Рори Коулэм

Тайная жизнь ветеринара. Откровенные истории о любви к животным, забавных и трагических случаях и непростой профессии

Rory Cowlam

The Secret Life of a Vet: A heartwarming glimpse into the real world of veterinary from TV vet

© Rory Cowlam 2020

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Я посвящаю эту книгу, в первую очередь моим родителям, которые всегда верили в меня, во вторую – животным, заботиться о которых для меня большая честь.

Вступление

Меня зовут Рори.

Я ветеринар, работаю в ветеринарной клинике в Южном Лондоне и занимаюсь животными-компаньонами. Точнее сказать, лечу «собак и мелких животных» – именно так я представляюсь при знакомстве. Сколько себя помню, меня всегда окружали животные, которых я любил всем сердцем. Родился я в доме, где постоянно жили кошки, не отходившие от меня ни на шаг. Но дело не только в кошках. Будучи совсем еще крохой, я заинтересовался насекомыми в нашем саду и через них проникал в тайны природы. Разглядев во мне юного доктора Дулиттла, родители решили завести собаку. Мне тогда было всего четыре года. Но они даже не догадывались, что моя любовь к животным определит мою будущую профессию.

В двадцать два года я окончил одну из лучших ветеринарных школ мира и готовился стать практикующим городским ветеринаром. В профессии ветеринара удивительным образом сочетаются высокотехнологичная медицина и хирургия и трогательная забота о животных. Мой путь в ветеринарию начался с того мгновения, когда в нашем доме поселилась собака.

Если вы думаете, что быть ветеринаром – это обнимать милых щенят и котят, делать им прививки и давать таблетки от глистов, то прошу вас прочитать эту книгу.

Ветеринарный врач – больше чем профессия. Это призвание. И я счастлив, что стал ветеринаром, и теперь хочу познакомить вас с этой необыкновенной профессией.

Моя цель – пригласить взглянуть на окружающий вас, постоянно меняющийся мир другими глазами. Я хочу рассказать и о своем детстве в Котсволдсе, когда впервые увлекся животными, и о напряженных годах учебы в ветеринарной школе, и о жизни молодого ветеринара, изо всех сил борющегося за то, чтобы удержаться на плаву, невзирая на кровь, пот, слезы. И, конечно же, о замечательных животных, которым мне выпала честь служить верно и бескорыстно. Я горжусь, что посвятил свою жизнь лечению и помощи этим прекрасным созданиям.

1. Как все начиналось

Моим первым настоящим другом в мире животных была кошка по имени Крими. Мама взяла ее и ее сестру Пич из приюта Лиги защиты кошек. Мы с Крими полюбили друг друга. Она всегда спала рядом со мной – даже когда я был еще новорожденным, если мама не видела, ловко забиралась в мою колыбельку.

Подобная ее привычка многих настораживала – ведь истории о том, как кошки случайно душат детей в их кроватках, известны всем. Но со мной все было в порядке, и мы с Крими стали неразлучными друзьями. Родители называли ее «сторожевой кошкой», потому что она неусыпно присматривала за мной. Мама часто предавалась воспоминаниям о Крими и ее сестре. Больше всего я любил историю 1988 года, которая произошла в Сент-Олбансе. Мама повторяла ее миллион раз, и я запомнил рассказ слово в слово и с удовольствием делился им со всеми, кто готов был слушать о моей любви к животным. Мама считала Крими и Пич потрясающими кошками, идеальными от лапок до хвоста. Однажды маму разбудило непрекращающееся мяуканье за окном. Это совсем не походило на наших кошек, которые отличались самостоятельностью и независимостью. Мама открыла входную дверь.

На пороге стояла Крими, зубами держа Пич за шкирку. Наша маленькая черно-белая кошка увидела, как ее сестра выбежала на дорогу и получила скользящий удар от проезжавшей мимо машины. Крими схватила сестру и потащила ее по крутой лестнице прямо к двери. Без нее Пич не выжила бы. Крими стала настоящим супергероем среди домашних кошек.

К тому времени, когда я родился, Пич в нашем доме уже не было. У Крими появилась новая приемная сестра, Топси. Вот с этими двумя кошками я и подружился в первые три года моей жизни.

Когда мне исполнилось четыре, мама, папа, я и моя младшая сестра отправились на машине за нашей первой собакой, Лулу, – голубым немецким догом. Эта поездка навсегда изменила мою жизнь. Щенок размером с мяч для регби очень быстро перерос меня раза в два. Лулу сразу же стала моим лучшим другом и охранником. Если вы читали книгу про Питера Пэна, то наверняка помните мою любимую героиню Нэну, собаку Дарлингов. Лулу – это моя собственная Нэна. Она усердно присматривала за мной на улице. Обычно я ездил в школу на велосипеде в сопровождении своей сестры Бетан, мамы и Лулу. Дорога проходила через парк. Если я уезжал слишком далеко, Лулу не отставала. Ежели я исчезал из поля зрения моей мамы, Лулу преграждала мне путь и не давала ехать дальше, пока она не появлялась. Меня это страшно злило, но в то же время тянуло к этой собаке. Мне хотелось неразлучно быть рядом с ней. Из школы я всегда спешил домой и устраивался на полу возле ее лежанки.

Я мог сидеть около нее часами. Мы постоянно играли в саду, как брат с сестрой, и делились между собой собачьим печеньем. Я называл ее моей тенью и лучшим другом. За много лет у нас было немало собак, и я любил каждую из них. Но когда сейчас я пишу эти слова, на книжной полке рядом со мной стоит фотография Лулу.

Мы с ней были родственными душами.

* * *

Я родился в Виндзоре, но рос в Котсволдсе и все свое свободное время проводил с животными. Хотя я давно полноправный лондонец, Котсволдс я по-прежнему считаю своим духовным домом. Я вспоминаю сочные травы на покатых холмах, где паслись коровы, овцы, свиньи и лошади. Вспоминаю ветреные проселочные дороги, ведущие от фермы к ферме, окаймленные живыми изгородями, такими высокими, что заглянуть за них можно было только с трактора.

С четырех до семи лет я жил в Сайренсестере в большом таунхаусе с длинным узким садом. Мы с Лулу носились по этому саду наперегонки и лакомились созревшими яблоками. Там было замечательно, но, когда мы переехали из города в маленькую деревушку Хэнкертон, я почувствовал себя деревенским жителем. Наш дом стоял между тремя полями, а ближайший сосед жил в коттедже в конце 200-метровой подъездной дороги. Больше всего в нашей усадьбе мне нравился «лес» – небольшая рощица за домом, посреди которой рос огромный каштан. Здесь я возился с собаками, собирал каштаны, разводил костры и лазил по деревьям.

Когда я не занимался и не играл с собаками (появление Лулу открыло шлюзы в моем детстве: в нашем доме почти всегда было три собаки), то копался в саду, стараясь узнать о природе как можно больше. В то время у нас водились куры, утки и гуси. Мы жили в настоящей сельской местности, и у меня не было недостатка в объектах исследования. Мне повезло: родители старались рассказать мне побольше о домашних животных и привлекали меня к уходу за ними. И не было ничего необычного в том, что я помогал отцу в огороде: он выращивал столько овощей, что хватило бы на целую деревню. А потом я бежал к маме на кухню, где она делилась со мной своей любовью к кулинарии. В остальное время я развлекал младшую сестренку или забавлялся с ней в саду, не забывая ловить насекомых и знакомиться с миром живой природы.

Наши куры и утки несли много яиц. У меня были свои обязанности по хозяйству: утром до школы я собирал яйца, а потом насыпал в кормушки корм и наливал воду в поилки. Как-то мы держали больше дюжины кур, и яйца у нас не переводились. Мне удалось убедить маму, что если я буду продавать и доставлять соседям яйца, то ей не придется давать мне карманные деньги. Я разъезжал по деревне на своем велосипеде, на руле которого висели большие сумки с коробками яиц.

По выходным в мои обязанности входило чистить курятник и засыпать пол чистой соломой. Это была несложная работа – пока не появился особенный петух.

На протяжении многих лет у нас побывало немало петухов, которых я ценил, потому что без них не было бы столько чудесных цыплят. Со всеми петухами, несмотря на их драчливость, все же можно было справиться. Но потом объявился Рокки Дель Бой Третий.

Мы с Бетан вечно спорили, какое имя дать петуху или курице. В конце концов бедные создания получали самые невообразимые клички. При выборе имени для первого петуха мы черпали вдохновение из любимых кинофильмов и телешоу. Предпочтение отдавали картинам о животных. До сих пор мне нравится мультфильм «Король Лев». Будучи уже взрослым человеком, я плакал навзрыд над сценой смерти Муфасы в новой версии фильма. А тогда я больше всего любил «Побег из курятника», где петуха звали Рокки. Моя же сестра была страстной поклонницей телесериала «Дуракам везет» (папино влияние!). И когда мама спросила, какое имя Бетан выберет для нового петуха, она, разумеется, предпочла имя одного из главных персонажей – Дель Бой. Так появилось имя Рокки Дель Бой (РДБ), и оно перешло к его потомкам. Рокки Дель Бой Второй был бентамским петухом, потому что мы попросили местного фермера достать нам именно бентамца. Если вы не знаете, что это такое, только скажу, что куры бентамки – хоббиты куриного мира. Рокки Второй весьма неуютно чувствовал себя среди крупных, упитанных красных род-айлендов. Пришла весна, а цыплят мы так и не увидели. Неудивительно, что Второго быстро сменил Третий, великолепный белый суссекс шести месяцев от роду. В отличие от своего предшественника, он оказался настоящим гигантом во всех смыслах.

Сегодня мне приятно думать, что я родился с любовью к животным, но РДБ Третий никак не хотел становиться моим другом. Каждое утро в темноте и холоде я шагал к курятнику, на ходу сонно потирая глаза. Я тащил ведро с кормом и шланг, чтобы наполнить поилки водой. Мне предстояло пройти через ворота. Как бы тихо я ни крался, РДБ Третий всегда меня поджидал. Его красные глазки пристально следили за мной. При моем приближении он воинственно распушал свои перья – клянусь, он на глазах становился на целый фут выше! Я очень быстро смекнул, что от Третьего нужна надежная защита, и нашел большую деревянную доску. Я чувствовал себя римским воином, держа перед собой надежный щит и отражая его яростные атаки. Как только моя рука касалась двери курятника, петух начинал тихо шипеть, а когда дверь распахивалась, он с ума сходил от злости. Он набрасывался на мою жалкую деревянную защиту, выставив когти и хлопая крыльями. Этот воинственный петух мог часами гонять меня по курятнику. Я уже стал бояться, что своим острым клювом он когда-нибудь заклюет меня до смерти.

Должен признаться, я не особо расстроился, когда как-то утром обнаружил, что от Третьего осталась одна голова, валявшаяся в углу курятника. Хитрая лиса сделала подкоп под птичник, и даже острые когти петуха не спасли.

Своей страстной любовью к животным я обязан маме. В молодости она горела желанием стать ветеринаром, но так и не смогла воплотить эту мечту в жизнь. Поэтому решила, что эта профессия идеально подойдет мне.

Каждый считает свою мать лучшей в мире, но, боюсь, вы все ошибаетесь. Самая лучшая в мире мама – моя! Она всегда была для меня опорой и никогда ни к чему не принуждала.

Когда я окончательно понял, что хочу работать с животными, она помогла мне связаться с местными фермами, приютами и конюшнями, чтобы я смог на практике поработать с самыми разными животными. Она поддерживала меня во всем, что касалось животных. Мама – настоящий супергерой!

Мне невероятно повезло, что я рос в сельской местности, – там открывались потрясающие возможности, о которых в городе оставалось бы только мечтать. С десяти лет я работал на местной ферме, помогал ухаживать за овцами и устраивал себе лежанки на тюках сена. У меня был школьный друг и тезка Рори. Он вырос в семье фермера. Самое счастливое воспоминание моего детства, как мы расставляем на деревянной балке сеновала зеленых пластиковых солдатиков (у вас наверняка тоже такие были) и играем с ними. Я очень рано научился водить сельскохозяйственные машины и уже в тринадцать лет мог развернуть прицеп – этому меня научил отец. И должен сказать, это не так легко, как кажется на первый взгляд!

Когда мне исполнилось пятнадцать, я стал волонтером в центре спасения диких животных «Дуб и борозды», которым руководила удивительная женщина, Серена. Она создала этот центр в память об умершей дочери, и ее энтузиазм был неиссякаем. Центр располагался в лесу, близ озер Южного Серни. Небольшой оазис дикой природы находился чуть в стороне от оживленной автострады А419 и в получасе езды на велосипеде от моего дома.

Я влюбился в это место с первого взгляда: помогал лечить пострадавших ежей, голубей, лис, барсуков и других животных и был предан этому всей душой.

Одно событие запомнилось мне навсегда – это рождение ягненка. Однажды, когда мне было не более одиннадцати-двенадцати лет, я, как обычно, сидел на диване и смотрел телевизор перед сном, и тут раздался телефонный звонок. Мама сняла трубку и с удивлением сказала, что это меня. Оказалось, звонит местный фермер – у него ягнится овца, и ему нужна моя помощь. Я был так польщен, что мгновенно вскочил на велосипед и понесся на ферму. До этого я несколько месяцев помогал ему строить сарай для ягнят, а затем, когда стали появляться ягнята, кормил и ухаживал за ними.

Когда я добрался до фермы, передо мной открылась сцена: овца лежит на боку в залитом светом сарае. Я уже видел, как рождаются ягнята, и ничего не боялся. Многие ли одиннадцатилетние подростки с радостью примчались бы на ферму, чтобы поспеть к появлению ягненка на свет? Я же был просто счастлив. Как сейчас помню, что, опустившись рядом с овцой на колени, увидел торчащую маленькую ножку и черный нос. Овца трудилась уже почти полчаса, и фермер не отходил от нее ни на шаг.

Фермер всегда поощрял мою любовь к животным и с удовольствием принимал мою помощь, когда у меня было свободное от учебы время. Дел у него всегда хватало.

Сегодня, когда я представляю себе типичного фермера, перед моими глазами возникает крупный, крепко сбитый парень с ручищами-лопатами. Мистер Дуглас был полной противоположностью этого образа: невысок, но силен как бык, с живыми темными глазами, скрытыми стеклами бифокальных очков в красивой черепаховой оправе. Это был фермер-джентльмен. Уверен, за многие годы он без труда принял тысячи ягнят, но в тот момент это дело было ему в новинку. Фермерство – непростое занятие даже в обычное время. Что уж говорить о сезоне, когда ягнятся овцы!

К тому времени я уже хорошо освоился в фермерском мире, видел, как ветеринары и сами фермеры принимают ягнят и телят. Но участвовать в этом процессе мне пришлось впервые. Я схватил бутылку с лубрикантом – на фермах всегда имелись здоровенные бутыли с этим средством, – смазал руки и ввел их в овцу со стороны показавшейся ножки. Голова ягненка была прижата к передней ножке, и язычок примерно на сантиметр торчал между губ. Оценив ситуацию, я забеспокоился, что ягненок уже мертв. Но вдруг я почувствовал, как язычок слегка прикоснулся к моей руке. Казалось, ягненок услышал мои мысли! Движение язычка было слабым и почти незаметным, но это был признак жизни. Я заторопился – головка и одна ножка уже вышли, но другая ножка оставалась позади, удерживая ягненка в родовых путях матери. Я не раз видел, как мистер Дуглас и его сыновья принимают ягнят, и понимал, что что-то пошло не так: при правильном положении плода сначала показываются передние ножки и голова ягненка. Я сказал мистеру Дугласу о том, что обнаружил, и он посоветовал смазать головку ягненка и отодвинуть плод в глубь матки и постараться исправить его положение.

Послушавшись, я так и сделал.

Фермер наблюдал за мной.

– Хорошо справился, парень, – похвалил он меня.

– Думаю, овца устала – она больше не тужится, – заметил я в ответ.

Обычно, когда пытаешься втолкнуть ягненка внутрь матки, приходится бороться с сильными схватками, потугами. Матери стремятся избавиться от ваших рук и своих отпрысков как можно быстрее.

Я лежал на полу перпендикулярно овце и, введя в нее руку по локоть, пытался развернуть ягненка. Я нащупал вторую переднюю ножку и осторожно потянул ее на себя. Овца, похоже, почувствовала, что я действую правильно, потому что, как только я выровнял ножку ягненка, она сильно натужилась, и моя рука и крохотный ягненок пулей вылетели в большой мир.

Ягненок вытянулся на полу и лежал без движения, а я сидел и смотрел, не зная, что делать дальше. К счастью, мистер Дуглас видел такое сотни раз и знал, как действовать. Он взял ягненка на одну руку, а пальцем другой руки очистил рот и нос от слизи, забившейся во время родов. А потом начал осторожно покачивать ягненка взад и вперед. Он делал это около десяти секунд, затем положил малыша и энергично растер его соломой. В последующие пятнадцать лет мне пришлось повторять это сотни раз. Данный урок отчетливо запечатлелся в моей памяти.

Мы с фермером присели на корточки и затаили дыхание, чтобы уловить в ягненке признаки жизни. Фермер был совершенно спокоен, а я ерзал на месте, с тревогой переводя взгляд с ягненка на фермера, а потом снова на ягненка, словно наблюдая за странной игрой в теннис. Ягненок кашлянул и затряс головой. Он был жив! Я перевел дух – похоже, я задержал дыхание на целых полторы минуты. Мистер Дуглас положил ягненка рядом с головой овцы, и та, несмотря на усталость, приподняв голову, начала облизывать его. Это было волшебное зрелище. Я лег на солому и закрыл глаза. Мне хотелось запомнить этот момент навсегда – я впервые помог новой жизни появиться на свет и теперь испытывал непередаваемые ощущения.

Я простился с фермером и, сев на велосипед, покатил домой. Переступив порог, я сразу же бросился к маме, чтобы рассказать ей все. Я говорил без умолку, но она остановила меня:

– Давай-ка разденься и умойся! Ты весь в овечьем навозе!

Да, такова сельская жизнь.

* * *

Школьные друзья – друзья на всю жизнь. Похоже, кто-то забыл мне это объяснить.

Не знаю, может быть, это связано с тем, что я всегда понимал животных лучше, чем людей, но заводить друзей мне было трудно. Не поймите меня превратно, я старался, но, как ни странно, мне было комфортнее в окружении четвероногих. Может, мне стоило пойти учиться в одну из школ-интернатов, где есть собственная ферма. Но тогда пришлось бы жить вдали от семьи, о чем не могло быть и речи.

Кроме животных, я проникся интересом к кулинарии и спорту. Любовь к кулинарии мне привила мама, а к спорту – отец. Он был футболистом-любителем, в школьные годы его команда выиграла чемпионат графства. Ему стоило бы посвятить себя спорту, но он избрал путь лондонского бизнесмена. Уверен, ему нравилась его работа, но он всегда твердил, что мне нужно заниматься тем, что меня влечет по-настоящему. Отец приучил меня к футболу еще в юном возрасте, и в школе я успел поиграть в нескольких командах. К сожалению, отцовский талант я не унаследовал, но старался изо всех сил. Каждое воскресенье мы с отцом смотрели гонки «Формулы-1» и футбольные матчи. Когда я решил, что футбола с меня достаточно и пора переключиться на регби, отец стал брать меня на игры в Бате и Глостере.

В школе мне было нелегко (по крайней мере, в социальном плане), но я справился. Я учился, точно зная, кем хочу стать через десять лет.

Нигде я не был так счастлив, как в центре спасения диких животных, в конюшнях и на фермах. Именно там я и проводил большую часть свободного времени. Вне уроков я использовал любую возможность, чтобы побольше узнать о ветеринарии и животном мире.

Все мои сочинения были посвящены будущей профессии, и ко всем предметам я подходил с точки зрения их полезности для меня в будущем.

* * *

Поскольку я был из Котсволдса, когда началась ветеринарная хирургическая практика, чтобы набраться опыта, я стал проводить много времени в хирургических кабинетах в провинции. Я фантазировал о ветеринарии в стиле Джеймса Хэрриота – мечтал лечить всех, от щенков до могучих тягловых лошадей. Но, к сожалению, романтизированные истории ветеринарной практики в британской глубинке, среди зеленых холмов Йоркшира, где живут необыкновенные люди, постепенно уходят в прошлое. Больше всего мне повезло в Котсволдсе, когда ездил с фермы на ферму и ценил каждую минуту подобной работы. Книги Хэрриота были для меня источником вдохновения. Никогда я не ощущал такого родства с этим замечательным человеком, как в те дни. Родители познакомили меня с романами Альфреда Уайта (Джеймс Хэрриот – это его псевдоним), как только я научился читать. Я знал их наизусть, от корки до корки, и после прочтения этих книг у меня появилось вполне осознанное желание быть ветеринаром. Очень скоро Хэрриот стал моим кумиром. Он еще более укрепил мою любовь к животным и ветеринарии. В возрасте двенадцати или тринадцати лет я поехал в Тирск, близ Йорка, чтобы побывать в музее Хэрриота. Старинные инструменты, фотографии и невероятные истории меня просто потрясли.

Если вы там не были, настоятельно рекомендую посмотреть телесериал по произведениям Хэрриота «О всех созданиях – больших и малых». Это чудесно!

Как я уже говорил, со временем сельская ветеринарная практика для меня ушла в прошлое, я стал доктором животных-компаньонов, иначе говоря домашних питомцев. Это не то, о чем я всегда мечтал, но моя увлеченность профессией росла вместе с опытом. Большую часть времени я посвящаю лечению кошек и мелких пород собак. Я безумно скучаю по животным крупнее спаниеля, но сегодня я очень люблю свое занятие. Я с теплотой вспоминаю прежнюю ветеринарную практику, но вернуться в тот мир мне было бы непросто. Конечно, мир ветеринарии сильно изменился. Настала эра специализированной ветеринарии, и ветеринарам приходится выбирать между домашними любимцами, сельскохозяйственными животными и лошадьми.

В области медицины и ветеринарии постоянно совершаются новые открытия, и в наши дни мы можем оказывать такую помощь животным, какая раньше была немыслима.

Альф Уайт и его коллеги и мечтать об этом не могли. Сегодня ветеринарам нужно не только непрерывно получать новые знания и овладевать современными навыками, но еще и соответствовать требовательности клиентов, которые считают, что ветеринарный врач должен знать абсолютно все, чтобы помочь их питомцам. При такой информационной перегрузке обеспечить высокий уровень обслуживания, предъявляемого фермерами, владельцами лошадей и домашних животных, очень непросто. Поэтому сейчас приходится выбирать узкую специализацию.

Постепенно дистанция между тем, как мы лечим животных и людей, незаметно сокращается. Ветеринарам весьма полезно обмениваться информацией о новейших методах лечения и достижениях технологий с обычными докторами и хирургами, которая порой производит на них большое впечатление. В университете мне нужно было сделать выбор между домашними и сельскохозяйственными животными. Не поймите меня превратно, мне нравятся лошади, но я никогда не мечтал лечить их. В конце концов я вернулся к тем, кого люблю больше всего. Моя любовь к животным началась с собак и кошек – вот почему я решил посвятить свои знания и умения лечению именно их.

2. Юный доктор Дулиттл

Я хотел стать ветеринаром с четырех лет. Мама долго упрашивала отца завести собаку. Но в то время он не был большим любителем животных (видели бы вы его сегодня!). Он никогда не имел собаки и решительно не походил на меня с моей любовью ко всем созданиям, большим и малым. Должен признаться, не помню, как это случилось, но со временем папа сдался. Одно из самых сильных впечатлений моего детства – это поездка за щенком. Мы все уселись в машину и покатили за нашей собакой.

Мама всегда хотела завести немецкого дога. Ее любовь к этим собакам появилась задолго до встречи с моим отцом. Все началось с Хайди. Это был первый немецкий дог в маминой жизни, и принадлежал он молодому человеку, с которым она встречалась. Они жили в Кокфостерсе и часто проводили время в пабе: пили пиво, болтали, а Хайди спокойно лежала под столом. Мама обычно уходила домой раньше мужчин, в сопровождении Хайди.

Путь лежал через парк, где после наступления темноты собирались не лучшие представители британского общества. Хайди деликатно брала в пасть мамину руку и провожала ее через парк, как личный телохранитель.

Когда мама добиралась до дома, Хайди разворачивалась и возвращалась в паб к остальной компании. Неудивительно, что рядом с Хайди мама чувствовала себя в полной безопасности и была очарована ею (похоже, хозяин Хайди маме нравился меньше). Так зародилась ее любовь к немецким догам. Спустя двадцать лет мы решили исполнить ее мечту. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было серьезное решение! Когда ко мне сегодня приходят люди, у которых раньше не было собак, и говорят, что хотят завести немецкого дога, я честно предупреждаю их, что это чистое безумие.

Мы ехали к заводчику догов. Несколько недель назад мы познакомились с нашей будущей собакой, и вот настало время забирать щенка домой. Я не мог сдержать возбуждения. Почти всю дорогу все заинтересованно обсуждали, где она будет спать, как ее получше устроить и, главное, как назвать.

Как вы помните, при выборе имени питомца каждый из нас имел право голоса, что подтверждается странным именем нашего петуха, Рокки Дель Бой Третий. Сестре моей тогда было года два-три, и она требовала назвать собаку «мисс Маффет». Сегодня я принимаю до двадцати собак и кошек в день, и мне доводилось слышать самые удивительные клички. Но при мысли о том, как моя мама (или, еще того лучше, отец) бегает вокруг дома с криками: «Господи Иисусе, мисс Маффет, брось эту гадость!», я начинаю дико хохотать даже сейчас. Но, вероятнее всего, родители просто не хотели называть собаку в честь персонажа детской потешки. Большую часть пути я придумывал имя и наконец предложил: «Лулу!»

До сих пор не представляю, откуда взялось это имя, – наверное, я был большим поклонником поп-музыки 60-х, и это в четыре-то года. Все согласились, что Лулу – идеальная кличка для нашей собаки.

Мы взяли Лулу в нежном возрасте восьми недель, и она прожила у нас десять лет. Довольно много для немецкого дога, и я всегда этим гордился. Когда мы забирали щенка, его лапы были больше моих ладошек, а уши свисали чуть ли не до пола. Лулу полностью отвечала моему представлению о собаке, и я влюбился в нее с первого взгляда. У нее был роскошный серо-голубой окрас, официально называемый голубым, и в детстве мне это казалось просто восхитительным. Друзья часто спрашивали, какого цвета моя собака, и я с гордостью отвечал: «Голубая». Мне никто не верил – ну разве бывают голубые собаки?

Когда мы вернулись домой в Котсволдс, мои родители, как все молодые владельцы собак, должны были отвезти Лулу к ветеринару для медосмотра и прививок. Мне хотелось участвовать во всем, что связано с Лулу, поэтому я заявил, что поеду с ними. Я никогда раньше не посещал ветеринара, но мама уже заметила, что я испытываю особую любовь к животным и ко всему, что связано с ними. Ветеринарная клиника находилась в конце улицы, где жила моя бабушка. Каждый раз, когда мы к ней приезжали, я видел множество животных, которых приводили в клинику.

В те выходные мы отправились в ветлечебницу с нашим маленьким голубым комочком счастья.

Собаку в приемную несла мама – мне бы сил не хватило поднять такого щеночка. Да, она была щенком, но уже в восемь недель весила добрых десять килограммов – явно не по силам маленькому ребенку. В приемной мы уселись среди суетливых пациентов – собак и кошек. Мне было очень трудно сдержаться, чтобы не повозиться с животными, которых было так много вокруг, но я все же сумел взять себя в руки. Я сидел и гладил нашего милого щенка – несомненно, наша Лулу была самой красивой во всей приемной. «Лулу Коулэм», – вызвал ветеринар. Он говорил с северным акцентом, который немного смягчал его зычный голос. Это то, что никогда не перестает забавлять друзей, когда я рассказываю им о своей работе: они всегда смеются, как я приглашаю в кабинет своих пациентов по имени. Домашним животным дают самые странные клички: Капитан Гром В Штанах (это был щенок, который просыпался от собственного пуканья), Мистер Мяуги (этого кота ко мне приносили каждую неделю с новыми боевыми ранами), Тинкербелл (таким нежным именем назвали ротвейлера – одного из моих любимцев) и, конечно же, кот Дейв (потому что разве можно не любить кота по имени Дейв?).

Мы вошли в кабинет с нашей Лулу. Я впервые попал в кабинет ветеринара. Это была большая комната с белыми стенами, высоким потолком и ламинатом на полу – вполне настоящая клиника. На стене висела одинокая картина – сельский пейзаж, над ней часы. Картина до сих пор осталась на том же месте. В центре комнаты – большой металлический стол, покрытый черным резиновым ковриком. В те годы я еле доставал головой до стола. Мама поставила Лулу на стол, а я стоял в углу и разглядывал ветеринара.

Он заполнял собой все пространство. Я никогда еще не встречал такого деятельного человека. Он протянул маме руку и представился – Род Бенсон. Это был мужчина лет тридцати в прекрасной физической форме. Густые темные волосы, яркие глаза и загар человека, который много времени проводит на свежем воздухе. Из-под белого халата виднелись клетчатая рубашка и бежевые вельветовые брюки.

У ветеринара мы провели почти час. Все это время разговор не смолкал. Не заблуждайтесь: про Лулу мы говорили минут пятнадцать, а в остальное время взрослые обсуждали самые разные темы: детство в Йоркшире (это сразу очень сблизило маму и мистера Бенсона), фильм «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид» (один из любимых фильмов мистера Бенсона), марафонские забеги (главное увлечение мистера Бенсона) и особенности классических автомобилей (еще одно его пристрастие). Визит сложился просто потрясающе. Я сидел в углу и с восторгом слушал взрослые разговоры. Но к осмотру мистер Бенсон привлек и меня – дал послушать сердце Лулу через стетоскоп и даже показал, как пользоваться весами, чтобы узнать вес нашей собаки – а потом и мой собственный. Это сильно впечатлило!

Мы распрощались и покинули кабинет. Лулу крепко спала после первой щенячьей прививки. Мама расплатилась на стойке регистрации, и мы неторопливо направились к машине. Дальнейшего я не помню, но мама клянется, что все так и было.

Когда мы вышли от ветеринара и дверь за нами захлопнулась, я посмотрел на маму большими голубыми глазами (да, да, это же мамина история!) и сказал: «Мамочка, когда я вырасту, то буду ветеринаром, как мистер Бенсон». А остальное, как говорится, уже история.

* * *

После первого визита я встречался с мистером Бенсоном довольно регулярно. В то время у нас были две кошки, Крими и Топси, да еще Лулу. Мы стали завсегдатаями клиники, а я не упускал возможности побывать у моего будущего наставника. Я заставлял маму записываться к ветеринару так, чтобы я мог попасть туда после школы. Мне понравился наш ветеринар! Вскоре мы с мистером Бенсоном подружились, и мама договорилась, чтобы мне позволили бывать в его клинике и знакомиться с миром ветеринарии с другой стороны смотрового стола. Мы часто обсуждали мое решение стать ветеринарным врачом. Мистер Бенсон всегда меня поддерживал и относился к моим планам с большим уважением. Когда мы затронули тему практики, мистер Бенсон предупредил маму, что недавно перестал приглашать школьников, потому что им «совсем неинтересно», они «просто отвлеченно стоят в углу». Но и мама, и я заверили его, что я не похож на них и обязательно буду и помогать, и задавать правильные вопросы. Мистер Бенсон согласился, и я записался к нему на недельную практику в дни школьных каникул.

Мне только что исполнилось четырнадцать. И я уже почти десять лет хотел стать ветеринаром. Это было удивительно – любовь к ветеринарии я впитал чуть ли не с молоком матери. Для меня никогда не существовало ничего другого. Это была моя заветная цель, и я всегда думал, что и все остальные выбирают профессию именно так. Помню, в детстве друзья, родители, учителя и многие знакомые часто задавали мне традиционный вопрос: «Ну, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» «Я буду ветеринаром», – неизменно отвечал я. На мои слова реагировали по-разному, но на родителей всегда смотрели с одинаковым выражением: «А он у вас очень самоуверенный, верно?»

* * *

Я уже несколько лет учился в ветеринарной школе. Как правило, студенческие каникулы я проводил дома. Часами бродил по Сайренсестеру – этот город я очень долго называл родным. Мои родители до сих пор живут поблизости. Однажды я встретился со своим старым другом Джеймсом, с которым дружил с начальной школы. Мы выпили кофе и немного поболтали, вспоминая, как играли в футбол в парке или собирали карточки с Покемонами или Вархаммером. Сегодня Джеймс преподает бизнес и экономику в Университете Кардиффа – он всегда был помешан на бизнесе, и такая работа ему идеально подходит. Когда мы вышли из «Старбакса», я поймал, как мне показалось, какой-то знакомый взгляд. Женщина прошла мимо и скрылась в фотомагазине. Я поторопил Джеймса, мы побежали и уставились в витрину.

Я не ошибся. Это была миссис Пи, наша учительница в начальных классах. А еще она преподавала у нас английский.

Будучи весьма активным ребенком, я не мог усидеть на месте. Но миссис Пи сумела найти верный баланс между уважением и легким страхом, поэтому на ее уроках я обычно вел себя лучше, чем на занятиях других учителей. Она всегда уделяла мне больше времени, и я не понимал почему, пока она не объяснила родителям, что у меня плоховато с английским. Учительница подозревала, что у меня дислексия. В то время дислексикам практически не помогали, и миссис Пи оказалась первым учителем, проявившим достаточно внимания, чтобы заметить это, и годы спустя, уже в университете, мне действительно поставили такой диагноз. Миссис Пи любила делать пышную прическу с химической завивкой, у нее было доброе лицо и острый нос. Она неизменно носила платье с блейзером – именно в таком виде мы и увидели ее в тот день в фотомагазине. Начальную школу давно закрыли, поэтому у меня не было возможности снова побывать в родном классе. Я не видел миссис Пи много лет, и мне очень захотелось с ней поздороваться.

Дождавшись, когда она рассчитается на кассе и выйдет, я обратился к ней:

– Извините за беспокойство, но вы же миссис Пи, верно?

– Так, так, так, – протянула она. – Рори Коулэм! Как дела?

Миссис Пи рассматривала меня пристально и недоверчиво. В последний раз она видела меня в двенадцать лет, тогда я был совсем ребенком со школьной стрижкой. Теперь же мне стукнуло девятнадцать или двадцать, и с тех пор я значительно вырос – разительный контраст (впрочем, дурацкую стрижку я все же сохранил).

– Спасибо, все хорошо. А как вы? Чем занимаетесь? – спросил я, зная, что она переехала из Инглсайда.

– Я все еще преподаю в маленьком городке близ Сайрена, – ответила она (именно так местные называют наш город).

Мы немного поболтали – я был очень рад встрече с ней.

– Что ж, мне пора идти, – сказала она. – Муж дожидается меня на рынке. Рори, а ты стал ветеринаром?

– Да, я учусь на втором курсе Королевского ветеринарного колледжа, – с гордостью произнес я.

– Я знала, что так и будет, – улыбнулась учительница.

Она повернулась и пошла по своим делам.

* * *

Ветеринарная клиника мистера Бенсона до сих пор открыта в Сайренсестере. В летние каникулы 2006 года я был готов приступить к моей первой ветеринарной практике. Мне было четырнадцать лет, и я рос на ферме, поэтому давно привык обращаться с коровами, овцами, лошадьми и свиньями. Но с настоящим ветеринаром я никогда еще не работал. Мама отвезла меня в город к восьми утра, мы поставили машину на парковку перед старинным двухэтажным домом. На первом этаже располагалась ветклиника, а наверху – несколько квартир. Дом был построен из котсуолдского камня – светлые кирпичи сложены как попало, что очень характерно для Юго-Западной Англии, или Западной Страны.

Я выскочил из машины, простился с мамой и направился ко входу. На стене сбоку от двери висела бронзовая табличка с именами мистера Бенсона и его младшего партнера, мистера Бэбба. Я много раз видел эту табличку, но в тот день представил, что когда-нибудь и у меня будет такая. Я толкнул дверь и вошел в клинику.

Всю неделю я тенью ходил за мистером Бенсоном и стремился запомнить как можно больше полезной информации.

Очень скоро я ощутил реальный вкус жизни ветеринара: консультации утром, процедуры, рентген, операции и стоматология днем, и снова консультации до позднего вечера.

Иногда мы выезжали на фермы – это была мечта ветеринара-универсала, о которой я снова и снова читал в книгах Джеймса Хэрриота. Когда я вернулся в школу, мне нужно было написать сочинение о каникулах. Я всю ночь мучился, о чем же рассказать, и в конце концов остановился на поездке на ферму.

Та среда началась со сборов. Мы погрузили в автомобиль все необходимое: резиновые сапоги, плащи, ведра и щетки для чистки одежды после работы, длинные щипцы, которым место в музее пыток, а не в чемодане ветеринара (правда, без них не обойтись при отёле), ветеринарный набор (стетоскоп, иглы, шприцы, термометр, пробирки для крови и многое другое), огромные резиновые перчатки до плеч и лекарства – самые разные препараты. Затем мы уселись в старый «ягуар» мистера Би – не самый удобный для ветеринарной практики автомобиль, но вполне рабочий – и «помчались» на молочную ферму в каком-то забытом богом месте.

Часть пути, чуть больше мили, нам пришлось ехать по ухабистой проселочной дороге. Наконец мы припарковались возле большого ветхого сарая с дырявой крышей и калиткой вместо двери, висевшей на одной петле. Нас встретил фермер. Том был типичным фермером из Котсволдса – в клетчатой рубашке и темно-синем рабочем комбинезоне, подвязанном веревкой. Молочную ферму он унаследовал от отца. На вид Тому было лет за тридцать, крупный, с грубыми чертами лица и руками размером с мою голову – впрочем, в моем возрасте все фермеры казались мне очень большими. Когда он пожимал мне руку, я испугался, что он ее оторвет.

– Не многовато ли для него, Род? – усмехнулся Том, указывая на своих коров. – С овцами-то он справится, а вот с этими девочками?

Мистер Бенсон достал из машины все необходимое и огляделся.

– Не волнуйся, Том, – ответил он. – Ты тоже когда-то таким был. Мы сделаем из этого мальчишки ветеринара.

Мне было приятно, что мой наставник твердо уверен, что я обязательно буду ветеринаром. Я пошел натягивать сапоги и комбинезон. Должно быть, я выглядел неуклюже. В комбинезоне, который пришелся бы впору Хагриду из «Гарри Поттера», я чуть не утонул. Затем мы отправились в коровник. Штаны постоянно с меня сползали и волочились по грязи. В коровнике в станках стояли десять коров, которых нам предстояло осмотреть.

Несмотря на довольно варварское название, станок – это большая металлическая арка, куда заводят коров, и, когда их головы оказываются на месте, арка закрывается прямо за ушами, чтобы коровы не могли двигаться, пока фермер или ветеринар их осматривает. Разумеется, никакого физического вреда животным это устройство не причиняет, а лишь обеспечивает безопасность и коровам, и людям.

На ферму мы приехали для так называемой «рутины» – так на ветеринарном сленге называются регулярные плановые осмотры животных на ферме. Это своего рода «диспансеризация». Во время такого визита ветеринар обычно занимается ранней диагностикой стельности, выявлением бесплодия и хронических болезней. Острые травмы – это повод для экстренного вызова ветеринара. Я никогда еще не был на ферме вместе с ветеринаром – лишь однажды я помогал фермеру загонять коров во двор в ожидании ветеринарного врача. Мистер Бенсон велел мне надеть перчатку и спросил у Тома, с какой коровы начинать.

– С той, что с краю, – сказал Том. – Уже тридцать дней, но я не уверен.

– Ну давай, – кивнул мне мистер Бенсон.

Я смотрел на него и не понимал, чего он от меня хочет. Еще меньше мне был понятен смысл слов фермера – в чем это он не уверен. Вопросы задавать я не решался, постаравшись отразить свою растерянность на лице, вместо того чтобы признаться в этом явно скептически настроенному фермеру. Мистер Би смазал свою руку в перчатке лубрикантом и протянул бутылку с ним мне.

– Смажь руку и делай все как я, – сказал он, заходя к корове сзади.

Он приподнял корове хвост и осторожно через анальное отверстие ввел руку внутрь – по локоть.

– То, что ты там чувствуешь, – это так называемая «пограничная линия». На этом уровне можно ощупать внутренности и ты почувствуешь матку. Если же под твоей рукой нечто, напоминающее кожаный футбольный мяч, значит, ты ввел руку слишком глубоко.

И тут возникли определенные проблемы. Во-первых, я никогда не проводил ректального обследования и, несмотря на искреннее желание стать ветеринаром, этот процесс смущал меня. Во-вторых, я не представлял, что такое «пограничная линия». А в-третьих, не понимал, что такое кожаный футбольный мяч. Мне хотелось напомнить мистеру Бенсону, что я родился в 1992 году, а кожаные мячи не использовались с 80-х, но я лишь улыбнулся, смазал лубрикантом руку в перчатке и пробормотал:

– Да, да, хорошо…

Честно говоря, я давно уже знал, чего ожидать от мистера Би: он всегда полагал, что я знаю больше, чем на самом деле. Даже сегодня, когда я стал квалифицированным ветеринаром, при наших встречах и разговорах о жизни ветеринарной я чувствую, что во многом до него недотягиваю.

Я подошел к корове сзади, приподнял ей хвост и прижал палец к ее анальному сфинктеру. При первом же контакте сфинктер напрягся, как бы говоря: «Не сегодня, приятель!» Я попытался просунуть руку внутрь. Корова в знак протеста возмущенно дернула хвостом. От неожиданности хвост выскользнул из моей руки и хлестнул прямо по лицу, оставив за собой полосу фекалий. Я не оглядывался, но был уверен, что слышал смешок Тома. Я снова ухватился за хвост и придвинулся поближе к корове. На этот раз хвост я держал крепко, а руку вводил осторожно.

