, что “зима, то есть война, близко!” и мы довольно быстро пришли к тому, что неплохо бы готовить персонал уже сейчас. После нескольких моих комментариев княжна Гедройц вызвалась написать пособие для медсестер и вообще госпитального люда, еще один плюсик мне в карму. А потом я навел разговор на эвакуацию и сортировку.

— Я уверена, что для повышения продуктивности лазареты необходимо ставить как можно ближе к театру военных действий и разделять потоки раненых, — безапелляционно заявила мне госпожа военврач, выдохнув колечко дыма.

И тут пошла в ход домашняя заготовка. Назвать это математической моделью можно было с о-очень большим натягом, просто я уже давно прикидывал, как рассчитать “пропускную мощность” медсанбата, на взятых с потолка цифрах времени на обработку, количестве раненых и так далее. Вот эти расчеты я и показал Вере.

Цифры мои она, конечно, разнесла в пух и прах, тыкая в ошибки тлеющей папиросой, но сам подход оценила, сделала уйму важных замечаний и вообще потребовала, чтобы я свои соображения донес до военных медиков. Для чего она пришлет мне выверенные базовые цифры и, как только я пересчитаю модель, ждет нас с Наташей в Питере, где наибольшая концентрация знакомых врачей в погонах.

Когда визит закончился и мы начали прощаться, Вера как-то слишком интимно прильнула к Наташе. Пришлось уже у ворот, где княжну ожидал извозчик, шепнуть Гедройц на ухо — ваши предпочтения меня не касаются, но я требую не вовлекать жену, или мы сильно поссоримся.

Вера сверкнула глазами, вздохнула и полезла в коляску. На том и расстались.

А я пошел разбираться, носит ли моя половина резиновые перчатки, когда работает с холерными вибрионами.

Исследования Наталья вела не то, чтобы с размахом, но не ограничивала себя, причем на свои деньги. Нет, не приданое тратила, да и не было его вообще, этого приданого, так, несколько памятных вещей и все. Деньги у нее появились как и у меня, от патентов. С моей подсказкой она изобрела… тушь для ресниц. Впрочем, чего там изобретать — сажа да вазелин, твердый или жидкий. И помаду в тюбике с поршневой подачей, а то покамест юзают завернутой в шелковую бумажку. Главное, в чем я ей помог — нашел в Америке бывшего гримера Императорских театров Максимилиана Факторовича, уроженца Царства Польского, и втянул его в дело. Потому что кому же еще поручить продажу косметики, как не Максу Фактору? Ну он и развернулся, целый бум с помадой устроил, а Наталья стала состоятельно-самостоятельной и финансировала свою научную работу сама.

Цифры Вера прислала почти сразу, а еще через пару дней от нее пришла телеграмма, что дата для неформального коллоквиума уже выбрана исходя из графика заинтересованных лиц и в Питере надлежит быть через неделю.

Отодвинул дела, сел считать, готовить плакаты и чертить одну полезную фигню, которую нам еще на военной кафедре преподавали, а мы, дураки, тогда ржали как лошади, настолько ее назначение не билось с нашей сытой и чистой жизнью. В черчении мне несколько раз пыталась помочь Маша, забиралась на колени, тянулась к рейсфедерам и карандашам, но я вовремя успевал подсунуть ей кусок ватмана или просто бумаги. Успевал до последнего момента, когда умаялся и ушел спать, не закрыв за собой кабинет, а утром мелкая непоседа ускользнула от Даши и вылила пузырек красной туши на готовые плакаты.

Сам виноват, сам и расхлебывай, телефонировал Кузнецову в чертежку, попросил о помощи, раскочегарил авто и помчался в Марьину Рощу. Саша выделил мне трех чертежников, за два часа мы все наскоро переделали и я, поблагодарив ребят, понесся обратно, собираться в дорогу.

Уже в поезде, пересматривая плакаты я обратил внимание на подпись исполнителя — Константин Мельников, неужто тот самый? По возрасту вроде подходит…

Первым делом утром при заселении в полюбившуюся гостиницу “Англия” меня догнала телеграмма от Губанова — очередной облом, очередной козел в эполетах или что у них там в очередной раз запретил проведение съезда кооператоров. И это после всех разговоров со Столыпиным, ммать. Жалует царь, да не жалует псарь…

Место для коллоквиума предоставил Сергей Боткин, его большой дом был достроен еще пару лет назад, так что мы отправили посыльного с тубусом на извозчике, а сами решили развеяться и пройтись, тем более при ярко-голубом небе и солнце, что не так часто в Питере.

По Большой Морской вышли на Невский, но стоило бросить взгляд направо, на Зеленый мост, как сердце дрогнуло и померещился тот самый тяжелый, железистый запах.

В ушах зазвучали вопли, ржание лошадей, звон разбитого стекла и выстрелы, выстрелы…

Видимо, я даже в лице переменился.

— Миша, что с тобой? Тебе плохо? Извозчик! — хорошо, когда жена врач. Я улыбался и дышал и смотрел на нее, оцепенение от воспоминаний проходило.

— Нет-нет, не надо, так, мысли всякие, — что-то я опять нервный стал, прямо как символист какой. Может, мне тоже зверобоя, как Морозову советовал? Ну со съездом неудача, так не первая и не последняя, воспоминания тоже не из приятных, но надо держать себя в руках. Взбодрить себя чем-нибудь, что ли?

— Давай-ка свернем чуть дальше, на Милионную.

Вот они, стоят.

Когда на сердце тяжесть и холодно в груди,

К ступеням Эрмитажа ты в сумерки приди,

Где без питья и хлеба, забытые в веках,

Атланты держат небо на каменных руках.

Держать его, махину, не мед со стороны.

Напряжены их спины, колени сведены.

Их тяжкая работа важней иных работ:

Из них ослабни кто-то — и небо упадёт.

Стоят они, навеки уперши лбы в беду,

Не боги — человеки, привычные к труду.

И жить еще надежде до той поры, пока

Атланты небо держат на каменных руках.

И как-то от стихов Городницкого полегче стало. А вот из меня атлант так себе, толкаю, толкаю, а конца-краю не видно…

Так, долой эти упаднические мысли, и капля камень точит, а наточил я немало. Я орел и победитель, я ща всю военную медицину переверну!

Нет, точно надо зверобоя.

Кроме Сергея Сергеевича Боткина были и профессор Федоров, и еще десяток незнакомых мне медиков, по большей части в военных мундирах. Наташу в сообществе знали и на ее появление отреагировали сдержанно, тем более, что присутствовала и Вера Гедройц. Врачи университетских клиник, да и все остальные до начала бурно обсуждали очередные новости противостояния либеральной профессуры с Министерством просвещения. Не без нашей помощи этот порыв приобрел размах и организацию, к лету подали заявления об увольнении около половины преподавателей Московского, трети Петербургского, четверти Киевского и так далее университетов. Профессура отправилась читать лекции в Народный университет Шанявского, а Жилищное общество влезло в строительство здания для него и заметно форсировало ситуацию. Над коробкой монументального корпуса на Миуссах срочно монтировали световой фонарь по проекту Шухова, открытие ожидалось осенью. Заодно спроектировали и неделю назад заложили второй корпус.

— Итак, господа, если мы принимаем тезис о грядущей большой войне, — начал вступительную речь хозяин, — то нас ожидают развертывание массовых, многосоттысячных армий и сопряженные с этим проблемы санитарного обеспечения, эвакуации и лечения раненых, а также неизбежные эпидемии. Некоторые соображения по этому поводу выскажет хорошо вам известный Михаил Дмитриевич Скамов.

Старательно, словно читая лекцию первокурсникам, я объяснил принципы построения моих расчетов — как показал московский разговор с Гедройц, это было необходимо, поскольку даже статистику врачи использовали пока только для суммирования результатов, а уж вывод формул был совсем вне их профессионального поля. Затем, поминая Веру как источник данных, показал выкладки и результаты.

Собрание встретило их сдержанным гулом, а я раздал распечатки, чтобы понагляднее.

Далее о своем опыте рассказала княжна, ее очень поддерживал полный жовиальный врач, как шепнул мне Боткин — приват-доцент с кафедры Федорова Роман Романович Вреден (повезло мужику с фамилией, ничего не скажешь), автор руководства по военно-полевой хирургии и тоже участник русско-японской.

Мои арифметические экзерсисы медики приняли не без оговорок, но общий принцип был понятен и выводы не опровергали, видимо, похожие мысли бродили в умных головах и ранее.

Спорить же начали о конкретных мерах, поминали “цветные марки” Пирогова, требовали разработать более удобную карточку триажа, то бишь сортировки.

Основным генератором идей был худой высоколобый медик, бывший доцент у Федорова, а ныне профессор Владимир Андреевич Оппель. Он предложил и “встроенные” цветные марки с указанием необходимых мер — отрывные полосы по краям карточки, и ратовал за специализацию госпиталей и вообще, как мне показалось, был больше всех воодушевлен идеей усовершенствовать порядок обработки раненых.

В этом мозговом штурме понемногу вырисовывались основные принципы, не знаю, насколько прогрессивные, но, судя по энтузиазму участников, заведомо лучшие, чем существующие в Русской императорской армии.

Через четыре часа Сергей Сергеевич пригласил всех к столу, а после обеда участники разъехались с тем, чтобы завтра собраться снова.

Вечером, после визита к Болдыревым, когда мы укладывались спать, Наталья пристроилась мне на плечо, задышала в ухо, и начала пальчиком водить по груди, завивая седые волосы. Я уже знал, что это прелюдия к неожиданным вопросам, любила она в тихую минуту спросить такое, что я зависал надолго.

— Там, на Невском, ты Кровавое воскресенье вспомнил?

Вот как она меня так чувствует? Ведь я же ни словом.

— Да.

— Миша, ты же будущее видишь…

К этой мысли она пришла после нескольких моих сбывшихся “прогнозов”. Пришла, объяснила себе и успокоилась, разубеждать бесполезно — ну не могу же я сказать, что не вижу, а знаю!

— Скажи, а почему тогда ты не убил Гапона?

Я чуть не подавился.

— За что?

— Для чего. Чтобы жертв избежать.

— Потому что нельзя. Вот нельзя и все, по хорошему, вообще никого убивать нельзя. Не ты жизнь дал, не тебе и отнимать.

Такой ответ я выбрал потому, что парадоксальным образом моя жена-революционерка была верующей и террор, мягко говоря, не одобряла. Хотя сложись судьба по другому, вполне могла бы вместе с другом детства оказаться в Боевой организации.

— А если ты эту черту преступил не обороняясь, не в бою — все, порвал душу, не залечить. И даже в бою, даром такое не проходит. У тебя вон, Новый Завет на столике лежит, там не сказано “убий”, там сказано “возлюби”.

Нельзя, нельзя руки марать. Вон, сколько народу в наши девяностые решило, что все можно, что не твари дрожащие, а право имеют? Убивали направо и налево, и где они? Пару-тройку случайно выживших найти можно, а все остальные — на кладбищах под черным пацанским мрамором с изображением мерседесов и прочей понтовой шняги. Статистика, хошь не хошь, а поверишь в поповскую метафизику.

Писано бо есть: Мне отмщение, Аз воздам.

И приснились мне Иван Солёный и Степка Хлыщ, смотрели на меня укоризненно и кривили наглые свои морды, чернявую да блондинистую.

Нет, ребятки, нас на дешевый понт не возьмешь, вы душегубы известные были, с ножом на меня шли, а на Гапоне крови не было, кровь та на императоре. Не будь Гапона — люди все равно пошли бы, не тогда, так позже, и события показали, что власть стрелять будет, не задумываясь, ей неважно, Гапон там или не Гапон.

Но все равно, гореть мне за вас в аду или что там атеистам положено. И потому будем грехи замаливать.

Назавтра получилось как бы не лучше, чем в первый день — и народу пришло больше, и доктора всю ночь обдумывали да размышляли, и с утра довольно быстро сформулировали и распределили основные задачи. В числе коих оказалось написание краткого руководства, буквально комикса, для рядового состава, пособие для медсестер и санитаров и создание группы по разработке принципов сортировки. Военврачи затеяли и комиссию в Военно-медицинской академии, которая должна решить, что можно улучшить в “передовом лечебном поясе действующей армии”. Вот на комиссию, как орган официальный, я надеялся меньше всего — прозаседаются, как пить дать.

А на замечания Веры, что для санитарных поездов нужны специальные вагоны, пообещал познакомить ее с Собко. Идей вообще звучало много, жаль, я был не в состоянии их оценить — ну что я знал, например, о выделении специальных носильщиков для раненых? Надо, не надо? Ничего, наше дело дать толчок и навести на мысли, а врачи сами разберутся.

Наконец, мы добрались до эпидемий и я выкатил проектик вошебойки, ага, той самой, с военной кафедры. Ничего сложного для тех, кто умеет строить блиндажи — загрузочная, прожарка, разгрузочная, две печи, два наката, теплоизоляция грунтом, сверху дерн.

Как люди прогрессивные и профессиональные, медики уже знали, что переносчиком сыпного тифа является платяная вошь, это доказали буквально пару лет назад французский бактериолог Николь и российский эпидемиолог Гамалея. Проектик был встречен с одобрением, но рассмотрен придирчиво. Похоже, я почти все вспомнил верно, обошлось всего лишь парой замечаний — об оконце и размерах. И кто-то вкинул мысль, что хорошо бы солдатикам стричь налысо не только голову.

— Господа, считаю что мы должны, во первых, выразить нашу благодарность Михаилу Дмитриевичу за то, что он поднял такую важную тему, — хозяин, Сергей Боткин, поклонился в мою сторону, — во вторых, оформить все, о чем мы тут говорили, в виде отчетов, в третьих, издать их сборником для распространения. Также полагаю необходимым распределить обязанности в части докладов начальству в Академии, Министерстве и Обществе Красного Креста, и назначить дату следующего сбора.

Вот и молодцы, дальше сами.

Глава 9

Зима 1912

Ура-ура, жизнь налаживается, не прошло и пятнадцати лет, как мне в бочину приехала на красненькой мафынке блондинка с телефончиком в руках!

Нет, насчет телефончика соврал, конечно, да и дама была скорее шатенкой, но красная машина была, была!

Вот как так, в наших краях проезжало за весь день от силы штук пять автомобилей, но стоило только высунуть нос из ворот на Путяевский проезд — нате, правая дверца, хрусть, пополам!

— Надежда Петровна, голубушка, вы целы?

— Ох… — из “бенца”, торчащего в борту моего новенького АМО-007, выбралась сама Ламанова, первая московская портниха и модельер, — Михаил Дмитриевич, простите великодушно, лед, не удержала…

— Пустое, главное, чтобы сами целы, а железо поправят! Прошу в дом, телефонируем в гараж, авто сейчас уберем.

Я нажал кнопку звонка на столбе у въезда и порадовался, что не успел далеко отъехать. Вышел Терентий, на пару с ним закатили обе машины.

Ламанова позвонила своему мужу, заместителю фон Мекка по Московскому автоклубу, тот обещал выслать механика, я — в Политехнический музей, что на утреннее заседание не успею.

Ага, у нас наконец-то съезд. Четыре докладные Столыпину, и здоровенная пачка проектов, которые мы не в состоянии начать без Центросоюза, ему же. Нет, можно было воспользоваться и каналом через охрану — те два замечательных кубанца, что спасли нас от покушения, теперь трудились у премьера бодигардами — но я его берег на самый-самый крайний случай, потому как бойцов сразу же уволят, нафиг надо держать вблизи людей, которые слушаются человека со стороны.

И дело сдвинулось с мертвой точки только после того, как мне пришло в голову заказать экспертизу проектов у нескольких профессоров, настроенных против кооперации. Причем каждый проект рецензировало несколько человек, отчего все были весьма аккуратны в расчетах и сдержанны в выражениях. Правда, двоим пришлось намекнуть, что научную объективность никто не отменял и если к ней относиться пренебрежительно, то мы не преминем ославить авторов в ученых кругах. Итого — отзывы от одобрительных, даже где-то восторженных, до умеренно положительных.

И вот эти вот экспертизы мы и отправили премьеру с о-очень вежливым и чрезвычайно верноподданическим письмом, что боле не в состоянии сдерживать сорокапятимиллионную армию кооператоров в желании развиваться и объяснять им причины задержек с рассмотрением наших предложений. Посему просто опубликуем отказы, а дальше сами расхлебывайте.

А перспективы там были офигительные — несколько крупных обрабатывающих центров, в основном у больших городов. Подъем продукции села за три года процентов на пять без каких-либо вливаний со стороны государства. Продовольственная безопасность (ага, внедрил термин) на случай войны.

И Столыпин утвердил программу съезда.

В доме Наташа хлопотала вокруг неожиданной гостьи, сперва как врач, потом как хозяйка. Таран моего борта обошелся без травм, и на столике появился кофейник и чашечки.

— Ох, милая моя, спасибо… до сих пор руки трясутся… И ведь видела, что лед снежком припорошило и такой афронт!

— А что же вы не по Лосиноостровскому проезду? Там дорога удобнее.

— Да я сюда каждый день зимой езжу, на лыжах кататься.

Ого, какая прогрессивная дама.

Заглянул Терентий, позвал меня в гараж, а Наталья тем временем взялась показывать дом. Когда я вернулся, дамы снова сидели за кофе.

— Надежда Петровна, Терентий Павлович говорит, что ничего страшного, так, несколько железок погнуто. Можем попробовать исправить прямо сейчас.

— Нет-нет, не стоит беспокоится, в мастерской сделают, муж уже послал людей. А Терентий Павлович это ваш шоффэр?

— Нет, — улыбнулся я, — он лаборант у профессора физики Лебедева.

— Как у вас все интересно, инженер, врач, лаборант, дом такой… — Ламанова неопределенно покрутила кистью в воздухе, — необычный. Знаете, это даже хорошо, что вы архитектор, а не портной.

Изумление на наших лицах было столь очевидно, что она поспешила объяснить:

— Иначе мне пришлось бы трудно, у вас очень острое чувство формы.

— Миша, ты не возражаешь, если я покажу Надежде Петровне твои модели? — невинно улыбаясь спросила Наташа и увлекла портниху в свою гардеробную.

Ну, про мою “инженерную куртку” только ленивый не знал, а вот про некоторые усовершенствования в части дамской одежды… Как там Румата Эсторский говорил, “хорошо бы все-таки ввести в моду нижнее белье, однако естественным образом это можно сделать только через женщин”, вот и подходящий случай. Глядишь, избавимся от всех этих крючочков-корсетов-подвязок.

Машины заняли гараж, для чего пришлось выгнать во двор нашу вторую ласточку, такую же АМО-007. Первые номера, как в бондиане, “погибли при исполнении” — это были экспериментальные машины, на которых отрабатывали узлы и элементы, но как только появилась пригодная для серийного производства модель, я немедленно пересел на нее.

Это же была песня, не то, что творения всяческих сумрачных гениев!

Но сколько я намучался, органы управления заставил делать чуть ли не силой, ну странные пока тут представления об эргономике, все норовят “не так как у прочих” вывернутся. Вон, на куда как востребованном и популярном Форде-Т, том самом, который двадцать лет (!) не сходил с конвейера, управление — нарочно не придумаешь. Передачи переключаются педалью сцепления и ручным тормозом! Газ — на руле! И это ныне считается в порядке вещей, шофер же почитай что космонавт, кто угодно эти акробатические трюки освоить не сможет. Температура двигателя? Крайне удобный градусник… но там, впереди, прямо на радиаторе, а вовсе не в кабине. Указатель уровня топлива? Конечно! Но под крышечкой на капоте. Ручник? Слева, чтобы карабкаться через него при посадке на водительское место.

Вот и мыкались водилы — у одного авто надо рычаг под мышкой зажимать, у другого ловить нейтраль педалью, причем никаких тебе “до щелчка” нету, неопытный человек вполне может сцепление угробить, когда машина прыгает с места.

Зато как они ухватились, когда сделали! Любо-дорого! Меллер, умница, в рекламу тут же запустил женщин — дескать, управление такое простое, что любая справится!

Ну, это он, конечно, преувеличил, нынешний руль крутить — задачка нелегкая. Эх, сюда бы ГУР и прочий ШРУС с АБС, да я из их устройства только расшифровку аббревиатуры и знаю. Хотя насчет гидроусилителя над намекнуть, вдруг кто сумеет, очень полезная штука на грузовиках будет.

Слухи об удобстве управления мгновенно разлетелись среди “мотористов”, да и за мной водилась слава, так сказать, футуролога и визионера, и публика потянулась сперва на “Дукс”, где авто собирали до запуска конвейера, а потом и на АМО. И сейчас наша продукция была расписана на два года вперед, а Рябушинские теребили меня со строительством второй очереди.

Я не поленился, запросил из градоначальства цифры — в 1909 в Москве числилось две с половиной сотни машин, в 1910-м пятьсот, через год восемь сотен, а сейчас полторы тысячи! Причем заметную долю составляли пятьдесят автобусов и примерно по сто фургонов и грузовиков. Ну и по мелочам: цистерна, санитарная машина и даже парочка поливалок. Легковушек наших было пока маловато, но в любом случае, по общему количеству авто первое место сразу захватило АМО — больше трехсот штук!

Вот на этом красавце, с бампером, ручным стеклоочистителем и даже печкой, что в российских условиях было офигительным конкурентным преимуществом (хотя устройство простейшее — дополнительный радиатор в системе охлаждения да воздушные каналы с заслонками, даже без вентилятора), я и двинулся на Лубянку.

Проблемы с парковкой в Москве были всегда, только сейчас это больше касалось извозчиков-”зимников”, понаехавших в город на отхожий промысел, и встать, ничего не нарушив, у новенького Политехнического музея было, в общем-то, негде. Но планирование вперед и продуманность — наше все, у входов для участников съезда была развернута экспозиция АМО, вот в нее меня и приткнули.

Внутрь я попал во время перерыва, когда делегаты клубились в фойе и коридорах Большой аудитории, причем здорово заметно было, кто в артелях давно, а кто нет. И не в одежде дело, френчи и сапоги работы артельных пошивочных носили многие, больше говорили детали, вроде часовой цепочки или почему-то вошедших в моду кавказских поясков с серебряным набором. Но сильнее всего выдавало поведение — кооператоры с десятилетним стажем не боялись спорить даже с профессурой и отстаивали свое мнение, потрясая добытыми из карманов и портфелей тетрадками с записями и выкладками. Новое “поколение” пока что робело и больше смотрело в рот старшим товарищам, но было видно, что на путь к великой крестьянской мечте о справном хозяйстве и сытой жизни они встали твердо и будут учиться и вкалывать без дураков.

Стоило войти, как многие качнулись в мою сторону — старые друзья, артельные активисты, ученые, агрономы, да кто только тут меня не знал…

— Михал Дмитрич! — звонко раздалось сбоку, ко мне проталкивался Сеня Ляхов из Бологого.

— О, привет, какими судьбами, делегат?

— Не, — улыбнулся во все тридцать два зуба парень, — по обмену опытом, в магазине. Я как раз туда делегатов веду, хотите с нами?

Магазин мы открыли одновременно со съездом — первые этажи и пассаж Политехнического как раз сдавали под торговлю, ну а поскольку мы в строительстве здания принимали самое деятельное участие, то образцово-показательный коопторг здесь и открыли. По последнему слову техники, ага, вплоть до того, что музей водил экскурсии. Нет, не прямо к нам, просто вместо сплошной стены между магазином и коридором музея мы сделали витринные окна и теперь вся “внутренность” была на виду, что, кстати, очень дисциплинировало сотрудников. Ну и такой еще понт был — дескать, у нас все на виду, честность напоказ, приходите и смотрите.

А посмотреть было на что.

— Итак, господа, в магазине созданы отделы молочный, мясной, рыбный, бакалейный, овощной и хлебный. Почти все товары собственного производства.

— А что чужое?

— Сахар, чай, часть бакалеи, спички, соль.

— А цены?

— Заметно меньше, чем в среднем по городу, а по кооперативной книжке еще дешевле.

За стеклом загудел рефрижератор мясного отдела, но Сеня уже направил экскурсию в торговый зал. Аквариумы рыбного отдела с проточной водой, чистота, потолочные вентиляторы, холодильные лари со стеклянными крышками, блеск хрома и кафеля… Делегаты из “новых”, да и многие старички восхищенно крутили головами, самые толковые расспрашивали о производителях оборудования и записывали названия моделей.

От мух кисея.

Сыры не засижены.

Лампы — сияют.

“Цены снижены!”

Вот точно, “стала оперяться моя кооперация”, и так обрадовалась разрешению двинуться вперед после стольких лет запретов, что пришлось притормаживать. Нет, планов громадье было вполне осуществимо, если бы не маячила на горизонте война. При первых же выстрелах несколько больших начинаний неизбежно зависнут на полпути до запуска и заморозят немалые ресурсы. Но эйфория была сильна, пришлось собирать узкий круг — Губанова, Муравского, Свинцова, Баландина и еще пару человек — и вырабатывать общую политику.

— Да что думать, — пожал плечами Свинцов, — мы же на стороне кредиты не берем, вот и объявить, что наши средства больше чем на год выделить невозможно. Чтобы, значит, через год уже все построено было и работало.

— То есть мы откладываем большие проекты исключительно по финансовым соображениям, — согласился Савелий, — тогда надо идти в кулуары и объяснять, объяснять, объяснять… Сейчас съезд разбился на отдельные комиссии и группы, вот расписание по залам и кабинетам. Давайте решать, кто куда…

Главное заседание прошло под колоссальным световым фонарем на потолке Большой аудитории, где на березовых скамьях расселись почти шестьсот человек — делегаты, гости, газетчики…

Устав Союза кооператоров утвердили “на ура”, за столько-то лет его вылизали до блеска, выборы Центрального совета тоже прошли успешно. Председателем стал Савелий Губанов, членами Алексей Пешехонов, наш банкир Павел Свинцов, рижский кооператор Александр Блюменбах, экономист Иван Озеров, апологет кустарных артелей Штанге и даже бывший марксист Туган-Барановский. Хотя последний, на мой взгляд, был большим путаником, вот, например, как он писал “преимущества эти коренятся в одной определенной области сельского хозяйства — в области производства, где, в силу технических условий, крестьянское производство оказывается значительно более производительным, чем капиталистическое…” И это в научной статье! В области производства производство более производительно, а? Одно слово — ренегат, что с него взять.

Ну и меня до кучи избрали, так сказать, за заслуги.

С планами не все нас поняли, но большинство проголосовало за “консервативный” вариант. Оставили только Нью-Васюки, то бишь можайский агрогород (да и то, из-за плотины и отселения проект был не чисто кооперативный, а совместный с государством) и четыре обрабатывающих центра под Питером, Киевом, Нижним и Харьковом. Успеем их за год построить — начнем следующие четыре.

Хороший съезд вышел, и по решениям, и даже по внешним атрибутам — с молебнами, присутствием на открытии губернатора Джунковского, градоначальника Адрианова, поздравительными адресами и телеграммами, думской делегацией Союза Труда, гостями со всего мира. Ничего не скажу, наловчились мы за десять-то лет.

***

От детского визга на лужайке задребезжали стекла в рамах — к моим Маше, Соне и болдыревским Аксюте, Максиму и Пете, валявшим в снегу нашего овчарку Цезаря, присоединились и коты. Ага, натуральный зверинец, собаку завели мы с Наташей, а племя мышеловов подкармливал Терентий. Причем бандитского вида рыжий Марсик и черная Сима, за исключительную ласковость допускались в дом.

Лавр у окна улыбался как ребенок, глядя на возню отпрысков во дворе. Надзиравшие за кучей-малой Наташа и Мария, жена Лавра, время от времени вынимали из муфточек руки в перчатках — только ради того, чтобы запустить снежком в общую свалку.

Приехали Болдыревы всей семьей на Святки и поселились у нас, внеся веселую суматоху в большой дом.

— Да, — протянул генерал-майор, отрываясь от снежного шоу, — в Триполитании все идет как по писаному. Но англичане-то, англичане каковы!

— В своем обычном стиле, себе на уме. Было бы странно ожидать, что они дадут проход турецким войскам.

— Но Египет ведь турецкая территория!

— Де-юре. А де-факто — британская колония и к Суэцкому каналу они никого не подпустят.

И оттого расклады в будущей Ливии были явно не в пользу османов. Пользуясь абсолютным превосходством своего флота, итальянцы нарастили свои силы в Африке до ста тысяч против вчетверо меньших сил турок и арабов. Что не помешало итальянцам облажаться под Триполи и Тобруком, лучше бы песни пели, как что серьезное затеют — чисто оперетка выходит.

— Ладно, там все ясно. Дальше Румелия, так?

Я кивнул. Даже не стал спрашивать, послал ли Болдырев туда “наблюдателей” — не первый год друг друга знаем, он к моим “прогнозам” относится серьезней некуда.

— И Китай, — продолжил я свое ясновидение. — Там сейчас династию сковырнут и начнется чехарда лет на тридцать-сорок, нам бы в этой мутной воде Северную Маньчжурию застолбить, а еще лучше — денонсировать право выкупа Китайской дороги.

— Думаете, надолго?

— Наверняка. Смотрите сами — у страны единой армии, в общем-то, и не было, все опиралось на лояльность цинских губернаторов. Сейчас династия уйдет…

— Вы ожидаете отречения? — Лавр расстегнул последний крючок на вороте мундира.

Вот тоже, армейский покрой тут не бей лежачего, да еще ежегодные изменения формы, от которых офицеры волком воют, все новые шмотки за свои кровные покупать приходится. Нет, молодцы израильтяне и американцы со своим подходом, главное чтобы дешево и практично, а гусарские кивера пусть кто другой носит.

— Так все к этому идет, — вернулся я от мыслей об одежде, — Юань Шикай позволит себя уговорить на президентство, но долго он не продержится, больно много воли губернаторы набрали и каждый свои войска формирует.

— Гражданская война? — уточнил Болдырев.

— Скорее, вооруженный гражданский мир, несколько группировок, все будут заверять, что подчиняются центральному правительству, но действовать сами по себе, пока не найдется лидер, способный объединить слабых и подавить сильных.

И это — еще одна виртуальность, мимо которой Россия проскочила благодаря революции. Что у нас, что в Китае многонациональная страна, темное, малообразованное население, нелюбимая династия, губернаторы с военной и гражданской властью. И реющие вокруг стервятники-империалисты — Англия, Германия, Америка, Япония, Франция…

И как в Китае некому было защищать династию, все были против — республиканцы, собственные войска, конституционалисты, монголы, криминальные триады, тибетцы и кто там еще, — точно так и у нас, монархистов лишь горсточка. И все держалось на генералах, когда в феврале 1917 командующих фронтами спросили, что делать, они дружно “проголосовали” за отречение. И Гражданская наша — те же самые клики милитаристов, только их затянутый на сорок лет конфликт у нас был спрессован в пять, но какой ценой!

Нет, революция и только революция, не мебель менять надо, а систему целиком. Но — мягко.

— И посмотрите, Лавр Максимович, по ключевым параметрам ситуация в Китае очень схожа с российской, как бы и нам в такое не свалиться.

— Да типун вам на язык!

— Надейся на лучшее, готовься к худшему.

Разведчик замолчал, обдумывая ситуацию, а я еще раз порадовался, что гости приехали зимой, когда Машка и Сонька скучают без общения с соседскими детьми, а сейчас хоть недельку покувыркаются в коллективе.

Вошла Аглая с подносом, на котором исходил паром кувшин глинтвейна и позванивали бокалы, поставила на столик и молча удалилась.

— Начнем сразу? — плотоядно улыбнулся Болдырев.

— Лучше подождем благоверных, они сейчас замерзнут и придут.

Лавр кивнул, глянул на меня искоса, потеребил ус, но все-таки спросил:

— А как вам эта история с Лафаргом и его женой?

Как-как, кверху каком… отличились зять и дочка Маркса, нечего сказать, взяли и самоубились цианистым калием. Лафарг еще письмо написал, типа в моей смерти прошу никого не винить:

“Здоровый телом и душой, я убиваю себя прежде, чем безжалостная старость, отнимающая у меня одни за другими радости и наслаждения бытия, физические и интеллектуальные мои силы, успеет парализовать мою энергию, сломать мою волю и превратить меня в тягость для самого себя и других. Издавна я обещал себе не переступать семидесятилетний возраст и наметил время моего ухода из жизни… Я умираю с радостной уверенностью, что предстоящее будущее, во имя которого я боролся 45 лет, восторжествует. Да здравствует коммунизм, да здравствует интернациональный социализм!”

И все вокруг — ах, как благородно! Не захотели быть обузой для партии на старости лет! Шестьдесят девять лет Полю, шестьдесят три года Лауре.

Мне вот тоже шестьдесят три, что теперь, вешаться?

Здоров, весел, молодая жена, громадное дело…

Хрен вам, мы еще повоюем. Хотя бы до семидесяти дотянуть надо, а лучше до семидесяти пяти.

Глава 10

Весна-лето 1912

— Значит так, — Вельяминов устало и озабоченно потер лоб, — тут Мечислав из Польской революционной фракции запросил встречу с товарищем Гардениным. Людей сейчас мало, так что вам надо будет съездить в Париж, подстраховать.

Митя переглянулся с Нестором (оба заметили, что вопреки обыкновению, Никита не назвал члена социалистической партии “товарищем”), но на всякий случай уточнил:

— Зачем, он же из Союза Труда? Свой?

— Свой-то он свой, но, боюсь, скоро будет чужим. До сих пор в террор играется, да еще под крылом австрийцев боевиков готовит.

— Небось на их гроши? — выхватил главное Нестор.

— Нет, пока на свои. Про Безданское ограбление слышал?

Кто же не слышал. Многие в движении, особенно молодые, не раз обсуждали этот невероятно удачный экс — двести тысяч рублей! — и прикидывали, куда потратить такую прорву денег. Впрочем, мысли эти быстро затухали, поскольку финансы на все утвержденные Исполкомом задачи поступали исправно, а считать чужие дело неблагодарное.

— Думаю, они с Союзом Труда расплеваться хотят, так что Мечислав может какое коленце выкинуть. Да и Сосед просил за ним присматривать, как он говорит, “Береженого бог бережет…”

— “… а не береженого конвой стережет”, — подхватили студенты.

— Оружие есть?

Оба кивнули, браунинги в группе Вельяминова носили все.

Вопроса, почему поляки с таким делом идут именно к эсерам, не возникло — из всех партий и групп Союза, именно народники установили самые тесные связи с Polska Partia Socjalistyczna, с тех еще полулегендарных времен, когда стороны именовались не ПСР и PPS, а “Земля и Воля” и Proletariat. Идеология и методы обеих организаций совпадали, вплоть до признания террора и наличия Боевых организаций. Только вот эсеры свою распустили, а поляки, наоборот, создали отдельную партию на базе боевки, эту вот самую PPS-frakcja rewolucyjnaе во главе с Мечиславом. И с каждым годом буковка S в названии несла все меньше смысла, служа лишь приманкой для новых членов, а на первый план выходили цели чисто национальные.

Мечислав разделял прогнозы Скамова о большой войне, но пошел в предсказаниях дальше — драка начнется между Россией и Австрией из-за Балкан, следом влезут Франция и Германия, за ними Англия и, может быть, Америка. Расклады совпадали, но поляк почему-то думал, что немцы успеют разгромить Россию, и только потом будут побиты англо-французами. И считал, что в этой мутной воде Польша должна выловить свою рыбку.

Со второго этажа небольшого домика в пригороде Парижа хорошо просматривались подходы и потому Мите не стоило труда увидеть шедшего по улице человека. Выше среднего роста, густые нахмуренные брови, серые глаза, крупный нос, вислые “шляхетские” усы, не слишком, правда, заметные на фоне бороды — все совпадало с фотографией и описанием Мечислава. Когда тот спокойно повернул к дому, Митя и Нестор уже были наготове. Из трубы камина, шедшей снизу, заранее вынули три кирпича и оттого все звуки с первого этажа отлично слышали на втором. Митя еще успел подумать, что это напоминает Атоса в трактире “Красная Голубятня”.

Внизу стукнула дверь, послышались приветствия, задвигались и скрипнули стулья.

— Слушаю вас, Юзеф.

— Я считаю нужным объясниться с вами напрямик, Виктор, — начал голос с польским акцентом. — Я верю в прогнозы инженера Скамова насчет европейской войны. Очевидно, что полем битвы между Германией и Россий станет Польша и для нас абсурдно оставаться простыми зрителями событий. Если наша партия своего выбора не сделает, то поляки Кракова и Познани будут драться в рядах немецких армий против поляков Варшавы, Лодзи и Люблина. И мы окажемся если не виновниками, то попустителями этого ужаса. Партия этого не переживет.

— Положение не из простых, согласен.

— У нас нет иного выхода, кроме как самим мобилизовать всех поляков, и во имя общей нашей цели: wyzwolenie calej Polski. Прежде всего, мы должны добиться wyz… освобождения русской части Польши. Наибольшей и самой исконно-польской из трех ее частей. Скажите мне прямо: имеем ли мы на это право?

— Вы отлично знаете позицию Союза Труда, вы имеете право и на большее: на воссоединение всей этнической Польши. Но вопрос в том, как это реализовать. Вы же не думаете, что получите санкцию Германии и Австрии?

— А почему нет? На это будет тем больше шансов, чем

успешнее наша wojskowa сила параллельно с германской будет очищать Krolestwo Polskie от русской власти. И чем большим подспорьем для ликвидации русской власти над Польшей будет наша партизанщина, дезорганизующая коммуникации и вообще тыл русских армий.

Нестор чуть не присвистнул, но зажал себе рот рукой и только посмотрел на Митю широко раскрытыми глазами. Тому оставалось только пожать плечами.

— Не обманывайте себя, база антирусской войны будет целиком в немецких руках, это поставит вас в полную зависимость, — после короткого замешательства ответил Гарденин.

— To правда, не спорю, эта особенность положения bardzo неблагоприятна для нас. Но над этим мы не властны.

— Значит, вы будете организовывать польские бригады, инкорпорированные в германскую армию? Чтобы поляки Кракова и Познани дрались против поляков Варшавы, Лодзи и Люблина? — с насмешкой спросил Виктор.

Между двумя собеседниками на минуту водворилось глубокое молчание, очевидно, что названный Юзефом Мечислав заранее взвешивал свои выражения.

После паузы он потребовал публично не оглашать разговор, а потом таки подвтердил, что его партия готова воевать под чужую указку, только не из Берлина, а из Вены. Дескать, там государство послабее и ему можно будет ставить условия.

Гарденин же давил на то, что кто платит за ужин, тот и девушку танцует, что условия будут ставить как раз немцы.

Весь план Мечислава выглядел адской авантюрой, но поляк гнул свое — любой ценой, любого размера, независимое государство, где можно сформировать собственную армию. А если не получится побить русских? А если немцы не дадут создать государство? А если Англия и Франция потом не побьют Германию? Должно сойтись столько случайных событий, что Митя просто не понимал, как можно строить план на таких шатких основаниях.

— Зная нашу позицию и зная общий наш план, сохраните ли вы, эсеры, сочувствие нашей освободительной войне, или нам грозит расхождение? Я понимаю, что вы вряд ли решитесь дать мне ответ без совещания с другими товарищами… Мы еще не воюем, время у нас есть. Да и военные тучи могут рассеяться. Но всё же ведь лучше предвидеть все на худой конец, не правда ли?

— Нужны ли эти оговорки? По совести говоря, они звучат неубедительно. У вас ведь война имеется в виду не "на худой конец", напротив, “Боже, дай нам европейскую войну, которая освободит Польшу”! Вот эта ваша психология нас с вами и разводит в разные стороны. Большая война, если она разразится, будет катастрофою, и это не позволяет ставить на нее какие бы то ни было ставки…

— О, с точки зрения общей гуманности, — протянул Юзеф-Мечислав таким холодным и вежливым тоном, что даже со второго этажа почудилась злая усмешка, — и мы вполне разделяем ваши чувства.

— Нет, не разделяете.

