Мишель Пейвер

Хроники темных времен

Книга 3

Пожиратель Душ

© И. А. Тогоева, перевод, 2010

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа ”Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

От автора

Мир Торака отстает от нашего на шесть тысяч лет. Он возник сразу после ледникового периода и существовал вплоть до наступления эры земледелия, когда всю Северо-Западную Европу еще покрывали сплошные леса.

Люди во времена Торака выглядели в точности как и сегодняшние, но жили они по иным правилам и законам. Они не знали письма и колеса, не умели выплавлять металлы, но и не особенно во всем этом нуждались. Они и так прекрасно умели выживать в дикой природе. Они знали все о животных, деревьях, съедобных растениях и скалах своего родного Леса. И если им что-нибудь было нужно, они знали, где это найти или как это сделать.

Жили они маленькими племенами, которые часто перемещались с места на место. Некоторые оставались на стоянке лишь день-два, как, например, племя Волка. Другие могли прожить на одном месте целый месяц или даже целое лето, подобно племени Ворона или Ивы. Были и такие племена, которые круглый год жили на одном месте, например племя Тюленя. Так, некоторые из племен сменили место своего обитания со времени тех событий, что были описаны в «Сердце Волка».

Собирая материал для «Пожирателя Душ», я довольно долго жила в заснеженных лесах у подножия Карпатских гор, в Румынии. Мне повезло: я видела следы волков, оленей, рыси, барсука и многих других (медведи, правда, еще пребывали в состоянии спячки, так что их следов я не видела — к своему счастью, если честно). Я также не раз видела воронов на тушах мертвых животных, а мои провожатые рассказали мне, как притвориться мертвой или сделать фальшивую приманку, чтобы подманить этих птиц, самых умных на свете.

Чтобы побольше узнать о собачьих упряжках, я познакомилась с несколькими лайками-хаски — сперва в Финляндии, а затем и в Гренландии, где они меня катали. Мы совершали восхитительные (и промораживающие насквозь!) скоростные поездки по льду. Чтобы глубже проникнуть в обычаи и духовный мир племен Льда, я специально изучала традиционные искусства и умения инуитов (эскимосов), живущих в Гренландии и Северной Канаде. Я наблюдала за тем, как они охотятся, как строят свои жилища из снега, как шьют одежду из шкур. И испытала в Гренландии могущество ветра и ужас льдов, а также — во время одной незабываемой поездки — почувствовала близость смерти, когда невдалеке всего лишь промелькнул огромный белый медведь.

Кстати, желая поближе познакомиться с белыми медведями, я отправилась в Черчилль — это в Северной Канаде — и там днем и ночью наблюдала за тем, как медведи отдыхают и играют. Это огромная привилегия — столкнуться нос к носу с полярным медведем, встретиться взглядом с существом, которого инуиты Северо-Западной Гренландии называют Великий Странник. Я думаю, меня всю жизнь будет преследовать взгляд этих страшных и в то же время невинных темных глаз.

Я хочу поблагодарить Кристофа Промбергера из Большого Карпатского питомника хищников в Трансильвании за то, что он поделился со мной своими знаниями по выслеживанию зверей и чтению их следов, а также кое-что поведал мне об особенностях поведения волков и воронов. Я очень благодарна также жителям Черчилля, штат Манитоба, за ту помощь, которую они мне оказали, когда я стремилась непременно подобраться поближе к белым медведям, а также жителям Восточной Гренландии за их гостеприимство, открытость и отличное чувство юмора. Большое спасибо сотрудникам Государственного волчьего заказника Соединенного Королевства Великобритании, которые устроили мне поистине чудесные встречи с волками. Я благодарю также мистера Деррика Койла, старшего смотрителя воронов Тауэра, за то, что он поделился со мной своими поистине неисчерпаемыми знаниями относительно характеров некоторых августейших птиц. И как всегда, я бы хотела поблагодарить своего агента Питера Кокса за его неиссякаемый энтузиазм и поддержку, а также своего замечательного издателя Фиону Кеннеди за богатое воображение, преданность и понимание.

Мишель Пейвер, 2006

Глава 1

Тораку совсем не хотелось, чтобы это оказалось знамением.

Пусть лучше это будет всего лишь обыкновенное совиное перо, лежащее на снегу. В общем, он решил не обращать на него внимания. Что и стало его первой ошибкой.

Он вернулся к тому следу, по которому они шли с рассвета, и спокойно его осмотрел. След выглядел совсем свежим. Торак стянул с руки рукавицу и пощупал отчетливые отпечатки на снегу. Их еще даже ледяной корочкой затянуть не успело.

Обернувшись к Ренн, стоявшей чуть выше на склоне холма, он похлопал себя по рукаву и поднял вверх указательный палец, а затем указал вниз, в сторону березового леса, что означало: один северный олень идет на юг.

Ренн поняла, кивнула и, вытянув из колчана стрелу, вложила ее в лук. И Торак, и сама Ренн были почти незаметны на заснеженном склоне в своих светлых парках из шкуры северного оленя и таких же штанах. Лица у обоих были вымазаны древесной золой, чтобы отбить запах человеческого тела. И обоим страшно хотелось есть. В последний раз они питались вчера, всего один раз за весь день, причем каждому досталось лишь по тоненькому ломтику вяленого кабаньего мяса.

В отличие от Торака Ренн совиного пера не заметила.

И он решил ничего ей не говорить.

Это была его вторая ошибка.

Несколькими шагами ниже по склону Волк старательно обнюхивал то место, где олень раскапывал копытами снег, чтобы добраться до мха. Уши у Волка стояли торчком, серебристая шерсть вздыбилась от возбуждения. Если он и почувствовал смущение Торака, то не показал этого. Он еще понюхал взрытый снег, затем поднял морду, стараясь уловить запахи, приносимые ветром. Затем, внимательно глядя своими янтарными глазами прямо в глаза Торака, сообщил: «Пахнет плохо».

Торак вопросительно склонил голову набок: «Что ты хочешь этим сказать?»

Волк с отвращением дернул усами: «Плохая морда».

Торак подошел ближе, чтобы посмотреть, что там отыскал Волк, и разглядел на голой земле капельку желтоватого гноя. Волк пытался сказать ему, что олень стар и зубы у него совсем сгнили: ведь ему столько долгих зим приходилось питаться только жестким мхом и лишайниками.

Торак по-волчьи сморщил нос и в усмешке приподнял верхнюю губу, показывая зубы: «Спасибо, брат Волк». Затем он глянул в сторону Ренн и двинулся вниз по склону настолько бесшумно, насколько позволяли его башмаки из шкуры бобра.

Но все же недостаточно бесшумно — во всяком случае, для Волка, который укоризненно дернул ухом и совершенно беззвучно, как облачко дыма, поплыл над снегом.

Вместе они крались между спящих деревьев. Черные дубы и серебристые березы поблескивали от инея. То тут, то там Торак замечал алые ягоды падуба и темно-зеленую хвою бдительной ели, словно стоявшей на страже, охраняя сон своих лесных сестер. Лес притих. Реки замерзли. Птицы по большей части улетели на юг.

«Но та сова осталась», — подумал Торак.

Он сразу понял, что это перо принадлежит сове, стоило ему увидеть его пушистый верхний кончик, благодаря которому полет совы во время охоты как раз и становится совершенно бесшумным. Если бы перо было темно-серым, оно, скорее всего, принадлежало бы обыкновенной лесной сове. Торак, конечно, не стал бы тревожиться и просто отдал его Ренн. Она как раз из таких перьев и делала оперение своих стрел, чтобы те лучше летали. Но это перо было не серым, а полосатым, и полоски были черные и рыжевато-коричневые: тьма и пламя. А значит, перо принадлежало самой крупной и свирепой из сов — большому филину. Встреча с такой птицей, как известно, не сулит ничего хорошего.

Заметив, что черный нос Волка нервно дернулся, Торак моментально насторожился.

И почти в то же мгновение увидел сквозь деревья того самого старого оленя, щипавшего ягель. Было слышно, как похрустывает снег под его копытами. Глядя, как горячее дыхание оленя превращается в облачка пара, Торак подумал: «Хорошо, что мы от него с подветренной стороны». О совином пере он сейчас совершенно позабыл и думал только о сочном оленьем мясе и питательном костном мозге.

У него за спиной слабо скрипнул лук Ренн. Торак и сам уже прицелился в оленя, но, поняв, что загораживает Ренн цель, опустился на одно колено и чуть наклонился. Ренн и стреляла куда более метко, и позиция у нее сейчас была гораздо лучше.

Олень сделал несколько шагов и скрылся за стволом березы. Пришлось ждать.

И пока они выжидали, Торак обратил внимание на одну ель, высившуюся немного ниже по склону. Эта ель так широко раскинула свои покрытые снегом мохнатые ветви, словно предупреждала: «Не ходите сюда!»

Он крепче сжал лук и полностью сосредоточился на добыче.

Порыв ветра закачал ветви берез, и последние сухие листья зашелестели, точно кто-то с силой потер друг о друга очень сухие, мертвые ладони.

Торак нервно сглотнул. В очередной раз ему показалось, будто Лес пытается что-то ему сказать.

Прямо у него над головой качнулась ветка — с нее с шелестом осыпался снег. Торак поднял глаза, и сердце у него екнуло: филин! Острые уши огромной птицы торчали, точно наконечники копий. Огромные оранжевые глазищи горели, как два солнца!

От неожиданности Торак вскрикнул и вскочил на ноги.

Олень, естественно, тут же обратился в бегство.

Волк кинулся за ним в погоню.

А филин расправил свои широченные крылья и молча полетел прочь.

— Ты что, с ума сошел? — сердито крикнула Тораку Ренн. — Ну с чего ты вдруг взял и вскочил? Я же тебя убить могла!

Торак ей не ответил. Взгляд его был прикован к филину, парившему в ослепительно-голубом небе.

«Но ведь филины охотятся по ночам!» — думал он.

Петляя среди деревьев, подбежал Волк. Он резко затормозил возле Торака, отряхивая со шкуры снег и виляя хвостом. Волк, разумеется, и не надеялся, что поймает оленя, но поохотиться ему было все же приятно.

Чувствуя смущение Торака, Волк потерся о его ноги, и Торак, опустившись на колени, зарылся лицом в густую жесткую шерсть у него на загривке, вдыхая знакомый сладостно-травянистый запах.

— Да что с тобой? Что случилось? — раздраженно спросила Ренн.

Торак поднял голову:

— Филин.

— Какой еще филин?

Он изумленно на нее уставился:

— Но ты же должна была его заметить! Большой филин! И он сидел так близко, что я, наверно, мог бы до него дотронуться!

Поскольку Ренн по-прежнему смотрела на него недоуменно, Торак бегом вернулся назад и отыскал на склоне холма то перо.

— Вот, — сказал он, задыхаясь, и протянул перо Ренн.

Волк прижал уши и зарычал.

Ренн невольно коснулась рукой нашитых на куртку перьев ворона, хранителя ее племени.

— Что это значит? — спросил Торак.

— Точно не знаю, но что-то плохое. Нам бы лучше вернуться. Фин-Кединн наверняка поймет, как тут поступить. И вот что, Торак… — Ренн не сводила глаз с пера. — Оставь это здесь.

Торак бросил перо в снег и пожалел, что вообще поднял его, да еще и голой рукой, потому что на ладони осталась какая-то мелкая серая пыльца. Он старательно вытер руку о парку и обнюхал ее: на коже остался слабый запах гнилой плоти, как в том месте, где люди Ворона хоронят своих мертвых.

Волк вдруг зарычал и насторожил уши.

— Что это он чует? — спросила Ренн. Она не умела говорить по-волчьи, зато неплохо знала повадки самого Волка.

Торак нахмурился:

— Не знаю.

Волк стоял, напряженно подняв хвост, но никаких признаков приближающейся добычи в его поведении Торак не замечал и удивился, когда Волк сообщил: «Странная добыча».

Торак понял, что его четвероногий друг тоже чем-то весьма озадачен, и его вдруг охватило всепоглощающее ощущение опасности. Он быстро предупредил Волка: «Уфф! Держись подальше!» — но тот уже несся вверх по склону прыжками, неутомимый, как всегда.

— Нет! — крикнул Торак, бросаясь за ним следом.

— Что случилось? — встревожилась Ренн. — Что он тебе сказал?

— Он сказал: «Странная добыча».

Тревога все сильнее охватывала его. Он видел, как Волк, взлетев на вершину холма, оглянулся на них. Выглядел он великолепно: густая зимняя шерсть красиво переливалась серым, черным и рыжим почти как у лисы; пушистый хвост возбужденно поднят, как во время охоты.

«Следуй за мной, брат! Странная добыча!» — услышал Торак.

А потом Волк исчез.

Они бросились за ним следом, торопясь изо всех сил, однако ноша у них была слишком тяжела — жесткие ранцы, спальные мешки, — да и снег оказался весьма глубоким, так что пришлось воспользоваться неуклюжими снегоступами, которые сильно замедляли ход. Когда Ренн с Тораком добрались до вершины холма, Волка нигде не было видно.

— Ничего, он нас где-нибудь подождет, — сказала Ренн, стараясь приободрить Торака, и указала на небольшую осиновую рощу. — Как только мы вон до той рощицы доберемся, он тут же и объявится.

От ее слов у Торака немного полегчало на душе. Не далее как вчера Волк точно так же прятался в зарослях можжевельника, а потом выскочил оттуда и свалил его в сугроб, рыча и игриво покусывая. И это было так весело, что Торак прямо-таки изнемогал от смеха.

Они добрались до осиновой рощи. Но Волк так и не объявился.

Торак два раза коротко пролаял: «Ты где?»

Ответа не последовало.

Хотя следы на снегу были видны достаточно отчетливо. Здесь явно охотилось несколько племен, и все с собаками, но ошибиться Торак никак не мог. Следы Волка невозможно принять за собачьи. Собака бежит как попало, потому что знает — хозяин все равно ее покормит; а волк всегда бежит с определенной целью: он должен найти добычу, иначе останется голодным. И хотя Волк прожил с Тораком и племенем Ворона последние семь лун, Торак никогда не давал ему еды, опасаясь, что может невольно ослабить его охотничьи умения.

Давно перевалило за полдень, а они все шли по следу Волка. След был ровный, в одну цепочку, и Волк, совершая прыжок, старался задними лапами попадать в отпечатки передних лап. По притихшему Лесу разносилось звонкое эхо, вызванное хрустом снегоступов по насту и хриплым, усталым дыханием Торака и Ренн.

— Мы что-то слишком сильно к северу отклонились, — заметила Ренн.

Они находились примерно в дне ходьбы от стоянки племени Ворона, которая была к юго-западу от этих холмов, на берегу Широкой Воды.

Торак ей не ответил и снова коротко пролаял по-волчьи: «Где ты?»

С ветки дерева упал снег, легкой опушкой лег ему на капюшон парки. И лесная тишина, казалось, стала еще более глубокой.

Глядя, как меркнет солнечный луч, высветивший гроздь ярких ягод падуба, Торак знал, что скоро наступят сумерки. Уже и небо сияло не так ослепительно, и длинные тени стали выползать из-под деревьев. В сердце у него тонкой змейкой шевельнулся холодок.

Зимние вечера и ночи лесные племена называют временем злых духов, потому что именно в эти часы Великий Зубр особенно злобно ревет в вышине, среди звезд, а злые духи, вырвавшись за пределы Иного Мира, начинают шнырять по Лесу, сея хаос и отчаяние. Порой хватает и одного такого духа, чтобы испортить жизнь целой долине; и хотя колдуны не дремлют, но бороться с духами им не всегда под силу. Духов вообще разглядеть трудно. Бывает иной раз, он мелькнет рядом с тобой, и все равно не успеваешь даже толком заметить, как он выглядит: злые духи все время меняют свое обличье, выбирая такое, в каком им в данный момент легче проскользнуть в приоткрытый рот спящего человека и захватить власть над его телом. А там уж, скорчившись в красноватой темноте человеческого нутра, духи начинают высасывать из людей силу, храбрость и веру, сея в их душах семена злобы и раздоров.

Торак знал, что именно в это время суток, когда властвуют злые духи, и становятся явью всевозможные пророчества и предзнаменования. Волк не ответил на его призыв, потому что не мог ответить. Потому что с ним что-то случилось.

Ужасные видения, сродни ночным кошмарам, проносились у Торака перед глазами. А что, если Волк попытался сам завалить зубра или лося? Ему ведь всего двадцать лун! А этим лесным великанам достаточно с размаху ударить копытом, чтобы убить молодого наглеца.

А может быть, он угодил в ловушку? Торак, правда, учил его избегать ловушек и силков, но что, если Волк проявил беспечность? Тогда ему не выбраться. И завыть он тоже не может, если морда у него стянута петлей, а может, и шея…

Вокруг потрескивали деревья. Снова с ветвей посыпался снег. Торак поднес ко рту руки и провыл: «Где… же… ты-ы-ы?»

Ответа не последовало.

Ренн ободряюще улыбнулась ему, но в ее темных глазах Торак отчетливо видел отражение своей тревоги.

— Солнце садится, — тихо заметила она.

Торак судорожно сглотнул и сказал:

— Ничего, через некоторое время взойдет луна. Света вполне хватит, чтобы след разглядеть.

Ренн молча кивнула, но на лице ее явственно отразилось сомнение.

Они прошли еще немного, когда Ренн вдруг ринулась куда-то в сторону и закричала:

— Торак! Сюда!

Кто бы он ни был — тот, кому удалось поймать Волка, — он сделал это с помощью самой примитивной ловушки. Обычной ямы, которую лишь слегка прикрывают сверху тонким слоем веток, присыпанных снегом.

Такая яма не смогла бы, конечно, надолго задержать Волка, но на взрытом снегу возле ловушки Торак обнаружил обрывки переплетенных кожаных тесемок.

— Сеть, — сказал он, не веря своим глазам. — У них была сеть!

— Зато… на дне никаких кольев нет, — заметила Ренн. — Он им, должно быть, живым понадобился.

«Нет, это просто дурной сон, — думал Торак. — Вот я сейчас проснусь, и Волк, петляя между деревьев, примчится ко мне».

И тут он заметил кровь. Страшные пятна так и лежали на снегу.

— Может, это Волк их погрыз? — с надеждой пробормотала Ренн. — Хорошо бы! Хорошо, если бы он их руки напрочь отгрыз!

Торак дрожащими руками поднял клочок окровавленной шерсти. Его трясло, но он заставил себя сосредоточиться и прочесть следы, оставшиеся на снегу.

Волк все-таки подошел к этой яме, хотя и очень осторожно, о чем свидетельствовали отпечатки его лап. Он не бежал мощными прыжками, а перешел на спокойный шаг, когда задние и передние лапы двигались попеременно. Но он все-таки подошел к этой яме!

«Ах, Волк! — думал Торак. — Ну почему все-таки тебе не хватило осторожности?»

И тут он вдруг догадался: возможно, именно дружба с ним, Тораком, сделала Волка более доверчивым к людям. Возможно, в этом-то все и дело, а значит, виноват он, Торак.

Он долго изучал затоптанный след, что вел к северу. След уже затянуло ледком. Те, что пленили Волка, успели уйти далеко.

— Сколько тут всего разных людей прошло? — спросила Ренн, стараясь держаться подальше, поскольку Торак куда лучше ее разбирался в следах.

— Всего двое. И следы того человека, что крупнее, стали глубже, когда он побежал прочь от ловушки.

— И это значит, что он нес Волка! Но зачем вообще было тащить его с собой? Никто не посмеет причинить зло Волку. Никто просто не осмелится! — У лесных племен существовал жесткий закон, запрещавший причинять зло кому бы то ни было из Охотников. — Торак! — Ренн присела на корточки под кустом можжевельника. — Они где-то здесь прячутся. Но я не могу понять где…

— Не шевелись! — предупредил ее Торак.

— Что там?

— Не переступай ногами! Это рядом с тобой.

Ренн наконец заметила странный след и замерла на месте.

— Но что… или кто… мог оставить такие следы?

Торак присел на корточки и внимательно присмотрелся.

Отец успел научить его неплохо понимать язык следов, и он считал, что знает отпечатки лап и ног всех лесных тварей, но такого странного следа он никогда еще не видел. След был очень слабый, едва заметный, и маленький, точно отпечатки птичьих лапок. Но это явно была не птица. Задний след более всего напоминал отпечатки маленьких кривоватых рук с пятью пальцами и пятью длинными когтями, а вот переднего следа Торак так толком и не обнаружил — разве что две округлые неглубокие дырки в снегу, словно неведомое существо шло на костылях.

— «Странная добыча»! — пробормотал Торак.

— Наживка! — уверенно сказала Ренн и посмотрела ему прямо в глаза. — Они использовали эту тварь как наживку.

Торак встал:

— Они шли на север, к озеру Топора. Но вот куда они могли направиться дальше?

Ренн развела руками:

— Да куда угодно! Они могли свернуть на восток и двинуться прямиком к Высоким Горам. Или пойти на юг и углубиться в Сердце Леса. Или пойти на запад, и тогда они уже на полпути к морю…

И тут вдруг послышались чьи-то голоса, причем эти люди явно шли в их направлении.

Ренн и Торак притаились за кустом можжевельника. Ренн вложила в лук стрелу, приготовившись стрелять, а Торак отцепил от пояса черный базальтовый топор и сжал его в руке.