Я почувствовал, как мышцы сфинктера сомкнулись вокруг моего запястья. Мне казалось, что я погружаю руку в тонкой резиновой перчатке в тазик с теплой водой. Было очень неприятно. Рука скользила по прямой кишке коровы. Я был вынужден все время преодолевать ее попытки вытолкнуть мою руку и одновременно поражен силой коровы. Мне постоянно приходилось переступать с ноги на ногу, чтобы просунуть руку дальше. Под ладонью я почувствовал таз, стал медленно продвигаться дальше – и нащупал нечто, что можно было бы назвать пограничной линией. За ней начиналась брюшная полость. К этому времени моя рука проникла внутрь почти до плеча, а лицом я чуть не уткнулся в измазанный фекалиями зад коровы. Я повернулся и посмотрел на мистера Бенсона.

– Я ощущаю пограничную линию, – с гордостью произнес я. – Кажется, я уже в брюшной полости.

– Отлично! А теперь осторожно поверни ладонь, и ты найдешь матку, – ответил мистер Бенсон.

Я никак не мог ничего найти в этой корове: она не была стельной (наконец-то я понял, что имел в виду фермер). Я искал крохотную матку в обширной брюшной полости. Искал минуту-другую, чтобы мистер Бенсон не подумал, что мне неинтересно и что я сдался. Но нащупать мне удалось лишь пригоршню кала.

– Так, теперь давай я, и мы поймем, стельная она или нет, – сказал мистер Бенсон. – Медленно вытаскивай руку.

Мистер Бенсон снова смазал свою перчатку лубрикантом, а я начал аккуратно вытаскивать руку.

Когда внутри оставалась только кисть, корова напряглась и с силой вытолкнула мою руку. И не только ее, а еще и струю горячих жидких фекалий. Я никогда прежде не «ректалил» коров и не знал, что такое всегда случается, когда вытаскиваешь руку. Нужно извлекать ее одним резким движением в сторону – в идеале не в ту сторону, где стоишь сам или фермер. К сожалению, я выдернул руку на себя и оказался прямо на линии огня. Фекалии залили меня всего и забрызгали Тома и мистера Бенсона. Обычно после этого достаточно просто помыться – на фермах такое случается сплошь и рядом. Щетка и ведро с мыльной водой легко справляются с данной проблемой, но я был в огромном, мешковатом комбинезоне, который был велик мне на несколько размеров. Поэтому фекалии попали не только на него, но и внутрь. Вся моя рубашка была, мягко говоря, не первой свежести.

Я отвернулся, стараясь не двигаться, чтобы экскременты не просочились в мои шорты-боксеры, и оглядел себя. Моя любимая бледно-голубая рубашка стала коричневой. Я целиком превратился в коровью лепешку. Мистер Бенсон в замешательстве посмотрел на меня, Том давился смехом, а мне хотелось, чтобы земля под ногами разверзлась и поглотила меня.

– Иди к машине, Рори, и застирай рубашку в ведре. А когда закончишь, возвращайся, – сказал мистер Би.

Повторять ему не пришлось. Я со всех ног бросился к машине.

Когда мы возвращались, я сидел на черном мешке для мусора, а окна автомобиля были открыты всю дорогу. Больше на той неделе мы к Тому не ездили.

* * *

История была довольно неловкой, но мои приятели и одноклассники получили от нее огромное удовольствие. Впрочем, на той же неделе произошло и еще кое-что, и это кое-что слегка пошатнуло мою решимость стать ветеринаром. Об этом мне рассказывать не хотелось.

В тот день мы работали в клинике. Утром мистер Бенсон проводил консультации, и я уже начал привыкать к суете ветеринарной жизни. После утренних консультаций я сделал несколько выводов. Первый: ветеринары пьют чрезмерно огромное количество чая и кофе. Второй: всем управляют медсестры – именно их и нужно умасливать. Я только что допил пятую чашку чая, и мы подготовились к утренним операциям. Одна из них была стоматологической и еще две стерилизации кошек. Стерилизация – это удаление яичников и матки. К нам привезли двух роскошных длинношерстных мейн-кунов. Я все утро искал повод отлучиться минут на пять-десять, чтобы заглянуть к двум сестричкам. Кошки были просто восхитительными и мою ласку принимали благосклонно. Я наблюдал, как медсестры готовят первую кошку к операции: они ввели ей анестетик через внутривенный катетер, вставили ей в горло трубку для введения кислорода и ингаляционных анестетиков и уложили ее на спину.

Затем выбрили кошке живот от грудной клетки до задних лап. Потом в операционную вошел мистер Бенсон.

Он объяснил, что кошек стерилизуют двумя способами: по средней линии поперек живота или через боковой разрез. Слушая мистера Би, я старался помочь в меру сил. Медсестры работали как идеально отлаженный механизм, и подготовка прошла быстро. Я впервые видел нечто подобное. Кошку перевели в операционную – небольшую комнату с большой металлической раковиной в углу. Мистер Бенсон уже ожидал нас там. Он надел стерильную форму, держа руки перед собой, и сразу же предупредил всех, чтобы к нему никто не прикасался.

Кошку положили на стол перед ним и подключили к аппарату для анестезии. Оборудование меня буквально зачаровало – все казалось таким высокотехнологичным: пищали мониторы, жидкость поступала в вену кошки, с каждым ее вдохом и выдохом мешок сдувался и раздувался. Это было завораживающе! Я старался ничего не пропустить во время операции. Мне велели ни до чего не дотрагиваться и стоять неподвижно, наблюдая за действиями наставника. Мистер Бенсон одним легким движением запястья накрыл кошку стерильной пеленкой, которая легла идеально: отверстие расположилось прямо над выбритым участком, подготовленным медсестрой. Я и опомниться не успел, как кошке сделали разрез кожи и показались ее внутренности. Крови почти не было: она меня не пугала, но почти полное ее отсутствие во время операции озадачило.

Не помню, была ли это та самая кошка, с которой я играл утром. Зеленая пеленка закрывала почти все ее тело, кроме участка, где работал мистер Би. Он продолжал разговаривать со мной, задавал вопросы, называл внутренности кошки:

– Это кишечник… Видишь, как изменился кровоток… Здесь тощая кишка переходит в подвздошную… А этот большой пурпурный орган – селезенка, и прямо над ней печень.

Мистер Бенсон начал удалять первый рог матки и приступил к реальной операции, когда я почувствовал странный запах. Поначалу он был слабым, но постепенно усиливался. Голос мистера Бенсона становился тише, я пытался сосредоточиться на происходящем. Запах был мне совершенно незнаком. Сравнить его можно было с запахом сырого мяса, которое начинает портиться, и он как-то не вязался со стерильной атмосферой операционной. К запаху крови, тяжелому, железистому, я привык давно – сначала на кухне паба, а потом в лавке мясника. Но тут пахло по-другому – кошка была жива, и запах ее крови был тошнотворно сладким.

Все произошло очень быстро: руки мои задрожали, щеки побагровели. В голове зашумело – мне показалось, что она вот-вот взорвется. У меня подкосились колени, и я почувствовал подступавшую тошноту.

Мистер Бенсон заметил мое состояние и быстро подозвал медсестру, чтобы она помогла мне. Медсестра вывела меня из операционной, усадила и принесла стакан воды. Я выпил воды и уставился на свои дрожащие руки – ладони были холодными и потными. В себя я пришел лишь через четверть часа. Когда я вернулся в операционную, мистер Бенсон уже заканчивал.

– Полегчало? – спросил он, глянув на меня.

– Да, заметно, спасибо. Не знаю, что это было, – ответил я, стараясь улыбнуться, но внутри съеживаясь от унижения.

– Не расстраивайся, такое часто случается – ты хотя бы не упал и голову себе не разбил, как мой последний практикант.

Мистер Би рассмеялся, а медсестры заулыбались.

В моей ветеринарной карьере было немало случаев, которые норовили сбить меня с верного пути, и этот стал первым. Я вернулся домой, чувствуя себя слабаком и ни к чему не годным. В голове крутилась мысль, что мне никогда не стать хирургом. Очевидно, я был брезглив и не создан для этой работы. В том-то и проблема, что я зациклен на своей будущей профессии и любая мелочь, которая могла помешать осуществлению задуманного, казалась мне катастрофой. Запасного плана я не имел – был единственный, которого следовало придерживаться. Оглядываясь назад, я могу лишь посмеяться над собой – в моей жизни случалось нечто и посерьезнее.

Последние пять лет я работаю в операционной практически каждый день и могу заверить любого, кто читает мою книгу: если вам стало плохо в первый раз, не опускайте руки. Некоторые замечательные хирурги, которых я знаю, в начале карьеры тоже прошли через это.

Впрочем, я до сих пор не уверен, действительно ли кто-то из практикантов мистера Бенсона упал в обморок или он просто пошутил.

* * *

Когда пришло время задуматься об университете, я уже совершенно точно представлял, где хочу учиться. Выбор у меня был невелик – в Великобритании обучаться ветеринарии можно было в семи университетах.

Я навсегда запомнил день, когда меня приняли в Королевский ветеринарный колледж. Ветеринария была моей целью, сколько я себя помнил, и в тот день моя мечта начала осуществляться. Я вскрыл письмо с сообщением о зачислении. Мама ахнула и закричала во весь голос от радости, а я подпрыгнул чуть ли не до потолка.

Перед тем как рассылать заявления в ветеринарные учебные заведения, я пошел к директору школы, мистеру Хиллсу. Он знал о моем желании стать ветеринаром – я не делал из этого секрета. Он поинтересовался:

– Итак, Рори, куда ты собираешься подавать заявления?

Я должен был догадаться, что у него другие мысли на этот счет. Мистер Хиллс всегда меня недолюбливал: он преподавал немецкий, а языки – не мой конек. Нет, я не считался самым плохим учеником в школе, но мое обучение лучше всего характеризует фраза «Не в том месте и не в то время». Я был вполне способным, но в переходном возрасте здравый смысл мне изменял.

Как правило, я выступал главным зачинщиком всяких шалостей, например первым вызывался лезть на крышу за залетевшим туда футбольным мячом. А порой мои шутки заходили слишком далеко.

– Конечно, на ветеринарную медицину. – Мой ответ подразумевался сам собой, другого у меня никогда не было.

– Понимаю… Но не рассматриваешь ли ты иные варианты? На эту специальность очень трудно поступить и еще труднее учиться. Не думаю, что тебе стоит складывать все яйца в одну корзину.

Я рассеянно кивнул – все это я слышал уже много раз.

– Да, мистер Хиллс, но я буду поступать в ветеринарный колледж. Я не хочу заниматься ничем другим.

Прошли недели, нет, месяцы. Я отправил свои документы в четыре университета (Ноттингем, Эдинбург, Бристоль и в Королевский ветеринарный колледж), где преподают ветеринарию, и больше никуда. Мистер Хиллс в тысячный раз вызвал меня в свой кабинет, чтобы попытаться переубедить.

– Рори, мы уже это обсуждали. Тебе нужно пересмотреть свои планы. Подай документы куда-нибудь еще. Тебя вряд ли примут.

Директор напрочь позабыл о любой дипломатичности.

– Да, вы уже об этом говорили. Могу я идти? – Я тоже пренебрег чувством такта.

– Ну хорошо, только не жалуйся, если тебя не примут в университет, – сказал мистер Хиллс, и я мгновенно выскочил из его кабинета.

Когда же я получил письмо о зачислении, мне безумно захотелось показать его директору. Я поступил в ветеринарный колледж, и у меня было огромное желание потрясти этим документом перед елейной физиономией всезнайки!

* * *

Меня пригласили на собеседование в Университет Бристоля и Королевский ветеринарный колледж. Честно говоря, рассылая документы, я думал и о других заведениях. Я побывал на днях открытых дверей в четырех университетах, и больше всего мне понравилось в Эдинбурге и Ноттингеме. Оба университета были суперсовременными, да и подход к преподаванию был более передовым, чем в традиционных колледжах Бристоля и Лондона. Меня никогда не привлекали классические лекции и семинары, современные методы преподавания были мне гораздо ближе.

Однако Эдинбург и Ноттингем, к сожалению, отклонили мое заявление. Это был тяжелый удар. Неужели мистер Хиллс был прав? Но тут мне улыбнулась удача: меня приглашали в Бристоль и Лондон.

Накануне собеседования в Бристоле я был на работе – тогда я работал официантом в местном пабе. Я страшно волновался – так сильно, что меня даже отпустили домой, потому что я производил впечатление абсолютно больного человека. В ту ночь я не сомкнул глаз: лежал весь в холодном поту и то и дело бегал в туалет, потому что меня тошнило. Собеседование назначили на десять утра. Это был важнейший день моей жизни. Мама очень беспокоилась, я принял душ и надел рубашку, специально приготовленную для такого случая… В конце концов, не ставить же всю жизнь под угрозу из-за простого пищевого отравления?

Под глазами у меня появились огромные мешки. Садясь в машину, я выглядел так, словно вот-вот упаду в обморок.

Мы выехали на автомагистраль М5 и направились к Бристолю. Мама всю дорогу пыталась меня разговорить, но я отделывался односложными ответами и хмыканьем.

Наконец мы добрались до кампуса, столь огромного по сравнению с нашей школой, что это меня напугало. Дорога заняла чуть больше часа, но это время показалось мне вечностью. Как только мы остановились, я выскочил из машины и прислонился к изгороди, за которой на большом поле возле парковки паслись лошади – серая и игреневая (мне всегда нравилось это название – куда красивее, чем «рыжая со светлой гривой и хвостом»). Выглядел я, наверное, ужасно: сгибался от боли, не мог стоять ровно, был бледным как мертвец. Но все же я добрел до приемной и зарегистрировался на собеседование.

Оно проходило в старом здании – наверное, когда-то это была часовня. Высокие витражи, массивные деревянные двери… В таких местах всегда холоднее, чем снаружи, поэтому, чтобы абитуриенты окончательно не продрогли, там включили электрический обогреватель.

Меня вызвали, и я пошел навстречу своей судьбе. Более всего в ту минуту я напоминал современного Квазимодо. Я предчувствовал, что мне вряд ли удастся пройти собеседование с блеском, поэтому совсем не нервничал. Единственное, что меня напрягало, – как бы меня не вырвало прямо на огромный стол из красного дерева, за которым восседала приемная комиссия. Я извинился за свое состояние, объяснил, почему меня так скрючило, и собеседование началось.

Его проводили похожая на сову, серьезная женщина в очках и джентльмен-фермер с крупным дружелюбным лицом и мальчишеской улыбкой. Деталей собеседования я не помню, но осталось в памяти, что мы долго говорили о регби – пожалуй, многовато для серьезного собеседования при поступлении в университет.

Я вышел довольный, что мне удалось не выставить себя полным идиотом. Желудок меня не подвел, и я явно задел струны души джентльмена-фермера, который не скрывал своего удовольствия, беседуя со мной о глостерском клубе регби, а не о ящуре или вспышках бычьего туберкулеза. Обратный путь выдался гораздо тяжелее. Меня тошнило всю дорогу: до сих пор не знаю, было ли это вызвано болезнью или нервным перенапряжением. Дома я лег на диван, включил телевизор и беспокойно задремал.

Окончательно я проснулся только вечером. Я хотел встать с дивана, но сразу же почувствовал острую боль в животе. Ноги меня не слушались, и я рухнул на пол. Я снова попытался подняться. С горем пополам мне удалось забраться на диван. По мобильнику я позвонил отцу – он работал у себя в кабинете наверху, но в таком состоянии я вряд ли докричался бы до него. Отец спустился и, увидев мои мучения, повез меня к врачу.

В приемном покое мы провели пятнадцать минут. Дежурный врач, осмотрев меня, сказал отцу:

– Совершенно ясно, аппендицит. Его нужно везти в больницу. Могу вызвать «скорую помощь» или везите сами.

Мой отец всегда теряется в подобных ситуациях. К тому же «скорая помощь» и больница не входили в его планы – провести вечер четверга он собирался совсем не так. «Скорой помощи» пришлось бы дожидаться, поэтому он решил все же отвезти меня сам. Понимаете, отец мой больницы не любит. Навсегда запомню, как ему пришлось лечить колено. Он получил травму, играя в футбол. Тогда он был значительно моложе. Эта травма положила конец его спортивной карьере и не дала ему стать новым Эриком Кантона. Спустя несколько лет у него случилась новая, на сей раз бытовая травма – спускаясь по лестнице с ковром в руках, он поскользнулся и во второй раз порвал переднюю крестообразную связку и повредил мениск. Врач рекомендовал операцию. После долгих размышлений отец все же согласился.

Я знал, что мой отец не из сильных духом, но до той операции даже не представлял, в какой степени. Он пришел в больницу и, как только медсестра достала капельницу, мгновенно упал в обморок. Но в этот раз операция требовалась мне, поэтому он усадил меня в машину и повез в больницу Суиндона.

Плохо помню тот вечер, но одно воспоминание навсегда врезалось в память: за рулем отец, несущийся с головокружительной скоростью. Никогда в жизни я не ездил столь стремительно и, думаю, не поеду. Никогда.

В ту же ночь мне удалили аппендикс. Экстренная операция спасла меня от разрыва стенки аппендикса и последующего перитонита. Когда я очнулся, хирург сказал, что мы успели буквально в последнюю минуту.

– Еще несколько часов, и случился бы разрыв, приятель. Тебе повезло, что ты так быстро до нас добрался.

Я поблагодарил его за удаленный вредный отросток, который причинил столько боли. В ответ он усмехнулся:

– Медсестры отметили, что ты был очень мил, когда выходил из наркоза. Похоже, ты каждой из них признался в любви.

Хирург подмигнул мне и вышел из палаты. Отличный доктор – может быть, я тоже когда-нибудь стану таким.

В больнице я пробыл меньше дня. К пяти часам я уже мог стоять и есть, и меня с радостью выписали. Когда я садился в машину, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я ответил. По сильному бристольскому акценту я понял, что звонит тот самый джентльмен-фермер, который проводил собеседование. Он поинтересовался, как мои дела, и я рассказал ему всю свою историю и добавил, что сейчас как раз еду из больницы.

– Надо же! – воскликнул он. – Ну и денек у тебя выдался! Что ж, я решил лично сообщить, что ты отлично прошел собеседование, несмотря на плохое самочувствие. Ты произвел на нас большое впечатление, и мы рады предложить тебе место в Ветеринарной школе Бристольского университета.

Я не верил своим ушам: всего 24 часа назад я считал, что завалил собеседование из-за моего аппендикса. Я поблагодарил и повесил трубку. Первое приглашение в ветеринарную школу я получил в тот день, когда аппендикс чуть меня не убил.

* * *

Через несколько недель я уже проходил собеседование в Королевском ветеринарном колледже. Я отправился в Лондон (большое событие для деревенского парня!), прогулялся по кампусу в Кэмдене и почувствовал себя чуть увереннее, чем в Бристоле. Кампус был потрясающим – я и мечтать о таком не мог. Но особо меня впечатлил музей патологий – такое можно увидеть в самых дальних залах Музея естественной истории. У входа стоял большой скелет лошади. Даже этого хватило бы, чтобы поразить юношу, мечтавшего познакомиться с экспонатами музея. Собеседование прошло хорошо – по крайней мере, самочувствие меня в тот день не подвело. Я стоял на распутье, не зная, какой университет выбрать. Через несколько недель я получил приглашение по почте. Теперь мне предстояло принять окончательное решение, которое определило бы мою жизнь в течение следующих пяти лет.

3. Долгие годы учебы

Я выбрал Королевский ветеринарный колледж и абсолютно уверен, что принял правильное решение. Этот колледж по праву считается лучшей ветеринарной школой мира и по рейтингу опережает многие другие учебные заведения. Принято считать, что обучение на ветеринара длится семь или восемь лет. Не знаю, откуда взялось такое заблуждение, но если бы я получал по фунту за каждый вопрос: «Семь лет, верно? Дольше, чем обычный врач», то уже наверняка скопил бы несколько сотен. Раньше я поправлял своих собеседников, но теперь лишь киваю и соглашаюсь – и они преисполняются ко мне уважением.

Первые несколько лет в ветеринарном колледже изучают анатомию и физиологию животных. Так закладываются основы ветеринарии для учебы на третьем, четвертом и пятом курсах. Но, как мне кажется, со мной согласится большинство ветеринаров: первые два года только и делаешь, что задаешься вопросом: «Какого черта мне все это нужно?», а потом отправляешься в паб расслабиться. По крайней мере, именно так поступал я.

* * *

Кал, моча, рвота, диарея, гной, кровь… Выбирайте что угодно – ветеринары имеют дело со всем. Несмотря на первые неудачи, как только я освоился на своем ветеринарном пути, то животным Великобритании стало нечем меня удивить. Я гордился своими успехами, чтобы стать достойным членом ветеринарного сообщества. Оглядываясь назад, сам удивляюсь: с чем мне только не приходилось сталкиваться за эти годы, с какими только неприятными манипуляциями, если не сказать больше. Я достал бесчисленное множество предметов из желудочно-кишечного тракта собак (из желудка и кишечника), занимался чисткой зловонных анальных желез, удалял мумифицированные плоды из матки, вскрывал гнойники и промывал коровам мочеполовые пути (те, кто знаком с этой процедурой, знают: запах просто убийственный). Удивительно, но я совершенно спокойно отношусь к подобному, когда это касается животных. А вот человеческий кал и рвота вызывают у меня глубочайшее отвращение.

Да, люди в этом смысле мне противны.

* * *

Во время учебы в ветеринарном колледже проводишь бесчисленные часы в обществе опытных ветеринаров, чтобы изучить все тонкости профессии. На третьем курсе я работал в Суиндоне с молодой девушкой Оливией, очаровательной блондинкой с невероятным ирландским акцентом, – клиенты ее просто обожали. Стаж работы у нее небольшой, но она явно любила свое дело. На ее лице всегда играла улыбка.

Не знаю, как другие, но меня как студента-практиканта сильнее всего тянуло к начинающим ветеринарам, которые более увлечены работой и не жалеют времени, чтобы все объяснить и помочь практикантам. Они не так давно стали практикующими врачами и хорошо помнили, каково это – быть скромным студентом, стоящим в углу и наблюдающим за работой своих наставников.

После операции мы с ней отправились пить кофе. Я никогда не забуду, как ассистировал на первой в моей жизни стерилизации (удаление матки и яичников у суки). В жизни каждого студента это значительное событие. В комнату персонала я вошел с высоко поднятой головой, явно гордясь собой. И почему бы это? Конечно, сейчас я прекрасно понимаю, что почти ничего не сделал – всего лишь наложил несколько швов по указанию ветеринара-хирурга. Но в собственных глазах я был настоящим виртуозом ветеринарной хирургии!

На протяжении лет самое большое удовольствие мне доставляла переоценка собственных достижений. Сегодня я замечаю у своих студентов чувство гордости за простейшие манипуляции. Не поймите меня неправильно – чувство это вполне законное и заслуженное, но так забавно вспомнить прошлое и посмеяться над собой!

Временами университет напоминал логово львов, особенно с началом выездной практики. После каждого учебного блока бурно велись бесконечные разговоры о том, кто выполнил больше всего операций и кому попались самые необычные случаи.

Я, как правило, избегал участия в этой ярмарке тщеславия – после таких импровизированных «битв» те, у кого практика выдалась довольно скромной, чувствовали себя неудачниками и в дальнейшем стремились не упустить свой шанс. Мне крупно повезло с практикой – я всегда проходил ее в клиниках, где особое место отводилось хирургии. Мне многое доверяли, и я каждый день перенимал опыт из рук в руки. Но это было исключительной удачей. Обычно студенты предварительно изучают списки ветеринарных клиник, пытаясь выбрать те, где практика окажется более плодотворной, где много операций, где работают дружелюбные врачи и сестры. Немаловажно, чтобы клиника находилась поближе к кампусу или родному дому – я отдавал предпочтение Котсволдсу. Когда сегодня ко мне приходят студенты, я стараюсь максимально вовлечь их в реальную работу, как когда-то поступали мои учителя-ветеринары.

* * *

Не помню, пытался ли я выделиться среди студентов или нет, но на практике всегда искал способы обратить на себя внимание. Наверняка в некоторых ветеринарных клиниках меня считали подхалимом, но я игнорировал это. Пожалуй, вам может показаться это глупым, но чай и кофе сыграли в моей практике важную роль, и объясню почему. Когда я был маленьким, слишком маленьким, чтобы держать чайник и разливать кипяток, моя любимая бабушка научила меня заваривать чай. По ее мнению, тот, кто не способен заварить чашку чая, не заслуживает интереса.

Забавно, но для себя у нее был очень простой рецепт приготовления чая: пакетик «ассама», крепко заваренный, с каплей ультрапастеризованного молока. Полагаю, теперь вас не удивит, что всю жизнь она придерживалась диеты из брюссельской капусты и лимонных тортов. Вкус у нее был непритязательный, но она дала мне много полезных советов. Один из них я принял особенно близко к сердцу: если хочешь кого-то очаровать, запомни, как он заваривает чай. И когда я во время учебы начал посещать ветеринарные клиники, то отмечал для себя, какой чай и кофе пьет каждый врач и каждая медсестра, а потом готовил его максимально хорошо в меру своих сил. Поверьте, это всегда приносило плоды! Спасибо, ба!

И перед тем как мы с Оливией приступили к консультациям, я заварил для нее чашку зеленого чая с лимоном. Она сухо улыбнулась и поблагодарила, пробормотав себе под нос, что и сама вполне справилась бы с этим.

Уверен, что всем студентам приходится следить за чистотой помещения, я тоже в перерыве между консультациями протирал стол и убирал все лишнее и ненужное. Некоторым ветеринарам присуща поразительная организованность: использованные иглы и шприцы отправляются в специальные пакеты, бумажные полотенца – в переработку, кошачью и собачью шерсть сметают после каждой консультации. Оливия такой аккуратностью не отличалась. Я сновал вокруг нее, подбирая все, что разлеталось по комнате, – иглы без колпачков втыкались в резиновое покрытие стола, а потом могли поранить руки кому угодно, гной забрызгивал стены, а чай разливался по столу. Может быть, именно чай сподвигнул меня все это бросить.

Впрочем, уборка стола – это неписаный закон для студентов-ветеринаров. Он сохраняется и по сей день. Мои подопечные кидаются вытирать мочу, убирать шерсть или бог знает что со смотрового стола, как только я вызываю следующего клиента. И некоторые, надо признать, делают это лучше других. Только однажды мне пришлось вновь принять на себя «обязанность по уборке»: я пригласил в кабинет следующего пациента и повернулся, чтобы поставить переноску с кошкой на стол, – и вдруг обнаружил посреди него довольно приличного размера собачью какашку.

Я отставил чай Оливии в сторону, тщательно убрал все со стола и протер пол. Клиника существовала всего несколько лет и все еще считалась новой. Думаю, многие ветеринарные клиники прочно застряли в прошлом веке: они располагаются в таунхаусах с запутанными коридорами и крошечными кабинетами для консультаций. Да, это вызывает чувство ностальгии и напоминает про Джеймса Хэрриота. Но мне больше по душе современные ветеринарные клиники с просторными окнами и белыми стенами, создающими атмосферу чистоты и порядка.

Оливия вышла в приемную и вызвала следующего клиента – милую пожилую даму, миссис Хоскинс, с котом по имени Тибс. Он был немолод: напоминал скелет, и ему трудно было удерживать собственный вес, но бойцовский дух сохранил. И когда Оливия доставала его из переноски, он недовольно заворчал. Я истолковал это ворчание двояко.

Либо кот хотел сказать: «Осторожно с моей спиной – у меня артрит», либо это было раздражение: «Господи, опять она! Ну когда же она от меня отвяжется?» Как бы то ни было, посещение ветеринара Тибса явно не обрадовало.

– Здравствуйте, миссис Хоскинс, – довольно громко сказала Оливия, поскольку хозяйка кота была глуховата. – Сегодня со мной работает Рори, студент Королевского ветеринарного колледжа.

Оливия указала на меня, и миссис Хоскинс окинула меня взглядом с ног до головы, как умеют только пожилые английские дамы. Под таким «рентгеном» чувствуешь себя, с одной стороны, пятилетним мальчиком, одетым в свой лучший воскресный костюмчик, а с другой – абсолютно голым.

– Очень мило, – вынесла свой вердикт миссис Хоскинс, и Оливия тихонько хмыкнула: похоже, она была хорошо знакома с манерами своей клиентки.

– Итак, чем я могу вам помочь сегодня? – спросила Оливия, начиная консультацию с открытого вопроса, как учили в университете.

– Тибс, как всегда, великолепен, – начала миссис Хоскинс, – но у него сформировалась весьма недостойная привычка…

– Ну и какая? – с показным интересом подхватила Оливия.

Кажется, нас обоих этот случай начал забавлять.

– Кошмар! После него остается ужасный запах. Он напоминает мне тухлую рыбу! – с отвращением произнесла хозяйка кота.

– Такого никак не должно быть! – воскликнула Оливия. – Я правильно понимаю, что запах исходит из-под хвоста?

– Да, да, именно из его попки, – подтвердила миссис Хоскинс.

Честное слово, при этих словах пожилой дамы я чуть не подавился последним глотком чая. Мне пришлось отвернуться, судорожно проглотить чай, слегка откашляться и вытащить из диспенсера салфетку. Я уже догадывался, что последует.

– Что ж, миссис Хоскинс, пожалуй, я подозреваю, в чем проблема, – сказала Оливия. – Если вы не против, я покажу Рори, как чистить анальные железы?

– Какие железы, дорогая? – шокированно переспросила миссис Хоскинс.

– Анальные, миссис Хоскинс, – с невозмутимым видом повторила Оливия.

– Дорогая, девушки в вашем возрасте не должны произносить подобные слова, – произнесла миссис Хоскинс.

Оливия улыбнулась мне. Она прекрасно знала, что смущает миссис Хоскинс, и выражение изумления на моем лице ее позабавило, но все же сумела скрыть усмешку за профессиональным ответом.

– Это анатомический термин, миссис Хоскинс. Они есть у всех, верно, Рори?

Я покраснел. На консультациях я обычно наблюдал, а в процессе не участвовал, но Оливии хотелось повеселиться, и ей нужна была моя поддержка.

– Гмм… Да, полагаю, у всех животных есть анус, – пробормотал я, оказавшись между ветеринаром и одной из самых чопорных его клиенток, каких мне только доводилось видеть.

– Что ж, делайте, что нужно, Оливия, – позволила миссис Хоскинс, усаживаясь в кресло.

Голову даю на отсечение, я заметил, как уголки ее плотно сжатых губ дрогнули в кривой усмешке.

Оливия натянула резиновую перчатку, смазала ее лубрикантом. Я подал ей бумажное полотенце. Тем из вас, кто незнаком с этим процессом, расскажу, что анальные железы – это две небольшие железы, по форме напоминающие бобы.

Они располагаются по обе стороны ануса собаки или кошки. Железы содержат зловонную жидкость, по запаху напоминающую тухлую рыбу. Этот запах мгновенно заполняет всю комнату – даже нескольких секунд не потребуется. Мы до сих пор не понимаем, какова цель функционирования этих желез, но некоторые полагают, что содержащаяся в них жидкость смазывает анус, что полезно для животных, в рационе которых много костей. А также считается, что эта жидкость позволяет животным метить свою территорию и узнавать друг друга по запаху. Надо сказать, секрет этих желез страшно воняет. Когда протоки желез, как это произошло у Тибса, закупориваются, животное испытывает сильную боль. Если представить себе анус в форме циферблата, железы располагаются в районе четырех и восьми часов. Любимое занятие ветеринаров – засунуть палец в анус ничего не подозревающего животного и выдавить закупоренную железу, словно виноградину. Если вы не почувствовали сарказма, то как опытный ветеринар, скажу, что по какой-то необъяснимой причине все подобные процедуры мне приходилось выполнять поутру или сразу после обеда – может быть, секретарши считали, что я больше всего на свете мечтал побыстрее расстаться со своим завтраком или съеденным на бегу сэндвичем. Чистка желез – процедура быстрая и несложная, если животное ведет себя хорошо.

Не поймите меня превратно – вряд ли животные получают удовольствие, когда человек засовывает им в анус палец и начинает выдавливать железу, расположенную в сфинктере. Но почему-то большинство из них ведет себя во время процедуры вполне прилично. И все же я всегда приглашаю помощника, чтобы держать животное, потому что, если оно дернется, простая процедура превратится в настоящий кошмар.

В нашем случае миссис Хоскинс не имела никакого желания помогать Оливии. Она не стала бы держать Тибса, даже если бы Оливия осмелилась ее попросить. Миссис Хоскинс устроилась в углу комнаты и изо всех сил старалась не замечать, что происходит с попкой ее обожаемого Тибса. Оливия же была преисполнена решимости показать мне, как следует чистить анальные железы, поэтому я удерживал кота на столе, прижимая его к груди, а Оливия подробно объясняла мне свои действия.

Сначала она смазала палец.

– Много смазки не бывает, – с громким смешком, рассчитанным на миссис Хоскинс, сказала она. – А теперь палец проскальзывает внутрь и нащупывает железу. А как только железа нащупана… Ай!

На этих словах Тибс издал какое-то ворчание, прервав Оливию на полуслове.

Наверняка вам, читатель, приходилось в тот или иной момент жизни произносить слово «ай». Если же по какому-то странному стечению обстоятельств этого не произошло, сделайте это сейчас. Вы поймете, что во время произнесения этого слова рот раскрывается очень широко. Итак, вернемся к коту. В этот самый момент драгоценный Тибс решил, что он уже достаточно натерпелся. Он напряг анус и издал душераздирающий вопль, который можно было перевести исключительно как «да пошли вы все!». Это было так неожиданно, что я немного отвлекся, с изумлением глядя на стареющего кота. И тут давление в анальных железах Тибса достигло критической точки. Струя зловонной жидкости взлетела в воздух и приземлилась на язык Оливии.

Она рухнула на колени возле стола с открытым ртом, словно вывихнула челюсть. На ее лице был невыразимый ужас. Когда она окончательно осознала, что произошло, то мгновенно кинулась к раковине. К счастью, она успела наклониться над раковиной, прежде чем ее желудок воспринял сигналы мыслительного процесса и изверг все свое содержимое, включая и несколько глотков чудесного зеленого чая с лимоном.

Миссис Хоскинс оторвалась от своего дневника, который всегда носила с собой в сумочке от Gucci, и с отвращением наблюдала за происходящим.

– Что у вас случилось? – воскликнула она.

Я оглянулся на Оливию, которая не могла оторваться от раковины, и попытался дать хоть какое-то объяснение, способное удовлетворить миссис Хоскинс. Впрочем, я быстро сообразил, что лучше солгать и спокойно продолжать дальше.

– Похоже, Оливия неважно себя чувствует… Почему бы вам не выпить чашку чая в приемной? Я позову, когда все закончим.

С этими словами я предложил миссис Хоскинс руку и проводил ее в приемную. Захватив стакан воды для коллеги, я вернулся в кабинет. Выглядела она не лучшим образом – Оливия судорожно полоскала рот и горло, пытаясь избавиться от мерзкого вкуса. Мне показалось, что она всерьез задумалась, не ампутировать ли язык. Оливия опустилась на пол и продолжала вытирать рот. А я взял Тибса и устроился рядом с ней, поглаживая кота, который совершенно спокойно возлегал на моих коленях, явно гордый собой.

Когда к Оливии вернулся дар речи, она пробормотала:

– Со мной такого никогда не случалось!

Должен признаться, что в жизни ветеринара нет ничего неприятнее, чем работа с анальными железами, вкус которых мне никогда бы не хотелось попробовать. Достаточно одного лишь запаха – миссис Хоскинс справедливо сравнила эти выделения с тухлой рыбой. Я отчетливо ощущал слабый запах давно протухшей рыбы, хотя не понимал, от кого он исходит – от Оливии или от Тибса. Впрочем, я разумно решил не уточнять.

За годы работы я много слышал о неприятных происшествиях во время этой процедуры. Один из моих друзей как-то занимался анальными железами ирландского волкодава. У этой собаки размер желез можно сравнить с небольшим мандарином. Ну так приятель мой ухитрился выдавить содержимое прямо на хозяина собаки и его девятилетнюю дочь. Но даже сегодня я ни разу не слышал, чтобы кто-то из ветеринаров выдавил содержимое себе в рот. В тот день я получил очень важный урок, а вы, читатель, получили его от меня. Никогда – повторяю, никогда! – не держите рот открытым, работая с анальными железами.

* * *

Проведя достаточно времени в клинике, начинаешь чувствовать себя там как дома, и именно такое ощущение было у меня в кабинете Оливии. Я стал членом команды. Каждое утро мне вручали iPad (как уже упоминалось, клиника оборудована суперсовременно), я открывал «лист консультаций Рори». Естественно, это был список консультаций другого ветеринара, но я тоже принимал в них участие. Я опрашивал хозяина, осматривал животное, а затем излагал свои соображения и план лечения главному ветеринару клиники Джону, который все тщательно проверял, убеждался в моей смышлености и позволял мне продолжать прием. Отличная система: Джон мог заниматься документами, а я стремительно приобретал опыт консультаций. Через мои руки прошли хромающие собаки и кошки со рвотой, я научился правильно делать прививки, а самое главное – профессионально разговаривать с клиентами. Это был потрясающий опыт.

Никто не будет рассказывать вам, что ветеринару приходится работать не только с животными. Всю жизнь мечтаешь быть ветеринаром, много лет учишься помогать животным, а потом быстро узнаешь, что общения с их владельцами не избежать, – и, поверьте мне, это дело непростое.

Когда в 2009 году я поступал в ветеринарную школу, мне прислали анкеты со множеством вопросов. И один из них уточнял, чем, по моему мнению, должен заниматься ветеринар, какие плюсы и минусы я вижу в этой работе. Мои ответы всегда первой читала мама – я очень ценил ее мнение, но порой в ответах был прямолинеен. Как-то утром она громко меня позвала. Войдя в кухню, я увидел, что мама просматривает мои ответы и хохочет чуть ли не до слез. В строке «Что в работе ветеринара самое плохое?» я откровенно написал: «Клиенты». В семнадцать лет я считал, что на все вопросы нужно отвечать предельно честно.

Мама заставила меня изменить ответ – наверное, поэтому я смог стать ветеринаром и написать эту книгу.

* * *

Это был обычный будний день. Я, как всегда, начал утренние консультации: старался говорить уверенным голосом, по-взрослому, с видом знатока. Я быстро сориентировался, что небольшая щетина на лице мне придает внушительности: тогда мне был всего 21 год и чисто выбритым я походил на мальчишку-подростка. Я не раз замечал сомнения на лицах клиентов, когда те входили в кабинет. А за недоверчивыми взглядами следовал вопрос: «Вы действительно ветеринар?» Консультации, как правило, проходили заведенным порядком, но клиенты любили подшучивать над моим юным видом. И все же я мог гордиться собой – взяв соскоб кожи у спаниеля, я сумел диагностировать Sarcoptes Scabiei (чесотку). Под микроскопом я рассмотрел на предметном стекле жутких клещей, которые ползали в поисках кожи или крови.

Закончив консультации, я налил себе кофе и отправился в другую часть клиники: это было мое любимое время – время операций. В тот день у нас было назначено пять процедур, и я уже пропустил утренние. Но оставалась еще стерилизация двух кошек. Удаление матки – это «рутинная» процедура для кошек и собак, правда, у собак она протекает немного сложнее. Сегодня мне непрестанно приходится обсуждать ее с клиентами. Владельцы собак часто сомневаются, стоит ли подвергать животное такому испытанию. И я их хорошо понимаю. Кроме того, постоянно ведутся споры о времени проведения процедуры: до или после первой течки. Для хозяев это достаточно трудное решение.

У кошек же все гораздо проще. Когда у них начинается течка, вместе с ней появляются «мявки». Кошки становятся очень любвеобильными, трутся обо все, что попадается на пути. Их привлекают даже неодушевленные предметы – подлокотники кресел и диванов, ножки стульев. Помимо этого, кошки принимаются пронзительно мяукать днем и ночью, не давая никому из домашних покоя и буквально сводя людей с ума. Неудивительно, что мне регулярно звонят хозяева кошек, достигших восьми месяцев, с просьбой срочно записать их на стерилизацию. А ведь когда шесть месяцев назад они приносили мне своих маленьких котят, я их обо всем предупреждал. Признаюсь, мне иногда доставляет удовольствие заставлять таких людей подождать несколько дней: в любом случае перед операцией кошка должна немного успокоиться.

Разрез можно делать боковой или по средней линии. Чаще всего кошек стерилизуют через боковой небольшой разрез, примерно сантиметр длиной, прямо перед мышцами задней лапы – это окно доступа в брюшную полость для выявления матки и яичников. Затем хирург накладывает лигатуры (перевязывает кровеносные сосуды) на яичники, чтобы удалить одновременно все репродуктивные органы. Когда учишься на ветеринара и проходишь практику у опытных хирургов, эта операция становится одной из первых четырех изучаемых.

К числу «рутинных» операций относятся кастрация и стерилизация собак и кошек.

В тот день на стерилизацию привезли двух молодых кошечек, и это меня очень порадовало. При освоении любого практического навыка я старался следовать определенной мантре: наблюдать, делать, изучать. Отличный способ овладеть профессией. Я видел несколько стерилизаций раньше, но сам никогда не участвовал – разве что помогал по мелочи. Когда оказалось, что стерилизовать предстоит двух кошек, один из ветеринаров, Дэн, сказал, что я могу посмотреть, как он будет делать первую операцию, а вторую проведем вместе – от начала и до конца. Котята были очаровательны, не старше шести месяцев. В их шерстке глубокий цвет карамели соседствовал с серебристым и снежно-белым. Я полюбовался ими, и тут Дэн позвал меня:

– Пора начинать, Рори.