И Виктор кинулся объяснять, что война всегда лотерея, что первоначальные планы всегда летят к черту, что бенефициарами войны становятся зачастую совсем не те, кто затевал ее для своей выгоды, приводил примеры, шуршал страницами книг. Что в хаосе войны можно потерять куда больше, чем планировал приобрести. Давил на то, что единственный гарантированный способ добиться независимости для русской части Польши — вместе свергнуть царизм, поскольку даже сейчас Союз Труда имеет в Думе большую фракцию, а в новой России безусловно станет правящей партией.

— И тогда ваша независимость будет обеспечена. Ваш же план — дерзкая авантюра, ее успех не вовсе исключен, но с такими неизмеримыми последствиями, которые могут оказаться роковыми…

Нестор поднял брови, как бы говоря “Оратор, что поделать…”.

— Скажу немного. Будь ППС не более, как чисто национальная партия…

— Nie ma w Polsce partii bardziej национальной, чем наша! — резко прервал Гарденина Мечислав, даже сбившись наполовину на родной язык.

— Я сказал: чисто национальная. У такой партии план ваш был бы естественным, но партия социалистическая может иметь только такую стратегию и тактику, при которой с ней сможет идти в ногу и весь Союз Труда.

— Wysoko na Bogu, do Sojuzy daleko. Нас сейчас интересует не он, а ваша партия.

— Наш с вами доселе ничем не омраченный союз против царизма неизбежно оборвется.

— Как? Вы прекратите борьбу с царизмом?

— Мы ее не прекратим, но воинские части, инкорпорированные в одну из немецких армий, будут всем русским народом встречены, как враги, а не союзники, хотите вы того или нет, такова логика событий. Придет величайшее отчуждение между народами и бог знает, во что оно может вылится.

— Czy mam to rozumiec jako zagrozenie? — змеей зашипел Мечислав.

— Да какая угроза, бог с вами, — ребята прямо увидели, как Гарденин махнул рукой. — Я говорю не о нас, а о монархической России, для которой оправданием противопольских чувств будет то, что вы воевали против нее под знаменем Габсбургов или Гогенцоллернов…

И снова Виктор долбил, что авантюрная война с Россией — не самый лучший способ добиться независимости и сохранить сотрудничество партий. В какой-то момент Мечислав резко возразил, что русский поляка никогда не поймет и двинул стулом. Митя и Нестор сжали рукоятки пистолетов, но бессмысленный разговор продолжался — видимо, поляки все решили заранее и Юзеф пришел только из вежливости.

— Wy nigdy nie byles w takiej sytuacji jak nasza!! — почти кричал гость. — Если поражения русской армии заставят зашататься tron carski и вы требуете od nas, чтобы мы пропустили этот момент, чтобы мы упустили случай, бывающий раз в столетие, i nie probowali odzyskac naszej niepodleglosci i wolnosci?

— Если я правильно вас понял, то ваш "план кампании" уже принят, какое бы отношение нашей партии он не встретил? — сурово и спокойно спросил Гарденин. — Мы стоим перед совершившимся фактом, и решение ваше окончательное?

— To tak. Вы не ошиблись. Можно сказать: "жребий брошен".

Послышались шаги, хлопнула дверь и ребята с облегчением убрали браунинги, уж больно резкий получился финал разговора. Минут через пять, когда фигура Мечислава скрылась за углом, они спустились вниз.

Виктор мрачно смотрел в окно вслед поляку.

— Да, стократ прав Сосед, когда говорил про террор.

— Что именно? — удивленно спросил Митяй, вдруг подумавший, что товарищ Гарденин хотел пристрелить Мечислава.

— Что он приводит совсем не туда, куда говорят инициаторы.

Всю обратную дорогу Нестор писал отчет, а Митя все думал — как это так? Как можно делать все вопреки уговору, но при этом считать, что все остальные должны этот уговор соблюдать и обижаться, когда этого не происходит? Если Революционные фракции состоят в Союзе Труда, то как они могут создавать свою армию на чужие деньги и под чужим контролем? Они же называют себя социалистами! Впрочем, наверное, уже не социалисты… свое государство любой ценой, хоть бы весь мир провалился в тартарары! Чтобы удалась такая авантюра, нужно, чтобы Германия, Австрия и Россия рухнули вместе. А если останется хоть одна из них — независимая Польша получит вечного врага. А если две, то рано или поздно они Польшу поглотят.

Нет, Митя не сомневался в праве поляков на независимость — слишком разные народы, слишком неудобно жить в одной стране, как и с финнами. Но где граница, которую нельзя переходить в борьбе? Мечислав брал деньги на террор от японцев, сейчас берет деньги на армию от австрийцев, завтра возьмет у французов, англичан, у черта лысого — но всегда и везде его удары будут направлены против России. И его Польша наверняка будет всеми силами цепляться за населенные православными земли, которые уверенно считает своими. Не замечая того, что стремление выйти за пределы своей этнической территории превращает ее в так ненавидимую царскую Россию в миниатюре.

Примерно так он и описал свои впечатления в докладе уже не Вельяминову, а отцу. И вспомнил, как однажды тот не очень понятно назвал главу Революционной фракции “редиской”, а на вопрос, почему, объяснил “снаружи красный, а внутри белый”.

Доклады и отчеты, видимо, легли в общую копилку и уже через пару недель Исполком выступил с заявлением об исключении Революционной фракции из Союза Труда. Следом о том же заявил Интернационал.

Диплом по анилиновым красителям Митя защитил просто и буднично, чему немало помогло знакомство с Морозовым, нанес прощальные визиты своим профессорам и начал собираться обратно, в Москву. Хоть ему и предлагали остаться в университете, но впереди ждало столько дел в России и он уже предвкушал, как сойдет с поезда на новеньком Брестском вокзале, как встретят его родные и необычный дом в Сокольниках.

Но как только он ступил на перрон Людвигсхафен-Хауптбанхоф, его арестовали.

Три баварских полицейских и два господина в штатском потребовали пройти для проверки документов.

— А что, собственно, происходит?

— Вы арестованы!

— За что же?

— Ступайте, нечего разговаривать! — нервно приказал старший.

— Странно, почему вы волнуетесь, когда это должен делать я.

Митя ощущал происходящее как игру и был уверен, что это ненадолго. Везли в фаэтоне, на мягком сиденье, под низко опущенным верхом. С обеих сторон его плотно зажали полицейские в смешных касках со штырем на макушке, отчего все трое на летней жаре ужасно потели.

В арестном доме Митю быстро и молча обыскали те же взопревшие полицейские, отобрали все бумаги и документы и отвели в камеру.

Цивилизованная европейская тюрьма пахла не сильно лучше российской, куда лет шесть назад Митяй носил передачи по поручению Исполкома. Впрочем, если в ограниченное помещение без канализации загнать человек двадцать курящих и не давать мыться, запах везде будет одинаковый.

Утешало лишь то, что в тюрьму он сел по поручению Вельяминова. Тогда Никита тщательно растолковал, что и как надо сделать в в Карлсруэ, Гейдельберге и Людвигсхафене. По адресам и деталям Митя догадался, что дело связано с профессором Габером, фирмой BASF и азотным синтезом.

Еще Никита обязал каждый шаг подтверждать телеграммой и не паниковать, если арестуют:

— Тюрьма для революционера дело обычное. Зайди, поздоровайся, узнай, кто в камере за главного, не лезь на рожон, соблюдай правила.

Митя так и поступил, только узнать, кто главный, не успел, тот сам нарисовался.

— Кто такой? — поинтересовался невысокий мужичок в котелке, поводя широкими плечами.

— Доктор Скамов.

— Ого, а за что взяли?

— На перрон без билета вышел.

Человек пять сидельцев загыгыкали, не иначе, криминалитет. Остальные просто оглядели новенького, все больше тусклыми глазами, но у пары-тройки он явно вызвал интерес.

— Еда, сигареты есть?

— Нет, с поезда сняли.

Коренастый кивнул.

— Устраивайся, вот твоя койка.

Следователь пришел только утром. В допросную Митю привел то ли полицейский, то ли тюремщик, в их званиях и нашивках сам черт ногу сломит, усадил на табурет и встал за спиной. Минуты через три вошел прилизанный господинчик, устроился за столом, поправил лампу, открыл ящик, вынул большую тетрадь для записей, придвинул чернильницу, посмотрел перо на свет, протер ручку перочисткой и совершил еще десяток таких же нужных дел. Пока он священнодействовал, Митя разглядывал его голову и гадал, сколько времени ушло на то, чтобы сделать идеальный пробор таким тонким и ровным.

Допрос вел чисто формально, фамилия-имя, род занятй, гражданство, сухой кивок на требование сообщить российскому консулу и обратно в узилище, где Митю забыли на неделю.

Каждое утро сквозь решетку окна тяжело вползал новый день и заполнял камеру ожиданием. Всех событий — одного вызвали на допрос, другого увезли на суд, на его место привели третьего.

Сокамерниками почти не разговаривали, никто в чужие дела не лез и не одобрял, если лезли к ним. Так, разве что поспорить, чья очередь убирать.

Лежа на койке вечером Митя надеялся, что скоро поедет дальше, ведь Никита так и говорил:

— Не боись, если арестуют, мы вызовем Оскара Кона, адвоката и через пару дней тебя выпустят.

Прошла пара дней и еще один, и Митя затосковал, перебирая в уме даты. Даже если Вельяминов не получил контрольную телеграмму из Карлсруэ, то он должен начать действовать уже через сутки, еще день-два на то, чтобы дернуть за нужные веревочки… По всему выходило, что освобождения нужно ждать не сегодня-завтра.

Но ни сегодня, ни завтра ничего не произошло.

И послезавтра тоже.

Утро, зарядка, к которой на второй день присоединился один из сидельцев, а на пятый их стало четверо. Грязная и пропотевшая одежда, высокая камера, особенно мрачная по вечерам, с единственным окном под потолком. Всех развлечений — прогулка раз в день, да смотреть в окно с табурета, да и то, что там увидишь? Угол двора, сарай с инструментами и кусочек неба.

Еще через день, как и положено раз в неделю, по камерам разносили передачи. Загрустивший Митя неожиданно получил приличный пакет — сухари, чай, папиросы, сахар, батон колбасы — отделил половину и отнес старшему “на всех”, что сокамерники приняли со сдержанной благодарностью. Странный русский, молчаливый, соблюдающий тюремные законы, каждый день делающий гимнастику, вызывал уважение.

В пасмурную камеру из окна сверху лился скупой свет, наполовину убитый клубами табачного дыма под потолком. Сидельцы весело гомонили впервые с появления Митяя, разбирали гостинцы, менялись и курили. Заворачивая остатки в бумажный кулек, Митя вдруг увидел странный выступ в разломанной напополам колбасе и нащупал скатанную тонким валиком записку.

“Ничего не бойся, показаний не меняй, мы работаем, скоро выпустят”

Вызвали его только на одиннадцатый день. В допросной на этот раз собралось аж четверо — полицейский и трое в штатском. Правда, один, как раз тот адвокат Оскар Кон, весь разговор напоказ теребил на часовой цепочке брелок со щитом и весами, такой знакомой эмблемой “Правозащиты”.

Опять протокольные вопросы, несколько более вежливый кивок на требование сообщить консулу и разрешение принимать передачи трижды в неделю.

— Да ты непрост, парень! — весело встретил его широкоплечий и повернулся к сокамерникам. — У него в адвокатах депутат Рейхстага!

Как оказалось — не просто депутат, а из самой крупной фракции, социал-демократической, занимавшей более четверти мест.

Новость обсудили примерно за час, пока Митя расслабленно следил за движением нагретых солнцем квадратиков на полу. Все сошлись на том, что без предъявленного обвинения и при такой поддержке сидеть Мите недолго.

Так и вышло, выпустили через два дня.

— Вы могли бы для начала извиниться за арест, — Митя отрабатывал инструкцию Вельяминова до конца.

Полицейский, выдававший ему вещи и документы, выдавил сквозь зубы:

— Баварский полицай-президиум приносит свои извинения. Но вы должны немедленно покинуть королевство.

— Что, вот в таком виде? — Митя развел руки. — Даже не помывшись?

— Двадцать четыре часа, — всем своим видом чиновник показал, что больше разговаривать он не намерен.

Митя вышел из арестного дома и остановился, соображая, куда бы ему податься, чтобы привести себя в порядок, когда к нему подошел невысокий блондин в черных ботинках и назвал пароль.

— Меня зовут Мартин, Мартин Дриттенпрейс, я социал-демократ. Пойдем, товарищи сняли тебе номер в гостинице.

По дороге Мартин рассказал, что все прошло как надо, русский химик успешно изобразил шпиона, а тем временем нужные люди встретились и нужные документы поехали по нужному адресу. Митя лишь вежливо улыбался, предвкушая, как он сейчас заберется в горячую ванну.

Нет, сперва отправить телеграмму.

Глава 11

Осень 1912

Главная контора “Правозащиты” в Хамовнических кварталах гудела, как улей.

Хлопали двери, по коридорам сновали помощники присяжных поверенных, забегали курьеры с телеграммами — юридическую Россию трясло от совпавших по времени Ленского расстрела и “дела Бейлиса”.

Забастовкой на приисках Лензото, Ленского золотопромышленного товарищества руководил подпольный профсоюз и оттого она поначалу шла вполне в мирном русле. Стачком требовал заключить типовой коллективный договор, закупать продукты через артели, разрешить в приисковых поселках потребительские кооперативы и так далее. Все слетело с резьбы после телеграммы директора департамента полиции Белецкого, требовавшего немедленно усмирить выступление и арестовать комитет.

Прислали войска, жандармский ротмистр приказал похватать “зачинщиков”, забастовщики выслали делегацию с требованием освободить арестованных. Дальше темное пятно: власть утверждала, что толпа вела себя агрессивно, свидетели говорили обратное, так или иначе, началась стрельба. Результат — тридцать пять убитых и умерших от ран и около ста раненых.

Рабочая Россия всколыхнулась и встала на протест, причем во многом без нашего участия. На такой размах “практиков” не хватало — кто отошел от движения, кого “законсервировали” до лучших времен. Но за эти годы рабочие стали другими, и книжки с газетами читали массово, и опыт забастовочный вырос, и “конвейер” обучения организаторов работал вовсю, так что все прошло если не как по нотам, то близко.

Причем бок о бок с неожиданным союзником.

Если социалисты и профсоюзы упирали на то, что это результат хищнической эксплуатации, то черносотенцы тыкали в национальный состав правления Лензото, где сидели господа Гинцбург, Мейер, Фридляндский, Слиозберг, Поляков и другие.

Правительство вынужденно направило на место сенатскую комиссию, Дума послала свою, во главе с юрисконсультом трудовых фракций Крестинским. Жандармского ротмистра назначили козлом отпущения и вызвали на правеж в Петербург, но туда он не доехал — застрелили по дороге. Концов не нашли, кроме листка с подписью “Армия Свободы”.

Шитое белыми нитками обвинение киевского еврея Бейлиса в ритуальном убийстве тоже стояло “на контроле” у верховных властей, но тут уж мы с черносотенцами оказались по разные стороны. Слал запросы депутат Пуришкевич, давил на следствие министр юстиции Щегловитов, от дела отодвигали или вообще гнали в отставку всех сыщиков и судейских, не разделявших официальную точку зрения.

Упертого законника прокурора Бендорфа заменили на ловкого поляка Чаплинского, отстранили начальника Киевского сыскного отделения Мищука, но прибывший ему на смену пристав Красовский тоже делал свое дело честно и его даже пришлось для острастки арестовать.

Несколько окружных адвокатских собраний по стране приняли заявления протеста против “извращения основ правосудия, возведения в судебном порядке на еврейский народ клеветы, отвергнутой всем культурным человечеством, и возложения на суд не свойственной ему задачи пропаганды идей расовой и национальной вражды”.

Власть взвилась на дыбы, на адвокатов натравили прокуратуру, работы у “Правозащиты” резко прибавилось, тем более, что со дня на день ожидали открытия процесса в Киеве.

Вот посреди этого бедлама в кабинете Муравского и сидели два “клиента” — Савинков и я. Сегодня Борис щеголял пенсне и черными волосами, что совпадало с описанием в паспортной книжке на имя присяжного поверенного Адольфа Томашевича.

Разговор, как ни удивительно, шел о совсем других делах — о сепаратной конференции в Вене и созданном там антибольшевском блоке.

В эмиграции, этом террариуме единомышленников, отнюдь не все принимали нынешнее положение за должное. Большевики-то все при деле, им, в основном, рефлексировать некогда. А вот разного рода “литераторы”, каждый с комплектом сверхценных идей, никак не могли примириться с ролью мыслителей, а не руководителей.

— Те, кто поумней, вслед за Стариком перешли в “практики”, — рассказывал Борис, пронаблюдавший всю конференцию вблизи, — а собрались всякого рода обиженные, вроде Брешковской. Бабушке почти семьдесят, а боевого задора на трех молодых хватит!

— Все никак не может простить нам отказ от террора?

— Да, и что после дела Азефа ее вывели из состава Исполкома.

Тогда я обстебал позицию Екатерины Константиновны “За террор хоть с чертом”, возможно, и перегнул, авторитет ее упал, а обида на меня, напротив, выросла. Вот она и подписала под это дело товарищей Аксельрода, Плеханова, Цедербаума, Парвуса, Авксентьева, несколько мелких группок с закидонами, редакторов “независимых социалистических изданий” и ты ды.

— Съехались с грехом пополам, часть опоздала. Всего двадцать пять человек, звали больше, но многие отказались, — Савинков протянул мне список.

— Да, мне говорили, что Натансон попросту их послал, дескать, работать надо, а не дурью маятся.

— Вот, а Иуда Гроссман предпочел уехать в Палестину.

Туда поток все нарастал — и агитация работала, и первопоселенцы поляну расчистили, уже не так страшно, как первым, ехавшим “в никуда”. Летом снова невероятно отличился Зеев Жаботинский — сагитировал приемного сына Горького Зиновия Пешкова, а тот, в свою очередь, утащил за компанию родного брата, Якова Свердлова. Вот это я порадовался, подарок, так подарок, пусть Яша там еврейское казачество делает, а не российское расказачивает.

— Состав получился кто в лес, кто по дрова. Брешковская за террор и бойкот выборов в Государственную думу. Аксельрод, напротив, только за легальную деятельность и отказ от подполья, — продолжал Борис, — Мартов хоть и приехал, но прямо написал, что Брешковская хочет утопии, формального единства противоположных течений. И что попытка любой ценой примирить эту публику наверняка провалится, поскольку обоюдного желания работать вместе у них нет.

— А Бронштейн? — меня очень интересовала позиция Троцкого.

— Он хитрый, на конференцию приехал, но только не делегатом, а корреспондентом своей газеты. Причем заодно и нам в “Правду” писал. Хитрый, — повторил Борис.

Но что смешнее всего, некоторые заявили, что “товарищ Большев” это фикция. Дескать, никто его не видел, нигде не выступает, на съездах не бывает, только статьи пишет. Но зачем тогда “товарищу Большеву” передали формальное приглашение через Исая?

Ну не оставлять же такое без ответа? Вот и появилось “письмо из далека” — ну, так решили объяснить отказ приехать, потом его немножко подработал Исай и опубликовал под названием “Договоритесь, что делать”.

Давил я на то, что у каждой группки, да что там, у каждого эмигранта есть план действий. И при сравнении оказывается, что это настолько разные планы, что никакое движение не в состоянии оплачивать их все. А раз так, то надо договариваться. Будет консенсус — воплотим (ну, как они могут договориться, я себе представлял и потому не очень-то и рисковал), при общем согласии найти финансирование гораздо проще. А пока вы собачитесь друг с другом, все планы лежат впусте.

Еще писал, что есть три пути. Первый — убедить товарищей, что нужно именно так. Второй — сделать самому, мы мешать не будем. И, наконец, делать то, что решили товарищи. Но это, судя по всему, для наших наполеончиков непосильно. Как и последовать приглашению приехать в Россию, где работы хоть отбавляй.

— А так очень полезная конференция, — резюмировал наш контрразведчик, — мы отследили четырех агентов полиции и выявили еще троих.

Итог — в Вене повитийствовали, проголосовали за “антибольшевистский блок”, разъехались и тут же, как гуппи, все позабыли. Да и как не позабыть, если деньги шли мимо? Максимум, что без поддержки “большевиков” удавалось — выпустить газетку или журнальчик, в лучшем случае номеров пять-шесть. А некоторые сразу после первого номера заявляли “издание прекращено из-за финансовых трудностей”.

Так что “литераторы” все больше сидели по кафешкам или пивным и уныло строили планы “что бы я сделал, будь у меня партийные деньги”. В этом сезоне, помимо обычного пересчета наличности у “практиков”, модной темой для обсуждений стало колоссальное ограбление в Англии, где ирландские боевики тормознули и выпотрошили поезд с банкнотами на несколько миллионов фунтов.

Газетная версия гласила, что неизвестные злодеи закрыли черным мешком огни семафора недалеко от Ланкастера и вывесили вместо них свои фонари с сигналом остановки. Трое в комбинезонах и фуражках железнодорожников оглушили паровозную бригаду, еще пара человек отцепила “лишнюю” часть состава и вскоре локомотив с банковским вагоном уехал на рабочие пути поближе к морю.

Там к инкассаторам закинули едкие дымовухи, всех, кто выскочил наружу, повязали и сложили чихать в сторонке. Затем быстренько перекидали почти сотню мешков в грузовичок и умчались на берег, где под парами дожидался рыболовецкий кораблик.

Грабители предварительно перерезали все телеграфные и телефонные провода в ближайших окрестностях, и первые сообщения в полицию поступили лишь через пять часов.

Криминальные и революционные круги Европы замерли от восхищения

— Ну, все почти так и было, — ответил Савинков на молчаливый вопрос Муравского, — только времени потратили без малого год. Пока систему оповещения выстроили, пока подходящей суммы дождались. Да и взяли не “миллионы”, а полтора, причем треть разбросали по округе.

Опробованный в Кимберли метод сработал и сейчас — сильно затруднил и замедлил поиски. Да еще русская часть “ирландских боевиков” изъяснялась на адском жаргоне южноафриканских ойтландеров, отчего Скотланд-Ярд начал искать следы непримиримых буров.

— Вышли в море, там второй кораблик, поделились грузом — им часть мешков с купюрами, нам часть улова, встали на банке, закинули сети и ждем.

— Вокруг большая суета поднялась?

— Штук пять миноносцев шныряло, а мы — вот они, стоим, рыбку ловим, никуда не бежим.

— Страшно было? — спросил Муравский.

— Да, обстановочка нервная. Ну, доловили до полных трюмов и пошли там в одну деревушку в графстве Лаут.

И все. Деньги и команды растворились в туманах Ирландии.

Полиция, конечно, хлеб свой не зря ела и ход событий восстановила почти точно, но почему-то решила что к ограблению причастны польские и латышские анархисты-террористы, за которыми водились и другие грешки. И здешний вариант истории тоже получил свою “осаду Сидней-стрит”, только позже и в другом месте.

— Послушайте, Михаил Дмитриевич, зачем мы вообще ввязались? Там и без нас все идет неплохо, — вернулся к делу Бейлиса Муравский. — Дело на доследовании, частным порядком его копает Красовский и он разроет землю на три сажени вглубь, лишь бы реабилитироваться, хороших адвокатов навалом — Зарудный, Маклаков… Репортеры начеку, судьи от дела увиливают, даже насквозь монархический “Киевлянин” и тот тыкает правительству на предвзятость!

— Без нас вода не освятится, Коля. Министерство, несомненно, сядет в лужу с размаху, а наше дело использовать это в двух направлениях — убедить евреев ехать в Палестину и показать, что режим разрушает сам себя.

— Максимальная дискредитация судебных установлений?

— Друг мой Коля, не говори красиво! — поддел его Савинков.

Он тоже имел основания для гордости, именно его ребята добыли основные доказательства и опросили проблемных свидетелей. Ну как “опросили”… взяли за шкирку и крепко встряхнули, потом под запись, при понятых, подписи, все дела.

В дверь постучали, в приоткрытую щель заглянул один из Колиных доверенных сотрудников.

— К нам полиция, по делу Бейлиса.

— Продержать пять минут, — скомандовал Муравский.

Борис спокойно встал, попрощался и ушел через комнату отдыха, откуда вел секретный ход в подвал, а мы дождались служителей закона.

— Николай Петрович! Сколько лет, сколько зим, куда же вы запропали? — чтобы не заржать, я сразу полез обниматься к изрядно поседевшему Кожину, прибывшему в сопровождении полицейского. — У нас с вами редкая способность встречаться на обысках и арестах, мне вас очень не хватало!

Коля тихо давился смехом за столом, городовой стоял столбом в полном недоумении. Кожин с грехом пополам предъявил Муравскому уголовное обвинение по статьям 279 и 280 Уложения о наказаниях за оскорбления в адрес представителей власти и Киевской судебной палаты и совсем собрался его арестовать…

— Вы разрешите, я это сфотографирую? — я ухватил с полки Колин “Кодак”. — Не каждый день у тебя на глазах арестовывают члена Государственной думы! Вы прославитесь на всю Россию, Николай Петрович!

Теперь оторопел и Кожин, я видел, что ему стремно столь явно нарушать депутатскую неприкосновенность. После пяти минут раздумий он со вздохом согласился принять от Муравского обязательство оставаться в городе до судебного решения.

А пока Коля писал протест, Николай Петрович поведал, что после пожара в полицейской канцелярии его турнули в Екатеринбург и вот только сейчас он сумел добиться обратного перевода в Москву, хоть и с потерей в должности. И на тебе — сразу такая закавыка, которая может окончательно порушить его карьеру! Шесть лет изгнания сильно его изменили, вместо вальяжного и уверенного в себе пристава, которого я увидел в 1897 году, сейчас передо мной стоял сильно побитый жизнью человек. Хотя казалось бы — не ссылка, не тюрьма, не каторга, а вот поди ж ты… Да и вся сцена несостоявшегося ареста выглядела лишь слабой тенью прежних.

Минут через пять после ухода полиции в кабинет ввалился сотрудник с очередной телеграммой:

— В Киеве утвержден обвинительный акт, процесс через месяц.

Суета в конторе затихла как по команде. На мое недоумение Муравский пояснил, что начала процесса все ожидали уже через десять дней, а так будут лишних три недели все сделать как следует. И вместо Коли подготовить и послать туда адвоката Керенского, в первую очередь потому, что его тоже вот-вот изберут в думу, голосование как раз в этот месяц.

Вообще, проглядывая изредка бумаги в штаб-квартире “Правозащиты”, я постоянно натыкался на знакомые фамилии сотрудников — Крестинский, Венгеров, Андронников, Осоргин, Вышинский… Может, и однофамильцы, но мне кажется, что нет. Адвокатов-то на сотню губерний и областей России то ли пятнадцать, то ли шестнадцать тысяч всего. И добрая треть из них так или иначе связана с “Правозащитой”. Коля привлекал и такие фигуры, как Дмитрий Васильевич Стасов или совсем не левый Плевако, очень ловко играя на их приверженности строгому соблюдению законов.

А Керенский точно тот самый — и адвокат, и депутат и даже Александр Федорович. Ну и хорошо, что он в надежных руках Муравского.

***

Лебедев в последнее время был крайне деятелен и воодушевлен — еще бы, кандидат на Нобелевку и, по всем раскладам, он ее получит, — так что отбояриться от его настойчивых зазываний мне шанса не выпало.

Честно говоря, изначально читать лекцию перед научным бомондом пригласили Эйнштейна, как автора теории относительности. Не срослось, заболел двухлетний Эдуард Альбертович и поездку в последний момент отменили, но Лебедев набрал такой разгон, что я и не заметил, как согласился выступить перед студентами. На мой недоуменный вопрос, а что, собственно, инженер-расчетчик может рассказать вместо ученого-физика, Петр Николаевич без малейших сомнений назвал темой будущее развитие науки и техники.

Тут и сел старик.

А Лебедев взялся всерьез и припомнил мне и политические прогнозы, и аргон, и радио и вообще все наши с ним разговоры на эту тему и завершил пассажем, что мои воззрения, даже если и ошибочны, всегда крайне интересны и позволяют взглянуть на проблему с другой стороны.

Императорское техническое училище стояло на своем законном месте на берегу Яузы, фасадом на улицу Коровий Брод. Поменять бы эдакое непрезентабельное название, да только Коля Бауман прекрасным образом пережил первую революцию и стал одним из ценнейших сотрудников Красина, так что шансы на переименование улицы и училища в Бауманские пока иллюзорны.

В ИТУ я выступал не в первый раз, там меня давно уже считали за своего, а пять лет назад педагогический совет даже удостоил диплома на звание инженера-технолога, как лицо, “приобретшее известность своей полезной деятельностью на техническом поприще и сделавшее многочисленные замечательные усовершенствования в техническом деле”. Так сказать, инженер honoris causa.

Собралось около пятидесяти студентов и поначалу я хотел отбояриться развлекалкой в стиле эйнемовских открыток “Москва через сто лет”, но стоило мне после первых фраз глянуть в зал…

Они смотрели на меня. Все.

И глаза эти, глаза русских студентов, младших меня втрое, заставили поменять план и рассказывать серьезно. В конце концов, революционерам я про будущее вещаю, неужто российской науке и технике не порадею, не подскажу где магистральный путь?

— Некоторые тенденции вы способны уловить сами, например, уже сейчас понятно, что идет на смену углю и пару. Вот вы, например, как считаете? — обратился я к лобастому широконосому парню на первом ряду.

— Нефть и электричество! — уверенно ответил он.

— Да, весь 20 век будет веком нефти и электричества. Нефть — это автомобили, дизельные локомотивы, это авиация, которая способна не только поднять нас в воздух, но и забросить за пределы земного притяжения!

— Там же нет атмосферы! — возразили мне из задних рядов на фоне удивленного гомона.

— Реактивное движение! — бросили скептику из другого угла.

— Да! — поддержал я. — Уже состоялось первое военное применение аэропланов, а война, как вы знаете — колоссальный катализатор развития техники. Так что лет через сорок ракеты будут способны пересекать тысячи верст за несколько часов и выведут человека в безвоздушное пространство…

И еще два часа я рассказывал про радио и телевидение, развитие химии, синтез новых материалов, лекарств, удобрений. Про элементную базу и развитие на ее основе вычислителей и всемирной системы обмена информацией. Про новые виды энергии — про радиоактивность все знают, пусть знают и про то, какие силы таятся в атоме.

— Но для чего нужны все прорывы в науке и высоты техники? Только ли для удовлетворения нашего любопытства? Нет, коллеги! Вся наша деятельность должна служить улучшению качества жизни наибольшего числа людей. Нужно помнить, что новая техника влияет на структуру общества — например, управлять аппаратами, не требующими грубой силы, уже сейчас могут женщины. А в будущем, при сохранении этой тенденции, они составят до половины числа работающих!

А вот тут, похоже, на студентов накатил ступор больше, чем с ядерной энергией. Нет, что женщина тоже человек, лучшие умы уже догадались, просто общество полного равноправия представить пока трудно. Ничего, сделаем революцию — подправим.

К концу я прямо-таки упарился. Еще бы, попробуйте внятно описать смартфон людям, не видевшим даже уоки-токи.

Наибольшее впечатление на них произвели радиоуправляемые устройства. Даже помечтали немного, в духе “человека заменит робот”, а я накидал идеек про бытовую технику.

Но что меня порадовало больше всего — вопрос в самом конце:

— А что прямо сейчас можем сделать мы?

— Учиться, учиться и еще раз учиться! — ответил я известной цитатой.

— Мы хотим не просто учиться, мы хотим приложить свои молодые силы к нужному делу! — снова встал широколобый. — А кроме танцулек и в лучшем случае студенческих кооперативов и нет ничего.

Я задумался. И придумал — эх, простите меня, Владимир Модестович Брадис!

— Есть такое нужное дело. Логарифмические линейки с собой?

Несколько человек подняли руки.

— Назовите мне куб семнадцати и трехсот восьмидесяти девяти тысячных, натуральный логарифм от полученного числа и, например, тангенс угла в сорок шесть градусов и семь минут.

Заелозили студенты на скамейках, задвигали полозки линеек.

— Можете не считать, я знаю, что вы справитесь. Но вот скажите, удобно ли будет иметь книжечку с таблицами уже готовых таких вычислений, скажем, до четвертого знака?

Зал радостно загудел.

— Вот вам и дело. Составить таблицы квадратов и кубов чисел, квадратных и кубических корней, логарифмов натуральных и десятичных, прямых и обратных тригонометрических функций.

— Громадная работа!

— Конечно. Вот и сделайте ее большим коллективом, всем училищем! Выберите старших, составьте план, распределите задачи, организуйте проверку. Со своей стороны я обещаю издать таблицы с указанием фамилий всех, принявших участие в деле.

Глава 12

Осень-зима 1912

Уже которую версту за окнами вагона тянулись сплошные поля кукурузы, обломанной и пожелтевшей, с редкими полосками хмеля. Благодатная Румыния после осенней Москвы дарила последнее тепло и солнце, а Митя ехал на войну.

Получилось все довольно внезапно.

***

Телеграмма Морозова о том, что выкуп лаборатории пластических масс перенесен на весну, застала Митю в Сокольниках. Он закончил отчет о поездке в Никольское и спустился вниз, в гостинную, где отец уже час сидел с Болдыревым, прибывшим в Москву проездом на Балканы.

— Никто не представляет масштаба, — с горечью рассказывал генерал, — считают, что максимум будет несколько очагов, подобных мукденскому.

— Генералы всегда готовятся к прошедшей войне, да.

— Вы не представляете, до какой степени! — воскликнул в сердцах Болдырев. — Они даже намерены отказаться от дальнейших закупок коксовой смолы!

— Простите? — переспросил Михаил Дмитриевич.

Митя навострил уши, услышав знакомый термин.

— Она идет на производство взрывчатых веществ. А комитет считает, что накопленные запасы избыточны! Избыточны, понимаете? А там запаса чуть больше, чем потребовалось в Маньчжурии!

— И что, никаких способов повлиять на решение?

Болдырев вскочил и крутанулся на каблуках, звякнули награды.

— Я уже счет потерял, сколько рапортов и докладных подал! — зло выплюнул Лавр Максимович, стукнул кулаком по оконной раме и уже спокойнее продолжил. — Весной закупку прекратят. Экономия, мать ее.

— Не переживайте так, ну возобновят потом.

— Да промышленники вообще свернут производство! Им невыгодно!

— Краски, — неожиданно для себя самого влез Митя. — Красная, синяя и розовая.

— Что? — обернулись к нему старшие.

— Морозов. Коксовая смола нужна для красителей. И для бакелита тоже. Савве Тимофеевичу это может быть интересно.

По взмаху отца все трое уселись в широкие кожаные кресла.

— Так, Лавр Максимович. Если Митя прав, то есть шанс сохранить производство. Когда будет объявлено о прекращении закупок, Морозов сможет выкупить объемы по минимальной цене. Кто знает о решении?

— Пока никто, это в рамках комитета. Промышленникам не сообщают, чтобы они не успели стакнуться.

— Тогда держите в курсе.

Болдырев кивнул, помедлил и с досадой хлопнул себя по колену.

— Черт-те что! Социалисты больше радеют о военном производстве в империи, чем собственные генералы.

— Так за чем дело стало? Давайте к нам, в трудовики, — широко улыбнулся отец.

Болдырев с усмешкой отмахнулся:

— Нет, шалишь, пока нет.

Но Мите показалось, что на самом деле генерал серьезен и прозвучавшее “пока” совсем не оговорка.

— Кстати, а ты чем сейчас занят, молодец? — вдруг обратился к нему Лавр Максимович.

— До апреля ничем, — поведал свое огорчение Митя.

— Хм, — оглядел его Лавр Максимович.

Переглянулся с отцом и, прищурившись, вроде бы в шутку предложил:

— А давайте я его заберу с собой, вольнопером?

***

Поезд замедлил ход, заскрипел колесами по рельсам, окутался паром и, лязгнув наконец буферами, встал напротив вокзала с вывеской “Фокшаны”.

— Ну что, Дмитрий Михайлович, не екает русское сердце?

Митя удивленно обернулся к вышедшему из купе полковнику Лебедеву.

— Плохо, господин вольноопределяющийся, военную историю знаете, плохо! Ну, вспоминайте, селение Фокшаны, а чуть в стороне река Рымник.

Митя хлопнул себя по лбу:

— Ну конечно, граф Суворов-Рымникский!

На перроне и вокруг вокзала, за границами первого и второго класса, кипела жизнь. В двери вагонов пробивались женщины с младенцами на руках, ногами проталкивая вперед прочую поклажу. Выжженные солнцем до черноты крестьяне, придавленные к земле кулями и мешками. Цыгане в вышитых жилетах и невоообразимых штанах из бархата… Крики, гвалт, смесь болгарских, румынских, венгерских слов… Невероятно важный начальник станции у колокола… Местный бомонд чинно фланировал по перрону… Да, встреча международного экспресса в провинции — значимое светское мероприятие… Офицеры гарнизона в голубоватой форме и каскетках подчеркнуто официально козыряли своим русским союзникам…

— Ну что же, пойдемте заниматься дальше, — вернул Митю из созерцания Лебедев.

Проторенная Медведником тропинка пригодилась еще раз, уже набивший руку Пал Палыч готовил второго кандидата к экзамену на офицерское звание. Занимались они всю дорогу и даже в Бухаресте, где группу офицеров Главного штаба задергали местные коллеги. За два дня остановки румыны устроили, кажется, три или четыре банкета, вино, будто мало его выпили за столом, слали и слали в вагон корзинами. В глазах мелькали аксельбанты, яркое шитье, золотые и серебряные нашивки вместо звездочек у лейтенантов и майоров, так что когда пришла телеграмма о дальнейшем маршруте, все вздохнули с облегчением.

Шестая балканская “держава”, Румыния участвовала в войне исключительно в качестве моральной поддержки, но пыжилась куда больше остальных, затмевая блеском загула военные успехи союзников. Митя вспомнил богато разодетую даму на вокзале, вокруг которой вились офицеры. Это оказалась любовница одного из королевских министров, получал он весьма скромное содержание, но имел доступ к государственному бюджету. И туалет дамы, ее роскошная парижская шляпа, кольца, бриллиантовые серьги и пять оборотов жемчуга вокруг точеной шеи со всей несомненностью это подтверждали.

Болгарскую границу пересекли на дунайском пароме из Журжево в Русе, где группу ожидал другой вагон, на этот раз до Софии. Собирались-то ехать напрямую, через Тырново на Стару Загору, но в горах у Айханли что-то случилось с полупостроенными путями и пришлось делать крюк через столицу. Время коротали в разговорах.

— Коалиционная война нескольких союзников без предварительного договора! Даже без попытки предусмотреть и прописать результаты хоть минимально точно! Это настоящее безумие! — в очередной раз кипятился Лебедев.

— Да, икнется болгарам после окончания, — меланхолично поддержал его Болдырев.

— Почему? — удивился Митя.

— Сейчас у всех союзников один враг — Турция. Стоит ее побить, начнется раздел завоеванной территории, без драки не обойдется.

— Это я понимаю, почему именно болгарам икнется?

— Видишь ли, Митя, у всей Балканской лиги, кроме Черногории, есть что делить с Болгарией. Грекам хочется Фракию, сербам Македонию, даже румынам Добруджу.

— Да, Румыния ощущает большую потребность в присвоении того, что плохо лежит, — иронично заметил Медведник.

— Бисмарк вообще считал, что румын — это профессия, — кивнул Лебедев.

— А вы знаете, господа, как начинается каждый рецепт в румынской поваренной книге? — неожиданно всунул голову в купе еще один офицер миссии и торжествующе закончил: — Украдите кастрюлю!

После шуточек о румынах Митя упрямо свернул разговор обратно:

— Но ведь такое поведение союзников нечестно! Болгария — хребет коалиции, она несет главные потери…

— И будет в наибольшей степени ослаблена. Вот и накинутся как псы, и Турция влезет, не удержится.