Однако эти незнакомцы и не думали прятаться. Вскоре в поле зрения Торака показались мужчина и женщина, следом за ними крупный пес тащил салазки, на которых покачивался убитый самец косули. А впереди всех бодро скакал по снегу мальчишка лет восьми, и рядом с ним бежала вторая собака, более молодая, к туловищу которой была приторочена какая-то поклажа, завернутая в оленью шкуру.

Молодой пес, учуяв запах Волка, исходивший от Торака, испуганно залаял и бросился назад, к мальчику, который тут же остановился как вкопанный. Торак разглядел у него на переносице племенной знак: три тонких черных овала, отчего казалось, что мальчик постоянно хмурится.

— Люди Ивы! — выдохнула Ренн. — Может, они что-то видели?

— Нет, не надо! — Торак не дал ей выскочить из укрытия. — Мы же не знаем, можно ли им доверять!

Она изумленно на него уставилась:

— Торак! Но ведь это же люди Ивы! Конечно же, мы можем им доверять! — И прежде чем он успел ее остановить, она побежала навстречу незнакомцам, прижимая к сердцу оба кулака в знак полного дружеского расположения.

Увидев Ренн, незнакомцы заулыбались, и женщина рассказала, что они возвращаются на стоянку своего племени, которая относительно недалеко отсюда, на западе. Лицо женщины было покрыто страшными поджившими шрамами и походило на березовый гриб. И Ренн сразу догадалась, что она одна из тех, кому удалось выжить после той страшной болезни, что в прошлом году косила лесные племена.

— Вы по пути никого не встретили? — спросила Ренн. — Мы ищем…

— «Мы»? — удивился мужчина.

Торак, вынырнув из-за куста, тоже спросил:

— Вы ведь идете с севера, да? Вы ничего особенного не заметили?

Скользнув глазами по племенной татуировке Торака, мужчина удивленно поднял бровь:

— Нет, за эти несколько дней мы никого из племени Волка не встречали. — Затем он повернулся к Ренн и заметил: — А ты слишком молода, чтобы охотиться так далеко от стоянки своего племени.

— Нам обоим тринадцать уже исполнилось, — возразила Ренн. — К тому же мы получили разрешение нашего вождя…

— Так вы никого не видели? — прервал ее Торак.

— Я видел! — крикнул мальчик.

— Кого? — набросился на него Торак. — Говори скорей, кто это был!

Мальчик испуганно отступил, ошарашенный подобным напором.

— Я… я пошел поискать своего Кусаку. — И он указал на пса, который тут же вильнул в ответ хвостом. Он очень любит на белок охотиться, но часто теряется в Лесу. Вот тогда я их и заметил. Они несли сеть, в которой кто-то был и сильно брыкался.

«Значит, он еще жив», — подумал Торак и с такой силой стиснул кулаки, что ногти впились в ладони.

— А как они выглядели? — спросила Ренн.

Мальчик высоко поднял над головой руку и даже на цыпочки поднялся:

— Мужчина огромного роста! И второй человек тоже довольно большой. Только уж очень кривоногий.

— А племенная татуировка у них какая была? — спросил Торак. — Или, может, тотемные знаки на парках? Ты хоть что-нибудь заметил?

Мальчик помедлил, потом сказал:

— Нет. У них капюшоны были опущены, я и лиц-то их не разглядел.

Торак повернулся к мужчине:

— Ты можешь кое-что передать от нас Фин-Кединну?

— Ты и сам сможешь вскоре сказать ему все, что угодно, — отвечал тот. — Вождь племени Ворона — человек очень мудрый, он тебе сразу подскажет, как поступить.

— У нас нет времени возвращаться на стоянку, — сказал Торак. — Ты только скажи ему, что кто-то захватил нашего Волка и мы собираемся его вернуть.

Глава 2

Ночью здорово подморозило, и холод пробирал до костей. Деревья окутал белый иней, снег покрылся хрустящей ледяной коркой.

Давно минула полночь, и у Торака от усталости кружилась голова, но он упорно шел вперед. След тех, кто похитил Волка, вился перед ним в лунном свете, точно змея, и вел на север, все время на север.

Внезапно — настолько внезапно, что у него чуть сердце не остановилось, — прямо перед ним возникли огромные силуэты семи ужасных колдунов. Пожиратели Душ! Они преградили ему путь, и их длинные рогатые тени легли поперек тропы. «Мы станем править всем Лесом, — шептали они, и голоса их показались Тораку холоднее зимней пурги. — Все дрожит от страха при виде нас! Мы Пожиратели Душшш…»

Чья-то рука коснулась плеча Торака, и он невольно вскрикнул.

— Что с тобой? — спросила Ренн.

Он удивленно захлопал глазами. Перед ним стояли семь берез, покрытых белым сверкающим инеем.

— Так, померещилось, — пробормотал он.

— Что померещилось?

Торак знал, что Ренн немного разбирается и в снах, и в видениях, да к тому же у нее и самой часто бывали вещие сны.

— Ничего особенного, — сказал Торак.

Она недоверчиво фыркнула, но допытываться не стала.

И они потащились дальше. Дыхание вырывалось у них изо рта морозными облачками.

«Интересно, — думал Торак, — что это было такое? Неужели это видение означает, что Волка похитили Пожиратели Душ? Но зачем им Волк? И потом, не было ни одного следа их присутствия в Лесу. С тех пор как прошлым летом жителей поразила та страшная болезнь, Фин-Кединн успел переговорить с представителями всех племен и послал весть даже тем племенам, что обитают в Сердце Леса, на морских островах и в горах. Ничего! Словно их и не существовало на свете! Похоже, Пожиратели Душ надолго залегли в свою берлогу, точно медведи зимой. И все же… Волк-то исчез!»

У Торака было такое ощущение, будто ему приходится идти сквозь слепящий туман — туман незнания и страха. Подняв голову, он увидел, что Великий Зубр светится высоко в небесах. От его холодного красного глаза исходила такая злоба, что Торак с трудом подавил волну паники, поднявшейся в душе. Сначала он потерял отца. Теперь Волка. А что, если он Волка никогда больше не увидит? Что, если Волк уже мертв?

Просветы между деревьями стали шире. Впереди блеснула замерзшая река, по ее засыпанной снегом поверхности тянулись перекрещивающиеся цепочки заячьих следов. Вдоль берегов острыми пальцами торчал мертвый тростник — словно тянулся к холодным звездам.

Табун лесных лошадей испуганно вскочил и с топотом помчался прочь по льду реки; затем животные остановились и стали смотреть на людей. Гривы лошадей отчего-то поднялись дыбом и посверкивали, точно ледяные сосульки; в ясных глазах отражался лунный свет, и Торак заметил в этих глазах отзвуки того страха, который снедал и его душу.

И перед его мысленным взором тут же вновь возник Волк — такой, каким он был перед тем, как исчез, — великолепный, гордый зверь. Торак знал его уже очень давно, еще с тех пор, как он был крошечным детенышем. Большую часть времени он был просто Волк: умный, любознательный и беззаветно ему преданный. Порой он становился для Торака надежным провожатым, и тогда его янтарные глаза начинали светиться какой-то загадочной уверенностью. И он всегда был Тораку братом.

— Вот чего я совсем не понимаю, — сказала Ренн, прерывая мысли Торака, — это зачем они вообще Волка с собой утащили.

— Возможно, они еще одну ловушку готовят — только уже для меня.

— Я тоже так подумала, — сказала Ренн еле слышно. — Возможно… те, что захватили Волка — кто бы они ни были, — охотятся на тебя, потому что… — Она помолчала, явно не решаясь произнести это вслух. — Потому что у тебя есть блуждающая душа, Торак. А им очень хочется ею воспользоваться.

Торак так и подскочил. Он ненавидел, когда говорили о его блуждающей душе. Какая же она дура, эта Ренн, что произносит вслух такие вещи, да еще и при нем! Ведь это все равно что разбередить только-только поджившую рану!

— Но если они действительно хотят взять в плен именно тебя, — упорно продолжала Ренн, — то почему же они этого не сделали? Двое крупных, сильных мужчин — да им с нами ничего не стоило бы справиться. Так почему все-таки…

— Да не знаю я! — рявкнул Торак. — Что ты все время одно и то же твердишь? Что в этом хорошего?

Ренн удивленно уставилась на него.

— Ну не знаю я, почему они забрали его с собой! — снова с отчаянием выкрикнул Торак. — И я все равно пойду за ним, даже если это ловушка! Мне просто необходимо, чтобы он вернулся, чтобы он был со мной!

После этого они вообще перестали разговаривать. След оказался совершенно затоптан лесными лошадьми, и некоторое время они никак не могли его отыскать и разбрелись в разные стороны, что по крайней мере дало им повод не общаться друг с другом. Когда Тораку удалось снова выйти на след, он выглядел уже иначе. И для них с Ренн это было гораздо хуже.

— Они сделали салазки, — сказал Торак. — У них, правда, нет собак, чтобы тащить их, но даже и без собак они теперь смогут гораздо быстрее нас спуститься с холма.

Ренн глянула на небо:

— Тучи собираются. Нам бы надо какое-то убежище себе соорудить. И немного отдохнуть.

— Можешь отдыхать, если хочешь, — я пойду дальше.

Ренн сердито подбоченилась:

— Так один и пойдешь?

— Один, если придется.

— Торак, он ведь и мой друг тоже!

— Он мне не только друг, — возразил Торак, — он мой брат!

Он прекрасно видел, как больно ее задели эти слова.

— А как насчет твоих собственных промахов? — сквозь зубы проговорила Ренн. — Или, может, ты сам ничего не упустил?

Торак гневно сверкнул глазами:

— Ничего!

— Вот как? Ничего? А ты заметил, что не так давно один из тех людей свернул в сторону и пошел по следам выдры?

— Какой еще выдры?

— Вот именно! Ты этого даже не заметил! Ты совершенно вымотался, Торак! Как и я, впрочем.

Торак понимал, что Ренн права. Но вслух в этом признаться так и не пожелал.

В полном молчании они отыскали раскидистую ель с потрепанной зимними бурями верхушкой, раскопали снег у ее корней и устроили там некое подобие шалаша. Крышу шалаша они сделали из еловых ветвей, а сверху, пользуясь снегоступами как лопатами, насыпали толстый слой снега. Потом втащили внутрь еловые ветки, выстлав ими «пол», а сверху расстелили свои спальные мешки из оленьих шкур. Когда с устройством убежища было покончено, у обоих от усталости подкашивались ноги.

Торак вытащил из трутницы кремень и немного сухой березовой коры на растопку, разжег костер, но, поскольку единственным сухим топливом, которое он сумел найти, были еловые ветки, костер этот давал слишком много дыма и сердито плевался смолой. Впрочем, Торак настолько устал, что даже внимания на это не обратил.

Ренн, правда, поморщилась — уж больно много было дыма, — но ничего не сказала. Она достала из ранца кольцо кровяной колбасы, разрезала его на три части, один кусок положила на крышу шалаша для хранителя племени, а второй сунула Тораку. Свою долю она есть не стала, а спрятала ее в висевшую на поясе сумочку для припасов, взяла свой топорик и пустой бурдюк для воды и заявила:

— Я схожу к реке. У меня в ранце еще мясо есть, если что. Но не вздумай слопать сухие ягоды!

— Это еще почему?

— Потому! — сердито отрезала она. — Я их специально для Волка приберегаю!

Когда она ушла, Торак заставил себя немного поесть, затем выполз из убежища и принес жертву Лесу и своему хранителю.

Отрезав прядь своих длинных черных волос, он привязал ее к ветке упавшей ели. Затем коснулся рукой своего тотемного знака — истерзанного временем клочка волчьей шкуры, заботливо пришитого к его новой парке.

— Услышь меня, о Великий Лес! — сказал он. — Заклинаю тебя всеми своими тремя душами — моей телесной и внешней душой, а также душой моего племени — и очень тебя прошу: сохрани моего брата Волка, убереги его от злых козней этих колдунов!

Но, лишь закончив свою молитву, Торак заметил, что к другой ветке ели привязан клок темно-рыжих волос. Оказывается, Ренн тоже принесла жертву Лесу.

И Торак вдруг почувствовал себя виноватым. Не надо было ему кричать на нее.

Вернувшись в шалаш, он стащил с ног башмаки, заполз в мешок и притих, глядя на горящий костер и вдыхая чуть затхлый запах оленьей шкуры и горький дым еловых веток.

Где-то вдали заухала сова. Нет, это было не знакомое «ху-гу!» серой лесной совы, а глубокое, низкое уханье большого филина!

И по спине у Торака пробежал озноб.

Услышав, как поскрипывает снег под ногами Ренн, он окликнул ее:

— Значит, ты тоже принесла жертву Лесу? Как и я?

Ренн не ответила, и он прибавил:

— Ты прости. Я не хотел тебя обижать. Это просто… Ну, в общем, прости.

Но ответа опять не последовало.

Он слышал легкий скрип ее шагов, приближавшихся к шалашу, но… затем эти шаги, обогнув ель, послышались сзади!.. И Торак в испуге сел:

— Ренн, это ты?

Шаги замолкли.

Сердце бешено забилось у Торака в груди. Это была вовсе не Ренн!

Стараясь двигаться как можно тише, он выполз из мешка, надел башмаки и потянулся за охотничьим топором.

Шаги возобновились и еще немного приблизились. Кто бы это ни был, теперь он находился всего на расстоянии вытянутой руки от Торака. Их разделяла лишь ненадежная стена из еловых ветвей.

На короткое время установилась полная тишина. Затем Торак услышал чье-то влажное, какое-то булькающее дыхание, которое показалось ему в этой тишине оглушительно громким.

Мурашки так и поползли у него по телу. И сразу вспомнились те несчастные, кого прошлым летом угораздило заразиться жуткой болезнью, насланной колдунами. Он вспомнил их безумные глаза, горевшие жаждой убийства, отвратительные комки слизи, не дававшей им дышать, скапливавшейся в груди и в горле…

А еще он вспомнил, что Ренн сейчас там, у реки, совсем одна. И тут же пополз к выходу из убежища.

Облака скрывали луну, и вокруг было черным-черно — хоть глаз выколи. До ноздрей Торака донесся запах падали. И он снова услышал то булькающее дыхание.

— Ты кто? — крикнул он в темноту.

Дыхание смолкло. И снова воцарилась полная тишина. Но это была та самая тишина, когда кто-то явно поджидал тебя в темноте.

Торак вылез из шалаша и встал, крепко сжимая топор обеими руками. Дым щипал глаза, но при свете костра он все же сумел различить на фоне деревьев некую громоздкую фигуру, почти сливавшуюся с густыми тенями.

И тут у него за спиной зазвенел крик. Он резко обернулся и увидел Ренн, ломившуюся сквозь кустарник.

— Там, у реки!.. — задыхаясь, кричала она. — Оно воняло! Оно было ужасным!

— Оно только что было здесь, — сказал Торак. — Подошло совсем близко к шалашу. Я слышал его дыхание.

Стоя спина к спине, оба внимательно вглядывались в темную лесную чащу. Что бы это ни было, оно исчезло — остался только запах падали и жуткие воспоминания о булькающем дыхании.

Теперь ни о каком сне и речи быть не могло. Они подбросили в костер топлива и уселись рядышком, ожидая рассвета.

— Как ты думаешь, что это было? — спросила Ренн.

Торак покачал головой:

— Не знаю. Я знаю только одно: если бы с нами был Волк, оно никогда не посмело бы подойти так близко.

Они молча уставились в огонь. Теперь они особенно остро чувствовали, что потеряли не только друга. Они потеряли того, кто хранил их от всяких неожиданностей и бед.

Глава 3

В ту ночь они больше ничего особенного не услышали, зато утром обнаружили новые следы — огромные, похожие на следы человеческих ступней. Только ступни эти, скорее всего, были лишены пальцев.

Кроме того, новые следы были совсем не похожи на следы тех, кто захватил Волка. Хотя и тянулись в том же направлении.

— Ну вот, теперь их там трое! — огорчилась Ренн.

Торак не ответил. Все равно выбора у них не было. И они пошли по следу дальше.

Над головой висели тяжелые тучи. Лес был полон темных теней. На каждом шагу им мерещилось некое ужасное существо, осторожно к ним подкрадывавшееся. Кто это? Злой дух? Пожиратель Душ? Или, может, кто-то из Тайного Лесного Народа, какое-то чудовище с пустым, точно ствол гнилого дерева, туловищем?..

Поднялся ветер. Торак со страхом видел, как быстро след заметает снегом, и думал о Волке.

— Если этот ветер так и будет дуть, скоро следов мы совсем не найдем, — пробормотал он.

Ренн, задрав голову, следила за полетом ворона в сером небе.

— Вот бы и мы могли видеть то, что оттуда видит он!

Торак задумчиво посмотрел вслед улетающей птице.

Они уже начали спускаться в следующую долину, петляя между молчаливых берез, когда Торак, заметив новый след, сказал Ренн:

— Смотри-ка, а твоя выдра раньше нас тут побывала! — И он указал ей на цепочку тонких, как паутинка, следов и длинный гладкий желобок в снегу. Выдра сначала просто спускалась по склону, а затем съехала вниз на брюхе, как это любят делать все выдры.

Ренн улыбнулась. На мгновение оба представили себе, как эта веселая выдра каталась тут с горки на собственном брюшке.

Однако выдре, похоже, так и не удалось добраться до замерзшего озера у подножия холма. Возле большого валуна, шагов на двадцать выше берега, Торак обнаружил разбросанную рыбью чешую и обрывок сыромятного ремешка.

— Они ее поймали, — сказал он.

— Но почему? — возмутилась Ренн. — Ведь выдра — Охотник!

Торак только головой покачал. Действительно, возмущаться не имело смысла: законы Леса были этим колдунам совершенно безразличны.

Вдруг Ренн вся напряглась и прошипела:

— Прячься! — И дернула Торака за валун.

Сквозь деревья было видно, что по замерзшему озеру кто-то ходит. Непонятное существо шаркало задними ногами или лапами, покачивалось на ходу и явно что-то искало. Оно было очень высоким, шкура грязная, вся в каких-то лохмотьях; длинная спутанная грива развевалась на ветру. Торак вновь почувствовал знакомый запах падали, и до него донеслось влажное, булькающее дыхание твари. Затем существо повернуло к ним, и Торак сумел разглядеть грязное одноглазое лицо с загрубелой, больше похожей на кору кожей. У него перехватило дыхание.

— Не может быть! — прошептал он.

Они с Ренн так и уставились друг на друга: это же Ходец!

В позапрошлую осень они уже встречались с этим ужасным на вид стариком, почти утратившим разум. Им тогда здорово повезло, что удалось уйти от него живыми.

— Что это он делает здесь, так далеко от своей родной долины? — еле слышно спросил Торак, когда они с Ренн совсем забились за валун, надеясь, что Ходец их не заметит.

— И как нам теперь пройти мимо него? — шепотом откликнулась Ренн.

— А может, нам и… не стоит проходить мимо него?

— Что?

— А то! Вдруг он видел, кто захватил в плен нашего Волка?

— Ты что, забыл? — яростно зашипела она. — Забыл, как он нас тогда чуть не убил? Как он мой лук в ручей бросил и грозился его сломать? Сломать мой лук!

Торак, правда, так и не понял, что для Ренн хуже: то, что Ходец мог их убить, или то, что он хотел сломать ее лук.

— Но ведь не сломал, верно? — рассудил Торак. — И он отпустил нас. Нет, Ренн, а вдруг он все-таки что-то видел?

— Значит, ты собрался просто пойти к нему и спросить, да? Торак, он же безумен! Что бы он нам ни сказал, верить ему НЕВОЗМОЖНО!

Торак открыл было рот, чтобы ответить ей… и тут снег вокруг них словно взорвался.

— Отдайте ЕГО немедленно! — взревел Ходец, размахивая своим зеленоватым сланцевым тесаком. — Она взяла его огонь! Она его обманула! Ходец хочет получить ЕГО назад!

— Ходец провел обманщиков! — ревел он, пришпиливая Ренн и Торака к валуну. — Теперь пусть они отдадут ЕГО обратно!

Грива Ходеца оказалась спутанными космами ягеля, с помощью которых он явно спасался от холода. Его мощные корявые ноги больше напоминали корни дерева. Из свернутого набок носа и воспаленного беззубого рта свисали длинные мерзкие сосульки из зеленоватой слизи.

Свою накидку, видимо задубевшую на морозе, он оставил на льду озера, чтобы сбить их с толку, и теперь стоял перед ними совершенно голый, если не считать набедренной повязки из шкуры, тоже задубевшей, но только от грязи, и привязанных к ногам снегоступов из заплесневелой древесной коры. На плечи он накинул вонючую безрукавку из шкуры благородного оленя, которую он даже выскоблить то ли забыл, то ли поленился. Олений хвост и копыта так и остались болтаться по краям его «одежды», и это придавало ему особенно жуткий вид, когда он принялся размахивать своим ножом перед носом у Торака и Ренн.

— Это она ЕГО взяла! — орал он, орошая их брызгами своей вонючей слюны. — Она его обманула!

— Но я… ничего не брала, — заикаясь, пробормотала Ренн, пряча лук за спину.

— Ты разве нас не помнишь? — сказал Торак. — Мы никогда ничего не крадем!

— Не она! — зарычал Ходец. — А она! — Быстрая, как угорь, грязная рука его мелькнула в воздухе, и он схватил Торака за волосы, с силой откинув ему голову назад. Топор вылетел у Торака из рук и упал в снег. — Та, что боком ходит, — выдохнул Ходец, и от исходившей от него нестерпимой вони у Торака даже слезы на глазах выступили. — Это все она виновата, что Нарик пропал!