Я подхватил одну из кошек – ее звали Петал. Великолепные голубые глаза были слегка прикрыты третьим веком (у собак и кошек выполняет защитную функцию). В процессе подготовки к операции кошкам дали препараты, и теперь они были полусонными. Петал прижалась ко мне, я внес ее в операционную и осторожно уложил на стол. Дэн позволил мне ввести внутривенный катетер и сделать анестезию. Затем я вставил кошке эндотрахеальную трубку. Петал задышала ровно, с каждым вдохом все глубже проваливаясь в сон. Мы повернули кошку на бок, и к работе приступили медсестры.

Они выстригли шерстяной покров на операционном поле и простерилизовали место операции. Мы с Дэном принялись тщательно скоблить и мыть руки, как это делают обычные хирурги. Дэн – мужчина спортивный, обожал футбол, был страстным болельщиком «Арсенала», поэтому мы немного поговорили о последних результатах: «Арсенал» разгромил «Вест Хэм». Я расспросил его об операции, а потом поинтересовался, почему он стал ветеринаром. Мне всегда любопытно, как люди выбирают эту работу, – и я ни разу не слышал двух одинаковых историй. Дэн недавно окончил ветеринарную школу, работал чуть больше года, из них шесть месяцев занимался самыми разными животными, а потом переключился только на мелких. Он поразил меня своей решительностью – ведь опыт работы у него был невелик. Но когда ты студент, все профессионалы кажутся тебе очень уверенными в себе.

Мы закончили мыть руки. Я вытащил из диспенсера бумажное полотенце, чтобы обсушить их.

– Что ты делаешь? – удивился Дэн, глядя на меня.

Я повернулся и уловил на его лице неподдельное изумление, словно я совершил нечто невообразимое. Я отметил, что Дэн вытирает руки стерильным полотенцем. «Вот черт!» – разозлился я, ведь чисто автоматически схватился за бумажное полотенце, а в результате тщательное мытье пошло насмарку.

– Вымой руки еще раз. Присоединишься ко мне, когда будешь готов, – сказал Дэн. – Тори, проследи за ним, пожалуйста.

Медсестра одарила меня кривой усмешкой.

Каким же идиотом я оказался! Изо всех сил стараешься не совершать подобных глупых ошибок, а потом ведешь себя как первостатейный болван. Должен сказать, я не признался Дэну, что несколько дней назад перед кастрацией кота поступил точно так же.

Впрочем, все прошло нормально, я видел этого кота неделей позже, и с ним все было в порядке – никаких послеоперационных инфекций. Под бдительным присмотром Тори я снова тщательно вымыл руки, делая вид, что не принимаю этого всерьез. На сей раз я взял нужное полотенце.

Я как раз натягивал перчатки, когда из операционной донесся странный шум – что-то явно пошло не так.

– Тори, позови Джона, НЕМЕДЛЕННО! – В голосе Дэна явственно слышалась паника.

Входить я не решался, а только заглянул в операционную сквозь стеклянную дверь. Какие проблемы могли возникнуть во время такой «рутинной» операции? Дэн стоял у стола, лицо его скрывали маска и шапочка, но глаза выдавали смятение. Правой рукой он судорожно перебирал инструменты в хирургическом лотке, а левой прижимал к боку кошки несколько тампонов. Несмотря на странное поведение хирурга, все остальное казалось совершенно нормальным: медсестра осуществляла контроль за глубиной наркоза, из раны не хлестала кровь, заливая стены и пол, кошка лежала неподвижно, дыхательный мешок на аппарате для анестезии раздувался и сдувался в ритме ее дыхания. Я осторожно вошел в операционную и уже собирался предложить помощь, когда стремительно ворвался Джон.

– Что случилось? – спросил он, мгновенно приступая к мытью рук.

– Не знаю, – дрожащим голосом ответил Дэн. – Тут столько крови!

Джон натянул стерильные перчатки и кинулся к столу. Он заглянул в сделанный Дэном разрез и быстро начал управлять своей командой, словно оркестром.

– Переходим к средней линии. Этот разрез я зашиваю… Зажим… Еще зажим… Готовим живот… Джо, следи за ней, словно ястреб… Если что-то будет не так, сразу же говори…

В операционной царил управляемый хаос. Джон зашил разрез за минуту, медсестры положили кошку на спину, выстригли шерсть и простерилизовали новое операционное поле. Прошло всего три минуты с момента появления Джона, а он уже полностью контролировал ситуацию. Атмосфера в операционной была напряженной. Я забился в уголок, стараясь быть максимально незаметным. Я понимал, что увидеть такое очень важно – нужно знать, как вести себя в случае экстренной ситуации в операционной. Но в этот момент худшее, что мог сделать студент, это мешаться под ногами.

Джон начал вскрывать живот кошки по средней линии. Он сделал это одним решительным движением скальпеля. Стоило ему вскрыть последний слой брюшины, как все присутствующие громко ахнули. Из живота кошки алым водопадом хлынула кровь. Она заливала пеленки и стекала на плитки пола.

– Она слабеет, – сообщила Джо, медсестра-анестезист, следящая за наркозным аппаратом.

Учитывая количество вытекшей крови, жизнь кошки висела на волоске. Я стоял в углу и смотрел – и ничем не мог помочь. Мне хотелось выйти, но ноги словно приросли к полу, я не мог сдвинуться с места. Я не участвовал в процессе: когда все произошло, меня даже не было в операционной, но чувствовал, как накалилась обстановка, – все казалось каким-то ирреальным.

Я сосредоточился на звуках оксиметра, фиксирующего пульс кошки, но не мог не видеть, как кровь вытекает из ее живота. Неожиданно звук оксиметра изменился. «Мне кажется или звук замедлился?» – промелькнуло в моей голове, но решил, что указывать на это в столь экстренной ситуации неловко. Звук действительно затухал, а потом смолк совсем.

– Она ушла, – произнесла Джо.

– Не могу найти источник кровотечения! – рявкнул Джон. – Приступайте к перемежающейся вентиляции[1]. Дэн, начинай массаж сердца.

Джон был спокоен и собран, хотя ситуация казалась катастрофической. Это произвело на меня глубокое впечатление. «Хотел бы я когда-нибудь стать таким же», – подумал я.

К сожалению, Петал умерла. Ее привезли в клинику утром всего шести месяцев от роду, здоровую, вместе с сестрой, но через пять часов ее тело оказалось в черном мешке. На моих глазах и раньше, как бы ужасно это ни звучало, умирали животные, но я никогда еще не был свидетелем столь трагической ошибки. Мне доводилось видеть, как тяжело переживают ветеринары неудачную операцию. Но в тот день я испытал сильное потрясение.

Не могу передать словами наши чувства – ведь на наших глазах только что погибло абсолютно здоровое животное, а мы оказались совсем бессильны. Мы всегда пытаемся сделать для животных все необходимое, но произошедшее напомнило нам, как хрупка жизнь. В жизни все находится в шатком равновесии и достаточно простой ошибки, чтобы произошло самое страшное.

Естественно, Дэн был просто раздавлен. Когда факт смерти кошки зафиксировали, он тотчас выскочил из операционной и исчез. Я спросил Джона, могу ли я чем-то помочь, и он сказал мне навести порядок, что я и сделал. После подобных событий очень трудно чем-то заниматься и поддерживать нормальную работу клиники. Если не проанализируешь ошибку, то подвергнешь риску других пациентов. Через какое-то время появился Дэн – лицо его распухло от слез, глаза покраснели и утратили былой блеск. Он поинтересовался, где Джон, и отправился его искать, шмыгая носом и делая вид, что с ним все в порядке. Я взял пачку пеленок и одеял и пошел по коридору к загонам для собак, но перед входом остановился. Внутри находились Джон и Дэн. Я несколько минут прислушивался к их разговору. Дэн был совершенно опустошен. Джон выяснил, что Дэн сделал разрез слишком высоко, повредил почку и артерию – простая случайность привела к трагическим последствиям. Ситуацию осложняло еще и то, что сестра Петал ожидала той же операции, и Дэн оказался перед проблемой – как поступить. Я быстро ретировался, чтобы меня не застали за подслушиванием. Дэну я не завидовал.

Телефонного разговора между Дэном и хозяином кошки я не слышал, но могу представить, как это было нелегко. И все же хозяин дал согласие на стерилизацию второй кошки.

Не знаю, как Дэн справился, но на сей раз, как вы догадываетесь, Джон находился в операционной с самого начала. Он ничего не говорил, только наблюдал. Я подумал, что хорошее управление клиникой в этом и заключается: Джон был рядом, на случай, если понадобится Дэну, но операцию выполнял Дэн – нужно учиться на собственной ошибке. Я знал, что для Дэна это очень тяжело, но не уверен, что многие ветеринары в тот день поступили бы так, как Джон. На кону стояла его собственная репутация, репутация его клиники, а Дэн вполне мог совершить ту же ошибку на другой кошке. Джону было непросто позволить Дэну действовать самостоятельно и не вмешиваться в операцию. Она прошла без сучка и задоринки. Поначалу руки Дэна дрожали, но стоило ему поймать ритм, как он снова превратился в прежнего уверенного хирурга. Почувствовав, что все в порядке, Джон ушел, а я, замерев, смотрел. Я был немного разочарован тем, что мне не позволили провести ни одной операции, но благодарил судьбу, что не я погубил Петал. Это стало бы тяжелейшим испытанием для студента-ветеринара.

Сегодня я квалифицированный ветеринар, за моими плечами пять лет самостоятельной практики. Но даже сейчас подобные ситуации вызывают у меня страх. Быть выпускником ветеринарной школы – большая ответственность.

Недавно я разговаривал с деловой партнершей Джона и второй начальницей Дэна, Линдой. Мы несколько лет не общались, но она позвонила узнать, не нужна ли мне работа. Надо же, как все изменилось! Когда я практиковался в ее клинике, Линда никогда не пыталась меня чему-то научить или разобрать со мной какие-то случаи.

К счастью, Джон был не таким – он оказался прирожденным учителем и не жалел на меня времени. Линду я почти не видел, но когда она появлялась, то не обращала на меня внимания. Со временем я понял, что она считает меня совершенно бесполезным, потому что я не принадлежал к числу «умных» студентов. Линда была довольно резкой женщиной, и я ее побаивался настолько, что, выполняя ее поручения, неизбежно совершал ошибки или делал что-то неправильно. Линда не собиралась давать мне второй шанс и быстро от меня отказалась.

Однажды, велев мне рассчитать скорость внутривенного капельного введения препарата, Линда спросила:

– Ты же не лучший студент на курсе, верно?

Такая откровенность меня покоробила.

– Полагаю, что не самый…

Линда тут же решила, что я поступил в ветеринарную школу по блату и не заслуживаю практики в ее клинике. Спустя несколько лет мы случайно встретились на ветеринарной конференции. Я поразился, что она помнит меня и даже готова пригласить к себе на работу. Я вежливо отклонил предложение, сказав, что меня вполне устраивает нынешнее место, но все же мы обменялись контактами. При прощании я не удержался и спросил:

– Линда, извините за любопытство, а как дела у Дэна?

– Дэн уволился через несколько месяцев после того инцидента со стерилизацией, – ответила она. – Думаю, он не выдержал прессинга. Насколько мне известно, Дэн больше не ветеринар: он вернулся домой и занялся фермерством.

К сожалению, такие истории не редкость. Дэн пять лет учился на ветеринара, первые полгода работал как проклятый, стараясь стать настоящим специалистом. Он достиг критической точки в этой работе и принял решение переключиться на другой вид практики, где начал чувствовать себя более комфортно и входить в ритм. Но произошедшая ошибка здесь, разгневанный клиент там и нарастающее давление довели его до предела. Он бросил свою профессию, проработав всего два года, – на ветеринара он учился в два с половиной раза дольше. Не поймите меня неверно, его образование не пропало даром. Он остается квалифицированным ветеринаром и, несомненно, использует свои знания и опыт в работе, какой бы она ни была. Но после разговора с Линдой я впервые задумался над трудностями нашего ремесла.

Я и сегодня, вспоминая Дэна, постоянно твержу себе, как трудно быть ветеринаром и как мне посчастливилось работать в окружении замечательных коллег и потрясающих руководителей. Конечно, не всем ветеринарам так повезло. Но хорошо, что времена меняются. Запускаются новые механизмы поддержки молодых специалистов. Особое внимание им уделяет Профессиональный союз. И это замечательно.

Я часто думаю: если бы Дэн работал сегодня, остался ли бы он в профессии? А может быть, ему просто не суждено было стать настоящим ветеринаром…

4. Слово на букву «С»

За время обучения я проходил практику в десяти разных клиниках. Я старался получить богатый опыт – работал в высокотехнологичных клиниках и благотворительных больницах, занимался смешанной практикой в духе Хэрриота. Ветеринарный мир гораздо разнообразнее, чем вы можете себе вообразить. Если представить все, где может быть задействован квалифицированный ветеринар, голова пойдет кругом. Среди моих университетских друзей есть сельские ветеринары, специалисты по мелким животным, хирурги, кардиологи, специалисты по болезням лошадей, офтальмолог, специалист скорой и экстренной помощи, невролог, два специалиста по курам (да, да, я сам не понимаю, как среди моих знакомых оказались два таких экзотических ветеринара!), представители фармкомпаний и даже сотрудник министерства внутренних дел! Довольно широкий спектр занятий для людей с одинаковым дипломом – от научно-исследовательской деятельности до скотобойни, хотя есть и традиционные виды работы, – и это еще не все! Я решил посвятить себя мелким животным, преимущественно собакам и кошкам, но прекрасно представлял себе и другие пути.

Вполне возможно, что когда-нибудь я пойду по одному из них. Но, прежде чем вы меня осудите, скажу, что никогда не буду работать в министерстве внутренних дел. Да и специалист по курам из меня выйдет неважный. Мелкими животными я стал заниматься по одной простой причине: я безумно люблю собак!

Судя по тому, что я наблюдаю в ветеринарном мире, в нашей профессии существует немало примет и суеверий. Впервые я с этим столкнулся, когда студентом переступил порог ветеринарной клиники. Нет, нет, я не шучу. Я часто думал об этом, хотя сам – отъявленный скептик. Истории о призраках, привидениях, сверхъестественных явлениях и о попытках «искушать судьбу» просто не для меня. Ветеринары – интеллигентные, образованные люди. А образованные люди не должны верить в такую чушь, верно?

Неверно! И врачи, и ветеринары – люди очень суеверные. И я тоже.

Те из вас, кто смотрел телесериал «Клиника» столько раз, сколько я за последние десять лет, наверняка помнят доктора Тёрка и его счастливую бандану… Ну так вот, теперь это я. У меня тоже есть счастливая шапочка! Конечно, результат операции никоим образом не зависит от цветной шапочки на моей голове – с Бэтменом, Суперменом, Пакманом, героями Звездных войн или с изображением черепа. Но действительно ли это так? Стоит мне надеть счастливую шапочку (да, порой я их меняю – вот сейчас со мной Бэтмен), как я сразу же обретаю уверенность в себе.

Счастливая шапочка помогает мне полностью сконцентрироваться на операции. Теперь вы улавливаете связь между сосредоточенностью на операции и выбором шапочки? Или все еще нет?

Давайте подойдем к вопросу с другой стороны. Как показывают исследования, дружная и отзывчивая хирургическая команда (хирург, ассистент, медсестры, анестезиолог и т. п.) добивается гораздо лучших результатов, чем медики, которые незнакомы друг с другом и не могут эффективно общаться. Это научно установленный факт. Один анестезиолог из Австралии даже стал вышивать свое имя и должность на хирургической шапочке, чтобы все знали, кто он такой и почему находится в операционной. Подобный подход заметно улучшает работу медиков в экстренных ситуациях, например при инфаркте миокарда. Когда врачи в теплых отношениях, их общение становится более результативным, чем если они обращаются друг к другу просто «эй», «вы» или «доктор».

Конечно, я не хочу сказать, что мои веселые шапочки помогают в данных обстоятельствах, – мы работаем в небольших коллективах, где все друг друга хорошо знают. Но забавная шапочка улучшает настроение, особенно во время сложных операций. Не исключаю, что она поднимает дух медиков и повышает шансы наших пациентов.

Именно этим я оправдываю неимоверно большое количество шапочек. И на них же списываю порой свои неудачи (если они не слишком серьезны!) – просто надел не ту шапочку.

В ветеринарном мире особенно значимы две приметы. Уверен, что если мою книгу читает ветеринар, он отлично поймет, о чем идет речь. Это сакраментальное слово на букву «С». Убежден, что это относится и к любой другой сфере. Я прямо сейчас ощущаю, как содрогнулись работники всех ветеринарных клиник, представив, как к ним кто-то входит и говорит, что сегодня спокойный день или спокойная неделя. Я испытал это на собственном опыте на своей первой работе. После обеда я заглянул в комнату, где медсестры обсуждали сериал «Остров любви». Обстановка была такой мирной, что я невольно воскликнул:

– Какой спокойный сегодня день!

Мгновенно в мою голову полетела упаковка перевязочного материала, шприц (слава богу, с колпачком на игле) и пол-литровый пакет с физраствором.

– Никогда не произноси слова на букву «С», – прошипела главная медсестра, – или ТЕБЕ САМОМУ придется расхлебывать последствия!

Клянусь, она говорила совершенно серьезно. Я до сих пор не подвержен этой примете – я всегда предпочитал работать, а не бездействовать, но и меня изменили годы. Я даже в шутку никогда не произнесу слово на букву «С» на работе – не хочется влипнуть в историю. Я знаю людей, которые серьезно поссорились из-за этого!

Вторая примета – это «синдром пятничного вечера». Держу пари, и вам он знаком.

Мне уже кажется, что это не примета, а научно доказанный факт. Какой бы «спокойной» (простите, ребята!) ни была рабочая неделя, можно с уверенностью сказать, что перед выходными обязательно случится что-то экстренное. Наверняка такое бывает и в офисах, где в пять вечера в пятницу на рабочий стол ложится целая груда срочных документов. Как-то я обсуждал это с нашей секретаршей, которая пыталась убедить меня, что так оно и есть.

– Голову даю на отсечение, что без пяти семь телефон непременно зазвонит, – заявила она, указывая на телефон.

Я поспорил с ней на бокал вина, что этого не произойдет, и отправился в свой кабинет. Мне нравится демонстрировать свой скептицизм и принадлежность к меньшинству, когда все вокруг стараются доказать мою неправоту.

Без четверти семь я зашел в приемную выпить кофе. Время тянулось невыносимо медленно. Вечерние консультации никак не начинались.

– Я уже пять минут назад был готов к приему, а до сих пор никого нет, – пробормотал я.

За сегодняшний день я принял собаку с кровотечением и кошку с травмой глаза. На осмотр приехал мой любимый лабрадор, который на прошлой неделе проглотил теннисный мяч. А еще привезли хорька на стрижку когтей. Разнообразие мне вообще-то нравится, но… Впрочем, ничего экстренного так и не предвиделось. Я раздумывал, не пора ли предъявлять счет секретарше или лучше все же дождаться семи. Но кого я обманываю? Удержаться не удалось…

– Похоже, я был прав, – иронически обронил я, проходя мимо ее стола.

Секретарша лишь закатила глаза – уходя, я буквально спиной почувствовал, как она умоляет телефон зазвонить.

Я вернулся в кабинет, чтобы не торопясь допить кофе и оформить бумаги. Пять лет учебы в университете и работа в ветеринарных клиниках приучили меня пить кофе целый день, чтобы не терять сосредоточенности. Не хочу быть голословным, расскажу о своей первой работе и о кофе… Шеф приехал ко мне на квартальную аттестацию. Я трудился в этой тихой клинике уже три месяца, отдыхая от ночных смен. Ветеринарная лечебница была маленькой – только для консультаций. Секретарша и один ветеринар, то есть я. Все серьезные случаи мы отправляли в центральную клинику, где я часто подрабатывал ночами. Днем у нас было спокойно – особенно в сравнении с круглосуточной больницей. Я был рад передохнуть от постоянной гонки. О результатах аттестации промолчу, скажу лишь одно. Шеф был изумлен, когда я предложил ему кофе из кофеварки Nespresso, которую купил на свою первую зарплату специально для клиники. Он с удивлением посмотрел на меня, а я пояснил:

– Собаки заслуживают внимательного и бодрого ветеринара.

Итак, я сидел в своем кабинете, пил кофе и старался припомнить, какой пульс был у кошки, которую принимал три часа назад. Я лениво заполнял карты пациентов. И тут зазвонил телефон. Я мысленно взмолился, чтобы ничего экстренного не случилось, выглянул из дверей кабинета и поймал торжествующий взгляд секретарши. «Черт! – подумал я. – Она была права!»

– Привозите его прямо к нам, – тараторила секретарша. – Рори будет вас ждать.

С сияющей улыбкой она поднялась из-за стола и сообщила мне, что к нам везут щенка с кровотечением, и добавила, что подождет меня в пабе, пока я не освобожусь. К сожалению, она так обрадовалась этому экстренному звонку, что не успела как следует расспросить хозяина собаки, что с ней приключилось. Единственное, что она могла сказать, так это только то, что владелец сильно встревожен состоянием своего малыша. А ведь в экстренных случаях информация очень важна. В тот день меня ждало что угодно – щенок мог чем-то подавиться, у него могло возникнуть легочное кровотечение, а может быть, он решил поиграть с газонокосилкой. К счастью, ничего серьезного с собачкой не произошло.

В любом случае я должен был быть наготове, и пятнадцать минут мы с медсестрой проверяли аптечку скорой помощи: кислород, внутривенные катетеры, кровь и физраствор.

В подготовке к экстренному приему есть нечто особенное – кажется, что время замедляется, а ты начинаешь мысленно прокручивать ход самых разных операций. Очень странное ощущение. Вся команда превращается в туго сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться. Так спринтеры замирают на старте, прежде чем сорваться с места после выстрела стартового пистолета.

Хотя секретарша сказала, что ждет меня в пабе, но к приезду щенка была еще на работе.

Она сразу же взяла собаку у встревоженного владельца и принесла в кабинет, где ждали мы с медсестрой. В таких ситуациях время решает все. На встречу хозяина обычно уходит несколько минут – и они могут стать критическими. Когда речь идет о жизни и смерти, животное нужно немедленно отправить в операционную, где врач приступит к экстренной помощи.

Когда секретарша внесла щенка, я уже стоял у смотрового стола. Забрав у нее собачку, я положил ее на стол. На мордочке щенка запеклась кровь – и еще на передней правой лапке. Щенок сидел и смотрел на меня, забавно склонив голову набок, как бы спрашивая: «Почему я оказался здесь, человек? К чему вся эта суета?» Это был чудесный маленький стаффтерьер, не более шести месяцев от роду. Шерстка его отливала голубизной, которая бывает только у щенков. Он поднялся на все четыре лапы и приветливо завилял хвостом, совершая причудливые круговые движения, которым вторило все тело собачки. Такой хвост вкупе с улыбкой во всю пасть могли растопить сердце любого.

Я продолжал осмотр, мне показалось, что подготовленный набор скорой помощи нам и не понадобится. Послушал сердце щенка.

– Пульс один/двадцать, легкие чистые, – диктовал я сестре. – Живот мягкий, безболезненный. Скопление жидкости не отмечается, температура в норме.

Я обследовал собаку от головы до хвоста, а потом раскрыл ей пасть. Щенок тут же взвизгнул, и один из его зубов выпал мне на ладонь. Малыш широко зевнул, и я увидел, что у него режутся коренные зубы, которые вытесняют молочные. Щенок принялся лизать меня в нос, и в его дыхании чувствовался железистый запах крови. Не знаю, как вам, а мне щенячье дыхание очень даже нравится!

Я вышел в приемную, держа щенка под мышкой. Увидев меня, владелец вскочил, чуть не выронив чашку чая на свежевымытый пол, подбежал ко мне и схватил щенка. Заметив, что я улыбаюсь, хозяин немного расслабился.

– Ничего страшного, мистер Уильямс, – сказал я. – У малыша просто выпал зуб.

– У него выпал зуб? – с ужасом переспросил он.

– Да, – кивнул я, – но это совершенно нормально. У него растут постоянные зубы.

– Что это значит?

– Зубы у щенков меняются точно так же, как у детей, – объяснил я смущенному клиенту.

– Надо же! А я и не знал! – В голосе хозяина звучало явное облегчение. Его драгоценный щенок жив и здоров, и никакая опасность ему не угрожает. – Слава богу! Моя подружка первый раз оставила мне Бруно, и я испугался, что чем-то ему навредил.

Мы немного поболтали, он допил чай, выразил мне признательность за потраченное время, а я шутливо поблагодарил его за то, что он позволил мне уйти с работы вовремя. Позже я понял, что впервые за всю неделю покинул клинику в положенный час.

Удивительно, но о смене зубов у животных известно немногим. Я сталкиваюсь с подобной ситуацией не реже чем раз в месяц, поэтому начал заранее предупреждать новых хозяев щенков. Забавно смотреть на их реакцию, когда я сообщаю, что в возрасте 4–6 месяцев 28 острых маленьких зубок сменятся на 42 жемчужно-белых зуба.

Порой меня воспринимают как идиота, считая, что я несу полную чушь. Других же владельцев это сообщение шокирует. Однажды ко мне пришла маленькая девочка со щенком: она с гордостью сообщила, что у щенка выпал зуб, она его подобрала, отмыла и положила под подушку для зубной феи. К удивлению девочки, эта фея оставила ей не пять фунтов, как обычно (хорошо живется современным детям – мне больше двадцати пенсов не доставалось!), а пакет с собачьим лакомством. Я взглянул на мать девочки, и та пожала плечами, словно говоря: «А что мне оставалось делать?»

Когда хозяин очаровательного стаффика ушел, я уставился на торжествующую секретаршу, которая широко улыбалась. Я мог бы и поспорить, стоит ли смену молочных зубов считать экстренным случаем, но в конце концов решил, что она была права, собрал свои вещи, и мы отправились в паб.

После смены я регулярно захожу в паб. При такой наполненной работе очень важно иметь возможность расслабиться. Еще в университете я понял, как важно общаться с коллегами вне службы – ведь работать с теми, кого можно назвать друзьями, гораздо приятнее и эффективнее, чем с обычными сотрудниками. Где бы я ни проходил практику, ветеринары и медсестры клиник всегда звали меня с собой. Я был счастлив считать себя частью дружного коллектива.

* * *

Забавно вспоминать студенческие годы: напряженная работа в клинике быстро становится второй натурой. Я считаю, что это часть профессиональной подготовки. В те годы я часами наблюдал за повседневной жизнью ветеринаров и медсестер. Во время практики знакомишься с самыми неожиданными сторонами профессии (например, с экстренными случаями по пятницам ближе к вечеру) и многое познаешь. Всем учащимся ветеринарных школ отлично знакомо чувство, когда возвращаешься домой после студенческой практики. Я никогда не испытывал такой усталости – ни раньше, ни после. У студента на практике нет ни минуты свободного времени: его постоянно о чем-то спрашивают, ему что-то поручают. Он все время находится в состоянии боевой готовности – достаточно любой мелкой ошибки, чтобы его сочли некомпетентным. Он три года провел на лекциях и в библиотеках, готовясь стать лучшим ветеринаром в мире, а потом приходит в клинику, где его с утра до вечера оценивают будущие коллеги, определяя, достоин ли он профессии своей мечты. И нужно не подвести…

Что ж, могу дать небольшой совет тем, кто готовится стать ветеринаром или заняться подобной работой: все совершают ошибки, все делают глупости, у всех на пути встречаются ухабы. Учитесь на своих ошибках и двигайтесь дальше – это сделает вас настоящим специалистом и хорошим ветеринаром.

Я уже говорил, что хотел быть ветеринаром с раннего детства. Но иногда я задумывался и о профессии врача (впрочем, крайне редко и ненадолго), а в моменты, так сказать, помутнения рассудка – даже о том, чтобы стать бухгалтером. И все же профессия ветеринара занимала почетное первое место. Меня очень увлекала медицина. Еще до начала моей учебы в ветеринарной школе мы с сестрой часами смотрели по телевизору медицинские сериалы. Больше всего нам нравилась «Клиника». Я мечтал стать настоящим Джеем Ди в ветеринарном мире. А потом начался «Доктор Хаус»! Уверен, каждый, кто готовился к экзаменам, непременно устраивал себе перерывы. На втором курсе моими перерывами были эпизоды «Доктора Хауса» под морковку и хумус.

Когда люди думают о ветеринарах, то они вряд ли представляют себе большие клиники, где сотни специалистов проводят высокотехнологичные операции, спасая жизни пациентам. До поступления в университет я фантазировал, как буду колесить по окрестностям в старом фургоне с разнообразным медицинским оборудованием, изготовленным еще в 20-е годы.

Я был готов просыпаться в три часа ночи, чтобы принять роды у молочной коровы. Разве это не прекрасно? Но в Больнице королевы-матери при Королевском ветеринарном колледже и других крупных больницах Англии (и мира) выполняют потрясающие и уникальные операции – причем постоянно.

Сегодня в ветеринарии возможно то, что совсем недавно казалось невероятным. Опытные специалисты используют достижения современной медицины, тем самым раздвигая границы лечения животных.

Должен признаться, во время учебы я мечтал о подобной работе. Мне хотелось стать доктором Хаусом в ветеринарии, спасать жизни и диагностировать редкие заболевания. Правда, этого не случилось, но мальчишкам свойственно мечтать.

Я хотел не просто стать суперспециалистом. Меня привлекала экстренная и неотложная медицинская помощь. В последние полтора года обучения у студентов-ветеринаров начинаются так называемые «ротации». Студенты по неделе-две работают во всех отделениях больницы, где изучают анестезиологию, кардиологию, дерматологию, функциональную диагностику, оказание экстренной медицинской помощи, внутренние болезни, неврологию, офтальмологию, онкологию… список можно продолжать и дальше. Во время таких ротаций нагрузка была самая разная – все зависело от отделения и, главное, от руководителя практики.

Никогда не забуду практику по анестезиологии. Этот курс считался у студентов самым тяжелым. Приходилось работать не только пять дней в неделю, но и по выходным. Иногда студента могли вызвать среди ночи, если животное поступало в клинику по вызову скорой помощи. Один из докторов наводил ужас на всех учащихся. О подобных людях всегда рассказывают потрясающие небылицы, а уж о нем ходили самые страшные истории.

– Я слышал, что однажды он заставил студента восемь часов стоять перед доской и смотреть на строение легких собаки, потому что тот не знал особенностей кровоснабжения ее легких.

– Это еще пустяки! Говорили, что он вынудил студента самому себе поставить внутривенный катетер, потому что тот не мог найти вену у пациента!

– А еще будто бы он каждую неделю заваливает одного студента просто для развлечения!

Я назову этого доктора просто мистером А, то есть мистером Анестезиологом.

* * *

В первый день практики по анестезиологии я чувствовал себя неважно. Четыре недели я провел в США, практиковался во Флориде. Я учился на последнем курсе ветеринарной школы, и мне это безумно нравилось. Годы глубокого изучения физиологии и анатомии животных принесли свои плоды, и меня допустили до настоящей работы.

Именно об этом я всегда и мечтал, поступая в ветеринарную школу. Во Флориде я поселился в большом доме моих дяди и тети. Погода стояла очень жаркая – каждый день температура переваливала за тридцать. По какой-то непонятной причине тетушка позволила мне ездить на ее спортивной машине, и я прекрасно проводил время. После месяца практики в американской ветеринарной клинике я даже задумался о переезде в эту страну. Мне нравилась больница: просторная, светлая, с дружелюбным (на американский манер) персоналом. На второй неделе слух о «британском докторе» распространился по всей больнице, и сотрудники приходили посмотреть на меня, к чему я совершенно не был готов. Я постоянно твердил всем, что я не «доктор», и клиенты вовсе не собирались показывать мне своих животных, и все же у меня сложилась собственная практика, которую контролировал главный врач. В США меня больше всего поразило разнообразие работы – за неделю я имел дело с самыми разными видами животных.

Природа Флориды очень богата. Нам регулярно приходилось лечить крокодилов, немыслимо ярких птиц, а чаще всего морских и пресноводных черепах. Флорида – болотистый штат с озерами, которые во время паводка разливаются на сотни километров, поэтому водных обитателей здесь множество.

Черепахи водились здесь в изобилии, и это стало для меня настоящим подарком судьбы. Ничто не сравнится с наблюдением за животными в естественной среде. К сожалению, из-за деятельности человека площадь многих озер сокращается и их обитатели переживают не лучшие времена.

Первым моим черепашьим пациентом стал настоящий монстр – черепахи вообще бывают огромнейшими. В панцире у него была небольшая трещина, и мне велели ее «заделать». Чем бы вы «заделали» черепаший панцирь? Я уже слышу ваш ответ: «Эпоксидной смолой». И это правильно. За время практики во флоридской клинике я стал настоящим мастером «ремонта» этих удивительных существ. Большую опасность для местных животных представляют дороги. Особенно тяжело приходится им в брачный период, когда самцы часто пытаются пересечь дорогу в поисках самок. Пострадавшие черепахи на обочинах дороги – обычное дело, и местные ветеринары стараются оказать им помощь. В Англии я всегда увлекался дикими животными. Подростком работал в центре дикой природы в Котсволдсе: помогал лечить раненых ежей, лис, барсуков, оленей, птиц. Это были невероятные животные! Но вот с черепахами дела мне иметь не приходилось. К третьей неделе я уже привык к этим поразительным рептилиям – и тут одна из черепах даже решила отведать мой палец, когда я немного зазевался.

– Никогда не узнаешь животное по-настоящему, пока оно тебя не цапнет, – со смехом прокомментировала одна из ветеринаров, пока я перевязывал кровоточащий палец – укус черепахи оказался весьма приличным. – А вот следующему нашему пациенту палец в рот не клади, – посоветовала она, все еще посмеиваясь над моей неудачей. – Заглядывай ко мне через полчаса.

После обеда я отправился на поиск своей коллеги. Обойдя всю клинику, нашел ее на парковке возле пикапа.

Я направился к ней, но, увидев, кого она обследует, мгновенно остановился. В кузове пикапа лежала большая дикая кошка. Животное усыпили, и теперь ветеринар изучала его заднюю лапу. Это была пума размером с крупного лабрадора. Моя коллега была права: вряд ли я решился бы положить палец в рот такому пациенту!

* * *

Дни тянулись долго, работы было много, но Флорида меня покорила. Настало время возвращаться. Я забронировал билет так, чтобы прилететь в Англию в воскресенье утром – с понедельника у меня начиналась практика по анестезиологии. Все было расписано заранее: посадка в самолет в Тампе, трансфер в Майами и прямой рейс в Великобританию. Все просто.

Как же я ошибался! В Тампе наш самолет мучительно долго ожидал разрешения на взлет, и я все это время не отрывал взгляда от минутной стрелки своих часов. На пересадку в Майами у меня было запланировано пятьдесят минут – вполне достаточно. Но прошло полчаса, а мы все еще стояли на взлетной полосе в Тампе. Я понял, что на рейс в Лондон точно не успею.

Наконец самолет поднялся в воздух, табло с просьбой пристегнуть ремни погасло, и я нажал кнопку вызова бортпроводника. Должен признаться, что до того дня я никогда не пользовался этой кнопкой и теперь чувствовал себя расшалившимся ребенком. В детстве я любил нажимать на все кнопки, до каких мог дотянуться. Даже сегодня, садясь в новую машину, я не могу удержаться, чтобы не коснуться приборной панели.

Подошла бортпроводница.

– Чем могу помочь, сэр?

Это была типичная американка.

– Понимаете, из Майами я должен лететь в Лондон. У меня там пересадка. А мы взлетели на полчаса позже. Похоже, я опоздаю на свой рейс. Не могли бы вы посоветовать, что мне делать в этой ситуации? – пробормотал я, стараясь не отвлекаться на ее светлые локоны и ярко-красную помаду.

Девушка мило улыбнулась – так улыбались во Флориде все женщины, стоило мне открыть рот и заговорить с ужасным, неуклюжим, претенциозным английским акцентом (кажется, во Флориде на фоне американцев мое британское произношение выделялось еще сильнее).

– Не сомневаюсь, вы успеете на ваш рейс. Пилот считает, что мы наверстаем время. Я обязательно буду держать вас в курсе, дорогой…

Я ей ответил улыбкой. Наверное, выглядел я полным идиотом – да и чувствовал себя соответственно. Весь полет я пытался читать руководство BSAVA по анестезии мелких животных, постоянно поглядывая на часы.

В Майами мы приземлились с опозданием. На пересадку на Аэробус А380, который доставит меня домой, у меня было только двадцать четыре минуты. Я успел добраться до выхода на посадку всего за шесть минут до вылета самолета. Мне непременно надо вернуться домой вовремя. Я не собирался становиться очередной жертвой мистера А, который мог бы заставить меня перечислять в алфавитном порядке все пятьдесят штатов Америки, прежде чем допустить меня в кампус (или придумать что-нибудь столь же абсурдное).

Но случилось непредвиденное. Я-то вернулся в Лондон точно по расписанию, но мой багаж потерялся. И не только чемодан с повседневной одеждой, но еще и сумка с учебниками, стетоскопом, шапочками, хорошими брюками и рубашками (их не так много – я ведь был студентом). Домой я приехал в полной растерянности: что теперь делать? Единственный вариант – покориться судьбе.

В первый день практики в отделении анестезиологии все пошло вразнос. Я не подготовился, потому что мои учебники остались в пропавшем багаже. К тому же пришлось надеть рубашку десятилетней давности, которая давно уже с большим трудом сходилась на груди. У меня не было халата, стетоскопа, термометра – словом, ничего из того, что должен иметь при себе студент-практикант. Все это аккуратно лежало в «заблудившемся» чемодане. Кроме того, я на пять минут опоздал и мучился от джетлага (если бы вы руководили студенческой практикой в больнице, то наверняка приняли бы мое состояние за более привычное и распространенное похмелье). Меня ждала настоящая катастрофа.

Я бежал от автобусной остановки к больнице и мысленно молился, чтобы нашей группе повезло и нам достался толковый руководитель. В отделении анестезиологии работало много приветливых специалистов – в том числе целая «испанская команда». Некоторые ветеринарные дисциплины особо привлекают испанских и итальянских докторов. Не знаю почему, но они всегда держались группами. Трех испанских анестезиологов студенты прозвали «испанской командой».

Это были очень симпатичные люди. Мне только оставалось надеяться на чудо, что кто-нибудь из них станет нашим руководителем. Вбежав в больницу, я перешел на быстрый шаг. В отсутствие экстренных ситуаций бегать в больнице строго запрещено, чтобы сотрудники не наталкивались друг на друга и на каталки с лохматыми пациентами. По коридору я добрался до отделения анестезиологии, сделал глубокий вдох и открыл дверь. Наверное, вид у меня был весьма впечатляющий – однокашники воззрились на меня со смесью отвращения и изумления. Я шмыгнул на последний ряд, как нашкодивший щенок. Щеки у меня и без того пылали от бега, а теперь вообще приобрели яркий свекольный оттенок. Надо же было так опозориться в первый день практики! Я ухитрился войти в тот самый момент, когда мистер А произносил приветственную речь и знакомился со студентами. Мои молитвы не были услышаны: к концу выступления я уже обрел нормальный вид, и тут мистер А вспомнил обо мне.

– По какой причине вы опоздали на пятиминутку… – Он оглядел меня, пытаясь отыскать мой бейджик с именем. – …И почему вы не в халате?

– Простите, мистер А, это очень длинная история – мой чемодан застрял в Майами, а там все мои вещи… – затараторил я.

Он смотрел на меня, словно говоря: «И ты думаешь, я тебе поверю?»

Я умолк.

– Извините, сэр, я получу свой багаж завтра. Могу я взять где-нибудь халат на сегодня?

Мистер А хмыкнул, добавив, что поищет для меня что-то подходящее. После этого разговора он стал относиться ко мне по-особому. В течение двух недель, когда ему что-то было нужно, он всегда выкрикивал мое имя. Как мальчик для битья, я покорно выполнял его поручения. Разумеется, выбирал он меня не благодаря моим потрясающим знаниям ветеринарии или предвидя мое блестящее будущее в качестве интерна. Я абсолютно уверен, что мистер А почти не испытывал ко мне никакого уважения – но какая-то крохотная, почти незаметная искорка в его душе теплилась. Ведь он все-таки нашел для меня халат в первый день практики – маленький, тесный, ярко-розовый халатик!

* * *

Как бы ни нравилась мне практика по анестезиологии, еще больше я полюбил экстренную медицину. Там приходилось работать днями и ночами, по выходным. Мы делали все, что в наших силах, чтобы спасти жизнь самых тяжелых пациентов. Мне было интересно решать сложные проблемы – ощущать прилив адреналина. Именно в отделении скорой помощи я чувствовал себя как дома. Я бегал за срочными анализами крови, помогал с искусственной вентиляцией легких, разбирался с травмами и участвовал во всем, что мне только позволяли. Когда спасаешь жизнь, об усталости не думаешь.

5. В логове льва

Полагаю, вы не удивитесь, узнав, что первую работу я получил в круглосуточной больнице, работу посменную: четыре дневных дежурства, четыре выходных, четыре ночных дежурства, четыре выходных. Такая клиника была моей мечтой: мне нравился ее ритм, я наслаждался каждой минутой пребывания в ней – ну почти каждой. Но первый день выдался очень непростым.

За моими плечами остались пять лет учебы, практики, бесконечные часы лекций, занятость на фермах и трудные экзамены. И вот я – дипломированный специалист. Предложение о работе я получил за несколько недель до выпускных экзаменов. Это было весьма рискованно, поскольку сдача экзаменов – дело нелегкое. Но я справился, получил диплом и вышел на свою первую настоящую работу. Несколько недель я наблюдал за жизнью клиники, переходил из отделения в отделение, постоянно следовал за своими наставниками, знакомясь с миром реальной ветеринарии. Только после этого меня допустили к дежурствам.