— Псам хоть можно кость кинуть, а тут…

— Кость? Кость… Хм. А пойдемте-ка, Пал Палыч, посекретничаем, — и Болдырев оставил Митяя вдвоем с Егором.

— Война, Митя, вообще нечестная штука. Вся стратегия суть учение о том, как скопом бить слабого.

— Ну и зачем?

— А ты у отца спроси, зачем он меня в Главный штаб после Сахалина определил.

***

В Софии все прошло на удивление быстро, наверное, оттого, что в стране не сложилась аристократия. После освобождения от турок место элиты заняли не боярские потомки, как в Румынии, а люди “с земли”, не успевшие еще обрасти амбициями.

Лебедев нырнул в военное министерство, а Митю оставил ждать рядом, в скверике. Буквально через пять минут к нему подошел хорошо одетый господин, отрекомендовался военным корреспондентом газеты “Киевская мысль” и начал расспрашивать, упирая на русское влияние в Болгарии. Митя отнекивался и репортер отстал, успев всучить свою карточку с фамилией Бронштейн и просьбой написать ему с фронта, как он выразился, “подать мнение образованного человека”.

Покрутив визитку в руках, Митя вдруг сообразил, что он видел этого человека раньше, в Швейцарии и что Вельяминов называл его Троцким.

— Вольноопределяющийся! — внезапно начальственно проревели сзади.

Митя чуть не выронил карточку, развернулся и встал во фрунт перед незнакомым интендантским подполковником, который даром что не топал ногами. Видимо, увлекшись воспоминаниями, Скамов-младший пропустил появление старшего по званию, чем вызвал его гнев. Впрочем, увидев на боку у Мити кобуру, пуще прежнего интендант вздурился и принялся орать, что вольноперам револьверы не положены. Митя спокойно рассматривал его, как биолог редкий экземпляр козявки и от этого взгляда, без тени испуга или почтения, подполковник сатанел еще больше.

Лебедев появился из дверей министерства очень вовремя и спас положение. Он буквально двумя словами угомонил раскипятившегося вояку, клятвенно пообещал, что револьвер изымут, подхватил Митю и скрылся с ним в ближайшей улочке.

***

Миссия Болдырева двигалась вместе с колонной болгарских войск под дождем, вернее, в холодной липкой мороси, которую изредка разгонял ветер.

Муравейник из людей и телег, растягиваясь и сжимаясь, медленно выползал из густого тумана и обратно пропадал в его вате без шума, криков, ржания лошадей, даже телеги обоза, казалось, двигались беззвучно. Только время от времени с востока долетали редкие пушечные выстрелы, но тоже так тихо и глухо, будто рвется истлевшая ткань.

Но вот вдоль бредущих людей и повозок пролетела команда и все мигом изменилось — фигуры в шинелях разбрелись по сторонам дороги, кто прилег на траву, успев подложить ранец под голову, кто потащил хворост из кустов. Еще пара минут — и от головы до хвоста колонны разожгли несчетные костры; струи молочного дыма потекли вверх, смешиваясь с туманом. На дороге остались только редкие посыльные, все больше верхом, но проехал и бедолага на велосипеде, увязая в разбитой сапогами грязи.

Из мглы вынырнула большая группа всадников, видимо, из шедшей правее кавалерийской колонны. Сверкнули золотые погоны и полковник Лебедев, вглядевшись, негромко сказал:

— Господа, это начальник дивизии генерал Сираков.

Все, от Болдырева до последнего денщика, поднялись и встали в подобие строя — офицеры спереди, нижние чины позади.

Один из болгар развернул коня в их сторону и уже издалека громко спросил:

— Къде е бригадният командир?

Митя понял, что тот обознался, форма-то почти одна и та же, разве что болгары свои сабли носят на таком низком подвесе, что они волочатся по земле.

Недоразумение сразу же развеялось, стоило порученцу подъехать поближе и вот уже вслед за ним придвинулись офицеры штаба и Лавр Максимович приветствовал начдива. Среди его свиты Митя заметил и напыщенного интенданта, тот оглядел вольнопера, убедился в отсутствии револьвера, грозно хмыкнул, будто он тут самый главный, и пять минут спустя ускакал вслед за остальными.

Через полчаса на дороге зазвучали команды “Стани! Стани!”, войники с обочин собрались в подобие строя. И снова зашагали в промозглой сетке осеннего дождичка согнутые под ранцами фигуры, скользя сапогами и постолами-цервулями по грязи. Прежнего порядка уже не было, роты перемешались, несмотря на старания поручиков и подофицеров. “Трета рота!”, отчаянно кричали из тьмы, “Трета рота!” и ему отзывались “Там, по-далеч трета!”, и так вдоль всей колонны потерявшиеся в тумане искали своих.

Наутро бригада входила в населенный болгарами фракийский городок. При виде войск во всех церквях зазвонили колокола, полковые оркестры играли марш за маршем и вскоре вся эта плотная масса, грозная и веселая, щетиня примкнутые ножи, как их зовут болгары, вступила на неожиданно пустынные улицы.

Но по мере приближения к городской площади стал слышен громкий и беспорядочный гомон и вот уже начало колонны утонуло в людском море, видны остались только сверкающие на солнце штыки. Крики, приветствия, даже аплодисменты, общий подъем в такт военной музыке — солдаты шли радостно и так геройски топали ногами по булыжникам мостовой, что сами дивились своему молодечеству.

Жители забрасывали их цветами, досталось и Мите — стоило кому-то воскликнуть “Руснаки! Руснаки!”, как на повозки с русскими офицерами пролился целый красочный водопад. Совсем молоденькая девушка, с черными глазами и косами, бросилась прямо на Митю, протянула ему большой белый цветок, засмущалась и нырнула обратно в толпу.

Но город и обед позади, и снова войска месили густую и скользкую балканскую грязь, в которую ежеминутно падал то один, то другой солдат.

На византийском мостике, который не чинили, наверное, с постройки, треснули доски настила и артиллерийская повозка завалилась на бок. Тут же роем ее облепили солдаты, возница нахлестывал упавшую на колени лошадь, но железо перетянуло и упряжка сорвалась вниз, увлекая за собой трех или четырех человек.

— Дявол да го вземе! — ругнулся командир батареи, снял фуражку и торопливо перекрестился.

— Хороший фейерверкер… был, — объяснил он Лебедеву, перейдя на русский.

В деревню перед позициями у Одрина они вошли уже в темноте, оставив за спиной еще один холмик с деревянным крестом и белым цветком.

Там, впереди, за линией окопов горела другая деревня — без пламени, без искр, только в черной тьме южной ночи ослепительно сияли окна, как будто за ними давали бал.

Митя опустился на землю и вспомнил отцовскую присказку про балы, красавиц, лакеев, юнкеров… Иногда Михаил Дмитриевич говорил ее весело, иногда с презрением, но Митя терял ее смысл в несуразностях. Почему вальсы Шуберта, когда обычно играют Штрауса? И при чем там обычнейшая полусдобная булка, семь копеек за фунт? Впрочем, он быстро выбросил эти мысли из головы, важнее устроить ночлег.

Второй день атак на укрепления Одрина или Эдирне, как его зовут турки, принес небольшое продвижение вперед. Лебедев с Митей торчали на пригорке, невдалеке от штаба полка, укрываясь за огромным дубом. В крону изредка залетала шальная пуля, срезала листок, ветку или кусок коры и уносилась дальше, в тыл.

Впереди, метрах в ста залегли войники со смешными клетчатыми мешками вместо ранцев, их фуражки торчали над бруствером странной ломаной линией. Вот на поле рванули первые снаряды, вот затрещали пулеметы, за каждым пригорком коротко засверкали красным залпы невидимых батарей, сливаясь до неразличения в общем адском грохоте.

Веток и листьев падало все больше, но канонада, щелчки винтовочных выстрелов и даже гудение высоко в небе аэроплана не смогли поколебать спокойствия полковника Лебедева. Не боялся и Митя, напротив, в нем росло странное веселье, совсем как писал граф Толстой “Вот оно, началось! Страшно и весело!”

Утренний туман тем временем рассеялся, и турецкий форт больно огрызнулся огнем, взвились столбы разрывов, потом еще, еще и болгарские пулеметы подозрительно затихли.

— Давай-ка, братец, то есть Дмитрий Михайлович, — оторвался от бинокля Лебедев, — дуй в пулеметную команду, посмотри, что там наш сахалинский герой делает. Что-то не нравится мне эта заминка.

Митя рванул к пулеметчикам, бегом, не прямо, а позади пригорков. За ними в беспорядке грудились телеги бригадного обоза, чуть вдали белели палатки пехоты, в оврагах коноводы держали храпящих лошадей. Среди этого бедлама повозка, трюхавшая в тыл, сцепилась оглоблями и постромками с коляской, ехавшей навстречу. И теперь возчики, под крики того самого надутого интенданта, пытались разобрать эту головоломку.

Подполковник мазнул по Мите взглядом и снова принялся орать, но довольно быстро заткнулся и даже живо соскочил с коляски, как только со стороны громыхнул залп. Митя оторвался от зрелища, скакнул за повозку и повернул голову туда, откуда стреляли.

Из-за дальнего холма на тылы бригады накатывались цепи турецкой пехоты.

— Где ваш револьвер, вольноопределяющийся?

— Сдал по вашему приказанию, господин подполковник! — ответил Митя, имея вид лихой и придурковатый, насколько это возможно в скрюченном положении за телегой, а сам тем временем лихорадочно думал, что же делать.

Бежать к пулеметчикам? А если следом выскочит турецкая кавалерия? Или аскеры развернутся и ударят в спину передовым цепям войников?

Их надо задержать, хотя бы на несколько минут, пока болгары сообразят, вон, в лагере горнисты уже заиграли сбор, сейчас, сейчас…

Пистолет у него в кармане, конечно, лежал, но идти против винтовок с привычным браунингом это чистое самоубийство. Только пехотная цепь…

— Тук! Тук! На мен! — заорал он выученные болгарские команды, вскакивая за повозками.

Первыми к нему подошли возчики, успевшие достать свое оружие и даже примкнуть штыки, затем два коновода, еще возчики, обозные и прочий тыловой люд, но все с винтовками.

— На нож! — встал Митя в полный рост с браунингом.

— Вы сошли с ума! Немедленно отходить! — заверещал из-под повозки интендант.

В боевом кураже Митя сунул ему под нос пистолет:

— Я тебя сейчас пристрелю, суку! — разогнулся и снова закричал, — На нож! На нож!

Нестройная толпа двинулась навстречу туркам, стреляя на ходу

— Напред! Напред! — кричал Митя, не давая им остановится.

Слева упал возчик, Митя подхватил его винтовку и перешел на бег. Он пытался вспомнить штыковые приемы, которым учили его Муравский и Вельяминов, но почти мгновенно осознал, что это бесполезно, думать сейчас нельзя.

Болгары проломились через кусты, хрустя сухими ветками под ногами и с ревом понеслись навстречу аскерам. И когда до сшибки оставалось всего метров пятьдесят, сбоку проснулись пулеметы.

Из-за соседних пригорков следом за махавшими саблями офицерами повалили войники, турки развернулись и побежали.

— На нож! На нож!

***

От кляузы интенданта Митю спасла, если так можно выразится, холера.

Подцепил он ее, скорее всего, хлебнув сырой воды после удачной контратаки и уже через день его с другими страдальцами погрузили на лазаретную телегу и увезли в тыл. По счастливому случаю они успели как раз к отправке вагона с холерными больными в пловдивский госпиталь, так что ночевал он в палате с высокими окнами и на чистых простынях. Молодой организм переносил заразу лучше многих, кипяченой воды давали сколько хочешь, болгарские врачи и сестры относились к руснаку с подчеркнутым вниманием и вскоре перевели в офицерскую палату выздоравливающих.

Майор, капитан и два поручика поначалу отнеслись к появлению в их среде вольноопределяющегося свысока и с предубеждением. Но как только выяснилось, что Митя доктор химии и что в опасную минуту он увлек обозников в штыковую атаку, приняли в свой круг. Да и фамилия сыграла — “Димитр Михайлов Скамов? Звучи доста българско!”

— Два корпуса из Одессы на черноморское побережье Турции, под Константинополь, и Балканский полуостров будет очищен от турецкого владычества, — в очередной раз излагал свои стратегические соображения майор.

Бои во Фракии затихли на зиму, новостей для обсуждения приходило все меньше. Вот и спорили о перспективах по которому разу, вспоминали и прошлое. Болгаро-сербская война, многовековые обиды на других соседей, македонский котел, в котором уже лет двадцать шла непрерывная движуха с пальбой и взрывами — недаром ручные бомбы во всей Европе именовались “македонками”.

Под эти разговоры Митя печально думал, что даже в просвещенном ХХ веке, на пути неудержимого прогресса, когда человек обуздал электричество, синтезировал новые вещества, поднялся в воздух — даже в такое время, в благодатнейших балканских краях, никак не получается найти другой способ совместного существования нескольких народов, кроме массовой взаимной резни.

Глава 13

Весна 1913

Черт, как давно я не занимался показухой! Нет, не очковтиранием, а честной выставкой достижений народного хозяйства, с правильной подачей, со всеми положенными аттракционами, с песнями и плясками.

Готовили мы ее недели две, как только пришло подтверждение, что на закладку первого камня плотины водохранилища прибудет Столыпин. Вырвался он буквально чудом: по всей стране гремели торжества в честь 300-летия дома Романовых и он, как лицо до предела официальное, обязательно осенял своим присутствием многочисленные мероприятия. Но московское начальство, и церковные иерархи и аз, многогрешный, насели скопом и уломали.

Подготовку мы начали с субботника, когда чуть ли не всем уездом навели порядок на свежепостроенной дороге от Можайска до Михайловского, как назвали агрогород. С некоторым подтекстом, типа в честь основателя династии. Правда, грамотные социалисты посмеивались, что скорее в честь Михаила Бакунина, автора концепции “вольных ассоциаций трудящихся” и “федерации общин”. Но Михайловская церковь с приделами во имя Филарета Милостивого и Романа Сладкопевца, вставшая посреди агрогорода, сомнений не оставляла. Всяк, мало-мальски знакомый с историей, легко читал в ней имена Михаила Романова и его отца, патриарха Филарета. Митрополиты-архимандриты намеренный подхалимаж оценили, тут же записали строительство церкви в заслугу себе лично, зато поддержали наше приглашение премьер-министра “на открытие”.

Закладка не обошлась без положенных речей и молебна, живо напомнив мне аналогичные мероприятия позднего СССР. “Коротенечко, минут на сорок”, выступили от уезда, губернии, Москвы, Центросоюза, потом приняли повышенные обязательства, в смысле, постояли с серьезными лицами, пока можайский епископ Василий, он же временноуправляющий Московской епархией, гудел положенные словеса и махал кадилом при содействии местного священства.

Потом по свеженьким мосткам, еще пахшим смолой, премьер-министр проследовал к месту закладки камня, где лично бросил в аккуратный шурф пару лопат щебня под руководством инженера Графтио.

Вот его появление никакой случайности не подразумевало, как только встала задача строительства плотины и электростанции, я сразу вспомнил про Генриха Осиповича и пригласил его возглавить проект. Ему как раз зарубили Волховстрой, и он взялся за хоть и меньшее по размаху, зато надежное дело.

А строительством линии электропередачи от плотины до агрогорода ведал Глеб Кржижановский, большевик-большевец, лично знакомый мне по организации “практиков”, ну и заведующий московской кабельной сетью до кучи. Впрочем, Генрих и Глеб поначалу отнекивались и кивали на более опытного Роберта Класона. Но тот возводил большую торфяную станцию в поселке Электропередача, совсем рядом с Орехово-Зуево, и от стройки на другом краю губернии отказался.

Собственно разбивку и трассировку, да и кое-какие земляные работы мы начали еще осенью, просто закладку первого камня запланировали как событие символическое, приманку для Столыпина.

В конце концов, он что, земли и лопаты никогда не видел? Так что первый камень — лишь предлог.

Премьер приехал как надо: с новым адъютантом — поджарым офицером с внимательным взглядом, не чета прежнему лопуху, — и с четырьмя охранниками, среди которых я с удовольствием увидел старых знакомцев. И даже такая охрана, кустарная с точки зрения XXI века, свое дело уже сделала как минимум дважды — одного террориста свинтили с браунингом в Киеве, трех других завалили наглухо в Гельсингфорсе. Но, как мне кажется, это еще не конец и я советовал ребятам бдеть неусыпно, если боевиков “слева” худо-бедно поуменьшилось, то бог весть что на уме у правых.

Тем более, что именно правые в основном и оппонировали Столыпину в Думе. Трудовые фракции моими стараниями его не слишком кусали, им-то я постарался объяснить, что политика Петра Аркадьевича ведет как раз к революции, вот и не надо ему мешать. Да и при дворе реформатора не слишком жаловали, скорее, наоборот, особенно за удаление из Петербурга нескольких “старцев”, включая Гришку Распутина. Впрочем, свято место пусто не бывает и сейчас при августейшем семействе подвизался странник и юродивый Вася Босоногий, одно счастье, что он человек без амбиций, чистый молитвенник.

— Ну что же, Михаил Дмитриевич, пора и честь знать, — попытался откланяться Столыпин.

— Как, а разве вы не хотите увидеть агрогород? — деланно изумился я.

И все московское начальство, включая губернатора Джунковского и городского голову Гучкова, а также начальство уездное и епархиальное, синхронно сделало удивленные рожи — ну так недаром их настропалили заранее.

— Да сколько времени уйдет туда добираться!

— Минут через двадцать будем на месте. У нас тут десяток автомобилей, сейчас вызовем еще из артельного гаража и доедем.

— Да, Ваше высокопревосходительство, домчим мигом, — бросились поддакивать Джунковский, Гучков, фон Мекк и другие счастливые обладатели АМО-007.

И если Николай Иванович и Николай Карлович свои автомобили купили на кровные, то губернатору его презентовали в ходе рекламной акции. Как и Столыпину, кстати — в Питер сразу ушло шесть ноль-ноль-седьмых, два премьеру и четыре в императорский гараж.

Дождавшись не слишком уверенного кивка Столыпина, я сделал несколько шагов к своей машине и хлопнул по спине ждавшего возле багажника парня:

— Валера, пришло твое время!

Вот тут и началась показуха.

Техник выдернул из машины два больших чемодана, выдвинул из них ножки, закрепил, открыл, повесил антенну на выдвижные штыри, соединил провода и через пару-тройку минут весело застучал телеграфным ключом. Еще через минуту дрогнул самописец и на ленту посыпались точки и тире.

— Выезжают четыре автомобиля и два грузовика.

— Это что, телеграфный аппарат? — удивленно спросил Петр Аркадьевич.

— Да, новейшая модель, портативная установка “Норд-М12”, производства Общества беспроволочных телеграфов и телефонов, — сдержанно ответил я, хотя распирало ужасно.

Еще бы, через полгода Папалекси клялся запустить “Норд-М13” с голосовой связью и на лампах!

— И какова дальность? — блеснул познаниями премьер-министр.

— До пятидесяти верст.

— Однако, господа!

Все немедленно выразили полное согласие с мнением вышестоящего.

Наш с Валерой рассказ о возможностях станции прервали веселые звуки матчиша, которые исторг клаксон головного автомобиля с надписью “Можайский союз молочных артелей” по борту. На нем же шкодливая рука местного живописца изобразила корову, на мой взгляд более похожую на антилопу.

Вокруг авто вскипела веселая суматоха, рассаживали строго по чинам и званиям, но в целом справились. Владыка Василий украдкой перекрестил керосинку на колесах и только после этого грузно уселся на заднем сиденьи.

Через пятнадцать минут мы въехали в деревенскую идиллию.

Строительство агрогорода шло уже полгода, начали его как раз с дороги, главной артерии по которой поступали материалы и техника, и за это время она несколько утратила чистоту и новизну. На субботнике ее разровняли до гладкости, насколько это возможно со щебеночным шоссе, вычистили канавы от строительного мусора, подкрасили мостики и даже побелили верстовые столбики.

Понемногу отселяли и переносили деревни, попавшие в будущую зону затопления, для них поточным методом строили щитовые домики по отработанному проекту, со всеми возможными усовершенствованиями, включая теплые сортиры. Законченные дома тоже покрасили и теперь агрогородок радовал глаз свежими оттенками синего, зеленого и фиолетового.

Никифор Рюмкин, из тех, первых еще артельщиков-кузякинцев, видом типового домика остался недоволен, но поступил куда как конструктивно — убедил правление, собрал мастеров-резчиков и они сейчас гнали комплекты наличников, коньков на крышу и перилец для крылечек. Первые, крашеные в белый цвет, только-только начали приколачивать к домам. Вася Баландин убивался, что до прибытия начальства никак не успеть, но успокоился, после того, как я сказал, что это и хорошо, пусть видят, что работа идет.

Вася, то бишь Василий Степанович, председатель уездного союза молочных артелей, идеей показухи проникся на все сто и свое взял на другом, привез из Можайска всех тамошних парикмахеров, а уж они за пару часов подстригли волосы и подровняли бороды всему населению. Ну а поскольку в честь столь знаменательного события все надели лучшие одежды, то вместо русских баб и мужиков мы получили чинную толпу благообразных пейзан. Я уж думал, что это чересчур, но ничего, прокатило, гости таращились, открывали рты, даром что пальцами не тыкали, а фон Мекк и Графтио, наблюдавшие весь процесс подготовки с самого начала, хихикали про себя.

Вся орава выгрузилась на главной и единственной площади агрогородка, где у домика правления застыла в ожидании группа с хлебом-солью. Ай, Вася, ай, молодец, все как надо сделал, рашен деревяшен, я-то про хлеб-соль и забыл!

Столыпин и владыка чинно отломили по кусочку каравая, макнули в соль, поклонились и тут грянули колокола церкви. Епископ Василий перекрестился, весьма благодушно выразил удовольствие и выдал встречающим руку для лобызания. Вася, как главный среди принимающих, приложился с видом “А куда деваться?”.

— А покажите телеграмму, что вы передали от плотины? — пока там подходили за пастырским благословением, спросил Столыпин.

Ага, решил проверить, не подстроено ли. Не вопрос! Мы проследовали в правление, где в одной из комнат Валерин напарник снял с аппарата свежую ленту, адъютант подскочил и перевел морзянку на человеческий язык — текст совпал.

— Михаил Дмитриевич, где вы таких лихих шоферов набрали? — уже менее настороженно продолжил расспросы премьер. — Я смотрю, едут, не отстают, ровненько так, уж на что у меня шофер опытный…

— Так здешние ребята, — я показал на стоявшего у авто высокого белобрысого парня. — Вот, Петр Аркадьевич, это сын здешнего главы Василия Баландина, чуть дальше Семен Рюмкин, ну и другие, всем лет по восемнадцать-двадцать.

— И что, так ловко научились? — изумился высокий гость.

— Так машина простая, надежная и удобная в управлении, за месяц освоить вполне можно.

И это я еще приврал, чтобы не пугать, рекордсмен наш Паша Петров уверенно рулил уже через десять дней.

— Да, что надежная я уже понял. Раньше недели не проходило, чтобы из гаража не доложили о поломке.

— Наши тоже ломаются, зато их ремонтировать быстрее и проще. А на следующий год мы хотим в больших городах такие отделения АМО открыть, чтобы каждый владелец мог там помощь и совет получить. Ну и чинить за деньги, если кто сам не желает.

А также заправлять, менять масло, продавать запчасти да и сами машины, короче, познакомить мир с концепцией станции технического обслуживания.

Чуть подальше, в одной из улочек мужики в парадных плисовых жилетках и начищенных сапогах приколачивали наличники к очередному домику. Увидев эдакую несообразность, губернатор Джунковский не преминул негромко, но скептически процедить:

— Потемкинская деревня…

— Владимир Федорович, так подойдите и пощупайте! Все живое, люди заселяются, ферма работает.

— И приход богатый, радеют о вере православной, — прогудел епископ, — храм какой отстроили, душа радуется! И в Союзе русского народа состоят.

Губернатор только возвел очи горе.

Хотя так оно и было, членство в СРН давало артелям индульгенцию от лишнего внимания властей. Вступить-то они вступили, да только “партийную работу” вели все больше эсеровскую, а не черносотенную. Бывало, приедет полицейский урядник, становой пристав или даже уездный исправник, проверит библиотеку да классы, а там в первую голову дозволенные цензурой журнал “Русский кооператор” и газета “Артель”, а поверх них толстым слоем “Русское знамя”, “Вестник Союза русского народа”, “Колокол” да “Прямой путь”. И мужики такие, за веру-царя-отечество, готовые рвать жидков и сицилистов. А как уедет — весь национал-патриотический треш исчезает, а вместо него появляется и политэкономия, и книжечки предосудительного содержания, и газета “Правда”.

Баландин тем временем от первоначального смущения совсем оправился и действовал по заранее разработанному сценарию, тащил Столыпина на молочную ферму только что не за рукав. Прямо хоть картину с них пиши “Визит товарища Л.И.Брежнева в колхоз-миллионер имени 20-летия без урожая”. За ними валила толпа гостей, разбавленная “артельными” френчами агрономов, зоотехников и просто кооператоров.

Ферму на центральной усадьбе построили маленькую, экспериментальную, на полсотни коров — ученым-петровцам как площадку для опытов, да сельхозучилищу для практических занятий.

Зато с доильными аппаратами.

За пятнадцать лет возни с патентами я худо-бедно наблатыкался в изобретательстве и порой мог предложить и по мелочам. Вот мы и склепали на основе американских образцов практически полноценный доильный аппарат, даже несколько. Отрабатывали мы доилку на конструкции с ножным приводом (ага, типа насоса-”лягушки” пляжного, проще некуда), а показывать собрались уже с электрическим. Так это же целая история, как оказалось — привезти генератор, прокинуть провода, подключить к насосу…

— На корпусной раме, как вы видите, смонтирован сам аппарат — насос, пульсатор, бидон для сбора молока… — выпускника сельхозакадемии несло и он разливался соловьем.

Собравшиеся глубокомысленно кивали.

— … шланги для подачи молока и воздуха идут к четырем доильным стаканам. Стаканы двойные, внешний корпус из алюминия с резиновыми манжетами, один из которых соединен с подсосковой камерой, а другой — с камерой между стенками для создания пульсаций вакуума…

Лица слушателей понемногу начали вытягиваться, и заметивший это Баландин прервал оратора и перевел с технического на русский:

— Проще говоря, будто теленок сосет.

Я облегченно вздохнул, а то на радостях замучали бы гостей терминами.

Приступили к показу. Ножные аппараты отработали на отлично: тугие струи булькали в шлангах и плескали в бидоны, пахло парным молоком… А вот гвоздь программы подвел, после поворота рубильника электронасос встал и ни с места. Парень-дояр, кумачово-красный от смущения, возился с подключением, время от времени бросая отчаянные взгляды на старших…

— Да, — скептически протянул Столыпин, — пожалуй, крестьянам рано такую технику.

И тут взвился Баландин.

— Парень всего три дня, как аппарат увидел!

— Ну а что ж вы механика заранее не подготовили?

— Подготовили! — дерзко глядя премьеру в глаза набычился Вася. — Да вот пять дней как его в рекруты забрили!

— А ведь серьезное дело, Петр Аркадьевич, — поспешил я увести внимание в сторону, не дожидаясь начальственного гнева, — вот случись мобилизация, так грести будут всех без разбора.

— Мобилизации подлежат все, годные по возрасту и здоровью, за вычетом льготных.

— Именно что “все”. Только вот пахаря или ткача заменить несложно, а если забреют мастеров-оружейников с военных заводов?

“Большая война” — мелькнуло понимание в глазах у Столыпина.

“Она самая” — так же молча ответил я.

— Представьте свои соображения.

Непременно, только не свои, а профсоюзов, они лучше понимают. Но авторство пока раскрывать не будем, побаиваются наверху таких авторов.

Осмотр закончился, и уже под самый конец Джунковский предложил:

— А что если устроить в Москве эдакую выставку, кустарной продукции и сельского хозяйства?

Сразу видно, опытный бюрократ, сечет фишку. Кустари и кооператоры вперед поросячьего визга сами все приволокут, а ему только землю выделить да потом купоны стричь. Впрочем, идея хорошая, ВСХВ создать лет на двадцать пять раньше, распространять наш полезный опыт, бог с ними, с карьерными амбициями губернатора. Так что я всячески поддержал.

От обеда ввиду недостатка времени премьер отказался. Провожали нас под гармошку, но я так думаю, что когда машина Столыпина отъехала, хозяева выдохнули и перекрестились. И тут я чуть не поседел — гармонист заиграл Ievan Polkka, ту самую, “як-цуп-цоп”. В голове заметались панические мысли “Кто? Откуда? Еще один?”

Видимо, лицо перекосило слишком заметно, так что Василий Степанович уставился на меня с недоумением.

— Вася, — слабым голосом спросил я, — а что это он играет?

— Так “гусачка”, — недоуменно сообщил Баландин.

— Какого еще гусачка?

— Смоленского, старая плясовая такая, наши в Гжатске переняли.

Я выдохнул, утер холодный пот и принялся рассаживать гостей по машинам. На мою долю выпало отвезти до Можайска самого епископа Василия. Их преосвященство опять перекрестил самобеглую повозку и, тяжело сопя, уместил афедрон на заднее сиденье. Туда же сел сопровождающий иерея служка или монашек, еще один чернорясник, по виду секретарь, устроился спереди. Я завел двигатель и краем глаза засек в зеркале заднего вида, что перекрестили и меня.

Машина тронулась, владыка вцепился в ручки.

— Не бойтесь, ваше преосвященство! Автомобиль надежный, дорога хорошая, ровная.

— Не люблю я этих новых штучек… Это вам, молодежи, подавай что помоднее.

— Да какая же я молодежь? Вот вам сколько лет?

— Пятьдесят восемь.

— А мне пятьдесят четыре.

На самом-то деле шестьдесят пять, это по легенде мне на одиннадцать лет меньше, а выгляжу я, оказывается, еще моложе. Епископ вытаращился на меня в зеркальце, но промолчал. А что тут скажешь? Прямо-таки архетипичный поп: лишнего веса на двоих, одышка, бородища… Еще пара лет такого нездорового образа жизни и привет.

— Мне о вас Владимир Андреевич Грингмут, царствие ему небесное, — тут все три клирика перекрестились, — хорошо отзывался. Но, правда, говорил, что вы сионист.

— Да, я помогаю евреям переезжать в Палестину.

— Христианин, русский и помогаете жидам?

— Ну помогал же немец Грингмут русским, — я рулил по хорошей дороге и поглядывал в зеркальце на оппонента.

— Он верный сын матери нашей, православной церкви!

Похулиганить, что ли… Обратить на черносотенцев их же методу, зачислявшую всех неугодных в евреи…

— Да эти ваши верные сыны… Грингмут и Булацель немцы, Большакова давеча сектантом объявили, Труфанова расстригли, Трегубов вообще неизвестно кто… Копнешь — так иудеем оказаться может.

Временноуправляющий Московской епархией от такого наезда не сразу нашелся, что сказать, а я ковал железо дальше:

— И очень даже запросто. Жил, скажем, какой-нибудь Пуримкевич, в честь еврейского Пурима, пришел в управу, дал денег — так мол и так, черточку у “ша” мне недописали, писарь, шельмец, чернила экономил, превратил в “мыслете”, а так-то я Пуришкевич. И все, вот вам новый православный.

— Пуришкевич — жид???

— Что вы, — деланно удивился я, — так, для примера фамилию взял.

Но всей невербалкой усиленно показывал что да, Пуришкевич еврей. Не знаю, как там владыка, а вот на секретаря с монашком это впечатление произвело. Пойдет слушок, пойдет. Ничего, пусть черносотенцы на своей шкуре попробуют.

— И вы поэтому договорились с Грингмутом?

Интересно у людей мысль работает. То есть, если Грингмут не еврей, то с ним договориться нельзя? Смех один.

— Я считаю, что всякое явление не просто так. Вот и Союз русского народа на что-нибудь полезен. Консерваторы обществу нужны, но в меру, как и прогрессисты. Вроде как тормоз в автомобиле, — я похлопал по рукоятке ручника.

Эх, хулиганить так хулиганить!

Я прибавил газу.

— Вот смотрите, мы едем, тормоз отключен. А знаете, что будет, если включить его на ходу?

На пустой дороге я крутанул руль влево и одновременно дернул ручник. Машину занесло.

И как только ее развернуло на сто восемьдесят градусов, я добавл газа, отпустил руль и тормоз.

— И вот мы всем обществом едем назад, к древлему благочестию и петровским фузеям.

Я мирно рулил в сторону агрогорода, справа сидел побелевший секретарь, а сзади слышалось “свят-свят-свят”. Надеюсь, они хотя бы не обосрались.

Глава 14

Весна 1913

— Так-с, господа, про нас пишут. “Петербургский листок”, — Сергей Рябушинский встряхнул газету и принялся со вкусом зачитывать статью:

Вчера под Высочайшим покровительством открылась в Михайловском манеже 4-я международная автомобильная выставка. Открыл выставку премьер-министр Столыпин, который в заключение своей речи провозгласил здравицу за Государя Императора. После парадного гимна, исполненного оркестром, говорили речи вице-президенты автомобильного общества князь Оболенский и флигель-адъютант Свечин. Последний сказал речь на французском языке. Затем было приступлено к осмотру экспонатов. На выставке присутствовали министр морской Григорович, военный Сухомлинов, торговли и промышленности Тимашев и почти весь дипломатический корпус. На выставке принимают участие сто восемьдесят девять фирм, из них шестьдесят принадлежит Германии, затем идет Франция, Англия, Бельгия и т. д.

— А где же про нас? — спросил его брат Степан.

Сергей Павлович сделал успокаивающий жест и продолжил:

Наибольшей оригинальностью отличалась экспозиция Автомобильного Московского общества Нобеля и Рябушинских. Уже на входе посетителей встречал устроенный на подиуме автомобиль полицейской службы, вызывая дрожь восхищения не только движением на зрителя, но и миганием стробоскопического фонаря и звуками сирены.

Это да. Никто до сего дня машины на наклонных пандусах не демонстрировал, а мы поставили полицей-мобиль прямо у входа, будто он с горки катится.

Дальнейшие ожидания зрителей были блестяще удовлетворены. Сияющий лаком и бронзой пожарный автомобиль, ряд повозок военного и сельскохозяйственного назначения были с большой выдумкой размещены рядом с поясняющими их устройство плакатами.

Фотографический фон, диорама и ярко подсвеченные электрическими лучами авто создавали иллюзию присутствия на городской улице, вплоть до афишной тумбы и манекенов шоффэров, что вызывало взрывы восторга у многочисленных посетителей.

— Ммм, так, дальше общие рассуждения, вот еще.

Московское общество поставило на первую очередь разрешение задач, имеющих государственное значение. А именно, создания возможно исчерпывающего современный прогресс наличия машин специального назначения для многих областей государственной и экономической жизни страны. Самое серьёзное внимание АМО уделяет машинам, предназначенным к обслуживанию современной армии.

Сергей закрыл разворот и оглядел внимавших ему компаньонов.

— Ну-с, еще в нескольких газетах примерно то же самое. Это триумф, господа.

Да ну, какой триумф, всего лишь привычная для моего времени работа с прессой — каждому репортеру в павильоне АМО вручали пресс-релиз с описанием машин, пачку заранее отпечатанных фотографий и мелкие презенты. А шестерым наиболее понятливым перепала от меня небольшая мзда, что и стало главной причиной появления такой откровенной “джинсы” сразу в нескольких изданиях.

А триумф произошел на следующий день, правда, его чуть не обломали.

Коллеги-конкуренты — кто точно не знаю, на расследование времени не было, — подослали ночью трех ухарей попортить нам жизнь, вернее, экспонаты. Но отлично сработали сторожа Жилищного общества, которых я привлек вопреки мнению совладельцев, а оно вона как. И утром я партнерам потыкал — рассчитывать на корпоративную солидарность автомобилистов там, где речь о деньгах? Не советую, граждане… мнэ-э… не советую. Съедят.

Но настал второй день и принес мне второй орден. И что характерно, опять за транспорт. Такими темпами, глядишь, лет через пятьдесят в полные кавалеры выйду.

Подготовка выставки началась полгода назад с того, что московские “мотористы” во главе с князем Щербатовым, попросту вывернули собственников АМО наизнанку. А как же, такой шанс утереть нос питерским — машина! российская!! сделано в Москве!!!

Да еще какая машина. За последние полгода от Форда приезжали трижды и, похоже, мы с американцами если не консорциум, то партнерство создадим, так им наша разработка понравилась. Ну а выставочные образцы сто пудов будут впереди планеты всей, уж я постарался, одни электродворники да сигналы поворота и стопа чего стоят.

Для начала мы агентурным путем (ну да, через Медведника) выяснили, что медали будут давать только за грузовики и специальную технику. Легковушка наша АМО-007 и так еще лет пять будет вне конкуренции, пока остальные не допрут, что это и есть наиболее перспективное направление и не начнут копировать. А вот грузовую платформу мы к выставке доработали, ну и скрестили с остальными нашими достижениями, коих оказалось столько, что потребовалась отдельная экспозиция.

На такую ораву участников со всего мира площадей Михайловского манежа никак не хватало, пришлось строить дополнительные павильоны. Нам организаторы предложили от щедрот двести квадратных аршин, то бишь сто новомодных французских квадратных метров. Ну и как мы влезем, с десятком автомобилей? Короче, силами Строительного общества отгрохали отдельный зал и развернулись во всю ширь, а я вложил в оформление все, что помнил по выставкам, в особенности автомобильным.

“АМО-Полиция” на наклонном пандусе у входа сразу же производил шоковое впечатление, чуть до конфуза не дошло, государя-императора без малого кондратий обнял. Потому как нехрен отвлекаться на то, что тебе сзади нашептывают, когда входишь на экспозицию отечественного инновационного производителя.

А как повернулся, как увидел, что на него с горки… но, надо сказать, мускул не дрогнул, только глаза выпучились, да и то, кто это заметил? Ну я, ну еще пара человек — считай, что и не случилось ничего, а клиент уже тепленький, тут-то мы и оттянулись во весь рост. К нам он попал далеко не сразу, а пока они там экспозиции зарубежных гостей рассматривали, мы последний лоск навели и встретили ихнее величество и сопровождающих его лиц во всеоружии.

На фоне золотого шитья придворных мундиров, аксельбантов-орденов-эполет генералов полковничий китель Николая с одиноким крестиком Св. Георгия смотрелся неубедительно. “И на груди его могучей одна медаль висела кучей”, ага. Но короля играет свита и с этим тут все в порядке, все прям на цырлах вокруг носились.

Сперва все поцокали на полицейскую машину — в раскраске, с гербами, полосами и фарой-искателем, потом на пожарную, следом — на грузовик АМО-200. Двести это грузоподъемность в пудах, пайщики вообще требовали показать АМО-300, но я уперся, пятитонка у нас сыровата пока, а трехтонка — самый цимес. Да и сменные кузова только под него сделаны.

Вот эта концепция и произвела настоящий фурор, так-то пока каждую спецмашину клепают по отдельности, а у нас — единая база и стандарт посадочных мест. И на эти места куча вариантов: молоковоз, линейка, продуктовый фургон, прожекторная установка, зенитные пулеметы, ремонтная летучка, самосвал… Хотел я еще автокран, но это же все равно что вторую машину разрабатывать, никак не успеть.

И в качестве вишенки… нет, вишенка это маловато. В качестве ананаса на торте — кунг.

С радиостанцией. Нашей, разумеется, “Норд-Т13”, с микрофоном и наушниками. Генералы вокруг него даром что не прыгали, еще бы, триста верст дальность морзянкой и сто — голосом, питание от блока батарей и генератора, что прямо к мотору подключен.