— Но мы-то ничего тебе не сделали! — умоляюще воскликнула Ренн. — Отпусти Торака!

— Топор! — Ходец словно плевался словами, не сводя с Ренн своего налитого кровью глаза. — Нож! Стрелы! Лук! В снег! Быстро, быстро, быстро!

Ренн тут же подчинилась всем его требованиям.

Ходец с такой силой прижал острие ножа к горлу Торака, что тот боялся вздохнуть.

— Она отдаст ему свой огонь, — прорычал он, — или он перережет этому волчьему мальчишке глотку! И он это сделает! Ох сделает!

У Торака перед глазами поплыли черные круги.

— Ренн, — задыхаясь, прошептал он, — кремень…

— Возьми! — крикнула Ренн, вытаскивая из своей трутницы кремень.

Старик ловко поймал его и швырнул Торака на землю.

— У Ходеца есть огонь! — в восторге воскликнул он. — Прекрасный огонь! И теперь он сможет найти Нарика!

Самое время бежать. Торак и Ренн прекрасно это понимали, но даже не пошевелились.

— А та, что боком ходит… — задыхаясь, начал Торак, потирая горло.

— Она кто? — закончила его вопрос Ренн.

Старик повернулся к ней так быстро, что она в страхе присела, натянув на голову капюшон парки.

— Но ведь Ходец безумен, — усмехнулся Ходец. — Разве можно ему верить?

И он, схватив одно из копыт, свисавших с его одежды, принялся его сосать, потом все же пробормотал:

— Та, что боком ходит… она не одна. Ох нет! Ох нет! Кривые ноги и летучие мысли. — Он насторожился, сплюнул, чуть-чуть не попав отвратительным комком в Торака, и снова заговорил: — Большая она, как дерево! Маленьких тварей попросту ногами давит, маленькие ползуны и бегуны слишком слабы, чтобы с нею сражаться. — Болезненная судорога исказила его уродливое лицо. — Но хуже всех, — прошептал он, — Та-Что-в-Маске. Эта самая жестокая из жестоких!

Ренн в ужасе посмотрела на Торака.

— Но Ходец идет по следу! — прошипел старик. — О да! И он слушает холод!

— Куда же они направляются? — спросил Торак. — А Волк все еще жив?

— О волках Ходец ничего не знает! А они стремятся к пустым землям! На Дальний Север! — Старик поскреб татуировку на шее, почти незаметную под коркой грязи. — Сперва тебе холодно, а потом тепло. Потом тебе становится жарко, и ты умираешь. — Его горящий глаз уставился на Торака, и он усмехнулся. — Они собираются открыть ту Дверь!

Торак судорожно сглотнул:

— Какую дверь? Где?

Ходец вдруг громко запричитал и принялся бить себя по лбу кулаками.

— Но где же Нарик? Они его утащили, утащили, и мой Нарик пропал! — Он повернулся и побрел к озеру.

Торак и Ренн переглянулись, потом, подхватив свое оружие, бросились за ним следом.

Оказавшись на льду, Ходец подобрал свою драную накидку и вновь, шаркая ногами, принялся искать своего дружка; в конце концов один из его снегоступов не выдержал этих метаний и отлетел в сторону.

Торак принес его обратно — да так и застыл: ступня у старика была совершенно черная, отмороженная. Собственно, даже не ступня, а лишенная пальцев культя.

— Что с тобой случилось?

Ходец пожал плечами:

— А что всегда случается, когда теряешь огонь? Он откусил ему пальцы, так что Ходец их отрезал.

— Кто их откусил? — спросила Ренн.

— Он! Он! — рассердился Ходец и стал молотить ветер своими кулачищами.

Потом вдруг лицо его совершенно переменилось, и на мгновение Торак увидел, каким был этот человек до того несчастного случая, который отнял у него глаз и разум.

— Он никогда не отдыхает! Этот ветер не может отдыхать, потому что тогда он и существовать перестанет. Вот потому он такой и злой! Вот потому он и откусил Ходецу пальцы. — Он захихикал. — Ох и отвратительный же у них был вкус! Даже сам Ходец не смог их съесть! Ему пришлось их выплюнуть и оставить лисицам!

Торака затошнило. А Ренн и вовсе зажала рот обеими руками.

— А теперь Ходец все время падает. Но он все равно будет искать своего Нарика! — Старик потер косточками пальцев пустую глазницу.

«Нарик? — задумался Торак. — Это, наверно, та мышка, которая была любимым дружком несчастного старика!»

— Они что же, и Нарика с собой взяли? — спросил он. Надо было во что бы то ни стало заставить старика рассказывать дальше.

Ходец печально покачал головой:

— Нарик иногда уходит. Но всегда возвращается в новой шкурке. А в тот раз не вернулся.

— В новой шкурке? — заинтересовалась Ренн.

— Да, да! — то ли обиженно, то ли раздраженно воскликнул Ходец. — Лемминг. Полевка. Мышь. Какая разница кто? Все равно ведь это тот же Нарик!

— Ах вот как! — вздохнула Ренн. — Понятно. Новая шкурка.

— Только на этот раз, — горестно повторил Ходец, кривя рот, — Нарик не вернулся! — И он, спотыкаясь, побрел прочь по замерзшему озеру, подвывая от тоски по утраченному дружку.

Ренн и Торак почти с неохотой оставили старика и направились к лесу на том берегу озера.

— Ничего, теперь ему с огнем лучше будет, — тихо сказала Ренн.

— Нет, не будет, — возразил Торак. — Без Нарика — не будет.

Она вздохнула:

— Нарик мертв. Его, наверно, какая-нибудь сова на ужин слопала.

— Значит, ему нужен другой Нарик.

— Он его найдет! — Ренн попыталась улыбнуться. — Другого, в новой шкурке.

— Как он его найдет? Как ему с одним глазом мышь выследить?

— Идем. Нам лучше продолжать идти.

Торак колебался. Солнце садилось, а след быстро исчезал под стелющейся поземкой. И все же… Он прекрасно понимал, что чувствует сейчас Ходец. Этот вонючий, сердитый, безумный старик отыскал в своей жуткой жизни крошечную искорку тепла — своего Нарика, своего любимца. И теперь эта искорка погасла.

И прежде чем Ренн успела начать протестовать, Торак бросил на снег свое походное снаряжение и побежал назад, к озеру.

Старик даже не взглянул на подошедшего мальчика, и Торак тоже не стал с ним заговаривать. Опустив голову, он принялся искать на снегу нужные следы.

Ему не потребовалось на это много времени. Сперва, правда, он нашел след ласки и пошел по нему, тот же привел его к зарослям ивняка на берег. Там он присел на корточки и стал прислушиваться к слабому царапанью, которое и подсказало ему, где прячутся лемминги.

Их зимнее убежище со множеством входов-выходов походило на маленькую барсучью нору. Внимательно оглядев снег возле норы, Торак отыскал одно входное отверстие, вокруг которого образовалось тоненькое колечко из ледяных иголок — замерзшее дыхание лемминга. Это означало, что жилец дома.

Торак отметил вход в норку двумя скрещенными ивовыми веточками и побежал за стариком.

— Ходец! — негромко окликнул он его.

Старик резко обернулся.

— Нарик. Он там, — тихо сказал Торак.

Ходец так и впился в него единственным глазом и послушно пошел следом за Тораком к отмеченной скрещенными веточками норке.

А потом Торак стоял и смотрел, как Ходец, опустившись на колени, нежно, бережно расчищал снег у входа в норку. Он даже наклонился и сдул последние снежинки.

В норке, на уютной постельке из сухой травы, лежал маленький лемминг, размером примерно в половину ладони Торака, — мягкий дышащий комочек черно-рыжей шерсти.

— Нарик! — еле слышно выдохнул Ходец.

Лемминг проснулся и от неожиданности резко вскочил на все четыре лапки, а потом угрожающе зашипел, пытаясь испугать незваного гостя.

Ходец, улыбаясь во весь рот, протянул к нему свою огромную грязную ручищу.

Шерстка у лемминга встала дыбом, и он снова угрожающе зашипел.

Ходец не пошевелился.

Лемминг сел и стал яростно чесать за ухом задней лапкой. Затем покорно влез на подставленную ладонь, свернулся в клубочек и снова уснул.

Торак повернулся и, не говоря ни слова, оставил их наедине друг с другом.

Когда он вернулся на берег озера, Ренн подала ему ранец и прочие пожитки и сказала с чувством:

— Это ты хорошо сделал!

Торак пожал плечами. Потом улыбнулся:

— Нарик, правда, несколько вырос с тех пор, как мы его видели. Теперь это лемминг.

Она засмеялась.

Они успели отойти совсем недалеко, когда позади послышался хруст снега и сердитое бормотание Ходеца.

— Ох нет! — вырвалось у Ренн.

— Но я же ему помог! — сказал Торак.

— Подарок? — проревел Ходец. В одной руке он сжимал свой жуткий тесак, которым все время размахивал, а другой рукой прижимал к груди вновь обретенного Нарика. — Неужели они думают, что могут просто подарить, а потом убраться восвояси? Неужели они думают, что Ходец все старые правила позабыл?

— Прости, Ходец, — сказал Торак, — но нам…

— Подарок требует ответного подарка! Вот как полагается делать! И теперь Ходец должен отдариться!

Торак и Ренн просто представить себе не могли, что же он сделает дальше.

— Черный лед, — взвыл Ходец, — белые медведи, красная кровь! Они ищут Глаз Гадюки!

У Торака перехватило дыхание.

— Это еще что такое?

— О, он это узнает! — воскликнул Ходец. — Лисицы ему расскажут.

Он вдруг резко согнулся пополам, точно сломанное ветром дерево, и посмотрел на Торака взглядом, исполненным такой мудрости и невыносимой боли, что у мальчика защемило сердце.

— Войти в Глаз Гадюки, — еле слышно выдохнул Ходец, — значит войти во тьму! Ты сможешь снова отыскать путь наружу, мальчик-волк, но, как только ты войдешь туда, тебе никогда больше не быть прежним. Оно возьмет себе часть тебя и оставит ее там, в темноте. Себе оставит.

Глава 4

Тьма наползала на Лес, но Волк этого даже не замечал. Его поймала в ловушку собственная Тьма — эта Тьма была вызвана его гневом, болью и страхом.

Ужасно болел кончик хвоста, который ему отдавили в пылу схватки, а еще сильно болела передняя лапа, пораненная большим холодным когтем. Он даже пошевелиться не мог — так крепко его скрутили и привязали к какому-то странному скользящему дереву, которое эти противные бесхвостые тащили по Белому Мягкому Холоду. Он даже раны свои вылизать не мог. Бесхвостые вытянули его и закатали в драную оленью шкуру, так сильно сдавив ему грудь, что было трудно дышать. Эта драная шкура, впрочем, была совсем не похожа ни на одну из тех, которые ему довелось видеть среди бесхвостых. Она была прямо-таки покрыта дырками, но отчего-то оказалась крепче бедренной кости зубра.

Рычание так и рвалось из его груди наружу, однако и морду ему тоже обмотали такой же драной шкурой, так что выпустить рычание на свободу он никак не мог. И это было хуже всего. То, что он не мог ни зарычать, ни лязгнуть зубами, ни завыть. Было просто невыносимо слушать, как отчаянно звал его Большой Бесхвостый Брат, а он не мог ему даже ответить.

Где-то внутри себя Волк отчетливо видел маленькие фигурки Бесхвостого Брата и его храброй полувзрослой самки, которые стремились следом за ним. Они спешили спасти его. И Волк знал это столь же определенно, как собственный запах. Большой Бесхвостый был ему братом, а настоящий волк никогда не оставлял своего брата в беде.

Но сможет ли Большой Бесхвостый его отыскать? Он, конечно, умен, но вот искать умеет не так хорошо, потому что он все-таки не совсем настоящий волк. Да, он пахнет, как волк, и говорит он, как волк, даже если высокие тона ему и не даются. И глаза у него светлые, серебристо-серые, и душа у него волчья. Но бегает он очень медленно и только на задних лапах и запахи различать умеет плохо…

Внезапно скользящее дерево под ним вздрогнуло и остановилось. Волк услышал резкие лающие звуки — речь бесхвостых, — затем хруст Белого Мягкого Холода. Это означало, что они начали копать себе Логово.

Где-то совсем рядом с Волком очнулась выдра и принялась жалобно мяукать. Она все мяукала и мяукала, и Волку страшно хотелось взять ее зубами за шиворот да встряхнуть как следует, чтоб замолчала.

Он услышал, что сзади к нему приближается один из бесхвостых, но был слишком стиснут и сплющен, чтобы повернуться и посмотреть. Зато уловил запах рыбы. И выдра наконец перестала верещать, повозилась немного и принялась чем-то хрустеть. Уже одно это было большим облегчением.

В нескольких прыжках от Волка с ревом ожил Яркий Зверь, Который Больно Кусается. Волк смотрел, как бесхвостые собираются вокруг него.

Эти противные бесхвостые сильно его озадачивали. До сих пор он думал, что знает этот народ. Во всяком случае ту стаю, с которой бегал Большой Бесхвостый Брат, ту, которая пахнет вороном. Но эти… эти бесхвостые, безусловно, были плохими!

Почему, например, они на него напали? Бесхвостые волкам не враги. Враги волков — это медведи да еще рыси, которые прокрадываются в волчье Логово и убивают волчат. Но не бесхвостые.

Волку, конечно, и раньше встречались плохие бесхвостые; да и хорошие бесхвостые порой рычали и махали на него своими передними лапами, когда он слишком близко подходил к их добыче. Но напасть без предупреждения? Ни один настоящий волк так никогда не сделает!

Напрягая уши, глаза и нос, Волк смотрел, как стая бесхвостых рассаживается на корточках вокруг Яркого Зверя. Ему даже удалось чуть-чуть пошевелить ушами, примятыми драной оленьей шкурой, чтобы лучше слышать, и он изо всех сил втянул носом воздух, чтобы получше различить и запомнить свойственные им странные запахи.

От тощей самки пахло свежей листвой, но язык у нее был черным и острым, как у гадюки, а ее кривая усмешка ничего хорошего не предвещала и была столь же лишена смысла, как скелет зверя, добела обчищенный воронами.

Вторая самка, высокая, крупная, с кривыми, уродливыми задними лапами, явно была очень умна, но Волк видел, что она весьма неуверенно чувствует себя в собственной стае, не понимает толком, каково ее место среди собратьев, да и собой, похоже, не слишком довольна. К ее верхней шкуре была приделана полоска еще какой-то незнакомой вонючей шкурки. И эта шкурка явно принадлежала той «странной добыче», которая и заманила Волка в западню.

И наконец, в стае имелся еще огромный самец с длинной светлой шерстью на голове и на морде. Дыхание его пахло еловой кровью. Этот бесхвостый был хуже всех, потому что ему нравилось причинять другим боль. Он, например, смеялся, когда нарочно отдавил Волку хвост; смеялся, когда проткнул ему лапу своим большим холодным когтем.

И теперь именно этот бесхвостый со светлой шерстью встал на задние лапы и направился к Волку.

Волк глухо зарычал.

Бесхвостый оскалился и взмахнул своим большим когтем у самого волчьего носа.

Волк вздрогнул.

А бесхвостый опять рассмеялся. Ему нравилось пугать Волка.

Но что это? Морда Волка вдруг оказалась на свободе! Этот бесхвостый со светлой шерстью освободил ему морду с помощью своего острого когтя!

Волк воспользовался такой возможностью и с силой рванулся — но дырчатая оленья шкура по-прежнему держала крепко, а дотянуться до нее зубами и перегрызть он не мог.

И тут к нему подошла та крупная бесхвостая самка с кривыми задними лапами и куском вонючей шкурки на своем теле.

Тот, со светлой шерстью, снова пырнул Волка своим когтем, но Вонючая Шкура так на него зарычала, что бесхвостый самец больше колоть Волка не стал, а тяжело и долго смотрел на уродливую самку, давая ей понять, кто в их стае вожак, а потом медленно побрел прочь.

Присев на корточки рядом с Волком, кривоногая самка просунула сквозь дырку в оленьей шкуре полоску лосиного мяса.

Волк мясо не взял. Неужели эти бесхвостые думают, что он такой дурак? Неужели они считают его какой-то собакой, которая у кого угодно мясо возьмет?

Вонючая Шкура подняла вверх передние лапы, а потом пошла прочь.

Тогда та самка с черным языком гадюки отошла от Яркого Зверя, приблизилась к Волку и, опустившись на колени, тихонько с ним заговорила.

И он невольно стал ее слушать. Ее голос немного напоминал ему ту полувзрослую самку, что стала сестрой по стае Большому Брату. Та самка тоже говорила резко и умно, но внутри была очень мягкой и доброй. Слушая эту самку с языком гадюки, Волк носом чуял, что она его не боится, что ей просто интересно.

Он вздрогнул, когда она протянула к нему свою переднюю лапу, но трогать его не стала. Однако он вдруг почувствовал, как к его боку прикасается что-то холодное. У него даже усы задрожали от отвращения. Она смазывала его шерсть кровью лося!

Но сам запах был настолько замечательным, настолько вкусным, что нос у Волка сразу стал мокрым, а из головы напрочь вылетели все мысли. Он еще немного боролся с собой, но потом не выдержал, как-то извернулся и стал себя вылизывать.

Он понимал: это очень странно, что самка так поступает, да и в голосе ее слышалось нечто такое, что заставляло его проявлять осторожность, но остановиться он не мог. Инстинкт хищника уже проснулся в его душе, да и сила лося вместе с его кровью стала стремительно вливаться в его тело и лапы. И Волк продолжал себя вылизывать.

А потом он вдруг почувствовал себя очень усталым. Голову заполнил какой-то черный туман, и он с трудом заставил себя держать глаза открытыми. У него было такое ощущение, словно его придавили к земле огромным камнем.

Сквозь этот черный туман он слышал тихий и какой-то скользкий смех той самки со змеиным языком и понимал, что она его обманула. Та лосиная кровь, которой она его накормила, была плохой, и теперь он уходил во Тьму.

Черный туман стал гуще. Страх стиснул душу Волка своими беспощадными челюстями, и он в последнем проблеске сознания послал Большому Бесхвостому Брату свой прощальный клич.

Глава 5

— Тебе страшно? — спросил Торак.

— Да, — призналась Ренн.

— Мне тоже.

Они стояли на опушке Леса под последним — самым последним — деревом. Перед ними под бескрайними небесами расстилалось совершенно пустое белое пространство. Кое-где виднелись, правда, отдельные кривоватые ели, умудрившиеся выстоять под напором ветра, — иных признаков жизни здесь не было.

Они находились сейчас в таких далеких северных краях, куда почти никогда не заходили представители лесных племен, разве что Фин-Кединн в молодости не раз посещал эти замерзшие земли. После встречи с Ходецом прошло два дня, и за это время Торак и Ренн успели пересечь три долины и издали полюбоваться далеким сверканием ледника — той могучей ледяной реки у подножия Высоких Гор, где позапрошлой зимой была стоянка племени Ворона и откуда Торак ушел на поиски Священной Горы и Великого Духа.

Они стояли, глядя на след, оставленный похитителями Волка, и холодный северный ветер дул им прямо в лицо. След был отчетливо виден на снегу, точно прорезанный ножом.

— Не думаю, что мы сами сумеем с ними справиться, — сказала Ренн. — Нам нужна помощь. Нам нужен Фин-Кединн.

— Но сейчас мы никак не можем повернуть назад, — возразил Торак. — У нас просто нет на это времени.

Ренн промолчала. С тех пор как они встретились с Ходецом, она вообще стала на редкость покорной. Интересно, думал Торак, может, и у нее тоже не выходят из головы слова безумного старика? Кривые ноги и летучие мысли… та, что боком ходит… большая, как дерево… Все это пробуждало в его душе воспоминания о рассказе Фин-Кединна. Вождь племени Ворона почти так и описывал Пожирателей Душ. Но Торак никак не мог заставить себя хотя бы упомянуть вслух эту жуткую кличку — Пожиратели Душ. И зачем им понадобился Волк? Почему они сразу не схватили его, Торака?

В общем, он больше ничего Ренн объяснять не стал, сказал только:

— Мы нужны Волку.

И Ренн снова ни слова ему не ответила.

Тораку вдруг стало страшно: а что, если она сейчас попросту развернется и пойдет назад? Скажет: пусть он сам решает эту задачу. При мысли об этом Торака охватил такой ужас, что стало трудно дышать.

Он тупо смотрел, как Ренн смахивает снег со своего лука и пристраивает его на плечо. И, чувствуя внезапный озноб, обхватил себя руками, готовясь к самому худшему.

— Ты прав, — бросила Ренн. — Идем. — И, не оглядываясь, первой вышла из-под спасительной сени деревьев.

Торак молча последовал за нею в этот белый неизведанный простор.

Как только Лес остался позади, небо опустилось совсем низко, словно стремилось раздавить их, а северный ветер принялся сечь лицо снеговой крупой.

В Лесу Торак всегда помнил о ветре и остерегался его — должен был остерегаться, будучи Охотником, — но, если не считать гроз и метелей, ветер там никогда не представлял собой особой угрозы, потому что его сдерживала великая сила Леса. Но здесь, на открытом пространстве, ничто не способно было его удержать. Здесь ветер казался куда сильнее и холоднее, здесь он стал совсем диким, похожим на злобного невидимого духа, который стремился во что бы то ни стало ошеломить, напугать до полусмерти этих ничтожных людишек, этих незваных гостей.