Ветеринария сродни вождению автомобиля. Когда учишься водить, целые месяцы сидишь за рулем, изучаешь, как проверять слепые зоны, узнаешь, когда следует сигналить, как подниматься на холм и выполнять разворот в три приема. Но когда экзамен позади, все меняется.

Следующие несколько месяцев обучаешься водить по-настоящему, как реальный человек, а не робот.

В ветеринарии все то же самое. Пять лет ты проводишь в ветеринарной школе, штудируя основные функции пищеварительного тракта собак, фиксацию коленного сустава лошадей с помощью «запирающего механизма» и многое другое. И вдруг оказываешься лицом к лицу с реальными пациентами и их хозяевами. Более того, тебе нужно точно знать, что делать, чтобы не навредить пациенту, да еще и убедить хозяина в том, что ты достоин высокого звания ветеринара. Не понаслышке могу сказать, начинающие ветеринары хорошо подготовлены – многие студенты, которые приходят ко мне на практику сегодня, знают такие тонкости, о которых я после окончания ветеринарной школы даже не догадывался. Но у молодых специалистов есть свои проблемы. Им кажется, что они не так компетентны, как их состоявшиеся коллеги, и вдруг хозяин животного не захочет к ним обращаться. Демон сомнения не отпускает тебя и шепчет на ухо, что ты недостаточно профессионален. И вообще-то он прав.

Сегодня я оглядываюсь на эти дни и понимаю, что это классический пример синдрома самозванца. Я боролся с этим синдромом с первого дня. Меня буквально одолевало чувство несоответствия. Мне постоянно казалось, что я во всем уступаю моим коллегам. Не могу объяснить, откуда взялась эта неуверенность, но она преследовала меня с самого начала.

До сих пор мне иногда приходится напоминать себе, что я достоин своей профессии.

Психологи определяют синдром самозванца как «психологическое явление, при котором человек сомневается в собственных достижениях и постоянно испытывает внутренний страх разоблачения, несмотря на внешние доказательства его состоятельности».

Страдающие синдромом самозванца приписывают свои успехи удаче или считают их результатом обмана, введением других в заблуждение, создав образ более умного и компетентного человека, чем есть на самом деле. Когда я впервые встретил это определение, мне показалось, что кто-то прочитал мои мысли и записал их на бумагу.

Первым моим рабочим днем стала двенадцатичасовая смена в центральной больнице – это было массивное серое здание к югу от Лондона. И я внезапно по-настоящему почувствовал вкус пригорода Южного Лондона. Я уже бывал там несколько раз, но тогда атмосфера показалась мне гнетущей. В то время я жил в Льюишэм, снимал свою первую квартиру и ощущал себя взрослым. По дороге на работу я размышлял о том, что же меня ждет в клинике. Мысленно перебирал сложные диагнозы, представлял себе разъяренных клиентов, и в душе моей поселилась легкая паника – ведь до сегодняшнего дня я был всего лишь студентом и у меня имелась надежная страховочная сеть.

Мне повезло – я проходил практику у ветеринара, который доверял мне самостоятельное проведение консультаций, так что это как бы приподнимало меня на голову выше других выпускников. Мне уже доводилось иметь дело с хозяевами и их животными.

Но даже тогда в соседней комнате сидел опытный ветеринар, к которому всегда можно обратиться за помощью в случае неуверенности.

В семь утра я был в своей машине на Южной Кольцевой, и живот у меня сводило от страха. Неожиданно работа обрела реальность. Я припарковал свой старенький «форд фиесту» рядом с новым «ягуаром» главврача, и неожиданно мне пришло в голову, что машина стоила ему немалых денег, но тут же устыдился подобных мыслей, ведь именно так подумал бы клиент клиники при виде новой блестящей машины. Я собрался с силами, вошел в больницу и приступил к первой двенадцатичасовой смене.

Мне доверили четырех пациентов. Смену я принимал от ночного дежурного, молодого парня из Новой Зеландии. На мой взгляд, он был настоящим королем экстренной медицины: действовал быстро и решительно, всегда знал ответы на все вопросы – именно таким и должен быть дежурный ветеринар. Ночь у него выдалась нелегкой: пришлось принимать сбитую на дороге кошку, собаку-диабетика в гипогликемической коме, сожравшую целую коробку изюма (хотя в детстве я часто угощал свою собаку изюмом, это лакомство может вызвать у собак острую и смертельно опасную болезнь почек), и боксера по кличке Ральф.

Ральфа привезли за двадцать минут до начала моей смены. Шагая по парковке, я видел, как из больницы выходили его хозяева. Мне показалось, что это мать и дочь. На матери была зеленая парка с отделанным мехом капюшоном. Лицо у нее очень приветливое – такой женщине достаточно посмотреть на тебя, как она тут же приготовит сэндвич, чтобы «подкормить такую худышку».

Но, проходя мимо, я заметил, что по щекам ее струятся слезы. Дочь постройнее и повыше и на вид лет за тридцать. Утешая, она обнимала мать. До меня донесся лишь обрывок ее слов: «Все в порядке, мам… Через несколько дней он будет дома, обещаю…»

Поднявшись в комнату для персонала, я переоделся в темно-синюю форму, принятую в больнице. Ветеринары-консультанты, которые принимали животных с самыми разными проблемами, от прививок до хронических болезней с непроизносимыми названиями, носили отглаженные рубашки в сине-белую полоску с короткими рукавами. Какая гадость! К недовольству шефа, свою рубашку я никогда не гладил в знак протеста против коротких рукавов. Хотя в медицинском учреждении в этом есть смысл – еще в университете нам вдолбили, что «руки должны быть обнажены ниже локтя». Впрочем, в первый рабочий день в больнице я об этом не задумывался и в ней чувствовал себя классно, настоящим доктором из телесериала – может быть, я уже превращаюсь в доктора Хауса?

Переодевшись, я посмотрел на свое отражение в зеркале, пригладил волосы и, довольный своим видом, слегка похлопал себя по щекам, чтоб не предаваться панике. Приободрившись, я направился в кабинет первичного осмотра. Кабинет первичного осмотра и лечения – это сердце любой ветеринарной клиники, которое связывает все воедино.

При необходимости вас могут попросить пройти в процедурный кабинет для забора крови и других обследований вашего питомца. Ветеринарная клиника состоит из приемной, кабинета консультаций, аптеки, кабинета первичного осмотра, рентгеновского кабинета или кабинета КТ (в зависимости от масштабов клиники) и операционной. Иногда в клинике есть стоматологический кабинет. А для стационарных клиентов обустроены палаты: одна общая палата или несколько, для собак и кошек, а в некоторых больницах – даже для экзотических животных. Клиники, участники реферальной программы, имеют специализированные отделения – кардиология, неврология, терапия и хирургия. Любой пациент, которому делают какую-либо процедуру или обследование, находится в смотровом кабинете, пока им занимаются ветеринары или медсестры. Именно там я и нашел Кевина, осматривавшего Ральфа.

Четырехлетнего боксера Ральфа доставили в клинику в 7.10 из-за сильнейших судорог, которые длились уже больше двух часов. Хозяйка собаки, Шерил, не сразу отправилась с Ральфом в больницу, хотя понимала серьезность положения. Но ей было шестьдесят четыре года, и она просто не могла поместить тридцатикилограммового пса, которого били судороги, в машину.

Два часа она договаривалась с дочерью и ее мужем, чтобы те помогли отвезти Ральфа к ветеринару.

Кевин встретил их на парковке – за полтора года, проведенных в этой клинике, мне не раз доводилось точно так же принимать экстренных пациентов. Он подхватил Ральфа на руки и бегом понес его в кабинет осмотра – не сомневаюсь, крупный пес на его руках походил на крохотную чихуахуа. Кевин действовал очень быстро: ввел внутривенный катетер в головную вену Ральфа и взял кровь из яремной вены. Когда имеешь дело с судорогами, то после их прекращения нужно сразу обратить внимание на работу органов и симптомы интоксикации. Далее выявляется причина судорог. А причин может быть много: отравление (например, жевательной резинкой), опухоль мозга, заболевание печени, травма, эпилепсия и т. п.

Кровь Ральфа отправили в лабораторию на исследование.

Я с первого дня полюбил наших лаборанток Джейн и Сару. Обе среднего возраста, они работали в больнице уже много лет. Когда я только приступил к знакомству с больницей, сотрудники, занятые своей работой, не обращали на меня внимания. Лаборантки же просияли улыбками и приняли меня радушно. К началу моей первой больничной смены я уже стал считать их своими «мамочками». Им нравилось поболтать со мной и выпить чашку чая. Но не думайте, что у них было много свободного времени. Работали они блестяще. Сара и Джейн умело управлялись с центрифугами и разными аппаратами и выдавали лабораторные результаты в мгновение ока.

К несчастью (или к счастью) для Ральфа – тогда я не сообразил, – показатели анализов крови не насторожили. Все его органы функционировали, как и должно быть у четырехлетней собаки. Мы терялись в догадках, в чем же причина судорог. Как только мы получили результаты анализов крови, Ральф официально перешел под мою ответственность. Кевин приступил к диагностике, а я должен был стабилизировать собаку и не позволить судорогам повториться в течение ближайших двенадцати часов. Окончательный план сводился к тому, чтобы, если нам удастся остановить судороги, передать Ральфа неврологам на МРТ (если Шерил это будет доступно по финансам). Кевин ввел собаке препарат для прекращения судорог – диазепам внутривенно. Лекарство помогло – судороги прервались.

Я стоял, глядя на своего пациента. Крупный боксер лежал на боку прямо на полу. Он был слишком большим для обычного смотрового стола – его лапы свешивались бы.

Помню, как осмотрел собаку с головы до хвоста. Грудь Ральфа тяжело вздымалась и опадала. Он хватал воздух, пытаясь побороть седативный эффект противосудорожного препарата. Ральф оказался первым пациентом во время моего первого самостоятельного дежурства в настоящей больнице. С этой минуты в меня вселился мучительный, сильнейший страх, который не покидал в течение нескольких недель (или месяцев – кого я обманываю?). Ральф мог рассчитывать только на меня. Его жизнь в буквальном смысле слова на двенадцать часов перешла в мои руки.

В тот момент состояние Ральфа было стабильно. Препарат подействовал, судороги затихли, пес успокоился, основные показатели крови в норме. И мне оставалось только ждать. У меня освободилось время для трех других пациентов… да, да, вы не забыли, что под моим наблюдением находились четыре пациента ветеринарной клиники?

Первой из трех была кошка, которая очутилась на пути несшегося с большой скоростью «БМВ». Как можно догадаться, для Флаффи, так звали кошку, ничего хорошего из этого не вышло. Кошки славятся проворностью и сообразительностью, но бедняжка Флаффи, к сожалению, была не самой умной кошечкой. Она решила перейти дорогу, но посередине уселась и принялась вылизывать себя. К счастью для нее, хозяин случайно выглянул из окна в тот самый момент, когда Флаффи обнаружила за своей спиной машину и сумела почти увернуться от нее, но ее правая задняя лапа пострадала. Кошку отшвырнуло в сторону. Конечно, шофер не остановился – согласно закону, он имел на это право, если только это не было намеренным жестоким обращением с животным, к тому же кошка осталась жива.

Кстати, если бы машина сбила собаку, водитель обязан был бы остановиться и найти хозяина, чтобы сообщить о нанесении противозаконного ущерба. Вот таковы британские законы, дамы и господа…

Теперь к задней правой лапе несчастной Флаффи была прибинтована шина. Мне предстояло отправить кошку на рентген. Я наклонился над кошкой, погладил и приласкал ее, а она замурлыкала и подставила мне животик. Люблю я кошек – у них может быть переломана правая задняя лапа, но после введения обезболивающих препаратов они мгновенно начинают напрашиваться на ласку (по крайней мере, большинство из них).

Следующим моим пациентом был Симба – почтенный старый кот-джентльмен, давно страдавший диабетом. У людей бывает два типа диабета: первый и второй. Диабет кошек ближе всего ко второму типу, поэтому им приходится вводить инсулин дважды в день. Звучит устрашающе, и поначалу владельцев это пугает. Но постепенно они привыкают к этой процедуре и становятся настоящими профи. За день до того, как Симба оказался в больнице, его хозяин устроился на новую работу и встал на час раньше.

Утро прошло как обычно: он поднялся, принял душ, побрился, накормил Симбу, позавтракал сам, вколол Симбе инсулин и ушел на работу. Абсолютно заурядное, отработанное до мелочей утро. Но Симбе не повезло. Когда проснулась хозяйка, она решила, что ее муж из-за раннего подъема забыл про инсулин, и сделала коту второй укол. Через несколько часов Симба лежал на полу, не в силах поднять голову, и срочно нуждался в помощи ветеринара. К счастью, Кевин быстро во всем разобрался, поставил коту капельницу с глюкозой, и теперь Симба, как и Флаффи, чувствовал себя намного лучше. Если все пойдет хорошо, днем его можно будет выписать. Просматривая карту Симбы, я подумал, что этот кот особого внимания не потребует и можно больше времени уделить Ральфу.

Третьим моим пациентом стал Брюс. Услышав такое имя, представляешь себе бульдога или стаффорда, но уж никак не померанского шпица… А Брюс был именно трехкилограммовым шпицем с характером, достойным великого повелителя гуннов Аттилы. Малыш Брюс жил в семье, состоявшей из супружеской пары и их маленькой дочки. Как и положено хорошим родителям, они изо всех сил старались приучить дочь есть побольше фруктов и овощей. Полагаю, многие из вас представляют, насколько это непростая задача.

Брюс и девочка подружились, стали неразлучными друзьями. И именно Брюс навел отца семейства на интересную мысль. Как-то в воскресенье отец якобы случайно уронил на пол морковку, и песик мгновенно ее проглотил.

С этого дня девочка начала есть морковь. Если что-то приходилось по вкусу Брюсу, значит, нравилось и ей. Около месяца родители кормили Брюса разными овощами и фруктами, чтобы приучить дочку к растительной пище. Успех превзошел все ожидания.

Но вчера отец дал собаке изюм, и не несколько ягодок, а скормил целый пакет. Жена знала, что изюм смертельно опасен для некоторых собак, но было уже поздно. В результате малыш Брюс на три дня оказался под капельницей. И эти три дня превратились в настоящий кошмар, поскольку Брюс считал, что никто не должен к нему прикасаться, и весьма болезненно кусался. Должен сказать, что животные с тяжелым характером обычно остаются в больнице надолго. Я наблюдал за Брюсом в клетке: шпиц проснулся и бдительно следил за каждым моим движением. С ним все было хорошо (по крайней мере, я так решил с безопасного расстояния), поэтому вернулся к Ральфу.

Я подошел к роскошному боксеру. Пес лежал на мягкой лежанке под теплым одеялом. Заслышав мои шаги, он вскинул глаза на меня с такой тоской, что у меня сердце чуть не разорвалось. Он просил о помощи, сбитый с толку и напуганный, не понимая, где находится и что происходит. Ему было страшно.

Никогда не привыкну к взгляду беспомощной собаки. Это так мучительно! Хочется сразу же кинуться на помощь – собаки затрагивают самые чувствительные струны моей души.

Когда Ральф посмотрел на меня, я заметил, что его зрачки дернулись из стороны в сторону. Потом взгляд остановился, но я был уверен, что это повторилось еще раз. Я опустился на колени рядом с псом, и тут его глаза задвигались снова, на этот раз более резко.

И сразу же начался сильный судорожный приступ: челюсти сжались, мышцы шеи напряглись, голова откинулась назад. Ральф забился в конвульсиях. Казалось, что он одержим демоном – печальный взгляд исчез. Я был потрясен – никогда прежде я не видел судорог у собак в реальной жизни, только в видеозаписи. Мне страшно это вспоминать! Сложилось впечатление, что кто-то вселился в тело Ральфа и бедный пес потерял над собой контроль.

Я стоял в растерянности, не зная, что делать. Ноги мои приросли к полу. За моей спиной появилась старшая медсестра, которая услышала царапанье Ральфа по стене.

Видя мою беспомощность, медсестра резко оттолкнула меня в сторону. Кевин оставил шприц с диазепамом как раз на такой случай. Она схватила шприц и быстро ввела содержимое во внутривенный катетер. Через несколько секунд демон покинул тело собаки и лапы Ральфа перестали дергаться, взгляд стал осмысленным, он весь расслабился и снова был с нами. Я оказался совершенно бесполезным, просто стоял и смотрел, как мой единственный по-настоящему тяжелый пациент бьется в жестоком припадке. Медсестра поднялась с колен и положила руку мне на плечо. Она поняла мое состояние.

– Все в порядке. В первый раз всегда бывает тяжело. Запаситесь препаратами и следите за его состоянием. Если опять начнутся судороги, дайте ему еще одну дозу и повторите при необходимости. Вы справитесь.

И я последовал ее совету: наполнил шприц диазепамом и сел на пол около Ральфа. Он был не в себе: препарат вызвал у него заторможенность. Но стоило мне пошевелиться или что-то сказать, как хвост его тотчас приходил в движение. «Какой замечательный пес! – промелькнуло в моей голове. – Я должен, просто обязан ему помочь!»

Через десять минут, когда мы уже подуспокоились, Ральфа вновь скрутили судороги. На этот раз я был начеку. Я схватил подготовленный шприц и ввел лекарство за десять секунд. Я сидел и ждал, когда припадок закончится. Судороги продолжались. Прошло тридцать секунд, а лапы Ральфа все еще дергались. Припадок не прекращался – он оказался весьма затяжным. Я ввел вторую дозу, но судороги не унимались. Припадок длился три минуты – я засек время на своем телефоне. Приходилось только ждать, но это был плохой признак.

Когда Ральф пришел в себя, я наклонился к нему, погладил и отправился звонить его хозяйке. Гудок, еще гудок… Никто не отвечал. Я оставил Шерил (то есть миссис Джонс) голосовое сообщение с просьбой перезвонить как можно быстрее. Нам нужно было согласовать дальнейшие наши шаги.

Вернувшись в палату немного удрученный и обеспокоенный тем, что не удалось переговорить с владелицей собаки, я сразу понял, что что-то не так.

У Ральфа опять возникли судороги, а ведь прошло всего пятнадцать минут. Плохо, очень плохо. Сестры ввели ему еще две дозы диазепама, но безрезультатно. Оставался единственный выход.

Я подбежал к шкафу с препаратами, схватил флакон с пропофолом и вернулся к Ральфу. Только анестезия могла прекратить судороги. Я ввел собаке белую жидкость, и припадок стих. Но на этот раз все тело Ральфа обмякло. Затем я вставил ему в горло эндотрахеальную трубку, чтобы контролировать его дыхание, и подключил кислород. К этому моменту рядом со мной были опытные медсестры. Я передал Ральфа на их попечение и пошел за второй дозой пропофола.

Я решил на несколько часов погрузить Ральфа в медикаментозный сон. Инфузия с постоянной скоростью в течение нескольких часов, а потом выведение собаки из состояния сна, пока она не придет в сознание. Я надеялся, что судороги прекратятся – ради этого все и делалось.

Самое опасное в повторяющихся сильных судорогах – это риск отека головного мозга. Повышение температуры приводит к постепенному снижению активности ферментов. Если судороги продолжаются слишком долго, повреждение мозга может оказаться необратимым, в худших случаях наступает смерть.

Состояние Ральфа стабилизировалось, рядом с ним дежурила медсестра. С другими моими пациентами все было в порядке: кто-то ожидал процедуры, кем-то занимались специалисты. Я посмотрел на часы – было уже одиннадцать. «Надо же, как быстро летит время, когда носишься сломя голову!» – подумал я. Меня терзало чувство вины, но я все же налил себе кофе, устроился в тихом уголке и принялся читать учебник по неврологии собак. Я ждал ответного звонка Шерил.

К счастью, в больнице была отличная библиотека, где имелись книги практически по любому вопросу. Я постоянно просматривал разные учебники, чтобы скоротать время в ночные дежурства. Меня увлекали различные темы: хотя я занимался домашними питомцами, с интересом читал и о болезнях экзотических животных. Я часто брал «Зоопарк Фаулера и лечение диких животных». До сих пор мечтаю поразить коллег глубокими знаниями по терапии жирафов. Но в тот день я засел за учебник по неврологии собак.

Когда я открываю учебник, чтобы разобраться в состоянии или болезни своего пациента, меня всегда терзает чувство вины. Мне кажется, что мой мозг обязан помнить всю информацию обо всех болезнях всех видов животных, о диагностике и протоколах лечения. Конечно, это невозможно.

Во время учебы у нас был профессор, которого считали кладезем знаний. Он мог рассказать даже о нюансах редчайших заболеваний.

Кроме того, среди студентов он славился тем, что каждого своего пациента обследовал ректально. Однажды я поинтересовался, зачем он это делает. На что он ответил: «Ректальное обследование – неотъемлемая часть тщательного физического обследования, Рори». И ушел. Как бы то ни было, даже этот Человек дождя в мире ветеринарии порой наверняка обращался к учебникам.

Неизвестно, почему я взялся за то пособие. Я знал, как обращаться с собаками во время судорожного припадка, в университете мы вызубрили это наизусть. Редко, когда дело доходит до инфузии пропофола, но, конечно, это должно было случиться в мой первый рабочий день (и это был первый и единственный случай применения пропофола для снятия судорог в моей практике – да, Ральф был очень тяжело болен). Думаю, я просто пытался убедиться в правильности своих действий, прежде чем сообщить миссис Джонс о критическом состоянии ее собаки.

Подняв трубку, я снова набрал номер. К этому моменту я уже догадался, что Шерил – это и есть та приземистая приветливая дама, которую я видел на парковке утром.

На этот раз трубку сняли.

– Алло? – Голос Шерил немного дрожал, словно она только что плакала.

– Здравствуйте, миссис Джонс, это Рори, ветеринар. Я занимаюсь вашим Ральфом.

Мы разговаривали минут пятнадцать. Я поставил ее в известность о том, что случилось утром после поступления Ральфа в больницу, объяснил, что сейчас он находится в состоянии медикаментозного сна, чтобы контролировать судороги.

Шерил слушала меня, всхлипывая, и иногда повторяла: «Да, да, понимаю».

Я никогда не умел общаться с расстроенными клиентами – а тогда мне пришлось вести такой разговор впервые. Я всегда считал себя эмоциональным человеком и полагал, что мне придется сдерживать себя в безнадежных ситуациях. Но сейчас, разговаривая по телефону с подавленной хозяйкой собаки, я удивился своей профессиональной отстраненности.

Я подошел к концу своего непреднамеренного монолога и спросил миссис Джонс, понимает ли она план моих действий. К сожалению, наши возможности не безграничны. Она ответила, что ей все ясно, и тяжело вздохнула.

– Обещаю, сделаю для него все, что в моих силах, миссис Джонс, – тихо сказал я.

– Спасибо, дорогой, – промолвила она. – Поцелуйте его за меня.

И миссис Джонс повесила трубку, не желая иметь свидетелей ее рыданий.

Окончив разговор, я задумался. Со мной все было в порядке. Я поговорил с хозяйкой собаки и выказал внимание и заботу спокойно и терпеливо. Я даже гордился собой, хотя, возможно, и безосновательно. Я вернулся в отделение и занялся другими пациентами.

Большую часть дня я провел с Ральфом. Я несколько часов просидел с ним и еще три раза звонил миссис Джонс, сообщая о состоянии ее четвероногого любимца.

Ральф покорил и меня тоже. Он был не просто моим первым пациентом, но еще и замечательным псом. Мы держали его на пропофоле до двух часов дня, а потом он примерно полчаса приходил в себя. Пес положил голову мне на колени и смотрел так, словно мы с ним были лучшими друзьями. Пробило три, и судорог у него пока не было – вроде бы все шло неплохо.

Я решил перекусить и отправился в буфет с учебником неврологии. Сэндвич с сыром и маринованными огурчиками не отрывал меня от чтения. Но стоило мне спуститься в палату, как я сразу же заметил, что творится что-то неладное. Я увидел, как одна из медсестер спешит к собаке, и сердце у меня упало: медсестры столпились вокруг судорожно дергающегося Ральфа. У него снова начался припадок.

Я позвонил миссис Джонс в пятый раз. Полчаса назад я сказал, что все вроде бы неплохо и у Ральфа нет приступов. Наверное, я был слишком оптимистичен – миссис Джонс даже предостерегла: «Не торопитесь, дорогой, не будем забегать вперед». И она оказалась права. На сей раз у меня был совсем другой голос, и она это сразу же уловила.

– Здравствуйте, миссис Джонс…

– У него опять судороги? – перебила она меня.

Мне явно нужно учиться контролировать эмоции в голосе.

– К сожалению, да, – ответил я. – Боюсь, на сей раз судороги более сильные.

Миссис Джонс тяжело вздохнула, как это было уже не раз.

Мне даже показалось, что она стала мне близким человеком – странно, ведь мы даже ни разу не встречались.

– Ну хорошо, – неожиданно сказала она деловым тоном. – Что мы можем сделать?

Я немного удивился, но перечислил варианты.

– Выбор небольшой, но можно перевести Ральфа в неврологию – надо надеяться, там его состояние смогут стабилизировать. Вот только меня беспокоит, как он перенесет дорогу… В противном случае… – Я замолчал.

Мне никогда не приходилось обсуждать эту тему с хозяевами в реальной жизни, и я неожиданно почувствовал, что просто не могу этого произнести. К счастью для меня, миссис Джонс сама поняла, каков второй выход.

– По вашему мнению, как нам поступить? – спросила она.

Я предложил ей приехать, чтобы обсудить все лично. Так я поступаю и по сей день: никто не хочет вести разговоры о смерти по телефону.

Примерно в половине пятого меня по громкой связи вызвали в приемную. Прибыла миссис Джонс. К этому времени у Ральфа еще два раза появлялись судороги, и после каждого припадка он слабел прямо на глазах. Между приступами он неподвижно лежал на боку, уставившись перед собой, и словно молил об облегчении страданий.

Я вышел в приемную. В большой больнице и приемная внушительного размера. Напротив дверей расположена стойка регистрации с ярко-синим логотипом на передней панели.

Слева от стойки – зона ожидания для кошек, где владельцы могут поставить свои переноски на стеллаж с ячейками. Справа – зона ожидания для собак и витрина с кормом для животных и самыми разными вещами, от зубных щеток до стильной собачьей одежды. Там я и встретился с миссис Джонс, сидевшей съежившись в своей зеленой куртке рядом с молодой женщиной – утром я правильно предположил, что это ее дочь. Я пригласил их пройти в «кабинет эвтаназии» (особая комната для трудных разговоров – прекрасное решение администрации больницы), не упоминая его названия. Помещение было небольшим, но не тесным, с удобным диваном и креслами и совсем не походило на обычный кабинет для консультаций. За полтора года работы в больнице мне придется еще не раз побывать в этом кабинете. Мы уселись, я предложил женщинам чай или кофе. Они отказались и сразу же перешли к делу:

– Как Ральф? Его можно увидеть?

Я поступил бы точно так же.

– Да, конечно, мы пройдем к нему прямо сейчас. Но сначала я хотел бы поговорить о его состоянии.

Мать и дочь переглянулись.

– Мы все обсудили, – сказала миссис Джонс. – К сожалению, у нас нет возможности позволить себе такие траты. Для него ничего не жалко, но это нам недоступно. К тому же я не уверена, что дальнейшее лечение не продлит его мучения.

Ответ меня не удивил. За сегодняшний день мы несколько раз беседовали по телефону. Лечение у специалиста обошлось бы в несколько тысяч фунтов – при этом никакой гарантии успеха. Миссис Джонс уже выражала мне беспокойство по поводу расходов в тот день, когда я сказал ей, каков будет наш счет.

– Что ж, это облегчает нашу задачу, – проговорил я. – Мы можем продолжить терапию, чтобы дать ему еще немного времени, или…

Я отвернулся – произнести такие слова было просто выше моих сил. Потом наши взгляды встретились. Все было ясно без слов.

– Тогда я пойду проверить его состояние, – собравшись с духом, промолвил я. – Вернусь быстро.

Я направился в отделение для собак. Меня словно придавило к полу. Еще утром я радовался наступившей весне, теперь же в душе моей царил зимний холод. Я сообщил медсестрам, что приехали хозяева. Медсестры печально кивнули. Навещать собак прямо в отделении не принято, но я решил поступить именно так. Если бы мы перевели Ральфа в другое помещение, у него мог бы случиться новый припадок.

Я заглянул к Ральфу: для него освободили довольно много места, и он лежал на большой мягкой лежанке. Свет приглушили, чтобы не вызвать новые судороги. В помещении работал вентилятор: у собаки резко поднялась температура. Ральф увидел меня и завилял длинным хвостом – раздались глухие удары хвоста о лежанку. Я подошел и опустился рядом с ним на колени.

– Твоя мамочка пришла, приятель, – прошептал я. – Ты будешь вести себя хорошо ради нее, договорились?

Ральф ответил слабым ударом хвоста. Я поцеловал его в лоб и вернулся в приемную. Увидев Ральфа, миссис Джонс с дочерью кинулись к нему, но я удержал их. Подходить нужно было медленно, чтобы у пса от возбуждения не начались судороги. Я понимал, как тяжело это для них, но женщины сдержались и осторожно приблизились к своему любимому мальчику, шепотом разговаривая с ним.

Они сели по обе сторон от собаки. Я предложил миссис Джонс подушку – хотя у нее были проблемы с суставами, она захотела быть ближе к Ральфу. Я спросил, не нужно ли еще чего-нибудь, но они отказались, и я оставил их одних.

В начале шестого я направился в комнату для персонала и в коридоре встретил шефа.

– Как прошел первый день, Рори? Уже закончил?

– Нет. У меня еще один пациент и его хозяева, но это ненадолго, – соврал я, выдавив улыбку.

«Первый день выдался нелегким», – промелькнуло в голове, но я не стал делиться своими мыслями. Шеф посоветовал мне не задерживаться слишком долго и отправился домой. Я прошел в комнату для персонала – это было крошечное помещение, где с трудом поместилось бы четыре человека, хотя в больнице работало больше тридцати ветеринаров. Здесь стояли три компьютера для общего пользования, но все мои коллеги находились либо на консультациях, либо на вечерних операциях. Главная больница была центром ветеринарной клиники: здесь проводились самые разные операции и находился стационар для животных. Ветеринарные пункты были спутниками большой планеты-больницы, что позволяло оказывать помощь максимальному числу животных. В них обычно работал всего один ветеринар и администратор. В комнате для персонала я застал ветеринара, который что-то печатал на компьютере. Повернувшись ко мне, он сразу подметил, что день у меня выдался тяжелый.

У нас, ветеринаров, есть что-то вроде секретного кода, который открывается тебе сразу же, как только приступаешь к работе.

– Трудный день, да?

– Да нет, все в порядке… Просто случай непростой…

Я попытался сделать вид, что ничего не произошло, но по взгляду коллеги было ясно, что он все понял. У него было немало таких дней, и в моей жизни будет их очень много. Я только начинал осознавать, насколько нелегок выбранный мной путь.

Примерно через пятнадцать минут меня вызвали по громкой связи к Ральфу. Когда я вошел в затемненную палату, голова Ральфа лежала на коленях миссис Джонс. Все было так спокойно, словно весь мир замер.

Я часто вспоминаю тот момент – и каждый раз по-разному. Странно… Иногда я вижу эту картину как бы издалека – вижу нас троих рядом с Ральфом. Наши силуэты выделяются на фоне стены – четыре темные фигуры, объединенные общей скорбью.

Миссис Джонс осторожно гладит Ральфа по голове, что-то шепчет ему, говорит, что все будет хорошо и он может успокоиться. Когда я сел рядом, дочь сжала руку матери, а затем встала.

– Я подожду в приемной, – сказала она в пустоту, словно меня и не было рядом. Люди по-разному переживают смерть. Кто-то хочет быть рядом со своим питомцем, кто-то, как дочь миссис Джонс, предпочитает уйти.

Я сразу догадался, что они решили усыпить Ральфа. Миссис Джонс продолжала что-то шептать своему дорогому мальчику. Я не стал ничего говорить, просто ждал, когда она будет готова. Я взял Ральфа за лапу, он слегка потянулся и положил ее мне на колено, снова ударив хвостом по мягкой лежанке. Даже сейчас он оставался чудесным, счастливым псом, несмотря на все пережитые страдания. Миссис Джонс посмотрела на лапу Ральфа на моем колене, потом на меня, улыбнулась сквозь слезы и сказала:

– Думаю, нам пора прощаться…

Я взял ее за руку, взглянул в глаза. Я видел, как дорог ей Ральф. Сердце этой женщины разрывалось у меня на глазах.

– Хорошо… – ответил я, пытаясь изобразить на лице печаль и понимание (я потратил годы на отработку этого выражения).

Мы еще минут десять посидели вместе. Миссис Джонс рассказывала о Ральфе, каким он был щенком. Потом пришла медсестра с документами и шприцем. Миссис Джонс вспоминала, как Ральф однажды стащил у малыша в коляске мороженое, но, заметив, что открывается дверь, смолкла, словно это был наш секрет. Я протянул ей документ, который нужно было прочитать и подписать. Когда миссис Джонс расписывалась, рука ее заметно дрожала.

– Извините, – пробормотала она, глядя на свою кривую подпись. Я лишь «улыбнулся».

Мы простились с Ральфом.

Когда я делал ему последний укол, он все еще повиливал хвостом. Постепенно тело его расслабилось и замерло. На него снизошел покой. Мы с миссис Джонс поднялись. Я смотрел на нее, и она обвила мою шею руками.

– Спасибо вам за все, Рори, – сказала она.

Я, взяв ее под руку, проводил в приемную к дочери.

Я глядел, как они удалялись по бетонной парковке к своей машине, а потом вернулся к Ральфу. Опустившись на колени, я в последний раз почесал его за ушами и прошептал:

– Ты был любимой собакой, Ральф… Твоя мамочка очень любила тебя, малыш.

С этими словами я вышел. Меня окружила привычная суета ветеринарной больницы, – и вдруг из моих глаз брызнули слезы. Я нырнул в маленькую кладовку под лестницей, где был установлен сервер, захлопнул за собой дверь и зарыдал, не стесняясь. Чувства переполняли меня. Они копились целый день, и теперь я больше не мог сдерживаться. Плакал я минут пятнадцать. Слезы оставляли мокрые следы на моей форме. Я вспоминал, как дочь миссис Джонс утром обещала ей, что с Ральфом все будет хорошо. Я нарушил это обещание.

По дороге домой я позвонил маме и рассказал про первый рабочий день. Мама слушала меня молча. Когда я умолк, она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

– Дорогой, это было очень тяжело…

Мама всегда находит верные слова. Мы еще немного поговорили. Я даже не заметил, как добрался до квартиры.

Мама в любое время была готова меня выслушать (и в последующие пять лет ей не раз доводилось это делать) и разделить мое горе. Первый рабочий день выдался нелегким, но засыпал я с мыслями о счастливом и веселом боксере. Я почти слышал глухие удары его хвоста.

6. Инстинкт выживания

Карьера моя началась стремительно. Я попал прямо в экстренную медицину и сразу же полюбил свою работу. Да, конечно, порой бывали такие же дни, как с Ральфом, но чаще всего работа приносила радость, заряжала энергией и я чувствовал, что нашел свое призвание. Мнения ветеринаров о ночных дежурствах в больницах разделялись. Студентам порой доводится работать в ночные смены, чтобы почувствовать реальный вкус ветеринарного мира, причем одним нравится такая работа и они испытывают восторг от прилива адреналина (я именно такой!), а другим это не по душе, они сонно бродят по больнице, не стремясь вникнуть в суть работы, а мечтая найти удобное местечко и поспать.

Я еще во время практики понял, что хочу работать в ночную смену. Догадываюсь, некоторым студентам перспектива ночной работы, где постоянно приходится иметь дело с экстренными случаями, кажется пугающей. Мои друзья считали меня сумасшедшим – ведь я решил сделать свой первый шаг с экстренной медицины.

Я приступил к поиску вакансий, связанных именно с ночными дежурствами, хотя большинство моих однокурсников изо всех сил старались найти работу вообще без ночных смен.

Все желали сначала твердо стать на ноги, прежде чем переходить к экстренной медицине. Единственно правильного подхода к этому вопросу нет. Конечно, я немного погорячился, выбрав такой путь на самой заре карьеры, но мне хотелось именно этого.

Больница, в которую я устроился (и где встретился с боксером Ральфом), работала двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году. Мне очень быстро стали доверять ночные дежурства, и я был счастлив. В этом есть особая энергетика. Я облачался в форму, вешал на шею стетоскоп и бодрствовал всю ночь, готовый в любую минуту броситься на помощь страдающим животным. Ночные вызовы были самыми разными. У нас с другими ночными ветеринарами даже затеялась своеобразная игра: кому выпадет самый дальний вызов.

Наша клиника называлась West Vets – название незатейливое. Благодаря отменной команде айтишников клиника занимала первые места в поисковых системах и активно присутствовала в соцсетях. Поэтому, когда люди искали в Интернете «экстренную ветеринарную помощь» или «круглосуточную ветеринарную помощь», наша клиника появлялась в первых строках. Когда необходимость в такой помощи возникает среди ночи, люди впадают в панику и сразу же нажимают кнопку «позвонить». И попадают ко мне или кому-то из моих коллег. Со временем мы стали приступать к разговору приблизительно так: «Приемный покой West Vets… Могу я спросить, откуда вы звоните?» До этого случались весьма причудливые ситуации.

Однажды моему приятелю, говорившему с испанским акцентом, позвонила расстроенная шотландка из Глазго. Ему никак не удавалось объяснить ей, что ее кот наверняка умрет, если она повезет его в нашу клинику, до которой от ее дома 430 миль. Другим моим коллегам регулярно звонили с севера – и, естественно, мы привыкли к ливерпульскому, манчестерскому и бирмингемскому акцентам.

Как-то ночью телефон зазвонил около одиннадцати. У нас недавно было совещание по поводу междугородных звонков, которых становилось все больше и больше. Поэтому я ответил, как было предписано:

– Приемный покой West Vets… Могу я спросить, откуда вы звоните?

Женщина на другом конце линии явно не ожидала такого вопроса. Она замялась, потом ответила:

– Ээээ… мммм… из округа Кент.

Мне показалось, что она говорит с американским акцентом, поэтому я не обратил внимания на слово «округ» и продолжил разговор:

– Отлично. Чем я могу вам помочь?

– Понимаете, я пытаюсь найти ваш вход, но, кажется, не вижу вас, ребята…

– Не волнуйтесь… Где вы находитесь? Рядом с «Теско»?

– «Теско»? – удивленно переспросила женщина. – Не знаю, что это такое, но не беспокойтесь. Похоже, я вас нашла.

– Прекрасно. Подходите к дверям и звоните. Я встречу вас в приемной.

Больницы обычно запираются на ночь, а общение с клиентами происходит по внутренней связи. Это неудивительно, если учесть, какое количество дорогих лекарств обычно хранится в таких местах.

Моя собеседница явно удивилась:

– Подождите, разве я не могу просто войти?

– Нет. Извините, но в такое время все закрыто. Не волнуйтесь, просто позвоните…

Мои слова запутали женщину еще больше.

– Но я вижу внутри людей, – сказала она. – Я вообще не понимаю, о чем вы говорите…

– Откуда вы звоните? Наша приемная закрыта. В больнице только медсестры и я.

– Я же сказала, я звоню из округа Кент, – раздраженно повторила женщина.

Я начал что-то понимать.

– Округ Кент… А где это?

– Округ Кент, Онтарио, разумеется!

За американский я принял канадский акцент.

– Извините, похоже, вы ошиблись. Наша клиника находится в пригороде Лондона, в Англии.

Женщина смутилась, а я пожелал здоровья ее любимцу. Время у меня было, и я порыскал в Интернете. Действительно, в канадском округе Кент обнаружилась клиника West Vets. После этого звонка я одержал бесспорную победу над своими коллегами.

* * *

Впрочем, не все в нашей работе было так весело. Ночные дежурства – это серьезное испытание. Иногда первые несколько часов проходят спокойно, а потом на ветеринара обрушивается вал звонков с интервалом в полчаса. Порой с самого начала смены в восемь вечера начинаются консультации и продолжаются до часу ночи.

А некоторые ночные дежурства превращаются в настоящий кошмар.

Я работал уже около года. В больнице я вполне освоился, работа в приемном покое меня устраивала. По ночам мне приходилось иметь дело с самыми разными экстренными случаями. Ко мне привозили сбитых машинами собак, покрытых боевыми ранами котов, которые отсутствовали дома несколько дней и вдруг решили вернуться в два часа ночи. Мне доводилось экстренно оперировать больных животных ради спасения их жизни. И все это делал я – с гордостью думал про себя. И вот как-то раз около полуночи мне позвонил некий Алекс. Судя по его тону, произошло что-то серьезное, но я никак не мог понять, что именно. Я пытался собрать воедино обрывки информации: «не знаю, в чем дело», «мама начала кричать», «обвиняет меня в насилии», «выбежала прочь», «собака ранена»…

Тут уж я решил его перебить:

– Подождите, подождите, Алекс… Что вы только что сказали? У вас есть собака и она ранена?

Я говорил решительно и уверенно, чтобы остановить непрерывный поток слов на другом конце провода. Мой тон возымел действие.

– Да, – кратко ответил Алекс.

– Скажите, чем нанесена рана? Где рана? Когда это случилось? Как себя чувствует собака?

Я выпалил все вопросы разом, но быстро сообразил, что слишком поторопился.

– Извините, Алекс, – сказал я, – давайте начнем сначала. Как себя чувствует собака?