И еще экспонат — автомобиль в разрезе, не на картинке, а настоящий уполовинили, вся начинка видна. И что к любому агрегату имеется простой и легкий доступ, а не как нынче принято “всобачим куда попало, а юзеры пусть расхлебывают”. И у многих машин, если приспичит добраться до магнето или там карбюратора, приходится чуть ли не двигатель снимать. А мы упирали на удобство и ремонтопригодность, особо педалируя, что обычного солдата можно за пару месяцев выучить, и желаемого добились — чин с императорскими вензелями на погонах и десятком висюлек на груди заявил, что это невозможно.

— Предлагаю пари, за десять минут солдаты разберут и соберут наш автомобиль у вас на глазах.

— Каков заклад?

— Десять империалов?

— Принимаю!

Коли начал заниматься показухой, остановиться трудно. Когда мы только приступили к подготовке, я вспомнил про видео, в котором джип-виллис раскидывают и собирают за три минуты. И загорелся сделать что-то подобное. Коллеги-инженеры наморщили лоб, месячишко поковырялись, кое-какие детали заменили, собрали на живую нитку — завестись может и даже метров сто проедет, а больше нам и не надо.

Месяц тому назад, сразу как начали возводить павильон, Болдырев свел меня с командиром второго батальона Новочеркасского полка, единственного не гвардейского в Питере. И к нам прикомандировали шестерых орлов во главе с унтером. Вот весь этот месяц они и тренировались.

Правда, о трех минутах и речи не шло, даже о пяти, десять и все тут. Но на общем мировом фоне, когда одно колесо те же пять минут снимают, и это космическая скорость.

Нижние чины выкатили военную версию АМО-007, эдакий прото-”виллис”, без дверей, с одной фарой и упрощенный до предела. Завели, чтобы у зрителей сомнений не осталось, выключили, построились, пожирая глазами императора…

— Засекайте время, господа. Ваше Величество, не соблаговолите подать команду?

Николай всемилостивейше кивнул, поднял руку и отмахнуть соизволил.

Взревел унтер, солдатики начали отрепетированный балет — скидывали крышки, снимали навеску, откручивали колеса под “ать-два” командира. Прямо как пираньи авто обгладывали, вот уже четверо подсунули в петли два лома и сняли движок… А я подумал, что в парадном расчете еще одного человека не хватает — царю-батюшке и свите челюсти с пола подбирать.

— Команда разборку автомобиля закончила! — гаркнул бравый усач.

— Четыре минуты пятьдесят три секунды… — ошеломленно выговорил флигель-адъютант.

— Потрясающе, господа! — вступил государь-император.

— Да, да! Великолепно! Изумительная скорость! Обычные солдаты! Феноменально! — взорвалась комментариями свита.

Обратно собрали столь же ловко (я мысленно перекрестился, когда пяхота чуть не уронила лом на августейшую ногу), завели авто и назначенный водителем укатил на нем за угол. Пока шло шоу, по знаку Николая из задних рядов к нему пробился офицер с саквояжем наград, а как только все закончилось, на нас, кроме аплодисментов, пролился дождь монарших милостей.

Каждому из нижних чинов перепали серебряные часы с императорским вензелем, их командиру, полковнику Буковскому — очередной орден, хотя он вообще ни сном, ни духом и даже не присутствовал. По “владимиру” досталось Рябушинским и Нобелю, по “станиславу” — Меллеру, и даже парочке инженеров. Я на всякий случай сховался подальше, а то шепнет царю начальник охраны, что я опасный социалист и вместо наград будут всем облом. Но компаньоны не подвели, выдернули и представили под царские очи и хлопнулась мне “анна” третьей степени. Ну и звание “поставщик двора” на АМО.

— Служу России, Ваше Величество, — ответил я, хотя адски хотелось брякнуть “Служу Советскому Союзу!”

Николай принял это от американца как должное и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Блиндированный автомобиль на этой основе можно сделать?

Могем, и “Мурку” тоже могем.

— Да, Ваше Величество. Через месяц будут закончены испытания нового семидесятисильного двигателя, под него создается каркасная рама с возможностью навески брони. И будет ли нам позволено преподнести небольшой подарок для цесаревича?

Сзади мне подали длинную расписную коробку с двумя стенками из прозрачного целлулоида, под которыми на деревянной подставке стояли в ряд все наши автомобили — легковая, пожарная, санитарная и так далее. Мы долго ломали голову, что делать с презентом и случайно нашли мастера с поистине золотыми руками. Русский умелец создал масштабные модельки — у них крутились колеса, открывались двери и капоты, так что для мальчика девяти лет это просто отличный подарок.

Адъютант принял коробку, а величество удостоило меня рукопожатием со спасибом. Руку теперь не мыть, что ли? Знавал я одного монархиста в XXI веке (откуда он такой взялся, не знаю — наверное, самозародился при СССР, как гомункулус), так он не то, что руку не мыть, он прямо тут от счастья и помер бы.

Рябушинские с Меллером после ухода свиты только по потолку не бегали, да и куда более флегматичный Нобель с трудом сдерживался — завтра велено явиться на подписание контракта на первые сто грузовиков для военного ведомства. То ли еще будет, господа, а вы не верили, не желали тратиться на “выкрутасы” вроде моделек и пандусов, все за свои делал.

И никто после столь удачного выступления компенсировать не предложил. Нет, не жалко — знал, на что шел, хорошие они люди, но буржуи. Так сказать, дружба дружбой, а табачок врозь. Опять же, пари выиграл, малость отбил расходы. Да и работаю я не на прибыль, у меня другие цели — знали бы они, сколько разной нелегальщины мы затащили в Питер под прикрытием выставки…

— Я слышал, ордена обмывать положено, — рассматривая ногти заявил посетивший нас вечером Болдырев.

И Рябушинские увлекли всех в ресторан.

***

Интересно, ленту ордена Ленина делали с ленты ордена Святой Анны? Один-в-один, правда, у советской награды не одна, а две золотистые полоски по краю. Я приложил орден к груди и полюбовался на отражение.

А ведь я уже совсем седой, и голова, и борода. Жаль, кличка уже занята, да и по правилам конспирации не положено давать такую, чтобы указывала на реальные приметы человека. Я еще немного покрасовался перед зеркалом, а потом убрал колодку с крестиком в коробочку. Хорош играться, ехать пора.

— Митя!

— Я готов.

Митя после холеры приехал исхудавший, в чем только душа держалась, одни глаза и шея в воротнике как пестик в колоколе. Но ничего, подкормили, Терентий его погонял — лыжи, тренажеры, лошади, — уже можно смотреть без слез. Как говорят, были бы кости, а мясо нарастет.

А вот морально война на Митю подействовала тяжело. Вся эта тягучая рутина, когда войска тащатся невесть куда, потом невесть сколько сидят в окопах, потом невесть за что умирают…

К тому же, не выгорело и у Болдырева, который с Лебедевым пытался подсунуть союзникам “кость” в виде Албании, чтобы отвлечь греков и сербов от Болгарии. Но за Албанию играла Австро-Венгрия, а ей очень нужно иноверное государство посреди славян и греков. Да и союзнички-французы не могли допустить, чтобы лелеемый русскими Балканский союз сохранился и укрепился.

С другой стороны, если бы задумка Болдырева сыграла, ничем иным, кроме этнических чисток и массовых депортаций мусульман, это завершиться не могло. А уж как на Балканах эти чистки проводили во вроде бы цивилизованном конце ХХ века, я помнил. И это при наличии каких-никаких ограничителей вроде ООН, решений Нюрнбергского трибунала, Евросоюза, НАТО и ты ды. Что уж про нынешнее время говорить…

Так что все шло по тому же пути на те же грабли. Нас это коснулось краешком — с окончательным переходом островов под власть Греции накрылась Первая пулеметная школа имени Критского пролетариата. Где теперь пулеметчиков готовить — бог весть, не в Македонии же, больно там стремно. Тем более, что до мировой войны осталось всего ничего, и три сотни боевиков сейчас добровольцами в разных армиях на Балканах и парочка даже командовала партизанскими отрядами в той же Македонии. Народные герои Югославии, ага.

Пока я заводил автомобиль, а Митя грузил подарки, вышла Наталья и у меня который раз при взгляде на нее дрогнуло сердце. Роды не испортили ее фигуру, а голубые глаза сияли так же ярко и я снова подумал, что не многовато ли вам счастья, господин инженер?

За руль сел Терентий — делегация дома Скамовых состояла из двух докторов, почетного инженера и лаборанта. А вот Ираида ехать отказалась наотрез, смущаясь столь высокообразованного общества. Жаль, нет здесь высшего кулинарного института, сделали бы из нее доктора гастрономических наук.

Докатили быстро, разве что в машине на солнце жарковато — стеклоподъемник я, конечно, запатентовал, но сделать его пока не сделали, только поворотные форточки. Изобрести, что ли, люк в крыше…

Сегодня у нас ужин в кругу ученых, практически симпозиум в первоначальном смысле слова. Петр Николаевич Лебедев давно звал отметить Нобелевку “узким кругом”, да я все время в делах — то выставка, то плотина, а тут как раз подошел срок отъезда Лебедева в швейцарский санаторий. Ездил он туда моими трудами и настояниями ежегодно и, похоже, доктор Амслер здорово поправил ему сердце. Во всяком случае, уже два года прошли без приступов, зато каждый день Петр Николаевич катался на велосипеде. Или шагал из Марьиной Рощи, куда он перебрался после ухода из МГУ, на Миуссы, в Народный университет Шанявского.

Кроме нас Лебедев пригласил русско-австрийскую пару — Павла Сигизмундовича Эренфеста, доктора и профессора физики и его жену Татьяна Афанасьевну, доктора математики. Год назад, когда Эренфест искал место и совсем было собрался уехать в Голландию, мы с Лебедевым организовали несколько рекомендаций, в том числе и от Эйнштейна и Пауль остался работать в России. Еще присутствовал профессор Эйхенвальд, шурин Лебедева и один питерский гость, которого я тоже хотел перетащить в Москву — Степан Прокопьевич Тимошенко с женой Александрой Васильевной. Человек среди прочнистов легендарный, он уже написал “Курс сопротивления материалов” и сейчас работал над следующей частью — “Курсом теории упругости”.

Да, многовато счастья… Мог ли я, двадцатилетний студент, мусоливший по ночам перед экзаменами тимошенковскую “Механику материалов”, представить, что буду лично знаком с автором и помогать ему?

— Видел вашу книжицу, Михаил Дмитриевич, отличное дело сделали!

— Эээ… какую, Степан Прокопьевич?

— Ну как же, “Четырехзначные математические таблицы”!

— Помилуйте, да с чего она моя? Там студенты все сами сделали!

Угу, а идею я вообще спер у Брадиса, стыдоба.

— В предисловии написано, что с вашего, так сказать, благословения. И среди студентов ходят под названием “Таблицы Скамова”…

Ой, стыдоба-стыдобища…

Пришлось сворачивать разговор на метод конечных элементов, за что нас чуть не побила хозяйка, запретившая за столом все разговоры о науке. И тогда мы отлично поговорили об академической неделе помощи. После дела Кассо мы запускали их два-три раза в год — профессура читала лекции для всех желающих у Шанявского, в Политехническом музее и на других “негосударственных” площадках, вплоть до рабочих клубов. А сбор направлялся на поддержку уволенных по политическим мотивам преподавателей и студентов, но кое-что перепадало и “практикам”. И достигало это “кое-что” вполне приличных размеров, потому как “недели” проходили не только в Москве, но и во всех университетских городах.

— Эйнштейн опять отказался от профессорского места в Берлинском университете, — с удивлением рассказывал Лебедев о нашем общем знакомом. — Не вашим ли наущением?

— Моим, — скрывать тут было нечего, — Германия непременно влезет в войну, ей будет не до науки. И это не говоря о возможных проблемах с продовольствием.

— А, вы опять про “большую войну”, — засомневался Эренфест.

— Да, Пауль, к сожалению, нашим странам придется воевать. И я бы советовал поменять подданство на российское, потому как с началом войны “враждебных иностранцев” в лучшем случае интернируют. И надо срочно сюда Альберта, чтобы он успел прочитать лекции, пока его не заперло в Швейцарии.

— Он весьма негативно настроен после дела Бейлиса. Минутку, — Лебедев вышел в кабинет, из которого вернулся с письмом. — Вот, “я нахожу отвратительным ехать без надобности в страну, где так жестоко преследуют моих соплеменников”. Может, вы сами напишете, Михаил Дмитриевич?

— Давайте лучше я с вами съезжу. Нам двоим Альберт Германович точно не откажет.

Глава 15

Лето 1913

— Давненько мы не брали в руки шашек…

— Да, года два уже…

— Все дела, Михаил Дмитриевич?

— Они, проклятые.

— А вы домик купите в Швейцарии, горы, озеро, тишина…

Вот же гад какой. А еще Папа Римский!

Да-да, херр Ратцингер, так в паспорте написано.

— Не язвите, да не язвимы будете. Вилочка вам.

Зубатов задумался.

Побег за границу прошел полтора года назад как по нотам: жену выпустили на лечение, а через месяц его самого, с отличным паспортом на чужое имя и со всеми предосторожностями отправили малой скоростью в Одессу. Одновременно из Владимира в сторону Финляндии выехал двойник с самыми настоящими документами — нашли подходящего и “наняли” на работу, отвезти чемодан с образцами, чисто конан-дойлевский “Заговор рыжих”. Через несколько дней полиция спохватилсь, приступила к поискам, нашла, заарестовала зиц-Зубатова в Котке и еще месяц разбиралась с его личностью.

А сам Сергей Васильевич еще раз сменил бумаги и внешность (до средства “Титаник” для окраски в радикально черный цвет дело не дошло, но с волосами и усами пришлось на время расстаться). Затем “по рыбам, по звездам” незаконно пересек границу и уже в Румынии получил третий паспорт, германский.

Связи с контрабандистами у нас наросли давнишние и крепкие. Если в самом начале пришлось наглядно объяснять партнерам, что кидать “практиков” себе дороже, то после ряда показательных экзекуций с полным разорением и даже двумя трупами, в криминальном сообществе с нами предпочитали работать честно и не беспределить. Так что Зубатова в плавание мы отправили с чистой душой.

А дальше все проще — из Румынии в Австро-Венгрию, оттуда в Германию и Швейцарию, покупка недвижимости, заявление о смене подданства… И вот рядом с Боденским озером поселился свежеиспеченный гражданин кантона Тургау, известный властям как Вальтер Ратцингер, а нам — как Папа Римский.

— Что, упрямятся господа революционеры?

— Да ужас. Даром что не по головам бить приходится.

Переезд и так равен трем пожарам, а переезд эмигрантского центра из Швейцарии в одноименную Швецию уже выел мне столько нервов, сколько остальным делам не удавалось и за пять лет.

— А вы на свой “пророческий дар” обопритесь. И не надо так удивленно смотреть, напишите книгу, как вы сами мне и насоветовали. Эдакий революционный “Апокалипсис”, со всеми ужасами. Напугайте господ революционеров до дрожи в коленках, глядишь, кого от страшной судьбы и отвратите.

А что, дельная мысль. Легализовать знания о будущем, а не выйдет — как писатель прославлюсь, бггг. Надо планшет глянуть, пока возможность есть, вдруг у меня там какое “Красное колесо” или “Россия, кровью умытая” завалялись.

Пока же мы выпихивали народ в Стокгольм без малого пинчищами под зад — до того не хотели господа “литераторы” покидать насиженное место. Исай Андронов, на которого свалился весь этот проект, уже дозрел до того, чтобы самых упрямых душить, поскольку при таком отношении сохранить мало-мальскую секретность никак не получалось. А раз так, решили сделать это, наоборот, демонстративно — “неизвестные филантропы” ассигновали денег на строительство коммуны, эдакого фаланстера под Стокгольмом. Далее “филантропы” выкатили смешные цены за проживание, что стало хорошей мотивацией для эмигрантов и объяснением для полиции, чего это вдруг все сорвались и поехали.

Ну а Исай организовал “пломбированные вагоны”. Ага, тот же самый маршрут с тем же самым содержимым, только у нас никакой войны пока не произошло. Ну и зафрахтовать весь поезд со спальными и багажными вагонами оказалось куда дешевле, чем переправлять по одному-два и даже по десятку человек. Да и сокращение расходов, которое мы несли на обеспечение эмигрантской тусовки жильем, питанием и прочим, позволяло за два-три года отбить стоимость переезда и строительства. И никто не будет нам пенять на проезд по территории противника.

Что еще хорошо, подготовка поездки затронула почти все социалистические круги Европы. И сразу стало ясно, кто чего стоит, если Жорес, Бебель, Либкнехт или Хеглунд помогали нам с чистым сердцем, то Жюль Гед, Фридрих Эберт или Ялмар Брантинг нехотя, “на отвяжись”.

И эта линия раскола в сильной степени совпадала с той, которая проляжет при начале Мировой войны — почти все социалистические партии похерят резолюцию Базельского конгресса Интернационала о солидарной борьбе против империализма и войны. И дружно поддержат свои правительства. Хотя нет, не дружно — будут отщепенцы, которых мы и начали собирать в кучу, именно они и стали потом костяком Коминтерна, вот и прекрасной России будущего пригодятся. До Циммервальдской “конференции” тут дело скорее всего не дойдет, просто потому, что необходимую подготовку мы проводим уже сейчас и кто согласен “максимально использовать порождённый войной экономический и политический кризис для того, чтобы разбудить сознательность в людях, способствовать скорейшему низвержению капитализма”, тот наш. И рано или поздно у нас будет свой Интернационал, левый.

— Тэк-с, Михаил Дмитриевич, шах и мат.

Ну вот так всегда, стоит воспарить мыслею, как загоняют в угол. Довольный Сергей Васильевич потер руки, глянул в окно и засобирался:

— И очень вовремя, к вам, похоже, гость. Так что я в верхний дом пойду, кликните, если что.

На дороге от городка к “хутору” Зубатова, поблескивая очками, крутил педали Андронов. За годы нашего знакомства он раздался вширь и пришлось заставить его обратить внимание на физические кондиции. Прогулки в горы, передвижение пешком и вот велосипед как-то компенсировали сидячую работу Исая.

Но и пожрать он не забывал — вот и сейчас притащил по особенному копченую рейнскую щуку. Бог весть почему, но она совсем не пахла тиной, как прочая речная рыба, и костей в ней было мало. А правильно приготовленная просто таяла во рту.

Вино в доме нашлось, по летнему теплу мы устроились на террасе с кувшином, рыбкой, сыром и ранним кисленьким виноградом.

Красота и благорастворение воздухов. Может, последовать совету Зубатова?

Но вернемся к нашим баранам.

— Отправили этот табор, слава богу, — редактор “Правды” нарочито перекрестился и выдохнул.

— А сам когда?

— Через неделю, последние дела закончим и поеду.

— По газете?

— По ней, и по издательству тоже. Архив вывезти, шутка ли, сорок тысяч корреспонденций в год!

— И что, все в “Правду”? — удивился я, ни фига себе, как нам пишут!

— Ну да. “Новый путь” же легально печатается, в Питере, туда напрямую шлют.

— Власти больше не донимают?

— Нет, после трех закрытий мы нашли способ — пишем про события “в португалии”, в “испании”, или там в “аргентине”. Все, кому надо, понимают, но формально придраться нельзя.

— Хорошо, — я долил себе вина. — Ты как, в коммуне жить будешь?

— Рад бы, но нет, — Исай последовал моему примеру. — На мне издательство “Знание”, нужно иметь квартиру в городе.

— Значит, бросаешь все на Носаря?

— Да какое бросаешь, он там с Рогдаевым профсоюзной школой рулил, и сейчас справится. Кого уговорит, кого иными способами. В конце концов, ваш метод “добрым словом и пистолетом” никто не отменял.

Это да, за некоторые успехи профсоюзного движения нам стоило поблагодарить Аль-Капоне и американских гангстеров. Заокеанские трейд-юнионы такую мощь набрали не в последнюю очередь оттого, что имели “силовую поддержку”. Правда, поддержку весьма своекорыстную и всякие там “Союзы дальнобойщиков” больше походили на конторы по выколачиванию и отмыванию бабла, чем на защитников интересов рабочих. Ну а поскольку мы не гангстеры, а боевиков нужно приставить к делу… Штрейкбрехерство быстро сошло на нет — получить зарплату и тут же в рожу стало как здрасьте, никакая полиция не спасала. Упертым мастерам и прочей “рабочей аристократии” доходчиво объяснили, как нужно себя вести. Черносотенцев с заводов и фабрик гнали. Забастовки и митинги охраняли. Даже если революция и не выгорит — костяк есть, мужики с войны придут, как раз “Рот Фронт” и получится.

— Ну и ребята Савинкова приглядят за колонией, им вообще удобно будет — все в одном месте.

— Ну так охранке тоже.

— Как сказать, Савинков прямо руки потирал, видимо, уверен.

Между нами и аккуратным швейцарским городком на зеленых лужках паслись коровки, ниже, по озерной глади рассекали парусные лодочки и совсем вдали, в дымке поднимались стены средневекового монастыря на островочке.

Идиллия, аркадия и буколика. Земной парадиз.

Андронов замолчал, помялся и заговорил снова.

— Тут вот еще какое дело, Сосед… приходили люди, предлагали до ста тысяч в год на издание.

— Ого, что за люди, откуда?

— Прямо не говорили, но я так думаю, немцы, из военных.

Вот и еще звоночек. “Зима близко”.

— На каких условиях?

— Противоправительственная пропаганда, — начал перечисление Исай. — При увеличении тиража — увеличение дотации. При влиянии на забастовки и бунты в деревнях — тоже увеличение.

— Не скрываются… А как объяснили?

— Да прямо по Энгельсу шпарили. Реакционная монархия, опасность для демократии в Европе и так далее.

— Душевно. А через кого на контакт вышли?

— Немецкие социал-демократы, правое крыло.

Мда, смычка города с деревней. То есть, реформистов с Генштабом. Ладно, мы именно это и предполагали, только ожидали не так рано. Каналы приема денег не готовы, придется на ходу придумывать, например, продать немецкой книготорговой фирме “тираж Горького”. И куча новых паспортов под это дело потребуется, расписки давать… Да что я дергаюсь-то? Ребята взрослые, опытные, сами разберутся.

— Значит, контакт поддерживаем, деньги не берем, набиваем цену. Решите с Борисом, как все обставить.

Андронов протирал очки и согласно качал головой.

Тут главное не торопиться и не жадничать. Деньги там могут быть такие, что за них руки-ноги пообрывают и голову открутят без раздумий. Черт, жалко что мы выглядим как большая, единая организация… С десятком маленьких прятать бабки куда легче. Хотя мелким хрен бы чего предложили.

— Ладно, давай о хорошем. Коля Муравский уже озадачен, ты тоже подключайся.

— Новое дело? — шеф-редактор водрузил очки на нос и сразу стал похож на мультяшного Питера Гриффина.

— Ага, написать конституцию Республики Советов.

— ???

— Ну, мы же собираемся царизм свергнуть?

— Ну… да… — не очень-то уверенно согласился соратник.

— Вот и надо что-то на его место. Пора готовить.

— Точно пора?

— Я так думаю, что все случится года через три после начала войны.

Исай яростно поскреб в затылке.

— Прямо даже не знаю, с чего начать…

— Вы, главное, начните.

— Наверное… — снова взялся протирать очки Андронов, — вот, в той же профсоюзной школе, пусть слушатели изложат свои взгляды на профсоюзы при социализме.

— Хорошая мысль. А в школе Советов на Советы при социализме.

Мы чокнулись и выпили. Под необязательный треп прикончили закуску и засобирались в дорогу — кто в Швецию рулить эмигрантским центром, а кто и домой.

И как бы это не последняя моя поездка в Европу перед войной. Так что я тут все дела закончил. Ну, я так думаю. А если что и позабыл — значит, не очень надо.

***

Доктор китайской медицины Ян Цзюмин (по паспорту ныне мещанин Ян Зюмин) который год был среди москвичей в большой моде. Потому как всегда можно ткнуть в нос питерским зазнайкам, что у вас там “тибетской медициной” занимается бурят-самозванец Бадмаев, а у нас китайской медициной — натуральный чистокровный китаец.

За это время массажный кабинет разросся до “клиники”, Ян выписал из Китая еще пятерых специалистов и регулярно получал оттуда травы и прочие снадобья. А созданный на основе моих обрывочных воспоминаний о вьетнамской “Золотой звезде” бальзам продавался так, что Бауэр и Ферейн тихо завидовали. Так что Ян всегда встречал меня лично, вот и сейчас он вышел в синей куртке из плотного шелка. Косицу он срезал, как только накрылась династия Цин и теперь стал очень похож не лицом, так стилем на Брюса нашего Ли.

Ну и ломал он меня, как помянутый Ли своих супостатов, но за два часа расправил мне все чакры или что там у китайцев, каналы ци? Промассировал до последней жилочки, поднял и усадил чаевничать, в себя приходить, да побеседовать о событиях в Китае. С русским языком у Яна сладилось отлично, ну, не считая плоблем с одной тлудновыговаливаемой буквой, так что мы заплелись языками на полчаса. О победе Гоминьдана на выборах и о противостоянии его с фактическим правителем Юань Шикаем. Никак мне Ян не верил, что эта каша надолго, все надеялся, еще чуть-чуть — и станет Китай процветающей страной с нормальными законами. А я пил чай и думал что да, станет. Но очень нескоро и как бы нам в России управиться побыстрее.

Дома, вечером, когда укладывались спать, Наталья привычно устроилась головой у меня на груди, я перебирал ее волосы и печально так радовался жизни.

Митька взрослый уже и самостоятельный парень, девчонки растут и радуют, наша маленькая коммуна в Сокольниках существует без внутренних проблем, надо только Дашу женить.

Здоровье пока в порядке, спасибо зарядке. И аспирину, и Цзюмину, и питанию, и маме с папой за хорошую генетику. Разве что память стала хуже — порой по часу не могу вспомнить имя или слово. Все знаю, все понимаю, человека, как живого, перед собой вижу — а имя хоть ты тресни! Приходится многое записывать, и тратить время на упражнения по укреплению памяти. Хотя не факт, что я их вспомнил верно — сдается мне, толку от них никакого. Так что строгая рабочая дисциплина, записи, каждые два часа проверка назначенного, ежедневник и все такое.

С деньгами тоже все хорошо. Даже если война заблокирует патентные выплаты из Европы, у нас есть Макс Фактор. Не столь давно я раскрыл ему принципы сетевого маркетинга, чем привел в буйный восторг и теперь он бежал впереди гербалайфа, разворачивая новую систему продаж в обалдевшей Америке. Ну и заодно удвоил обороты. Так что не пропадем.

Но все равно, кололо понимание, что не дожить мне до светлого будущего.

— Обещай мне одну вещь, — легонько тряхнул я жену. — Я хочу чтобы ты вышла замуж, если останешься одна.

Она приподнялась на локте:

— Это что за чушь?

— Старый я.

— Ой дурак… Ну ты и дурак, Скамов! Старый он… Чтобы я больше от тебя такого не слышала.

Оставалось только поцеловать ее.

***

— Мазила!!!

— Судью на мыло!

— Костоломы!

В четыре пальца пронзительно свистели голубятники, заглушая удары по мячу.

В финале сезона команда Казанской дороги “Локомотив” принимала “Сокол” Российского гимнастического общества. Местные уже сыграли за третье место, и оно досталось “торпедовцам” с завода АМО, а вот “Динамо” пролетело. Оттого на скамейках вокруг футбольного поля в Симоновой слободе бушевали непредвзято, от чистого сердца — ну, почти, железнодорожников тут считали без малого за своих, товарная станция вон, за забором.

Элегантные джентльмены “Сокола” в бело-красной форме с буквой “С” на груди понемногу уступали рабочему напору путейцев. При счете 3:1 стало ясно, что кубок до следующего года будет красоваться на Казанском вокзале, я поздравил радостного фон Мекка, попрощался с Гиляровским, Бари и Рябушинскими и покинул павильон для почетных гостей.

Меня ждала заводская больница.

Очевидное дело — чужие дети растут быстрее, просто потому, что своих ты видишь каждый день и не замечаешь, как они вытягиваются на полголовы. А чужих — раз в год, и те же полголовы кажутся резким скачком.

Так вот и завод Бари рос, рос и только сегодня я с удовольствием осознал, какой монстр вырос при моем участии. Завод бетонного литья, завод металлоконструкций, завод котельный, завод нефтяной аппаратуры, электротехнический завод… Правда, последний не то, чтобы сам “вырос” — Бари выкупил его у “Центрального электрического общества в Москве” и присоединил под названием “Динамо” к своей империи.

На месте Симоновой слободы, деревни Кожухово и вокруг Лизиного пруда стоял нынче здоровенный рабочий поселок с двумя школами, сквером, больницей, клубом, пятью чайными, спортивными площадками и футбольным полем. Тут голосовали за Союз Труда, тут могли от души вломить залетным черносотенцам, тут сами следили за порядком.

— Постойте, господа хорошие, вы чьих будете?

— Свои, — провожатый поручкался с тремя крепкими ребятами.

— А что не на футболе? — спросил я старшего из них, с трехцветной повязкой на рукаве.

— Сами вызвались, кому-то ведь надо.

И дружинники “Симоновской республики” двинулись дальше.

Полиция не вмешивалась, почитай, с 1904 года. Служба в здешнем участке оправданно считалась синекурой — все правонарушения, за исключением совсем уж из ряда вон, разбирали сами рабочие. Сами и наказывали, в основном общественными работами, оттого порядок в поселках стоял исключительный.

Ну а поскольку общежития, домики семейных и прочие здания со всеми тайными комнатами и ходами-выходами проектировало и возводило Строительное общество, то именно здесь мы и развернули один из главных опорных пунктов, а в больнице меня ждали Красин и Савинков.

— Прямо как в прошлый раз, — улыбнулся Борис.

— Держите, — я распахнул свою сумку и вытащил несколько пачек. — Все, фунты закончились, это последний перевод.

— Ничего, у нас запас есть, на год еще хватит.

— Хорошо. Тогда вот какое дело, Профана нужно из Питера перевести сюда…

Революционным структурам предстояло решить кадровую проблему Можайской ГЭС. Савва Морозов, ни слова не говоря, вдруг тоже затеял строить электростанцию, в Кондопоге, и сманил у нас Графтио, стервец эдакий. И сейчас плотина осталась без опытного гидростроителя — Кржижановский специализировался скорее по сетям, Классон все также занят своей станцией и я ничего лучшего не придумал, как вытребовать Вацлава Воровского.

— Зачем вам Профан? — настороженно спросил Красин.

— Не мне, нужен инженер на стройку в Можайск.

— Ну так Профан мне и в Питере нужен.

— Можайск важнее, время уходит, можем не успеть до войны.

— Ха! Я бы сам вызвался, да у меня тоже важные дела и тоже можем не успеть.

Черт, я не ожидал, что Красин упрется… Ладно, попробуем так.

— Хорошо, тогда предложите другой вариант.

— Вот вы хитрец… — потеребил ухо Леонид. — Брат у меня тоже электротехник, но он больше по торфяным машинам… А! Знаю!

И он радостно затряс указательным пальцем.

— Винтер. Помощник Классона. Отличный инженер-энергетик. Женат на первой жене моего брата.

Хренасе Санта-Барбара… Но если Красин советует, то надо брать.

— Договорились. Теперь к мобилизационным планам.

“Профсоюзная” докладная Столыпину не то, чтобы столкнула камень, но малость расшевелила закаменелые мозги военной бюрократии. Умные головы офицеров Генерального штаба подсчитали, что потребная бронь работникам военных и ключевых производств заметно срежет число подлежащих призыву и выступили с предложением изменить систему. Уже начался призыв инородцев в строительные части, причем волнения по этому поводу в Средней Азии довольно быстро затихли, когда выяснилось, что призывникам выдают форму, кормят и даже начисляют какую-то зарплату. И сейчас первые “стройбаты” уже пахали на прокладке железных дорог от Званки до Романова-на Мурмане и от Туапсе до Сочи и Новосенаки.

А еще вояки собрались поменять льготы с отсрочками и это, как ни странно, могло крепко ударить по нашим структурам — например, под призыв попадали административно высланные и некоторые профессии вроде учителей. Так что мы ломали голову что делать с нашими охранниками и боевиками и вообще подпольным государством.

— Не знаю, как у Никитича, — начал Савинков, — а у меня и так больше половины женщин.

— У тебя??? — вот это номер, вот это эмансипация!

— Ну да, аналитика, связь, наблюдение, везде. Одна проблема — рожают, но тут ничего не поделаешь.

Мозговали мы еще часа два и пришли к Ленину, вернее, к принципу “Лучше меньше, да лучше”.

Совсем вечером, когда мы проводили Леонида и стояли на берегу реки, Борис вздохнул.

— Господи, как все изменилось, прямо как в другой жизни…

— Ну так сколько лет прошло, — глянул я на него искоса. — Не жалеете, что связались тогда со мной?

— Не-ет, Сосед, с вами интересно…

Глава 16

Осень 1913

Заседание проходило на последнем, девятом этаже только что отстроенного здания Центросоюза, то ли в небольшом зале, то ли в огромном кабинете. Сквозь панорамные окна — как у Пулитцера, идею еще с поездки в Нью-Йорк лелеял — взгляду открывались и Новодевичий, и пути Брянского вокзала за рекой, и каланча, за которой вдали сияли золотом купола Христа Спасителя, и Хамовнические кварталы, и Нескучный сад.

Правление слушало доклад Андрея Кулыжного “Артельное движение при нехватке рабочих рук”. Называть это “работой в условиях мобилизации” мы не стали, чтобы не накликать раньше времени.

И выходило у Андрея вот что. Число кооператоров в стране достигло пятидесяти миллионов, сельхозартели кое-где сравнялись с немецкими колониями по урожайности, в целом рост производства оценивался как полуторный, а в отдельных местах как двукратный от безартельного уровня. Далее Кулыжный изложил три модели — призыв частичный, полный и сверх-полный и в худшем варианте получалось, что мы просядем процентов на тридцать. Все качали головами и предлагали разнообразные меры, как такого ужаса избежать, один я тихо радовался — эти цифры, если они верны, означали, что ситуация будет гораздо лучше, чем в моей истории.

Порешили потихоньку учить подростков и женщин на замену (я сразу вспомнил “Сто тысяч подруг — на трактор!”), развивать обрабатывающие центры и большие, комплексные артели, как наиболее продуктивные. И готовится к приему на работу и поселение беженцев из западных губерний.

После заседания мы остались с председателем Центросоюза Губановым и главой Московского Народного банка Свинцовым покумекать.

— При всех говорить не стал, но вот что считаю нужным. Наверняка будут перебои с продовольствием, неизбежно начнется спекуляция, биржевая игра и грабежи. И надо бы нам поучаствовать.

— В грабежах? — с невинным видом спросил Савелий.

— Тьфу на тебя, — отмахнулся я, — насчет грабежей надо систему охраны продумать.

— На бирже Центросоюз, как крупный продавец, будет на цену влиять, и можно эту цену двигать вверх-вниз. Есть прикормленные биржевые зайцы, можем денег накачать, — сразу вник наш крестьянский банкир. — А можем вообще задавить спекуляцию, где ценой, а где и силой. Раздеть и разуть всю эту около-интендантскую накипь.

— А она будет? — повернулся к Павлу Губанов.

— В японскую была, отчего ж сейчас нет? И вообще, не только с продовольствием надо, — продолжил Свинцов, — у нас же и пошивочные, и сапожные мастерские есть. Выступим заедино от Центросоюза, и от военных поставок кус отхватим.

— Вот, отличная мысль, — порадовался я за такую гибкость Павла. — И вообще все мастерские задействовать. Ну там, в столярных ложи для винтовок делать, в слесарных бомбы ручные клепать и, скажем, пистолеты…

— Оружие делать не дадут, — тут же осадил Савелий.

— Так не надо оружие, детали к нему. А собирают пусть на казенных заводах.

Прикинули мы и организацию перевозок, но все упиралось в количество вагонов. Выкупить какое-то количество неисправных да отремонтировать, пока не началось? Да только риск велик, никто не мог сказать, что властям в голову ударит. Вот случится кризис перевозок, так они запросто могут частный вагонный парк реквизировать. Надо будет посоветоваться с фон Мекком и Собко, наверняка чего умного подскажут.

— А что у нас с обучением?

— Такими темпами еще бы пару лет и в артелях будет поголовная грамотность, — доложил Губанов.

— Не будет у нас пары лет, год максимум. С агитацией что?

— Тоже неплохо, ходоков черносотенных отвадили, дескать, сами с усами, не мешайте работать. А если упрямые попадались — вопросами каверзными закидывали, чисто по экономике да агротехнике.

— Молодцы. Что там в Союзе русского народа, кстати? Я тут малость отстал от событий.

И мне в два голоса поведали, что среди черносотенцев вовсю цветут и ширятся грызня, расколы и взаимные обвинения. Вместо когда-то единого “Союза русского народа” ныне полтора десятка организаций, занятых беспрерывной сварой между собой.

Стоило кому из противников бросить “Да ты, небось, не русский!” как немедля следовал ответ “Ты сам жид!” и перепалка переходила в мордобой, а несколько раз случались и перестрелки. В Думе Жириновский местного разлива, черносотенный скандалист Марков-второй, влепил пощечину такому же черносотенцу и не меньшему скандалисту Пуришкевичу. Случилась безобразная драка, еле растащили. Ну и дуэль воспоследовала, правда, с заранее объявленным местом и временем, отчего власти ее легко пресекли. Впрочем, так оно, видимо и задумывалось и теперь оба бретера, сияя полученными в драке фингалами, потрясали кулаками и вопияли “Ух, мы бы им дали, если б они нас догнали!”

Короче, все при деле.

— Твои-то еврейцы как, Митрич? — по окончании политинформации спросил Свинцов.

А тоже нефигово.

Проект мы им сделали, технологию разработали, даже парочку строительных десятников для обучения послали. И турки умылись — просыпаются, а тут оба-на, и стоит быстросборный дом с наблюдательной вышкой и вокруг забор. Вечером заснут — на другое утро еще дом прибавился. Заблокируют подвоз здесь — переселенцы тут же начинают строить в другом месте.

И наши пулеметы с Крита ребята забрали очень своевременно, не дожидаясь установления на острове чисто греческой власти. Нам не жаль, первые же мадсены под датский патрон, а для русской армии ручники уже делали под рантовый, и мы к этим поставкам радостно присосались.

А еще вслед за Трумпельдором в иерусалимские края понаехали из России и другие евреи с опытом военной службы или местечковой самообороны. И теперь они со страшной силой дрючили переселенческую массу, создавая из аморфных отрядиков полноценную боевую организацию. Настолько боевую, что к ним уже аккуратно подбивала клинья британская разведка на предмет откусить Палестину от турок.

Такими темпами глядишь, и будет у нас социалистический Израиль лет на двадцать раньше. Если, конечно, Англия не подгадит.

По окончании рассказа Свинцов и Губанов сели у дальнего края стола и зарылись в свои цифры, а я подошел к окну, посмотреть, что там делается внизу.

И как в детстве, прижал лоб к холодному стеклу, не удержался.

Внизу, на Кочках и вдоль Усачевского переулка достраивали “дешевые” кварталы.

Мы как-то в Строительном обществе посчитали целевую аудиторию и выяснили, что не охвачена уйма народу — есть у нас квартиры для обеспеченной интеллигенции, есть рабочие поселки, а вот для тех, кто посередине, ничего нет. Кузнецов дал команду прикинуть смету, сравнил с ценами на жилье в Москве и мы затеяли еще один проект. Вернее, несколько — такое жилье строилось и северней Марьиной рощи, и на незанятых участках между Камер-коллежским валом и Окружной железной дорогой.

На дороге, кстати, из-за наших поселков-кварталов сохранилось пассажирское движение, а в городе упали цены на квартиры, отчего домовладельцы, кто не успел вступить в Общество, сильно обижались, ну так кто им доктор?