Деревья встречались все реже и становились все ниже ростом, потом стали попадаться, да и то лишь изредка, совсем крошечные, по колено, ивки или березки. А потом не стало и их. Под снегом исчезла всякая растительность. И вокруг не было никого — ни охотника, ни дичи. Только пустое белое пространство.

Торак обернулся и с ужасом увидел, что Лес, оставшийся далеко позади, кажется узенькой черной полоской.

— Это же настоящий край света! — Ренн пыталась перекричать вой ветра. — Как далеко простирается эта белая земля? А что, если мы не заметим, где она кончается, и упадем?

— Если край света действительно там, — откликнулся Торак, — то похитители Волка свалятся с него первыми!

И очень удивился, когда Ренн в ответ на его шутку улыбнулась, показывая свои мелкие остренькие зубки.

День клонился к вечеру. Здесь, на открытом пространстве, снег был гораздо плотнее, чем в Лесу, так что снегоступы оказались не нужны, но северный ветер собирал снег в невысокие, но твердые гребни, которые порой было не так-то просто преодолеть.

Ветер почти улегся. И лишь слегка задувал с северо-востока.

Сначала они испытали облегчение. Но потом Торак понял, что происходит. Вскоре он уже не мог разглядеть даже собственные ступни. Казалось, они бредут по снеговой реке с быстрым течением. Длинные призрачные языки поземки текли, обвивая колени, как дым, и быстро заметая такой необходимый Тораку след.

— Ветер прячет следы! — крикнул он Ренн. — Он знает, что следы нам нужны, и уничтожает их!

Ренн пробежала немного вперед, чтобы посмотреть, не яснее ли там виден след. Потом подняла руки вверх и крикнула:

— Ничего не видно! Даже ты не сможешь теперь этот след отыскать!

Когда она снова подбежала к Тораку и он увидел ее лицо, сердце у него упало: он понял, чтó она ему сейчас скажет. Собственно, он и сам думал о том же.

— Торак, мы поступили неправильно! Нам тут не выжить. Надо возвращаться назад.

— Но ведь люди-то тут живут, верно? — не сдавался Торак. — Во Льдах живет множество племен — например, племя Нарвала, племя Белой Куропатки, племя Песца. Да и Фин-Кединн так говорил.

— Но они знают, как тут можно выжить. А мы — нет.

— Зато… у нас есть вяленое мясо и растопка для костра. И мы умеем отыскивать путь по Северной звезде. И мы можем сделать повязки из коры, чтобы прикрыть глаза и не получить снежную слепоту. Да и дичи тут всякой полно… Белые куропатки, зайцы… Кстати, Фин-Кединн рассказывал, что именно так ему и удалось здесь выжить.

— А когда у нас кончится топливо? — спросила Ренн.

— Ничего: тут растут маленькие ивы — помнишь, он о них тоже рассказывал? — они, правда, вырастают лишь по колено, но все-таки костерок разжечь можно…

— И ты уверен, что сумеешь разглядеть хоть одну такую иву? Они же все снегом засыпаны!

Лицо Ренн было очень бледным, и Торак понимал, что за ее возражениями таится куда более сильный, внутренний страх. Лесные племена шепотом рассказывали немало пугающих историй о Дальнем Севере. О невероятно густых туманах, которые способны подхватить человека и, сколько бы он ни бился и ни кричал, унести прямо на небеса. Об огромных белых медведях, которые гораздо крупнее и свирепее бурых, лесных. О снегопадах, которые здесь столь обильны, что им ничего не стоит похоронить тебя заживо. И Ренн хорошо знала, что такое эти снегопады. Когда ей было всего семь лет, ее отец осмелился пойти по ледяной реке на восток от озера Топора. И живым назад не вернулся.

— Одним нам с этим не справиться, — обреченно сказала Ренн.

Торак потер ладонью лицо:

— Согласен. И сегодня, по крайней мере, мы даже пробовать не будем. А сейчас надо как-то устроиться на ночлег.

И Ренн с явным облегчением воскликнула:

— Вон там подходящий холмик! Там можно выкопать в снегу пещеру.

Торак кивнул:

— А потом я попытаюсь все же отыскать след.

— Как? — с тревогой спросила Ренн.

Он немного помолчал, словно колеблясь, потом пояснил:

— Я хочу воспользоваться своей блуждающей душой.

Ренн даже рот от неожиданности приоткрыла.

— Нет, Торак, нет!

— Послушай меня. С тех пор как мы с тобой видели того ворона, он у меня из головы не выходит. Я думаю, что смогу отправить свою душу странствовать в обличье птицы. Я совершенно уверен, что смогу! И тогда я поднимусь высоко в небо и оттуда все хорошенько рассмотрю. Надеюсь, что отыщу этот проклятый след!

Ренн упрямо скрестила руки на груди:

— Летать умеют только птицы. Ты не умеешь.

— А мне это и не нужно, — сказал Торак. — Когда мои души окажутся внутри птичьего тела — например, ворона, — я буду видеть то, что видит этот ворон, и чувствовать то, что чувствует он. Но я по-прежнему останусь самим собой.

Ренн задумчиво покружила возле него, потом остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Саеунн говорит, что ты еще не готов. Она великая колдунья. Она знает.

— Я же делал это прошлым летом…

— Случайно! И вспомни, как тебе тогда досталось! К тому же ты не смог управлять чужим телом! Торак, твои души ведь могут застрять внутри иного существа, ты так и не сумеешь выбраться наружу! Что тогда станется с твоим телом? Оно что, так и будет лежать на снегу и лишь одна-единственная внешняя душа станет поддерживать в нем жизнь? — Голос Ренн звучал пронзительно, на щеках у нее от волнения выступили два ярких красных пятна. — Ты же просто умрешь — вот чем это кончится! И я буду вынуждена сидеть здесь, среди снегов, и смотреть, как ты умираешь!

Торак ничего не мог возразить ей. Все, что она говорила, было сущей правдой. Но все же попросил:

— Ты мне только помоги найти какого-нибудь ворона. А потом еще поможешь мне выпустить мои души на волю. Ну что ты молчишь? Ты мне поможешь или нет?

Глава 6

— Во-первых, — сказал Торак, — нам надо подманить ворона.

Но тщетно он ждал, что Ренн тоже выскажет свое мнение. Она молча продолжала копать пещерку в снегу, ясно давая понять, что эта его идея ей совершенно не нравится.

— Я на опушке Леса гнездо приметил, — снова заговорил Торак.

Но Ренн по-прежнему молчала; ее топорик без устали врубался в плотный снег, комья так и летели.

— Отсюда до этого гнезда примерно день пути, — прибавил Торак, — но вороны, возможно, летают сюда кормиться. Я и наживку с собой прихватил.

Топор Ренн на мгновение застыл в воздухе.

— Какую еще наживку?

Торак с гордостью извлек из своего ранца белку.

— Я ее вчера подстрелил. Когда бурдюки водой наполнял.

— Значит, ты уже давно это задумал? — обвиняющим тоном сказала Ренн.

Торак посмотрел на белку:

— Н-ну… Я просто подумал, что она мне может пригодиться.

Ренн снова — с удвоенной силой — принялась рубить плотный снег.

Торак положил белку в двадцати шагах от того места, где должно было появиться их снеговое убежище, — чтобы его телесной и племенной душам не пришлось далеко идти, когда они должны будут покинуть его и проникнуть в тело ворона. Во всяком случае, он на это надеялся. Он, разумеется, понятия не имел, что из этого получится. Он вообще почти ничего не знал о возможностях блуждающей души. Да и вряд ли кто-то знал об этом больше его.

Он вытащил охотничий нож, выпотрошил белку и чуть отступил, любуясь столь аппетитной приманкой.

— У тебя так ничего не получится! — крикнула Ренн.

— Ну и ладно, я хотя бы попытаюсь, — сказал он.

Она вытерла лоб тыльной стороной рукавицы.

— Ты не понял. Я хотела сказать, что ты все сделал неправильно. Вороны слишком умные птицы, их так просто не проведешь: они сразу догадаются, что это ловушка.

— Ага, — кивнул Торак, — пожалуй, ты права.

— Надо сделать так, чтобы они подумали, будто эту белку волк растерзал. Или еще какой-нибудь хищник. Тогда еще, может, что-то и выйдет.

Торак кивнул и принялся за работу.

И Ренн, словно позабыв о том, что его план ей совершенно не по душе, тут же стала ему помогать. С помощью ее скребка из лопаточной кости они изрубили беличьи внутренности в мелкие кусочки, перемешали их со снегом и старательно разбросали вокруг эти кровавые ошметки. Затем Торак отрезал белке заднюю лапу и отшвырнул ее — «чтобы казалось, что волк просто отбежал в сторонку, намереваясь спокойно угоститься».

Ренн осмотрела «волчью добычу» и с довольным видом кивнула:

— Так уже лучше.

Тени стали синими, а ветер улетел домой, на север, оставив после себя лишь легкий низовой бриз, наметавший снежок на изуродованный беличий трупик.

— Вороны будут пролетать здесь, когда отправятся домой, в свои гнезда, — сказал Торак. — Но это будет не раньше рассвета.

Ренн поежилась и сказала:

— Скорее всего, они тут вообще не пролетят. Зато, если верить Фин-Кединну, тут полно песцов, и нам придется всю ночь бодрствовать, чтобы отгонять их от беличьей тушки.

— И костра мы разжечь не можем, иначе вороны его сразу почуют, — подхватил Торак.

Ренн озабоченно закусила губу:

— А ты знаешь, что тебе и есть ничего нельзя? Чтобы войти в транс, нужно непременно поститься.

Об этом Торак совсем позабыл.

— А тебе-то есть можно?

— Я поем, но постараюсь, чтобы ты этого не увидел. А потом приготовлю особую мазь, чтобы высвободить твои души.

— Неужели у тебя есть все, что для этого нужно?

Ренн похлопала рукой по своему заветному мешочку с целебными травами.

— Да. Я кое-что собрала в Лесу.

Губы Торака изогнулись в усмешке.

— Значит, ты тоже об этом думала?

Но Ренн на его улыбку не ответила.

— Нет, но мне показалось, что запас целебных трав мне не помешает.

Небо быстро темнело, в вышине уже поблескивали звезды.

— А до рассвета еще ах как далеко! — прошептал Торак.

Ночь им явно предстояла холодная и очень долгая.

Торак скорчился в своем спальном мешке, пытаясь унять дрожь. Он всю ночь трясся от холода, и это ему уже порядком надоело. Выглянув наружу сквозь сделанную в снежной пещерке щель, он увидел в небе яркий месяц и понял, что рассвет уже близко. Небо было ясное — но ни один ворон пока так и не пролетел.

В одну из рукавиц Торак спрятал кусок бересты с приготовленной Ренн мазью. Эта мазь, по ее словам, способствовала высвобождению душ и представляла собой смесь оленьего жира и трав. Мазь следовало размазать по лицу и рукам, после того как Ренн подаст ему соответствующий сигнал. В другой рукавице у Торака был спрятан маленький мешочек из сыромятной кожи, перетянутый сухожилием. В нем было то, что Ренн называла «дымным зельем». Но на все просьбы Торака разъяснить, что это такое, она отвечала, что лучше ему этого не знать. И он не стал настаивать, понимая, что в колдовстве Ренн понимает гораздо больше его. У нее был настоящий дар, который, кстати, давно заметила Саеунн, только сама Ренн этот дар по неизвестным причинам, в которые никогда не вдавалась, упорно пыталась отрицать. А когда ей все-таки приходилось пользоваться своими колдовскими умениями, у нее всегда портилось настроение.

В животе у Торака громко забурчало от голода, и Ренн ткнула его локтем. Он попытался было снова задремать, но это ему не удалось. Есть хотелось так сильно, что Торак был уверен: если ворон в ближайшее время не появится, он сам пойдет и съест эту белку!

На востоке только-только появилась тоненькая розовая полоска, когда поблекшее звездное небо словно перечеркнула черная тень.

И Ренн снова толкнула Торака локтем.

— Да-да, я тоже его вижу, — шепотом откликнулся он.

За первой тенью мелькнула вторая: самец и самка. Они рядышком покружили над растерзанной белкой и… полетели прочь.

Но через некоторое время вернулись и снова стали кружить, спустившись немного ниже. На пятый раз они пролетели уже так низко, что Тораку был слышен сильный ритмичный шелест их крыльев.

Он видел, как птицы поглядывают по сторонам, изучая землю внизу, и думал: «Хорошо, что я закопал свое оружие рядом со снеговой пещеркой». Их убежище Ренн превратила в совершенно неприметный холмик, в котором была одна-единственная щель для воздуха и наблюдения. Вороны и впрямь птицы чрезвычайно умные, и чувства у них острые, как болотная трава.

Восточный край неба уже сиял ослепительным желтым светом, а вороны все кружили над землей, следя за «добычей».

Вдруг один из них, сложив крылья, камнем упал с высоты на землю.

Торак мигом скинул обе рукавицы, чтобы в любое мгновение быть готовым.

Ворон молча сидел на снегу. Из его приоткрытого клюва облачком вырывалось дыхание. Ворон внимательно смотрел на щель в стене их снеговой пещерки. Это была крупная птица: размах его крыльев был шире, чем раскинутые в стороны руки Торака. Ворон был совершенно черным. Глаза, оперение, лапки, когти — все было черным в точности как у Самой Первой Воронихи, что пробудила солнце от зимнего сна и за свои труды была вознаграждена тем, что обгорела дочерна.

Этого ворона, однако, куда больше солнца интересовала белка, к которой он и приближался осторожной, как бы скованной походкой.

— Сейчас? — одними губами спросил Торак.

Ренн помотала головой.

Ворон осторожно клюнул растерзанную тушку. Затем подпрыгнул высоко в воздух, снова приземлился — и улетел прочь. Он просто проверял, по-настоящему ли мертва эта белка.

Поскольку зверек так и не пошевелился, вниз слетели уже оба ворона. И осторожно подошли к белке.

— Сейчас! — тоже одними губами приказала Ренн.

Торак размазал по лицу снадобье, издававшее сильный кисловатый запах зелени, от которого даже глаза немного щипало, а кожа тут же начала зудеть. Затем он развязал кожаный мешочек и втянул в себя ртом «дымное зелье».

— Проглоти все целиком, — шепнула ему на ухо Ренн, — и не вздумай кашлять!

Дым оказался горьким, едким, так что желание откашляться было почти нестерпимым. Но Торак сдерживался, чувствуя на щеке взволнованное дыхание Ренн.

— Да летит с тобой наш Хранитель! — услышал он ее шепот.

Перед глазами у него все плыло. Он еще успел заметить, как ворон-самец, нацелившись на замерзшие внутренности белки, с силой потянул их клювом. И тут самого Торака пронзила такая острая боль, что ему показалось, будто это его внутренности тянут у него из живота, и на мгновение его охватила паника: «Нет, нет, я не хочу…»

И вдруг он понял, что сам тянет своим мощным клювом внутренности белки и, придерживая их когтистой лапой, старательно отделяет друг от друга вкусные смерзшиеся кусочки.

Он быстро набил себе зоб, потом подумал немного и выклевал белке глаз. Наслаждаясь нежным вкусом скользкого и сочного глазного яблока, он взмахнул крыльями и легко взлетел, подхваченный ветром, и ветер понес его ввысь, к свету.

Ветер был студеный и невообразимо сильный, и сердце ворона ликовало, когда сильные крылья несли его все выше и выше. Ему страшно нравился этот холодок, проникавший под плотное черное оперение, приятен был запах льда, его веселил дикий смех и удалые вопли ветра. Его восхищала та легкость, с которой он взмывал на плечах этого ветра ввысь и там парил, чуть покачиваясь и с необычайной легкостью плавно завершая очередной круг, стоило лишь шевельнуть маховыми перьями. Ах как хороши были его великолепные, мощные крылья!

Что-то прошелестело рядом — это взлетела самка. Потом она, сложив крылья, словно прокатилась верхом на ледяном ветре, изящно изгибая хвост и приглашая его на небесный танец. И он скользнул за нею следом, а потом они, сцепив свои обледеневшие когти, сложили крылья и вместе нырнули вниз.

Они камнем падали сквозь струи леденящего воздуха — черный комок перьев на фоне встающего солнца, — а потом, чуть замедлив скорость падения, увидели, как огромный белый мир внизу метнулся им навстречу, и одновременно разомкнули сцепленные когти. А потом самец широко раскрыл крылья, ударил ими по плечу ветра и вновь воспарил, кругами поднимаясь все выше, к солнцу.

Зоркими глазами ворона Торак теперь мог видеть очень далеко и во все стороны сразу. Далеко на востоке он заметил на снегу крошечную белую искорку — песца. На юге виднелась темная полоса Леса. На западе громоздились ледяные торосы замерзшего Моря. А на севере по снегу двигались две человеческие фигурки.

И ворон с громким криком бросился в погоню.

«Карк?» — изумленно окликнула его самка.

Но он ей даже не ответил. Оставив ее далеко позади, он быстро летел на север, и покрытая снегом земля неслась внизу, точно белая река.

Подлетев ближе, он сделал круг, спустился вниз и в одно мгновение, навсегда врезавшееся в его память, ухватил сразу все подробности происходящего.

Торак увидел людей, тащивших салазки вместе с привязанным к ним Волком. Он напряженно вглядывался зоркими глазами ворона, пытаясь уловить хотя бы мельчайшее движение волчьей лапы. Ему хотелось убедиться, что Волк еще жив. В этот момент один из похитителей остановился — стянул с головы капюшон парки и распустил завязки на шее, чтобы выпустить скопившийся под паркой жар. Торак успел заметить черно-синюю татуировку на груди человека: трезубец, знак Пожирателя Душ!

Из клюва ворона невольно вырвался испуганный крик: «Пожиратели Душ! Волка взяли в плен Пожиратели Душ!»

И он взлетел, поднимаясь все выше, выше, и тут солнце ослепило его. А ветер резким порывом швырнул его в сторону, пытаясь сбросить на землю.

Все мужество Торака разом треснуло, как тонкий ледок.

Ветер победоносно взвыл.

Острая боль пронзила внутренности Торака — и он снова стал самим собой, падая на землю с огромной высоты.

Глава 7

Очнулся он в синеватой полутьме снежной пещерки. В ушах его все еще звенел злобный смех ветра.

Ренн, стоя на коленях, низко наклонилась над ним. Лицо у нее было испуганное и чем-то озабоченное.

— Ох, слава Великому Духу! Я же все утро тебя разбудить пытаюсь!

— Все… утро? — пробормотал Торак. Он чувствовал себя куском шкуры, которую отбили и выскоблили.

— Ну да, сейчас уже полдень, — сказала Ренн. — Но что все-таки случилось? Ты, задыхаясь, упал на снег, и глаза у тебя закатились под лоб — нет, это было просто ужасно!

— Я упал, — только и сумел выговорить Торак. Каждый вдох вызывал нестерпимую боль в груди; казалось, у него разбито все тело; от боли взвизгивал каждый сустав, но, как ни странно, руки и ноги по-прежнему его слушались, значит кости явно не переломаны. — А на лице у меня… много ссадин?

Ренн покачала головой. «Ссадины на душе остаются», — подумала она.

Торак лежал неподвижно, глядя на низкий потолок снежной пещерки и повисшую прямо у него над головой каплю, готовую вот-вот сорваться и упасть. Пожиратели Душ взяли Волка в плен.

— Ты след-то видел? — спросила Ренн.

Он мучительно сглотнул и сказал:

— На север. Они шли на север.

Но Ренн чувствовала, что он чего-то недоговаривает.

— Как только ты вошел в транс, — сказала она, — сразу поднялся сильный ветер. И он так сердито завыл!

— А я летел. А ведь я вроде бы не должен уметь летать.

Та капля все-таки сорвалась и упала на парку Ренн, затерявшись в густом оленьем меху, — в точности как чья-то душа, упавшая с небес на землю.

— Тебе не следовало этого делать! — сказала Ренн.

С трудом приподнявшись на локте, Торак посмотрел в щель. Ветер снова притих, зато возобновилась поземка, похожая на чьи-то призрачные пальцы, тянущиеся к нему по земле.

— Ничего, мы еще поборемся! — попыталась приободрить его Ренн.

Торак снова лег, зарывшись в спальный мешок до самого подбородка. И подумал о том, что Пожиратели Душ взяли Волка в плен.

Он никак не мог заставить себя сказать это Ренн — во всяком случае, пока не мог. Если она узнает, кто их враги, то, пожалуй, потребует, чтобы они немедленно вернулись назад, в Лес, за помощью. А может, и одна уйдет, а его бросит тут.

Торак даже глаза закрыл при мысли об этом.

«А кто они такие, эти Пожиратели Душ? — спросил он как-то у Фин-Кединна. — Я ведь даже имен их не знаю».

«Мало кто знает их имена, — ответил Фин-Кединн. — А те, кто это знает, никогда об этом не говорят».

«А ты знаешь? — спросил Торак. — Почему ты не хочешь сказать мне? Ведь мне на роду написано с ними сражаться!»

«Со временем скажу» — вот и все, что ответил ему тогда вождь племени Ворона.