– Вроде бы с ней все нормально… Она просто лежит на полу…

– Чем была нанесена рана? Ножом? Нож все еще в ране?

Мне показалось, что Алекс вполне способен справиться с несколькими вопросами одновременно.

– Ножом. Нож не в ране. По-моему, ее несколько раз ударили в живот.

Алекс справился – ответил на три вопроса разом.

– Кровотечение есть?

– Небольшое…

– А теперь, Алекс, слушайте меня внимательно. Туго заверните собаку в одеяло, особенно область живота, и привезите немедля в больницу.

Алекс все понял и обещал, что будет у нас примерно через двадцать минут. Я слышал, как где-то вдали кричит его мать. Алекс повесил трубку. Я был рад, что он взял в толк, что ему делать, и постарается приехать к нам как можно быстрее.

Десять минут с помощью ночной медсестры я собирал экстренный набор, препараты и инструменты. Пакеты с кровью, шприцы, иглы, кардиограф, кислородная маска, обезболивающие, все необходимое для наркоза на случай, если придется делать срочную операцию. Я почти закончил, когда снова зазвонил телефон. Я ответил на звонок, одновременно набирая в шприц обезболивающее. Когда заговорил мой собеседник, я чуть не выронил флакон.

– Здравствуйте, это полисмен Бейкер из полиции Северного Кента. Полагаю, именно вам сейчас сообщили по телефону о раненой собаке, верно?

Я отложил шприц с иглой и присел на стул.

– Совершенно верно. Мне звонил некий Алекс. Все нормально?

Голос у меня дрожал, словно я совершил какой-то проступок.

– Нам только что позвонила его мать. Похоже, у Алекса психическое заболевание и именно он ранил собаку.

На лице моем отразилось такое изумление, что медсестра Натали, которая дежурила вместе со мной, заметив это, уставилась на меня.

– Хорошо, – ответил я, не зная, что сказать в такой ситуации.

– Мы не думаем, что он опасен, но все же не хотели бы, чтобы вы общались с ним.

«Вот черт!» – пронеслось в голове. Я вовсе не собирался беседовать о погоде с человеком, который только что несколько раз ударил ножом собственную собаку.

– И что мне делать?

Полисмен объяснил, что несколько нарядов полиции уже выехали, чтобы задержать Алекса на пути в клинику. Мне следует ждать в приемной до тех пор, пока можно будет открыть дверь и выйти забрать собаку. Если Алекс опередит полицейских, я должен взять собаку, но оставить хозяина у входа до приезда полиции. Мне сразу же захотелось, чтобы именно полиция обогнала Алекса, а не наоборот. Я подтвердил, что все понял, и пошел в приемную. Она была довольно большой, примерно 50 футов длиной. Сквозь большие окна просматривалось все, что происходит на парковке, даже при закрытых жалюзи.

Прошло около пяти минут. Я заметил, как на парковку въезжает черный «форд фокус». Полицейских мигалок видно не было.

При мысли, что придется наедине встречаться с человеком, который ударил собаку ножом, мне стало плохо. Я медленно направился к двери. Машина остановилась прямо перед входом. На улице было темно и не видно, кто сидит в машине. Открылись обе передние двери. Я разглядел двух мужчин в полицейской форме с прикрепленными портативными видеокамерами; полиция опередила Алекса. Я немного расслабился и пошел открывать. Полицейские вошли, я представился. Они сообщили мне, что произошло. Вскоре должны были подъехать еще двое полицейских и один дежурный, на всякий случай. После приезда полиции я немного успокоился, ситуация перестала казаться столь устрашающей. В глубине души я даже был рад приливу адреналина, который ощущал в тот момент.

Мы решили дать Алексу выйти из машины, а потом к нему направятся полицейские. Когда они убедятся, что Алекс не представляет опасности, я должен выйти из приемной, забрать собаку и вернуться в клинику, чтобы осмотреть раны и попытаться спасти ей жизнь. Я никогда прежде не имел дела с ножевыми ранами и теперь чувствовал себя врачом из круглосуточной скорой помощи. Конечно, порезы и большие раны я видел и раньше – этот опыт был очень полезным. В таких ситуациях перед врачом часто встает хирургическая дилемма. Приходится полагаться на собственный ветеринарный опыт при выборе способа закрытия раны, чтобы у животного были максимальные шансы на выздоровление без осложнений.

В подобных обстоятельствах, как правило, почти все такие раны бывают неожиданными: собака или кошка поранилась обо что-то острое или врезалась во что-то на бегу во время прогулки. На сей раз мне предстояло иметь дело с раной, нанесенной острым предметом сознательно. Стоило мне подумать об этом, как меня начинало мутить. Я должен был спасти жизнь собаки, которую ранил ее хозяин. Да, он психически болен, но это было настоящее насилие в отношении животного.

Мои размышления прервало появление машины, которая заехала на парковку и остановилась. Полицейские подошли к входной двери ветклиники, ожидая, когда появится водитель, и, как только он вышел из машины, мгновенно начали действовать.

Не успел я разобраться, что происходит, как офицеры окружили машину, а на парковке появились еще двое полицейских. Я впервые увидел Алекса, когда он повернулся к кричащим полицейским. Его и так бледное лицо выглядело еще бледнее в лунном свете. Алекс оказался мужчиной среднего роста в сером тренировочном костюме Nike. Я обратил внимание на резкие черты лица и небольшие темные глаза, в которых читалось недоверие. С безопасного расстояния я наблюдал, как он пытается сориентироваться в обстановке. Думаю, я догадался, что он собирается бежать, еще до того, как это случилось. Через несколько секунд он нырнул между полицейскими, а те накинулись на него, словно на поле для регби. Алекс мгновенно был повален на землю с заломленными руками.

Один из полицейских надел ему наручники.

Услышав, что откуда-то слева меня зовут, я наконец вышел из транса. Страшно ругая себя за то, что забыл про собаку, я кинулся к машине. На заднем сиденье лежал крупный стаффордширский терьер. На ошейнике был большой яркий адресник с именем собаки – Кинг. Он действительно был крупным – не менее 25 килограммов. Я попытался оценить его состояние. Алекс завернул собаку в белое одеяло, и на нем я заметил немного крови. Но пес был в сознании, поднимал голову – происходящее возле машины его явно интересовало. Я протянул руку, пес обнюхал меня, завилял хвостом и лизнул. Я истолковал это как знак, что он не собирается откусывать мне руку, вытащил его из машины и понес в больницу. Меня сопровождал один из полицейских. Медсестры уже ждали, и мы приступили к работе.

Кинг получил три ножевые раны, которые располагались одна за одной – от грудной клетки до пупка. Порезы длиной в сантиметр, вокруг запекшаяся кровь. Я дал собаке обезболивающее и приступил к обследованию. На первый взгляд могло показаться, что с собакой все нормально, но на самом деле все было не так. Когда я положил Кинга на смотровой стол, пес сразу же перекатился на бок. Он и сейчас лежал в той же позе, не двигаясь.

Грудь его вздымалась чаще, чем следовало бы. Я начал осторожно обследовать раны. Как я понял, первый удар оказался самым сильным. Нож проник в брюшную полость собаки. Две другие раны повредили лишь мышцы. Это уже было хорошо, но я не знал, насколько серьезна первая рана.

Я гадал, что же произошло между псом и Алексом. Может быть, хозяин набросился на собаку, застав ее врасплох? Поэтому первая рана была глубокой, но потом пес увернулся, и две другие раны оказались менее опасными. Я мысленно прокручивал эту сцену в голове, но потом оборвал себя. Я проверил пасть собаки – десны светлые. Натали измерила Кингу температуру – пониженная. Натали была настоящим профессионалом по оказанию экстренной помощи. Я знал, как действовать в чрезвычайных ситуациях, но присутствие столь опытной медсестры всегда меня успокаивало. Наблюдать за Натали было одно удовольствие: она измеряла Кингу пульс и температуру, одновременно накрывая его одеялом и готовя капельницы. Казалось, у нее сто рук. По мере обследования я все больше убеждался, что у Кинга внутреннее кровотечение. Я бросился в отдел функциональной диагностики и прикатил в смотровую аппарат ультразвука. Провел датчиком по животу собаки, но на экране увидел лишь клубящуюся черную тьму. Все ясно: брюшная полость полна крови.

– Вот черт! – громко выругался я, глядя на черный экран.

Полицейский мгновенно заинтересовался моей реакцией.

– Что там, парень? – спросил он спокойным тоном, каким говорят только полисмены.

– Нам нужно действовать срочно, – заявил я, глядя на него. – Случай тяжелый.

До этого момента полисмен только фотографировал все своим телефоном – думаю, для сбора улик, а не из простого интереса. Когда я сказал, что нужна операция, он связался по рации со своими коллегами и сообщил им новости. Полицейский вышел, а я занялся наркозом. Кинг слабел на глазах. Чем быстрее мы доберемся до операционной, тем легче будет его спасти. Натали стала готовить операционное поле, а я наклонился над раковиной, чтобы простерилизовать руки. И тут передо мной встал вопрос: «А кто за это заплатит?» Система страховой медицины – вещь хорошая, но порой она ставит ветеринаров в сложное положение.

Многие считают, что у животных есть своя страховая медицина – и им не придется платить за лечение. Как бы мне ни хотелось ошибаться, но это не так. К сожалению, вопрос оплаты не решается по мановению волшебной палочки. В большинстве больниц есть свой подход к таким ситуациям, но даже мы в нашей прекрасно организованной клинике не знали, как лечить животных, если их хозяева арестованы.

Было бы замечательно иметь возможность спасать жизни и делать операции пациентам, не думая об оплате счетов, но сегодня все по-другому. Я задумался. Обычно операции выполнялись после беседы с хозяевами, но Алекса в этот момент запихивали в полицейскую машину.

У меня было два варианта: либо утром я расскажу шефу эту безумную историю и признаюсь, что не смог получить денег на оплату операции, либо мне следует спросить об этом у сурового полицейского, когда тот вернется с парковки. Полицейский появился, когда я домыл руки. Конечно же, я выбрал первый вариант. О деньгах подумаю завтра.

В операционной мы оказались через пятнадцать минут. Пес находился в поразительно хорошем состоянии для животного, у которого большая часть крови находилась в брюшной полости. Я накрыл его живот пеленкой. Сразу стала заметна выпуклость живота – ведь полость была полна жидкости.

– Приступаем, – скомандовал я. – Держите наготове отсос.

Я обращался к санитару, которого заставил мыть руки вместе со мной. Санитары в ветеринарной больнице выполняют роль помощников, операциями они не занимаются – да и не должны. Но мне нужен был помощник – или санитар, или полицейский. Я предпочел санитара. Я сделал первый разрез в брюшине. Сразу же хлынула ярко-красная кровь и начала стекать вниз по бокам собаки. Я выхватил у своего помощника отсос и направил его внутрь брюшной полости. Вы наверняка видели подобные действия по телевизору, если смотрели медицинские сериалы. Отсос – специальный медицинский прибор для удаления крови из операционной раны, улучшает обзор для врача.

В данном случае аппарату пришлось потрудиться. Кровь продолжала течь, но все же мы справились. Я начал обследовать брюшную полость в поисках источника кровотечения. Источников такого быстрого и сильного кровотечения в животе немного, и я мысленно начал перебирать их все. Я видел входную рану и теперь попытался представить, через какие органы мог пройти нож. Я уже начал ругать себя за то, что впустую трачу время на глупости, когда взгляд мой упал на фонтанчик крови. Я направил отсос туда, сдвинул селезенку (странно звучит, да?) и присмотрелся. Увиденное потрясло меня до глубины души. Нож затронул жизненно важные органы. Из поврежденной селезенки сочилась кровь, но, к сожалению, это была самая легкая рана. Нож прошел через желудок Кинга, поджелудочную железу и почти рассек пополам одну из его почек. Я посмотрел на Натали, и она сразу же поняла: мы ничего не можем сделать.

Спросите любого, кто работает с животными, и они скажут вам: иногда животные просто знают. Они знают, что ты чувствуешь, что делаешь… И они абсолютно точно знают, что ты думаешь.

Кинг знал. Даже под наркозом Кинг знал. Он знал, что не выживет, но продержался достаточно долго, чтобы я понял, что с ним произошло.

Я говорю так потому, что в тот момент, когда я с ужасом посмотрел на Натали, пес умер. Его тело, которое держалось так долго, сдалось. На кардиографе появилась прямая линия. Но мы все же попытались реанимировать его.

Иногда в таких случаях я задумываюсь: действительно ли мы хотим вернуть животное? Не поймите меня превратно, Кинг был прекрасной собакой, но стоило ли нам возвращать его к жизни? Хозяин, человек, которому он доверял больше всех в мире, предал его самым ужасным образом. Кинг пережил страшную боль, у него были повреждены жизненно важные органы: ему предстояло удаление селезенки, части кишечника и части или всей почки – и это только начало. После этого последует тяжелейшая реабилитация, и трудно было сказать, что его ждет. Я не уверен, но, скорее всего, его поместили бы в полицейский питомник как свидетельство преступления его хозяина. Бедный пес, который лежал передо мной, и без того настрадался, а впереди только новые мучения и боль – если он выживет.

Я снял шапочку, маску и перчатки, отошел в дальний угол, пытаясь забыть, что случилось, тот ужас, какой пережил бедный пес, и меня неожиданно охватила злость. Кто позволил этому человеку заводить собаку? Почему в нашей стране нет жестких законов о содержании животных? Я выбежал из операционной, срывая с себя халат. Мне нужно было уединиться, чтобы успокоиться.

Позже я дал показания полицейским. Со мной обещали связаться на следующий день. Я не стал уточнять, но был убежден, что меня вызовут в суд в качестве свидетеля. Злость не проходила, стрелки показывали два часа ночи.

Несмотря на прилив адреналина, моему телу и разуму требовался отдых. Проводив полицейских на парковку, я стоял, устремив свой взор в ночное небо, – звезды едва проглядывали сквозь тучи. Я старался отвлечься, а потом возвратился в клинику наводить порядок.

Так что же произошло с Алексом? В течение нескольких недель меня вызывали в полицию, чтобы кое-что прояснить и дополнить мои показания, но потом все как-то затихло. Мне не сообщили о дате суда. Я ничего не знаю о человеке, который убил собственную собаку. За годы работы на мою долю выпало немало сложных хирургических случаев. Я работал с собаками и кошками, у которых опухоли поразили почти все органы, опутали кровеносные сосуды, обхватив тело животного, как ангелы смерти. Я лечил собак с открытыми ранами почти во все тело, кошек, которых приходилось собирать, скажем, по частям. Но никогда не испытывал такого ужаса, как в ту ночь. Меня терзали мысли не о тяжелых ранах собаки – я не мог смириться, что подобное совершил ее хозяин.

* * *

Невыносимо думать о страдающих животных. И хуже всего приходится моей подруге.

Я прихожу домой и рассказываю о своей работе. Мне хочется поделиться всем, свидетелем чего я стал. Но она не выносит этих разговоров и сбегает, прежде чем я успеваю обрисовать ей полную картину. Ей нестерпима сама мысль о страданиях животных – ведь они даже пожаловаться не могут. Но ужаснее всего для меня, как и для большинства людей, жестокость по отношению к животным.

Не знаю, как воспринимать произошедшее той ночью. Алекс явно был не здоров, психически болен. Виноват ли он в том, что убил свою собаку? А если нет, то чья это вина? Может быть, его родителей, которые позволили ему завести собаку? Или правительства, не защитившего домашних животных строгими законами? Следует ли выдавать права на владение собаками неуравновешенным людям? Не думаю, что на эти вопросы есть единственно правильный ответ, но нам необходимо об этом подумать.

Приговоры за жестокое обращение с животными просто смехотворны. До недавнего времени максимальное наказание за такое преступление в Великобритании составляло всего шесть месяцев. Представляете, всего шесть месяцев за издевательства, избиения и убийство животных!

Я горжусь тем, что стал послом Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. Эта организация неустанно трудится на благо животных Великобритании. Не могу вообразить, с каким кошмаром инспекторам общества приходится иметь дело каждый день. Мне повезло работать в той части нашей страны, где я редко сталкиваюсь с подобным.

Несколько лет назад в моей жизни появился очаровательный палевый щенок коккер-спаниеля Трикл. К сожалению, он служит мне постоянным напоминанием о том, что в мире еще не перевелось зло.

* * *

Мои клиенты купили Трикл за день до визита ко мне. Нам постоянно доводится осматривать щенков в первые дни их жизни в новой семье. Мы обследуем собак, проверяем их здоровье, прежде чем они окончательно обоснуются в новом доме. Многие хорошие заводчики привозят щенков на осмотр до продажи, но все же после появления щенка стоит обратиться к собственному ветеринару – хотя бы на всякий случай. Именно это и планировалось: новые хозяева привезли Трикл в мою клинику. Трейси и Мел не терпелось продемонстрировать мне свою радость и гордость. Наша встреча была назначена на десять, поэтому, увидев их в половине девятого, я немного удивился. У меня только что закончилась первая назначенная на то утро консультация. Трейси и Мел были явно встревожены, поэтому я сдвинул все дела и провел их в кабинет, чтобы узнать, в чем дело.

– Она не двигается, Рори, – сказала Трейси, укладывая на смотровой стол завернутого в одеяло щенка. Собачка, свернувшись клубком, вздрагивала при каждом вздохе.

– Она явно больна. Что случилось?

Трейси и Мел рассказали, что забрали щенка за день до нашей встречи. Все было вроде бы в порядке, но большую часть вечера он спал. Вечером Трикл ничего не ела, а утром они обнаружили ее свернувшейся в клубок и дрожащей.

– Сколько ей? – спросил я.

– Девять недель, – хором ответили Трейси и Мел.

Этому щенку никак не могло быть девять недель. Я осторожно положил собачку на весы – 2,1 кг. Девятимесячный коккер должен весить хотя бы вдвое больше.

– А вы видели других щенков?

Трейси и Мел переглянулись.

– Нет, – неуверенно пролепетала Мел, зная, что ответ мне не понравится. – Это показалось странным, но нам не разрешили посмотреть на других щенков. А когда мы вчера приехали за Трикл, ее нам просто вынесли и отдали в руки.

– Ну а с ее матерью вы познакомились?

Женщины отрицательно покачали головами.

– А документы о прививках и осмотре ветеринара есть? – с надеждой вопрошал я.

Трейси и Мел явно обрадовались.

– Да, у нас есть карточка прививок. Вот! – Мел протянула мне сложенную карточку с изображением собаки.

Открыв карточку, я бегло просмотрел ее. Посередине были приклеены две наклейки с неразборчивой подписью. На карточке отсутствовал номер микрочипа, а имя обозначено просто – «Щенок 1». Не увидел я и печати ветеринара. Я отложил карточку, чтобы повнимательнее изучить ее позже. Теперь же нужно было заняться пациентом.

– Вам придется оставить Трикл у меня. Не знаю, что с ней, но она явно больна.

Женщины очень расстроились. Они надеялись наслаждаться общением с очаровательным щенком, но радость обернулась печалью.

Они приласкали Трикл, простились и уехали, а я понес щенка в кабинет осмотра.

* * *

Вы наверняка знаете, что щенки – жизнерадостные, неугомонные маленькие существа. Они буквально брызжут энергией, кусают за пальцы и носы и готовы зализать нас до смерти. Трикл была не такой. Она лежала, свернувшись в клубок, дрожала и не обращала ни на что внимания. Собака явно была больна. Я взял у нее кровь из лапки. Когда питомец в таком состоянии, первым делом нужно проверить уровень сахара в крови. Монитор запищал. Результаты меня не удивили – уровень сахара оказался опасно низким. Я сделал Трикл укол глюкозы и поставил капельницу. С маленькими щенками нужно быть очень осторожным – надо регулировать скорость капельницы, тщательно проверять скорость внутривенного вливания и выбирать препараты. Малейшая ошибка может причинить малышам большой вред. Я сидел, держа завернутого в одеяло щенка на коленях, и ждал результатов анализов.

Когда я принес Трикл в смотровую, то сразу же натянул свой пластиковый фартук и перчатки и заставил медсестру сделать то же самое. Объяснять ничего не пришлось – все знали, чего я опасаюсь. Хотя я гнал от себя эту мысль, но не думать о парвовирусе не мог. Это самая тяжелая инфекционная болезнь в Великобритании.

О ней пишут очень часто – вспышка парвовируса уносит жизни многих щенков. Заголовки «Вирус-убийца щенков» вселяют панику в ветеринаров и хозяев собак. Я сталкивался с этой болезнью лишь несколько раз, мои собаки этой болезнью не страдали. Больше всего в жизни мне хотелось бы, чтобы так было и дальше.

Парвовирус – болезнь, при которой бедные щенки сильно страдают от диареи. Болезнь поражает преимущественно пищеварительную систему, а также костный мозг и сердечную мышцу и сопровождается характерным запахом. Поэтому ветеринары часто говорят, что вирус сначала определяется на запах и лишь потом становится очевидным.

Я ждал результатов исследования на парвовирус – экспресс-анализ выполняется очень быстро, и для этого нужны лишь несколько капель крови. Я сидел поодаль от всех, а пробирка с кровью медленно вращалась в аппарате. Ответа пришлось ждать пятнадцать минут. В это время я заполнял историю болезни, а Трикл неподвижно лежала у меня на коленях. Когда время прошло, я подошел к аппарату и посмотрел на появившиеся полоски. Экспресс-тесты сродни тестам на беременность: две полоски – это плохой результат, одна – хороший. Я увидел одну полоску и вздохнул с облегчением: парвовируса у Трикл не обнаружилось.

Остальные анализы мы получили чуть позже. Весь день мы пристально следили за состоянием Трикл. Большую часть утра она спала, но, проснувшись, даже проявила интерес к еде, когда я решил ее покормить.

Она осторожно слизывала корм с моих пальцев, по крошечке. Трикл была совсем малюсенькой – конечно же, ни о каких девяти неделях не могло быть и речи. Явно не больше пяти. Щенок окреп прямо на глазах, и я все больше влюблялся в него. Занимаясь бумажной работой, я держал его на коленях, предусмотрительно надев фартук. Хотя парвовирус у Трикл не выявлен, у нее могло быть другое инфекционное заболевание. Одна из старших медсестер сделала мне выговор за то, что я держу щенка на коленях (медсестры в ветклиниках всегда очень строги). Я уже собирался отнести собачку в отделение, как услышал какое-то бурчание – и с ужасом увидел, как Трикл оросила весь мой фартук жидким стулом. Когда в такой ситуации ты сидишь, сразу хочется подняться и снять щенка с коленей. Но Трикл была так слаба, и мне требовался образец ее кала для диагностики, поэтому я вынужден был сидеть и ждать, когда все закончится. Та же медсестра, что сделала мне замечание, теперь с улыбкой смотрела на меня. Она забрала щенка и отнесла его в отделение, а мне выдала пробирку для анализов и предложила самому собрать вонючую коричневую слизь. С этим делом я справился, смыл остатки слизи с фартука и пошел наверх принять душ. Слава богу, у нас на работе есть душ.

Но даже это происшествие не изменило моего отношения к маленькому пушистику. Вечером хозяйки забрали Трикл, и к моменту своего отъезда она заметно повеселела: немного поела, и уровень сахара в крови повысился.

На следующий день я приступил к своему расследованию. Щенок, как выяснилось, был гораздо младше, чем говорили заводчики. Кроме того, Мел и Трейси приобрели его весьма подозрительным образом. Я начал с карточки прививок, потрепанной и старой, хотя у маленького щенка она должна быть абсолютно новой. Держа карточку в руках, я пытался разобраться, кто ее выдал. На обороте карточки была печать с названием клиники и номером телефона, по которому я тут же позвонил. Мне ответила приветливая секретарша, которой я рассказал всю историю и назвал имя заводчика, чтобы она проверила документы. Согласно закону о защите личных данных, секретарша не могла предоставить мне всю информацию, но, судя по ее словам, этот заводчик не обращался в клинику ни с какими вопросами. В последние шесть месяцев у них он не появлялся. Тогда почему в карточке Трикл указано, что прививки сделаны на прошлой неделе? Я поблагодарил секретаршу и повесил трубку. Интересно, а как поступают в подобных ситуациях другие ветеринары? Закрывают на все глаза? Или, подобно мне, не могут остаться равнодушными, пытаются сами установить истину?

Выходит, по рассказу Мел и Трейси, им попался недобросовестный заводчик. Щенок оказался больным, а карточка прививок – поддельной.

Я забеспокоился, что мы имеем дело с собачьей фермой, которые напоминают ад на земле. Должен признаться, сам я ни разу не бывал ни на одной из них, чему очень рад. Но видел достаточно фотографий и слышал душераздирающие истории – никогда не хотел бы стать свидетелем жестокого обращения с животными.

Собак держат в тесных клетках, они едва могут повернуться. Суки непрерывно рожают и умирают от истощения. Щенков, выращенных в ужасающих условиях, где все пропитано мочой и калом, слишком рано забирают от матери и сплавляют в новые дома. Самое страшное мне поведал мой друг, инспектор общества защиты животных. Однажды он вместе с полицией нагрянул на собачью ферму и в одной из замызганных клеток наткнулся на кошачью переноску, набитую чем-то пушистым и очень тяжелую. Мой знакомый открыл дверцу переноски, а в ней – щенок ньюфаундленда.

Эти щенки довольно крупные, гораздо больше обычной кошки. Чудовища, содержавшие собачью ферму, запихнули щенка в переноску и, кажется, забыли о нем. Щенок рос, переноска становилась ему мала, и в конце концов он не смог дышать. Когда его нашли, он был уже мертв. Ради прибыли бездушные владельцы таких ферм подвергают животных невыразимым мучениям.

Это настолько бесчеловечно, что меня замутило от одной только мысли, что жизнь Трикл началась в подобном месте.

* * *

Я доложил о заводчике в общество защиты животных. Мне хотелось самому докопаться до всего, но это было бы нарушением закона. В свое время я несколько раз сообщал в Королевское общество защиты животных о жестоком обращении с животными – в первый раз мне было всего десять лет. Я позвонил туда, потому что считал, что об овцах, которые паслись на соседнем лугу, плохо заботятся. Я часто наблюдал за ними, лежавшими на боку с задранными вверх ногами. Меня очень беспокоило их состояние, и я не видел другого выхода, кроме как позвонить в общество защиты. Я не был уверен, что дама на другом конце провода восприняла мой ломающийся подростковый голос всерьез, но, повесив трубку, почувствовал, что сделал доброе дело. Через неделю я заметил на лугу фермера и подошел поговорить с ним. Я объяснил ему, что меня встревожило. К моему удивлению, фермер расхохотался. Его явно повеселило то, что десятилетний мальчишка отважился позвонить в такую серьезную организацию. Он подвел меня к одной из овец, лежавших на боку, и предложил перекатить ее на живот. Я сделал, как он велел, и повернул беременную овцу. Она успокоилась, громко отрыгнула, поднялась на ноги и отправилась щипать вкусную траву.

Фермер объяснил мне, что такое иногда случается, и с того дня я принялся бдительно следить за овцами – не лежит ли кто из них на боку. Я не из тех, кто по любому поводу жалуется в вышестоящие инстанции, но иногда ветеринару приходится так поступать, чтобы защитить животных от жестокого хозяина.

Часто подобные звонки оставляют без внимания, как в тот раз, когда я известил о семидесятилетней женщине. Нет, я в этом не раскаиваюсь. Она пришла ко мне со своим новым котенком. Как большинство котят, он был игривым и энергичным, постоянно шалил и причинял хозяйке немало хлопот. В выходные ему захотелось выглянуть из окна. Подоконник находился довольно высоко, а к тому же под ним – батарея отопления. Котенок забрался на штору, откуда ему предстояло прыгнуть на подоконник. К сожалению, он не рассчитал своих сил (с котятами это часто бывает), свалился, и его лапка застряла за радиатором. Обычно кошки ловко приземляются на все четыре лапы, но этот проказник ухитрился упасть под таким углом, что сломал лучевую и локтевую косточки пополам. К счастью, хозяйка вовремя это увидела и вызволила котенка из-за радиатора. Вероятно, каждый из вас, мои читатели, в подобной печальной ситуации не задумываясь повезет своего питомца к ветеринару. Но пожилая дама решила этого не делать и дождаться понедельника – то есть она отложила визит к ветеринару на целые сутки. Мне было нелегко скрыть свое возмущение; услышав это, мое лицо исказила гримаса презрения к ней. Я взял котенка и показал хозяйке, что у него сломана лапка. Обычно я довольно снисходительно отношусь к владельцам животных – они действительно не всегда могут понять, что их питомец болен.

Но не заметить этого перелома было невозможно: лапка бедного малыша просто болталась. Я сказал хозяйке, что нужно сделать рентген, чтобы оценить перелом, а еще котенку требуется обезболивающее, много обезболивающего.

Дама же с удивлением посмотрела на меня:

– Что вы, дорогуша, этого совершенно не нужно. Бог велит мне просто дать ему время, и все пройдет…

Мы полчаса спорили с хозяйкой относительно обезболивающего. Пожилая дама стояла на своем, категорически отказывалась позволить мне сделать котенку укол, твердила, что я иду против воли Господа и все это впустую. Вы подумаете, что хозяйка не могла себе позволить таких расходов, но это не так: у нее был полный страховой полис на кота. Да, я сообщил о ней в общество защиты животных. К сожалению, я так и не узнал, что произошло с несчастным котенком и этой безумной религиозной фанатичкой.

* * *

Трикл чувствовала себя лучше, удалось стабилизировать ее состояние. Через несколько дней я получил результаты анализа кала, которые показали наличие в кале иерсиний (это род бактерий, вызывающих болезни у животных) – я никогда прежде с таким не сталкивался. У Трикл иерсинии спровоцировали энтероколит, сопровождающийся рвотой и диареей. Наверное, у вас на слуху другой вид этих бактерий – Yersinia pestis, возбудитель чумы.

Кроме того, у Трикл обнаружился сальмонеллез, кампилобактериоз и кокцидиоз. Я сидел у компьютера и не мог поверить в такое количество положительных результатов. Бедная малышка ухитрилась подхватить почти все инфекционные болезни желудочно-кишечного тракта, за исключением лишь парвовируса. Она явно родилась на собачьей ферме – только в таких условиях щенок мог подцепить столько болезней. Я сообщил хозяйкам Трикл о всех недугах, обнаруженных мной. Они согласились, что об этом нужно информировать общество защиты животных. Я вышел на инспектора и передал ему результаты анализов. В глубине души я надеялся, что тому найдется другое объяснение, не связанное с такими мучениями собак, но чутье подсказывало, что пострадала не только Трикл. Дни шли за днями, недели за неделями. Никакого отклика на мой звонок не последовало, и я решил, что все закончилось безуспешно.

Мел и Трейси тоже ничего не добились. Прошло шесть месяцев, и я уже почти забыл о случившемся. Я сделал все, что мог: вылечил Трикл, и она превратилась в счастливого и здорового собачьего подростка. Не зная ее истории, вы никогда бы не догадались, что ей пришлось пережить.

Как-то утром я сидел у стойки регистрации и болтал с секретаршей. И тут в приемную буквально ворвалась Мел.

– Не поверите, Рори, – воскликнула она, – они все же уличили эту ферму!

Я не сразу понял, о чем идет речь, – я еще не успел выпить и чашки кофе. Но потом до меня дошло.

– Что?! Какая потрясающая новость!

Я вскочил так резко, что чуть не выплеснул свой кофе на Мел.

– Да, это замечательно. Но самое страшное в том, что там было много собак! Они спасли около пятидесяти животных!

– Их выручила Трикл – она помогла нам во всем разобраться и тем самым сохранила жизнь другим собакам, – ответил я, слегка покривив душой. Впрочем, Трикл действительно сделала доброе дело.

Она выбралась из этого проклятого места и подсказала путь, который привел инспекторов общества защиты животных на зловещую собачью ферму. Благодаря ей и другим щенкам это мрачное «жилище» ушло в прошлое. Трикл до сих пор навещает меня вместе со своими хозяйками. Это самая замечательная и милая собака в мире. Когда я думаю о тех ужасах, которые она пережила в раннем детстве, о тех страданиях, которые причинили ей люди, то не могу поверить, что из нее выросла такая нежная и доверчивая собака. Собаки все же удивительные существа!

7. И с тремя лапами жить можно

Я десять раз перечитал учебник. Я прекрасно представлял себе Y-образный разрез, который нужно было выполнить на задней лапе, но все еще стоял, не в силах поднести скальпель к коже… Годы учебы остались позади, теперь я должен был показать себя на практике. Я выполнял такую операцию всего две недели назад, и все прошло безо всяких проблем. Но сейчас я выглядел таким нерешительным, словно мне нельзя доверить даже держать животное, не говоря уж о том, чтобы приблизиться к нему со скальпелем.

– Никогда в жизни не чувствовал ничего подобного! – пробормотал я медсестре сквозь хирургическую маску.

Во рту у меня пересохло, словно я находился посреди пустыни Гоби. В операционной мы были вдвоем, но мне казалось, что за мной наблюдают сквозь стеклянные стены помещения, превращавшие его в некое подобие лондонского Аквариума. Яркие операционные лампы буквально поджаривали меня. Я неуверенно переминался с ноги на ногу.

«Вдохни поглубже, Рори, – подбадривал меня внутренний голос. – Возьми себя в руки».

Я вспоминал сотни, даже тысячи раз, когда мне приходилось работать скальпелем. Что же изменилось? Я скажу вам, что изменилось: я впервые должен был делать операцию существу, которое любил всей душой. Именно такое создание лежало передо мной под наркозом.

К нам обратились десять дней назад. Позвонила дама, обнаружившая раненого кота на собственном крыльце. Такое случалось довольно часто – ведь наша клиника располагалась в Южном Лондоне. Раненые кошки, подчиняясь инстинкту, убегают и прячутся. В тот день меня в больнице не было: я проводил отпуск на юге Франции, нежился на солнышке и пил на пляже розовые вина Прованса. Вернулся я в довольно пасмурный понедельник (первые рабочие дни после отпуска всегда кажутся пасмурными) и тогда-то и узнал эту историю.

Машина сбила кота неподалеку от клиники, где я проводил большую часть консультаций. Кот приполз на крыльцо доброй женщины, и она позвонила, чтобы сообщить нам об этом.

– Не могли бы вы доставить его в клинику? – спросила моя секретарша.

На другом конце провода повисла пауза.

– Ээээ… Боюсь, он меня укусит, – последовал ответ дамы.

Вы можете возмутиться, но я не мог винить ту женщину: раненые кошки непредсказуемы. Если не проявить осторожности, то кошачий укус может закончиться для вас больницей.

– Хорошо, это не проблема. Подождите, пожалуйста, немного, и мы договоримся, чтобы кота кто-нибудь забрал.

Примерно через час медсестра принесла его в клинику.

На первый взгляд кот казался беспроблемным, но ему явно было больно, и выглядел он не лучшим образом. Впрочем, ничего такого, с чем не справились бы хорошие лекарства! Через полчаса кот вполне оправился и принялся изо всех сил заигрывать с нами. Кошки – поразительные существа: зачастую они так умело скрывают свою боль, что я давно считаю их «великими притворщиками».

Один из моих коллег быстро обнаружил, что у кота сломаны бедренная и большеберцовая кости. Он наложил коту повязку Роберта-Джонса, чтобы зафиксировать лапу до операции или другого лечения. Этот прием известный хирург-ортопед предложил еще на рубеже XIX и XX веков.

Я вернулся к работе, готовый сразу же взяться за дело. Не поймите меня неверно, всем нужен отдых хотя бы раз в год (я усвоил это на собственном печальном опыте – я проработал целый год и почти лишился волос). Но, когда работаешь с животными, устроить себе отпуск нелегко.

Мне очень повезло – я люблю свою работу. Я бесконечно благодарен отцу за лучший совет в моей жизни. В детстве он постоянно твердил мне: «Если любишь свое дело, тебе не придется работать ни единого дня». Как же прав он был!

Я направился в отделение для кошек. Там и увидел этого малыша. Он спал, свернувшись в клубок, а объемная повязка торчала над ним, как парус корабля. Котенок был совершенно черным, очень худым, а шерсть его блестела так, словно переливалась ртуть.

Я протянул коту руку, чтобы немного приласкать его, и услышал мягкое, гипнотическое мурлыканье. Он перевернулся на спину, и я увидел маленькое белое пятнышко на его груди. Потом я принялся рассматривать его рентгеновские снимки.

– Господи, – пробормотал я, переводя взгляд с одного снимка на другой. – Для кота с таким переломом он поразительно дружелюбен!

Я продолжал поглаживать этот маленький черный комочек. Он был таким симпатягой!

Я отправился в приемную за кошачьим кормом – я уже знал, как завоевать любовь животного. При моем появлении кот поднялся и попытался запрыгнуть ко мне на руки. Но пришлось вернуть его на место и попросить подождать, когда я вскрою пакетик с кормом. Кот уселся и уставился на меня. Наши взгляды встретились. Никогда в жизни – ни до, ни после – я не видел таких огромных глаз: абсолютно черный зрачок в кольце невероятного желтого цвета.

Я медленно подмигнул[2] коту, и он полуприкрыл глаза в ответ. Я был покорен раз и навсегда. Пакетик корма перекочевал в миску, и, едва она коснулась пола, кот принялся за еду.

Я стоял и смотрел на него, изредка поглаживая, пока он уплетал цыпленка. Кот был похож на меня – любил поесть. Останавливался он лишь для того, чтобы поудобнее устроиться под моей рукой.

В течение всего дня между консультациями я заглядывал к коту. Я гладил его даже в тот момент, когда готовил лекарства для клиента, – медсестра смотрела на меня со снисходительной улыбкой (ох уж эти всезнающие медсестры!). Должен признаться, этот малыш заметно снизил производительность моего труда.

Прошло еще четыре дня. Я стал приходить на работу на полчаса раньше, чтобы поиграть с маленьким черным котом и приласкать его. К этому времени он провел в нашей клинике на лекарствах и в повязках уже девять дней. На моем телефоне появилось множество фотографий этого котенка, а моя сестра уже слышать не могла о нем. В то время я жил у Бетан, самой яркой представительницы семейства Коулэм. В детстве мы всегда поддерживали вполне цивильные отношения – это была не любовь, но и не ненависть.

Конечно, у нас бывало всякое – однажды она столкнула меня с лестницы, и я впервые познакомился с местной анестезией, а рану на голове пришлось зашивать. Но когда мы перешагнули порог двадцатилетия, то стали лучшими друзьями. Бетан – самая умная в нашей семье. Острый язычок и едкое остроумие – настоящий кошмар для старшего брата – оказались весьма ценными качествами для лондонского юриста. Бетан любит животных, но долго слушать истории про бродячего кота ей оказалось не по силам.

Когда животное попадает в ветклинику, сотрудники сразу же сканируют его на предмет микрочипа. С апреля 2016 года по закону все собаки старше восьми недель подлежат обязательному чипированию. Для котов же подобных требований пока не существует.

К сожалению, у малыша микрочипа не оказалось, но, судя по его внешнему виду и характеру, у него точно был хозяин. Пока кот находился у нас, мы размещали его фотографии во всевозможных соцсетях и везде, где только можно было придумать. Наши клиенты постили его фотографии по всему Интернету, но хозяин, к сожалению, так и не объявился.

Микрочипы – это отличная вещь. Каждый день благодаря им потерявшиеся животные возвращаются к своим владельцам. В 2009 году было проведено исследование 7700 животных и установлено, что микрочипы вдвое повышают вероятность возвращения собак хозяевам. А если вживить микрочип кошке, то шансы увидеть своего пушистого друга вновь возрастают в двадцать раз! Ветеринарный мир полон удивительных историй воссоединения потерявшихся собак и кошек с владельцами.

Недавно в нашей клинике произошла трогательная встреча. Кот исчез несколько месяцев назад – сбежал из хозяйского дома в Кембридже. Каким-то загадочным образом он попал в Далвич, в Южном Лондоне. Мы обнаружили микрочип, связались с хозяином и вернули кота домой.

Выяснилось, что кот забрался в пикап строителей, которые делали ремонт в соседнем доме, задремал и проснулся уже в семидесяти милях от Кембриджа!

* * *

Помню, как во второй или третий год моей работы клиент принес мне кошку. Он объяснил, что она появилась возле его двери несколько лет назад и твердо решила никуда не уходить. Кошку назвали Тигги, и она быстро стала полноправным членом семьи. Кошка приходила и уходила когда ей захочется и регулярно требовала еды. Такое случается чаще, чем вам кажется: кошки – бродячие животные, они постоянно уходят из дома, как бунтари-подростки, в поисках более подходящего для себя пристанища. Я слышал о том, как кошки покидали обжитые места по самым разным причинам. Часто их раздражает появление новых обитателей – собаки или ребенка. Однажды клиентка даже разрыдалась у меня в кабинете, описывая, как ее любимый Реджинальд (да, да, это был кот!) «собрал свои вещички» и ушел из дома, потому что она нашла себе нового мужчину (на сей раз настоящего бойфренда) и они «просто не поладили».

Любой ветеринар расскажет вам, что в каждом районе всегда есть местные «кормильцы»: кто-то оставляет еду для «бродячих» котов, которые на самом деле вовсе не бродячие, а вполне домашние, просто они рыщут в поисках чего-нибудь вкусненького. Тигги, по словам ее нового хозяина, пришла к нему зимой и начала просить еду. «Новый» владелец с радостью угостил ее тунцом, и они отлично поладили.

Прошло два года, хозяин решил принести кошку на осмотр к ветеринару и проверить, нет ли у нее микрочипа. Такое случается чаще, чем вы думаете. Люди привязываются к животным (обычно к кошкам, которые навещают их дом), дают им милые клички и надеются, что это действительно бродячие существа, которых можно оставить у себя. Через два-три года подобных отношений неопределенность становится слишком тяжела для них, и они идут к ветеринару, чтобы все выяснить.