А дешевое жилье строилось еще и под две неявные задачи — беженцы и раненые. Просто в силу своего положения как центра российских дорог, ключевого пункта логистики, Москва обречена принимать и устраивать громадный поток людей. Вот на то прицел и сделали, если война начнется в плюс-минус прежний срок, то как раз к нему в городе появится много жилья. Да еще общественные помещения на первых этажах можно легко переоборудовать под госпитали.

— Четыре агрокомплекса будут сданы через месяц-два, — бубнил за спиной Савелий. — Пора браться за следующие.

— Денег нет, — ответил сакраментальной фразой Свинцов.

— Их никогда нет. Но хоть на один наскребешь? Прям позарез надо ставить в Екатеринодаре, там зерно, а в Риге и Одессе пусть сами финансируют.

— Не знаю… Кубань буду думать. Одесса нужное дело, там наш вывоз, но, — Павел метнул на меня взгляд, — если война, то экспорта не будет и деньги впустую уйдут.

А Рига может оказаться у немцев. Так что, скорее всего, придется обойтись там крупными артелями — птица, молоко, огороды, теплицы… И небольшими заводиками. Все лучше, чем в моей истории.

— Михал Дмитрич! А Второв-то отступился! — вдруг весело сообщил Губанов.

Целая история, практически войну выдержали. Началось с того, что Второв нагляделся на наши “бизнес-центры” и захотел такой же, но круче. Ну Саша Кузнецов и построил магнату грандиозный комплекс “Деловой Двор” на Варварской площади — офисы, рестораны, гостиница, почта, телеграф, реально здорово получилось. Второв, конечно, затребовал финтифлюшек с колоннами и фронтонами на фасаде, но Кузнецов их ловко минимизировал и отгрохал первое общественное здание в стиле рационализма. Ничего, его степенство на Спаса-Хаусе оттянулся, сплошной классицизм, ротонды-капители.

А пока строили, поглядел Второв на нашу работу, так сказать, изнутри, просек, что мы веников не вяжем и пожелал купить можайский агрогород. По всем современным буржуинским правилам, с обрезанием кредита, скупкой обязательств, эдакое рейдерство в мягкой форме. Мы поначалу пластались, чтобы атаку отбить, а потом Пешехонов, ведавший в Центросоюзе статистикой, стукнул себя по лбу и говорит — да пусть покупает! Там же артельная собственность, ему же каждого пайщика отдельно уговорить надо!

Ну мы и подготовили баландинских орлов, и Второв уперся в глухую стену — свою долю каждый согласен уступить, но задорого и с условиями. И каждый говорил “Вот разбогатею, уеду в Сибирь (в Крым, на Кавказ, в Америку, в Аргентину)!”. Так совместными усилиями и довели до мысли, что проще построить свой собственный агрогород, с лаптой и доярками.

Ну и хорошо, пусть будет и частный наряду с нашим. И конкуренция, и запас прочности. И вообще мне казалось, что промышленно-строительный бум мы повернули, пусть и немного, но в более гуманном направлении. Больницы да школы русская буржуазия строила и раньше, но теперь все это нашим примером связалось в комплекс. И если ставили завод, то сразу с рабочим поселком и всеми общественными зданиями. Еще десять лет назад, скажем, в той же Самаре рабочие-булочники жили прямо в пекарне, и здоровые, и больные, и удивляло это только земских врачей, искавших причины эпидемий. А теперь таких случаев становилось все меньше и меньше, в конце концов, поставить жилой барак или того проще, избу — расход невелик.

Да, понастроили мы… пешком уже не успеваю. А надо на другой конец города, к Трем вокзалам, этож теперь часа полтора идти, да и погода так себе.

— Люди добрые, никто автомобилем не богат? На Казанский надо.

Проклятые буржуины только головами покрутили, ну ясное дело, все занятые по самое не могу, визиты, совещания, разъезды, а инженер Скамов топай ножками.

— Минуту, — двинулся к телефону Губанов, — сейчас в гараже узнаю, что у них. — Алло, гараж? Машины в сторону Сокольников есть? Попутчика взять. Через сколько? Сейчас узнаю.

Савелий прикрыл раструб ладонью и обратился ко мне:

— Через двадцать минут, на Казанскую-Товарную. Но — грузовик, поедете?

— Если АМО — поеду!

Парадный лифт с зеркалами, бронзой и кнопками доставил меня вниз. Еще пять минут ушло, чтобы по разветвленным коридорам добраться до гаража во дворе здания. Тамошний начальник встретил и подвел к высокой платформе, с которой в кузов на тележках закатывали коробки.

— Антон!

— Ась! — высунулся из-под задранного капота молодой вихрастый парень.

— Довезешь Михал Дмитрича до Казанского!

— Сделаем, — с достоинством согласился водила, вытирая руки ветошью.

Он закрыл капот, ловко вскочил на платформу, и как только погрузка закончилась, закрыл кузов и проверил запоры.

— Поехали!

Я забрался в машину и захлопнул дверь. Я потому-то и говорил про АМО, что только у наших грузовиков закрытая кабина, прочие же подставляли водителя всем ветрам.

Первые минут пять Антон поглядывал на меня молча, но потом, видимо догадавшись, что настоящее начальство в грузовиках не ездит, дал волю традиционной шоферской разговорчивости.

— Вот, — начал он, дернув ручку стеклоочистителя, — каждый раз так, давно бы электрические щетки поставили.

— Сколько водишь?

— Да почитай, год.

— И что, без электродворников никак?

— Не, когда сухо, то и ничего. А вот если дождь, как сейчас… Куда, старая!

Антон уперся в тормоз и даванул класкон. Из под колес сиганула бодрая старушка, погрозив нам с тротуара кулачком.

— Вот же перечница старая, прется, дороги не разбирая! По сторонам не смотрит, тудыть ее! У меня же груз, я по мокрому булыжнику и захочу, не успею остановиться!

— Ну да, а потом она в ящике, а ты в клетке.

Он несколько секунд недоуменно молчал, а потом вдруг расхохотался, да так, что я испугался, не въедет ли куда.

— Ох, ну вы и скажете! В клетке… ха-ха… Ничего, авто с каждым годом все больше, попривыкнут, глядеть по сторонам будут.

Эх, Тоха, какое там… И через сто лет будут скакать не глядя. Да еще с наушниками, чтобы дорогу не слышать и с капюшоном на голове, чтобы уж точно ничего вокруг не видеть.

Антон снова крутанул рукоятку щеток.

— Сколько заведующего гаражом уговариваю, все никак.

А я подумал, что АМО надо бы рассылать каталоги на дополнительное оборудование не только для легковых, но и для коммерческих авто. И гаражи наши в больших городах настропалить, пусть устанавливают, есть же крупные клиенты, им может быть интересно.

Хотя самый крупный клиент — армия, и вот им нифига не интересно. Ну, там вообще шизофрения полная, с одной стороны, им надо числом поболе, ценой подешевле. С другой — золотопогонные господа желают кататься на машинах солидных, “недовиллис” им не по чину, видите ли. И то, что представительский автомобиль стоит минимум как три АМО в военной версии, разрывает генералов на британский флаг.

Нет, я понимаю, выглядит “АМО-Воин” страшновато — никаких гнутых поверхностей, исключительно плоские листы, все прямое, рубленое, как в броневиках. Но генералам же не на приемы предстоит кататься, а по фронту. Инерция мышления — страшная сила.

И так во всем. Вот, лучшие в мире радиостанции. Реально лучшие, пусть по характеристикам и уступают чуть-чуть паре-тройке забугорных моделей, но нашими не в пример удобней пользоваться! Это в радиосвязи я хрен да нихрена понимаю, а вот в том, как должна выглядеть продукция для массового юзера, всем в мире очков сто вперед дам. Ну ладно, пятьдесят. Да хоть десять — все равно наши станции лучше. Но флот свою снобскую морду воротит и предпочитает покупать французские да немецкие. Немецкие, Карл! Ничего, мы на таких закупщиков папочку собираем — и почему от наших станций отказались, и сколько у них денежек появилось после контракта с иностранцами. А начнется война, дадим ход, чтобы получателей германских откатов под трибунал подвести.

У Каретного ряда Антон свернул на Божедомку, объяснив, что лучше дать кругаля через Капельский и Каланчевку, чем ковыряться в вечной толчее на Сухаревке, рискуя придавить пешехода. Да и лихие ребята вполне могли втихую сбить замки с медленно ползущего грузовика и стырить часть груза. Хотя чем им поможет накиданная в кузов методическая литература Центросоюза — бог весть…

Башня Казанского вокзала смотрелась уже вполне солидно, особенно вблизи, примерно от Императорского павильона. Строить новое здание начали еще два года назад, конкурс на проект выиграл, как и в моем времени, Щусев. Но малость лажанулся, на плоских чертежах все смотрелось отлично, но архитектор не учел, что на башню будут смотреть снизу вверх. И вот тут сыграла оптическая иллюзия, зрителю с тротуара казалось, что башня заваливается назад, на пути. Пришлось разбирать и надстраивать четвертый и пятый ярусы и сейчас над ними заканчивали шпиль.

Помимо главного входа с башней, успели построить багажное отделение и подвести под крышу здание третьего класса, поднимали стены и других корпусов. А поскольку шехтелевский вокзал Ярославской дороги стоял уже лет девять, площадь наконец-то приобретала такие знакомые очертания.

За годы нашего знакомства фон Мекк и поседел, и полысел и теперь очень походил на свой же портрет кисти Кустодиева. Вася Собко еще держался, но у него голова и борода тоже “соль с перцем”. Дожидались они меня за боковым столиком в кабинете Николая Карловича, где попивали чай с баранками, по московскому обыкновению.

— Наши-то ваших как, а, Михаил Дмитриевич? — заявил фон Мекк вместо приветствия и кивнул на Кубок Москвы на специальной полочке.

Болельщиком он оказался завзятым и страстным и почти забыл лошадей, картины и автомобили. Справедливо полагая, что спортивная дружина лучше, чем боевая, он все свободное время теперь отдавал футбольной команде путейцев. И встал на дорожку превращения ее в профессиональную, выделив игрокам один день в неделю для тренировок и доплачивая из своего кошелька. И надо сказать, футболки в черно-красную полоску не раз заставляли трепетать противников не только в Москве, но и в Питере, Киеве, Варшаве и Одессе. А московский кубок стоял под сенью клубного флага — красного паровоза на черном фоне. Знал бы Николай Карлович, насколько идеологически выдержанную символику он придумал… И что заводские и путейские футболисты все как один проходят подготовку дружинников…

А вообще, надо бы ему идею мерча подкинуть, он оценит. Ну там, кепки-шарфики, глядишь, и футболки с бейсболками, как допустимая в городе одежда, приживутся раньше.

Пока мы пикировались, Вася глядел на нас, как на безумных и пришлось рассеять его недоумение, рассказав о принципиальном противостоянии “Торпедо” и “Локомотива”. После чего мы, наконец, перешли к делу.

— Проблему вижу так, — начал я очередной вброс. — Если начнется война, вагонный парк будет мобилизован под военные перевозки.

— Разумеется, и судя по масштабу предполагаемой войны, в очень большом размере, — согласился фон Мекк.

— Возникнет дефицит вагонов, и это отрицательно скажется на коммерческих перевозках.

— Ну так что же, это обычные военные тяготы, — заметил Собко.

— Боюсь, не все с этим согласятся. Вот представьте себе эдакого Тит Титыча, ему товар везти нужно, а вагонов нет. Что он делать будет?

— Ну, тут к бабке ходить не нужно, найдет кому взятку всучить и получит желаемое, — пожал плечами Николай Карлович.

— Во-от! А таких титычей будет не один и даже не сотня.

Железнодорожники помрачнели. Они прикинули масштаб проблемы, ожидаемый объем и частоту взяток и по всему выходило, что некоторым их сотрудникам будет куда выгоднее “торговать” вагонами, нежели исполнять свои обязанности. А кое-кто может и специально создавать нехватку. И никакими контролерами и надзирателями за контролерами задачу не решить.

Они перекинулись парой слов, подумали и Мекк, указуя баранкой, выдал идею:

— Как вы там говорите, Михаил Дмитриевич, “Если процесс нельзя остановить, его нужно организовать и возглавить”, так?

— Так.

— Вы что же, сами собираетесь брать взятки? — опять заподозрил в нас рехнувшихся Василий Петрович.

— В некотором смысле, — поиграл бровью фон Мекк. — Я предлагаю организовать своего рода биржу, где выставлять на торги свободные вагоны.

— Ловко, ей-богу, ловко! — захохотал Собко. — А что, одно дело если они прикарманят деньги из воздуха, тут их прихватить не на чем, а другое если мимо биржи… Толково, толково… А деньги с биржи пустить на путевое строительство… Эдак мы дорогу на Мурман за два года закончим, а на Сочи вообще за год!

— Да куда пустить деньги это вопрос второй, например, на поддержку семей мобилизованных путейцев. Или раненым.

И они кинулись обсуждать детали, цитируя друг другу приказы по министерству, инструкции и циркуляры. Я только изредка вставлял пару слов, в основном, по части безопасности процесса.

Глава 17

Зима 1914

Из Сараево телеграфируют: Сегодня днем был взорван прибывший в Сараево военный губернатор Боснии и Герцоговины генерал-фельдцехмейстер Потиорек. Злоумышленник бросил в генерала бомбу, последний неудачно пытался отразить ее рукой и был ранен осколками. Убийца застрелен чинами полиции при сопротивлении. Перенесенный в конак генерал вскоре скончался. Покушавшийся опознан как Рауф Мехмедбашич, известный в политических кругах националист.

Мы успели почти все.

Даже Эйнштейн доехал до Москвы и прочитал пять лекций — и пусть в декабре, в самую холодрыгу, зато с аншлагом. Послушать Альберта съехались, наверное, все физики и все студенты физико-математических отделений российских университетов. Помимо изложения основ теории относительности он еще и показал вывод уравнений, над которыми работал последние годы. А уж когда он обратился к аудитории на русском…

На руках носили, в самом прямом смысле — после первой же лекции донесли из Политехнического музея до “Метрополя”, где его осадили репортеры и поклонники. И нам с Лебедевым и Митей приходилось каждый раз при выездах с Эйнштейном идти на всякие ухищрения. Хорошо хоть в гостиница построена с несколькими выходами, и мы их использовали все до единого.

Три вещи произвели на него наибольшее впечатление — широкие русские просторы, не менее широкое русское гостеприимство и Физическая лаборатория в Народном университете, которой ведал как раз Лебедев. Неоновые трубки хорошо шли в Америке, да и Европа новых веяний не чуралась, и денег Петр Николаевич в оснащение вбухал немало, чем заслуженно гордился.

Побывал Эйнштейн и у нас в доме, проникся новыми идеями в архитектуре и перезнакомился со всеми обитателями. И уже на вокзале, когда провожали его в Швейцарию, сказал мне, что задумался, а не переехать ли сюда.

— Вы, главное, в Германию не переезжайте.

— Нет-нет, там, конечно, большие ученые, но нет такого размаха, как здесь. Я вижу у вашей страны грандиозное будущее.

Я с трудом сдержал гордую улыбку. Слова Альберта неожиданно сильно тронули меня. Стараюсь, черт побери, стараюсь. Только бы жизни хватило.

И он уехал, чтобы успеть домой на Рождество.

Крайне своевременно — бахнуло через две недели.

Полнотой первые сообщения о взрыве в Сараево, разумеется, не блистали. Террорист оказался не один, а как минимум еще трое: одного убили, одного ранили и повязали сразу, еще один пытался скрыться, но его схватили днем позже. Показания арестованные дали одинаковые — покушение организовано сербскими националистами.

А дальше все посыпалось, как домино.

Австрийцы выкатили ультиматум, сербы от большого умища объявили мобилизацию. В нервной обстановке произошли две перестрелки на границе. Вена заявила, что ее не удовлетворяет ответ Белграда. Германия считала, что если действовать быстро, то никто не чухнется и настойчиво советовала Австро-Венгрии начать мобилизацию. Дальше из Санкт-Петербурга последовали заявление в поддержку Сербии и приказ на частичный призыв запасных, Франц-Иосиф объявил войну, Николай включил мобилизацию на полную, тем же ответила Австрия, полетели туда-сюда ультиматумы, полную мобилизацию начали французы…

Каток поехал с горы. Как и в моей истории.

Вот ждал, ждал, что беда должна случится вот-вот, надеялся “А вдруг пронесет?”, внутри понимал что хрена там — такие силы к войне тащат, но все-таки, вдруг, а? И когда неизбежное произошло, даже испытал облегчение.

Москва начала манифестировать, почти как при начале войны с Японией. Почему почти? Да размахнулись шире, толпы с хоругвями, флагами и портретами императора заполнили все бульвары, от начала до конца, площади на них, Тверскую до Кремля и еще несколько улиц. Крики “Да здравствует Сербия!”, “Долой Австрию”, “Ура!” слышались по всему городу.

Но закончилось все гораздо быстрее, чем в прошлый раз — холодно же, зима. Ресторанные оркестры, беспрерывно игравшие гимн по требованию публики, свернули свои выступления часам к десяти. А наутро полиция подсчитала первые жертвы войны — несколько патриотов наподогревались вином и водкой настолько, что замерзли в сугробах.

Правда, это никого не остановило и на следующий день тысяч десять-пятнадцать отправились к вражеским консульствам. Но градоначальство со времен первой революции имело кое-какое понимание, как действовать против буйной толпы и погром предотвратили усиленными пешими и конными нарядами полиции. У всех памятников, на которые один за другим взбирались ораторы, произносили пылкие речи, время от времени в Милютинском переулке, против французского консульства, пели “Марсельезу”. И опять разбрелись, когда после захода солнца ударил мороз.

Так и пошло.

При первом же сообщении об ультиматуме я настропалил Центросоюз и сейчас в Москве срочно создавали складской излишек сапог и шорного товара. И отправил Митю за экипировкой, тут офицерам полагалось форму, снарягу и оружие покупать за свои. Ну, не совсем свои, военное ведомство выплачивало рублей триста, но при массовой мобилизации цены очевидно подскочат, да и со сроками будет беда. Так что неплохо бы управиться до начала всеобщей суматохи.

И это, наверно, самая мелкая задача, которую требовалось решить до войны. А мы успели почти все.

В Можайске уже монтировали агрегаты и с весенним паводком начнется заполнение водохранилища.

Морозов спешно строил ГЭС и химический завод в Кондопоге и потирал руки — созданный им вместе с Волжско-Камским банком и текстильными фабрикантами консорциум законтрактовал весь фенол в стране. И коли каменноугольная смола потребуется военным, взять ее, кроме как у Саввы Тимофеевича, будет негде.

Болдырев третий год гнал дезу через вскрытую нами германскую сеть.

Медики еще до начала боевых действий ухитрились пробить изменения в санитарном обеспечении войск. Впрочем, за этим проектом стояли крутейшие лоббисты — личная подруга императрицы Вера Гедройц и назначенный пару лет назад лейб-хирургом императорской семьи Сергей Петрович Федоров.

Власть же сделала все возможное, чтобы превратить развертывание армии в хаос. Для начала, мобилизаций объявили две — частичную и полную, и приказы о них наложились друг на друга. Что делать в случае частичной прописали в деталях, на случае полной тоже, а вот план перехода от частичной к полной создать не удосужились. И железные дороги разрывались от противоречивых команд, а воинские присутствия ломали голову над тем, куда деть огромную массу запасных, явившихся после сообщения о мобилизации. Нет, со временем все рассосалось, но первые две недели…

Ехал я в те дни с АМО на Калитниковские склады и города не узнавал — по улицам маршировали части, у воинских присутствий массы призванных, они же ходили туда-сюда строем, толпой и поодиночке, висели на подножках трамваев.

— Еле доехал, — бросил я на стол управляющего складом свою шапку. — Прямо под колеса лезут, чтоб их… Такие типы среди запасных, прямо как с Хитровки сбежали.

— У нас тоже раскардаш, Михал Дмитрич. Мало того, что чуть не половину работников призвали, мало того, что всем вынь да положь упряжь, ремни да сапоги, так и хитрованцы тож!

— То есть?

— Нынче троих повязали, склад запалить пытались.

Та-ак, а это, пожалуй, привет от конкурентов. Офицеров-то из запаса выдернули изрядно, и многие кинулись закупать необходимое. А ведь не у всех папа инженер Скамов, чтоб предупредить заранее. И цены взлетели неописуемо, за плохонькую шашку сорок рублей просили, за сапоги тоже впятеро и так далее. А мы объявили, что пока запас на складах есть, продаем по прежним ценам. Городская дума и газетчики окрестили это “патриотическим почином”, а вот торговцы кожаным товаром взвыли — еще бы, такие прибыля из рук уходят!

— Их с утра допрашивают, да все без толку, гыгыкают да шлют всех матерно.

Поглядел я на эту троицу в щелочку. И ладно бы голь хитрованская, за кусок хлеба, как в мои девяностые за рваный доллар, так нет. На голодающих не похожи, морды сытые, из деловых, не иначе. Прямо Иван Соленый и Степка Хлыщ, издание второе, переработанное и дополненное.

— Молчат?

— Скалятся да глумятся. И то сказать, мы их уже на улице прихватили, они на том и стоят, шли, мол, в трактир, выпить за Сербию, а тут налетели, напали, пустите, гады!

— А точно они?

— Они, сторожа их от самого склада вели, через забор видели как сигали. Только тут наше слово против их слова, а у полиции и так дел много.

То есть доказухи никакой, на закон надежды нет, но и спускать такое никак нельзя. Видимо, придется девяностые вспомнить. Хотя сорок пять лет без них прожил и еще бы лет сто их не видеть.

— Надень-ка им по мешку на голову, рассади подальше друг от друга и полчасика погреми страшным железом за спиной. Говорить не давай. А я пока кое-что подготовлю.

Позвонил Цзюмину и попросил прислать специалиста, а еще в Центросоюз, службе безопасности. Когда все собрались, продумали сценарий и распределили роли.

Сволокли мы “задержанных” обратно в кучу и начали концерт. Первым зашел Ляо, улыбчивый китаец, с саквояжиком, поклонился,

— Человеческое тело, — сказал я, а сам смотел на троицу с прищуром, недобро так, — штука удивительная. И столько про него китайская медицина знает, вот, например, есть такие точки…

Тут Ляо одному из троицы нажал за ухом. Тот взвыл и начал дергаться, да куда там, веревки крепкие.

— Это одна из них. Есть и другие.

Ляо подошел ко второму, нажал… Тишина, только выпученные глаза и попытки вырваться.

— Вот как эта. Если знать куда, в каком порядке и сколько нажимать, то можно оставить человека немым. Навсегда. Или слепым.

Ляо тем временем развернул на столе так, чтобы все увидели, старинный китайский атлас иглоукалывания. С жутковатыми, особенно на европейский взгляд, картинками.

— Вот есть, например, точка внутри носа, — продолжил я урок анатомии. — Достать можно только иголкой, зато кольнул три раза и все, не мужик. А есть такие точки, что будешь всю жизнь в штаны ссаться.

Поплыли, поплыли ребята, наглость с рож пропала, глаза забегали, пот прошиб, ноги по полу елозят. А Ляо вытащил страхолюдную кривую иголку и, вежливенько так улыбаясь, примерил к носу правого. Покачал головой, порылся в саквояже, вытащил штырь подлиннее.

А правый уже сомлел, да и остальные двое вот-вот тоже. Махнул я охране, растащили горе-поджигателей опять в разные комнатки и снова стали вопросы задавать. А они нашатыря нанюхались и бодро так отвечали, все одно к одному. Милейший Савва Кузьмич Первушин, один из подручных Второва, очень на нас обиделся, оказывается.

— Значит, так, — скомандовал я старшему безопаснику, из красинских боевиков, — вызывай ребят, продумайте, и сделайте так, чтобы у Первушина всякая охота отпала к таким штучкам. И чтобы до всех второвских дошло — ноги вырвем, не задумаемся.

— Сделаем, Михал Дмитрич, не сомневайтесь.

Вот так вот. Кооперация кооперацией, но кто к нам с мячом придет, тот по шайбе и получит.

И поехал домой, через Лефортово. А там все казармы забиты, да что там казармы, школы и гимназии тоже, и по всему городу так. Жилищное общество, не дожидаясь реквизиций, в наших “дешевых кварталах” все общественные этажи тоже отдало под запасных. Но добрался кое-как, к вечеру движуха в городе спадала.

— А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой!

Митя только смущенно улыбался. Шла ему форма, широк в плечах, узок в талии, крепок. Даже Цезарь, поначалу вился возле его ног и колотил хвостом всех подряд, сейчас уселся и смотрел умильно, повернув башку набок.

— Что у тебя с экзаменами?

— Как велено, записался в Алексеевском училище, назначено на март. Только боюсь я, полгода к этой науке не притрагивался.

— Ничего, к прапорщикам военного времени требования попроще. Что в военном присутствии делается?

— Запасные толпами. Офицеры отдельно, но тоже очередь.

— О чем говорят?

— Бедлам ругают.

— Например?

— Со снаряжением беда. К примеру, новые батареи формируют, пушки есть, лошадей пригнали, а конской амуниции нет. Артиллерии поручик жаловался, бригада в плане формирования с 1908 года, так за пять лет не сподобились запасти. Сейчас вот спешно выдали деньгами и расхлебывайте сами.

— Ну ты хоть подсказал, где взять?

— А как же, в Калитниках. А еще среди запасных первого разряда унтеров много, их скопом в рядовые записали, поскольку должностей в первоочередных полках не хватает. А второочередные наоборот, без унтеров остались.

Умела, умела удивить Россия, которую мы потеряли. Ну ладно снаряга, там возни навалом — финансы пробить, получить, товар найти, закупить, в цейхгаузы положить… Но расписать заранее младший комсостав между полками первой, второй и третьей очереди куда проще — чисто в учетах порядок навести… но нет, всех в первую, марш-марш на фронт, там и закопаем.

Ну хоть с упряжью мы помогли, добавили себе столпотворения на складах. Впрочем, у нас в эти дни везде столпотворение и давай-давай. Кое-что я предвидел, но реквизицию автомобилей под армейские нужды предугадать не смог и едва-едва не остался без транспорта. Хорошо хоть на АМО задел создать успели, купил на свои деньги по машине, записал на Жилищное общество и Центросоюз, а свои сдал по реквизиции.

Война по зимнему времени раскручивала свой маховик тяжко и медленно.

Стремительное наступление на Францию по плану Шлиффена вязло в снегу и грязи, но драка там все равно шла нешуточная и союзники вопияли о помощи. Две русские армии двинулись на Восточную Пруссию, но тоже куда медленней, чем могло бы быть летом. Да еще эта неразбериха с перевозками сильно снизил темпы продвижения и потому первая армия взяла Гумбиннен, да там и застряла, а вторая вообще добралась только до Орлау и Ортельсбурга. Никакого прорыва к Танненбергу не произошло, как и последующего разгрома второй армии. Вместо разгрома войска Северо-Западного фронта просто отступили на довоенные позиции, где их ожидало свежее снабжение и пополнения.

По той же причине не случилось и успешного немецкого контрнаступления и все застыло примерно на линии государственной границы. Воистину, пока у нас в стране бардак, мы непобедимы.

А вот расстрелы мирного населения обеими сторонами произошли. Немцы отличились в оставленном без боя Калише, что не помешало им через два дня положить около ста человек за якобы “произведенные в войска выстрелы”. Ну и жахнуть по городу из пушек, для гарантии. Русская армия выкинула коленце в Паббельне, через день после занятия Кавалергардским полком. Просочившийся конный разъезд немцев дал пару залпов по группе офицеров, двоих убил, одного ранил. Ну кавалергарды и ответили — расстреляли около семидесяти жителей и спалили полсотни домов. Паритет, мать вашу.

В марте город накрыл вал раненых. Их, конечно, везли и раньше, но не в таких количествах, отчего поначалу чуть ли не каждому эшелону устраивали торжественную встречу. С представителями городской и государственной Дум, Красного креста, аристократии. Даже конфеты, снедь и папиросы, раздавали. И очень, очень нужные цветы.

А тут в силу российской логистики, когда все дороги ведут в Третий Рим, почти все раненые так или иначе проходили через Москву и мест в госпиталях перестало хватать очень быстро.

Мы-то подготовились, как только запасных отправили в полки, помещения вычистили, дезинфицировали и Московское Жилищное общество развернуло семь тысяч коек — при том, что изначально город имел двенадцать тысяч мест. Наташа работала врачом в Марьинорощинском лазарете, где в сорока помещениях лежало свыше двух тысяч человек. Приезжала домой поздно, только себя в порядок привести и спать, ну, может, парой слов перекинутся.

— Доброхоты у нас странные, тащат печенье да конфеты, а у нас постельного белья меньше, чем в обрез, — жаловалась она одним вечером. — Ванны нужны, лохани, тазы, мыло. У многих форма изорвана или порезана при обработке ран, нужна новая.

— Понял, сделаю, что могу. Еще что нужно?

— Да все нужно. Солдатам табак, чай, сахар, бумага, карандаши. Нам белье, посуда, лекарства, инструменты.

— Поговори с врачами, сделайте список.

— Хорошо, — Наташа погладила меня по руке, — и еще надо напечатать пособий для санитаров и медсестер, много добровольцев, а вот со знаниями и умениями у них плохо. А еще очень нужны начальники госпиталей, чтоб из военных врачей!

— Это зачем еще?

— Не слушаются. Дескать, мы воины, а вы шпаки гражданские, не вам командовать. Пока с помощью сторожей справляемся, среди них много отслуживших.

Вот все кругом заняты делом, а у меня стройки встали, подполье раздергано, артели по уши в предстоящей посевной, чтобы осенью хоть что-нибудь собрать. Медики все в работе, Собко в мыле с перевозками, завершением Амурской и Новосенакской дорог. Да еще новые паровозы в производство запускали, на Путиловском серию “Л”, в Коломне серию “С”.

Один я как продукт жизнедеятельности в фазовом переходе болтался. Вот и нашел, к чему руки приложить. Создали мы при обществе и Центросоюзе десять приемных пунктов и полсотни мастерских, написал я в газеты, что нужно для лазаретов и принялся за обеспечение. Свободных рук, конечно, мало, но и тут вековой бардак помог — военные чиновники никак не могли наладить медкомиссии. И чем дальше, тем больше росло число готовых встать в строй, но не выписанных солдат. Вот из них и формировали “команды выздоравливающих” и приставляли к делу, где врачам и сестрам помогать, где новую форму шить или даже сапоги тачать.

Мало-помалу наладилось и с потоком, и с распределением, и со снабжением. Не на отлично, но на троечку с плюсом. Дамы в благотворительных кружках шили форму и кисеты, мужчины учили грамоте и кое-где лекции читали. Из пожертвованной литературы создали несколько библиотек, туда по старинному эсеровскому рецепту добавили разрешенных, но правильно подобранных произведений.

Попадались среди раненых и практики, и мужики из артелей, пошли в ход и книжки с брошюрами посерьезнее. Ленин очень своевременно написал статью “Война и российские социалисты”, Исполком Союза Труда и Правды принял ее как общий манифест, мы напечатали и распространили.

Тому, кто сам землю пашет или гайки крутит, босфоры с дарданеллами нахрен не сдались. Но именно рабочих и крестьян послали на убой за проливы, на это мы и упирали. Артельные среди крестьянства авторитетом пользовались немалым, еще бы, “успешные”, грамотные, по науке работают, многие с техникой знакомы, так что пропаганда наша дорожку нашла.

Буквально на час заскочил Егор Медведник, проездом на Юго-Западный фронт, под Перемышль, строевой ценз зарабатывать на подполковника. Рассказал, что в занятой немцами части Царства Польского осталось изрядно наших ячеек, Савинков активирует запасные каналы связи и бог даст, будет у нас толковая информация о том, что делается по ту сторону фронта. Часть боевиков застряла на Балканах, но пока Болгария и Румыния в войну не влезли, есть еще полгода, чтобы спокойно оттуда до Бессарабии добраться. Да из других стран тоже, были у нас искатели экзотики, успели повоевать и в Китае, и на Филиппинах.

Из Пруссии немцы русскую армию выдавливали, зато наши вломили австриякам в Галиции и германцам пришлось устроить наступление на Варшаву, оттянуть на себя силы и это им вполне удалось, дошли почти до Вислы.

Для поднятия боевого духа российская власть переименовала Санкт-Петербург в Петроград, но почему-то оставила без изменений Екатеринбург, Оренбург, Петергоф и прочий Ораниенбаум.

Вот тут-то Митя и сдал свои экзамены на прапорщика. И получил предписание отправиться на Юго-Западный фронт, вослед Медведнику.

Собрали мы господина прапорщика в дорогу, со всем его хабаром, от чемодана-кровати до носовых платков. Терентий подогнал роскошную кожаную куртку, уж он в них толк знал. Ну и дальше, как там в песне, полотенце, ложку, кружку и небьющийся стакан, ага.

Подарил я свежеиспеченному офицеру цейсовский бинокль, наручные часы и Кольт М1911.

— А чего патронов только сотня? — спросил Митя, крутя в руках нежданное богатство.

— А того, что ты командир, твое оружие — роты и батальоны. А пистолет — это личное оружие, для личных целей. Так что на рожон не лезь, но труса не празднуй. И запомни, в атаку ходи не с шашкой, а с винтовкой.

— Почему?

— Немцы офицеров по шашке узнают и выцеливают в первую очередь. Шинель у тебя солдатская, с винтовкой не отличить будет. Так что если тебя сдуру убьют, домой можешь даже не приходить.

Глава 18

Лето 1914

Милый мой Митрич,

как часто с нами бывает — радости и беды настигают нас единовременно.

Ах вы, бедные мои! Вот уж повадились на вас шишки валиться, не пора ли и перестать?

Пережить нам пришлось тоже большую передрягу, так как хотя слухи о болезни А. М. и сильно были преувеличены, но болен он был серьезно и, не подвернись счастливый случай, не приехал бы к нему доктор Манухин, — через год А. М. не стало бы, наверное.

Увидимся мы скоро, тогда поговорим обо всем, только смотрите берегите сердце: говорят, на киевских хлебах я похорошела, помолодела и ни один смертный, и даже бессмертный, не может безнаказанно лицезреть столь ослепительное явление. О господи!

Позволю себе обременить Вас просьбой: Юрчик сейчас без дела, хотя знает языки, любит технику и неплохо владеет пером. Может, у Вас в Москве найдется для него дело.

Верчусь я как белка в колесе и утомляюсь нелепым положением “дивы”, которую “все жаждут увидеть”, а я до сей поры не знаю не только когда, но даже в чем именно я выступаю! Бестолочь невероятная.

Итальянский друг через Болгарию прислал мне милое письмецо. Благодарит Вас за книги из Швейцарии, что отправили по Вашей просьбе. Редактирует все ту же газету, здоров, но уверен, что скоро и ему придется повоевать.

Передавайте привет Натали, писать ей не буду, скоро увидимся. Рада, что она чувствует себя хорошо и бодро, — обожаю я эту женщину! И обязательно отпишите, как Митя!

Жму крепко Вашу руку, друг.

Ваша М.

Да, болячки скосили нас почти одновременно — Соня и Маня слегли почти на месяц, да я и сам изображал греческого посла Соплидополу. Поочередно переболели Ираида, Даша и Терентий. Одна Наташа стояла, как утес посреди всеобщей хвори, потому как медику в такой обстановке болеть никак невозможно. А когда все закончилось — тоже свалилась на неделю.

А вот Горький герой, несмотря на свою пневмонию дописал “Детство” и мы его немедленно запулили издаваться в Штаты и Европу. Ага, война — войной, а гешефт — гешефтом, каналы через Швецию работали вполне. Другое дело, что в Австрии и Германии его сейчас вряд ли напечатают, потому как русский. Или… или попробовать давануть на то, что он против войны и самодержавия?

Маша тоже невзирая на все хвори выступала сама, а еще устраивала Шаляпину, Собинову и многим другим концерты, часть денег от сборов шла в общую кассу. Вообще, наше подпольное государство, несмотря на войну, неплохо действовало, не так хорошо, как в мирное время, но все-таки. Главная беда, что многих забрили невзирая на подпорченную “анкету”, даже Ваня Федоров оказался в армии и уже унтер, Морозов поспособствовал. Призыв выдернул у нас до трети активистов, и теперь мы лихорадочно налаживали связь и работу в армии. Задача очень непростая, военная цензура читала письма с фронта и на фронт, а до обычных почты или телеграфа там зачастую и не добраться.

Но — нашли выход, наложили нашу старенькую систему с узлами связи на тыловые учреждения, все эти склады, оружейные мастерские, госпиталя и так далее. Метод капрала Уолтера “Радара” О’Рейли из сериала MASH с его сетью неформальных связей между телефонистами, писарями, каптенармусами и ты ды. Правда, они юзали рации и телефоны, а мы по старинке, письменно, но тут уж чем богаты.

Новости о Муссолини порадовали, с социалистами он не рассорился, возможно, там и останется. Все данные для лидера партии у него есть, наши за ним присматривают, будем надеятся.

А вот куда пристроить Юру Желябужского, так сразу ничего в голову и не пришло. Ну вот действительно, парень вырос в литературно-артистической среде, кругом горькие да станиславские, при этом учится пошел в Политех. Ну где, где нужны технари в театре? Разве что машинерией сцены заведовать. В типографию тоже не то, там сильно специальные знания нужны. Плохо у нас искусство с техникой стыкуется покамест… Думал два дня, пока не стукнуло — как это плохо??? Кино! Ровно то что надо — промышленный процесс на основе литературно-артистического!

И осталось мне решить, в какую киномастерскую его устроить. Хотя… Ханжонковы-Мозжухины это, конечно, хорошо, но кто прогресс двигать-то будет?

***

— Как там наши прибыля, Сергей Павлович?

Рябушинский прямо расцвел. Еще бы, третий уже контракт с военным ведомством! Причем на тысячу пятьсот машин, а не на сто и шестьсот, как первые два. И это, я так понимаю, начало, чем дольше генералы воюют, тем больше им грузовики нужны — будут и еще поставки, окрепнет завод.

— Вашими молитвами, Михаил Дмитриевич! Отправлять не успеваем. Легковые, правда, почти забросили, ну да сейчас для армии все в первую голову.

— А хотите моими молитвами еще одно предприятие?

Братец его, Степан Павлович, придвинулся к столу поближе.

— Ну-ка, ну-ка, что вы там еще изобрели?

— Да вот, кое-какие мысли насчет синематографа.

И я вывалил на Рябушинских все, что успел вспомнить и систематизировать на эту тему — крупный план, монтажный стол, комбинированная съемка… Ради такого дела я даже зарядил домашних разрисовать несколько блокнотов, по кадру на каждую страницу. Взял один, согнул, запустил страницы с шелестом и насладился произведенным впечатлением. Вот ведь, взрослые люди, лет по сорок мужикам, а как дети кинулись “Дай мне, дай мне!”

— А это что? — спросил, наигравшись, Сергей.

— Проекционный фон. Например, снимаем учебную атаку кавалерии с автомобиля, снятое проецируем на экран, на фоне которого главный герой скачет на табуретке и размахивает шашкой. Получаем иллюзию участия в атаке.

— А это?

— Операторский журавль. Рычаг, на одном конец противовес, на другом — оператор с кинокамерой.

— Зачем?

— Например, снять падение аэроплана как бы из кабины. Или героя сверху.

— Но так никто не снимает!

— Именно, мы будем первыми!

Вот так я и стал акционером кинофабрики “Русь”, а Юра Желябужский ее первым сотрудником. Для начала решили построить павильон в Петровском парке, а там как дело пойдет. Не то, чтобы Рябушинские мне безоговорочно поверили, но расходы невелики, с АМО даже не сравнить, а я имел репутацию провидца, вот и рискнули. Если все пойдет как надо — получим готовую революционную киностудию, Красный Голливуд, хе-хе.