И все это время Торак никак не мог разобраться, как же Фин-Кединн к нему относится. Он принял его в свое племя, узнав о гибели отца, с которым они когда-то давно, оказывается, были добрыми друзьями. Вот только Фин-Кединн очень мало и редко рассказывал о своем прошлом. Он сообщал Тораку лишь те сведения, которые считал совершенно для него необходимыми.

Так что теперь Торак знал лишь то, что Пожиратели Душ вступили в сговор, желая править всеми лесными племенами. И они уже начали забирать власть в свои руки, но могущество их было поколеблено сильнейшим пожаром, и с тех пор им пришлось скрываться. За это время двое из семерых нашли свою смерть. А потому согласно законам лесных племен их имена нельзя было произносить в течение целых пяти зим. И одним из этих погибших колдунов был отец Торака.

Где-то глубоко в груди Торака проснулась знакомая боль. Ведь его отец присоединился к этим знаменитым колдунам, которых впоследствии стали называть Пожирателями Душ, чтобы творить добро! Так ему и Фин-Кединн сказал. И Торак прямо-таки уцепился за эти слова. Они стали для него законом. Фин-Кединн сказал ему еще, что, когда Пожиратели Душ стали совершать всевозможные злодеяния, отец Торака попытался от них уйти и они принялись ему мстить. Целых тринадцать зим они на него охотились, и целых тринадцать зим ему удавалось от них скрываться. Он даже сына своего растил вдали от лесных племен и никогда не рассказывал ему о своем прошлом. И вот позапрошлой осенью Пожиратели Душ все-таки его настигли. Они наслали на него огромного медведя, в которого с помощью колдовства вселился злой дух. Этот медведь и убил отца Торака.

А теперь Пожиратели Душ взяли в плен Волка.

Но почему Волка, а не самого Торака? Почему, почему, почему?

И несмотря на мучившие его вопросы, Торак уснул, убаюканный стонами ветра.

Кто-то тряс его за плечо, кто-то звал его по имени.

— Что-что?.. — пробормотал он еле слышно, потому что спал, уткнувшись лицом в олений мех.

— Торак! Да проснись же! — кричала Ренн. — Мы выйти не можем!

Он с трудом стряхнул с себя сон, приподнялся и сел, насколько это позволяла низкая крыша пещерки. Ренн была рядом. Судя по ее бледному лицу, она изо всех сил крепилась, чтобы не поддаваться панике.

Щель, оставленная ими для воздуха, исчезла. На ее месте возникла стена плотного, точно утоптанного снега.

— Пока ты спал, — сказала Ренн, — я все время копала, но так и не смогла выбраться наружу. Нас совершенно засыпало. Должно быть, всю ночь мело.

Торак заметил, что она просто сказала «мело всю ночь», а не «ветер, должно быть, похоронил нас заживо, пока мы спали». Значит, она еще не совсем пала духом.

— Где мой топор? — спросил он.

И тут лицо Ренн исказилось.

— Снаружи! Оба топора остались снаружи! Мы сами их там оставили. Там же и все остальное наше снаряжение.

Торак молча выслушал это, а Ренн с отчаянием прибавила:

— Надо было мне все внести в пещеру!

— Здесь не было места.

— Надо было мне расчистить немного места! Надо было головой думать!

— Ты же обо мне заботилась. Нет, Ренн, ты ни в чем не виновата. Ничего, у нас есть ножи. Откопаемся.

И Торак вытащил нож, который прошлым летом сделал для него Фин-Кединн. Тонкое лезвие из большой берцовой кости северного оленя, укрепленное тонкими, как листок дерева, пластинками кремня. Да уж, этот прекрасный нож совсем не годился для того, чтобы копать им плотный, прибитый ветром снег. Мощный отцовский нож из голубого сланца был бы куда лучше.

Но Фин-Кединн предупредил Торака, чтобы тот никому этот нож не показывал, а лучше спрятал бы его поглубже в свой ранец. И теперь Торак очень жалел, что именно так и поступил.

— Ладно, давай начинать, — сказал он Ренн, стараясь, чтобы голос его звучал как можно спокойнее.

Это было страшно — копать проход в снегу, понятия не имея, сколько им еще придется копать и в каком направлении. Кроме того, им некуда было девать уже выкопанный снег, разве что себе за спину, и, как бы усердно они ни работали, они по-прежнему оставались все в той же тесной норе, точно в ловушке. С подтаивавших стен выкопанного коридора им за шиворот падали капли талой воды, и это тоже здорово действовало на нервы. Вскоре дыхание у обоих стало каким-то чересчур громким, почти паническим, и, когда они продвинулись вперед примерно на длину вытянутой руки, Торак опустил нож и сказал обреченно:

— Нет. Ничего не получается.

Ренн смотрела прямо на него. Ее глаза казались огромными.

— Ты прав. В таком снегу можно копать без конца… А что, если нам так и не удастся выбраться наружу?

Торак видел, каких усилий ей стоит это внешнее спокойствие, и понимал, что ее одолевают мысли о погибшем отце.

— Ничего, теперь мы попробуем копать вверх, — сказал он.

Ренн молча кивнула.

Но копать вверх оказалось гораздо труднее. Снег засыпал глаза, падал за шиворот, да и руки от усилий и неудобной позы быстро уставали и начинали ныть. Торак и Ренн работали спина к спине, утаптывая снег башмаками. Торак, до боли стиснув зубы, рубил и рубил плотный снежный покров, пока не заметил, что снег над ними приобрел более теплый, голубоватый оттенок.

— Ренн! Гляди!

Но она и сама уже это заметила.

Оба с лихорадочной быстротой замолотили по снежному потолку рукоятками ножей, и потолок вдруг проломился, треснул, точно яичная скорлупа. И они выбрались наружу!

Солнечный свет показался им ослепительным; холод обжигал легкие. Но они так и стояли, задрав голову, и смотрели в небо, точно птенцы, пытающиеся выбраться из гнезда. Потом чуть отползли от своей норы и рухнули на снег. Слабый ветерок холодным языком лизал их взмокшие от пота волосы. От вчерашней метели не осталось и следа.

Торак истерически расхохотался.

А Ренн молчала, лежа на спине и глядя перед собой невидящими глазами.

Потом Торак сел и огляделся. Снежное их убежище совершенно исчезло, сровнявшись с длинным пологим склоном холма, которого еще прошлой ночью здесь не было.

— А наше снаряжение? — пробормотал он. — Где же наше снаряжение?

Ренн тут же вскочила на ноги.

Если не считать ножей и спальных мешков, все остальное — луки, стрелы, топоры, запас еды и топлива, бурдюки для воды и варки пищи — было погребено под толстым слоем плотного снега.

Как-то чересчур спокойно Торак принялся отряхивать свои штаны. Потом сказал:

— Ничего. Мы знаем, где находится наша пещерка. Мы выроем вокруг нее траншею и рано или поздно отыщем все наше снаряжение.

Впрочем, он не хуже Ренн понимал, что если им это не удастся, то следующую ночь они вполне могут и не пережить. Совершенная ими ошибка — одна-единственная! — теперь, вполне возможно, грозила им смертью.

После того как они столько сил истратили, пытаясь прокопаться вверх, особенно обидно было копать вниз. К тому же стоило им начать копать, как снова прилетел тот ледяной ветер и стал швыряться в них снеговыми зарядами, слепя глаза и мешая нормально дышать.

Торак уже начинал терять всякую надежду, когда Ренн вдруг закричала:

— Мой лук! Я нашла свой лук, Торак!

Полдень давно миновал, когда они наконец отрыли все; к этому времени оба совершенно вымотались и прямо-таки плавали в собственном поту, ужасно страдая от жажды.

— Надо выкопать новую пещеру, — задыхаясь, сказала Ренн, — и дождаться рассвета.

— Нельзя нам ждать! — возразил Торак. Ему не терпелось как можно скорее броситься на поиски Волка.

— Да я понимаю, что нельзя, — устало согласилась Ренн.

Они съели по кусочку вяленого мяса и запили еду водой, в итоге опустошив оба бурдюка. Затем прикрыли глаза повязками, сплетенными из полосок коры, чтобы не заполучить снежную слепоту, — в глубине души оба с тревогой сознавали, что это следовало бы сделать гораздо раньше, — и вновь двинулись на север, ориентируясь по солнцу, которое готово было вот-вот скрыться за горизонтом.

У Торака разболелась голова; боль молоточками стучала в висках. Он на каждом шагу спотыкался от усталости и отвратительного ощущения того, что не стоило им пускаться в погоню за Пожирателями Душ, что чего-то они с Ренн недодумали, что все идет как-то неправильно, но у него просто не хватило сил, чтобы разобраться в собственных ощущениях.

Широкая равнина сменилась довольно высокими холмами, между которыми намело огромные сугробы с плотными голубыми гребнями, похожими на замерзшие волны чудовищной высоты. Местами эти гребни образовывали опасные козырьки, которые в любой момент могли проломиться под ногами. И все время неустанно дул северный ветер. Сердитый, мстительный, неукротимый северный ветер.

Из-за поземки казалось, что снег вокруг них пребывает в постоянном движении, и это очень мешало оценивать расстояние. Казалось, что они успели пройти совсем немного, но когда Торак взобрался на вершину очередного холма, то увидел, что Леса больше совсем не видно.

И тут же дикий порыв ветра с такой силой ударил его в спину, что он упал и покатился по склону к подножию холма.

Ренн съехала следом за ним и, помогая ему подняться, заметила:

— Надо было хоть топором зацепиться! А то теперь снова подниматься придется.

Она была права. Топор торчал у Торака за поясом, но у него просто времени не хватило, чтобы его выхватить. И с этого момента они шли, держа топоры в руках.

Отправляясь в путь, они уже достаточно сильно устали после откапывания снаряжения, и теперь каждый шаг давался им с огромным трудом. Ужасно хотелось пить, но растопить снег было не на чем: дрова у них кончились. Они понимали, что снег есть не стоит, и все-таки ели, хотя он только обжигал глотку и вызывал болезненные спазмы в желудке. А ветер все дул, все бросал им в лицо свои крошечные ледяные дротики, и вскоре щеки у них воспалились, а губы потрескались и стали кровоточить.

«Это не наш мир, — как-то лениво думал Торак. — Здесь все не так. Все не так, как должно быть».

Один раз они слышали бормотание белых куропаток — причем удивительно близко! — но, когда стали искать, даже следов этих птиц не обнаружили.

Потом Ренн увидела вдали человека, но, когда они подошли ближе, человек превратился в полуразвалившегося каменного идола, украшенного развевавшимися на ветру волосами, в накинутой на плечи шкуре. Кто сделал этого идола и зачем?

Нижние рубахи, еще утром промокшие от пота, теперь только холодили тело. Ренн и Торак промерзли до костей, их влажные парки покрылись ледяной коркой и стали тяжелыми и совершенно негнущимися. У обоих исхлестанные ветром лица жгло как огнем; потом щеки начали неметь, и в памяти Торака всплыли предупреждения Ходеца: «Сперва тебе холодно, потом тепло…» А потом что?

Ренн дернула его за рукав, указывая на небо.

Торак посмотрел и даже покачнулся.

На северном краю неба вскипали валы жутковатых пурпурно-серых облаков.

— Буран идет! — крикнула Ренн. — Надо крепче держаться друг за друга!

И она вытащила из ранца веревку, сплетенную из сыромятных ремешков. Они и раньше попадали в сильную метель, так что хорошо знали, как легко бывает потерять друг друга в снежном буране.

— Придется все-таки копать нору!

— Где? — крикнул Торак, тоже с трудом завязывая вокруг талии второй конец веревки. Земля здесь отчего-то казалась совершенно плоской.

— Прямо здесь! — И Ренн показала себе под ноги. — Будем копать вниз, вглубь! Просто выкопаем ямку в снегу. — И она потопала ногами, отыскивая более плотный слой снега. Но снег вдруг провалился под нею, и она исчезла.

— Ренн! — завопил Торак.

Веревка у него на талии сильно натянулась, подтаскивая его к провалу. Он упирался, вбивая пятки в снег. Впереди и вокруг ничего не было видно, кроме кипящего белого хаоса, но Торак чувствовал тяжесть тела Ренн, натянувшую веревку до предела, пытавшуюся и его сбросить в пропасть.

Сопротивляясь, он все равно неумолимо приближался к опасному провалу, а потом упал головой вперед и уткнулся во взрытый снежный сугроб в нескольких шагах от того места, где стоял.

Сугроб приподнялся, и появилась Ренн.

Оба некоторое время сидели молча, потрясенные до глубины души.

Задрав голову, Торак увидел, что они провалились в сугроб, когда под ними подломился один из нависших снежных козырьков. Оказывается, они, ни о чем не подозревая, некоторое время шли по этому хрупкому снежному навесу, под которым была пустота.

В этот момент терпение Ренн лопнуло.

— Я больше не могу! — выкрикнула она, ударив по снегу кулаками.

— Ладно, придется нору копать, — сказал Торак, уже понимая, что ему это не по силам. Да он и топор-то уже с трудом мог поднять!

Собрав всю оставшуюся гордость, он последним рывком, пошатываясь, поднялся на ноги и крикнул ветру:

— Ладно, ты победил! Я ПРОШУ У ТЕБЯ ПРОЩЕНИЯ! Я больше никогда не осмелюсь летать! Прости меня, ветер!

Ветер что-то пронзительно крикнул, и Торак увидел, как сквозь кружащийся снег к нему летят некие загадочные и ужасные существа. Извивающийся, весь какой-то перекрученный снежный столб сбил Торака с ног, а потом его куда-то отнесло ветром…

И вдруг снег перестал беспорядочно кружить, а как бы собрался воедино: казалось, тысячи крохотных снежинок, слившись вместе, образовали нечто живое, похожее на человека, но таких существ Тораку никогда еще видеть не доводилось.

У существа были огромные круглые немигающие глаза, похожие на совиные, и белые крылья. Оно летело сквозь белую пелену прямо на Торака, а перед ним волной расстилалась безмолвная стая псов.

Торак слишком обессилел, чтобы испугаться, и лишь подумал: «Ну вот и все. Прости меня, Волк. Прости, что не смог спасти тебя».

Он упал на колени, и существо с совиными глазами набросилось на него.

Глава 8

Потом странное существо коротко рявкнуло, и псы тут же замерли как вкопанные. Выхватив длинный нож с изогнутым лезвием, существо с невероятной быстротой принялось рыть в снегу нору. Не прошло и нескольких минут, как Торак и Ренн оказались внутри снежного убежища, под прикрытием стены из снежных блоков.

В полумраке снежной пещеры их хриплое дыхание казалось Тораку особенно громким, ибо здесь почти не было слышно яростного воя ветра. Зато он слышал скрип замерзшей шкуры и чувствовал какой-то странно знакомый, едкий, чуть кисловатый запах. Что это? Ренн была ему не видна: существо с совиными глазами прыгнуло в пещеру следом за ними и устроилось между ним и девочкой. Впрочем, у Торака сил не было даже о Ренн тревожиться.

Он очень удивился, обнаружив, что больше не страдает от холода. Наоборот, ему даже, пожалуй, стало жарко. «Сперва тебе холодно, — вспомнил он слова Ходеца, — потом тепло, потом жарко, а потом ты умираешь…»

«Оказывается, — подумал Торак, — смерть совсем не страшна — она даже приятна». Смерть представлялась ему чудесно теплой и мягкой, как пушистый мех крупного северного оленя. Ему хотелось поскорее погрузиться в нее с головой, поглубже в нее зарыться…

Кто-то с силой потряс его за плечо. Он застонал. Совиные глаза смотрели на него в упор, заставляя его вернуться из того чудесного, теплого смертного сна.

И тут Торак, хоть и с трудом, понял, что перед ним человеческое лицо — круглое, покрасневшее от мороза, обрамленное опушкой из заиндевевшего меха. Колючий иней сверкал на бровях и на короткой черной бороде. На плоской переносице красовалась темная полоска татуировки, но этот племенной знак Тораку был неизвестен. Впрочем, ему было все равно, кто перед ним. Больше всего он хотел вернуться назад, в объятия смерти.

Незнакомец сердито на него зарычал и вдруг… вытащил из глазниц свои круглые глазищи.

И Торак понял, что «совиные глаза» — это всего лишь тонкие костяные диски с привязанными к ним кожаными тесемками. Этот человек просто постоянно закрывал глаза такими щитками, чтобы уберечься от снежной слепоты! Затем незнакомец быстро закатал рукав своей парки, вытащил кремневый нож и разрезал вену на своей мощной смуглой руке.

— Пей! — рявкнул он, прижимая ранку к губам Торака.

Сладко-соленая теплая жидкость наполнила рот Торака. Он закашлялся, но кровь проглотил. И тут же почувствовал прилив сил и настоящее, человеческое тепло, а не тот обманчивый жар, вызванный леденящим холодом. Вместе с теплом, правда, пришла и боль. Лицо у него жгло как огнем. Болело все тело. Казалось, раскаленные иглы прямо-таки впиваются в каждый сустав.

В темноте послышался крик Ренн:

— Оставь меня в покое! Я хочу спать!

Теперь этот человек что-то жевал. Потом выплюнул отвратительный серый комок в ладонь и сунул его прямо в рот Тораку, протиснув между зубами.

— Ешь!

Комок был вонючий, маслянистый, но Торак узнал, что это: тюлений жир! И вкус этого жира показался ему поистине чудесным.

Затем незнакомец размазал немного тюленьего жира по лицу Торака. Сперва было очень больно — ладонь у этого человека была твердой и грубой, как поверхность гранита, — но боль быстро утихла, сменившись вполне терпимым зудом.

— Ты кто? — невнятно спросил Торак.

— Потом, — проворчал незнакомец. — Когда гнев ветра немного утихнет.

— И долго это будет продолжаться? — спросила Ренн.

— Может, одну ночевку, а может, и несколько — кто знает? И чтоб мне больше никаких разговоров!

Тораку снилось, что ему снова двенадцать лет, значит его отец умер почти полмесяца назад.

А он, Торак, только что убил своего первого самца косули и, чтобы заставить Волка сидеть смирно, пока он свежует тушу, дал ему копытца — поиграть. Но волчонок, устав играть с копытцами косули, принялся бегать вокруг Торака и все время совал ему под руки свою любопытную мордочку, желая знать, что тот делает.

Тораку снилось, как он промывает в ручье внутренности косули, а Волк хватает зубами конец кишки и тянет. И Торак тоже тянет. А Волк припадает на передние лапы и виляет хвостом: еще бы, игра!

Торак, прикусив губу, пытается сдержать улыбку: «Нет, это не игра!» Волк настаивает, требует поиграть еще, но Торак твердо говорит ему по-волчьи: «Отпусти!» И волчонок моментально подчиняется: он так быстро отпускает конец кишки, что Торак падает прямо в воду. Волк прыгает на него, и они оба плещутся в воде, и Торак не выдерживает и смеется. Хотя отец его действительно умер, но он больше не одинок: он нашел себе брата.

А когда он вылезает на берег и поднимается на ноги, оказывается, что ручей отчего-то вдруг замерз. Значит, власть над Лесом уже захватила зима? И Волк, теперь уже совершенно взрослый, убегает от него куда-то среди поблескивающих от инея деревьев — и убегает он вместе с его отцом!

«Вернись назад!» — кричит Волку Торак, но северный ветер уносит его голос прочь. Этот ветер так силен, что Торак с трудом стоит на ногах, а вот ни над Волком, ни над отцом ветер никакой власти не имеет. Он словно и не касается ни длинных черных волос отца, ни серебристого волчьего меха.

«Вернитесь!» — кричит Торак. Но они его не слышат — не могут услышать. И ему остается лишь беспомощно смотреть, как они уходят от него, скрываясь среди деревьев.

Торак проснулся, как от толчка. Грудь сдавило чувство тяжкой утраты. Щеки застыли от замерзших слез.

Оказалось, что он лежит, свернувшись в клубок, в своем спальном мешке. Его одежда под паркой так и осталась влажной, и он настолько замерз, что даже дрожать уже был не в силах. Он заставил себя сесть и увидел, что находится не в снежной пещерке, а в домике с куполообразной крышей, тоже сделанной из снежных глыб. На плоском каменном светильнике слабым оранжевым пламенем горел кусок тюленьего жира. Над светильником висел мочевой пузырь тюленя, полный тающего льда. Судя по царившей снаружи тишине, Торак решил, что буря закончилась. А того странного человека рядом не было.

— Мне приснился просто ужасный сон! — пробормотала Ренн. Все лицо у нее было в царапинах и волдырях, а под глазами — темные круги.

— Мне тоже, — сказал Торак, чувствуя, что и у него лицо выглядит не лучше: кожу так жгло, что даже говорить было больно. — Мне снилось, что Волк…

В хижину на четвереньках вполз тот странный незнакомец. Он оказался невысоким и весьма коренастым, а в парке, сделанной из тюленьей шкуры, выглядел еще более приземистым и широкоплечим. Когда он сбросил с головы капюшон, взору открылось его плоское лицо, обрамленное прямыми черными волосами, коротко подстриженными на лбу. Глаза у него были точно черные щелки и смотрели недоверчиво.

— Значит, вы пришли с Дальнего Юга, — обвиняющим тоном сказал он.

— А ты кто? — спросил Торак.

— Инуктилук. Племя Песца. Меня послали разыскать вас.

— Зачем? — спросила Ренн.