Если вас навещает кошка, либо попросите ветеринара просканировать ее на наличие микрочипа (ну не знаю, может быть, через несколько недель?), либо опросите соседей и попытайтесь найти настоящего хозяина.

Кошка была в прекрасном состоянии. После осмотра я не выявил у Тигги никаких проблем. Мы обсудили прививки, поговорили обо всех достоинствах и недостатках «котовладения». Я дал кошке глистогонное, обработал ее от блох, а потом включил сканер. Бииип! Сканер обнаружил микрочип. Лицо хозяина вытянулось.

– Значит, у нее есть другой хозяин?

– Возможно. Нельзя быть уверенным – чип может оказаться незарегистрированным…

Мне не хотелось огорчать доброго человека. Я набрал пятнадцатизначный номер и, конечно же, сразу узнал имя кошки (естественно, ее звали не Тигги), телефон и адрес ее хозяев. Выяснилось, что дом настоящих хозяев Тигги отлично виден из окна кухни ее нового дома.

– И вы им позвоните? – с тревогой спросил новый хозяин.

– Ээээ… я должен, – ответил я, сознавая, что иначе окажусь соучастником кражи.

Закон рассматривает всех домашних животных как имущество, поэтому здесь вполне применимы термины «догнеппинг» и «кэтнеппинг». К сожалению, это считается обычной кражей или хищением.

Сказав, что в моем кабинете не работает телефон, я вышел, чтобы поговорить со старым хозяином кошки наедине. Я набрал номер и стал ждать, надеясь, что телефон отключен или номер указан неверный. Возможно, это было и неправильно, но Тигги жила в новом доме уже два года, и ей явно было там очень хорошо. Если бы мне удалось избежать неловкого разговора о том, что «ваша кошка вам изменяет», я был бы очень рад.

Но на том конце провода трубку все же подняли. Раздался резкий женский голос.

– Здравствуйте, меня зовут Рори, я ветеринар в Южном Лондоне, – начал я.

– И что? – оборвала меня женщина, явно сомневаясь в том, что я действительно ветеринар, или подозревая во мне мошенника.

– Один из моих клиентов только что принес мне вашу кошку…

– Нет, это невозможно, – возмутилась женщина. – Моя кошка не покидает дома, и я живу в Норвиче.

– Но мы обнаружили микрочип с указанием вашего имени и номера телефона. И Тигги… О, простите, нет… – Я посмотрел на экран компьютера. – Мистик сейчас сидит на моем смотровом столе.

Я быстро все рассказал, пытаясь понять, была ли женщина тайной поклонницей Людей Икс или дала имя кошке просто так.

Повисла пауза.

– Не может быть! – воскликнула женщина. – Этого просто не может быть! Она же умерла!

Ситуация оказалась совершенно неожиданной. Как выяснилось, несколько лет назад Мистик решила, что больше не хочет быть домашней кошкой. Однажды, когда ее заботливая мамочка ушла на работу, кошка совершила прыжок на свободу – выскочила из дома через кухонное окно. Вернувшись в опустевшую квартиру, хозяйка принялась распечатывать объявления о пропаже кошки, размещать ее фотографии во всех соцсетях, обзванивать всех ветеринаров в радиусе десяти миль, но безрезультатно. Никто не встречал бедную маленькую Мистик, которая, несомненно, погибла в джунглях Юго-Восточного Лондона от голода и невыразимых страданий.

Прошли две долгих недели, но о кошке не было ни слуху ни духу. И вот однажды в понедельник зазвонил телефон. Ветеринар сообщил, что в выходные к ним поступила кошка, по описанию похожая на Мистик. К сожалению, эта кошка попала под грузовик и погибла самым трагичным образом, так что ветеринары не смогли определить, была ли это кошка или кот. И уж точно они не смели с уверенностью сказать, что это Мистик. Хозяйке пришлось смириться с печальной судьбой кошки и тем, что она никогда ее больше не увидит. После этого она покинула Лондон.

Минуло два года, и ей позвонил уже я с сообщением, что ее кошка жива и здорова. Женщина разрыдалась.

– Я думала, что она умерлааааа, – всхлипывая, твердила она.

На моей работе приходится сталкиваться с разными эмоциональными случаями, но утешать совершенно чужую женщину, которая живет за сто миль от меня, оказалось довольно сложно. Я дал ей минуту отдышаться и спокойно объяснил, что ее кошка сейчас в прекрасной семье, которая прежде жила по соседству с ней. Кошка вполне здорова и довольна жизнью. Через несколько минут женщина пришла в себя и задала неизбежный вопрос:

– И что нам теперь делать?

В таких случаях всегда трудно дать правильный совет. Да, по закону кошка все еще принадлежала даме из Норвича, и ситуация могла выйти из-под контроля, если не поспешить. По опыту знаю, что лучше всего дать возможность «хозяевам» прийти к соглашению. Я стараюсь вмешиваться лишь в безнадежных обстоятельствах. Я попросил мисс Норвич немного подождать и переключил телефон на свой кабинет.

Там меня с надеждой ожидал новый хозяин, но, когда я все рассказал, лицо его омрачилось. Я принял звонок, передал ему трубку и вышел из комнаты, чтобы они поговорили наедине. Я занялся анализом крови одного из своих пациентов и полностью погрузился в красоту белых кровяных телец (вы не поверите, но под микроскопом это завораживающее зрелище!).

Когда я вернулся в кабинет, разговор уже закончился.

– Итак, что вы решили? – поинтересовался я.

Рад сообщить, что Тигги по-прежнему живет в Южном Лондоне у нового хозяина. Отправлять ее в Норвич и обрекать на домашнюю жизнь было бы слишком жестоко. Кроме того, там уже обитала другая кошка. Подобные решения принесли бы больше вреда, чем пользы. Мисс Норвич приехала в Лондон, навестила Тигги (Мистик?) и ее нового хозяина и даже зашла в клинику, чтобы познакомиться со мной и вручить коробку конфет.

Видите, как полезны микрочипы?

Маленькому черному коту, который попал в нашу больницу, повезло меньше, чем Тигги. Микрочипа у него не было, поэтому нам оставалось надеяться лишь на соцсети и связи местных ветеринаров. Мы искали объявления о пропавшем коте. Несмотря на потрясающее обаяние котика, владелец так и не объявился. На десятый день пребывания кота в больнице встал вопрос, что с ним делать. Мы с моим руководством обсудили все варианты. Я работал (и до сих пор работаю) у двух австралийских ветеринаров. Оба учились в Австралии, потом их пути разошлись, а затем они оба осели в Лондоне. Они, будучи опытными ветеринарами, прошли непростой путь и были готовы к новому этапу карьеры: решили открыть собственную ветклинику, чтобы избавиться от чрезмерной нагрузки. С руководством мне очень повезло, у нас прекрасные профессиональные и дружеские отношения.

Уверен, что, если бы это было в их силах, они позволили бы лечить всех бродячих животных, встречавшихся мне на пути. Но бизнес есть бизнес. «Это верный путь к мгновенному банкротству», – констатировали они. Подобные ситуации очень непросты, намного проще работать в независимой клинике. Мне часто удавалось убедить их позволить мне бесплатно лечить животных вне зависимости от того, найдем мы им новый дом или нет.

Если оставить эмоции в стороне, то в таких случаях есть три варианта. Можно усыпить животное. Это звучит грубо и жестоко, но если у животного нет владельца и оно не в состоянии жить самостоятельно, то эвтаназия – это достойный выход (особенно для больных бродячих животных). Можно отправить животное в приют.

Какое счастье, что в нашей стране много приютов, готовых принять как здоровых, так и раненых животных! В этих центрах животных лечат, а потом находят им новые дома.

Королевское общество защиты животных, Синий крест и Дом собак и кошек Баттерси выполняют благородную миссию. Я уверен, что британским животным очень повезло, что у нас есть такие замечательные благотворительные организации. Большинство же ветеринаров хотели бы лечить животных бесплатно, а потом отдавать их в хорошие руки.

Если бы у меня была собственная клиника, то я разорился бы через неделю. Я слишком добрый – и к домашним животным, и к бродячим, и к диким. Я бы лечил и пристраивал всех животных совершенно бесплатно. Плата за ветпомощь тяжела для тех, кто любит животных, и это серьезная проблема для ветеринаров.

Как бы то ни было, нужно было определиться с судьбой маленького черного кота. Прежде всего с его сломанной лапкой – и это поручили мне. И вот я стоял в операционной и мне впервые приходилось оперировать животное, которое я полюбил всем сердцем. Похожие операции ветеринары выполняют каждую неделю, но в этом малыше было что-то особенное. Да, через наши руки прошли сотни бродячих животных, и я часто к ним привязывался. Я проводил с ними по одиннадцать часов в день, а то и больше. Но настоящий любитель животных скажет вам, что бывают исключительные случаи.

Было принято решение ампутировать коту лапу. Тяжесть переломов означала, что операция по удалению лапы будет очень сложной, без всякой гарантии успеха. Кроме того, клинике пришлось бы выложить за это несколько тысяч фунтов. Как бы ни был мил наш любимец, но, к сожалению, мы не могли потратить такие деньги на бродячего кота.

Вы скажете, что мы поступили слишком жестоко, лишив его лапы, но если вам доводилось видеть животное на трех лапах, то вы знаете, как это трогательно. Врачи всегда стараются избегать ампутаций у людей. Любая ампутация – это признание собственной неудачи. Такие операции выполняют, когда другого выхода попросту не остается или когда варианты были испробованы, но результата не было.

У животных все не так просто. Я провожу с ними много времени, и меня поражает их выносливость и умение приспосабливаться. Они – борцы, умеющие выживать в любых обстоятельствах. Если вы оставите животному три лапы, оно будет жить как ни в чем не бывало.

Хотя я долго не мог приступить к операции, но, начав, мне быстро удалось взять себя в руки и сосредоточиться. Меня часто спрашивают, каково это – оперировать. Идет ли речь о сложной операции или простой рутинной процедуре, хирургу очень важно поймать определенный ритм, чтобы в операционной воцарилась полная гармония.

Когда я был студентом и начинающим ветеринаром, операции заставляли меня нервничать. И это хорошо – нервозность уберегает тебя от беззаботности. Такой настрой не раз спасал меня от серьезных неприятностей. Решив стать ветеринаром, я сильно переживал из-за хирургии – но не потому, что это тяжело и страшно. Меня беспокоила собственная дрожь.

Еще с юности у меня появился легкий тремор, небольшое дрожание рук в моменты, требующие полной собранности. Я никогда не добивался успехов в играх, где нужно было ловко провести электрическую петлю с одного конца провода на другой так, чтобы не сработал бипер. Тремор у меня легкий, и это состояние не влияет на повседневную жизнь. Но когда речь заходит об операциях и связанной с ними нервозностью, у меня иногда возникают проблемы.

Мне посчастливилось в возрасте шестнадцати лет наблюдать за операциями, которые проводил местный ветеринар. Однажды я присутствовал на стерилизации кошки. Во время операции я вдруг заметил, что руки ветеринара совершают странные движения. Его хирургическое мастерство было безупречно. Он виртуозно владел инструментами и искусно накладывал швы. Но когда он расслаблял руки, кисти начинали сильно дрожать. Я поинтересовался, отчего в руках дрожь, и поделился с ним своими опасениями, не повлияет ли тремор на выбор профессии. Он только улыбнулся и сказал, что боялся того же, но оказалось, что это не приговор.

Одиннадцать лет спустя я уже не вспоминал о своем треморе. Итак, прошло пятнадцать минут после операции. Коту пришлось ампутировать лапку и наложить две отдельные лигатуры на бедренную артерию, один из самых крупных и важных сосудов. Я торопился, чтобы мой малыш не истек кровью прямо на столе. Не каждый день сталкиваешься с подобным случаем. Смотришь на культю, которая пульсирует в ритме сердцебиения, ждешь, что вот-вот брызнет кровь, заливая все вокруг. Но этого не происходит.

– А теперь зашиваем, – сказал я медсестре.

– Поаккуратнее, – с улыбкой отозвалась она.

Животным безразлично, как они выглядят, и в этом их прелесть.

Но я все равно стараюсь наложить шов так, чтобы он получился менее заметным. Ведь это единственное место после операции, доступное для обзора.

* * *

Через полчаса я сидел на полу в палате, поглаживая своего пациента, который выходил из наркоза. Этот процесс не всегда проходил гладко, но как же хорош был котенок, когда начал медленно моргать и облизываться. Я часто наблюдаю за животными в этот момент и всегда задумываюсь о том, что творится в их голове. Последнее, что они помнят, как их несла медсестра, а потом в их лапу вонзалось что-то жалящее и болезненное и ими овладевал сон – и вдруг очнулись как ни в чем не бывало.

Уверен, что существует широкий спектр эмоций, охватывающих их, когда они выходят из наркоза, – в точности как у людей. Я разговаривал со своими друзьями-врачами. Некоторые пациенты просыпаются вялыми и сонными, другие начинают сыпать комплиментами и заигрывать с медсестрами (со мной так и было после аппендицита). Есть и такие, кто становится опасным и свирепым.

Мы постоянно сталкиваемся с агрессивными собаками, но одну хаски я никогда не забуду. Погрузить этого пса в наркоз было делом нелегким. Пришлось надеть ему намордник, но тот его не сдержал. Пес сопротивлялся до последнего, пока «сонный сок» (вообще-то пропофол, но «сонный сок» нравится мне больше) не подействовал.

Хорошо известно, что такие собаки и после операции ведут себя точно так же. Уж не знаю, по какой причине, но пса поручили самой миниатюрной медсестре во всей больнице, крохотной и очень худенькой.

Сначала я услышал и лишь потом увидел. В операционной раздался грохот. Я тут же кинулся туда. Собака очнулась и подпрыгнула в воздухе. Медсестра изо всех сил старалась удержать пса, навалившись на него всем своим невеликим весом, но этого оказалось недостаточно. Когда я вбежал в операционную, медсестра отлетела влево. Пес попросту оттолкнул ее передними лапами. Мгновение – и он окажется на полу. Инстинктивно я нырнул вдоль стола, перевернулся на спину, успев подхватить пса, прежде чем он приземлился с глухим стуком. Я обхватил собаку руками и попытался успокоить. Это был лучший мой рывок. Когда я рассказываю эту историю, приятели обычно от души смеются – как жаль, что в тот день в операционной не было камеры!

Если бы маленький черный кот был человеком, то он наверняка испытал бы тревогу и смущение – ведь он лишился ноги. Но малыш просто лежал и осматривался, как будто видел эту комнату в первый раз.

Я сел рядом с ним и окончательно решил забрать его домой. Нужно было сделать операцию, пережить послеоперационный период, а потом либо передать кота кому-то из клиентов, либо отправить его в Дом собак и кошек Баттерси. Но я не мог с ним расстаться. Я годами боролся с искушением взять щенка или котенка. Итак, настал момент истины: мне суждено было стать одним из ветеринаров и медсестер, которые берут животных из больницы. Я твердил себе, что это лишь на время, пока он окончательно не поправится, а потом я найду ему постоянный дом… Ну да, как же! Я позвонил своей сестре и сообщил ей новость. Она уже догадывалась о моем намерении и даже сумела изобразить радость от предстоящего знакомства с котом, о котором так много слышала.

В тот вечер я закончил работу в восемь и отправился в кладовку за «пожертвованной» переноской. В клиниках всегда скапливаются ненужные пластиковые контейнеры для животных, одеяла и полотенца. Они, конечно, полезны, но всегда грустно брать чужую переноску, ведь она осталась после умершей или усыпленной кошки.

На выбранной мной клиппер-переноске была наклейка с надписью «Джефф». Я не знал, что произошло с Джеффом, надеялся, что ничего заразного у него не было, но на всякий случай тщательно вымыл переноску дезинфицирующим средством, а потом отправился к своему новому другу.

Завернув в одеяло, я уложил его в переноску. Там он, лежа с широко раскрытыми глазами, казался таким маленьким. Похоже, до него не доходило, что происходит. Потом я озадачился, ведь у меня не было ничего, что требуется домашнему коту. Мне нужно обезболивающее, ошейник от блох, лоток, корм…

– Ну что, малыш, похоже, ты отправляешься ко мне домой, – пояснил я коту в переноске.

Он посмотрел на меня, и стало ясно: он все понял – и мгновенно расслабился. Я поставил переноску на переднее сиденье своей машины, и мы вдвоем покатили домой под пение Эда Ширана. Мой новый трехлапый дружок всю дорогу вел себя спокойно. Я гадал, доводилось ли ему ездить в автомобиле или он неожиданно для себя оказался внутри механического монстра, подобного тому, который сбил его десять дней назад. Октябрьский вечер выдался мрачным, дождливым и холодным – все напоминало, что зима не за горами. Я накрыл переноску, чтобы кот не промок, и из машины перенес его в свою квартиру.

Я поставил переноску на пол, открыл дверцу. Кот поднял голову, как сурикат, и огляделся. Потом вылез из переноски, вполне грациозно, хотя и на трех лапах, и направился к дивану. Все обнюхал и начал знакомиться со своим новым домом. Освоился он уже минут через пять – свернулся калачиком на диване, а я принялся готовить ужин.

– Тебе надо дать имя, малыш, – сказал я ему. – Какое предпочитаешь? Или с кем-нибудь посоветоваться?

Я взял телефон и принялся фотографировать своего любимца. Фотографии я разместил в Instagram.

Через два часа на меня посыпались сотни предложений имен. Больше всего мне понравились Капитан Кот Воробей и Безногий, оба привлекательные для моего чертенка.

Вечером, когда мы с сестрой смотрели телевизор, я рассмеялся про себя: «Верно. Есть только одно имя для трехлапого черного котенка». И представил его Бетан: «Прошу любить и жаловать. Перед вами Кот Трайпод (Тренога)».

8. Счастье быть ветеринаром

Если бы вы попросили меня отметить сильные стороны моей работы, я бы на первое место поставил мой стиль консультирования. Некоторые скажут, что я экстраверт, для которого нет большей радости, чем общение с людьми. Другие же откровенно назовут меня страшным болтуном. Как бы то ни было, я горжусь своей способностью оценивать ситуацию и, как хамелеон, быстро подстраиваться под любой вызов, который бросает мне жизнь.

Впрочем, у всех бывают неудачные дни – верно?

* * *

Тот день выдался невероятно длинным и тяжелым. Несколько эвтаназий, потом полуторачасовая операция на кишечнике: девятимесячный щенок решил попробовать на вкус носок, и ему пришлось вскрывать тонкий кишечник. Я страшно устал, мне хотелось есть, эмоциональный фон был на нуле. Сомнительный сэндвич с сыром я проглотил слишком поспешно, потом отправился за кофе, а затем приступил к вечерним консультациям.

Умение переходить от интенсивной, напряженной хирургии к спокойным консультациям – это навык, для отработки которого требуются время и практика.

Только теперь, после пяти лет ежедневных операций и консультаций, я могу сказать, что овладел этим навыком, но до истинного мастерства мне еще очень далеко. Я до сих пор во время вечерних консультаций напоминаю себе: «Рори, люди пришли к профессиональному ветеринару, а не к взбудораженному ребенку с синдромом дефицита внимания». Может быть, это покажется вам смешным, но именно так я чувствую себя после операций: сначала я воспаряю в небеса, как воздушный змей, а потом тяжело падаю на землю. Бедные мои клиенты…

Я изучил список пациентов и порадовался тому, что первым будет Стив (собака, а не владелец). Он приезжает на стандартный осмотр. Если повезет, я справлюсь с этим быстро и смогу вернуться к своему кофе и заполнению медицинских карт и отчетов. В университете этот момент в работе ветеринара опускают. На лечение животных уходит масса времени, и забываешь, что все это нужно подробно изложить в письменном виде. Ветеринар часами сидит перед компьютером, описывая свои действия и наблюдения, а также отвечая на электронные письма. А вопросы в письмах бывают самыми разными – от «Чем следует кормить моего щенка?» до «Посмотрите на снимки стула моей кошки. Как вы думаете, что с ней?». И это я еще не упомянул об утомительных часах телефонных разговоров!

Стива я видел пару раз: серьезный щенок, точно знающий свои права. Обычный осмотр превращался у него в сражение. Это был всего лишь небольшой терьер, но сильный как бык. И он был еще маленьким! Я просмотрел карту Стива, и сердце у меня упало. С каждым разом поведение его ухудшалось. Ветеринар, который осматривал его в последний раз, оставил в карте условный знак: изображение крокодила – собака кусается.

В картах животных встречаются самые разные символы, но крокодил мне нравится больше всего: это и смешно, и достаточно информативно. Я спешил, у меня была масса других дел, но я голову готов был дать на отсечение, что консультация Стива пройдет нелегко. Ох, если бы я только знал…

Я вызвал Стива с хозяйкой в кабинет, с трудом изобразив приветливую улыбку. Юному джек-рассел-терьеру не было еще и двух лет. Трехцветный, с черными, коричневыми и белыми пятнами – красивая собака, поджарая и мускулистая. Уши Стива постоянно шевелились – ничто не должно было ускользнуть от его внимания. Он напоминал мне одну из наших собак, Джаспера, который появился в доме, когда я был подростком, – родители подарили его моей сестре на день рождения. Вспоминая об этом, я понимаю, какая это глупость: Джаспер был воспитан какими-то цыганами, и, несмотря на это, мы все же заплатили деньги и забрали у них собаку. Не знаю, из-за тяжелого детства или по какой-то другой причине, но он оказался, как бы это лучше выразиться, полным паршивцем. Джек-расселы вообще непростая порода, и я убедился в этом на собственном опыте.

– Ну, как дела у нашего малыша? – жизнерадостно обратился я к хозяйке Стива.

– Просто замечательно, – ответила та. – Не на что пожаловаться. Мы приехали просто поздороваться и показаться…

– Превосходно! – воскликнул я, наклоняясь к Стиву и протягивая руку, чтобы он ее понюхал.

Это была первая проверка – я всегда начинаю консультацию с осторожного, неспешного знакомства.

Единственное исключение – те, кого я знаю достаточно хорошо. Обычно моя консультация длится двадцать минут, так что я вполне могу потратить первые пять минут на общение с клиентом и его животным. Я не раз обсуждал продолжительность консультаций с коллегами-ветеринарами. Не так давно большинство ветеринаров старалось ограничиться пятью минутами. Уверен, даже сегодня некоторые поступают именно так. У меня столько времени уходит лишь на то, чтобы поздороваться с пациентом. Не представляю, как можно уложиться в пять минут! Если мою книгу читают ветеринары, то они наверняка испытывают зависть. Многие коллеги не могут поверить, что у меня есть целых двадцать минут на каждого пациента. Тем не менее это действительно так. И могу заверить, это не роскошь, а профессиональная необходимость. Порой мы недооцениваем, каким напряженным может быть для владельца визит к ветеринару, особенно если их собака или кошка не в восторге от подобного времяпрепровождения. Мне постоянно приходится успокаивать клиентов, которые смущены поведением своего питомца.

Помню, как в детстве мама всегда старалась оттянуть посещение ветеринара. Кошки терпеть не могли переноски. Мама, как и многие другие владельцы кошек, с которыми мне доводилось общаться, до сих пор убеждена, что кошки – экстрасенсы и они предчувствуют, когда их ожидает что-то неприятное. (Должен сказать, мама моя обожает животных. Когда было необходимо, она тут же везла кошек к ветеринару. Уклонялась она лишь от рутинных осмотров.)

Запихнуть кошку в переноску, а потом всю дорогу слышать ее возмущенные вопли – настоящий стресс. Сказать щенку, что идете в парк, а потом увидеть выражение его мордочки, когда он окажется на парковке возле ветеринарной клиники, – это трагедия. Неудивительно, что многие стараются по возможности оттянуть посещение ветеринара. Стив был именно такой собакой. Он с радостью предвкушал чудесную долгую прогулку, но на развилке дорог хозяйская машина вдруг свернула не направо, как обычно, а налево, к ветеринарной клинике. Я никогда еще не видел, как собаку волокут к ветеринару, но утро Стива началось именно так.

И вот Стив в моем кабинете. Я присел рядом с ним и протянул руку, чтобы поздороваться. Стив решил, что лучше потратить свое время на сражение с дверью, которая захлопнулась за его спиной, и проложить себе путь к свободе, чем любезничать с незнакомым человеком. Поняв, что моя тактика не срабатывает, я предложил хозяйке поднять собаку и положить на смотровой стол. Обычно это происходит по-разному. Иногда хозяин убеждает собаку подчиниться команде, сесть и успокоиться, пока ветеринар делает свое дело. Потом собака получает лакомство и отправляется домой. С другими собаками приходится учитывать их рост. Хозяину бывает нелегко удержать крупную собаку на столе, если та пытается вырваться. Стив решил посидеть и посмотреть, что будет дальше. Я снова попробовал протянуть ему оливковую ветвь (то есть собственную руку), но он опять меня проигнорировал. Он оскалил свою пасть, выставив напоказ блестящие острые клыки, тем самым демонстрируя все, что думает обо мне…

Привыкнуть к укусам своих пациентов невозможно. Конечно, когда животное проявляет неприязнь, я не воспринимаю это на личном уровне. Но когда я только начинал работать ветеринаром, мне приходилось нелегко. Я всегда любил животных всей душой, но как только стал «ветеринаром», далеко не все они начали отвечать мне взаимностью.

К счастью, по-настоящему никто из пациентов меня не кусал. Только в этом году меня слегка прикусили. Вообще-то это было нечто среднее между толчком головой и укусом. Моим пациентом оказался крупный веймаранер из приюта. В принципе, я сам во всем виноват и собака лишь прикусила мою переносицу, предупреждая о своем недовольстве, – надо сказать, что мне в такой ситуации еще повезло. Словом, я никогда не стремился быть укушенным.

Я заметил хозяйке, что Стив меня предупреждает, но та продолжала тараторить о предстоящем отпуске на Кипре. Перебив ее во второй раз, я повторил, что Стив явно намеревается меня укусить. Хозяйка обиделась.

– О, мой Стиви не такой! Он всех любит! – возмутилась она, прижимая любимца к груди.

– Ну хорошо, – кивнул я, решив рискнуть еще раз.

На сей раз моя рука скользнула по столу, чтобы потрепать его по заду, но не успел я коснуться собаки, как Стив развернулся так стремительно, что я еле успел спасти кончики пальцев. Челюсти Стива щелкнули, а потом он бросился на меня снова, чтобы поймать удаляющуюся руку. Хозяйка ахнула и объяснила своему драгоценному любимцу, что «все в порядке», а «этот злой человек вовсе не собирается тебя обижать».

ЗЛОЙ ЧЕЛОВЕК?! Я вообще ничего еще не сделал, а ее собака только что попыталась откусить мне руку! Я с раздражением наблюдал, как дама из своей элегантной сумочки достала лакомство для Стива, который благосклонно принял угощение, явно довольный собой. Я не специалист по психологии и поведению собак (в ветшколе не вдаются в такие подробности), но даже мне было ясно, что это не лучший способ дрессировки. Хозяйка дала понять Стиву, что человек за столом, который показался ему настолько страшным, что тот захотел его укусить, действительно ужасный. А проявление агрессии хозяйка поощрила вкусным лакомством.

Я справился с желанием разъяснить все это хозяйке, четко осознавая, что она все равно ко мне не прислушается. Лучше поговорить об этом позже, когда Стив будет на безопасном расстоянии от моих пальцев. Сейчас разумнее сменить тему и заняться Стивом на полу. Я попросил хозяйку спустить собаку на пол и набрал горсть лакомств, чтобы подманить Стива поближе, но безрезультатно. Он уселся за ногами мамочки и презрительно наблюдал, как этот идиот (я) сыплет лакомства на пол и старается подражать сладкому тону его хозяйки. Естественно, у меня ничего не вышло.

Настало время посоветовать хозяйке надеть Стиву намордник – это было не только необходимо, но еще и пошло бы на пользу и мне, и собаке. В таких ситуациях я предлагаю закончить консультацию, потому что подобный опыт только сильнее раздражает собаку, пока она не дошла до точки невозврата.

К счастью, в моей практике похожих собак встречалось немного, но я всегда стремился не доводить их до крайности.

Хозяйка хотела показать мне что-то на боку Стива, так что без намордника было не обойтись. Хотя дама только что видела, как внутренний волк ее щенка вышел наружу, идея намордника ей не понравилась и она спросила, не могу ли я попробовать еще раз. После всего произошедшего я вежливо отказался. Если дама желает, чтобы я не просто сидел рядом со Стивом на полу еще десять минут, пытаясь убедить его взять у меня лакомство, а хоть что-то сделал, то намордник необходим. Я повернулся и стал искать намордник, спиной чувствуя недовольство дамы.

Я описал хозяйке, как надеть Стиву намордник. Я всегда рекомендую сделать это хозяевам, особенно если собака к наморднику не привыкла. Когда это проделывает знакомый человек, которому собака доверяет, она меньше сопротивляется и ведет себя спокойнее. К сожалению, на сей раз хозяйка никак не могла взять в толк, как ей поступить, и предложила мне надеть намордник ее любимцу. Я неохотно согласился, попросил ее взгромоздить Стива на стол и попробовал натянуть намордник на нос собаки. Естественно, он вывернулся и опять выказал желание откусить мою руку, щелкая зубами. На сей раз я уже был готов и сумел удержать поводок, чтобы его зубы оказались подальше от меня. Я чувствовал, как Стив напрягается и замирает, готовый мгновенно отреагировать на любые мои посягательства, которые он заметит боковым зрением. Я прекратил свои попытки и решил оценить ситуацию.

В правой руке у меня был поводок Стива, в левой – намордник, который я старался держать подальше от его носа. Напряженные передние лапы собаки были направлены к хозяйке, задние – ко мне. Я посмотрел на хозяйку. Глаза ее наполнились слезами: она явно не привыкла видеть своего малыша в таком состоянии. Должен признаться, что даже на меня агрессия Стива в тот день произвела глубокое впечатление – он был весьма раздражен моим обществом и намеревался дать мне это понять. Очень неприятно видеть, как обычно спокойный и всем довольный малыш на твоих глазах превращается в дикого зверя, но при работе с животными всякое случается. К счастью, довольно редко.

«Что же пошло не так?» – стучало в моей голове, в то время как я пытался уверить хозяйку, что с собакой все в порядке, что я не сделал ему ничего плохого, а такое бывает, и в этом нет ничего необычного. Я продолжал убеждать владелицу, что щенок «вовсе не такой плохой, что это не ее вина», и тут произошло нечто удивительное. Стив начал успокаиваться и на глазах расслабился. Только что его тело было напряжено до предела, а теперь он стоял на столе, спокойно оглядываясь по сторонам. Может быть, до него дошло, что человек, который находится позади и держит поводок, вовсе не собирается причинить ему боль? Когда я, неожиданно почувствовав запах кала, отступил назад, Стив даже не зарычал. Я слегка ослабил поводок и опустил глаза. Этого зрелища я никогда не забуду. У меня даже слов нет, чтобы описать произошедшее.

Сначала я упустил момент, когда хозяйка заплакала, теперь же ухитрился так «умело» оттолкнуть Стива от себя, что весь мой халат и ботинки покрылись жидким калом. Я настолько зациклился на острых зубах собаки, что напрочь забыл об опасности, поджидавшей сзади. Приподняв Стива – он даже не стал сопротивляться, полагая, что его работа выполнена, – я осторожно опустил его на пол. Собака шустро отбежала в сторону.

Думаю, даже Стиву стало ясно, что в подобном состоянии я не представляю интереса в качестве игрушки для жевания и от меня лучше держаться подальше. Я сделал глубокий вдох – это была серьезная ошибка человека, сплошь покрытого собачьим калом. Я превратился в ходячий сортир, от меня исходил запах анальных желез. Мгновенно выскочив из кабинета, я кинулся в туалетную комнату. Вонючая жидкость насквозь пропитала одежду. Как только дверь в туалет за мной закрылась, я принялся срывать с себя все, что на мне было. Представьте себя на моем месте, когда эта зловонная слизь сквозь футболку касается вашего тела. К тому же снимать ее нужно через голову. Как только майка оказалась возле моего лица, меня вырвало. Я швырнул ее в раковину, потом стянул с себя штаны.

Естественно, в этот самый неподходящий момент в дверь заглянула медсестра. Думаю, зрелище потрясло ее до глубины души.

Однако в ветклинике обычно работают люди опытные и понимающие. Вместо того чтобы с криком броситься прочь, она принесла мне ведро воды, антисептик и полотенце. Через пять минут я уже натягивал на себя новую форму. Нужно было вернуться на место преступления. Выбегая из кабинета, я не обратил внимания на его вид – пол был забрызган вонючими каплями, упавшими с моего халата. Странно, но оказалось, что почти весь кал Стива попал исключительно на меня. Лишь на смотровом столе осталось небольшое пятно. Я принялся вытирать стол, когда хозяйка начала извиняться. Я прервал ее, сказав, что все в порядке, ничего страшного, но она перебила меня:

– Нет, нет, я не то хотела сказать… Вас не насторожил цвет его кала? Как бы бедняжка Стив не заболел!

Я сделал глоток кофе из кружки, и только устроившись в кресле, меня пронзило, не попала ли вонючая слизь и в кофе. Но тотчас отогнал от себя эту мысль, посмотрел на хозяйку, потом на Стива, потом снова на хозяйку.

– Честно говоря, меня смутил только мой внешний вид. Если у вашей собаки диарея, мы можем предложить лекарство. Но давайте посмотрим, как он будет вести себя дальше, – с невозмутимым лицом проговорил я.

Мы еще немного пообщались. До Стива я больше не дотрагивался. Мы решили, что они вернутся через несколько недель, когда Стив успокоится. А тогда будет видно, что можно сделать, главное – действовать медленно и осторожно. Я с трудом удержался, чтобы не напомнить хозяйке, что всего десять минут назад предлагал ей не торопиться со Стивом.

Вероятно, по моему лицу она поняла, что ей не стоит будить во мне зверя и просить посмотреть, что там у Стива на боку, поэтому она тактично промолчала. Довольная хозяйка, довольный пес, но несчастный ветеринар. Дама направилась к выходу. Думаю, Стив не ожидал, что его отпустят из этого страшного места без осмотра. Владелица попрощалась, вышла, а я с изумлением смотрел, как Стив задирает лапу и бессовестно писает прямо на дверь. Возможно, память меня подводит, но я уверен, что пес обернулся, подмигнул мне и весело потрусил прочь.

Через несколько недель я сидел в пабе со своим другом и коллегой. Как бы мы ни старались, но, встречаясь, неизбежно речь заходила о работе. Уверен, что точно так ведут себя все, независимо от профессии. В университете мы злились на тех, кто говорил исключительно о животных и ветеринарии, причем в самых неподходящих местах. Поверьте, я не преувеличиваю. Однажды я был в ночном клубе в центре Лондона. Мы танцевали с моей однокашницей. Посреди танца она наклонилась ко мне и спросила: «Какой самый симпатичный пациент был у тебя на этой неделе?» Господи боже!

В общем, я поделился этой историей с приятелем. Нелегко ему было скрыть свой смех (впрочем, он особо и не пытался).

– Подведем итог, – сказал он, отсмеявшись. – Собака тебя укусила, хозяйка расплакалась, тебя обкакали, а потом он еще написал на дверь?

– Именно так, – ответил я, испытывая странную гордость за собаку.

– Приятель, это кошмар четвертого уровня!

Мои друзья быстро подхватили это выражение. Уж очень точно оно описывало худшее, что может произойти с ветеринаром во время консультации. Вы бы назвали это эпичным провалом.

* * *

В профессии ветеринара я высоко ценю сплоченность команды. Я работаю с лучшими людьми на земле и полностью им доверяю, знаю, что они в случае необходимости придут мне на подмогу. Может быть, мне просто везло, но я всегда замечал, что ветеринаров и медсестер сплетает невидимая нить. Порой это перерастает в брачные узы. Интересно узнать официальную статистику браков между ветеринарами или ветеринарами и медсестрами: уверен, браков таких гораздо больше, чем вы думаете. Мои лучшие друзья – ветеринары. И моя лучшая подруга Роза тоже ветеринар. Мы подружились еще в университете, вместе готовились к экзаменам, эмоционально поддерживали друг друга в самые трудные моменты учебы и вместе вышли на работу в одну и ту же клинику. Я выбрал ночные дежурства и экстренную медицину, а Роза предпочла один из филиалов, где работает и по сей день.

Когда я сменил место работы, общение между нами не прекратилось. Мы часто встречаемся, чтобы поболтать за бокалом вина и посплетничать о моих прежних коллегах. Недавно за чашкой кофе я поинтересовался новой командой отделения экстренной медицины. Честно говоря, я не мог не сравнивать себя с теми, кто сегодня занят моим делом.

Мне хочется надеяться, что я хороший ветеринар, и было бы приятно, если бы мой прежний шеф предложил мне вернуться на старую работу. Когда я намекнул об этом Розе, она, не дослушав до конца, сразу же затараторила:

– Ой, тебе это точно понравится. – И рассказала следующую историю.

Однажды явившись на работу, она, как обычно, отправилась на утренний обход, чтобы принять пациентов от ночного дежурного ветеринара. Им оказалась миловидная девушка из Румынии. Она всего несколько дней работала в ночную смену, но вполне освоилась в больнице. Обход они начали с отделения для собак. Там девушка-ветеринар передала Розе пациента с геморрагическим гастроэнтеритом (очень тяжелое заболевание) и собаку, которую сбила машина. В отделении для кошек Розу ждали кот с диабетом, еще один после операции и третья пациентка, чей диагноз Роза припомнить не смогла. После обхода ветврачи, непринужденно беседуя, направились в приемную. И вдруг симпатичная румынка смущенно произнесла:

– Ой, я забыла еще об одном пациенте. Какой-то мужчина принес его прошлой ночью – думаю, животное сбила машина. Я никогда такого не видела, но… по-моему, это гигантский дикий хорек…

Я чуть не поперхнулся глотком кофе.

– ГИГАНТСКИЙ ДИКИЙ ХОРЕК?! И кто же это?

– Минуточку терпения, сейчас расскажу…

Розе в тот момент удалось скрыть удивление лучше, чем мне. Она просто улыбнулась и спросила, как же выглядит этот «гигантский дикий хорек».

Девушка торопливо разъяснила:

– Сначала он был слегка заторможенным, поэтому я ввела ему обезболивающее. Когда же он почувствовал себя лучше, то сразу стал агрессивным, поэтому мне пришлось надеть ему намордник. Впрочем, с ним все в порядке, но все же стоит сделать рентген.

Розе не терпелось увидеть это загадочное существо. Они поднялись в отделение экзотических животных. В различных вивариях и отапливаемых клетках содержались преимущественно пернатые и чешуйчатые пациенты. В центре помещения стояла клетка, накрытая большим одеялом. Румынка, потянув за угол, сдернула его с клетки, чтобы продемонстрировать коллеге «гигантского дикого хорька». Это оказался обычный барсук. Роза хохотала до слез. Судя по всему, в Румынии барсуки не водятся.

Я смеялся над этой историей минут пять. Мне всегда нравилось работать с Розой, мы помогали друг другу стать хорошими специалистами, и сейчас я по ней очень скучал. Между нами сложилась дружеская конкуренция, но мы отлично ладили.

Ветеринарная больница – это единая команда, что очень важно в экстренных ситуациях.

Однажды летним утром в больницу поступил срочный вызов. Звонила женщина, гулявшая со своей собакой в парке. Там она увидела выгульщицу с десятью собаками, и ее сразу что-то насторожило. Одна молодая собака залезла в пруд, и выгульщица с трудом вытащила ее оттуда. И вдруг собаки, словно оказавшись под каким-то непонятным воздействием, повели себя весьма странно. У всех началась рвота. Эта женщина помогла выгульщице погрузить собак в машину и сообщила нам, что та направляется в нашу больницу. Десять собак с рвотой – одновременно!

Случай беспрецедентный. В тот день в больнице дежурили семь ветеринаров, и это было очень кстати. Впрочем, десять собак с рвотой – тоже мне, большое дело! С этим легко справится один, ну, в крайнем случае два ветеринара. Ошибаетесь! Когда собаки прибыли, выгульщица уже была на грани истерики. В дороге несколько собак почувствовали себя хуже: стали терять сознание, а у некоторых даже начались судороги. Ситуация резко ухудшалась. Секретарша объявила по громкой связи:

– В приемной код красный! Все ветеринары в приемную! Повторяю: КОД КРАСНЫЙ!

Мы побросали все наши дела, перекусы, консультации, осмотры и сбежались в приемную. Несчастная выгульщица указала нам на машину, и мы кинулись доставать собак. У некоторых из них была сильная рвота, другие не держались на лапах. Мы перенесли их в кабинет осмотра и приступили к срочным действиям. Десять собак, семь ветеринаров и потрясающая команда медсестер. Я никогда еще не был частью подобной команды. Но хотелось бы, чтобы такая ситуация впредь не повторялась.

За несколько недель до этого происшествия у нас установилась поразительно теплая погода – не по сезону. Повышение температуры способствовало бурному росту водорослей. За сорок восемь часов один вид водорослей размножился со страшной силой. Это были сине-зеленые водоросли, которые чрезвычайно токсичны для собак.

Бедная выгульщица об этом не знала и повела питомцев к пруду, чтобы они могли поплавать и немного охладиться. Собаки с радостью кинулись в воду, принялись нырять и плавать – и тут-то все и произошло.

За несколько минут водоросли успели оказать свое токсическое действие. Симптомы отравления сине-зелеными водорослями – это рвота, диарея, потеря сознания, судороги, а в особо тяжелых случаях – смерть.