***

Вот вроде последние годы Митя за границей учился, когда вернулся — жил отдельно, на моей квартирке в Марьиной Роще, так что изменений дома никаких, а вот поди же ты… Тянет сердце и тянет, нехорошая тоска и письма его не очень-то и радуют.

Когда он уехал, я прямо места себе не находил, по всему складывалось, что он попадет в заваруху вокруг Варшавы, все резервы туда гнали, но у него наоборот, случилась пауза. Из гарнизона Бреста кинули бригаду затыкать прорыв, а Митину как раз на освободившееся место. И почти месяц они занимались дообучением, слаживанием и другими полезными вещами.

Кстати, подтвердилось и то, что в первую волну призвали неоправданно много унтеров, в Митиной роте оказалось три фельдфебеля вместо одного, причем двое с Георгиевскими крестами за русско-японскую. А в отделениях один-два унтера сверх штата. И с офицерами точно так же — в первоочередных полках все кадровые, а дальше сплошь “партизаны”. Сколько там довоенного офицерства полегло в моей истории? Процентов восемьдесят вроде. Так и здесь будет, и все из-за хреновой организации. Удивительно, как российская власть умеет мастерски ходить по граблям.

Потом Митину бригаду начали гонять туда-сюда, передавая из одного корпуса в другой, затем обратно, что тоже нехороший признак. Последнее письмо он написал об отправке на фронт, ну там построение, приказ, молебен “на брань” и все, замолчал. Газеты несли шапкозакидательскую херню, а мне оставалось ждать и надеятся.

***

В мае, когда фронт отогнал германца от Вислы и готовился к дальнейшему наступлению, немцы предприняли попытку окружить одну из армий под Лодзью. Сами чуть не попали в мешок, отошли, но планы наших генералов расстроили полностью, в первую очередь из-за громадных по здешним меркам потерь. За первые месяцы войны из строя выбыло свыше полумиллиона человек, и это при ситуации вполне в пользу России — немцы увязли на западе.

А когда в войну влезла Турция и на Кавказе возник еще один фронт, стало ясно, что без дополнительного призыва не обойтись.

— Михаил Дмитриевич, дорогой, у вас в Центросоюзе не найдется местечка для бухгалтера? — сквозь треск и помехи в трубке я едва разобрал голос Ламановой.

— Если с бронью от призыва, то нет, а без брони сколько угодно.

— Да в том то и дело, что страховой мужа бронь не дают, а он как раз хочет человека сохранить.

— А что же он сам не позвонил?

— Будто вы Андрея не знаете, он в таких делах мнется и откладывает.

Это да, такая вот особенность характера, очень не любил одалживаться и всячески отлынивал.

— Хорошо, давайте так. Мне справку об этом человеке, я подумаю.

— Большое вам спасибо, Михаил Дмитриевич!

— Да пока не за что.

Трудно отказывать компаньону жены. Ну, де-факто Ламанова партнер мой, но де-юре — Наташин. Просто если вдруг инженер Скамов станет знаменит еще и конструкцией женского белья, это при нынешних нравах будет слишком, так сказать, экстравагантно. А двум дамам бюстгальтеры создавать можно, тем более, я им выдал прогноз на скорое увеличение числа работающих женщин, которым потребуется гораздо более удобная одежда, чем они носят сейчас. Ладно, посмотрим, что там за страховой специалист такой ценный.

Справку доставили на следующий день и с первой строки стало ясно, что невзирая на то, какой он там бухгалтер, Семена Васильевича Петлюру, уроженца Полтавы, тридцати пяти лет от роду, лучше держать поближе. Вообще удивительно, что Савинков и Красин его упустили и к работе не привлекли — и Украинская Революционная Партия, и ее преемница УСДРП в Союз Труда входили. Вон, некий активист Винниченко давно в практиках, хотя не исключаю, что это однофамилец. Возможно, Петлюра выпал из поля зрения из-за того, что перебрался в Москву и здесь, помимо работы в страховой компании, редактировал журнал “Украинская жизнь”.

И, надо сказать, весьма пророссийски редактировал. Если сидевший в Вене Союз Освобождения Украины прямо говорил, что победа Австро-Венгрии будет победой Украины, то “москвич” Петлюра призывал “бороться за Россию до победного конца”. Впрочем, ничего удивительного, кто от кого кормится — за того и ратует. Топил же Ленин за украинскую независимость, проживая в австрийской Галиции? Но у нас-то все идет иначе.

Посмотреть на Петлюру я отправился на собрание украинской громады, где обещали дискуссию самостийника с эсдеком. Тем более, далеко идти не надо — все там же, в Марьиной Роще, два шага от нашей чертежки.

На всех собравшихся вышиванку я углядел одну-единственную — как раз на докладчике. И что-то он мне не понравился, не потому, что националист, а из-за невнятного и слабого выступления. Хотя многое объяснялось тем, что он не мог касаться борьбы с царизмом.

Если отбросить неявно витавший, но умалчиваемый тезис “Империя триста лет угнетала Украину”, то в активе оставалось только требование свободного изучения языка и развития украинской культуры. И потому последовавшее обсуждение доклада стало, в общем-то, игрой в одни ворота.

— Михайло Грушевский…

— Ваш Грушевский все время пытался усидеть промиж Киева и Львова!

— Украинское государство…

— Трудящимся украинское государство не нужно, крестьяне и пролетариат не выступают с требованием самостийности. С этим требованием выступает интеллигенция, а массам это требование прививает искусственно.

— Но свободное изучение языка…

— Згоден, недобре, що люди ридной мовы не знають, але не можна цього робыты ось так, зненацька. Багато хто не зрозумие.

— Шо?

— Ось бачите, ви теж мовою не володиете!

— Без собственного государства национальное развитие невозможно…

— В демократическом государстве — возможно.

Тут ведущий полемику прервал, поскольку она приблизилась к опасному краю. И слова попросил Петлюра. Державной закаменелости и пафоса, как на известных фотографиях, он не набрал и мне неуловимо напоминал актера Петра Вельяминова.

— Шановни, вы знаете, я бухгалтер, — начал он, шурша листочками бумаги, — я здесь посчитал немного… если собрать все украинские земли, то по населению и площади ближайшая держава будет Испания. Без колоний, разумеется. И национальный продукт будет не бильш одного процента от мирового.

— Так и это немало! — возразил оппнент.

— Смотря для чего. У Англии и Германии по пятнадцать процентов, у Америки вообще тридцать. Испания, как мне кажется, довольно точная аналогия украинской державы, если она когда-нибудь возникнет, государства слабого и второразрядного.

— Точно! — выкрикнул с места донкихотского вида учитель. — Недаром Союз освобождения Украины прямо говорит, что придется служить австрийскому или германскому империализму!

Петлюра поднял руку, шум в зале стих.

— При этом аналогия упускает, шо у Испании есть великая история и нация едина вот уже четыреста лет, с окончания Реконкисты. А у нас не поймешь, где чья история, и кто русский, кто поляк, а кто украинец. Тому правящая группа в таком государстве будет сочинять себе историю, искать среди соседей врагов и неизбежно придет к шовинизму и погромам.

Однако… А неплохо у нас в Союзе Труда национальное просвещение поставлено. Видимо, правильное целеуказание на единое социалистическое государство сыграло свою роль. Впрочем, ничего еще не решено, под воздействием обстоятельств человек может изменить свои взгляды на прямо противоположные. Как оно и вышло — в реале социалисты Петлюра и Винниченко логикой событий оказались иконами националистов.

— Так шо нам нужна демократия, а самостийность це в интересах кучки интеллигентов. И слабой национальной буржуазии, которая не может конкурировать с российской. И такое государство будет неустойчивым, а его руководители неизбежно придут к тому анекдоту, шо “я б нацарював сто рублів та втік”.

В зале послышались смешки. А интересная личность, и мысли любопытные, или это из-за проживания в Москве? Или просто набирал очки, говорил то, что здесь и сейчас от него хотели услышать? Во всяком случае, задатки лидера в нем видны.

— Жизнь украинского народа слишком тесно сплелась с жизнью русского народа не только политически и экономически, но и культурно… — снова вступил “дон кихот”. — Если бы самостийности требовало национальное чувство украинского народа — это было бы требование нации, а украинские крестьяне и пролетариат не выступают с таким требованием.

Хм, он явно из эсеров или социал-демократов. Вот кстати, надо бы Савинкова и Красина настропалить, приставить к Петлюре вторым номером кого из практиков понадежнее, типа комиссара, чтоб не заносило. Кто там у нас есть? Артем, Валерьян?

— Так шо ваш проект утопичный, нам самостийность не потребна. Нам надо всю страну превратить в федерацию бывших губерний, фактичных республик-громад. И каждая будет свободна в выборе языка в школах и так дали.

Ведущий снова уловил опасный поворот и на том завершил дискуссию. Собравшиеся задвигались, вставая со стульев, общение быстро разбилось на группки, в которых снова возобладала тема войны и мировой политики. Сражение при Сарыкамыше на Кавказском фронте, открытие Панамского канала… Появление в рядах австрийской армии польских легионов, призыв русинов в легион украинский и прочее.

— А вы слышали, что евреи массово уезжают в Палестину?

— Что, прямо все?

— Та не, тильки те, кого выселили из западных областей.

— А в Мексике? В Мексике, господа, крестьянские армии Эмилиано Запаты и Панчо Вильи вошли в столицу!

— Нам бы тоже не помешали свои Емельян Сопатый и Панко Вилы, ха-ха!

Мне собрание понравилось. Настроения в украинской общине Москвы пока правильные, главное не упустить их, когда заваруха начнется.

***

Воевать Мите не понравилось еще в Болгарии, а уж сейчас, когда ты не наблюдатель, а самое ни на есть что действующее лицо, тем более. Бригаду кидали туда-сюда, пока не измотали маршами совершенно, но к тому времени немцев от Варшавы отбросили и фронт замер.

Поначалу полковые офицеры относились к прапорщику из шпаков пренебрежительно, разговаривали через губу и всем видом показывали, что они-то истинная военная косточка, а все прочие так, погулять вышли. И Митя в редкие свободные минуты, когда он не дежурил в роте или не исполнял поручения ротного командира, все больше читал, предпочитая лишний раз с господами офицерами не общаться.

Но через пару месяцев его нагнал балканский нежданчик — оказывается, пока он лежал в госпитале, Болдырев и Лебедев написали на него представление за ту контратаку, заверили у генерала Сиракова и пустили по инстанциям. Бюрократия везде работает неторопливо и вот через каких-то полтора года награда нашла героя, как частенько говаривал Михаил Дмитриевич.

Крест “За храбрость”, болгарский аналог солдатского “Георгия”, пусть четвертой степени, зато украшенный мечами, заметно поднял Митино реноме в глазах сослуживцев, вплоть до некоторой зависти даже. Военные вообще люди особенные, им лишняя побрякушка порой дороже жизни. Вот и косились молодые поручики и капитаны, не успевшие ухватить своего в Маньчжурии, на боевую медаль, хоть и чужестранную, ну и понемногу приняли в свой круг. А потом выяснилось, что Митя не просто так, а доктор химии и его из окопной тоски и тягомотины перевели в саперную команду при штабе полка, временно исполнять должность начальника. Химик же, во взрывчатке понимает, вот пусть и командует.

Тут тоже служилось не слава богу, за все время дивизионный инженер ни разу не вызвал для объяснения задач, не говоря уж про обучение. Митя вспоминал наставления отца или как готовил любую, самую пустячную акцию Вельяминов и не мог поверить, что в армии так не умеют. В Союзе Труда мало того, что всех участников дела тщательно инструктировали, так еще и переспрашивали, и проверяли, как запомнили, и частенько заставляли отрабатывать детали на своего рода учениях. Может, поэтому в последнее время так мало провалов. А вот в войсках…

Учиться пришлось самому, для чего Митя правдами и неправдами добыл несколько книжек и наставлений по саперному делу, что вызвало среди офицеров недоумение и даже насмешки.

— Чему там учиться, Михаил Дмитриевич? — подначивал его поручик Морханов. — Забивай колья, плети колючку да рой ямы. Или вошебойки копай. Опять же, ваша команда по преимуществу вокруг штаба дорожки делает.

Сущая правда, командира полка больше волновала сухость ног и удобство проезда в экипаже при прогулках, нежели обустройство окопов и блиндажей. Коляску, притчу во языцех всех окружающих, он выписал прямо из Петрограда, чтобы катать жену, проживавшую вместе с ним.

— С таким подходом немцы нам по первое число всыплют, господин поручик. Шутка ли, из ста двадцати саперов на позициях работают только тридцать, остальные вокруг штаба. Давеча командирскую квартиру белили, позавчера шарабан красили, Да и офицерам штаба постоянно что-то нужно, все при деле.

— Ох уж этот шарабан! А вы слышали, господа…

И все опять свелось к шуточкам насчет повозки полковника.

Офицеры штаба вообще вели жизнь ленивую и бездельную, кроме разве что полкового адъютанта. Казначей со своими служебными делами управлялся за полчаса, заведующий вооружением за весь день подписывал один отчет, подготовленный мастерами-ремонтниками. В роте тоже, нет боя — нет дела. Никто не лазает по позициям, не проверяет сектора обстрела, не высчитывает дальность… Черт, да в подполье все в тыщу раз лучше организовано!

Знал бы Митя, что ему предстоит — радовался бы тихим денечкам.

Глава 19

Осень 1914

Проплыла вдали колокольня кафедрального собора Або, паровоз свистнул, сбавил ход и встал у двухэтажного вокзала, неуловимо похожего на все вокзалы Европы — центральная часть повыше, два крыла, прямо как старый Павелецкий.

Я сложил газету с описаниями боев под Августовым и контрудара 12-й армии на Танненберг, взял саквояж и пошел на выход.

Финские товарищи подъехали встречать на трамвае прямо к вагону — пути железной дороги и рельсы городского транспорта разделяло от силы десять метров без каких-либо заборов или ограждений. На том же трамвае мы и двинулись дальше.

— В порту вас ждет корабль до Мариехамна, — немного растягивая гласные, объяснял голубоглазый Тууре, — дальше будет руотсин… э-э-э… шведски корабль.

Явки, пароли и все такое. Главное, что сухопутная часть кончилась, и сейчас начнутся мои мытарства.

Через полчаса блуждания среди сонма рыбацких посудин мы нашли искомую. Кораблем я бы это не назвал, маловато будет, но и лодкой тоже — велика, да еще с паровым двигателем. Сейнер, что ли?

— Матти, — пожал мне руку своей лапищей шкипер.

— Микаэль.

На лайбе оказались даже две каютки внизу, одну из них разделил со мной Матти — плотный, голубоглазый, как и Тууро, бородатый и дымящий кривой трубкой.

— Примем груз и отчалим, — почти чисто сказал он.

— Быстро дойдем?

— Как волна и ветер. Может, часов за десять добежим, может — за двадцать дотащимся.

— А у вас хороший русский.

— Служил в Питере.

— А немцы не помешают?

— До Мариехамна острова и шхеры, не сунутся.

Трое матросов закончили погрузку, из люка в корме высунулся чумазый механик и поднял большой палец. Затарахтел движок, с кнехтов сбросили причальные концы и мы отплыли.

Резкий и холодный ветер с берега принялся забрасывать брызги в наш кораблик, как только мы вышли в залив. А набежавшая волна, стоило пройти мыс, начала валять с боку на бок, но странное дело, меня не укачивало. Может, из-за размаха или частоты колебаний?

Шкипер поставил кораблик на курс, поглядел на небо и неожиданно улыбнулся.

Так и пошлепали.

Создатель щедрой рукой сыпанул в здешнее море тысячи островов и островков, и потому Балтика тут странная — в километре-двух всегда виден берег. И кроме нас на воде хватало народу, видимо, рыбаки добирали последнее перед скорым ледоставом. Или не рыбаки, кто их знает.

Волна и ветер, к счастью, били не в лоб, и добрались мы к вечеру, хоть и позднему. Двухэтажные домики Мариехамна уже спали, но Матти достучался в один из них и сдал меня в гостиничку, наказав быть готовым еще до рассвета.

Прямо с утра меня нашел флегматичный швед и сообщил, что через полчаса отходим. Эрик выглядел почти точной копией Матти, разве что поверх вязаной шапочки носил зюйдвестку и курил прямую трубку. Да и кораблик его, на мой взгляд, калька с финского, только покрашен иначе.

Как и все на Балтике, Эрик хорошо знал немецкий и первым делом похвалил мою экипировку — кожанку, штаны из прочной парусины, свитер и сапоги

— До берега тридцать миль, до Стокгольма втрое дальше, нам чуть ближе. Немцы здесь бывают, но мы нейтральная страна — могут партию для досмотра спустить, но это редко. Вы журналист, карточка с собой есть?

Я кивнул.

— Хорошо. Я уже возил нескольких. Если без происшествий, к вечеру дойдем.

Стоило выйти из гавани на настоящую, широкую Балтику, как ветер сразу разгладил в струнку кормовой флаг — желтый крест на тугом синем поле.

Темная вода роняла пену с гребней, но даже низкая сизая туча, как и налетевший шквал с косыми струями пугали меня меньше, чем качка. В обложном дожде сразу пропал берег, серая мгла закрыла все, что дальше носа, и злая волна взялась за нас всерьез.

Здравствуй, морская болезнь, здравствуй, брезентовое ведро.

Сидел бы дома, так нет же, пересобачились товарищ Тулин и товарищ Гарденин, а товарищ Андронов не смог разрулить. И возжелали они третейского суда от высшего авторитета, который исправно блевал за борт, проклиная себя за то, что забыл анисовое масло и парочку лимонов.

Мы пристали в Окерсберге, не доходя до Стокгольма. Эрик меня как багаж передал встречающим, и крестьянская бричка повезла мое тело на берег озера.

— Здравствуйте, Сосед, — встретил меня Андронов, — давайте в лодку.

И быстро добавил, увидев, как я позеленел:

— Тут недалеко, вон до того островка, саженей сто, не больше.

Вот будь Исай один — сбежал бы, но терять лицо перед двумя гребцами из числа ребят Савинкова некомильфо. Да просто невозможно! А мне ведь еще обратно через Балтику…

— Островок принадлежит знакомому фермеру, он там траву косит и рыбу ловит. Есть небольшая избушка. Вот мы и выбрали место, чтобы никого рядом. Лодка уйдет, и вернется, как мы сигнал поднимем.

Ага, белый дым из трубы. А вообще… остров, озеро, косари, Ульянов — это что же, у нас пре-релиз “Ленина в Разливе”? Интересно, кого из присутствующих будут потом из истории вымарывать…

Чернов и Старик сидели по углам, надувшись, как мыши на крупу. Оба сразу кинулись ко мне, наперебой выкладывая свои обиды, даже толком не поздороваться не дали.

— Стоп-стоп-стоп, по порядку, — вскинул я ладони. — Кинем жребий, кому выпадет орел — тот говорит первым.

Ну и началось. Коммунальная квартира, ей-богу.

Причем все обиды мелочные, яйца выеденного не стоят, но накопилось. В первый вечер все не дослушал, с утра было начали по новой, но я снова вытащил всех наружу пилить и рубить дрова. А потом готовить еду. И только затем, умаяв спорщиков, выслушал окончание.

Бытовуха. Натуральная грызня от безделья. И это моя вина — очевидно же, что заперев кучу амбициозных людей в фаланстере, неизбежно получим вот такие вот склоки. На ровном месте, в общем-то — революционная лодка разбилась о быт, а эмигрантская колония — на эсеров, эсдеков, анархистов и независимых. И сцепились.

Проблемы вывоза мусора перетекали в социализацию земли. Из социализации земли следовала очередность на кухне. Из очередности на кухне — мирная политика… эт сетера, эт сетера.

Перед обедом снова вышли поколоть дрова, затем возились с готовкой. И чем больше мы уставали, тем ниже падал накал спора.

— Я вам неоднократно писал, что…

— Вы же знаете наш принцип: не разбирать жалобы без личного присутствия обеих сторон. И вообще — взрослые, солидные люди, по сорок лет уже, и не могут наладить общежитие! Как же вы страной намерены управлять, а?

Лидеры переглянулись.

— Да какой страной, движение в упадке!

— Война неизбежно обострит противоречия. Движение поднимается, и мы должны быть готовы. Я предвижу большие потрясения через год-два. Поэтому давайте так. Мне кажется, что все эти споры — от излишка свободного времени. Чем у вас люди заняты?

— Читают, на лекции ходят…

— И все?

— Статьи пишут.

— Мало. Исай, записывай. Первое. При общежитии создать мастерские. Посоветуйтесь со шведами, какие лучше, столярку, малярку или что еще. Все должны отрабатывать в них, скажем, часов десять в неделю минимум. Кто захочет больше — не возбраняется. Второе. Все поголовно участвуют в уборке, готовке и так далее — вот как мы сейчас. Установите очередность, проверки. Третье. Совместные занятия. Сейчас снег выпадет, вот чтобы к весне все умели ходить на лыжах. Футбол, санки — что угодно, лишь бы на воздухе и вместе. Хоть в снежки играйте.

— Не захотят.

— Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Предлагаю такой вариант. Я пришлю вам человека на должность коменданта, но с условием — в части распорядка слушаться его безоговорочно. Кто не будет — выселим. Если годится, можем проголосовать — нас здесь четверо членов Исполкома.

На том и порешили. А я подкинул им еще несколько фишек — запрет на лекции, если на ней не присутствуют другие фракции в числе не менее половины слушателей. Чтобы не по углам фракционным сидели, а идеями делились. Рукописные журналы тут вполне в ходу, так пусть еще и стенгазеты делают, чтобы на всеобщее обозрение… И только на спортивно-производственно-бытовые темы, никакой теории и политики!

И главное — теневой кабинет.

— Вы имеете в виду правительство России? Министр транспорта, министр внутренних дел, министр иностранных дел и так далее?

— Да. Подумайте, кто какое направление возьмет, устройте такую штабную игру. Вырабатывайте законы, порядок рассмотрения проектов и так далее, пригодится. Ну и смотрите, кто к такому делу лучше приспособлен.

Озадачил и уехал в Стокгольм.

Мне кроме революции еще и с бюстгальтером разобраться надо. А то некая Мэри Джейкоб утверждает, что я слямзил ее патент, и желает судиться. И сдается мне, торчат за ней ушки Томаса нашего Альвы Эдисона.

Три дня не вылезал с телеграфа. В Америке бельишком моего изобретения занимался проверенный партнер Кинг Жилетт, вот с ним и его адвокатами переписывался. И пришли мы к тому же решению, что и с розеткой — упирать на то, что мои патенты комплекснее. Стандартизация размеров, регулируемые лямки, застежка спереди для кормящих, вкладки для объема — к этому мисс Джейкоб даже близко не подошла. Как и к двум ма-аленьким деталькам, которые позволяли расстегивать все это великолепие одной рукой — если мужчины будущего не поставят мне за это памятник, ей-богу, обижусь.

Вечером сидел с кодовыми телеграммами от Вельяминова. Кружными путями, через ирландцев, через завсклад, через товаровед пришла информация о секретных договорах союзников. Италии наобещали территорий вдоль Адриатики, и аппенинское королевство через месяц влезает в войну на стороне Антанты. И англичане согласились гарантировать проливы России, но очень-очень тайно и не полностью — только Босфор.

А еще Никита направил мне попутчика в Россию. Он прибыл на следующий день, свободно проехав Германию и Данию со швейцарским паспортом. Хотя какой из Нестора Михненко швейцарец…

Эрик принял нас на борт, пожал руки и сразу посоветовал мне лечь в каюте на нижнюю койку.

— Чего это он? — тихонько поинтересовался Нестор.

— Укачивает меня.

Часа через три, как мы вышли из видимости берега, ровный стук паровой машины замедлился и вскоре совсем затих. Я нашел в себе силы подняться наверх и спросить, почему сбросили ход. Эрик только указал рукой — с юга надвигался корабль раза в три-четыре побольше нашей лайбы, над его трубами дрожал горячий воздух почти без дыма.

— Подняли сигнал “Лечь в дрейф, принять досмотровую партию”.

— А кто это?

Впрочем, я уже рассмотрел ответ на корме подходящего низкого миноносца — там трепыхался белый флаг с черным крестом.

Немцы.

Корабли встали борт о борт, и к нам перепрыгнули трое матросов в бескозырках, бушлатах и с винтовками — совсем как наши, разве что надписи на ленточках латиницей и кокарда круглая, германская. За ними старший, в кожанке, с погонами в якорях и кобурой парабеллума на поясе.

Досмотр прошел быстро, на одетого матросом Нестора даже не обратили внимания, а вот мой прикид вызвал интерес.

— Документы.

Я вытащил свой американский паспорт и пару бумажек.

— Американец?

— Да.

— Что вы здесь делаете?

— Я журналист, вот мое редакционное удостоверение.

— Author Today?

— Да, это журнал, для которого я пишу.

Моряк повернулся к борту миноносца, откуда за нами наблюдал пяток матросов, и перекинулся с офицером несколькими фразами. По моему, на флотском сленге: говорили-то вроде по немецки, только я ни черта не понял.

Мичманец или кто он там махнул рукой, старший вернул мне бумаги и партия ловко перебралась обратно. Нам козырнули и сбросили швартовые концы.

Миноносец неторопливо развернулся, набрал ход и промчал мимо. Пологая волна, рожденная его винтами, добежала до стоявшей без ходу лайбы и походя повалила ее на борт, да так, что загремели ящики и сорвало с обвязки бочку.

Через пять минут команда вернула все на свои места, а движок снова потащил нас на восток.

— Легко отделались.

— Всегда так, — спокойно заметил Эрик.

— Их не волнует, что вы идете в порт воюющей с ними страны?

— Никто не запретит нам, шведам, торговать со шведами на Аландах, нашей родней. А если запретят, то это больно ударит по самим немцам, многое они покупают через нас.

— А то, что я американец?

— Нейтральная страна. И журналист. Зачем немцам лишать себя американских товаров?

Я выдохнул. Не сказать, чтобы я сильно перепугался, но перспектива оказаться в Германии и потом выбираться из нее в обход фронтов не очень радовала.

До Або с пересадкой в Мариехамне мы добрались без приключений, не считая того, что я привычно изображал укачанную медузу.

Ну что же, теперь в Москву — Нестору готовиться к экзамену на прапорщика, а мне искать коменданта в Швецию. Наверняка у Красина есть толковые ребята на примете.

В Питере на Финляндском вокзале случилась нежданная встреча.

— А ты поседел, Мишель, совсем белый стал! — обнял меня Щукин.

— Не молодеем, ты вон тоже солидности прибавил, — похлопал я по спине раздавшегося вширь Гришу.

Ему бы фрак да цилиндр — вылитый буржуй с советских плакатов, но мешал зеленый френч армейского типа. Смотри-ка ты, поперед паровоза выбежал, Земгора и земгусаров еще нет, а Щукин уже в милитари-стайл нарядился.

— А попутчик твой кто? — показал подбородком Гриша.

— Нестор, товарищ сына. Учился с ним в Цюрихе, сейчас окончил и вот, кружным путем в Россию.

— Серьезный юноша… сразу в книжку уткнулся, не будем мешать. Ну что, по коньячку за встречу?

— Так сухой закон же.

— А я мокрые места знаю, пошли.

И действительно, в вагоне-ресторане нам подали заварочный чайник и пару чашечек. Гриша разлил, я понюхал…

— Ну хитрованы… Ладно, ты-то как?

— О! Я от Даниловской мануфактуры в консорциуме у Морозова. Савва Тимофеевич уже года полтора как организовал. И мы, когда военвед отказался, всю коксовую смолу выкупили. А сейчас обратно военведу продаем. Но дороже, — он радостно потер руки и приложился к чашке, — деваться-то им некуда, только у нас и есть.

— Так ты в военное министерство приезжал?

— Да, второй завод строить будем, в Казани.

— А первый какой?

— Под Самарой, рядом с Сергиевским казенным. Веришь, Морозов так все придумал, селитра прямо из воздуха получается!

— Что, вот прямо из воздуха?

— Ну, еще уголь нужен. Но процесс интереснейший! Я, правда, не химик, но знаю, что никто в мире, кроме нас и немцев, этого пока не сумел. А как американцы всю чилийскую селитру под себя загребли, тут-то мы и развернулись. Богатое дело, деньги из воздуха, извини за каламбур.

Я усмехнулся. Знал бы ты, Гриша, что Нестор как раз один из тех, кто добыл и переправил к нам габеровскую технологию. И что построенная для АМО установка Нобеля в Баку гонит помимо бензина еще и бензол с толуолом, как раз для Самары.

От азотного завода разговор плавно перешел к немцам и фирме БАСФ, от нее — к немецкой газовой атаке под Аррасом, затем ко взятию после многомесячной осады Перемышля, за что мы хлебнули чайку. А потом Гриша добил почти весь чайник в одиночку и начал хвастаться распилами и откатами — как ловко он обводит вокруг пальца военных и конкурентов и какие бабки зашибает. Речь его становилась все бессвязнее, похоже, он успел накатить “чаю” еще до посадки в поезд и теперь его развезло, как говорится, на старые дрожжи.

Но утром в Москве Щукин встал относительно бодрым и свежим и умчался ворочать дела, не забыв пригласить захаживать к нему на Знаменку.

Нестора я поселил в Митиной квартирке в Марьиной Роще, чтобы он спокойно готовился к экзамену, а сам отбил сообщение Красину. Леонид ответил, что есть у него на примете подходящие люди, но он будет просить об одном, который должен появиться в Москве через несколько недель.

За это время немцы утопили пассажирскую “Карпатию”, что крайне негативно восприняли в Америке, Кавказская армия устояла под Алашкертом (в немалой степени благодаря достроенной на “вагонные” деньги дороге Сочи-Новосенаки) и случились первые перебои с продовольствием. В обществе это произвело удручающее впечатление — при том, что война перекрыла экспорт зерна, ни о какой нехватке хлеба и речи быть не могло, однако русская бюрократия и охреневшие от жадности торговцы сумели навести дефицит. Рождественские разговоры сводились к тому, кто, что и где сумел достать. Но самым суровым знаком стала разразившаяся прямо на Святки Иваново-Вознесенская стачка. Рабочие всех фабрик, как один, потребовали снижения цен на хлеб и увеличения зарплаты. И добились, но жандармы арестовали Совет уполномоченных, а в демонстрацию приказали стрелять. Стачка мгновенно возобновилась, причем впервые зазвучали лозунги “Долой царя!” и “Долой войну!” Давить ее войсками не рискнули — слишком яркое впечатление произвели две записочки “Армия Свободы” на телах застреленных жандармских офицеров.

Так что праздники прошли в координации действий практиков и боевиков, а следом появился Красин с известием, что привез кандидата.

— Знаете, Сосед, история вполне обычная. Парень неплохо начал, но все растерял и впал в уныние, — рассказывал мне Леонид. — Может, вы его взбодрите?

Я возмутился:

— И что теперь, я должен утешать и ободрять всех и каждого? Мало мне шведской заварухи.

— Вижу в нем хорошего организатора. Очень хорошего, но вот сейчас он в миноре.

“В миноре” это слабо сказано, там депрессняк оказался такой, что в ссылке прочие товарищи предпочитали не жить с ним в одном доме. Как писал один из них:

Со мной старый знакомый. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах. Хуже всего, что только со стороны "мелочей жизни" и виден. Нет места для проявления крупных черт. С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся.

Разъехаться-то разъехались, но тревогу забили — погибает человек, целыми днями валяется на кровати, накрывшись полушубком, за собой не следит, даже посуду не моет. Красин организовал ему побег и выдернул в Москву, думая, что этим вернет в рабочее состояние.

И вот теперь дело дошло до меня, поскольку попытка Леонида была принята за снисходительную жалость. О чем мне и заявил давно небритый человек с равнодушными глазами.

— Да какая жалость, о чем вы! Людей катастрофически не хватает, каждый опытный товарищ на счету, нельзя сейчас кукситься! Рассказывайте, в чем причина. Если не мне, то кому же еще?

Он вздохнул, посмотрел в окно, поправил шарф, навернутый вокруг простуженного горла и начал говорить.

— Вот что я успел сделать, товарищ Сосед? Да ничего. Образование не получил, семью не создал, дом не построил… Даже профессии нет. А даже и с ней — у меня четыре судимости и побег из ссылки, никто на работу не возьмет. Я — никто и ничто.

— Совершенно излишнее самоуничижение.

— Я уже ничего не успею! Мне тридцать шесть лет, понимаете?

Я засмеялся:

— Сколько-сколько?

Он насупился и повторил:

— Тридцать шесть.

— Вы знаете, я в революцию пришел в тридцать восемь, — так-то в сорок девять, но не говорить же, что я скостил себе одиннадцать лет. — На два года старше вас сегодняшнего. И шестнадцать лет работаю. И считаю, что должен еще многое успеть. Как минимум, увидеть новую, социалистическую Россию.

Он очень серьезно посмотрел мне в глаза. Похоже, я сумел его немного встряхнуть.

— И я знаю, какую работу вам поручить. Вы поедете в Швецию.

— Но я не знаю языка! — отгородился он от меня ладонями. — Я только немного читаю по немецки!

— Выучить! Поначалу он вам и не потребуется, вы будете комендантом фаланстера, там живут только наши эмигранты. Ваша задача — привести все в порядок. Дежурства, чистота, занятия спортом, работа мастерских. Никакой политики, чистая администрация. Беретесь?

Несколько секунд он думал, а потом кинулся как в воду:

— Да, товарищ Сосед.

— Ну вот и отлично, товарищ Коба.

Глава 20

Зима 1915

Замотавшись офицерским башлыком, Митя с унтером ехали в тыл на санках. Точнее, в Кельцы, ближайший крупный город, где надлежало забрать на корпусных складах имущество для саперов, а на почте — посылки для офицеров.

Отлучка с фронта, пусть и недалекая, всегда лучше, чем сидение в окопах или поблизости от них и как только они переехали мост за деревней, Митя повеселел.

Целый месяц его команда почти без перерыва рылась в заледенелой грязи, пробивая траншеи и сапы в сторону австрийцев. Измотанные солдаты засыпали на любом пятачке лежа, сидя или даже стоя, лишь бы куда прислониться. Порой, чтобы закончить работу, их приходилось расталкивать одного за другим.

В Кельцах заметно окрепла Митина нелюбовь к интендантскому племени — полдня он ругался со складскими, поскольку сопроводительные бумаги в полку выписали “не так” и пришлось тащиться в штаб корпуса за разрешением. И кого он там встретил? Надутого подполковника из Болгарии, который откровенно обрадовался возможности отыграться за свое унижение под Одрином и начал Митю иезуитски мурыжить.

Закончилось все, когда Митя непроизвольно поправил кобуру — подполковник сперва побелел, потом налился дурной кровью и только собрался заорать, как на сцене появилось новое действующее лицо:

— Митя! Дмитрий Михайлович! Прапорщик Скамов!

В дверях стоял генерал-майор Болдырев.

— Я здесь по квартирмейстерской части, — рассказывал он после нагоняя подполковнику, — а Егор севернее, батальоном командует, строевой ценз зарабатывает. Ну и ордена, как водится. Ты сам-то как?

— Да как все, Лавр Максимович. Первый порыв прошел, рутина, труды и лишения. И у всех одна надежда — вот разобьем немца и тогда!

— Да, заметно. Все утомлены, а смену частей для отдыха до сих пор толком не наладили. Да, кстати, ты же автомобиль водить умеешь?

— Конечно, АМО, и легковую, и грузовик.

— Тогда, если тебе интересно, сходи в строевой отдел, там записывают желающих в автобронеотряд. Все повеселей, чем в окопах сидеть. И вот еще что, болгарский орден лучше не носи.

— Почему?

— Болгария вчера вступила в войну на стороне центральных держав.

Вот и весь разговор, встретились на бегу, попрощались и снова за дела. Записался кандидатом в автоотряд и вперед, на явку.

Аптека “На Краковской” стояла, как и полагалось, на Краковской и остро пахла лекарствами. Митя улыбнулся, увидев среди рекламных плакатов “Алка-Зельцер — патентованное средство от похмелья!”

— Что будет угодно пану офицеру? — в точности подходивший под описание аптекарь вежливо наклонил голову.

— У вас продается австрийский шкаф? — сразу бухнул Митя, а в голове мельком пронеслось “Господи, кто только придумывает такие дурацкие пароли?”

— Шкаф продан, — с достоинством сообщил фармацевт, — остались только железная кровать и тумбочка.

Отзыв сошелся, четырехзначные цифры у обоих дали нужную сумму, и Митю нагрузили несколькими тючками газет. Разных, снаружи совсем благонамеренных, внутрь засунули нежелательную в окопах “Правду” и запрещенные к печати речи думцев, а еще глубже откровенную нелегальщину, только для своих.

На почте поверх газет накидали посылок, все больше с теплыми вещами, сани со всем богатством увязали, подоткнули и тронулись обратно в полк, под мысли о сволочном интендантстве.

Ну как так, морозы начались еще в ноябре, а солдаты в шинелях и все. Ни рукавиц, ни теплых поддевок, ни даже байковых портянок, тюки с которыми Митя видел на складе. Неужели никто не догадался, что после осени непременно наступит зима? Свинство, настоящее свинство. В передовых линиях мучение — окопы мелкие, двигаться для сугреву нельзя, подстрелят. А спать на холоде даже с ужасной усталости невозможно, разве что забыться на минуту-другую. Офицеры, кто поразумнее, сквозь пальцы смотрели на многочисленные нарушения формы одежды и появление на солдатах валенок, меховых жилетов, вязаных варежек и шарфов. Но все равно, бедолаги, не имевшие таких вещей, то и дело попадали в лазареты с обморожениями.

В полку Митя вызвал еще двоих унтеров, передал им предназначенное для саперов и не предназначенное для офицеров. Унтера в команде подобрались призванные из артелей, их передали Мите на связь при первом же контакте полгода назад. Один эсдек, второй состоял в партии социалистов-революционеров, а третий, так сказать, сочувствующий, и уже сегодня “Правда” и листовки разойдутся по ротам, будут зачитаны до дыр, а потом скурены, для конспирации.

Офицеры тоже порадовались газетам и речам, и с радостным гулом кинулись обсуждать последние новости.

— Болгария, господа! Как там ваш орден, Дмитрий Михайлович? А, ловко, ловко, вовремя сообразили!

— Прислали три бутылки коньяка, шустовского. Прошу ко мне на партию в железку.

— Брата убили. В деле под Коломыей.

— Бросьте, капитан, все там будем.

— Нет, сегодня я пас.

— Большие потери у австрийцев! Если так дальше пойдет, весну встретим в Будапеште!

— Если не перемерзнем до того времени.

— Ну, к чему этот пессимизм! Пойдемте лучше, покажу, что добыл на последней вылазке.

Митя ушел к себе, дежурно удивляясь, что никто из офицеров не выписал книг, не сел изучать местность. Все либо либо резались в карты, либо пили.

Осенью в одном из захваченных городков нашелся богатый винный подвал с уймой наливок и ликеров, так три или четыре дня подряд все офицеры пьянствовали. Хорошо хоть полк оставили в резерве, а то бы навоевали…

Но что выпивка, когда поручики, капитаны и полковники хвастались откровенным мародерством.

Первенство держали, безусловно, казаки. Митю просто поражала их страсть к разгрому — при наступлении на австрийцев полк несколько раз следовал за казачьими частями, и в каждом городке или усадьбе видел одно и то же: выломанные двери, разбитые стекла и зеркала, пропоротые пиками и шашками диваны и кресла. Зачем? И как в этих людях совмещается храбрость, воинская сноровка и бессмысленная порча всего, что нельзя унести с собою?

Впрочем, присвоить чужое горазды были все, без исключений, разве что именовали грабеж более приличным словом “очистка”. Некоторые солдаты, не имея возможности отослать нахапанное, месяцами таскали в вещмешках портьеры или подсвечники.