Инуктилук из племени Песца сердито тряхнул головой:

— Да вы на себя посмотрите! Вы же оба насквозь мокрые! Разве вы не знаете, что убивает не снег, а сырость? Вот. Вылезайте из своих одежек и залезайте сюда. — Он кинул им два свертка из шкур.

Ренн и Торак настолько продрогли, что даже спорить не стали. Руки и ноги совершенно их не слушались и были как бесполезные палки, так что раздевались они целую вечность. Свертки оказались спальными мешками из серебристого тюленьего меха, а внутри был еще чудесный вкладыш из мягкой птичьей кожи пухом внутрь. В этих мешках им сразу стало так тепло, что они даже несколько приободрились, но тут Торак с тревогой заметил, что человек из племени Песца опять куда-то исчез, да еще и одежду их с собой прихватил. Теперь они оказались совершенно в его власти.

— Смотри, он нам поесть оставил, — сказала Ренн, принюхиваясь к полоске замороженного тюленьего мяса.

Не вылезая из спального мешка, Торак с трудом доковылял до стены и сквозь щель посмотрел наружу.

То, что он принял за крышу снежной норы, в которой они укрылись прошлой ночью, на самом деле оказалось большими санями, поставленными на попа. Полозья саней были сделаны из челюстей кита, а поперечины — из широких рогов северного оленя. Спутанная упряжь скрывалась под какими-то пушистыми белыми холмиками, находившимися поодаль друг от друга. Холмиков всего было шесть, и над каждым поднималась тонкая струйка пара.

Появился Инуктилук, свистнул, и холмики приподнялись, превратившись в шесть крупных собак. Собаки сонно зевали, виляя хвостом и стряхивая со шкуры снег, и лезли к хозяину лизаться, а Инуктилук, отталкивая от себя собачьи морды, распутывал упряжь и проверял, не порезали ли его псы лапы о лед.

Ногтем большого пальца Ренн вытащила мясное волокно, застрявшее у нее между зубами, и сказала:

— Ходец говорил, что песцы нам расскажут, как отыскать этот Глаз Гадюки. Может, он как раз племя Песцов и имел в виду?

Тораку тоже так казалось, но уверен он не был, а потому сказал:

— Вот только рисковать мы никак не можем. — Ему хотелось верить Инуктилуку, но он уже столько раз на собственном горьком опыте убеждался, что тот, кто вроде бы делает тебе добро, на самом деле прячет в глубине своей злобной души самые дурные намерения.

— Это верно, — согласилась Ренн. — Лучше мы не будем ничего ему рассказывать. Во всяком случае, пока окончательно не убедимся, что ему можно доверять.

Торак снова посмотрел в щель: Инуктилук, вывернув их одежду наизнанку, раскладывал ее на санях. Одежда тут же покрывалась льдом, а он сбивал эту ледяную корку, плашмя постукивая по ней ножом. Потом он куда-то сходил, принес мясо и бросил его собакам.

Пять псов были совсем взрослыми, а шестой — щенок-подросток, месяцев пяти от роду. Лапы у него еще не совсем огрубели, и хозяин заботливо надел на них башмачки из сыромятной кожи. Щенок повизгивал от наслаждения, когда Инуктилук перевернул его на спину, проверяя, надежно ли собачьи башмачки привязаны к лапам.

Торак, естественно, тут же вспомнил Волка и тот свой загадочный сон. Настроение у него сразу упало. И он рассказал об этом сне Ренн. А потом спросил:

— Понимаешь, Волк был рядом с моим отцом, но отец умер — так, может, это его дух о чем-то хотел предупредить меня? Или сообщить, что и Волк тоже умер?

— А может, — задумчиво сказала Ренн, — это был вовсе и не дух твоего отца, а дух Волка? Может, Волк просто просил тебя о помощи?

— Но он же должен понимать, что мы и так спешим к нему на помощь!

Ренн как-то сразу погрустнела, и Тораку показалось, что сейчас как раз подходящий момент, чтобы рассказать ей о похитивших Волка Пожирателях Душ. Но тут вернулся Инуктилук и довольно резким тоном велел им:

— Одевайтесь!

Их одежда, безусловно, стала суше, но все равно до нее даже дотрагиваться было противно — такой она казалась ледяной. К тому же Инуктилук, глядя на них с очевидным неодобрением, заметил:

— Уж больно вы оба тощие! Чтобы выжить во льдах, нужно непременно быть упитанным — неужели вы даже этого не знаете? У нас на Севере все толстые: тюлени, медведи, люди! — Потом он спросил, как их зовут и что за племенные знаки у них на лицах.

Торак и Ренн переглянулись, но Ренн все же сказала ему все, что он хотел знать.

Инуктилук, похоже, был озадачен, узнав, что Торак из племени Волка, и, качая головой, пробормотал:

— Только этого еще не хватало!

— Что ты хочешь этим сказать? — возмутился Торак.

Инуктилук нахмурился:

— Мы здесь о таких вещах не говорим.

— А по-моему, надо поговорить! — возразил Торак. — Ты спас нам жизнь, и мы очень тебе благодарны, но ты все же скажи, почему ты нас искал, очень тебя прошу.

Инуктилук явно колебался.

— Ну хорошо, об этом я вам расскажу. Три ночевки назад одна из наших старейшин вошла в транс, чтобы узнать, о чем говорят ночные огни в небесах, и духи мертвых послали ей видение. Она увидела девочку с рыжими волосами, похожими на тонкие ветки ивы, точно у Великого Духа в зимнее время, и мальчика с глазами волка. — Он помолчал. — Она говорила, что этот мальчик собирается совершить великое злодеяние. Вот потому-то я и должен был вас найти и остановить, чтобы вы не смогли принести зло племенам Льдов.

— Но я ничего плохого не сделал и никаких законов не нарушал! — с жаром возразил Торак.

Инуктилук, словно не слыша его, спросил:

— А теперь скажите, кто вы на самом деле такие? И что вы делаете здесь, в чужих вам краях?

Он немного подождал, но, так и не дождавшись ответа, молча скатал их спальные мешки и направился к выходу, бросив через плечо:

— Получше натрите щеки тюленьим жиром и захватите с собой светильник. Мы уходим.

— Куда? — хором спросили Торак и Ренн.

— На нашу стоянку.

— Но зачем? — спросила Ренн. — Что вы хотите с нами сделать?

Инуктилук обиженно посмотрел на нее:

— Мы вовсе не собираемся вредить вам! Люди Песца — мирные люди. Мы просто хорошенько снарядим вас в путь и отправим домой.

— Вы не можете заставить нас вернуться домой! — сердито заявил Торак.

К его удивлению, Инуктилук разразился громким смехом:

— Еще как можем! Ведь все ваше снаряжение к моим саням привязано!

Разумеется, теперь им ничего не оставалось, как последовать за своим непрошеным провожатым.

А он уже снова закрыл глаза своими костяными щитками, делавшими его похожим на сову, и Тораку с Ренн тоже дал такие щитки. Затем он вытащил гибкий кнут из сыромятной кожи, очень длинный, наверное шагов двадцать в длину, и собаки тут же принялись подвывать и мести хвостами снег. Им явно не терпелось поскорее пуститься в обратный путь.

— А почему твои сани стоят носом на запад? — с тревогой спросила Ренн.

— Там находится наше стойбище, — сказал Инуктилук. — На берегу ледяного моря, где водятся тюлени.

— Ваше стойбище на западе? — вскричал Торак. — Но нам-то нужно на север!

Инуктилук повернулся к нему:

— На север? Двое детей, которые понятия не имеют о жизни во льдах, собрались идти на север? Да вы и до следующей ночевки не доживете! А ну залезайте в сани!

Глава 9

Северный ветер выл над белыми, заснеженными холмами, трепал согбенные ели на равнинах, свистел в той части Леса, где была стоянка племени Ворона, и словно кнутом сбивал снег с берегов озера Топора. Этот ветер, конечно же, разбудил бы Фин-Кединна, если бы он спал. Однако, с тех пор как люди из племени Ивы передали ему послание Торака, спать он почти не мог.

«Кто-то взял в плен Волка. Мы идем, чтобы вернуть его назад».

— Ну как они могли, не подумав, броситься его спасать! — сердито сказал Фин-Кединн и палкой поворошил костер, горевший у входа в его жилище. — Почему Торак не вернулся и не попросил нас о помощи?

— А девочка почему этого не сделала? — прокаркала Саеунн, спокойно встретив гневный взгляд вождя племени. Она была единственной, кто осмеливался спорить с Фин-Кединном, когда тот был не в духе.

Некоторое время они сидели молча, а ветер с силой раскачивал ветви у них над головой и старался, похоже, разбудить весь Лес. Колдунья племени Ворона, заботливо укрыв свои костлявые колени, протянула к огню скрюченные от старости пальцы, очень похожие на вороньи лапки.

Фин-Кединн снова сердито поворошил огонь, и пес, надеявшийся незаметно проскользнуть внутрь жилища, прижал уши и испуганно шарахнулся прочь, решив поискать себе местечко поспокойнее.

— Я никак не думал, что он будет так безрассуден, — сказал Фин-Кединн. — Пойти прямиком на Дальний Север…

— А откуда ты знаешь, что он туда пошел? — спросила Саеунн.

Вождь ответил не сразу:

— Их вроде бы издали видели люди из племени Белой Куропатки. Они мне сегодня утром об этом сказали.

Саеунн задумчиво провела неровным, желтоватым, как рог, ногтем по спирали своего магического амулета и заявила:

— Значит, ты хочешь отправиться их искать. Ты хочешь вернуть назад дочь своего брата.

Фин-Кединн пригладил рукой темно-рыжую бороду.

— Хочу. Но не могу рисковать безопасностью племени, не могу зимой вести людей на Дальний Север.

Саеунн изучала его с ледяным равнодушием человека, который никогда в жизни не знал любви ни к одному живому существу.

— И все-таки ты хочешь пойти.

— Я же сказал, что не могу этого сделать! — раздраженно повторил он и так резко отшвырнул палку, что с трудом подавил стон: из-за проклятого северного ветра у него вновь разболелась старая рана на бедре.

— Тогда нечего об этом и говорить, — заявила Саеунн. — Девочка не раз доказывала, что нрав у нее своевольный и упрямый, — даже я ничего не могла с ней поделать. Что же касается мальчика, то он сам позволил… чувствам, — она презрительно скривила свой провалившийся от старости рот, — управлять его поступками.

— Ему всего тринадцать лет, — заметил Фин-Кединн.

— И у него своя, сложная судьба, — холодно прибавила колдунья. — Но жизнь его не принадлежит только ему одному! Он не должен был рисковать ею ради какого-то друга! Он пока этого не понимает, но вскоре поймет. Ничего, когда ему не удастся отыскать своего Волка, он вернется. И тогда ты сможешь наказать их обоих.

Фин-Кединн, словно не слыша ее, смотрел в догорающий костер.

— Я хотел усыновить его, — сказал он. — Надо было мне сразу ему это сказать. Возможно, тогда все было бы иначе. Возможно… он сам попросил бы меня ему помочь.

Саеунн презрительно плюнула прямо в костер.

— Зачем тебе лишние волнения? Пускай идет на север! Пускай сам ищет своего Волка!

Глава 10

Сейчас Волк находился в другой Жизни, в той, куда все уходят во сне. Там он мог бежать быстрее самого быстрого оленя, мог один завалить огромного зубра и досыта наесться, но все же, проснувшись, всегда чувствовал себя таким голодным, словно вовсе и не охотился.

На этот раз ему снилось, что он снова стал волчонком. Ему было холодно, он весь промок, а его мать, отец и братья лежали неподвижно в жидкой грязи и совсем не дышали. Все это сотворила с ними Быстрая Вода, с ревом обрушившись на их Логово, пока он, Волк, исследовал пригорок.

Во сне Волк поднял морду и горестно завыл.

И на том берегу Быстрой Воды ему откликнулся другой волк, спешивший ему на помощь.

Услышав ответный клич, Волк просто запрыгал от радости, которая тут же сменилась недоумением. Оказалось, что этот незнакомый волк ОЧЕНЬ СТРАННЫЙ. Пахло от него, как от обычного волка-самца, но ОДНОВРЕМЕННО от него исходил запах и каких-то других существ; и ходил он только на задних лапах, и у него СОВСЕМ НЕ БЫЛО ХВОСТА!

И все же… у него были светло-серые глаза волка, и какая-то часть его души определенно была тоже волчьей. Так что маленький Волк решил, что нашел себе нового брата. И очень надеялся, что этот брат его никогда не покинет…

Волк проснулся, как от толчка.

И понял, что опять привязан к салазкам, скользящим по неровной поверхности Белого Мягкого Холода. И опять он почувствовал себя прямо-таки сплющенным внутри этой ненавистной дырчатой оленьей шкуры, и больше всего ему хотелось опять уснуть и оказаться в той, другой Жизни, где он был волчонком, которого спас Большой Бесхвостый Брат.

Голова у Волка раскалывалась от боли. Во сне его стошнило, но он не мог не только вылизать себя, но даже пошевелиться. И очень болела раненая лапа. А отдавленный хвост болел еще сильнее.

Вонючая Шкура подошла к нему и сунула еще кусок мяса, но Волк даже внимания на еду не обратил. Бесхвостые шли и тащили его за собой все дальше и дальше, а Свет постепенно мерк, и Белый Мягкий Холод, кружась, засыпал все вокруг.

Через некоторое время Волк почуял, что они вошли на территорию, занятую чужой волчьей стаей. Это было очень опасно.

Тот крупный бесхвостый самец со светлой шерстью на голове куда-то отправился в одиночку — наверно, охотиться, и в сердце Волка проснулась надежда. Может, этот бесхвостый проявит глупость и нападет на тех, чужих волков? Волки непременно станут защищать свою территорию, и этот, со светлой шерстью, погибнет!

Однако бесхвостый все же вернулся, хотя и не слишком быстро. Он явно ничуть не пострадал и по-прежнему улыбался своей жуткой улыбкой. С собой он притащил какое-то маленькое Логово из оленьей шкуры, которое само по себе извивалось и рычало. Волк ничего не мог разглядеть, но почуял запах бессильной ярости. Это явно была росомаха, причем взбешенная донельзя. Росомаха? Но ведь росомаха — Охотник! Что же это значит?

Впрочем, долго раздумывать Волк был не в силах. Он чувствовал себя страшно усталым и снова начал соскальзывать в сон.

Но тут вдруг заухал большой филин — и Волк проснулся. Шерсть у него отчего-то поднялась дыбом, и отчего-то ему стало очень страшно.

Филин умолк. Но это оказалось еще хуже.

Теперь Волк окончательно стряхнул с себя сон. Оказалось, что, пока он спал, наступила Тьма. Скользящее дерево под ним перестало двигаться, а те противные бесхвостые устроились на ночлег в нескольких шагах от него. Они сидели, скорчившись, возле Яркого Зверя, Который Больно Кусается, и Волк явственно чувствовал, что они чего-то ждут. Чего-то плохого.

Вокруг во все стороны простиралась странная белая страна, словно замершая в полном безветрии. Волк на расстоянии многих прыжков чуял зайца, грызущего почки ивы. Он слышал, как почти беззвучно скребутся лемминги в своих Логовах, слышал шипение Белого Мягкого Холода, который все падал и падал на землю.

Затем сквозь Тьму он услышал, что к нему приближается кто-то из бесхвостых. У него даже когти зачесались от нетерпения: вдруг это Большой Брат пришел, чтобы спасти его?

Однако вспыхнувшая в его сердце надежда мгновенно угасла. Нет, это был вовсе не он. Это была какая-то самка, запаха которой Волк до сих пор ни разу не чуял, но понял, что она из той же стаи противных бесхвостых, потому что все остальные тут же встали на задние лапы и выжидающе, с каким-то ужасом смотрели на нее. Волк чувствовал запах их страха, когда эта бесхвостая совершенно бесшумно, словно скользя сквозь шипящую белую пелену, приблизилась к нему.

Она была очень высокой и худой; светлая шерсть у нее на голове свалялась и свисала длинными, похожими на червей космами. Голос ее походил на стук высохших старых костей, а запах… запах ее ВДЫХАТЬ ВОВСЕ НЕ СТОИЛО.

Те, другие бесхвостые тихо приветствовали ее на своем языке, но, хоть они и старались это скрыть, Волк все равно чуял их страх. Даже тот самец со светлой шерстью ее боялся. И от этого Волку тоже стало не по себе.

Теперь она шла прямо к нему.

Волк вздрогнул. Он чувствовал, как все в нем сопротивляется ее приближению. Ему не хотелось даже мысленно соприкасаться с этой бесхвостой.

Она подошла еще ближе. Волку очень хотелось отвести от нее глаза, но он не мог этого сделать. А с ней творилось что-то ужасное, неправильное, непонятное. Морда у нее была СОВЕРШЕННО НЕПОДВИЖНОЙ, как камень; ничто в ней не шевельнулось, даже когда она заговорила. И вместо глаз у нее были пустые отверстия!

Волк зарычал и попытался отстраниться от нее.

Ужасная бесхвостая склонилась над ним, и теперь уже его со всех сторон обволакивал ее запах — тот, который ВОВСЕ НЕ СТОИЛО ВДЫХАТЬ; и этот запах тащил Волка куда-то в черный туман одиночества и утрат…

Она медленно поднесла к морде Волка свою переднюю лапу, в которой что-то сжимала.

Волк не мог разглядеть, что там у нее, но уловил запах чего-то, долгое время пролежавшего глубоко в земле. Сквозь бледную плоть страшной бесхвостой он мельком увидел серый свет и понял со странной уверенностью, которая иногда у него появлялась, что та штука, которую она держит в руке, кусается так же больно, как Яркий Зверь, но укусы ее не горячи, а холодны.

Рычание Волка сменилось испуганным скулением. Он закрыл глаза и постарался думать о том, как идет к нему сквозь Белый Мягкий Холод его Большой Брат, — идет, чтобы спасти его, как тогда, когда Волк был еще совсем маленьким волчонком.

Глава 11

Сани мчались на запад, унося Торака и Ренн совершенно в другую сторону. Вокруг стояла тишина — слышалось только сопение собак да скрип полозьев по хрусткому снегу. Ренн порой тихонько ойкала, когда они взлетали на очередной холм и приходилось крепко держаться, чтобы не вылететь из саней.

— Ты же не сможешь все время не спускать с нас глаз, — заявил Инуктилуку Торак на первой же остановке, возле большого замерзшего озера. — Рано или поздно мы все равно убежим!

— И куда же вы пойдете? — спокойно спросил Инуктилук. — Севера вам все равно никогда не достигнуть. Вы ни за что не сумеете ни обойти ледяную реку, ни перебраться через нее.

Торак и Ренн так и уставились на него:

— Какую еще ледяную реку?

— Она совсем близко отсюда, на расстоянии одной ночевки. Но никто из людей Льда так и не сумел живым через нее перебраться.

Торак ухмыльнулся:

— А вот нам доводилось через такую ледяную реку перебираться!

Инуктилук презрительно фыркнул:

— Только не через эту.

— А мы возьмем и просто обойдем ее, — сказала Ренн.

Инуктилук в ответ лишь молча поднял руки, словно не желая продолжать столь бессмысленный спор, и, свистнув вожаку собачьей упряжки, пошел вперед по льду озера, предупредив своих спутников:

— Дальше пойдем пешком. Ступайте строго за мной и делайте все так, как я скажу.

Отчаяние жгло их души, однако они последовали за ним. И вскоре всякие мысли вылетели у них из головы: теперь самое главное было как-то удержаться на ногах.

— Старайтесь идти там, где лед белый! — крикнул им Инуктилук.

— А чем плох серый лед? — спросила Ренн, присматриваясь к серой полоске справа.

— Серый лед молодой. И очень опасный! Если вам когда-нибудь доведется переходить реку или озеро по такому льду, держитесь подальше друг от друга и ни в коем случае не останавливайтесь.

Торак и Ренн переглянулись и несколько увеличили расстояние между собой.

Но и по белому льду идти оказалось очень трудно. Он был настолько отполирован ветром, что ноги постоянно предательски скользили, так что Ренн и Торак даже не шли, а ползли вперед, опасливо шаркая ногами. У самого Инуктилука на башмаках, видно, были какие-то особые подошвы, цеплявшиеся за лед и позволявшие ему идти довольно быстро. Еще лучше обстояли дела у собак — им помогали удержаться на льду острые когти, — зато щенок постоянно оскальзывался в своих башмачках из оленьей шкуры. Этот щенок постоянно вызывал у Торака грустные и болезненные воспоминания о той поре, когда его Волк был еще маленьким волчонком и вечно спотыкался и подворачивал лапки.

— А оно глубокое, это озеро? — опасливо спросила Ренн.

Инуктилук рассмеялся:

— Это не важно! Холод убьет тебя раньше, чем ты успеешь крикнуть и позвать на помощь!

Они испытали огромное облегчение, когда наконец выбрались на берег, где лежал плотный снег. Пока Инуктилук проверял собачьи лапы, Торак отвел Ренн в сторонку и прошептал:

— Там, впереди, куда больше возможностей удрать и спрятаться! Возможно, нам все-таки удастся от него улизнуть.

— И куда мы пойдем? — спросила Ренн. — Как переберемся через ту ледяную реку, о которой он говорил? Как отыщем Глаз Гадюки? Посмотри правде в глаза, Торак: ОН НАМ НУЖЕН!