Мне доверили одну из наименее пострадавших собак. У пса была рвота и слабость, но он оставался в сознании, и отсутствовали признаки неврологических нарушений. Вместе с медсестрой мы ввели ему внутривенный катетер и поставили капельницу, чтобы стабилизировать состояние. Я огляделся вокруг. В палате царила деловая суета. Ветеринары и медсестры старались спасти животных – но их было так много, что у нас даже столов на всех не хватило. Внезапно я услышал крик одной из своих коллег. Я не расслышал, что именно она кричит, но по выражению ее лица понял, что дело плохо. С моей собакой все было нормально, поэтому я бросился на помощь коллеге. Ее пациент отключился, и она начала массаж сердца, пытаясь его реанимировать. Я увидел на ее столе молодого золотистого ретривера. Мы десять минут старались привести его в сознание, по очереди выполняя закрытый массаж сердца.

Когда это показывают в сериалах, герои действуют слишком осторожно. Первый раз мне пришлось делать закрытый массаж сердца крупному лабрадору, и мой коллега-ветеринар, с которым я работал, дал мне совет: «Не нежничай! Лучше ребра сломать, чем дать собаке умереть». Это может показаться жестоким, но ветеринар был прав: реанимация – тяжелая работа, поэтому мы с моей коллегой по очереди сменяли друг друга. Когда пес подал признаки жизни, я огляделся вокруг.

Я был так занят нашим пациентом, что все остальное отступило на задний план. Теперь же я увидел, что еще четыре ветеринара занимаются реанимацией. Пять собак умирали у нас на руках – это был настоящий кошмар. В такие моменты время останавливается. Ты целиком сосредоточиваешься на спасении жизни своего пациента и думаешь только о том, что нужно делать. Уникальная ситуация крепко сплотила нашу команду. Ветеринары и медсестры работали как единое целое. Мы изо всех сил старались спасти жизни десяти собак. Несмотря на все наши усилия, три собаки умерли. Семь выжили.

Если бы не сплоченность ветеринаров и медсестер, в тот день было бы потеряно больше пациентов. Работа в больнице может быть интенсивной и очень тяжелой, но в такие дни осознаешь свою причастность к чему-то важному. Все ветеринары страны профессионально выполняют свою работу, но не во всех больницах могут справиться с подобными чрезвычайными ситуациями, когда одновременно поступает так много животных. Ветеринары должны поддерживать друг друга. Напряженные эмоциональные ситуации способны полностью лишить человека сил. Они требуют от людей очень многого. В тот день наша команда выложилась по полной. Окончательно мы пришли в себя лишь через несколько недель. Нам было нелегко, но мы добились хороших результатов: семь собак вернулись к своим хозяевам. Вряд ли от нас можно было ожидать большего.

9. Когда уже перебор

Полагаю, вас не удивит, что у ветеринаров немало проблем с психическим здоровьем, и это начали осознавать лишь в последнее время. Установлено, что каждый год с нарушениями психического здоровья сталкивается примерно каждый четвертый, но недавно выяснилось, что у ветеринаров этот показатель гораздо выше[3].

Статистика потрясает: ветеринары совершают самоубийства в четыре раза чаще, чем представители других профессий, и вдвое чаще, чем врачи и дантисты. Наша профессия постоянно занимает первые места в списке наиболее рискованных в плане самоубийства занятий. Благотворительная организация Vetlife сообщает о растущем психологическом напряжении в ветеринарии в сравнении с другими профессиями. Ветеринары страдают повышенной тревожностью, у них появляются симптомы депрессии, мысли о самоубийстве – отсюда и высокий риск суицида. В последние годы, когда устрашающая статистика стала достоянием общественности, специалисты заговорили о кризисе психического здоровья в ветеринарной среде. Открылись специальные организации, главная задача которых – поддержка тех, кто столкнулся с подобными проблемами.

Все, что связано с психическим здоровьем, долгое время считалось табу.

За последние годы я не раз пытался обсудить сложности своей работы со всеми, кто готов был откликнуться. Поначалу многие стеснялись делиться своими проблемами, но как только я заговаривал о собственном опыте и о том, с чем мне приходится бороться, мои собеседники оттаивали и раскрывались.

Почти у всех ветеринаров, с которыми я общался, были собственные истории переживаний негативных эмоций, возникающих практически постоянно.

Я всегда был человеком открытым: мне тяжело скрывать свои чувства. Как бы я ни пытался (а я пытался, уж поверьте), скрыть эмоции мне не удавалось – они всегда выходили наружу, будь то злость или печаль. Проблемы возникали у меня еще в университете. Один год стал особенно тяжелым – я покатился по наклонной, и ситуация зашла так далеко, что мне пришлось взять академический отпуск. Я не исключаю, что у всех в университете были свои сложности, но мне переход из школы в университет дался нелегко. Я привык жить в зоне комфорта – в семье, в провинциальном Котсволдсе. Поступив в университет, я оказался в гуще лондонской жизни, которая кардинально изменила мое бытие, и справиться с этим было нелегко. И несмотря на трудности, я всегда твердо верил, что смогу все преодолеть и получить профессию. Время показало, что я был прав. Я по-настоящему не понимал, что такое депрессия. Мне очень повезло с семьей, друзьями и работой. И я не чувствовал, что скатываюсь в депрессию. Так продолжалось до 2017 года, когда мое хрупкое, перегруженное стрессами «я» оказалось на краю бездны. И выбраться, не попросив помощи, мне не удалось.

Вот как все было.

* * *

Выходные прошли как обычно: самолечение с помощью алкоголя в каком-то безымянном грязном лондонском баре, а потом воскресенье в постели с безумным количеством кофе и курицей-гриль. Я уже привык так бездарно проводить выходные, совершенно не думая о себе. В понедельник я вышел на работу. Моим первым пациентом стал кот, старый и худой, за которым в выходные наблюдал мой коллега (я же в это время напивался до бесчувствия). Состояние его не внушало оптимизма, тем не менее это был самый дружелюбный из всех котов, с которыми я сталкивался. Его привезла симпатичная улыбчивая семейная пара по фамилии Ким. Кот появился в их саду несколько месяцев назад и прямо на глазах начал быстро худеть. Они забеспокоились, что кот заболел, и решили его поддержать, оставляя ему дополнительную еду в саду, которую тот поедал с большим аппетитом. Сочувствуя бедняге, супружеская пара привезла его в клинику на осмотр, чтобы удостовериться, нет ли у него хозяина и здоров ли он. Мой коллега просканировал кота, но микрочипа у него не нашли. Кимы размещали объявления во всех соцсетях, искали сообщения о пропавших котах в Facebook и Twitter. Но все оказалось бесполезно. Похоже, кот был беспризорником.

Мой коллега поговорил с Кимами, и хотя те не собирались заводить кота, все же отважились взять его себе и обеспечить ему счастливую жизнь. Мое сердце ликует от радости, когда такое случается, и я начинаю верить в доброту человечества. Эти люди спокойно могли подкинуть кота в коробке под двери любого ветеринара или приюта и забыть о нем, но в их душе жили добрые намерения, и они не смогли отказать ему в помощи и сделали его членом своей семьи.

Мне предстояло разобраться с его здоровьем. Кот явно был возрастной, хотя, возможно, он просто выглядел старше, чем на самом деле. Он худел, что внушало тревогу. В последнее время кот отказывался даже от своего любимого «вискаса», а от других лакомств вообще нос воротил. Неудивительно, что он быстро терял в весе. Мой коллега описал результаты обследований в выходные – ничего особенного, но подобное состояние могло указывать на ряд проблем. Коту дали препараты для улучшения аппетита и отправили домой. Теперь мне предстояло поговорить с потенциальными владельцами, готовы ли они взять кота себе и оплатить обследование и лечение. Коллега перечислил предстоящие расходы (со значительной скидкой, учитывая обстоятельства) и записал хозяев на консультацию, когда они примут окончательное решение.

* * *

Супруги пришли ко мне с этим котом утром в понедельник. Кот сидел в красивой переноске.

Хозяева с гордостью сообщили, что готовы принять Аслана в семью. Я понял, что они желают ему только добра.

– Вы потрясающие люди! А какое хорошее имя вы ему выбрали – я всегда любил Льюиса!

Я был просто счастлив и сразу же расположился к ним. Аслану повезло: в них было нечто такое, перед чем невозможно устоять. Поговорив с Кимами, я узнал, что у них нет детей и поэтому они сочли своим долгом помочь несчастному коту, раз уж он их выбрал. Тем более что супружеской паре предстояло выйти на пенсию и пушистый друг мог скрасить их время. Какая чудесная, добрая сказка!

Нам нужно было сделать Аслану анализы крови, поскольку, как бы счастливы ни были его новые хозяева, у него явно проблемы со здоровьем. В выходные он почти ничего не ел и в понедельник стал выглядеть совсем больным и апатичным. Блеск в глазах исчез. Я осмотрел кота, а Кимы замерли в ожидании вердикта. Пахло от Аслана неважно – он явно не соответствовал своему царственному имени. Худоба и слегка запавшие глаза делали его глубоким стариком, примерно моим ровесником, что по кошачьим меркам соответствует 200 годам. Во время обследования кот жалобно мяукал, широко раскрывая рот. Я понял, что запах исходит именно оттуда. Дыхание было зловонным, словно из задницы Сатаны, как сказала бы моя мама.

Если бы в кабинете стояли цветы, они сразу же поникли бы. Зубы Аслана были в ужасном состоянии – вероятно, поэтому он не мог есть. Я предупредил хозяев, что после анализов крови нужно лечить зубы кота под общим наркозом. В качестве жеста доброй воли я предложил им 50-процентную скидку. Подобные ситуации всегда непросты: несколько дней назад у супругов не было домашних животных – и никакой финансовой ответственности, но теперь в их жизни появился этот «малыш», и им предстояло выложить приличную сумму за необходимую стоматологическую помощь. Кимы поблагодарили меня за скидку, но я счел своим долгом еще раз напомнить им, что мы можем поискать Аслану место в приюте, где займутся его лечением. Супруги отказались, объяснив, что кот пришел к ним не просто так и они обязаны помочь ему. Господи, какие же хорошие люди!

Аслан провел этот день со мной. Анализы крови оказались в норме – лишь небольшое обезвоживание. Это была отличная новость. Затем мы занялись помойной ямой, которую кот считал своим ртом. Запахи редко вызывают у меня реакцию, но на сей раз даже я надел перчатки и маску. Мне еще не доводилось видеть живых существ, которые воняли бы, как разложившийся труп.

– Я вскрывал трупы, которые пахли лучше, чем ты, приятель, – сказал я коту, погружая его в наркоз.

Кот быстро заснул, я ввел ему в горло трубку, стараясь держаться подальше от его пасти. Судя по запаху, я предполагал, что во рту Аслана творится что-то ужасное, но никак не ожидал того, что увижу.

Я начал удалять зубы один за другим – не выдергивать, а просто вынимать пальцами.

Стоматология – не самая любимая моя дисциплина. Если вы спросите ветеринаров и медсестер, с которыми я работал, о самой нелюбимой мною сфере ветеринарии, они мгновенно и безошибочно назовут стоматологию. Среди ветеринаров есть настоящие фанаты стоматологии. Это очень деликатная и тонкая работа. Когда я делал стоматологические операции, то ругательства так и сыпались с моего языка. Мне это давалось очень тяжело. Я никогда не понимал, почему некоторые зубы держатся у животного буквально мертвой хваткой. Теперь вам ясно, в каком плохом состоянии были зубы Аслана, если я сумел за пятнадцать минут безо всяких инструментов удалить ДВАДЦАТЬ зубов. Невероятно! Неудивительно, что бедняга ничего не ел, – да и как он мог есть? Единственным плюсом подобного плачевного состояния было то, что я безболезненно избавил его от гнилых зубов. Операция прошла успешно, обезболивающие препараты были под рукой. Кот легко отошел от анестезии, и мы начали курс антибиотиков.

Кот оказался просто замечательным. Я сидел рядом с ним, пока он приходил в себя. Он довольно быстро поднялся и ткнулся лбом мне в руку, требуя ласки и любви. Должен признаться, что, предлагая ему корм, не ожидал, что он соблазнится, – ведь кот должен был испытывать большой дискомфорт.

Но я глазам своим не поверил, когда кот опрометью кинулся к миске с кормом, чуть не выбив ее из моих рук! В такие моменты я понимаю, что действительно меняю жизнь животных к лучшему. Еще утром кот не мог есть из-за мучительной зубной боли, а теперь он вылизывал вторую миску с мясным кормом. Я позвонил Кимам и сообщил им хорошие новости. Как же я люблю такие моменты! Вечером Аслана отправили к его счастливым новым хозяевам. Понедельник выдался удачным. Домой я возвращался с улыбкой на лице, напрочь позабыв о своем воскресном похмелье.

* * *

Вторник был относительно спокойным. Все утро, консультируя других животных, я вспоминал о счастливой судьбе Аслана. Звездой дня стала дама со щенком золотистого ретривера. Дама весьма привлекательна, а щенок – просто восхитителен, так что я был очарован с первого взгляда. Я всегда стремлюсь создать новым клиентам и их животным во время первого визита комфортную обстановку: предлагаю им чай и кофе, а животным – лакомства. Главное, чтобы им захотелось вернуться, а не бежать сломя голову подальше от ветврача. Ветеринары часто недооценивают степень стресса, с каким связан визит в клинику.

Я сорок минут ворковал над щенком, задавая хозяйке стандартные вопросы: что он ест, где его купили…

Хозяйка показалась приветливой, но мне сразу же стало ясно, что раньше животные в ее доме не водились и, решив завести собаку, она особо не обременяла себя сбором информации. Я терпеливо давал ей разные советы по уходу и воспитанию собак, даже предложил кое-что записать.

Но меня ожидал неприятный сюрприз: дама наотрез отказалась делать щенку прививки: «Я не хочу его прививать».

Я попытался объяснить преимущество вакцинации, но она стояла на своем.

– Этого совсем не нужно, – недовольно твердила она. – Он ни разу не проявил ни малейших признаков агрессии.

Может быть, я что-то упустил? Почему она вдруг заговорила о характере собаки?

– Извините, не понимаю вас… Какое отношение имеет поведение собаки к прививкам? – спросил я, пытаясь скрыть раздражение.

– Подруга рассказывала мне о прививках от агрессии, и я не считаю это необходимым. Вы делаете такие прививки всем собакам?

Наверное, на лице моем отразилось невероятное изумление. Я был в растерянности, не улавливая смысла ее слов. Не дожидаясь моего ответа, дама продолжала:

– Я не считаю, что мой щенок агрессивен. Зачем же ему успокаивающая прививка?

Я расхохотался. Конечно, нужно было вести себя сдержаннее, но я не мог совладать с собой. Дама с недоумением посмотрела на меня – она явно не ожидала такой реакции. Мне удалось ее удивить.

– Значит, кто-то из подруг сказал вам, что щенку будут делать прививку от агрессии? – переспросил я, предлагая даме удобный выход из глупой ситуации.

– А разве нет? – вопросом на вопрос ответила она.

Я улыбнулся и объяснил, что речь идет не о проблемах с поведением, а о серьезном вирусном заболевании собак. (Игра слов: distemper – это одновременно и дурное поведение, и чумка.) Хотелось бы думать, что подруга плохо ей объяснила, но я до сих пор не уверен, что это была просто невинная ошибка. От прививок мы перешли к весу собаки. Я попытался донести до нее, что песик худой, потому что маленький, но она перебила меня, заявив, что ее беспокоит его вес – когда она его забирала, он показался ей истощенным. Я не стал ее переубеждать.

Вторая половина дня состояла из рутинной операции, звонков клиентам, ответов на электронные письма и реорганизации аптеки. После обеда меня ожидал новый клиент. Я никогда его прежде не видел и с улыбкой пригласил джентльмена войти. Когда он ввалился в кабинет, я представился. Реакция оказалась не самой приветливой, но я невозмутимо достал кота из переноски.

– У него проблемы с кожей, – сквозь зубы процедил мужчина.

Иногда вытянуть из клиента информацию бывает сложнее, чем выжать каплю воды из камня. Осмотр меня озадачил. На первый взгляд кот выглядел нормально, но, развернув его, я ахнул: задняя часть была совершенно лысая. Он походил на сфинкса, но явно им не был – нормальный короткошерстный кот, у которого почему-то почти не осталось шерсти на задней части тела. Его, безусловно, мучил зуд, так как он дергался от каждого моего прикосновения.

Я повернул его поудобнее, чтобы разобраться, в чем дело. Похоже, зуд был таким невыносимым, что кот сам выдрал собственную шерсть и продолжал расчесывать себя до крови.

Никогда не забуду своего университетского профессора дерматологии, истинного шотландца с сильнейшим акцентом. Он читал нам лекции, а потом я попал к нему на практику по дерматологии, на которой у меня был почти такой же случай – кот с сильным облысением. Я провел дифференциальную диагностику и предположил несколько серьезных заболеваний, в том числе пузырчатку и кожную лимфому. Когда я все это изложил профессору, тот повернулся ко мне и сказал:

– Запомните, Рори, кошки удивительно склонны к самоистязанию. Они порой выглядят гораздо хуже, чем чувствуют себя.

В отношении кожных болезней профессор наверняка был прав. Изучая лысеющего кота на своем смотровом столе, я буквально слышал шотландский рык профессора. Как я узнал от хозяина, коту уже лет пятнадцать. Он подобрал его два года назад, и кожа кота была в таком плохом состоянии уже около года – хозяин не мог (или не хотел) вспомнить точно. В таких случаях сложно сохранить спокойствие – ведь ветеринар должен быть на страже здоровья животных. Но в той же ситуации весьма легко сделать скоропалительные выводы, и не стоит сразу же осуждать хозяев.

И все-таки мне было трудно представить себе, что этот мужчина продолжительное время спокойно наблюдал, как его кот буквально поедает себя, и ничего для него не сделал. Нет, он, конечно, купил средство от блох в местном супермаркете и обработал кота. Но хозяин не был уверен, что это помогло. Я осторожно заметил, что это совсем не подействовало, учитывая, что кот довел себя до ужасного состояния. Я расчесал оставшуюся у него шерсть и, как и ожидал, увидел блошиную грязь.

Блошиная грязь похожа на молотый черный перец – она остается на расческе. Если поместить ее в воду, то видно, что это отходы жизнедеятельности блох. Это очень простой и доступный способ распознавания. Блохи питаются кровью, и когда черная грязь попадает в воду, то она окрашивается в красный цвет.

Я продемонстрировал это владельцу кота, объяснив, что все дело в блохах, и предложил план лечения. Но тут хозяин заявил:

– Это точно не блохи, потому что я кота лечил. Я читал в Интернете и думаю, у кота рак кожи, поэтому считаю, что его нужно усыпить.

Он произнес это совершенно спокойно. Его определенно раздражало, что я не пришел к неоспоримому выводу. Во время консультации хозяин не проявлял никакого интереса к происходящему и отделывался односложными ответами. Но тут в нем что-то сработало, словно выключатель. Он неожиданно вскочил и вспомнил, что хотел сказать. Я был поражен. Поначалу мне показалось, что он шутит. Кот явно страдал от блох, но даже если это и не так, они точно послужили причиной его проблем. И избавить кота от них очень легко.

– Я не думаю, что это что-то более серьезное, чем блохи, – начал я, пытаясь убедить хозяина в очевидном. – Симптомы рака совсем другие.

Мужчина посмотрел на меня и ответил:

– Дорогое лечение я не могу себе позволить и считаю, что мы должны его усыпить.

Переубедить меня ему не удалось. Мне казалось, что все дело в чем-то другом. Что-то, безусловно, не складывалось. Я пятнадцать минут уговаривал хозяина позволить мне полечить кота от блох. Но он твердил одно и то же:

– Вы гарантируете, что это всего лишь блохи, а не что-то посерьезнее?

Конечно, я не мог. Клиенты любят задавать провокационные вопросы: «Что бы вы сделали на моем месте?», «А если бы это был ваш кот?». Обычно я стараюсь уклониться и на такие вопросы отвечаю другим вопросом или просто игнорирую их и продолжаю стоять на своем. К сожалению, в данном случае это мне не помогло. Я использовал все доводы, какие только были в моем арсенале. Я упрашивал, умолял, предлагал скидку, которая привела бы моего шефа в ярость. Хозяин твердо стоял на своем. Он заявлял, что усыпить кота гуманно и благородно, с чем я никак не мог согласиться. Лишить животное жизни – это выше моих сил.

«Последняя попытка», – я решил пойти ва-банк.

– Не хотите ли вы отдать вашего кота мне, чтобы я попробовал полечить его самостоятельно?

Я объяснил хозяину, что после этого он потеряет все права на кота, а расходы за лечение и поиск нового дома для животного лягут на мои плечи. Хозяин тупо уставился на меня.

Мне даже показалось, что он хочет меня ударить. Взглянув ему прямо в глаза, я добавил:

– Ну пожалуйста…

– Хорошо, – согласился он. – Но я бы предпочел его усыпить…

Я резко оборвал его:

– Спасибо большое!

Не теряя ни минуты, я распечатал на принтере документ, снимающий с хозяина всю ответственность, юридическую и финансовую, и буквально впихнул ему шариковую ручку. Мне так хотелось, чтобы он побыстрее подписал бумаги и не успел передумать. Сердце у меня замерло. Наконец он поставил свою подпись.

– Это не блохи, – тихо промолвил он и посмотрел на меня, словно ожидая, что теперь, когда все кончено, я обязательно с ним соглашусь.

Выдержав паузу, я добавил, что он может звонить, если ему что-то понадобится. Мужчина покинул кабинет, даже не оглянувшись. Я взял кота на руки, отнес в самую большую клетку и приготовил для него лоток и миску с кормом, в которую добавил глистогонное средство и жевательные таблетки от блох. Когда я принес еду, он чуть не откусил мне руку. Кот проглотил все в мгновение ока. Я наблюдал, как он осваивается на новом месте, обнюхивает все уголки, каждые несколько секунд останавливаясь, чтобы почесаться и избавиться от мучительного зуда.

Этого кота я назвал Скрэтчи (Почесун).

* * *

Среда. Стоило мне переступить порог больницы, как я сразу почувствовал что-то неладное. У дверей операционной меня ждал мистер Ким, хозяин Аслана.

Мы начинали работать с восьми утра, у меня в запасе было еще 15 минут. Я встревоженно кинулся к нему. Что с Асланом? После операции возникли какие-то проблемы? У него аллергия на лекарства? Есть последствия после наркоза?

– Не знаю, что делать, Рори, – выдавил из себя мистер Ким.

С Асланом было все в порядке: после операции он ожил и несколько дней ел не переставая. Проблема в том, что вчера вырисовался на горизонте прежний хозяин Аслана и потребовал вернуть своего кота. Он откликнулся на одно из объявлений, какие Кимы размещали в Facebook месяц назад. Я пригласил мистера Кима в кабинет и предложил ему чай. Первая консультация назначена на 8.20, так что времени для разговора у нас было достаточно.

– Дело в том, – сказал мистер Ким, – что мы потратили на лечение Аслана около 500 фунтов, да и моя жена очень к нему привязалась. Я считаю, что это несправедливо, мы не готовы отдать кота.

Я, естественно, расстроился. Я вообще против конфронтации, но в этой ситуации простого решения не предвиделось. Мы все обсудили и пришли к следующему заключению: прежний хозяин Аслана обязан возместить финансовые расходы на лечение кота и проделанную в понедельник операцию.

В конце концов, это был его кот, и, если он выразил желание его вернуть, финансовое возмещение – это самое малое, что он должен сделать. Думаю, что, прощаясь в то утро, мы оба понимали, что я видел Аслана и его хозяев не в последний раз.

В 11.15 мои консультации закончились. И тут во входную дверь клиники кто-то позвонил.

После разговора с мистером Кимом меня меньше всего порадовала бы встреча с прежним хозяином Аслана. Мне хотелось, чтобы недоразумение рассеялось и Аслан зажил спокойно и счастливо. Я же говорил, что терпеть не могу конфликтов, верно? Консультаций утром у меня больше не было, и я отправился в приемную, притворившись, что хочу выпить кофе. У стойки регистрации стоял крупный, жилистый мужчина в белой футболке и джинсах, забрызганных краской. Явно строитель или любитель все делать своими руками. Я подошел к кофейному столику и включил чайник, прислушиваясь к разговору мужчины с секретаршей. Но при моем появлении он умолк.

– Эй, приятель, ты же ветеринар? – обратился мужчина ко мне, презрительно выплевывая слова.

– Да. Чем могу помочь? – спокойно ответил я, надеясь, что это не тот человек, о котором я думал.

Повернувшись к нему, я сообразил, что это именно он – прежний хозяин Аслана. Утром мистер Ким подробно мне его описал.

– Ты должен мне пять сотен, приятель, – вызывающе произнес он.

– Что я вам должен? – переспросил я, делая вид, что ничего не понимаю. – Извините, о чем вы говорите?

– Ты лечил моего кота в понедельник, сделал кучу дорогих анализов и всякого такого, обул парня, который его принес, на пять сотен. А теперь он хочет, чтобы я возместил ему эти деньги, потому что это мой кот. Так что ты должен мне пять сотен.

С этими словами он подошел ко мне, и меня охватил страх. Мужчина явно был агрессивно настроен.

Он сжал кулаки, словно готовясь отлупить меня прямо здесь. Я уже говорил, что не люблю скандалов, а урезонить такого типа мне вряд ли удалось бы.

– Успокойтесь, пожалуйста. Я догадываюсь, о каком коте идет речь. Супруги, которые его принесли, сказали, что он уже несколько месяцев бродит в их саду. Когда я его увидел, кот был в плохом состоянии. Уверяю вас, я сделал только самое необходимое, и не более.

Мужчине это не понравилось, и он приблизился ко мне вплотную.

– Не морочь мне голову. Все вы, ветеринары, одинаковы – вам лишь бы вытянуть из людей деньги за ненужные процедуры. Я думал, что вы любите животных, а вам лишь бы заставить их хозяев платить за ваши новые машины.

Он повысил голос, и я инстинктивно отступил назад. Поставив чашку с кофе на стол, я развернулся лицом к незваному гостю. Я чувствовал, что закипаю от гнева и ярости. Конечно, меня и раньше укоряли в том, что наши услуги слишком дороги, – такая ситуация знакома каждому ветеринару. Но обвинение в выдумывании несуществующих болезней и назначении ненужных процедур! Ничего подобного в моей жизни еще не бывало. Мне угрожали, а я не знал, как поступить. Я сделал глубокий вдох и посмотрел прямо в глаза мужчине. Начав говорить, я не представлял, чем все закончится, но был готов к тому, что за мои слова он может врезать мне.

– Во-первых, если вы хотите вести разговор в таком тоне, то, боюсь, вам придется покинуть помещение. Я не позволю вам так говорить со мной или с кем-то из персонала.

Мужчина попытался меня перебить, но я поднял руку и продолжал:

– Во-вторых, могу заверить вас, что работаю не ради денег. Я не выжимаю из людей деньги, придумывая несуществующие болезни их животным. Ни один из известных мне ветеринаров не выбрал эту профессию ради денег – ветеринары просто не зарабатывают столько, чтобы им можно было позавидовать. Я люблю животных и хочу помогать им по мере моих сил. Но, к сожалению, это бизнес, а не благотворительная организация, поэтому мы вынуждены брать плату за оказываемые услуги. Мы никогда не завышаем цены и не назначаем лишних процедур, чтобы увеличить сумму счета. Мы часто предоставляем скидки и стараемся максимально сократить расходы. В вашем случае могу сказать, что вы оказались в плохом положении…

Я перевел дух и заговорил снова:

– Ваш кот несколько месяцев «гостил» в саду супружеской пары. Эти люди и принесли мне кота в понедельник. Он сильно похудел и казался больным. Они больше не могли смотреть на его страдания, поэтому стали его подкармливать и разместили объявления и фотографии в соцсетях. Вы либо этого не видели, либо не захотели откликнуться. Их беспокойство настолько возросло, что они были вынуждены обратиться к нам. У кота, к вашему сведению, испорчены почти все зубы. Требовалась срочная операция, чтобы избавить его от мучительной боли. После этого он снова смог есть, а до того походил на ходячий скелет. Естественно, мы проверили нашу базу потерянных животных. Кстати, вы заявляли о пропаже кота?

Мой вопрос застал мужчину врасплох. Ответа не последовало, после чего я продолжил свой монолог:

– Мы проверили кота на наличие микрочипа – его не оказалось. Мы объяснили супругам Ким, что последнее слово за ними: либо они оставляют кота в клинике и мы обращаемся в общество по предотвращению жестокого обращения с животными, либо могут забрать кота себе, что они и сделали. В понедельник я произвел забор крови, предпринял меры против обезвоживания и избавил кота от больных зубов – эта проблема накапливалась годами. Она возникла не неделю назад. Мои действия адекватны ситуации. Теперь ваш кот не страдает от боли и вполне доволен жизнью. Так что, сэр, я был бы благодарен, если бы вы прекратили обвинять меня в вымогательстве денег у владельцев животных. А теперь вам нужно прийти к соглашению с новыми хозяевами кота: либо вы возмещаете им расходы за лечение, без которого кот сильно страдал бы, либо позволяете им оставить вашего кота у себя. Уверен, что у них ему будет хорошо.

Я замолчал и перевел дыхание. Только сейчас я понял, как отчаянно жестикулировал во время этого разговора. Приятели всегда высмеивали мою привычку размахивать руками, когда я вхожу в раж и начинаю говорить о чем-то важном, пытаясь доказать свою точку зрения. Я был взвинчен и не контролировал себя. Но мне не хотелось показаться собеседнику агрессивным – я опасался за судьбу собственного носа. Поэтому я осторожно опустил руки и стал ждать ответа. Меня трясло. Я действительно не знал, чем все это закончится.

Раздражение, накапливавшееся во мне месяцами, а может быть и годами, наконец-то выплеснулось наружу.

Мужчина вытаращился на меня как на сумасшедшего. Секретарша приподнялась со своего кресла в полном недоумении. Впрочем, в ее взгляде я заметил и гордость. В такие моменты время останавливается: секунды превращаются в минуты. Мне стало казаться, что мужчина вот-вот набросится на меня. Но с тем же успехом он мог и ретироваться после моего страстного монолога. И он отступил, заявив, что будет жаловаться моему начальству. Он потребовал, чтобы шеф связался с ним – схватил ручку и нацарапал свое имя и номер телефона. Я стоял как выжатый лимон. Мужчина протянул мне листок бумаги с телефоном и направился к дверям. Как только он удалился, я почувствовал, что «бомбардировка» адреналином закончена, и меня накрыла волна тошноты. Я был смущен и зол одновременно. Я не находил объяснения своему состоянию: я дал отпор наглецу – и мне следовало бы ощутить прилив сил и гордиться собой.

Весь день мне не удавалось избавиться от неловкости положения. События дня пробудили воспоминания о школе. Таких чувств я не испытывал уже больше десяти лет. Я хотел, чтобы день побыстрее закончился, но он тянулся бесконечно. Даже пара моих любимых собак, которых привели на процедуры, не могли меня взбодрить и вывести из подавленного состояния. Собаки чуть не сбили меня с ног от восторга, прыгали и лизали мне лицо, но я этого не замечал.

Наконец день подошел к концу. Я сел в машину, чтобы ехать домой, и задумался об Аслане, этом классном коте, о Кимах, этих прекрасных людях, в доме которых появился питомец, принесший им столько радости. Меня с самого начала не покидала уверенность, что Аслан нашел свой дом, но внезапно появился его хозяин. Я буквально возненавидел того человека, который сегодня приходил в клинику. Я испытывал неприязнь к нему за то потрясение, что пережил, за то, что заставил меня усомниться в себе и ощутить себя без вины виноватым. И все это из-за агрессивного болвана, который угрожал мне и поставил под сомнение мою компетентность и профессионализм.

Я просидел в машине минут десять. Слезы непроизвольно текли по моим щекам и капали с подбородка. Я чувствовал себя разбитым и пристыженным – но без всякой причины. Потом, взяв себя в руки, я завел машину и поехал домой. Вернувшись в восемь вечера, сразу же лег спать. Ужинать не стал: не было аппетита. Я заснул, терзаясь сомнениями, правильный ли путь я выбрал. А может, все это было ошибкой?

* * *

Четверг был моим выходным днем. Я проснулся рано утром и долго лежал в постели, пытаясь понять, что произошло накануне. Я до сих пор во всем сомневался и был в замешательстве.

Мне и раньше говорили, что профессия ветеринара не для меня, – может, они были правы? В университете я завалил несколько экзаменов. Во второй раз я их сдал и думал, что все уже позади. Но сегодня сомнения вернулись с новой силой. Неужели моя неудача на тех экзаменах была каким-то божественным знаком, говорящим, что я не создан быть ветеринаром? Мысленно вернулся к понедельнику: я потратил весь день на кота, чтобы он выздоровел. И мои усилия оправдались сполна. Я предоставил Кимам серьезную скидку на лечение – потом от шефа получил письмо, в котором подчеркивалось, что я перешел все границы. У меня первоклассный шеф, позволяет мне самому принимать решения в подобных ситуациях. Когда я не перегибаю палку, мирится с моими причудами. Но размер этой скидки выведет из себя кого угодно. Пытаясь помочь коту и его новым хозяевам, я создал для себя проблемы на работе. Но я это переживу. Мне не нужна медаль или премия. Я знал, как много этот кот значит для Кимов, и они были мне очень признательны. Но терпеть угрозы и оскорбления от агрессивного нахала? Ни за что. Это просто несправедливо. Но теперь страдают и Кимы, и мой шеф, а Аслан может снова оказаться у прежнего хозяина, которому нет до него никакого дела. Я продолжал есть себя поедом, терзался в догадках, в чем моя ошибка. Я и раньше сомневался в себе, но не так сильно, как сейчас.

В таких ситуациях мне нужно выговориться. Мама всегда говорит: «Когда я получаю от тебя весточку, знаю, что с тобой все хорошо. А вот когда не звонишь, мне понятно, что у тебя что-то стряслось». И она права. Когда у меня все хорошо, я спешу поделиться новостями, особенно с родителями. Я обо всем им рассказываю. Они – моя надежда и опора. Как уже упоминал, у меня всегда были отличные коллеги и много друзей среди ветеринаров и медсестер.

Сейчас это легко говорить, но мне нужна была чья-то помощь. Кто лучше всего поймет мои чувства в такой момент, как не коллеги? Эмоциональная и психологическая нагрузка на ветеринаров совершенно уникальна, и разделить ее могут только они.

Но я ни к кому не обратился. Просто сидел и жалел себя, страдая в одиночку.

Мысленно вернулся к знакомству со своим первым шефом. Я работал уже около года и пытался найти свой путь, стараясь стать лучшим ветеринаром. Иногда мне было трудно брать с людей полную стоимость за оказанные услуги. Я не понимал, почему должен взимать за консультацию столько же, сколько опытный ветеринар, проработавший в клинике уже лет десять. Ничего лучшего я не придумал, как не включать стоимость выданных препаратов, не учитывать затраты времени на взятие крови у животных, сокращать цену за консультацию, если она длилась менее пятнадцати минут. Я считал, что это разумное соотношение цены и качества. Мой шеф полагал иначе. Меня вызвали на ковер. Я сидел как нашкодивший школьник, а мне перечисляли все мои проступки, все случаи, когда я оказывал услуги по заниженным ценам или просто не учитывал то, что должно быть оплачено.

Но как убедить, что несправедливо брать с клиентов одинаковую сумму за консультацию неопытного ветеринара и специалиста с огромным стажем?

– Знаешь, в чем твоя проблема, Рори? – услышал я в ответ. – В том, что ты хочешь всем нравиться.

Я озабоченно задумался. Это прозвучало как обвинение.

– Значит, я не должен нравиться людям? – с обидой спросил я.

Я никак не мог вникнуть в смысл ее слов. Я всегда был таким. Как измениться в одночасье?

– Нет, я этого не сказала. Просто ты стараешься подкупить клиентов, например снижаешь цену за услуги.

Я опять ничего не понял. Если клиенты испытают ко мне симпатию, они будут возвращаться снова и снова. Разве это плохо? Хорошие отношения с клиентами всегда идут на пользу клинике. Разве это не так? Разговор с шефом меня озадачил, но я пообещал больше не делать таких скидок.

Даже утром, лежа в постели, я мысленно возвращался к нашему разговору. Может быть, именно в этом моя проблема? Может, я действительно хочу, чтобы меня все любили? Или я ущербный человек? А если да, то почему? Я получил нормальное воспитание, вырос в дружной, любящей семье. Я провалялся так до обеда и встал с постели лишь в два часа пополудни. Это было совсем на меня не похоже – ведь я же типичный жаворонок. Я поплелся в гостиную, включил телевизор. Показывали какой-то дурацкий американский ситком.

Заварив себе чаю, я взял телефон. Там оказалось много пропущенных звонков из клиники и сообщение от секретарши и моего шефа. Секретарша писала: «Рори, приехали Кимы; им нужно с вами поговорить – перезвоните, когда сможете». Мне никогда не удавалось отключиться от работы в выходные дни. Я тут же набрал номер приемной.

– Здравствуйте, Рори, – ответила секретарша. – Не волнуйтесь. Полагаю, нет повода для беспокойства. Они хотели поговорить. Им был нужен ваш совет.

– Хорошо, я пообщаюсь с ними завтра. Не знаю, смогу ли помочь им – я не эксперт в области законности владения кошками. (Вот еще одна должностная обязанность, которую можно добавить в инструкцию для ветеринара.)

– Ой, подождите минутку, я вас сейчас переключу.

Телефон смолк, потом раздалась музыка – и меня переключили на другой номер.

Я услышал голос шефа:

– Здравствуйте, Рори, вы посмотрели мое сообщение?

– Извините, нет… Я увидел ваше послание, но еще не успел его прочитать. Все в порядке?

– Да, все нормально. Но мне нужен ваш отчет о вчерашней консультации, о той, где вы убедили владельца подписать отказ от кота, что животное остается в клинике на вашем попечении. Он звонил сегодня и заявил, что возмущен и считает, что вы его принудили отказаться.

– Вы шутите?! – воскликнул я, чуть не выронив телефон.

– Боюсь, нет. Он подал официальную жалобу, и мне необходим ваш отчет. Не волнуйтесь. Я уверена, все будет в порядке, но разобраться мы обязаны. Если вы напишете отчет тотчас, не откладывая на потом, и перешлете мне его по электронной почте, я смогу все обсудить с ним сегодня же. Вас это устраивает?

Я уже ее не слышал. Ярость и раздражение переполняли меня, во мне все кипело, хотелось что-нибудь швырнуть в стену и разбить.

– Хорошо! – рявкнул я. – Пришлю отчет сегодня же. Пока.

Я бросил трубку.

«Хуже уже быть не может!» – взбесился я, пиная диванную подушку. Как я мог нарваться на такие неприятности, желая поступить правильно? Это несправедливо! Я натянул старые джинсы, футболку, бейсболку, схватил ноутбук и понесся в расположенный по соседству паб. Там я заказал пинту «гиннесса», сел и написал отчет. Закончив, заказал вторую пинту и все перечитал. Большую часть рапорта пришлось переписывать. Нет, я не был груб, но, описывая свои чувства в той ситуации, выражался довольно сочно. Я даже закончил свое изложение событий словами: «…вот почему, по моему мнению, некоторым людям просто нельзя позволять заводить животных. Искренне ваш, доктор Рори Коулэм». И перечислил все свои пост-номиналы. Конечно, это было пижонством, но я все же оставил их для пущей важности.

Отправив отредактированный отчет шефу, я заказал себе третью пинту пива. Казалось, что, как только все изложу на «бумаге», я отвлекусь и избавлюсь от негодования и злости, но этого не произошло, мне стало только хуже. Единственное, что помогало справиться с паршивым настроением, – это черный нектар в кружке. Я знал, что это не выход, но в те дни предпочитал самолечение с помощью алкоголя.

В пабе я просидел до вечера. По пути домой купил курицу-гриль, поужинал и в пьяном ступоре рухнул на кровать.

* * *

Пятница. Прозвонил будильник. Ооох! Голова сильно гудела после вчерашнего. Я сразу же пожалел, что перед сном не выпил воды. Вчерашняя жареная курица валялась на полу спальни, наполняя комнату сомнительным запахом. Я поплелся в ванную, взглянул в зеркало – и с трудом узнал в отражении самого себя. Кофе, вода, парацетамол – обычная утренняя рутина. Я покатил на работу, стараясь не вести мысленных подсчетов собственного бюджета – слишком уж часто я выходил за границы допустимого.

В больнице я тут же заварил себе кофе и лишь потом принялся за документы и электронные письма, скопившиеся за вчерашний день. Кимы мне не звонили, шеф не спешила сообщить, как разрешилось дело с жалобой владельца Скрэтчи, но мне и не хотелось об этом думать. Заеденный блохами кот Скрэтчи находился в стационаре, и я пошел в отделение для кошек, чтобы немного его приласкать. Он был очень мил. Возможно, я принял желаемое за действительное, но мне показалось, что кожа его выглядит лучше. Я подозвал медсестру, которая дежурила со мной в тот день, и попросил ее помочь: мне нужен был общий анализ крови кота, чтобы убедиться, что со Скрэтчи все в порядке и я ничего не упустил. Если уж дело дошло до жалоб, то требовались доказательства, что кот здоров, а я был прав.

Я взял кота на руки, погладил его и направился в процедурный кабинет. Медсестра уже ждала. Сегодня со мной дежурила очаровательная студентка Тесса, которая с радостью всему училась. Практика составляет значительную часть обучения ветеринарных сестер – они многое постигают прямо на работе, в точности как студенты-ветеринары.