А офицеры, кто мог — отправляли в тыл повозку за повозкой, порой и сами уезжали сопровождать “ценный груз” и всеми силами старались зацепиться там, в тылу, на любой, самой завалящей должности, лишь бы подальше от фронта.

— Дмитрий Михайлович, вашбродь, самовар поставить? — радостно оскалился Митин денщик Ануфрий.

— Чего так весел?

— Письмо из дома, брат в плен попал.

— Чего же хорошего?

— Да как же не хорошо: мы тут под пулями-снарядами мерзнем, а он до конца войны целым будет!

Да, солдаты хотят в плен, офицеры в тыл… Как говаривал отец, “С таким настроением мы слоника не продадим”. И Митя снова задумался о том, почему все так плохо организовано. Чем больше он воевал, тем больше удивлялся. Первые, суматошные бои до установления сплошной линии фронта еще как-то объяснялись неопытностью или растерянностью, но бестолковщина продолжалась и через год после начала войны.

Среди офицеров попадались разные, и опытные, и трусливые, и распорядительные, и ленивые, и вообще никакие, но начисто отсутствовали отбор и осмысление. Неделю тому назад один из батальонов полка ночью атаковал австрийские позиции, атака захлебнулась в каких-то пятидесяти метрах от цели. Просто потому, что поздно вступила артиллерия и не поддержали соседи. Но австрийцев потрепали и командир батальона предлагал повторно атаковать сразу же, пока они ослаблены, часть укреплений разрушена и система обороны вскрыта.

Однако решили иначе. Ждали два дня, потом, поздно вечером, прислали новый приказ, один в один с первым. Офицеры равнодушно пожали плечами, отметили в своих записках направления и цели, а с утра подняли роты в атаку. Австрийцы же за это время еще глубже врылись в землю, изменили позиции пулеметов и легко отбились. Злой насмешкой судьбы стала смерть батальонного командира, предложившего верное решение — его убило осколком прямо на наблюдательном пункте.

Такое впечатление, что в штабе полка не читали рапорта о первой атаке и предложений об организации второй. Никто не озаботился установить причины провала и не подумал о том, как лучше решить задачу. Результат — только новые потери.

Митя вздохнул. Из дюжины новых прапорщиков, прибывших в полк за три месяца, в строю не осталось ни одного, десять убиты, двое ранены и отправлены в тыл. Да и толку от тех прапорщиков — курсы шесть месяцев, возраст юношеский, ни солдатам приказать, ни происходящее понять. Впрочем, Митя тоже прапорщик не кадровый, но хоть постарше да успел немножко набраться опыта.

А награждения? Летом поручик Морханов со своей ротой целый день отражал атаки австрияков, одну за одной. Рассказывал потом:

— Четыре раза подходили к нашим окопам! Вот глаза уже видны! Рота открыла прямо-таки ужасный огонь! солдаты выцеливали офицеров и фельдфебелей, на верный выстрел подпускали. Ох и накрошили мы их! Передние как подкошенные падали, а задние все так и перли, у меня волосы дыбом стояли от этого ужаса!

И пленных взял Морханов, и три роты противника извел, и быть бы ему георгиевским кавалером, но… Командир полка так составил реляцию, что Морханова в ней упомянул мельком, а представил все таким образом, будто полковник сам руководил отражением атак. Вот он и получил крестик.

С тем Митя и заснул.

А утром подскочил от грохота.

Пушки взревели ровно в шесть часов, да так, как никогда раньше. Смертельный вал прошел по всем позициям полка, казалось, что стреляют со всех сторон. Взрывы тяжелых снарядов рвали в клочья нятянутую Митиными саперами проволоку, перепахивали нейтральную полосу, разбивали передовые траншеи. Кто не выдержал и побежал — тех снаряды настигали на полпути ко второй линии окопов.

В этом грохоте почти не слышалось русской артиллерии — несколько выстрелов из тяжелых орудий, несколько шрапнельных залпов из трехдюймовок терялись на фоне неумолчного рева с австрийской стороны.

Митя с саперами, хоть к ним снаряды прилетали куда реже, растащили в сторону свое хозяйство и припасы, чтобы не накрыло одним взрывом и попрятались по щелям. Отрыли их давно и чуть ли не со скандалом, проклиная лишнюю работу и настойчивость его благородия прапорщика Скамова. А сегодня, слушая, как свистят над головой осколки, за него возносили благодарственные молитвы.

Обстрел затих, зато на позициях поднялась ружейная пальба. Митя двинулся в дом, занятый штабом полка, столкнулся с телефонистами, шедшими восстанавливать перебитый провод и услышал доклад посыльного от Морханова — рота отбила первую атаку, но при этом потратила половину патронов. Вскоре ожил зуммер телефона и голос Морханова, искаженный аппаратом, донес, что рота отражает вторую атаку и что патроны кончаются и просил срочно прислать повозку с огнеприпасами.

Не успели.

Роты отошли на вторую линию траншей, снова заговорили пушки, снова одна за одной покатились австрийские цепи под прикрытием пулеметов. Штабные нервничали и, бросая косые взгляды на командира полка, начали сквозь зубы поговаривать, что при таком обстреле не удержаться и надо отходить, не дожидаясь повторения атаки назавтра.

К вечеру огонь немного ослаб — тяжелые орудия нацелились на оставшиеся русские батареи и вскоре принудили их к молчанию. Третья, последняя линия траншей была самой слабой и лихорадочные ночные усилия Митиных саперов мало чем могли помочь. Судьба позиции теперь зависела только от того, когда противник начнет новый обстрел и новые атаки. Но заполночь из корпуса пришла команда на отступление — австрийцы, усиленные немецкими частями, продавили фронт на значительном протяжении и не ослабляли натиск.

Утром, когда Митя паковал с саперами свое хозяйство, примчался посыльный из штаба. Мост за деревней давно уже подготовили ко взрыву, но караул на нем донес, что осколками перебиты провода из подрывной камеры, и штаб приказал немедленно их восстановить, иначе полку будет невозможно оторваться от преследования.

Прапорщик Скамов, Ануфрий, унтер из старых и два сапера бегом отправились к мосту. Провод, шедший от караулки, построенной на зиму, посекло в нескольких местах и заменить его целиком было нечем. Митя пробежался вдоль линии, определя, где можно просто срастить концы, а где класть новый кабель. Саперы принялись за дело, а по мосту валил на восток полк — поредевшие роты, обоз и повозки, набитые барахлом. Ануфрий зло сплюнул.

— Тащут, тащут, сейчас германец вдарит и не помогут эти тряпки.

Так и случилось. Разрывы в последней траншее грохотали еще полчаса, потом ветер донес стрекот пулеметов, и почти сразу австрийцы перенесли огонь на мост. Вокруг начали рваться шрапнели, скашивая по нескольку человек сразу. Дико кричали раненые лошади вставшей поперек моста телеги, солдаты толкали ее в реку, не обращая внимания на вопли хозяина вещей.

Саперы укрылись в караулке, Митя согревал гальваническую батарею под шинелью, чтобы не отказала в решающий момент, раздалась еще серия взрывов и выглянувший наружу Ануфрий заорал:

— Опять перебило!

А вдали уже показались первые вражеские цепи, тянуть новый некогда и нечем.

— Значит так, братцы, — начал Митя. — Я пойду с запалом, кто со мной?

Вызвался унтер.

— Ну, не поминайте лихом!

Последние его слова заглушили новые разрывы.

***

Здравствуй, Миша.

Должен тебе сообщить печальную новость. Весь Митин полк погиб, за исключением обозников и еще нескольких десятков человек. Весь первый батальон полег, прикрывая отступление, в остальных кто не убит, попал в плен. Из саперной команды уцелело пятеро — трое, что везли в тыл имущество и двое в лазарете. Из остальных, вероятно, никого не осталось.

Я ищу Митю, но даже раненых из полка, у кого можно было бы что-нибудь узнать, почти нет. Все остались в огне, полк канул как в воду.

Держись, я надеюсь, что он в плену, поиски не прекращаю.

Лавр.

Вот так вот.

Семнадцать лет, от деревенского пацаненка до ученого химика, через первую революцию, университет, и — в никуда. И так во всем, сколько бы ты не делал, не работал, а пришла страшная непредсказуемая сила и смахнула все выстроенное.

— Миша, вставай.

— Не хочу.

— Миша, нельзя себя так распускать, — Наташа присела на край кровати.

Почти месяц, после того письма Болдырева, все валилось из рук и под конец я просто залег в доме, обложился книжками и читал беллетристику.

— Вставай, — теплые губы коснулись лба, пронзительные голубые глаза буравили душу. — Сегодня Лебедевы приедут, мне готовиться надо, а ты сходи с девочками погуляй.

Соньке и Машке про Митю пока не говорили. Не пишет, и все, сильно занят. Как занята и вся армия — сначала войска попятились на Сан и Вислу, потом, не удержавшись и там, отошли к Бугу и Неману. Аналоги Горлицкого прорыва и Великого отступления тут пришлись на зиму и потому, наверное, катастрофа не стала такой глубокой. Тем не менее, поражение сильно встряхнуло общество — сдали взятые с такими жертвами Львов и Перемышль, в основном, как утверждали военные, из-за нехватки снарядов. Морозов делал что мог, но продолжало сказываться ошибочное довоенное решение прекратить накопление взрывчатки и производство приходилось поднимать почти с нулевых величин. В мое время этим даже гордились и тыкали всем “вот, смотрите, Россия за год увеличила выработку взрывчатки в тридцать три раза!”. Страшно даже представить, что там творилось — тут-то и производство коксовой смолы сохранилось, и нефтехимия какая-никакая есть, но все равно снарядный голод и бардак!

После третьего штурма и газовой атаки немцы взяли Осовец, но уперлись в крепости Гродно и Ковно, между которыми, под Олитой, шли непрерывные бои. Но ведь Олита это не Вильна! Значит, изменения есть.

Всю весну войска окапывались на новых рубежах, в тылах спешно готовили пополнения, а мои друзья искали Митю. Болдырев и вернувшийся в Главный штаб Медведник шерстили письма из плена (да, с военнопленными оба альянса установили связь через нейтральные страны), Савинков и Вельяминов аккуратно дергали ниточки наших связей с социал-демократами Германии и Австро-Венгрии.

В мае от командования отстранили Николай Николаевича и у нас появился новый главковерх, выдающийся стратег Николай Александрович Романов. Хорошо хоть начальником штаба назначили того же Алексеева, человека мало-мальски понимающего.

А вот второе, куда худшее, событие затронуло нас напрямую. Правительство, озабоченное перебоями с продовольствием, ничего лучше не придумало, чем наложить реквизиции на кооперативы. А что, удобно — склады большие, почти все рядом со станциями железных дорог…

И это выдернуло меня из апатии и заставило собраться и поехать в Петроград.

— Прошу понять, Михаил Дмитриевич, иного выхода у нас сейчас нет, — Столыпин захлопнул папку с моим докладом.

В целом он неплохо вел страну через войну, твердо, без колебаний, не останавливаясь перед резкими мерами. Даже недавно созданный и успевший почуять запах денег Земгор успел ощутить на себе руку премьера, давшего понять, что спросит за каждую копейку. Хотя… абстрактного “Гришу Щукина” это, возможно, и напугает, но вот реального вряд ли. Как там, при трехстах процентах капитал способен на любое преступление, да?

Столыпин очень помог Морозову с заводами в Казани и Самаре, сейчас всеми силами поддерживал организацию Ванкова, отстоял закупки автомобилей АМО и радиостанций в России, упирая на то, что дорога на Мурманск еще не закончена и объем импорта ограничен. Но вот с продовольствием…

Я посмотрел на него — за прошедшие несколько лет он постарел на десяток, при таких-то нагрузках. Поседел, резче стали морщины, обрюзг. Возраст и сидячая работа. И склонность к быстрым решениям, как шашкой махнуть.

— На сегодня, Петр Аркадьевич, продовольственное снабжение больших городов почти целиком держится на Центросоюзе. И то, что правительство намерено предпринять, даст лишь временное облегчение с последующим обвалом осенью.

— Нам необходимо прекратить продовольственные бунты, а больше, к сожалению, взять негде.

Вот же зараза, негде! Не всех дураков война убила, это же надо придумать — обобрать и обозлить разом пятьдесят миллионов человек!

— Негде? — я бросил на стол еще одну папку. — Прошу, несколько десятков крупных помещиков. Там недопоставок зерна и мяса столько, что можно кормить весь Петроград! Сотня торгашей, у которых тысячи пудов продовольствия “в закладе под кредиты”. Почему правительство, вместо того, чтобы наладить продовольственную работу и бороться со спекулянтами, предпочитает обдирать собственный народ?

— Сейчас война, и все должны нести жертвы на благо государства.

— Так почему же их не несут князь Орлов или графиня Менгден? А-а-а, наверное, потому, что первый друг императора, а вторая фрейлина императрицы?

— Я бы попросил вас сменить тон.

И тут я взвился.

— Из артелей призвали всех годных, весенний сев еле-еле вытянули, а что будет с уборкой урожая осенью, просто не представляю! А при таких организации перевозок и распределения в городах реквизиции помогут вам, как мертвому припарки. Вы сохраняете хорошие отношения с сотней-другой человек, но делаете врагами пятьдесят миллионов, самых законопослушных в империи! У российского правительства просто фантастическая способность рыть себе яму, социалисты со всей их пропагандой не сумели бы так настроить деревню против власти! Если вам не нравится мой тон сейчас, боюсь, осенью вам еще больше не понравится тон крестьян!

Столыпин резко встал и указал на дверь.

— Никаких изменений в политике правительства не будет. А вас я попрошу остаться в Москве, под полицейским надзором до особого уведомления.

— Отличная идея, убить вестника.

— До свидания.

Чуть дверью не хлопнул. А в приемной статс-секретарь Крыжановский со змеиной улыбочкой, и поклонился так издевательски, сука. Гадом буду — его идея, и наверняка с перекупщиков денег слупил, лоббист херов.

Глава 21

Лето 1915

Хорошо хоть я до конфликта со Столыпиным книгу закончил, что мне Зубатов насоветовал. Сел ее писать как раз, когда Митя пропал, чтобы как-то работой отвлечься, вот почти полгода и скрипел пером. Тут же как, каждую правку вычитай, отметку на полях поставь, старое вычеркни, новое впиши… через день работы весь лист зачеркнутый-перечеркнутый, из пяти страниц получается две.

Поначалу шло тяжко, потом приспособился через строчку писать и поля побольше оставлять и пошло-поехало. А еще Даша, бонна дочек, воспылала желанием освоить “Ундервуд” и по вечерам перепечатывала мои каракули, время от времени прибегая ко мне в ужасе.

И было от чего — я ведь все как помнил расписал. И войну, и тиф, и голод. И расстрелы почем зря, и контрразведки, и ЧеКу, и всеобщее остервенение. И как на каждом полустанке суверенная республика, в каждом порту интервенты, а в каждом доме реквизиции.

Не говоря уж о совсем дальнем будущем с Большим голодом, Большим террором и Большой войной. И Большой бомбой в финале.

Да еще настроение у меня хуже некуда, да еще выбешивало, что не на компьютере набираешь, а ручками-ручками, вот в тексте все и отразилось, жутковатая книжка получилась.

Сюжетец простой, взял я для основы биографию товарища Ленина — в некоем царстве, в тридевятом государстве, студент решил за брата-революционера отомстить, создал партию масонского типа, потом война, потом в подходящий момент подобрал власть у либеральных говорунов. Потом все передрались, кровавое месилово года на три, оппонентов и заложников пачками стреляли, а как политические противники закончились, принялись зачищать бывших товарищей. И все во имя высшей цели и всеобщего блага. С выходом на Оруэлла и атомную войну. Почти документальная вещь и, главное, никаких заклепочников в комментариях, я тут единственный попаданец (пока не доказано обратное).

Книгу на мои деньги издал Центросоюз, сразу массовым тиражом и копеечной ценой, фурор вышел необычайный. Публика и так всякую декадентскую фигню любила, война еще пессимизма добавила и тут известный визионер и футуролог инженер Скамов эдакий Апокалипсис выдает. Некоторые меня откровенно побаиваться стали — мало ли что в башке у человека, который такое выдумал. Критика, конечно, мямлила, что такое никак невозможно, кругом цивилизация, даже на фронте если и случается что-то похожее, то это единичные эксцессы.

Но пробрало всех, даже футуристов, еще бы, я ведь не постеснялся стырить что помнил не только у Оруэлла, но и у Платонова, Замятина, Хаксли и других. Писатель я не ахти, кривенько вышло, но восприняли как новый, невиданный стиль. Типа о таких страшных вещах гладким слогом никак нельзя.

Почти сразу ее издали в Англии, Франции и даже Германии. Несколько пачек книг отправили в шведский фаланстер. Встряхнуло этот террариум единомышленников — мама не горюй! Андронов и Коба писали, что эмигранты то ли восемь, то ли девять публичных дискуссий устроили, одна закончилась пощечиной, одна — натуральным мордобоем. Но ничего так, нужные мысли зашевелились, товарищ Урицкий, например, так прямо и заявил “Пристрелите меня, если я начну делать такое, как в книге”.

В фаланстере наскоро перевели “Кровавое колесо” на шведский и передали местным социал-демократам. Тех вообще проняло до печенок, и какая-то сволочь кинулась за милицией, в смысле, в Шведскую академию. Вот только Нобелевки мне и не хватало…

***

— Ловко, это они ворота и двери за полминуты вскрыли?

— Обученные, Митрич, — довольно усмехнулся Федоров.

Вернулся он из армии осенью, по ранению, и ходил с палочкой. И руководил службой безопасности Центросоюза. Вернее, конгломератом из артельных сторожей, десятка юристов, нескольких сотен боевиков и работавших под его крышей ребят Савинкова.

Из двора дома в другом конце грязного переулка между Мещанских улиц порскнуло полтора десятка “клиентов”, а местных парфюмеров уже ставили носом к стене федоровские орлы.

— Все точно, “одеколон номер три”, — подбежал и просунул склянку в окно машины один из них.

Я с некоторым удивлением посмотрел на Ивана.

— Спирт. Пополам с водой да лимонная эссенция, — объяснил Федоров. — Если с апельсиновой, то это “номер четыре” и так далее.

— Торгуют в обход запрета? — догадался я.

— А как же, про парфюмерию ведь губернатор ни слова не сказал, и продавать ее можно хоть днем, хоть ночью. И это еще туда-сюда, на Хитровке ханжой, то бишь денатуратом торгуют. Разводят клюквенным квасом и торгуют.

— Восемнадцать тысяч, — доложил еще один боевик.

— Ваня!!! — взвыл я. — Ты что, бабки с них сшибаешь?

— Конечно…

— Немедленно отзывай своих и поехали отсюда.

Как оказалось, таким способом Ваня пополнял кассу “практиков”. Отменно организованный налеты на подпольные “винокурни” проходили стремительно и приносили изрядные суммы денег.

Но.

Я хорошо знал, во что вылился “сухой закон” за океаном, так что нехрен лезть на эту кривую дорожку. В боевики идут люди определенного склада и ну вот совсем незачем растить из них рэкетиров. Что я и высказал Ване в довольно резких тонах.

— Они людей спаивают!

— Ага, а после твоих налетов что, не спаивают? Точно так же, только цены выше задирают. А рано или поздно вы засветитесь. И знаешь, что скажут?

— Скажут, что мы за трезвость, — буркнул Иван, глядя в угол и потирая лежащие на столе громадные кулаки.

— Хрена там! Скажут, что социалисты прикрывают тех, кто спаивает! А на пьяные деньги свои газетки печатают! Не отмоемся! В общем так, товарищ Федоров. Я, как член Исполкома, приказываю эту деятельность свернуть.

— А чем людей занимать прикажете, товарищ Большев?

— Спекулянтами. Теми, что продовольствие придерживают.

— Что, деньги с них требовать? Так скажут, что социалисты прикрывают, — довольно ехидно отпарировал Ваня.

— Продовольствие изымать и раздавать в рабочих поселках и деревнях. Как Робин Гуд.

— Как кто?

— Благородный разбойник из Англии, в древности, лет семьсот назад. Грабил богатых и раздавал бедным. Вот ты и займись, сам знаешь, сколько всего попрятано как “залоги по кредиту”.

— Тяжело, — задумался Ваня. — Деньги то что, сунул в карман и пошел, а муку там или сахар вывозить надо. Хотя… можно ведь липовые накладные сделать и забрать как бы от имени хозяина… нет, не выйдет. Они же могут со склада позвонить.

— Ваня, ты же умный, ты же почти все сам придумал, ну?

— Провод перерезать?.. Нет! Своего монтера найти, переподключить, пусть звонят!

— Ну вот! Поговори с ребятами Крамера, продумайте все от и до и вперед. И с едой в городе полегче будет, и спекулянтам с банкирами козью морду сделаете, и поддержка в народе вырастет.

***

Митя нашелся летом, в плену.

Взяли его тогда контуженным, без сознания. Всю дорогу в плен он проделал в санитарной телеге, еще неизвестно, смог бы он пережить пеший переход — немцы гнали пленных, невзирая на офицерские звания, по 40 километров в день и очень скудно кормили.

Поначалу они даже не стеснялись мародерить с русских солдат хорошие сапоги “в обмен” на свою хреновую обувку. И еду прижимали, хотя продовольствия в Германии пока хватало, но русский солдатский паек с фунтом мяса в день был для немцев недосягаемой мечтой.

Первое письмо от Мити пришло из офицерского лагеря в Нейсе. Не в чистом поле, слава богу, но пленных поначалу разместили в старых складских казематах без окон, в принципе без дневного света. А куда не заглядывает солнце, туда приходит врач и вот медицину, санитарию и гигиену немцы поставили отлично. Всем прибывшим партиям каждый день лепили одну за одной прививки, от оспы, холеры, чумы и бог знает, чего еще. Руководил этим военный врач, поток не останавливался, следующую прививку делали строго по графику, а есть там осложнения от предыдущей или нет, немцев не волновало.

Как только стал известен адрес, туда, помимо наших писем, отправились и организованные Эйнштейном и Вельяминовым посылки из нейтральной Швейцарии. С едой и немецкими марками в обложках книг — все настоящие деньги, русские или немецкие, у пленных изымали и вместо них всучивали по грабительскому курсу “боны”, на которые, опять же по бешеным ценам, торговали всякой фигней в кантине при лагере.

Слава богу, весной пленных перевели в деревянные бараки в самом городе, где даже разрешили оборудовать церковь в бывшем манеже. Да и лагерное начальство относилось к Мите хорошо — он свободно владел немецким и стал кем-то вроде переводчика при старосте лагеря, полковнике-артиллеристе.

И почти сразу после переезда в лагерь доставили после лечения чудом выжившего поручика Морханова, который тут же стал подбивать Митю на побег.

Две недели они помогали полковому священнику, тоже военнопленному, заодно расколупали старый заколоченный люк для сена и в один из вечеров, после богослужения, сумели остаться в “церкви”.

И связь с Митей снова пропала.

***

Осень 1915

— Ну рассказывай, Василий, что да как.

— Сам знаешь, Митрич, дела не ахти, — мрачно начал Баландин. — Урожай спасать надо.

Состояние председателя образцового колхоза было на грани. Месяц назад пришло извещение что его сын, Василий Баландин-младший, погиб “за веру, царя и отечество”. А еще попытки этой самой “веры-царя-отечества” выжать досуха с такими трудами выстроенное. Того и гляди, сорвется и наделает глупостей, так что вызвал я его в Москву, чтобы немного отвлечь, сам не поехал — полицейский надзор за мной никто не отменял.

— Вся сволота… — Василий оглянулся на дверь и понизил голос.

— Не боись, тут чужих нет.

— Да, знатные хоромы ты отстроил, — покивал он головой. — Но все равно, боязно.

— Так пошли в лес, там точно никого.

— Помещики гадят, — продолжил Баландин, как только мы углубились на тропинки Сокольников. — Мы же им всем цену сбивали, так теперь, как почуяли, что нас прижали, так и отыгрываются. Уездное собрание под ними, чиновники за них, с исправником и судьей вась-вась, вот и давят.

— Что, и фон Мекк?

— Нет, Николай Карлович нет, наоборот.

— Попробуем помочь. Вечером пара человек подъедет, только наперед запомни, ты их знать не знаешь и никогда не видел.

Баландин сумрачно кивнул.

К ужину прибыли Красин и Савинков. Первый легально служил директором национализированных предприятий, принадлежавших германскому Сименсу, второй пользовался десятком паспортов и появлялся в Москве время от времени.

Ну и Коля Муравский, но его Баландин знал. Поседели, помозговали, придумали не ахти, но некоторую стратегию.

— Значит, устраиваем итальянскую забастовку и работаем по правилам, — положил карандаш Муравский.

— Это как? — спросил Баландин, задумчиво теребя бороду.

— Это значит упираемся в каждую закавыку, бумаги там неправильно оформлены и подписал не тот, кто должен, или что еще, — объяснил я. — Строго выполняем правила и блюдем законы, включая самые мелкие. Коля вот подскажет.

— Ага, сами знаете, сколько у нас уложений, указов и постановлений и половина друг другу противоречит.

— А если продавят? — все еще сомневался Василий.

— Тогда делаем, что требуют, но очень медленно, — улыбнулся Красин, потирая уставшие глаза.

— Так это, они же нас не первый день знают, видели, как мы работаем, какое там медленно!

— А ты беженцев принял? — вступил в разговор Савинков.

— А как же, несколько сотен человек, как раз вместо тех, кого воевать загребли. И пленные есть.

— Ну вот их вперед и ставь, пусть они дурака включают, мы, дескать, тут люди новые, порядков не знаем, боимся напортачить.

— Ха. Ну а если солдат пришлют?

Вот за что Баландина ценили и уважали, так это за обстоятельность. До последней мелочи вникал.

— А солдаты такие же крестьяне, как и ты. Им листовки, — я посмотрел на Муравского, тот кивнул. — А господам офицерам письмо с напоминанием, что нельзя в безоружных стрелять и подписью “Армия Свободы”.

Тут уже кивнули Красин и Савинков.

— Ух ты! Это чтож, ваших рук дело? — удивленно уставился на них Баландин.

— Каких рук, Вася? Ты о ком говоришь?

— Так вот же, господа сидят…

Мы с Муравским удивленно переглянулись и уставились на Баландина.

— Какие господа? Где?

Он несколько секунд переводил неверящий взгляд с меня на Колю, потом его лицо озарилось и он простецки хлопнул себя по лбу:

— Точно! Примерещились мне, не иначе как с недосыпу. Нет никаких господ! Понял я все, Митрич, сделаем.

Напоили Баландина коньяком на сон грядущий, да отправили спать. Коньяк, надо сказать, ему не понравился — человек простой, к водке привычный, но Наталью, как врача, послушался.

А сами сели у меня в кабинете.

Савинков доложил про расследование лоббизма — да, перекупщики занесли Крыжановскому. Черт, моя вина, упустил я это, пока в депрессией маялся да книжку писал. Но Центросоюз у нас крепкий, выстоит, жаль только потерь ненужных.

А еще Борис доложил, что потихоньку инфильтрует Земгор и собирает компромат на всякие там комитеты промышленнников и прочих радетелей о земле русской, кто за громкой фразой карман набивает. И что готов к эксам, если потребуется.

Но, наверное, обойдемся — пошли германские деньги. Немцы обставились солидно, дали понять, что от Генштаба, но источники оказались в Швейцарии. Оттуда в Швецию и дальше по цепочке Штаты-Япония и только потом в Россию, через Гонконг или Персию. Китайский маршрут мы отбросили, там чем дальше в лес, тем толще партизаны — военный правитель Юань Шикай назначил себя императором, что не понравилось ни противникам, ни сторонникам. Так что там жахнет, обязательно жахнет, весь Китай в труху. Но чуть позже.

***

Побег провалился из-за состояния Морханова. Нет, идти-то он мог, и пер как лось, только вот ранение сильно подействовало на его нервное состояние, от любого возражения выходил из себя и начинал кричать. Особенно он разорался, когда Митя сказал, что идти надо на юг, в Богемию, до которой всего-то половина суворовского перехода и там, в австрийском бардаке, найти чехов-сокольцев. Но Морханов считал что на восток и точка и никакие аргументы на него не действовали, а на крики могли появиться местные.

Ну и поймали их уже на третий день.

Митя назвался рядовым Дмитрием Сомовым, попал в солдатский лагерь и еще раз попытался удрать в компании с унтером и фельдфебелем. Опять его поймали, но уже в таком измотанном состоянии, что он предпочел не скрывать настоящее звание. Немецкий военный суд “за двукратное недозволенное отдаление от предписанного местонахождения” влепил ему две недели ареста и перевод в лагерь крепости Ингольштадт, куда свозили “склонных к побегу”. Там через пару месяцев его нашло письмо от “Максима Лаврова”, из которого Митя узнал, что награжден Георгием за взрыв моста и произведен в поручики.

Жили в лагере по строгому распорядку, четыре переклички в день. Последняя в четыре часа и после нее за нахождение вне помещений могли и расстрелять. Поэтому время до отбоя пленные офицеры проводили в беседах, чтении или даже постановке спектаклей, для чего в их распоряжение предоставили весь второй этаж.

А жили человек по шесть-семь в сыроватых казематах девятого форта крепости. Немцы пленных разных национальностей перемешивали — с Митей комнату делили два бельгийца, два англичанина и три француза. Русские тоже сидели, но в других фортах, так вот ему повезло.

Митю очень удивляла немецкая еда — после того, что он видел в Германии студентом, “суп из фиалок” казался ему бредом. Военнопленных в теории кормили так же, как и солдат армии кайзера, но на практике выходило гораздо скуднее, отчего офицеры постоянно протестовали и скандалили с начальством лагеря.

В один из дней в каземате обсуждали бои вокруг Верденского укрепрайона, где немцы с присущей им планомерностью давили и давили французов, продвинувшись километров на пять за несколько месяцев.

— Таким образом, — вещал длинный французский лейтенант с выдающимся носом, — мы наблюдаем возникновение позиционного тупика. Обе стороны в состоянии подвозить подкрепления быстрее, чем нарастают потери и купировать успехи противника.

На столе лежали купленные в лавке папиросы, несколько коробочек присланных в посылках галет и консервов, спички, стояли вино и лимонад. Белый хлеб и молоко недавно исключили из рациона, потому все больше приходилось уповать на продовольственную помощь со стороны. Митина доля занимала достойное место — после установления связи посылки от Альберта приходили регулярно.

— Согласен, — сообщил английский капитан через своего “переводчика”-бельгийца, — и бои на Галиполийском полуострове это подтверждают. Союзники так и не смогли преодолеть турецкую оборону.

— Простите, но русская армия сумела это сделать и в Эрзуруме, и в Трапезунде! — возразил Митя.

Все отмахнулись — подумаешь, дикие русские побили диких турок и только длинный лейтенант взглянул с интересом, а общество перешло к обсуждению относительно свежих швейцарских газет.

Звали лейтенанта Шарль, по фамилии де Голль и он, несмотря на свое дворянское происхождение, неожиданно сдружился с Митей. И на прогулках они предпочитали быть рядом, беседуя о литературе и военном искусстве.

— То есть вы считаете, что создание подвижных соединений, способно преодолеть этот тупик?

— Не просто подвижных, а защищенных броней. И я полагаю, мы в ближайшем будущем увидим такие машины, — пересказывал Митя то, что слышал от Михал Дмитрича.

Частые жалобы на питание, наконец, привели к тому, что офицерам разрешили ходить в город — с переводчиком и конвоиром, разумеется, — для покупок. Каждый раз выходящие в город подписывали обязательство не убегать и, как ни странно, все офицеры его соблюдали и потому Митя искал другие варианты. А тот, кто ищет, тот всегда найдет.

В тот день они вышли на пару с Шарлем, без ненужного при Митином знании языка переводчика. Сопровождать их приставили хромающего обер-ефрейтора, невысокого блондина. Митя напряженно вспоминал, где он мог видеть его раньше… и назвал старый пароль из Людвигсхафена.

Мартин Дриттенпрейс быстро обернулся по сторонам и еле-еле кивнул Мите. Впрочем, незаметное движение не укрылось и от Шарля:

— Старый знакомый?

— Да.

С этого момента они готовили побег с помощью левых социал-демократов..

Часть посылок приходила на имя пожилого столяра, товарища Мартина по партии. И в мастерской, пахшей свежей стружкой, вскоре набрались два комплекта одежды, пара саквояжей, нескольких сотен марок и другие необходимые вещи. Дольше всего ждали документы, но как только к делу подключился из Швейцарии Вельяминов, все пошло на лад.

В тот день пленные, опираясь больше на здравый смысл, нежели на сухопутный армейский опыт, говорили о грандиозном сражение флотов в Северном море. Главенствовало мнение англичан, как представителей морской нации. Обсудили сведения с фронтов, перешли к рассказам о случаях на войне и анекдотам, когда этот ужасно неуклюжий русский опрокинул бутылку вина на себя и на лейтенанта де Голля!

Пришлось пострадавшим оставить интересный разговор и идти на второй этаж, в хозяйственные помещения, застирывать форму. Там же, под охраной обер-ефрейтора Дриттенпрейса, стояли ящики с грязным бельем, подготовленные к отправке в городскую прачечную…

Два француза, два бельгийца и два англичанина не дождались Шарля и Димитри к отбою и легли спать, ворча, что слишком долго они там возятся с формой, еще перебудят всех, когда вернутся.

Но они не вернулись.

Глава 22

Весна 1916

В Нюрнберге, после того, как они купили меховые шапочки, Шарль, наконец, спросил:

— И куда теперь?

До сего момента он вопросов не задавал. Вся подготовка побега — одежда, деньги, документы, явки — была в руках Мити. В конце концов, даже паспорт лейтенант де Голль получил несколько менее настоящий, чем поручик Скамов — Вельяминов, руководствуясь принципом “от добра добра не ищут”, прислал старые Митины бумаги. Множество полицейских отметок, полученных начиная со времени учебы, делали паспорт безусловно достоверным в глазах любого проверяющего. Нет, Шарлю тоже сделали отличные документы, даже вклеили фотографию, использовав возможности “польских чемоданчиков”, весьма популярных по всей Европе среди лиц, не признающих государственные власти.

Три дня, пока вокруг Ингольштадта носились наскипидаренные жандармы, военные и полицейские, беглецы просидели на чердаке мастерской. И Шарль ни словом не возразил, когда Митя скомандовал ехать не в Швейцарию, на юго-запад, а на север, в Нюрнберг. Но вот сейчас не выдержал.

— Теперь в Пилзен.

— Но мы же удаляемся от границы!

— Не так экспрессивно, Шарль. Да, удаляемся, — объяснил Митя, — как раз потому, что все бежавшие из плена стараются добраться до границ с нейтралами кратчайшим путем. И там у каждого чиновника, вплоть до железнодорожных кондукторов, будут наши приметы. А вот на дороге в Богемию нас никто ловить не станет.

— Но так же в несколько раз дольше!

— Зато безопаснее.

— У вас даже нет карты!

— Ксенофонт прошёл всю Малую Азию, побывал бог весть в каких еще местах и обошелся вовсе без карты.

Австро-венгерскую границу пересекли не Шарль с Дмитрием, а Карл и Маттиас, сотрудники фирмы “Эрликон”, ехавшие на заводы Шкода обсуждать поставки станков. Жандармский вахмистр тщательно проверил бумаги и даже успел засечь внимательным взглядом этикетки цюрихских и женевских портных на висевших в купе пальто. “В нашем деле мелочей нет”, как любил говорить Вельяминов и подготовка побега учитывала это до последней пуговицы.

В Пилзене путешественники купили по небольшому подержанному чемодану с наклейками гостиниц и тут же отправились на симпатичном поезде из нескольких вагончиков в Будвайс. В дороге Митя развлекался тем, что слушал разговоры попутчиков — Шарль не настолько хорошо знал немецкий и уже тем более не мог разобрать ни слова по чешски.

— А войну эту не выиграет наш государь император, — вещал пожилой чех учительского вида. — Какой у народа может быть военный дух, когда государь не короновался?

— Точно, пусть теперь втирает очки кому хочет, — поддакивал ему круглолицый мужичок. — Уж если ты обещал короноваться, то держи слово!

— Да пусть поцелуют меня в задницу с ихней войной! — неожиданно громко донеслось из дальнего угла вагона.

На говорившего зашикали, несколько человек обернулись. Митя с Шарлем предпочли углубиться в газеты и не вступать в разговоры. Причины столь упадочнических настроений, да еще проявляемых на публике, выяснились быстро — царская армия в Галиции начала большое наступление. И даже в отцензурированных вдоль и поперек сообщениях выпирал масштаб разгрома. Целые полки, набранные в славянских землях, сдавались или вовсе переходили на сторону русских.

Обсуждать такое в поезде и не выдать себя решительно невозможно, поэтому беглецы молча потыкали друг другу в газетные статьи, покивали и, вздохнув, перекинулись парой слов о всеобщем восстании в Китае против “императора” Шикая.

В Будвайсе переночевали, утром купили билет до Инсбрука с остановкой в Линце, прошлись по магазинам и явились на вокзал к самому отходу поезда.

— Представьте, это придурок утверждал, что идет в свой полк в Будвайс, но все время кружил вокруг Пизека! — рассказывал станционный жандарм двум ржущим коллегам. — Наш ротмистр так и сказал, “предпринять целое кругосветное путешествие для того, чтобы попасть в свой полк, может только ярко выраженный дегенерат”!

Хохот заглушил последние слова.

— О чем они говорят? — тихо спросил Шарль.

— Вроде бы о поимке дезертира.

Так они и ехали, пересаживаясь с поезда на поезд, обрастая вещами и отметками в бумагах. На каждой остановке Митя посылал телеграммы “на фирму”, пару раз встречался с местными и корректировал планы в зависимости от полученной информации. После ночевки в Инсбруке наступил самый опасный момент — переход границы с Лихтенштейном. Но два швейцарских “коммивояжера” никаких подозрений в мирном, несмотря на близость к итальянскому фронту, городке Фельдкирхе не вызвали. Жандармы проверили бумаги, откозыряли и двинулись дальше по вагону.

А потом поезд поехал обратно, в Австрию.

Шарль подскочил, но Митя успел прижать его руку и усадить обратно, хотя и у самого сердце колотилось о ребра. Через несколько минут состав, обогнув гору, повернул на запад и друзья выдохнули и вытерли пот. А еще через пять минут, когда позади остались пограничные столбы, Шарль дал волю чувствам настолько, что ударился головой о потолок вагона, когда прыгал от радости.

Еще через пару дней, после ночевки в Тургау у герра Ратцингера, после встречи с Эйнштейном в Цюрихе и с Никитой Вельяминовым в Берне, они прощались в Женеве.

— Вы точно не хотите добираться через Францию, Мишель?

— У меня есть начальство и у него другие планы, Шарль.

— Что ж… Адрес вы знаете, любой член нашей семьи будет счастлив вам помочь.

— И вы, коли в Москве будете — Сокольники, дача инженера Скамова. Обнимемся на прощанье.

— Храни вас бог!

***

— Вот так вот. Побег, судя по всему, удался, после Ингольштадта у меня никаких известий о Мите нет, — разочарованно закончил Болдырев.

— Зато есть у меня, он в Швейцарии, у Альберта.

— И как ему удалось преодолеть заслоны на границе?

— А они в Богемию уехали, — весело заявил я, допивая кофе.

— В Богемию??? Без документов?

— Ну почему же. И документы, и деньги, и одежду им обеспечили.

— Черт побери, хотел бы я иметь в Германии сеть такой же эффективности!

— Если что, Митя собирается ехать через Германию в Данию.

Лавр задумчиво кивнул, тоже допил кофе и пустились мы обсуждать события на фронте и вообще в мире. О наступлении на Белосток, в котором Западный фронт не сумел выполнить ни одной стоящей перед ним задачи. О восстании на Пасху в Дублине, с капитуляцией и казнями. О том, что в Вене убили министра-президента Карла фон Штюрка — социал-демократ Адлер просто подошел к нему в ресторане и трижды выстрелил в голову. Тут кругом война, а первые лица как ходили без охраны, так и ходят, никак их не проймет.