Теперь идти стало гораздо труднее: все время приходилось преодолевать холмы и крутые спуски. Чтобы помочь собакам, ездоки то и дело спрыгивали с саней и бежали рядом по склону, а когда сани устремлялись вниз, снова прыгали в них, и Инуктилук всячески старался замедлить спуск, изо всех сил натягивая постромки.

Из Торака и Ренн холод, казалось, высосал уже последние силы, а этот человек из племени Песца, похоже, ничуть даже не устал. Он явно очень любил свою странную, покрытую льдами родину, и его определенно задевало то, что они так мало знают о ней. Он настаивал на том, чтобы они пили как можно чаще, даже когда пить совсем не хотелось. Он заставил их спрятать бурдюки с водой под парку, чтоб вода не замерзала. Он также велел им точно распределять имевшееся у них количество тюленьего жира, а не съедать сразу весь и не размазывать слишком много по лицу.

— Жир вам понадобится, чтобы растопить снег, — говорил он. — Запомните: у вас будет столько воды, на сколько хватит припасенного вами жира.

Увидев озадаченные лица своих юных спутников, Инуктилук вздохнул:

— Если хотите выжить, придется вести себя так, как это делаем мы. Следуйте законам жизни во льдах. Белая куропатка выкапывает себе нору в снегу. Точно так же поступаем и мы. Гага выстилает свое гнездо собственным пухом. И мы следуем ее примеру, когда шьем свои спальные мешки. Как и белый медведь, мы едим мясо сырым. Мы черпаем силу у северного оленя и тюленя и учимся их терпению, во всем стараясь подражать им, и даже одежду себе шьем из их шкур. Таковы законы Дальнего Севера, страны льдов. — Инуктилук прищурился и посмотрел в небо. — И потом, мы особое внимание обращаем на ветер, ибо именно он правит всей нашей жизнью.

И ветер, точно услышав его слова, тут же снова подул с севера. А Торак, чувствуя воспаленными щеками его леденящее прикосновение, догадался, что ветер этот настроен отнюдь не миролюбиво.

Инуктилук, должно быть, понял, какие мысли приходят Тораку в голову, и указал на дальний берег озера, где высился один из каменных идолов:

— Мы создаем этих идолов в честь ветра. Не сомневайся: и тебе рано или поздно придется принести ему жертву.

В душе Торака шевельнулась тревога. Глубоко, на самое дно ранца, он спрятал отцовский нож из голубого сланца, а в мешочке с целебными травами по-прежнему хранился материнский рожок с охрой. Ничего более ценного у Торака не было, и он даже представить себе не мог, что придется расстаться с одной из этих вещей.

К полудню они оказались в какой-то невероятной, заколдованной местности, где гигантские ледяные пластины словно ожили, встали дыбом, создав совершенно безумный, хаотический беспорядок, а из-подо льда, из неведомых глубин, постоянно слышались жуткие глухие стоны и громкий треск, которому вторило громкое эхо. Даже собаки в страхе прижали уши, а Инуктилук стиснул в руке свой амулет — пришитый к парке коготь орла.

— Это припай, — тихо пояснил он. — Здесь льды суши и моря сражаются за то, чтобы властвовать в нашем мире. Мы должны миновать эту местность как можно скорее.

Ренн, задрав голову, посмотрела на зубчатый край нависшего над ними островерхого ледяного утеса и прошептала:

— Мне кажется, что здесь обитают злые духи.

Инуктилук внимательно на нее глянул и покивал:

— Да. Это одно из тех мест, где злые духи Моря пытаются пробиться сквозь шкуру нашего мира. Они подбираются к нам совсем близко и не знают покоя, все время стараясь отыскать новый выход из Иного Мира.

— А они действительно могут его отыскать? — спросил Торак, чувствуя холодок в животе.

— Порой кое-кому из них удается проскользнуть в какую-нибудь трещину.

— У нас, в Лесу, то же самое, — сказала Ренн. — Наши колдуны постоянно на страже, и все же время от времени кто-то из злых духов проникает в наш мир.

Инуктилук понимающе кивнул и сказал:

— Хуже всего было прошлой зимой. Когда наступила Долгая Тьма и солнце на время умерло, какой-то злой дух направил на берег целый ледяной остров, и тот протаранил землю, сокрушив зимнее жилище племени Моржа, и убил всех, кто там находился. А чуть позже другой дух наслал на нас болезнь, которая унесла ребенка у одной из женщин моего племени. А потом и старший сынок этой женщины взял и ушел во льды. Видно, его тоже сманил злой дух. Мы искали его, но так и не нашли. — Инуктилук помолчал и прибавил: — Вот почему мы должны отправить вас на юг. Вы несете огромное зло.

— Никакого зла мы не несем! — возмутился Торак.

— Мы просто преследовали тех, кто несет зло, — поправила его Ренн.

— Тогда объясните толком, зачем вы сюда явились, — потребовал Инуктилук.

Но Торак и Ренн опять промолчали, хотя Тораку было очень не по себе. Этот Инуктилук все больше ему нравился.

Они довольно быстро миновали нагромождение уродливых ледяных торосов, которые наконец сменились более гладким льдом, покрытым лишь неглубокими морщинами. К удивлению Торака, Инуктилук с явным облегчением вздохнул и расправил плечи:

— Ага! Наконец-то морской лед! Это гораздо лучше!

Что касается самого Торака, то он особого облегчения не испытывал. Ему все время казалось, что лед под ним шевелится, дышит, то слегка приподнимаясь, то снова опадая, точно шкура на боках огромного животного.

— Да, — сказал Инуктилук, заметив его растерянность, — лед действительно колышется вместе с дыханием Матери-Моря. А скоро, в месяц Ревущих Рек, начнется таяние льдов, и эта местность станет смертельно опасной. Тогда огромные трещины — мы называем их приливными — вдруг появляются прямо под ногами и глотают человека без следа. Но сейчас еще не так опасно, да и охотиться тут очень хорошо.

— А на кого здесь охотиться? — удивился Торак. — Там, на озере, я, правда, видел заячьи следы, но тут-то совсем ничего нет.

Впервые Инуктилук посмотрел на него с одобрением:

— Значит, ты все-таки заметил те следы? Вот уж не думал, что сын Леса способен их заметить. — И он вдруг ткнул пальцем куда-то себе под ноги. — Добыча здешних охотников прямо под нами. Подо льдом. Я же сказал, что мы берем пример с белого медведя: охотимся на тюленей.

Ренн поежилась и спросила:

— А людей белые медведи едят?

— Великий Скиталец ест все! — сказал Инуктилук, втыкая в снег свой посох из оленьего рога, чтобы остановить собак. — Но предпочитает тюленей. Это самый лучший охотник на свете! Он чует тюленя даже сквозь лед толщиной в руку.

— Почему ты остановил сани? — спросил Торак.

— Охотиться буду, — пояснил Инуктилук.

— Но… нет, тебе нельзя сейчас охотиться! Нам вообще нельзя останавливаться!

— А есть ты что будешь? — спросил Инуктилук. — Нам нужен тюлений жир и мясо для собак!

Торак пристыженно умолк, хотя по-прежнему сгорал от нетерпения. Ведь прошло уже целых шесть дней с тех пор, как Пожиратели Душ похитили Волка!

Инуктилук выпряг вожака из постромок и вместе с ним сделал несколько медленных, осторожных шагов по льду. Вскоре пес отыскал то, что было нужно.

— Это отверстие, через которое тюлень дышит, — тихо пояснил Инуктилук. Пес остановился возле крошечного холмика с небольшим, в полпальца шириной, отверстием посредине. Края лунки были обломаны: видно, тюлень поработал зубами, пробивая свежий наросший ледок.

Инуктилук принес из саней кусок оленьей шкуры и расстелил ее на льду мехом вниз с подветренной стороны от отверстия.

— Это чтобы заглушить мои шаги по льду: у белого-то медведя лапы мохнатые, он бесшумно ступает, — пояснил Инуктилук и положил поперек лунки лебединое перо. — Перед тем как подняться на поверхность, тюлень с силой выдыхает, так что перо непременно шевельнется. И вот тогда надо действовать очень быстро. Тюлень делает всего несколько глубоких вдохов, а потом снова ныряет.

Он жестом велел Тораку и Ренн вернуться на безопасное расстояние, к саням.

— А я должен остаться здесь и ждать, как ждет белый медведь. Вы в своей никуда не годной одежде тут просто замерзнете. Спрячьтесь от ветра и постарайтесь сидеть совершенно неподвижно! Тюленя любой шорох спугнуть может. — И он застыл над лункой, сжимая гарпун в поднятой руке.

А Торак, спрятавшись за сани, принялся развязывать узлы, которыми были прикручены его пожитки.

— Что это ты делаешь? — шепотом спросила Ренн.

— Удрать от него собираюсь, — ответил он. — Ты со мной?

Ренн промолчала, но тоже принялась развязывать узлы.

Все это время Инуктилук стоял к ним спиной, так что видеть, как они взвалили на плечи свои спальные мешки и ранцы, он не мог, но стоило им подняться на ноги, и он обернулся. Но даже не пошевелился. И ни слова не произнес. Он просто посмотрел на них.

Торак смело ответил на его взгляд, но так и не сделал ни шагу. Этот человек вскрыл себе вену, чтобы напоить их своей кровью и спасти от смерти. Он был охотником, как и они. А они сейчас чуть не испортили ему охоту.

— Мы не можем так поступить! — еле слышно выдохнула Ренн.

— Знаю, — так же тихо откликнулся Торак.

Они медленно скинули на снег ранцы.

А Инуктилук опять отвернулся к лунке.

И вдруг перо вздрогнуло.

Точно наносящая удар цапля, Инуктилук метнул гарпун прямо в лунку. И тут острие гарпуна сорвалось с древка, вонзившись в шкуру тюленя. Тщетно Инуктилук одной рукой тянул за веревку, привязанную к острию, а другой пытался расширить лунку с помощью древка. Забыв о своих пожитках, Торак и Ренн бросились на помощь. Один сильный рывок — и тюлень вылетел из полыньи. Инуктилук убил его мощным ударом по голове еще до того, как зверь коснулся льда.

— Спасибо! — задыхаясь, буркнул Инуктилук.

Торак и Ренн помогли ему оттащить серебристую тушу, с которой так и струилась вода, подальше от полыньи.

Собаки выходили из себя, пытаясь добраться до зверя, но Инуктилук одним словом сумел их успокоить. Вытащив острие гарпуна из раны, он мгновенно заткнул рану тонкой косточкой — «затычкой», как он выразился, — чтобы не тратить зря драгоценную кровь. Затем он перевернул тюленя на спину мордой к лунке.

— Пусть твои души отправятся назад, к Матери-Морю, и пусть они возродятся снова, друг мой! — сказал он и, сняв рукавицу, погладил светлое, покрытое пятнышками брюхо тюленя. — Спасибо тебе! И пусть Мать-Море даст тебе новое красивое тело!

— Мы тоже так делаем у нас в Лесу, — сказала Ренн.

Инуктилук улыбнулся. Затем точным движением рассек тушу в нужном месте и, сунув руку внутрь, извлек дымящуюся темно-красную печень.

И тут же у него за спиной раздался истерический лай. Обернувшись, они увидели маленькую белую лису, которая сидела на льду. Туловище у нее было более коротким и толстым, чем у рыжих лесных лисиц; своими золотисто-коричневыми глазами она внимательно наблюдала за действиями Инуктилука.

Он усмехнулся:

— Это наш Хранитель. Хочет свою долю получить! — И он бросил песцу кусок печени. Тот ловко его поймал и тут же проглотил. Инуктилук отрезал по ломтю и Тораку с Ренн. Печень была плотной, сладкой на вкус и, казалось, сама проскакивала в глотку. Легкие тюленя Инуктилук швырнул собакам, и Торак обратил внимание, что псы лишь понюхали пищу: видимо, они были слишком возбуждены, чтобы есть.

— Нам еще повезло, — с полным ртом сказал Инуктилук. — Иногда приходится целый день у лунки ждать. — И он, лукаво приподняв бровь, спросил: — А интересно, у вас бы хватило терпения ждать целый день?

Торак молча кивнул. Потом помолчал немного и вдруг сказал:

— Знаешь, нам надо кое-что тебе объяснить. — Он снова помолчал, посмотрел на Ренн, и та утвердительно кивнула. — Видишь ли, мы идем на север, чтобы найти нашего большого друга. Так что, прошу тебя, отпусти нас. Пожалуйста!

Инуктилук вздохнул:

— Я знаю, что у вас в мыслях нет ничего дурного. Но и вы должны меня понять: я никак не могу вас отпустить.

— Но почему? — вырвалось у Ренн.

По ту сторону саней собаки принялись тоненько поскуливать, натягивая постромки.

Торак пошел посмотреть, что это их так тревожит.

— Что там? — спросила Ренн.

Он не ответил. Он пытался понять, о чем говорят собаки. По сравнению с волчьим языком язык собак был куда менее сложен, точно язык детенышей.

— Похоже, они что-то почуяли, — сказал он, — но ветер порывистый и все время меняет направление, так что они никак не могут толком определить, откуда доносится этот запах.

— Интересно, что же они почуяли? — пробормотала Ренн и потянулась за своим луком.

Инуктилук смотрел на нее с разинутым ртом.

— Неужели вы… неужели он их понимает?

Но ответить ему они не успели: вершина ледяного холма слева от него вдруг приподнялась… и превратилась в огромного белого медведя!

Глава 12

Медведь поднял голову на длинной шее и принюхался к запаху Торака.

Затем с невероятной легкостью, одним рывком, поднялся на задние лапы. Этот зверь был поистине огромного роста: даже если бы один высокий мужчина взобрался на плечи другому такому же, и то вряд ли вдвоем они сумели бы сравняться высотой с этим великаном. Каждая лапа у него была в два раза шире головы Торака. Одним ударом он легко мог сломать человеку хребет, точно ветку ивы.

Покачивая башкой из стороны в сторону, хищник прищурил свои черные глазки и снова потянул носом воздух. Он отлично видел и Торака, в одиночестве стоявшего на льду, и Ренн с Инуктилуком, осторожно продвигавшихся к саням. Он чуял тюленью кровь на снегу, видел наполовину выпотрошенную тушу тюленя. Он слышал, как воют собаки, натягивая постромки в глупом и бессмысленном стремлении схватиться с ним, Великим Скитальцем. Все это он воспринимал с неторопливым спокойствием существа, никогда не знавшего страха. Казалось, в его лапах сосредоточилось все могущество этой северной зимы, а в когтях — дикая сила здешних ветров. Он чувствовал себя совершенно неуязвимым.

Кровь грохотала у Торака в ушах. Сани были от него всего в десяти шагах. Но с тем же успехом до них могла быть и сотня шагов.

В полной тишине белый медведь упал на четвереньки и встряхнулся — по его тяжелой, чуть желтоватой шкуре словно зыбь пробежала.

— Только не беги, — очень тихо сказал Тораку Инуктилук. — Иди спокойно. В сторону саней. Двигайся бочком. Не показывай ему спину.

Краем глаза Торак заметил, как Ренн вложила в лук стрелу, а Инуктилук в обеих руках сжал по гарпуну.

«Не беги…»

Но у него прямо-таки ноги сводило — так хотелось побежать! Он снова почувствовал себя на той поляне в Лесу, снова убегал от разрушенного медвежьей лапой шалаша, где лежал его умирающий отец, и от того медведя, одержимого злым духом. «Торак! — кричал отец из последних сил. — Беги!»

Собрав всю свою волю в кулак, Торак на дрожащих ногах сделал осторожный шажок в сторону саней.

Белый медведь, опустив голову, внимательно посмотрел на него. Затем ленивой косолапой походкой приблизился к Тораку и воздвигся между ним и санями.

Торак покачнулся.

Медведь ступал по льду совершенно бесшумно. Не было слышно даже легкого стука когтей. Даже тяжелого дыхания зверя.

Почти не сознавая, что делает, Торак вынул руку из рукавицы и потянулся за ножом. Но тот не желал свободно выходить из ножен. Торак потянул сильнее. Ничего не получалось. Надо было ему послушаться совета Инуктилука и держать нож на груди, под паркой. А теперь кожаные ножны промерзли насквозь.

— Торак! — негромко окликнул его Инуктилук. — Лови!

Гарпун мелькнул в воздухе, и Торак поймал его одной рукой. Тонкое костяное лезвие показалось ему невероятно хрупким.

— А прок-то от него будет? — буркнул Торак.

— Какой-то будет. Зато ты хотя бы умрешь как мужчина.

Белый медведь хрипло выдохнул «хршш», и Торак успел заметить, как сверкнули его желтоватые клыки. Теперь, охваченный ужасом, он понимал, что этот гарпун — ошибка, что таким гарпуном медведя даже смутить невозможно, а вот спровоцировать его нападение можно запросто.

Краем глаза Торак уловил какое-то слабое движение. Это Ренн сдвинула с глаз защитные щитки и прицелилась.

— Не надо, — прошипел он. — Только хуже будет.

Поняв, что Торак прав, Ренн опустила лук. Но стрелу не вынула.

Собаки с бешеным лаем рвались с постромок. Медведь, вывернув длинную шею, глянул в их сторону, и глубокий, дрожащий рык его, точно раскат грома, сотряс окрестные льды.

Потом огромный зверь посмотрел Тораку прямо в глаза — и мир для мальчика попросту перестал существовать. Он даже лая собак больше не слышал, не видел ни Ренн, ни Инуктилука, он даже просто моргнуть не мог. Он видел только страшные медвежьи глаза — чернее базальта, горящие неукротимой ненавистью. И, глядя в эти глаза, понимал — да, понимал! — что для белого медведя все прочие существа всего лишь добыча.

Рука Торака, сжимавшая древко гарпуна, стала скользкой от пота. Ноги под ним подкашивались.

Медведь смачно чавкнул, двигая огромными челюстями, и ударил по льду когтистой лапой. Тораку показалось, что от этого удара содрогнулось все вокруг, точно при землетрясении. Но сам он, как ни странно, на ногах устоял.

«Лесной медведь, — думал он, — рычит, только если хочет напугать. Когда лесной медведь охотится по-настоящему, он подкрадывается к добыче совершенно бесшумно. Может быть, то же самое справедливо и для белого медведя, живущего во льдах?»

Нет, он ошибся.

Белый медведь прыгнул и попытался его схватить.

Прямо над собой Торак увидел огромную, покрытую шрамами черную медвежью пасть и в ней — длинный фиолетово-серый язык, а на щеке ощутил обжигающе-горячее дыхание зверя…

С пугающей ловкостью медведь чуть отклонился в сторону, поднялся на дыбы и с размаху ударил по льду обеими передними лапами.

У Торака подогнулись ноги, и он чуть не упал.

Теперь белый медведь решил зайти с другой стороны и, приблизившись к саням, отшвырнул их со своего пути так легко, словно это был кусок бересты. Инуктилук нырнул в снег по одну сторону от саней, Ренн — по другую, но сани, рухнув на лед, настигли Ренн и ударили ее в плечо, сильно его придавив; она с криком упала и, не сумев сразу выбраться из-под саней, оказалась прямо перед носом у этого северного чудовища.

Торак, не раздумывая, бросился вперед, размахивая гарпуном и выкрикивая:

— Вот он я! Не ее — меня бери! Меня!

Инуктилук тоже что-то кричал, размахивая в воздухе гарпуном, и медведь почему-то мгновенно повернулся к нему. Торак тем временем успел столкнуть сани с плеча Ренн и быстро оттащил ее в сторону, подальше от разъяренного зверя. В ту же минуту один из псов все-таки оборвал постромки и стрелой полетел прямо к медведю. Огромная лапа одним махом отшвырнула пса прочь, и он, пролетев по воздуху, с тошнотворным хрустом ударился о лед. Торак и Ренн едва успели упасть ничком: медведь, перемахнув через них, ринулся прямиком к туше тюленя, легко ее подхватил и рысью пустился прочь по льду, неся тюленя в зубах, словно какую-то форель.

— Собаки! — крикнула Ренн. — Держите собак!

Щенок со страху спрятался под сани, но остальные псы так и рвались с постромок, которые в итоге все же ухитрились оборвать, а потом стаей ринулись за медведем в погоню, не обращая внимания на гневные вопли Инуктилука. Оказалось, что постромки обвились вокруг его ног, и теперь собаки тащили его по льду следом за собой. Торак с Ренн с ужасом смотрели на это, не зная, как их остановить. Нечего было и думать, что они смогут догнать таких сильных и быстроногих псов. Но тут Торак поднес руки к губам и залаял. Конечно, это был не совсем собачий язык; на языке волков эта короткая команда означала: «Немедленно остановитесь!»

Она прозвучала громко и резко, точно удар кнута, и собаки тут же остановились как вкопанные, виновато поджав хвосты и спрятав их между задними лапами.

А белый медведь уже скрывался вдали между голубоватых холмов.

Торак и Ренн бросились к Инуктилуку, который сидел на льду, потирая разбитый лоб.

Впрочем, он быстро пришел в себя. Собрав в кулак обрывки постромков, он подтянул собак к себе, вытащил нож и рукоятью нанес каждой довольно болезненный удар — в наказание. Затем, отпустив скулящих псов и тяжело дыша, он кивком поблагодарил Торака.

— Это мы тебя благодарить должны! — дрожащим голосом сказала Ренн. — Если бы ты этого медведя не отвлек…

Инуктилук покачал головой:

— Мы остались в живых только потому, что он нам это позволил. — Он повернулся к Тораку. Глаза его вновь смотрели недоверчиво. — Мои собаки… Ты, значит, можешь и с собаками говорить? Кто ты такой? Что ты такое?