Тесса уже все приготовила – шприц с иглой, спиртовые тампоны для дезинфекции кожи перед забором крови, ножницы для удаления шерсти с шеи кота. Я передал ей кота и поблагодарил за помощь. Тесса держала Скрэтчи, пока я выстригал шерсть и дезинфицировал кожу. Я сделал прокол и попытался нащупать его яремную вену. Никакой крови. Я изменил положение шприца. В этот момент Скрэтчи решил, что пятничное утро можно провести и получше, и сделал прыжок к свободе. Удерживать котов во время забора крови – это настоящее искусство, требующее многолетней практики. Без опытной медсестры взять кровь у кота невозможно, и точка. К сожалению, хотя Тесса была хорошей студенткой, справиться с котом ей не удалось. Кошки – весьма необычные создания, они улавливают эмоциональное состояние человека еще до того, как он сам это осознает. Если, удерживая кота, ты не полностью уверен в своих силах, животное это обязательно почувствует и мгновенно нарушит твои планы.

Скрэтчи рванулся вверх, вырвался из рук Тессы, шприц с иглой улетел в другой конец кабинета. Я схватил кота и прижал к себе, а он впился когтями в мою руку. Когда он успокоился, я проверил его шею (с ней все было в порядке) и отнес пациента в его клетку.

За все это время я не произнес ни слова, а челюсти сжал так, что у меня заныло лицо. Я был взбешен. Подобрав шприц с иглой, я изо всех сил швырнул его об стену, потом присел на корточки и обхватил голову руками. Что со мной не так? Мне и раньше случалось брать у нетерпеливых кошек кровь, особенно когда те энергично вырывались. Но сегодня моя профессиональная выдержка дала сбой. Тесса, окаменев, наблюдала за мной, совершенно не понимая, что происходит. Я извинился перед ней и ушел в свой кабинет для консультаций.

Невозможно забыть выражения лица Тессы – она казалась по-настоящему напуганной. И в этот момент я признал, что мне нужно что-то делать с собой.

Я слышал жуткие истории о ветеринарах старой школы, которые вели себя с животными довольно жестоко, выходили из себя и не думали ни о коллегах, ни о пациентах. Со мной такого случиться не должно. Если такое произойдет, я немедленно уйду из профессии.

В тот же день я зашел к шефу, чтобы поговорить о своем состоянии. Я не мог объяснить, что со мной творится, но моя повышенная эмоциональная реакция на все меня беспокоила. Я боялся продолжать работу – в любой момент мог сорваться. Вряд ли мой шеф представляла, как справиться с ситуацией, но мое психическое состояние ее насторожило и в то же время удивило – ведь проблема возникла буквально на пустом месте.

Не знаю, как ведут себя другие люди в подобных сложных обстоятельствах. Судя по моим расспросам, большинство страдают молча. Я тоже пытался справиться сам. Да, конечно, я стал раздражительным, но старался сдерживать себя, так что заметить неладное могли только близкие друзья и родные. Но я уже несколько недель не общался с близкими, и они не знали, что разыгрывалось в моей душе. Да я и сам в этом не мог разобраться. Весь день я находился в подавленном состоянии. Я не выходил из своего кабинета, механически занимаясь обычной работой – к счастью, в тот день не случилось ничего экстренного, только рутинные консультации. Вечером я отправился домой и принял серьезное решение: мне нужно обратиться к психотерапевту, причем срочно.

10. Конец пути

Меня часто спрашивают, какие чувства я испытываю, усыпляя животных. Большинство утверждают, что это невероятно мучительно, и не понимают, как я с этим справляюсь. Думаю, мой ответ многих шокирует, но эвтаназия – это не самая тяжелая часть нашей работы. Да, эмоционально это нелегко. Но я твердо убежден, что ветеринарам крупно повезло: у наших пациентов и клиентов есть право на эвтаназию. Говоря об усыплении животных, я всегда задаю собеседникам ряд вопросов: следует ли разрешать эвтаназию? Правильно ли так поступать? Не злоупотребляет ли человек своей властью над животным? Для себя я четко сформулировал ответ.

Но эта проблема стала чрезвычайно актуальной в современном обществе: а следует ли разрешить эвтаназию человека? Вопрос спорный. Одни считают подобные действия убийством, другие полагают, что это гуманный способ прекращения страданий у неизлечимо больных пациентов. Как ветеринар, который постоянно сталкивается со смертью и эвтаназией, я не могу не согласиться с тем, что эвтаназия должна быть разрешена и в обычной медицине.

Конечно, этот вопрос требует строгого контроля и специального законодательства. Решение должно приниматься взвешенно консилиумом врачей одной или нескольких специализаций в зависимости от клинического случая. Но я глубоко уверен, что принятие закона об эвтаназии поможет избавить от страданий и боли многих людей. Мне очень повезло, у меня здоровая семья и я потерял только одну бабушку, и это было относительно неожиданно и быстро. Трудно представить себе муки неизлечимой болезни, когда точно знаешь, что нет никакой надежды на выздоровление, и думаешь только о смерти. В таких ситуациях эвтаназия – это единственно правильный и справедливый выход. К счастью, решение принимать не мне, но я точно знаю, что эвтаназия в ветеринарии – зачастую самый справедливый и самый этичный выбор.

Как ветеринару, мне приходилось усыплять многих животных, а как владельцу – несколько собственных домашних любимцев. Чтобы в полной мере понять, насколько тяжело терять животное, через это нужно пройти самому.

Первую свою кошку, Крими, я потерял еще в детстве. Все произошло на моих глазах – я видел ее безжизненное тело. Это было душераздирающее зрелище, но, не пережив его, я вряд ли стал бы сегодня хорошим ветеринаром. Представляя, что чувствует рыдающий в твоем кабинете клиент, ты можешь ему помочь, хотя избавить его от боли не в твоих силах.

Когда мы сами оказались в такой ситуации, наш ветеринар мистер Бенсон дал нам два совета. Первый: если признаки старения у вашего любимца очевидны, составьте список из пяти любимых его занятий, например игра с мячом, сон перед камином, «обнимашки» на диване, еда с вашего стола или погоня за кошками. Ежели питомец перестает этим интересоваться, значит, качество его жизни ухудшается. Когда список сокращается до одного-двух пунктов, пора задуматься об усыплении. Совет второй и, на мой взгляд, абсолютно правильный: лучше принять решение об усыплении питомца на неделю раньше, чем на день позже. Тяжелее всего для меня звонки от клиентов, которые сообщают, что не в силах видеть, как их питомцы неделями мучаются, писают и какают по всему дому и с трудом поднимаются на лапы. Я понимаю, что любящие хозяева хотят сохранить жизнь питомцу любой ценой и продлить ее как можно дольше. Но часто они не замечают момента, когда их животное начинает страдать.

Я считаю, что хозяева животных должны откровенно обсуждать этот вопрос с ветеринарами, которые дадут им полезный совет и поддержат в трудный момент. Нет, конечно, я не призываю вас безоговорочно доверять ветеринарам и усыплять животных по первому же их слову. Но вместе вы всегда можете правильно выбрать место и время. Вы и только вы по-настоящему знаете своего любимца. Никогда не позволяйте никому влиять на ваше решение. Но именно ветеринар первым выявляет боль и другие признаки дискомфорта у животных. Будет ли процедура запланирована заранее, за несколько недель, произойдет ли она дома в кругу семьи или станет экстренным событием, когда придется принимать решение на месте, это неизбежно будет очень тяжко.

* * *

В моей практике была эвтаназия, которую не могу забыть. Все началось зимним утром. Звонок раздался около десяти часов – старая собака не может подняться, отказали задние лапы, животное страдает. Мы предложили хозяйке немедленно приехать (мы всегда стараемся организовать подобные процедуры как можно быстрее). Так ко мне попал Руперт. Поседевшая морда старого пса, добрые глаза, пассивная покорность… Сразу видно, что собака больна. Подняться Руперту с трудом, но удалось, и он даже доковылял до моего кабинета, шатаясь, словно пьяный ковбой. Он был очень слаб, плохо ориентировался, а для шестнадцатилетней собаки это плохой симптом. Я осмотрел пациента и не обнаружил ничего особенного – только пониженная температура и легкий дискомфорт в животе. Признаков опухолей брюшной полости не было, сердце – в норме, кровообращение, несмотря на обезвоживание, не вызывало вопросов. Я предложил сделать анализы крови, без которых оценить серьезность положения очень трудно. Мы выстригли шерсть на шее для забора крови. Руперт лежал на боку, не обращая на нас никакого внимания. Я осторожно набрал в шприц три миллилитра темно-красной крови. Спокойствие и безразличие пса меня насторожили. Кроме того, кровь в шприце была очень темной, гораздо темнее обычного. Руперт явно был обезвожен, но что-то еще его беспокоило – я это чувствовал. Через пятнадцать минут на экране лабораторного монитора появились результаты анализов, и они оказались плохими.

Почки практически не функционировали. К сожалению, рассчитывать на выздоровление в такой ситуации было невозможно. Единственное, что мы могли предложить, – это несколько дней интенсивной терапии, да и то без каких-либо гарантий.

Я позвонил клиентке и обрисовал ей ситуацию и возможные дальнейшие шаги. Мы решили подождать день, чтобы посмотреть, удастся ли нам заставить Руперта воспрянуть духом или начать есть – уже пять дней у него во рту не было ни крошки. Мы с медсестрой установили ему внутривенный катетер и приступили к проведению инфузионной терапии. Часто это единственный эффективный способ лечения заболеваний почек. Я дал Руперту обезболивающее и сделал противорвотный укол, чтобы он почувствовал себя лучше и хоть что-нибудь съел. Большую часть дня я провел с Рупертом, которого пытался приласкать и покормить, и в телефонных переговорах с его хозяйкой. Она хотела знать все, что происходит с ее собакой. Днем стало ясно, что на чудесное исцеление рассчитывать не приходится. Я позвонил хозяйке в последний раз и предложил всей семье приехать в клинику, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Я всегда стараюсь вести такие разговоры не по телефону: справиться с эмоциями легче при личном общении с человеком. Хозяйка согласилась, но сказала, что ей нужно забрать детей из школы, чтобы они могли приехать вместе с ней. Я почувствовал, что она все поняла и знает, что ожидает ее собаку.

– Конечно, поступайте так, как считаете нужным, – спокойно ответил я. Да и кто я такой, чтобы лишать детей возможности проститься со своим старым другом?

Время тянулось. Пробило четыре часа. Уже тридцать минут как я обустраивал в своем кабинете последний приют для милого старого пса. Он лежал на боку на циновке поверх высокого матраса. Если бы пес почувствовал себя лучше, наверняка поднялся бы и выдернул катетер, но у этого бедняги уже не было сил. Он хотел лишь спать. Сидя рядом, я осторожно гладил его по голове, и тут раздался стук входной двери в больницу. Я медленно встал, выглянул в приемную, в которую только что вошла семья в полном составе. Поздоровавшись, я провел их в мой кабинет. Они чувствовали себя неуверенно, но, как только увидели Руперта, мгновенно рухнули на пол рядом с ним, осыпая его слезами, поцелуями и любовью. Я дал им пять минут, а потом хотел все объяснить: посмотрел на мать, на детей – одному было лет пять, другой не больше семи. Но мать жестом остановила меня.

– Мы приняли решение, – произнесла она спокойно и авторитетно, но я понимал: она старается быть сильной только ради детей.

Я позволил семье побыть со своим другом столько времени, сколько им требовалось, ведь он прожил рядом с ними тринадцать лет.

Чтобы не смущать их, я принялся как бы наводить порядок в палате подготовки, переставлял вещи с места на место, а потом возвращал их обратно. Минут через десять я заглянул в свой кабинет. Момент был очень драматичным. Мать и дети собрались выйти в приемную. За годы работы я убедился, что ни одна эвтаназия не похожа на другую. Некоторые хозяева хотят находиться около своих питомцев до последней минуты, другие предпочитают, чтобы все произошло без них. Эта семья решила уйти. Я вошел в кабинет. Мать посмотрела на меня – от слез у нее потекла тушь, и на щеках появились черные разводы. Она отвернулась и сказала мужу:

– Пойдем, пора идти…

До этого момента я даже не обращал внимания на главу семьи. Крупный мужчина сдерживал свои чувства, чтобы не ранить детей. В работе ветеринара постоянно приходится иметь дело с сильными эмоциями: безысходной печалью, откровенной агрессией, огромным разочарованием и безумным восторгом. Как показывает мой опыт, именно таким крупным мужчинам трагические моменты даются тяжелее всего. Возможно, дело в том, что они силятся скрыть свои переживания, но так мучительно видеть, как огромный мужчина рыдает над своим больным питомцем. Отец семейства сумел подавить слезы, обнял жену, кивнул мне и хотел увести детей от неподвижной собаки.

Дочка послушно последовала за ним, поцеловав в последний раз своего любимца. Мальчик же остался на прежнем месте – он не сдвинулся ни на шаг. Младший член семьи, войдя в комнату следом за отцом, забился в угол и все это время не проронил ни звука, не проявил никаких чувств, стоял как вкопанный. Атмосфера в кабинете была напряжена до предела.

Меня часто спрашивают, следует ли позволять детям видеть и переживать этот момент. Я твердо убежден, что это очень важный (и тяжелый) урок, необходимый детям. Конечно, родители лучше знают, смогут ли их дети справиться с таким испытанием. Но я считаю, что детей с раннего детства надо знакомить со всеми сторонами жизни, если это возможно.

Но этот случай заставил меня изменить свое мнение. Когда я смотрел на пепельно-серое лицо маленького мальчика, мне стало ясно: он просто не понимает, что происходит. Утром он, как обычно, проснулся и пошел в школу, оставив своего четвероногого друга на его привычном месте. А теперь его привезли в странный и пугающий медицинский кабинет, где Руперт лежал не двигаясь и ни на что не реагируя. А потом взрослые сказали, что он должен проститься с собакой и уйти, оставив ее здесь навсегда. Отец вернулся и позвал сына:

– Пойдем, Питер, нам пора идти.

Мальчик подошел Руперту и молча на него смотрел. Я пытался проникнуть в его мысли. Каждый день с самого рождения малыш жил в доме с мамой, папой, сестрой и собакой. С завтрашнего дня все изменится. Я хотел броситься к ребенку и утешить его, но не смог. Мальчик опустился на колени рядом с Рупертом и замер. Все, что происходило дальше, я не забуду никогда в жизни. Даже сейчас, когда вспоминаю ту сцену, мне трудно удержаться от слез.

Приходилось ли вам видеть, как у человека разрывается сердце? В тот день это происходило на моих глазах. Мальчик стоял на коленях около своего лучшего друга, и казалось, весь груз последних тридцати минут неожиданно обрушился на детские плечи. Тело его содрогнулось, он рухнул на собаку и издал такой крик, который мог бы мертвых поднять из могилы. Отец взял обмякшее тело рыдающего ребенка на руки и вышел, а я сидел, пытаясь осмыслить только что произошедшее. Слезы градом катились по моим щекам.

Почти автоматически я встал, взял шприц и подсоединил его к внутривенному катетеру Руперта. Нажимая на поршень шприца, я гладил собаку по голове, твердя, что ее все любят. Пес ушел очень спокойно. Я просидел рядом с ним почти час, опустив голову и заливаясь слезами. Вошла медсестра. Она все поняла без слов: обняла меня, помогла подняться и вывела в коридор. Секретарша заварила мне чай, и мы долго сидели молча. В такие моменты я испытываю чувство благодарности к людям, с которыми работаю. Мы пили чай, безмолвно утешая и поддерживая друг друга.

Но нужно было возвращаться к работе. Через пятнадцать минут после самой трагической эвтаназии в моей жизни я уже улыбался другой клиентке, объяснял, чем кормить ее нового котенка. Руперт и его семья остались в прошлом – только легкий запах освежителя воздуха напоминал о том, что в кабинете совсем недавно произошла трагедия.

За последние пять лет я пришел к убеждению, насколько моя работа чревата несовместимыми правилами поведения. Я принимал счастливого клиента со здоровым и счастливым домашним любимцем, а потом меня ожидала тяжелейшая в эмоциональном плане процедура с Рупертом, а после этого ко мне пришла дама с очаровательным маленьким котенком. И такое в ветеринарной практике случается каждый день.

* * *

Эвтаназия любого животного – мучительно-эмоциональный момент, как это было с Рупертом. Но даже такие тяжелые ситуации не сравнятся с потерей собственного домашнего любимца. В последний раз я провожал одну из наших собак несколько лет назад, но хорошо помню все, словно это было вчера. В субботу я проводил консультации в одном из филиалов моей первой больницы. Работали мы вдвоем – я и секретарша Джилл, блондинка с голубыми глазами, которой было немного за тридцать. Мы с первого же дня отлично поладили. Правда, меня предупредили, что Джилл порой довольно заносчива, но у нас с ней никогда не возникало никаких проблем. У Джилл было двое детей. Будучи всего лет на десять старше меня, она считала своим долгом присматривать за мной: постоянно заваривала мне чай, записывала клиентов так, чтобы я мог перевести дух, следила за моим регулярным питанием в течение дня. Но как она умела сопереживать и радоваться! Я всегда был «маменькиным сынком» и поэтому тяжело переносил разлуку с семьей, вот почему я так ценил душевную теплоту Джилл.

Мы пили кофе в заслуженный перерыв. Я только что закончил утренний прием, и у Джилл тоже выдалась передышка. Мы обсуждали планы на выходные. Субботняя смена для многих обременительна, но, к счастью, я освободился в три часа, так что времени на отдых было предостаточно. Джилл рассказывала, что собирается поехать с собаками на пляж, и тут в моем кармане зазвонил телефон. На экране высветилось «Папа», я извинился и с чувством легкой тревоги ответил. Отец старался не отвлекать меня во время работы.

– Папа? Все нормально? – с беспокойством в голосе спросил я.

– Ничего страшного, – солгал он.

– Что случилось? – Мои родители никогда не умели притворяться.

– Поппи неважно себя чувствует…

Поппи – это наш немецкий дог. Мы взяли ее, когда мне было около шестнадцати лет, и она стала моей подружкой в течение всей учебы в университете. Она потрясающе смешная собака. Поразительно глупая, но безгранично преданная и любящая. Больше всего ей нравилось подобраться к кому-то из нас сзади и навалиться всем своим немалым весом – исключительно в знак любви. Такое поведение знакомо всем владельцам крупных собак. Так собаки показывают, что устали и надеются, что вы их поддержите.

После подобных демонстраций я постоянно оказывался лежащим на полу или придавленным к стене.

Немецкие доги – собаки крупные и увесистые. К сожалению, вскоре после того, как я стал квалифицированным ветеринаром, у Поппи обнаружили болезнь сердца – бич немецких догов, – дилатационную кардиомиопатию. Сердце ее становилось все больше и больше, растягиваясь, как воздушный шарик. Это, как вы догадываетесь, на пользу не идет. И недавно Поппи пережила настоящий сердечный приступ. Я пытался консультировать ее из Лондона, но родители вернулись в Котсволдс, и собакой занялся мистер Бенсон (помните его?).

После окончания университета я оказался не готов к свалившейся на меня ответственности. Родители потратили на мое обучение в ветеринарном колледже немало денег, и теперь они имели полное право просить меня заняться нашими домашними животными. Но так поступали не только родители – совершенно непредвиденно на меня обрушился вал сообщений от друзей, которые спрашивали у меня советов и рекомендаций по поводу собственных питомцев. Хотелось бы думать, что они высоко ценили мои ветеринарные знания, но, скорее всего, преобладало желание избежать оплаты ветеринарных счетов. Это было довольно неудобно и для меня, и для них, ведь по рассказам и фотографиям я мало чем мог помочь: не мог осмотреть животных, сделать анализы, выписать лекарства. В такой ситуации с тем же успехом можно было просить совета у любого Тома, Дика или Гарри. Я уже упоминал о моей глубоко укоренившейся потребности помогать людям, особенно тем, кто мне небезразличен, поэтому внезапный вал вопросов не стал для меня большой неожиданностью.

Я всей душой хотел оказать помощь всем, кто в ней нуждался, но чаще всего мне приходилось отвечать на звонки и сообщения дежурной фразой: «Обратись к своему ветеринару».

Но с родителями поступить так было нельзя. Я был новоиспеченным ветеринаром, а заболевание Поппи требовало серьезного лечения. У нее не просто случился сердечный приступ, но еще и развилась фибрилляция предсердий. Если вы помните курс биологии, то знаете, что предсердия – это две верхние камеры сердца. При фибрилляции предсердий эти камеры по какой-то причине решают, что им не хочется больше биться и перекачивать кровь в нижние камеры (желудочки). Вместо этого они начинают дрожать и вибрировать. Такая работа сердца совершенно ненормальна. Это серьезная проблема – и на примере Поппи мы в этом убедились. Слова «Поппи неважно себя чувствует» могли означать что угодно. Отец сказал, что Поппи лежит на полу, не может подняться и у нее вздутый живот.

– Похоже, она приболела, – попытался я как-то снять напряжение.

– Похоже, что так. Мы собираемся сегодня вызвать Рода, – ответил отец, и до меня молниеносно дошло, что он имеет в виду.

– Я выезжаю, не делайте ничего до моего приезда, – выпалил я и отключился: слезы застлали мне глаза.

Не знаю, как бывает в обычных офисах. Дают ли там людям отпуск по поводу смерти домашнего любимца? Если нет, то это ужасно. Такой отпуск жизненно необходим. Честно говоря, я понятия не имел, как этот вопрос решался в нашей компании, но спрашивать никого и не думал. Мне оставалось работать еще два часа, но я не мог ни на чем сосредоточиться и не собирался тратить время на разные прививки, когда моя собака лежит при смерти в Котсволдсе. Я вышел в приемную. Джилл, услышав мои шаги, оторвалась от компьютера. Она сразу поняла, что что-то случилось: у меня изменилась походка, глаза покраснели и опухли.

– Моя собака при смерти – мне нужно ехать, – буркнул я. Мыслить трезво мне не давали эмоции.

– Я все улажу, поезжай, конечно! – сказала Джилл, обнимая меня.

Никогда еще прикосновение ее рук не казалось мне столь теплым и сердечным. Ее объятие придало мне сил, я вышел, сел в машину и поехал. Днем в субботу машин на дороге было немного. Я выехал на автомагистраль и понесся, обгоняя одну машину за другой. Я думал только о Поппи. Всей душой мне хотелось сейчас быть с ней рядом. Надеялся только на то, что ей спокойно. Я никогда не заставил бы родителей дожидаться меня, если бы это означало продолжение ее страданий. Мысленно я видел, как она лежит на боку и с трудом дышит. По проселочным дорогам я добрался до родного дома Мэнор-Коттедж. Выезжая из больницы, я засек время – на дорогу ушло час пятьдесят минут. Новый рекорд.

* * *

Я вошел через черный ход и, обойдя весь дом, обнаружил родителей и Поппи на полу в гостиной. Мама держала на коленях миску с водой, чтобы Поппи могла напиться (одно из побочных действий сердечных лекарств – жажда, и пить приходится очень много, особенно таким крупным собакам, как немецкие доги). Я опустился на колени рядом с Поппи, поцеловал ее в лоб, и она из последних сил повиляла хвостом. Слюни текли из-под ее брылей, я вытер их рукавом джемпера. Животные всегда были членами нашей семьи – не знаю, поймут ли меня те, у кого нет собаки. Я не задумываясь вытирал слюни с морд наших собак и позволял им лизать мое мороженое.

Поппи поддерживала меня в самые трудные моменты. Когда я приезжал домой из университета, она встречала меня первой. По вечерам мы устраивали возню на полу перед телевизором и прошли тысячи миль, гуляя по окрестностям. Ветеринар уже ехал к нам, поэтому мы с родителями заварили чай и снова вернулись к нашей восьмилетней собаке. Отец торопился по делам и не мог дождаться ветеринара. Я встал попрощаться и обнял его. Не помню, чтобы отец когда-нибудь плакал. Впервые я увидел его в слезах, когда мне было четырнадцать лет, тогда умер один из ближайших его друзей. А до этого никогда не замечал у него проявления таких сильных эмоций. Когда мы обнялись, я почувствовал, что плечи его дрожат. Мы простились – глаза отца покраснели, все было ясно без слов.

Мне всегда тяжело видеть, как плачут взрослые мужчины. Не знаю почему. Возможно, они не любят выказывать слабость и стараются спрятать свои чувства. Но когда заплакал отец – это было выше моих сил.

Мы с мамой сидели рядом с Поппи, пока не услышали шум подъезжающей машины. Поппи не пошевелилась. Обычно в таких ситуациях она бросалась к двери с громким лаем, чтобы отпугнуть незваных гостей. Немецкие доги лают весьма устрашающе, но Поппи всегда только лаяла – до укусов дело не доходило. Стоило вошедшему погладить ее или присесть рядом, как он становился ее лучшим другом. Ветеринар проследовал в дом и поставил свой чемоданчик возле собаки.

Это был не мистер Бенсон, который лечил всех наших животных в последние двадцать лет, а его младший партнер, мистер Бэбб. Высокий мужчина, похожий на регбиста. Как правило, он занимался сельскохозяйственными животными, но отличался невероятной деликатностью, даже нежностью. Однажды я был свидетелем того, как он, вернувшись с фермы, застал в приемной щенков, ожидающих своей очереди, и не устоял, чтобы не поиграть с ними. Он и к Поппи отнесся с умилением и добротой, какую я заметил в нем еще во время своей студенческой практики. Я смотрел, как мистер Бэбб накладывает Поппи жгут и вводит препарат, который должен положить конец ее страданиям. Внезапно меня осенило, что я из ветеринара превратился в клиента. Сам страдая, я должен был утешить маму. Не представляя, что делать в такой ситуации, я просто держал маму за руку, а другой – гладил Поппи по голове.

Вот и все. Конец. Я разрыдался. До этого момента мне удавалось владеть своими эмоциями, но потом силы меня оставили.

Переведя взгляд на мистера Бэбба, я извинился, что-то бормоча о том, что мне нужно быть сильнее. В его глазах читалось полное понимание. Плечи мои вздрагивали, я никак не мог успокоиться. И тогда я прижался к Поппи лбом, как делал все эти годы. Казалось, что мы хотим о чем-то посекретничать. Мои слезы капали на ее безжизненную мордочку, и я поцеловал ее в последний раз.

Мистер Бэбб участливо спросил меня, нужна ли помощь.

– Нет, через минуту буду в норме, – ответил я. – Так тяжело, когда это происходит с твоей собственной собакой.

Я вытер глаза рукавом.

– И никогда не будет легко, – мягко проговорил мистер Бэбб.

Я помог ему отнести Поппи в машину. Она весила почти 60 килограммов, и это была нелегкая задача. Вообще, переноска мертвых животных требует практики. В ней есть свои «сюрпризы». После эвтаназии все мышцы животного расслабляются, мышечный тонус исчезает, из-за чего довольно часто у усыпленных животных происходит непроизвольное выделение мочи и/или кала (и уж точно газов), а поскольку животные больны, все это имеет довольно неприятный запах и вид. К счастью, с Поппи все обошлось. Впрочем, если бы и случилось, я бы не придал этому значения. Мы уложили собаку в багажник пикапа мистера Бэбба, и я еще раз ее поцеловал. Мы с мамой обнявшись стояли на крыльце и смотрели, как ветеринар увозит нашу любимую собаку.

* * *

Как только я вернулся к своим рабочим обязанностям в понедельник, меня сразу же вызвали к начальству. Я был готов к выговору за преждевременный уход с работы и вошел, мысленно репетируя речь в свою защиту. Мой шеф, невысокая женщина с резкими чертами лица и седыми волосами, подошла ко мне и положила руку на мое плечо, а потом обняла. Я даже не представлял, что мой шеф способен на такие человеческие эмоции, но она действительно меня обнимала. Я был потрясен и изумлен.

– С вами все в порядке, Рори? – спросила она с явным сочувствием в голосе. – Я в курсе, что произошло в субботу.

– Да… – пробормотал я. – Извините, что…

– Какая чепуха! – перебила она. – Я прекрасно понимаю ваше состояние.

«Вот и славно, – подумал я про себя, – похоже, мне все сойдет с рук».

– Я лишь хотела убедиться, что с вами все в порядке…

Я поблагодарил ее и направился к выходу. Когда я был уже у двери, она кашлянула:

– Да, еще уточнение, чтобы не было недоразумений… Я вычту два часа из вашей зарплаты…

Ее слова были как удар молнии, пелена спала с моих глаз. Шеф всегда остается шефом.

Коллеги окружили меня вниманием. Когда работаешь с ветеринарами, им не нужны объяснения. Меня все обнимали, а Роза даже угостила обедом, чтобы убедиться, что я потихоньку прихожу в себя. Ветеринары отлично знают, что смерть домашнего любимца равносильна потере близкого родственника.

* * *

Когда я оглядываюсь назад, на своих собственных животных, которых я потерял или с которыми мне пришлось попрощаться, я перебираю в памяти, что говорили мне или делали ветеринары, чтобы облегчить эти непростые моменты.

Думаю, практически все ветеринары не раз задавались вопросом, как провести эвтаназию наиболее гуманным способом, чтобы не травмировать ни питомца, ни владельца. Однажды я почти нашел ответ, но ситуация была настолько особенной, что, боюсь, мне никогда не удастся этого повторить.

Утром я пришел на работу и уселся за компьютер. Просмотрев расписание, расстроился – на этот день у меня была назначена эвтаназия на дому. За Дейзи я наблюдал с момента открытия клиники – с 2013 года. Маленький керн-терьер с потрясающим характером. Меня она обычно терпела, но со временем становилась все менее сговорчивой. Я никогда на нее не обижался и даже подшучивал, когда ее зубы щелкали в воздухе в сантиметре от моих рук. Хотя у собачки был скверный характер, я питал к Дейзи симпатию. За последнюю пару лет она вошла в число постоянных пациентов нашей клиники: у нее обнаружился диабет. Несмотря на все наши усилия, ее состояние ухудшалось. Последней каплей стало развитие катаракты обоих глаз, из-за чего она уподобилась слепому кроту. И естественно, ей пришлось приспосабливаться к своему новому состоянию. С хозяйкой Дейзи, приятной женщиной средних лет, миссис Фэллоуз, у меня тоже сложились отличные отношения. Миссис Фэллоуз отличалась прекрасными манерами и во время консультаций постоянно извинялась за поведение своей собаки, что меня весьма умиляло.

– Миссис Фэллоуз, пожалуйста, перестаньте извиняться – она просто хочет продемонстрировать мне свою любовь.

Дейзи пыталась откусить мне пальцы, а я в ответ лишь смеялся.

Большинству ветеринаров частенько приходится иметь дело с агрессивными собаками. Иногда это становится серьезной проблемой, но Дейзи была не такой. И по сей день я искренне не думаю, что она когда-либо хотела причинить мне боль. Я не удивился, когда увидел ее имя в списке вызовов врачей на дом, и сразу же откликнулся на этот вызов, чтобы меня не опередил другой ветеринар. После обеда мы с медсестрой Д отправились на выезд. Д была настоящей легендой: молодая, но ругалась как матрос. При этом считалась одной из лучших медсестер. В приватной обстановке среди друзей Д сыпала шутками, порой весьма скабрезными. Дежурить с ней было настоящим удовольствием, и мы отлично ладили. Даже в шутках мы понимали друг друга с полуслова. Самым замечательным ее качеством было умение из разбитной шутницы мгновенно превратиться в серьезную супермедсестру. Именно такие люди, как она, привносят в нашу профессию что-то особенное.

Мы подъехали к дому миссис Фэллоуз и остановились на мощеной дорожке.

– Вот черт! – воскликнула Д, когда мы выходили.

Дом оказался огромным. Я взялся за молоточек в виде львиной головы и постучал в дверь. Миссис Фэллоуз открыла. Она была столь миниатюрной, что я подивился, как ловко она управляется с гигантской деревянной дверью.

– Здравствуйте, Рори, входите, – сказала она, приглашая нас в просторный вестибюль. – Проходите на кухню. Она там.

Мы шли через залы, рассматривая великолепные картины на стенах, резную деревянную лестницу и мраморные полы.

Кухня, как и следовало ожидать, была огромной, с длинным дубовым столом в центре. Огромные французские окна выходили в идеально ухоженный сад. В моей голове промелькнула мысль, что неплохо было бы пожить в таком доме, и тут сзади подошла Дейзи и стала обнюхивать мои ботинки.

Слепые собаки отлично помнят свои жилища и ориентируются по ментальной карте. Я видел, как они лавировали между растениями в горшках и мебелью и проходили через двери с поразительной точностью. Собаки – необыкновенные животные.

Я наклонился к Дейзи, протянул ей руку. В такие моменты она обычно начинала пятиться и предупреждающе рычать. Я уже был готов мгновенно отдернуть руку, но сейчас собачка принюхалась и впервые в жизни осторожно лизнула меня. А потом она толкнула мою руку носом, чтобы я почесал ее за ушами. Я сел на пол, погладил малышку, и она устроилась рядом со мной. Раньше такого никогда не случалось. Я был настолько потрясен, что не заметил, как на кухню вошла миссис Фэллоуз. Увидев эту картину, она замерла в изумлении.

– Что… Что она делает? – пробормотала хозяйка, а Дейзи, свернувшись клубочком, млела, пока я почесывал ее за ушами.

– Мы наконец-то подружились, миссис Фэллоуз, – пояснил я с улыбкой. И это было прекрасно.

Медсестра ввела собаке успокоительное, чтобы Дейзи не почувствовала момент установки катетера в вену на лапе. Я продолжал сидеть рядом и гладить ее.

Стоило мне остановиться, как она начинала сонно осматриваться, словно говоря: «Где твоя дурацкая рука и почему она меня не гладит?» Это было так трогательно… Медсестра протянула шприц, и я решил рискнуть. Левой рукой я принялся гладить Дейзи более энергично, а правой медленно начал вводить препарат; только тут она поняла, что что-то происходит, но лишь вяло посмотрела на меня. Мне хотелось ущипнуть себя. Эта собака никогда не давала к себе прикоснуться, но сегодня она села рядом, лизнула и больше не боялась меня. Я был просто ошеломлен. Миссис Фэллоуз со слезами на глазах наблюдала за нами.

– Она знает, – пробормотала хозяйка, когда я поднял на нее глаза.

– Да, – кивнул я.

Миссис Фэллоуз подошла к шкафу и достала любимую жевательную игрушку Дейзи. Услышав, как открывается дверца, Дейзи насторожилась и завиляла хвостом в радостном ожидании. Она чуть не откусила пальцы хозяйке, хватая игрушку, – не знаю, было ли это связано с ее слепотой или плохим воспитанием, но, как говорится, без комментариев. Собачка проковыляла через всю кухню, подошла к раздвижной двери. Миссис Фэллоуз поднялась и открыла ей дверь – Дейзи действительно была принцессой. Пошатываясь, она вышла в сад, нашла уютное местечко и улеглась там в обнимку с любимой игрушкой. Мы последовали за ней и уселись вокруг металлического стола. Последние лучи солнца золотили верхушки деревьев в конце сада. И меня охватило чувство умиротворенности.

Вечер был просто волшебным: мы прощались с дерзкой маленькой собачкой, но были совершенно спокойны. Мы разговаривали о Дейзи, наблюдали, как она с удовольствием грызет игрушку. Она так и уснула, держа игрушку в зубах.

* * *

В моей жизни никогда не было и не будет более совершенной эвтаназии. Дейзи, которая всю жизнь не давала к себе прикоснуться, приняла меня. Казалось, она догадывалась о наших намерениях. Я много лет был знаком с ее хозяйкой. И сейчас мы сидели за столом, пили чай и вспоминали детские проказы Дейзи. Это было непередаваемо. Миссис Фэллоуз решила похоронить Дейзи в своем прекрасном саду под ее любимым деревом, где ей нравилось лежать теплыми летними вечерами, наблюдая, как день клонится к закату. Но хозяйка беспокоилась, что, если могила будет слишком мелкой, Дейзи могут раскопать лисы. Я сразу же предложил заехать после работы и помочь ей похоронить Дейзи. Миссис Фэллоуз благодарно посмотрела на меня и крепко обняла.

После вечерних консультаций я вернулся в особняк. Миссис Фэллоуз открыла дверь и протянула мне бокал шампанского.

– Нам же нужно помянуть малышку Дейзи, верно?

Я улыбнулся, и мы направились в сад.

Похоронили Дейзи в глубокой могиле в ее кроватке, с любимой игрушкой и лакомствами. Обычно я не выказываю свои эмоции в присутствии клиентов, но, когда мы опускали малышку в могилу, ни миссис Фэллоуз, ни я не смогли сдержать слез.

Что бы ни говорили, но усыпление животных – самая тяжелая обязанность ветеринаров и порой невыносимой болью отзывается в сердце. Но этот день, день прощания с Дейзи, я вспоминаю с чувством тихой радости. Да, эвтаназия – это, безусловно, большое горе, но и грусть может быть светлой.

11. И сегодня…

Я поведал вам историю моей жизни со дня, когда я принимал ягненка в амбаре в Котсволдсе, до работы хирургом-ветеринаром в Южном Лондоне. Я получил диплом четыре с половиной года назад, а с момента моего появления в клинике мистера Бенсона прошло двадцать три года. Когда я пишу заключительные строки моей книги, Трайпод дремлет у меня на коленях – он живет с нами уже больше года. Рад сообщить, что мое психическое здоровье нормализовалось и я по-прежнему безумно люблю свою работу.

Мне очень повезло – я сумел исполнить свою мечту и стал ветеринаром. На этом пути мне помогали очень многие люди, которых я хочу искренне поблагодарить. Быть ветеринаром нелегко – надеюсь, я раскрыл вам характер нашей работы. Далеко не каждый день бывает хорошим, но плюсы всегда перевешивают минусы. Люди доверяют мне своих животных – это большая честь, и я никогда не стану воспринимать это как должное. В ветеринарии работают потрясающие люди: доктора, медсестры, санитары… Эта книга посвящена будням ветеринарной больницы, тому, чем занимаются ветврачи изо дня в день, а также, не буду лукавить, горестям и радостям молодого специалиста, избравшего столь непростую профессию ветеринара.

За свою недолгую карьеру я многому научился.

Во-первых, я убедился, что животные – самые трогательные и симпатичные обитатели нашей планеты. Они приносят нам ни с чем не сравнимую радость – и безграничную печаль, когда нам приходится с ними прощаться.

Во-вторых, владельцы животных – замечательные люди. Я никогда не перестану удивляться, на что они готовы ради своих питомцев.

В-третьих, никогда нельзя замыкаться в себе. Мы должны следить за своим психическим здоровьем и не бояться открыто говорить о нем. Забудьте о ложном стыде. Нужно говорить и разговаривать. Если бы я избрал другой путь, то, возможно, у меня ничего и не вышло бы. Без поддержки близких людей я бы не выжил: они спасли мою страсть к работе и помогли и дальше заниматься любимым делом. Это совершенно не ветеринарная тема, но я обязан упомянуть об этом.

Мои переживания, какими бы они ни были, должны послужить толчком к переменам. Хочется надеяться, что во всех профессиях люди будут активнее поддерживать молодых специалистов, только что покинувших стены университета. Это уже происходит – наш мир меняется, – но мы можем сделать больше. Нельзя допустить, чтобы способные, талантливые, умные, полные любви и сочувствия молодые люди покидали ветеринарию, потому что не получили поддержки, в которой нуждались.

А в заключение я хочу сказать, что ветеринария и люди, посвятившие ей жизнь, – самые лучшие в мире.

Жизнь продолжается…

Благодарность

Я многим обязан дорогим для меня людям! Во-первых, я хочу поблагодарить Ханну, Бекку и всех сотрудников издательства Hodder, которые так тепло меня приняли и поддержали в работе над книгой. Карли за то, что помогла мне написать о моей жизни. Том Райт сразу же поверил в меня и стал моим настоящим другом. Большое спасибо Джонни, моему литературному агенту, Кэти, Стеф и всей команде агентства Crown. Искренняя благодарность всем моим друзьям и наставникам из Королевского ветеринарного колледжа. Это настоящая семья, а не просто университет.

Отдельное спасибо всем, кто содействовал осуществлению моей детской мечты стать ветеринаром: Альфу Уайту, Роду Бенсону, Серене Стивенс и моим школьным учителям (по крайней мере, большинству). Мне никогда не отплатить вам за вашу доброту.

Почтительная благодарность лучшей сестре в мире, Бетан. Самое нежное спасибо маме, которая всегда вдохновляла и верила в меня, и огромное-преогромное спасибо отцу, научившему меня в любых жизненных ситуациях оставаться мужчиной.

И наконец, сердечное спасибо Рианне, моему лучшему советчику и терпеливому читателю. Ты боролась с моей прокрастинацией и перепадами настроения. Ты поддерживала меня и стала хранительницей моего психического здоровья. Я люблю тебя.

Ах да… И еще спасибо Руфусу и Бену!

* * *

Примечания

1

Перемежающаяся вентиляция – это вентиляция, при которой принудительные вдохи чередуются с самостоятельными. Ветеринары прибегают к этому приему в процессе сердечно-легочной реанимации.

2

Фелинологи (специалисты по кошкам) и бихевиористы давно выявили у кошек так называемое «медленное моргание» – знак симпатии к другому коту или человеку. Ученые все еще спорят, стоит ли людям использовать тот же прием в таких же целях, но, чтобы продемонстрировать клиентам свой профессионализм, я всегда медленно подмигиваю их котам в клинике.

3

https://www.vetlife.org.uk/mental-health/depression; Platt et al 2010.

Content

Рори Коулэм
Тайная жизнь ветеринара. Откровенные истории о любви к животным, забавных и трагических случаях и непростой профессии

Вступление

1. Как все начиналось

2. Юный доктор Дулиттл

3. Долгие годы учебы

4. Слово на букву «С»

5. В логове льва

6. Инстинкт выживания

7. И с тремя лапами жить можно

8. Счастье быть ветеринаром

9. Когда уже перебор

10. Конец пути

11. И сегодня…

Благодарность

Примечания