Потом разговор перекинулся на наши высшие сферы, где тоже все не слава богу. Даже относительно успешное преодоление снарядного кризиса и закрепление фронта на линии Неман-Ковно-Гродно-Брест-Львов (повторно взятый в ходе недавнего наступления Юго-Западного фронта) подъема настроений не вызвало. Наоборот, все чаще слышались шепотки, что командование никуда не годится, что кругом предатели и что это неудивительно при таком количестве немцев среди военных. Да что там офицеры и генералы, когда министром внутренних дел стал немец Штюрмер, (тут говорившие понижали голос еще ниже) да и царица у нас немка.

Ничего нового, все ровно так, как в моем времени — неоправданные ожидания выливаются в неприятие. Ведь когда начиналось, какие настроения господствовали? “Ух, сейчас шапками закидаем! Ух, Козьма Крючков! Ух, ща немцы с голоду передохнут, а у нас весь хлеб в стране останется!” А потом — великое отступление, снарядный голод, перебои с продовольствием. И хотя трудности и беды проходят, насколько я могу судить, в гораздо более мягком виде, нежели в моей истории, все равно — “Кругом предатели!” А еще Лавр поведал, что англичане и французы активно используют масонские каналы для связи с российскими финансистами, промышленниками, чиновниками МИДа и Минфина. И что кое-кто очевидным образом играет “на лапу” союзникам. Так что наверху не все ладно, даже совсем не ладно.

От горних сфер перешли к визиту Китченера. Довезли того из Романова с шиком, по свежепостроенной дороге, показали Военное министерство, свозили на аудиенцию к царю, а потом он в Главный штаб возжелал. Ну и среди прочего посетил отдел Болдырева. Походил, посмотрел на офицеров и завис напротив вернувшегося с фронта Медведника.

— Стоят, значит, друг на друга смотрят, лорд этот лоб морщит, вспоминает, а Егор навытяжку, но глаз хитрый-хитрый. Наконец Китченер спрашивает “Мы не могли раньше встречаться?”, а Медведник ему на английском “Йес, сэр, Бюргерсдорп!” — “Военный корреспондент?” — “Никак нет, воевал с другой стороны”. Тут лорда и пробрало, но ничего, лицо хорошо держал, и спрашивает — “Полагаю, вы смотрели на меня через прицел?” — “Так точно, Ваше Высокопревосходительство!” — “А почему же не стреляли?” — “Приказа не было!” — “Что же, возблагодарим Провидение, что оно сохранило нас для более важных дел” и руку пожал. А Егора потом задергали — прибегали и спрашивали, правда ли, что он чуть британского военного министра не пристрелил?

— Да, забавно жизнь поворачивается.

— И не говорите. Помните внезапно обрусевшего немца, Бодрова?

Как оказалось, потянув за тот кончик веревочки, Болдырев за несколько лет сумел обнаружить и вычислить несколько групп немецких и австрийских разведчиков и сейчас похвастался тем, что недавно накрыл несколько агентов в Николаеве.

— И куда их?

— Обычно расстрел за шпионаж, но некоторых сажают в крепость, вроде как военнопленных.

— О, военнопленные! А что там с чехословацкими дружинами?

Как оказалось, оба сформированных полка воевали в Галиции, хорошо себя показали и никаких поползновений “а давайте поедем через Владивосток во Францию” не делали. Надо же, а я уверенно считал, что Чехословацкий легион — это нечто вроде армии Андерса, сформированной в тылу и не воевавшей на фронте. Значит, нужно продолжать эту политику. Корпус-то взбунтовался после заключения сепаратного мира, в основном, из-за опасений, что их выдадут немцам, а тут, я надеюсь, этого не произойдет. Я, конечно, пораженец, но надо и рамки видеть, и не дай бог заполучить на территории страны соединение под чужим командованием, да еще и созданное своими же руками.

А вот что там с пленными немцами и австрийцами, я знал очень хорошо. Их мы “арендовали” в лагерях военнопленных для работ в артелях и все были довольны — нам замена призванным на фронт, немчиками приварок, начальству на карман. И практика эта широко распространилась по всей стране, что даже удивительно после волны “антинемецких” погромов осенью 1914 года, когда толпы, прикрываясь патриотическим порывом, раздербанивали любое заведение с подозрительными фамилиями на вывесках. Впрочем, вскоре на фамилии перестали обращать внимания и громили даже русские магазины, всю Мясницкую разнесли вдребезги пополам. Нам даже пришлось поставить вооруженный караул из сторожей Жилищного общества у конторы Бари. Потом-то мы приняли под охрану и другие районы, но все равно, ущерб городу успели наделать немалый.

— А еще начали формирование конных полков из туркестанских инородцев, — сообщил Болдырев.

Так, это что-то новенькое, их в моей истории не призывали. Или решили по мотивам Дикой дивизии и строительных железнодорожных отрядов восполнить недостаток ресурса для мобилизации? А вот интересно, у нас есть люди, говорящие на среднеазиатских языках? Нам ведь эти части тоже распропагандировать нужно будет.

Болдырев уезжал на следующее утро, я подвез его к Николаевскому вокзалу и покатил дальше, в Петровский парк, на кинофабрику, куда не заезжал, почитай, с момента открытия.

Хихикать я начал еще со въезда на территорию — почти все тутошние киношники четко делились на две группы по стилю одежды. “Работяги” носили обычные блузы, а вот “лица творческого труда” предпочитали бриджи, гетры и вязаные безрукавки. Но все в кепках, поголовно.

За одним лишь исключением — режиссер Юрий Желябужский носил берет. Нет — бэрэт! Назвать иначе это возвышенное сооружение, сильно страдавшее из-за отсутствия страусиного пера, было невозможно. Я, конечно, понимаю, что киношники по определению понторезы, вон, в позднем СССР без кожаного пиджака и очков-авиаторов в Дом Кино не суйся, но архетипичный образ “рэжиссера”, как его видели сейчас по всему миру, Юра довел до абсурда.

Брюки-бриджи — “шириной с Черное море”, гетры — невообразимой красно-черно-серой расцветки, трикотажный джемпер без рукавов — с узором “аргайл” из ромбов. И завершающая все это великолепие бабочка.

На мой ржач обернулись операторы-помощники-осветители, все как один, носившие кепку козырьком назад. Рэперы, мать вашу!

Глядя на меня, хихикать начали занятые в съемках звездочки кинофабрики “Русь”, а следом за ними заразительный хохот овладел всеми участниками процесса.

Отсмеявшись, я отозвал Юру в сторонку.

— Юра, я все понимаю, но надо меру знать. Очень прошу, замените ваш наряд, сейчас вы похожи на карикатуру из “Панча” или “Пака”.

— Но так одеваются режиссеры во всех цивилизованных странах!

— Пусть их. Надо самим задавать моду, а не обезьянничать. Вы лучше скажите, как наши девушки?

— Без изменений. Вера умеет только глаза вскидывать, зато делает это замечательно. Я снимаю ее с перебивками, длинные сцены не выдерживает. А вот Соня значительно лучше, гораздо более живая и естественная. Но публика идет на Веру, как ни странно.

Не столь давно в Московском автообществе меня представили известному любителю гонок Владимиру Холодному и его жене Вере. “Вера. Холодная.” — щелкнуло в мозгу и я уболтал Желябужского попробовать ее на съемках. А чуть позже Вера привела Софью Гославскую, свою знакомую по актерскому кружку и курсам Художественного театра.

Это доброе дело не осталось, разумеется, без наказания — по студии пошли шепотки, что я Вере протежирую. Я тогда только пожал плечами, но через месяц имел весьма неприятный разговор с женой. Не знаю, какая сволочь нашептала ей в уши, но предъяву мне сделали классическую.

— Ну и что ты скажешь в свое оправдание? — довольно холодно спросила Наташа.

Ну ок, раз у нас предскандал, придется идти поперек.

— Ничего не скажу.

— Почему же? — слегка повернула свою головку жена.

— Видишь ли, если ты мне не доверяешь, то оправдываться бесполезно. А если доверяешь — то незачем.

Вот с той поры, чтобы избегать лишних разговоров, я на студии и не бывал, занимался ее делами издалека. А дела там пошли неплохие, наши фильмы пользовались успехом. Их смотрели по два-три раза, вздрагивали, когда на экране появлялась голова крупным планом, смотревшее прямо в душу дуло пистолета или когда камера, вслед за героиней, летела вниз по водопаду. Сценарии мы старались делать по русской классике — “Метель”, “Левша”, но снимали и на злобу дня.

Несколько картин продали и в Америку, там предпочитали русскую экзотику, медведи-балалайки, ничего же не меняется, правда? Нашим агентом в Голливуде стал Макс Фактор, среди прочего он заключил эксклюзивное соглашение на прокат в России фильмов студии “Кейстоун”. А после того, как оттуда ушел их ведущий актер Чаплин — уже с самим Чарли.

С кинофабрики поехал обратно домой и сразу доложился жене, чтобы не создавать никаких двусмысленных ситуаций, но меня в ответ огорошили известием, что у нас нынче парадный ужин. Даша не столь давно нашла себе любовь всей жизни — прибывшего на лечение подпоручика — и сейчас, когда дело уверенно повернуло к свадьбе, собиралась представить его нашей большой семье.

Переваривал эту новость я в кабинете, где опять зарылся в бумаги Центросоюза и Жилищного общества и прочие письма-телеграммы. Беда с продовольствием нарастала, причем не из-за нехватки, а из-за кривой логистики и безалаберного хранения. То есть отобрать у артелей государство смогло, а дальше уперлось — вагоны заняты военными перевозками, склады заняты военными поставками. И если запросы армии худо-бедно удовлетворяли, то вот поток в города потребности не покрывал. Ненамного, но запасы истощались, и каждый день кому-то не хватало. И чем дальше — тем больше.

Забастовки тоже из одиночных событий становились ежедневными — везде росли цены на хлеб, яйца, молоко, мясо… Мы делали, что могли, устанавливая прямые связи артелей с профсоюзами (что помогало отбивать часть наездов “продотрядов”, особенно когда поставки шли напрямую на заводы, занятые оборонзаказом). И даже поделились с рабочими поселками семенами и живностью. От “подсобного хозяйства” во многих местах успели отвыкнуть, теперь вот пришлось восстанавливать навыки. Мы тоже засеяли половину сокольнического участка картошкой и прочим овощем, мало ли.

Подпоручик Семен Бородулин мне не глянулся.

Хотя внешне, по нынешним меркам — прямо-таки писаный красавец, хорошо сложенный шатен с карими глазами, женщины от таких без ума. Но вот все остальное…

Начать с того, что он вперся в гостинную при шашке, хотя офицеры обычно оставляли ее при входе вместе с фуражкой. Он тоже повесил портупею на вешалку, но только после того, как совершил пару кругов по комнате и убедился, что все присутствующие заметили “клюкву” на эфесе и анненский темляк. Поначалу я отнесся снисходительно — ну, “свежий кавалер”, обычное дело, кто из военных не тщеславен?

Потихоньку разговорились, парень оказался из самого натурального мещанства, сын владельца парикмахерской. Как есть Свирид Петрович Голохвастов, и даже манеры почти такие же. И нос он задирал преизрядно — как же, единственный офицер среди шпаков! А когда Терентий развеял это заблуждение, то Семен оглядел накрытый стол, пересчитал всех нас и сквозь сжатые зубы заявил, что офицеру нельзя сидеть вместе с нижним чином.

Жекулин и Ваня, муж Аглаи, переглянулись и лететь бы господину подпоручику из двери, открыв ее собственной башкой, но я успел распорядится:

— Ира, будь добра, переставь прибор на отдельный столик.

Пунцовая Даша, плюнув на хорошие манеры, зашептала на ухо Бородулину и он, покраснев как задница при запоре, свои возражения снял.

На этой веселой ноте и начался ужин.

Село нас за большой стол восемь человек — все три семейные пары, живущие в доме, да еще одна потенциальная. И четверо за малый, детский — Сонька, Машка, сын Ираиды и Терентия Виталий и сын Ивана и Аглаи, тоже Иван.

То, что мы ели все вместе, так сказать, хозяева и прислуга, хотя давно считали друг друга членами одной большой семьи, произвело на подпоручика тяжелое впечатление, усиленное водкой, и он пустился в разглагольствования о необходимости разграничения между “благородными” и “неблагородными”. Потомственная дворянка Наталья Семеновна Белевская (по мужу Скамова) смотрела на него со все возрастающим изумлением, но помалкивала.

Как, впрочем, и остальные, а Семен, время от времени подливая себе в рюмку, разливался соловьем и вскоре дошел до того, что солдат надо пороть, а революционеров — вешать.

Был никем, решил, что стал всем. И ладно бы образование получил, манер поднабрался — нет, уверен, что звездочек на погонах достаточно. Пару раз, когда он тянулся за солью через весь стол, Даша сжимала зубы и к концу вечера только воспитание удерживало ее, чтобы не расплакаться.

Смотрины, к счастью, завершились тихо — ихнее благородие принял лишку на грудь и заснул. Иван да Терентий отнесли его в Дашину квартирку, пока та рыдала на груди Наташи:

— Он хороший… Он просто контуженый…

Вот же подарочек. В чистом виде “Любовь зла, полюбишь и козла”.

— Даша, дорогая, ты же понимаешь, что он с нами жить не сможет? — гладила ее по голове жена. — И не в происхождении дело, лишь бы человек правильный.

Наташа увела Дарью, а вернувшийся Терентий со вздохом процитировал известный куплет:

Как служил я дворником,

Звали все Володею,

А теперь я прапорщик —

Ваше благородие!

Да, хлебнем мы горя с “володями”, именно они за Корниловым и пошли — глотки рвать за дворянские привилегии, мечту всей мещанской жизни.

Глава 23. Эпилог

Лето-осень 1916

Возможно, останься премьером Столыпин, он смог бы поправить ситуацию или хотя бы не утратить над ней контроля. Но его спихнули в начале лета, несмотря на все успехи. Хотя успехами это видел только я, по сравнению с событиями в моей истории, а вот современники наоборот, считали его действия провалами, вменяя в вину проблемы и с продовольствием, и с производством вооружений, и с транспортом.

И царь, сбежавший в минскую Ставку из неуютного Петрограда, где его мощно затенял Петр Аркадьевич, отправил Столыпина в опалу, если без экивоков. На его место назначили Трепова, хотя всю интригу затеял Штюрмер.

Сдается мне, там дело было не в одном Штюрмере. Против самодержавия начал играть “Прогрессивный блок” — невиданное ранее объединение центристов — кадетов и части консерваторов. Во всяком случае, пошла информация, что земские деятели скоординировались через масонские ложи и потихоньку саботировали меры по обеспечению продовольствием.

Пришлось заниматься саботажем и нам — спасали артели. Давление на них с приходом Трепова (сына того Трепова, в которого стреляла Засулич и брата пресловутого питерского губернатора) выросло, но в городах еды не прибавилось. Уже в начале лета в нескольких уездах крестьяне активно сопротивлялись изъятиям, и число таких случаев нарастало.

Местное начальство привычно вызвало войска, но по большей части обломалось. Среди солдат были и фронтовики, и до четверти артельных, они и так не горели желанием, да еще наша пропаганда… А уж когда правительство в целях увеличения мобресурса разрешило призывать административно-ссыльных…

Офицеры тоже сильно изменились, среди прапорщиков-поручиков появилось множество “разночинцев”, старшие командиры уже довольно хорошо понимали расклады, а самые ретивые получили памятку с подписью “Армия Свободы”.

Центросоюз, кроме необходимости прятать урожай, чтобы не остаться с голым задом на будущий год, столкнулся и еще с одной проблемой — резким скачком пожеланий вступить в артели.

Длинный Савелий Губанов ссутулил плечи и заложил руки за спину, мрачно рассматривая через панорамное окно перспективу Усачевки и блестящие вдали купола Новодевичьего. Наконец он оторвался от созерцания и повернулся к нам:

— Я против того, чтобы их принимать. Это просто нечестно по отношению к старым членам.

— Павел Дормидонтович, а ты что скажешь?

— Прав Савелий. Сколько лет мы их уговаривали, а они вокруг да около ходили, кобенились. А теперь прибежали, когда приперло.

— Я думаю, это сиюминутное решение. Пока плохо, пересидеть где посытнее, а как выправится, они точно так же побегут назад, — сел за стол Губанов.

Свинцов кивнул:

— Я так вижу, что в старые артели их никак принимать нельзя. А вот новые создавать можно.

— А вообще настроения какие? — спросил я.

— Черный передел.

Мда. Еще одна несбыточная мечта. Сколько я их уже видел, “Выйдем из Союза — заживем!”, “Введем демократию — заживем!”, “Вступим в Евросоюз — заживем!” или вот нынешнее “Переделим всю землю — заживем!”. А чего там делить-то? И так процентов девяносто земли в руках единоличников и артелей, остальное — слезы, меньше десятины на человека.

И что делать, как вопрошал Чернышевский? Земли нет, в артели нельзя…

— А знаете что… — с сомнением поглядел на нас кооперативный банкир, — давайте среди желающих… тихонечко так… пустим слух, что в старые артели приема нет, а вот новые будут создаваться на помещичьих землях.

— Иезуитство, — отреагировал Савелий.

— Так-то оно так, но вот голову на отсечение, случись чего — сразу начнутся погромы усадеб, как десять лет назад, — поддержал я Павла. — А так мы эту волну перенацелим, не “отбирать землю, жечь имущество”, а “гнать помещиков, создавать артели”.

— Как обычно, если не предотвратить, то возглавить? — скривился Губанов

Вот не нравится ему это и все тут. Мне тоже не нравится, а какие еще варианты?

— Савелий, у нас впереди революция, я уже ее вижу. Ты сам знаешь, Союз Труда целиком за эсеровскую социализацию земли, так вот и начнем ее, не дожидаясь. Я просто не вижу, как еще можно минимизировать ущерб. Если ты знаешь — предлагай, я поддержу.

***

А революцией если и не пахло отчетливо, то флюиды точно носились в воздухе. И весьма показательным стало очередное явление Болдырева, уже генерал-лейтенанта. Звания и награды на войне шли не в пример чаще мирного времени — и Медведник недавно получил полковника, и Лебедев генерал-майора.

Лавр появился проездом из Севастополя, где работала срочно созванная по случаю взрыва “Императрицы Марии” комиссия. Корабль затонул, с ним погибло две сотни офицеров и матросов, включая адмирала Колчака — он держал флаг на линкоре и сразу после взрыва руководил аварийными работами.

— Не дали довыловить! Не дали!!! — почти кричал Болдырев у меня в кабинете. — Та же группа, что мы накрыли в Николаеве!

— Кто не дал?

Он зло ткнул пальцем в потолок.

— Там кого ни возьми, все работают на иностранцев! И ладно немецкие агенты вредят, но и английские, и французские тоже! Союзнички, мать их сучью, дышлом крещеную!

— Лавр, — укоризненно протянул я, — в доме дети, женщины…

Он повернулся ко мне, сверкнул глазами, выдохнул… Затем одернул мундир, поправил орден на шее и, встав почти по стойке смирно, ровным голосом спросил:

— Михаил Дмитриевич, как вступить в вашу партию?

— По-моему, это в тебе говорит раздражение.

— Нет. Вот уж нет, это просто последняя капля.

— Тогда — две рекомендации от действующих членов. Я дам, Медведник тоже. Кстати, он мне будет нужен осенью в Москве.

— Зачем?

— Чует мое сердце, что мы накануне грандиозного шухера.

И все лето мы к этому шухеру скатывались. Попытка немцев взять Гродненскую крепость не удалась, со снарядами в армии было заметно лучше, чем в прошлом году, спасибо Морозову и Нобелю, но народу там положили изрядно. И почти сразу началось наше второе наступление на Белосток — одновременное с итальянцами на Изонцо и англо-французами на Сомме. Все три операции стандартным для этой войны образом дали частичный успех при значительных потерях. Царское правительство даже начало призыв в запасные части совсем уж молодняка и старших возрастов. И еще дало значительную амнистию эмигрантам, почти как в 1913 году, на трехсотлетие дома Романовых. Видать, крепко приперло, и это в России, с ее “неисчислимыми людскими ресурсами”.

Каждый день ко мне приезжали и уезжали люди, только по вечерам удавалось немного побыть в обнимку с Наташей, но в один день мы всей семьей выехали на Николаевский вокзал. Девочки только что вернулись с “каникул” — из Можайска от Баландина — и страшно хвастались, что научились доить коров. Наташа, в светлом летнем платье и шляпке, снисходительно их слушала, а я рулил и в кои-то веки меня не тревожили посторонние мысли.

Мы ехали по Сокольническому шоссе в сторону Трех вокзалов. Из открытых по летнему времени окон трактиров с выставленными граммофонами неслась главная мелодия лета — Карузо пел “Соле мио”. Звучала она и на вокзале, где в конце людной и шумной платформы уже показался локомотив с пышными усами белого пара.

— Па-а-ап, ну кто приедет? — в тысячный раз дернула меня за рукав Маша.

— Ну скажи, скажи! — заканючила следом Соня.

— Сами увидите. Сейчас поезд остановится, все выйдут, пять минут всего потерпеть.

Лязгнули буфера вагонов, соскочили с подножек красноголовые кондуктора, шустро протерли поручни и встали у дверей, сделав приглашающий жест пассажирам. Из середины состава, от синих вагонов первого класса, к нам неторопливо шествовал Морозов.

— Дядя Савва? — удивленно распахнула на меня глаза Маша.

Но тут же перешла на ультразвуковой визг, и к ней немедленно присоединилась Соня. Наташа не успела ухватить дочек, как они рванулись вперед и через несколько секунд повисли на шее у шедшего за Морозовым Мити.

— Вот, принимайте молодца, — пожал мне руку магнат. — Перехватил в Питере. Сильно помог в Кондопоге, так… Задержал, уж извините.

Пока Митя, обвешанный девчонками, шел к нам, Морозов успел в двух словах рассказать про свои успехи в снабжении армии. Я только грустно покивал — если бы не дербанили артели, мы тоже могли похвастаться, а так мы поставляли только малую часть формы, сапог и кожаных изделий.

— Хороший у вас сын, Михаил Дмитриевич. Ну, я побежал, дела, так…

— Мартышки на пальме, — неодобрительно сообщила сестрам Наташа. — Слезайте и ведите себя как следует.

Родительского внушения хватило ненадолго, Митя только успел обняться с нами, как его руками снова завладели Машка и Сонька. Так к машине и шли.

Дома Митя отдал пару пакетов из Стокгольма и рассказал о том, что видел по дороге из Швейцарии в Данию.

— Даже по сравнению с побегом, стало хуже. Заметны перебои с едой, у них и так-то в порядке вещей суп из овса или вообще подснежников, а сейчас с каждым днем сложнее. Уже пошли голодные бунты.

— Как думаешь, сколько продержатся?

— Год, максимум полтора.

— Хорошо, — я немного поколебался. Но потом все-таки назвал вельяминовский пароль. — Переходишь на нелегальное. Жить будешь в Симоновой слободе и готовить заводские отряды.

— Готовить к чему?

— К взятию власти и охране порядка.

Я подошел к стене кабинета и открыл один из тайников.

— Держи. Прочти и запомни, потом верни.

Мы понемногу готовили наше “подпольное государство” к выходу наружу. Рабочая милиция все чаще ходила с пистолетами, из дальних тайников в ближние понемногу переносили винтовки и пулеметы, все больше типографий включалось в работу, оживали старые связи.

А в Питере, стоило убрать Столыпина, снова вылез Распутин. И как-то очень быстро вернулся на первые роли при царской семье — не иначе, его подсаживала волосатая рука. Или руки. Почуяв серьезную поддержку, старец пустился во все тяжкие, влезая в управление. И ладно бы просто на пьянки таскал “нужных людей”, так он еще за пару месяцев устроил два министерских кризиса и сместил трех командующих фронтами. Столыпин имел неосторожность на людях сказать о “проходимце Гришке”, и бывшего премьера немедленно выпихнули “по свои поместья”, в Тамбовскую губернию.

Лишился места и Собко, когда пытался противостоять натиску распутинских протеже с требованиями вагонов. “Милой, дорогой, посмотри сие что можно” — как накорябал Гришка в одной из записок, с которыми ломились просители. Троих Вася развернул, после четвертого его отправили в отставку и он, плюнув на все, уехал в Москву.

— Что творят, что творят! Позлорадствовать даже не могу, так больно, — плакался мне путейский генерал, величественная фигура которого возвышалась седой головой над любым собранием. — Неделю дома просидел, пойду в депо на работу проситься. Хоть куда, сил больше нет. Замолвишь словечко у Николая Карловича?

— Ну, фон Мекк тебя и так возьмет, но у меня есть предложение получше.

— Весь внимание.

— Викжель.

— Да ты с ума сошел! Я с ними только и цапался!

— Вот и хорошо, там тебя знают, как крепкого специалиста.

— Ну и зачем я в профсоюзе?

— А чтобы управлять всеми железными дорогами страны. Потому как через полгода у Викжеля будет больше власти, чем у МПС.

— Да там нечем управлять будет!

— Вот и сделай так, чтобы было чем.

Он кипятился еще полчаса, но я видел, что согласится. А потом Вася рассказывал про Думу, про разговоры на работе, в ресторанах и клубах. Везде, везде витал дух ожидания перемен.

Центристы усиленно вербовали сторонников, хотя и так имели примерно половину голосов. Следом блок создали правые, но раза в три меньше. На эту движуху в духе традиционной для Латинской Америки вражды прогрессивной и консервативной партий неодобрительно взирали левые — примерно сотня депутатов. Некоторые из них, как тот же адвокат Керенский, с причмокиванием сожрали масонскую наживку и сейчас витийствовали в салонах.

А война шла сама по себе, как бы фоном.

Из Ставки в Минске время от времени приходили сообщения о положении на фронтах. Газеты писали то о невиданных бронированных машинах на Сомме, то о неограниченной подводной войне, объявленной Германией, то о наступлении британских союзников в Палестине. Тогда же впервые прозвучало название “Еврейского легиона” — подпольной организации колонистов.

В Питере же великие князья вымогали у Николая конституцию, а пятнадцатого октября оставшаяся неизвестной добрая душа пристрелила Распутина прямо в ресторане. Всю осень Дума истерически требовала создания ответственного перед ней, а не перед царем кабинета министров. Даже мать Николая и британский посол высказались за отставку Трепова, а уж что говорили в очередях у булочных! Все напоминало перенасыщенный солевой раствор, не хватало только бросить в него песчинку, чтобы началась кристаллизация.

Песчинкой стала кончина императора Франца-Иосифа. И без того разогретый в продовольственных очередях народ получил новую тему — “У австрияков сам помер, а мы чего ждем? Долой царя!”

В Питере хвосты за хлебом трансформировались в митинги и демонстрации. Люди были крайне обозлены — ладно бы еще перебои в конце зимы, но карточки ввели в октябре, когда убрали неплохой урожай! Власть опять же ничего лучшего не придумала, как выдать несколько угрожающих распоряжений и выслать патрули из учебных команд запасных полков.

Тридцатого октября в столице начались стачки, в первый же день забастовало свыше двухсот тысяч человек, а Государственная Дума создала свой Временный комитет. Как только я получил об этом телеграмму, немедленно созвал всех наших в Центросоюзе.

Вот она, гвардия “практиков” — Красин, Савинков, Губанов, Федоров, Медведник… Нет только Коли Муравского и Гриши Носаря, они в столице, держат руку на пульсе.

— О событиях в Питере все в курсе? Отлично. Тогда всем комитетам и ячейкам сигнал “Воздух”.

Они вздрогнули, хотя готовились к этому дню всю жизнь.

— Вы уверены? — спросил Красин, не из сомнения, просто уточнить.

— Да. Пришло наше время.

— Всем? И точно “Воздух”, не “Рубин”?

— Точно. Власть мы сейчас не возьмем, поэтому пока стоим в тени, учимся, пресекаем столкновения. Пусть первыми в атаку идут кадеты и иже с ними.

— А как только они завалят дело, включаемся мы, — резюмировал Савинков.

Я оглядел ребят. Ни тени сомнений у Ивана и Егора, уверенность у Бориса и Леонида. Только у Савелия скепсис во взгляде, но он в любом случае будет выполнять решения большинства.

— А остальные члены Исполкома? — все-таки спросил Губанов. — Старик, Гарденин, Исай, Кропоткин?

— Они в Швеции, оттуда не видно. Сообщения им отправлены, но пока туда, пока обратно, а время терять нельзя. Так что можешь считать это моим личным приказом, хоть это и авторитарно.

Уже со следующего дня профсоюзы начали устанавливать контроль над типографиями, связью и железными дорогами. Советы рабочих депутатов одновременно появились в Москве, Киеве, Харькове, Ростове, Баку, Екатеринбурге, Владивостоке, Казани и других городах. Пошел поток газет и листовок в расквартированные там войска.

— Таким образом, через день после вскрытия первых тайников, — докладывал Медведник, — мы будем иметь отряды с пулеметами. Вооружение винтовками частичное. Главные силы — на Пресне, в Хамовниках, Симонове, Замоскворечье. Дальнейшее будет зависеть от позиции запасных частей.

— Особые команды созданы, в основном, из сторожей Центросоюза и Жилищного общества. Цели намечены, разработаны, потребуется три-четыре часа после сигнала к началу, — дополнил Савинков.

— Комитеты работают, наблюдение у казарм и полицейских участков налажено, правительственные объявления срывают, — отчитался и Красин.

Второго ноября в Питере казаки отказались разгонять колонны демонстрантов, шедшие с рабочих окраин. Командующий войсками округа Хабалов отдал гениальное распоряжение — развести мосты, при замерзшей-то Неве! По его же приказу охранка попыталась арестовать известных активистов и агитаторов, но с минимальным успехом — большинство за два дня до того перешло на нелегальное положение. Кое-где попытки “взять смутьянов” вылились в перестрелки, причем не всегда в пользу полиции.

Со стрельбой у власти вообще не сложилось. Поначалу попрятали оружие от основной массы запасных, а когда потребовалось вывести на улицы военную силу, одних учебных команд против сотен тысяч бастующих оказалось мало. Попытка разогнать демонстрацию на Знаменской площади выстрелами привела лишь к тому, что “верные правительству части” шустренько ретировались, когда у них над головами дали несколько очередей из пулеметов.

Московский военный губернатор Мрозовский запретил газетам печатать телеграммы из Петрограда — и газеты вообще не вышли. Зато вышли тысячи и тысячи листовок — в дело пошло все, от “польских чемоданчиков” до типографии Сытина. И события понеслись вскачь.

На следующий день за Питером Городская дума в Москве сформировала Временный комитет, а в рабочих районах власть взяли Советы.

Третьего ноября я стоял на ступеньках здания Думы и смотрел, как с Моховой, мимо Гранд-Отеля шла первая колонна студентов. Красные знамена, молодые лица, свободно звучащие “Вихри враждебные”. Следом за ними к крыльцу толпами валили люди. Кто-то воткнул красные флаги в держатели на углах здания.

— Товарищи! Армия пойдет с нами! Решительно действовать!

Бурные, несмолкающие аплодисменты. Время ораторов. Но армия да, здесь — в толпе мелькают офицеры, уже с красными бантами.

— По приказу Мрозовского перекрыты мосты! Позор!

А толку-то, генералу бы лучше занять телефонную станцию, но — старая школа, мосты важнее. Мы развернули штаб по соседству с Думой, в здании Исторического музея — к неудовольствию его персонала — и принимали звонки от районных и заводских комитетов.

— Колонна с заводов Бари прошла Таганскую заставу! Городовых и жандармов нет!

— С Пресни миновали Кудринскую! Войска бездействуют, казаки развернулись и ускакали!

— Зубовская перекрыта войсками!

Гул на улице взметнулся до небес, от криков “Ура!” шарахнулись кремлевские галки. Я глянул в окно. Подошла первая группа симоновцев, и уже через полчаса красный от мороза Митя докладывал штабу:

— Отряд принял под охрану Думу и Совет, караулы и пулеметы расставлены.

— Как прошли? — обнял я сына.

— Как нож в масло! Войска расступаются, полиция прячется. Только на Солянке пристав пытался остановить, потребовал документы.

— А ты что?

— “Сказали не показывать!” Он секунду подумал и спрашивает: “Кто сказал?”, а я — “Сказали не говорить!” — весело засмеялся Митя. — Ну и пока он ушами хлопал, отодвинул его и пошли.

Я глянул на четверых ребят с винтовками у него за спиной. Знакомые лица…

— Торпедовцы, из футбольной команды, — ответил на мой взгляд Митя. — И динамовцы тоже с нами. А “Локомотив” на вокзалах.

— Телеграммы из Питера, — закричали из глубины, — в городе баррикады, рабочие Советы захватывают заводы!

— На Зубовской бабы из очередей разогнали солдат!

От громового хохота собравшихся зазвенели окна.

Господи, как это не похоже на штаб в Питере в день Кровавого воскресенья!.. Тогда, на заводе Нобеля, тоже трещали телефоны и шли отчеты из районов, но мы ощущали бессилие и растерянность вместо сегодняшнего неудержимого напора, куража и уверенности. Власть разваливается, пришло наше время.

— Из Коврова телеграфируют “Зеленый-один”!

Отлично, это значит, что в городе власть взял Совет и установлен контроль над пулеметным заводом.

— Колонну с Пресни привел, — спокойно доложил вошедший Медведник.

— Егор, держи мандат Совета, иди в Думу и принимай командование всей охраной. У них там какой-то полковник пытается руководить, но солдат у него нет. И да, возьми людей с собой! — крикнул я ему уже в спину.

— Вот нипочем бы не догадался! — донеслось уже из-за двери.

Ночевал я прямо там, в Историческом музее, среди экспонатов, под звонки телефонов и топот посыльных.

Утром профсоюз связистов установил прямо в музее телеграфный аппарат. И почти сразу пришло сообщение, что в Питере бастует свыше полумиллиона человек, остановился весь город. Кто не успел присоединиться к стачке сам — тех “снимали” с работы отряды соседних предприятий.

Ряд казарм что там, что в Москве, вывесили красные флаги. Мы сумели договориться почти со всеми о нейтралитете и о совместном патрулировании города — войска, рабочая милиция, сторожа Центросоюза и Жилищного общества.

Позвонил домой, рассказал, что у нас с Митей все в порядке, пусть не волнуются. Потом ради интереса сходил в Думу и вернулся страшно довольный — по сравнению с Советом там творился жуткий бардак. Так что мы легко и непринужденно отжали большую часть неведомо кем привезенного оружия и немедленно начали обучение желающих. Думцы городского калибра хорохорились, но где-то глубоко сидела в них неуверенность, я хорошо это чувствовал. Особенно, когда сообщили, что по Тверской в центр идет воинская часть — строем, под барабанный бой и командой офицеров, с оружием. Гласные тревожно переспрашивали друг у друга, что это за часть, и не разгонять ли их идут, и подутихли только после распоряжений Медведника о посылке дополнительных караулов. Вскоре офицеры от имени прибывшей части просили принять их на службу революции, и Егор уволок их к нам.

А там уже сидел Савинков.

— Все в порядке, — радостно улыбнулся он. — До последней бумажки. И полицейские участки заняты.

Ну вот и отлично. Картотеки охранки и уголовного сыска у нас.

— Подменил?

— А как же, на ту старую картотеку, что мы с боем брали, — еще шире осклабился Борис. — Сейчас-то стоило окружить здание, как полиция сдалась.

Эге-ге-гей, ять!

Кураж витал над городом, агитаторы в одиночку разворачивали целые роты, безоружные арестовывали городовых. На площади пели песни, слушали ораторов тысячи людей — и это в мороз! Вот случись такое летом — даже и не знаю, наверное, толпа выросла бы раз в пять.

— В Питере стрельба! Бой с войсками! — прокричал телеграфист.

Мы пытались выяснить подробности, из столицы шли какие угодно сообщения, только не интересующие нас, но витало то же самое ощущение куража, а царская власть рушилась при малейших толчках.

— Митя, бери машину, езжай в Сокольники.

— Но…

— Возьмешь у Наташи пакет номер четыре, запомнил?

— Так точно.

— Вернешься утром, дуй давай.

А я провел еще одну ночь в приемной директора на кожаном диване — мне его уступили как “старшему по званию” и по возрасту.

Часам к десяти пятого ноября, наконец, прояснили ситуацию со стрельбой в Питере. Командующий округом попытался сформировать отряд и подавить выступления, но время уже ушло, большинство частей отказались подчиняться, а в стычке с одной из них застрелили начальника отряда, гвардейского полковника Кутепова. А после того, как вступили пулеметы рабочей милиции, отряд вообще ретировался.

— Временный Комитет Государственной Думы заявил, что берет власть в свои руки!

— Пожар в полицейской канцелярии в Гнездниковском! Жгут архивы, не дают тушить!

— Отправьте туда отряд, восстановите порядок.

— Петропавловская крепость под контролем!

— Отряд Савеловской дороги взял Бутырку, политические освобождены!

Эге-ге-гей!

Под вечер пришло еще два сообщения — в Питере Юра Ломоносов, участник “великого ограбления поезда”, занял от имени Думы МПС. Вот это очень здорово, у путейцев же собственная телеграфная сеть! Та же Дума арестовала генерала Хабалова и назначила вместо него Корнилова.

Но Мрозовский в Москве не сдавался — с утра по всему городу пытались расклеить объявления:

По высочайшему Его Императорского Величества повелению объявляю город Москву с 6-го сего ноября состоящим на осадном положении. Запрещаются всякого рода сходбища и собрания и всякого рода уличные демонстрации.

И — как в песок. Никого это не испугало, не взволновало и не заставило сидеть дома. Пшик. Через пару часов бумажки оборвали, а с улиц окончательно исчезли городовые, что было хорошо заметно, когда я после первой ночевки в Сокольниках возвращался на Театральную площадь. Раньше-то они торчали посреди перекрестков, направляя движение, и стали настолько привычной деталью ландшафта, что их отсутствие резало глаз.

В Совете шла уже нормальная рабочая суета. Мне сунули сводку за прошедшее время — Британия и Франция признали Временный комитет Думы, в Кронштадте матросы избрали Центробалт, царский поезд выехал из Ставки в Петроград.

Да, пора, надо и нашим выбираться из Стокгольма. Нас ждут великие дела, тем более, что все проходит гораздо уверенней и организованней, чем в первую революцию.

— Товарищи, я в Центросоюз!

— Охрану возьмите.

— Не маленький, справлюсь.

— Знаете что, Михаил Дмитриевич, — придержал меня Митя, — не время лихачить. Возьмите охрану.

И этот мальчик вырос. Я кивнул, и двое торпедовцев в портупеях поверх пальто пошли со мной.

Город переливался красным — флагами, бантами, ленточками…

Митинги на каждом углу, крики “Ура!”, “Свобода!”

Мы специально подъехали к памятнику Александру III у храма Христа Спасителя. Прямо на царских коленях стоял очередной оратор:

— Товарищи! Отсюда, с этого чугунного кресла на вас глядит то чугунное засилье веков, тяжелый, железный режим, то, что перековывало свободу нашу в цепи, что проповедовало рабство и держало Россию в кандалах… Товарищи…

— Ура! Качать! Свобода!

Э-ге-гей!

В Центросоюзе тоже дребезжали телефоны и витало ощущение стремительной победы.

Дозвонился Савинков — арестованных жандармов поместили на освободившиеся места в Бутырку. В Петрограде взяты под стражу некоторые министры и члены Государственного совета. Царский поезд доехал до штаба Северного фронта в Двинске и там застрял.

Э-ге-гей!

Хотелось петь и орать нечеловеческим голосом.

Николай отрекся седьмого ноября, как по заказу.

Конец третьей книги

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Пораженец

Content

Zampolit
Пораженец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23. Эпилог

Послесловие