Торак вытер пот, выступивший над верхней губой.

— Надо поскорее уходить отсюда. Этот медведь еще может вернуться, — не отвечая Инуктилуку, сказал он.

Инуктилук еще некоторое время изучающе смотрел на него. Затем собрал оставшихся собак, взвалил на плечо мертвого пса и, прихрамывая, двинулся к саням.

Гарпун со звоном выпал у Торака из рук, а сам он в полном изнеможении согнулся пополам и уперся руками в колени.

Ренн сочувственно погладила его по плечу.

Он спросил, все ли у нее в порядке.

— Плечо немножко болит, — призналась она. — Но это ничего. Я ведь другой рукой тетиву натягиваю. А ты как?

— Ничего. Сейчас уже почти совсем хорошо. — И, едва успев произнести эти слова, Торак упал на колени, и его стало выворачивать наизнанку.

Золотистые отблески закатного солнца легли на темно-голубой лед. Собачья упряжка прямо-таки летела к стойбищу племени Песца.

Вскоре спустилась ночь. В небе засиял тонкий месяц. Но сколько Торак ни смотрел в темное небо, он так и не сумел увидеть там Самое Первое Дерево — те широкие безмолвные языки зеленоватого огня, которые вспыхивают в небе зимой. Ему страшно хотелось их увидеть, он прямо-таки мечтал об этом. Ему казалось, что так проявится его связь с родным Лесом, которая сейчас была нужна ему, как никогда прежде. Но зеленые огни так и не появились.

Миновав очередную цепь клыкастых ледяных торосов, они услышали вдали какие-то жуткие потрескивания и стоны. Казалось, это злые духи стучат своими молотами по тонкой шкуре земли, пытаясь вырваться на свободу. Наконец Торак заметил на горизонте проблеск оранжевого света. Усталые собаки, почуяв запах дома, еще прибавили скорости.

Когда они подъехали ближе, Торак увидел большое приземистое убежище, сделанное из снежных глыб. Еще три таких же дома, но чуть поменьше стояли поодаль, соединенные друг с другом короткими туннелями. Все убежища имели форму улья и светились изнутри. Вокруг них было множество маленьких холмиков, которые вдруг ожили, превратились в собак и, стряхивая со шкуры снег, радостно залаяли.

Торак неловко выполз из саней. Ренн тоже еле двигалась и все время, постанывая, растирала ушибленное плечо. Оба совершенно отупели от усталости и плохо понимали, что ждет их впереди.

Инуктилук настойчиво потребовал, чтобы они стряхнули каждую снежинку со своей одежды и даже с бровей и ресниц, прежде чем позволил им на четвереньках вползти в низенький изогнутый туннель, чем-то похожий на заднюю лапу собаки. Это было сделано специально, чтобы во входное отверстие не задувал ветер. Так, на четвереньках, Торак и вполз в само убежище, вдыхая горький запах ворвани, горевшей в светильниках. При его появлении негромкое бормотание множества голосов вдруг разом прекратилось.

В дымном свете Торак успел заметить торчавшие вдоль стен китовые кости, с которых гроздьями свисали многочисленные башмаки и рукавицы, явно развешанные на просушку, и лишь потом разглядел сверкающее облачко человеческого дыхания и несколько круглых узкоглазых лиц, смазанных тюленьим жиром и блестевших в свете коптилки.

Инуктилук быстро рассказал сородичам, как ему удалось в метель отыскать этих «глупых детей», забредших на территорию их племени, и обо всем, что с ними случилось потом. Его рассказ, надо отметить, был честным и беспристрастным: он с благодарностью говорил о том, как Торак спас его, когда собаки уже тащили его по льду навстречу гибели. Однако голос Инуктилука дрогнул, стоило ему вспомнить, как этот парнишка из племени Волка разговаривал с собаками на их языке.

Люди Песца слушали терпеливо, не задавая вопросов и внимательно поглядывая на Торака и Ренн пытливыми карими глазами, очень похожими на ясные и блестящие глаза того зверька, что был покровителем их племени. Вождя у них, похоже, не было, и главными считались четверо старейшин, которые сгрудились поближе к светильнику на низеньком помосте, видимо предназначенном для спанья и застеленном оленьими шкурами.

— Это они! — пронзительно вскрикнула одна из старейшин — крошечная женщина с темным морщинистым лицом, похожим на съежившуюся от мороза ягоду шиповника. — Это они явились мне в том видении!

Торак услышал, как Ренн беззвучно охнула. Прижав оба кулака к сердцу в знак дружеского расположения, он поклонился старухе и сказал:

— Инуктилук говорил, что ты вроде бы видела, будто я собираюсь совершить некое злодеяние. Но я никакого злодеяния не совершал и совершать не собираюсь!

К его удивлению, по всему снежному дому прокатился негромкий смех — даже четверо старейшин заулыбались, показывая беззубые рты.

— А кому из нас известно заранее, — возразила старуха, — какое злодеяние мы можем или не можем совершить? — Улыбка исчезла с ее лица, лоб пересекли печальные морщины. — Я видела именно тебя. И ты собирался нарушить главный закон всех племен.

— Он никогда бы не нарушил этот закон! — воскликнула Ренн.

Старуха, похоже, ничуть не была раздражена этим неожиданным вмешательством; дождавшись, когда Ренн умолкнет, она снова повернулась к Тораку и спокойно сказала:

— Небесные огни никогда не лгут.

Торак растерялся:

— Я не понимаю! Что же такое я собирался сделать?

Лицо старой женщины сперва исказилось, точно от боли, потом будто окаменело, и она тихо промолвила:

— Ты собирался поднять топор на волка.

Глава 13

— Напасть на Волка? — вскричал Торак. — Да никогда в жизни!

— Но я тоже это видела! — сказала вдруг Ренн. — Видела во сне. Да, я видела это во сне!

Эти слова сами сорвались у нее с губ. Но, едва произнеся их, она сразу же пожалела об этом.

Торак посмотрел на нее так, словно видел впервые в жизни.

— Я никогда не смог бы причинить зло Волку, — с трудом выговорил он. — Это невозможно!

Старуха из племени Песца только руками развела:

— Мертвые не лгут.

Торак вновь собрался протестовать, но старуха опередила его:

— Сейчас отдыхайте, ешьте, а завтра мы отошлем вас на юг, и зло пройдет стороной.

Ренн думала, что Торак станет возражать, сопротивляться, но он как-то странно вдруг притих. Впрочем, во взгляде у него по-прежнему светилось упрямство, что всегда означало: жди беды.

Люди Песца засуетились, доставая из ниш в стенах убежища самую разнообразную еду. Теперь, когда старейшины уже сказали свое слово, они были рады приготовить пир по случаю прихода гостей, словно Торак и Ренн просто так заглянули к ним на огонек и теперь весь вечер им предстоит рассказывать или слушать всякие занимательные истории. Ренн заметила, с каким интересом все отнеслись к рассказу Инуктилука о том, как белый медведь украл у них тюленя, и сколько эта история вызвала сочувствия и смеха.

— Ты не расстраивайся, братишка! — крикнул кто-то. — Мне-то, к счастью, удалось своего тюленя удержать! Я прямо-таки повис на нем, так что еда у нас имеется!

— Почему ты мне не сказала? — тихо спросил Торак у Ренн. Лицо у него было бледным от волнения, глаза гневно сверкали, но Ренн видела, что это лишь внешние проявления того, как сильно он возмущен и потрясен ее предательством.

— Я собиралась, — сказала она, — но ты первым тогда начал рассказывать мне о своем сне, и я просто не успела…

— Неужели ты действительно веришь, что я способен причинить зло Волку?

— Конечно же нет! Но я действительно видела тебя во сне с топором в руках! И ты стоял над Волком, собираясь нанести удар…

Весь день Ренн таила в душе воспоминания об этом страшном сне. Это был отнюдь не обычный сон, который вполне мог и не сбыться. Нет, это явно был вещий сон, очень яркий, красочный, — такие сны Ренн видела самое большее раз в год. И такие сны обычно сбывались.

Кто-то передал ей кусок замерзшего тюленьего мяса, и она вдруг поняла, что смертельно голодна. Помимо тюленины, там была еще нежная шкура кита с вязким слоем жира, кисловатые лепешки из тертых почек ивы — эти почки люди Песца достают из зоба белых куропаток — и очень нежная смесь тюленьего жира с морошкой. Последнее кушанье понравилось Ренн больше всего. Снежный дом звенел от разговоров и смеха. Похоже, люди Песца чувствовали себя на редкость хорошо, позабыв обо всех тревогах и просто наслаждаясь веселым ужином. А вот Ренн чувствовала себя не в своей тарелке — прежде всего потому, что рядом сидел Торак и гневно молчал.

— Ссора не поможет нам отыскать Волка, — тихо сказала она. — И по-моему, нам стоит рассказать этим людям о Глазе Гадюки…

— Ни за что!

— А если они смогут нам помочь?

— Не захотят они нам помогать! Они от нас избавиться хотят!

— Торак, это хорошие люди.

Он набросился на нее:

— Хорошие люди? Человек может ласково тебе улыбаться, а внутри иметь черную душу! Я знаю: я сам таких видел!

Ренн молча смотрела на него.

— Я не могу снова потерять его, — тихо прибавил он. — Тебе этого не понять. У тебя есть Фин-Кединн и все твои сородичи. А у меня — только Волк.

Ренн моргнула.

— Я тоже у тебя есть, — прошептала она.

— Это не одно и то же.

Она почувствовала, как у нее вспыхнули уши.

— Иногда я просто понять не могу, — сердито сказала она, — как это ты вообще сумел мне понравиться!

Тут Ренн окликнула какая-то полная, приземистая женщина. Она предложила ей примерить новую одежду, и Ренн тут же встала и вышла, даже не оглянувшись на Торака.

«Тебе этого не понять…» Его слова все еще звучали у нее в ушах, когда она ползла на четвереньках по низенькому туннелю в другой снежный дом, поменьше первого, где сидели и шили четыре женщины.

«Неправда! — хотелось крикнуть Ренн. — Неужели ты не знаешь, что ты и Волк — первые и единственные друзья в моей жизни?»

— Садись рядом со мной, — сказала ей та женщина, которую звали Танугеак, — и успокойся.

Ренн плюхнулась на оленью шкуру и, понурившись, принялась выщипывать из нее волоски.

— Гнев, — мягко заметила Танугеак, — это разновидность безумия. И напрасная трата сил.

— Но порой без него не обойтись, — буркнула Ренн.

Танугеак засмеялась:

— Ты в точности как твой дядя! Он тоже вечно сердился, когда был молодым.

Ренн тут же выпрямилась и пристально посмотрела на нее:

— Ты знаешь Фин-Кединна?

— Он приходил сюда, только давно, много лет назад.

— Но зачем он сюда приходил? Как ты с ним познакомилась?

Танугеак похлопала ее по руке:

— Об этом тебе лучше спросить у него самого.

Ренн вздохнула. Она ужасно соскучилась по Фин-Кединну. Уж он-то наверняка сразу бы понял, как им поступить!

— А твои вещие видения, — сказала Танугеак, изучая запястье Ренн, — могут оказаться для тебя очень даже опасными. Тебе бы надо иметь знак молнии, чтобы в случае чего защитить себя. Странно, что ваша колдунья до сих пор об этом не позаботилась.

— Она хотела это сделать, — призналась Ренн, — но я ей не позволила.

— Так позволь мне. Я ведь тоже колдунья. Такая защита тебе понадобится. По-моему, у тебя в душе слишком много тайн.

Повернувшись к другой женщине, сидевшей чуть в стороне от остальных, она попросила ее принести инструменты для нанесения татуировки и, не дав Ренн возможности начать протестовать, положила ее руку себе на ногу. Потом, сильно натянув кожу у нее на запястье, принялась быстро накалывать рисунок с помощью костяной иглы, время от времени останавливаясь, чтобы обмакнуть кусочек мягкой кожи чайки в плошку с черной краской и втереть жидкость в наколотый рисунок.

Сперва было больно, но Танугеак без умолку рассказывала Ренн всякие истории, стараясь отвлечь ее, и вскоре девочка почувствовала, что гнев ее улетучился без следа, — осталось лишь беспокойство о том, что Торак может совершить какую-нибудь глупость — например, попытается сбежать отсюда без нее.

Сама она чувствовала себя здесь в полной безопасности. Рядом, на небольшом помосте для спанья кучкой, как щенята, лежали трое ребятишек. Под светильником из ворвани покачивалась легкая люлька, сделанная из мочевого пузыря тюленя и набитая мхом; в люльке лежал младенец. Женщины, не умолкая, болтали о чем-то, смеялись, и изо рта у них вылетали искорки замерзшего дыхания; молчала лишь одна — та, что сидела поодаль. Звали ее Акуумик.

Ренн вдруг охватило сонно-мирное ощущение покоя. Здесь о ней заботились так, как никогда никто не заботился за всю ее короткую жизнь. Казалось, с нее ласково сняли тот колючий панцирь, который она так старательно на себе выращивала, чтобы защититься от всяких бед и обид.

Танугеак тем временем принялась за ее второе запястье, а женщины показывали ей новую одежду, разложив ее перед ней и разглаживая морщинистыми коричневыми руками.

Одежда была просто чудесной: верхние штаны и парка из блестящей серебристой тюленьей шкуры, к которой кто-то уже заботливо пришил знак ее племени — пучок перьев ворона. Затем теплая безрукавка и внутренние штаны из кожи гаги пухом внутрь. К этому прилагались мягкие внутренние рукавички из заячьего меха и большие, несколько грубоватые верхние рукавицы. А на ноги — внутренние башмачки из кожи белой куропатки, которые надо было надевать поверх пушистых чулок, сшитых из шкурок молодых тюленей. Для предохранения от сырости имелись еще и великолепные верхние башмаки из очищенной от меха толстой шкуры взрослого тюленя, с перекрещивающимися завязками из плетеных сухожилий и с плетеными подошвами, которые не скользили на льду.

— Как красиво! — прошептала Ренн. — Но мне нечего подарить вам взамен…

Женщины удивленно переглянулись и засмеялись.

— А нам ничего взамен и не нужно! — сказала одна из них.

— Ты приходи к нам, когда опять наступит месяц Долгой Тьмы, — сказала вторая, — мы тебе еще и новую зимнюю одежду сошьем. Эта ведь только для весны годится!

Акуумик по-прежнему в общих разговорах участия не принимала; когда она складывала иглы в маленькую костяную шкатулку, Ренн заметила на краю шкатулки крошечные следы от зубов и спросила, кто это сделал.

— Мой малыш. Когда у него зубки резались, — тихо ответила Акуумик.

Ренн улыбнулась:

— Значит, теперь самое страшное уже позади?

— О да, — сказала Акуумик так печально, что у Ренн по спине мурашки побежали. — Вон он там лежит. — И она указала на глубокую нишу в стене, где Ренн, к своему ужасу, увидела маленький неподвижный сверток из шкур.

— Ох, прости меня! — сказала Ренн. Ей стало страшно. Лесные племена всегда старались унести своих мертвых подальше от жилища, чтобы их души не могли потревожить живых людей.

— Мы храним своих мертвых у себя до весны, — пояснила Акуумик, — чтобы уберечь их от лисиц.

— И чтобы они не чувствовали себя брошенными, — добродушно прибавила Танугеак. — Они ведь тоже любят поболтать — не меньше, чем мы. Когда видишь, как небо пересекает падающая звезда, это значит, кто-то из них решил своих друзей навестить.

Ренн эта мысль показалась весьма утешительной, однако Акуумик опять сдвинула брови так, что на переносице у нее появилась горестная складка, и сказала:

— Духи отняли у него дыхание месяц назад. А теперь они забрали у меня и старшего сына.

Ренн вспомнила, что Инуктилук говорил им о мальчике, который ушел во льды и заблудился.

— Муж мой умер от лихорадки в месяц Долгой Тьмы, — продолжала Акуумик. — А потом моя мать, почуяв, что за ней смерть идет, сама вышла ей навстречу, чтобы смерть не отняла пищу у наших детей. Если мой сын так и не вернется, у меня никого не останется, никого. — Она смотрела перед собой остановившимися, пустыми глазами, в которых, казалось, навсегда погас огонь жизни. Ренн и раньше доводилось видеть у людей такой взгляд — у тех, чья душа была больна.

«Я не могу снова потерять его… У меня есть только Волк…»

Наконец-то она поняла, что имел в виду Торак. Его мать умерла, когда он появился на свет. Его отца зарезал медведь. Он никогда не жил среди своих сородичей, он даже не видел никого из людей своего племени. Он был более одинок, чем любой из тех, кого она знала. И хотя Ренн тоже многих потеряла и тоже была сиротой, она понимала: у Торака, как и у Акуумик, эта рана в сердце не заживет никогда. Если он потеряет Волка…

И Ренн в очередной раз удивилась тому, как это она сумела заставить себя вслух рассказать о том, что ей тогда привиделось.

— Все, я закончила, — сказала Танугеак, и от неожиданности Ренн даже вздрогнула.

Очнувшись от тягостных мыслей, она внимательно рассмотрела аккуратные черные зигзаги на внутренней стороне своих запястий. Эти знаки вызывали у нее странное чувство уверенности: она не сомневалась, что теперь стала сильнее, да и защищена была гораздо лучше.

— Спасибо тебе, — от всей души поблагодарила она Танугеак. — А теперь мне, пожалуй, надо отыскать своего друга.

— Сперва возьми вот это. — Танугеак протянула ей маленький мешочек, сделанный из чешуйчатой кожи, явно снятой с лапки лебедя: там даже перепонки еще виднелись.

— А что там внутри? — спросила Ренн.

— Так, нечто. Но эта вещь может очень даже тебе пригодиться. — Танугеак наклонилась к самому ее уху и еле слышно сказала: — Послушай меня хорошенько. Наши старейшины в ту ночь еще кое-что видели в небесах. Мы не уверены, что хорошо поняли смысл этого видения, но мне почему-то кажется, что ты знаешь, в чем тут дело. — Она помолчала. — Видишь ли, в небесах был виден трезубец. Примерно такой, какими колдуны пользуются, чтобы поймать души больного. Но при одном взгляде на тот трезубец у меня становилось как-то нехорошо на душе.

Пальцы Ренн невольно стиснули подаренный мешочек.

— Ага, — заметила это движение Танугеак, — и тебя, насколько я вижу, страшит этот трезубец. — Она ласково похлопала Ренн по руке. — А теперь ступай. Найди своего дружка. И когда наступит подходящий момент, непременно расскажи ему обо всех тайнах, которые носишь в своей душе.

Когда Ренн вернулась в главное жилище, люди Песца уже улеглись спать. Спали они по большей части все вместе, сгрудившись на помосте; лишь немногие еще остались сидеть, размягчая зубами сухожилия или разминая замерзшие башмаки, чтобы утром их было можно снова надеть. Торак тоже крепко спал на самом краю помоста.

Ренн забралась в спальный мешок, но уснуть не могла; она так и не знала, что же ей делать. Видение старейшин подтвердило те страхи, которые она таила в себе уже много дней: Пожиратели Душ действительно забрали Волка с собой.

Ей очень страшно было говорить об этом Тораку. Сколько же еще ударов способен он выдержать?

Она проснулась, когда Инуктилук потряс ее за плечо.

Все вокруг еще спали, но сквозь щель в стене снежного дома Ренн увидела, что луна висит совсем низко над горизонтом, а значит, скоро рассвет. Торака нигде не было.

Ренн тут же вскочила как встрепанная.

— Он ждет снаружи, — одними губами сказал Инуктилук. — Ступай за мной!

Они очень тихо пробрались в маленький дом, где Ренн переоделась в свои новые, пока еще непривычные одежды.

Ледяной ночной воздух ножом резал легкие, но ветра не было. Снег, покрытый ледяной коркой, так и сверкал в бледном свете уходящей луны. Идти нужно было очень осторожно, чтобы не хрустеть настом. Почуяв их шаги, несколько собак шевельнулись было и снова свернулись клубком.

Торак уже ждал их. На нем тоже была новая одежда, и Ренн едва узнала его в серебристой парке из тюленьего меха.

— Они помогут нам убежать отсюда! — шепнул ей Торак. Глаза его так и сверкали от возбуждения.

— Кто это «они»? — тоже шепотом спросила Ренн. — И почему они нам помогают?

Инуктилук уже исчез в темноте, ответил ей Торак:

— Я все ему рассказал. Ты была права: они действительно знают о Глазе Гадюки! И у них тут есть одна женщина… Акуумик, кажется? Она нам расскажет, как до этого Глаза добраться!

Ренн была потрясена.

— Но… я думала, ты им не доверяешь. Чего это ты так быстро свое мнение переменил?

— Ты меня заставила. — И Торак улыбнулся одной из своих редких, волчьих улыбок. — Видишь, иногда я все-таки к тебе прислушиваюсь!

Инуктилук уже вовсю махал им рукой. Они последовали за ним и довольно долго шли куда-то на запад, пока впереди не блеснула темная вода и не стал отчетливо чувствоваться мощный запах Моря.

Они шли по самому краю этой темной полосы, которая становилась все шире. Вдруг Торак коснулся руки Ренн:

— Гляди!

Она охнула:

— Кожаная лодка!

Лодка была шагов десять в длину, крепкая, сшитая на славу; она была сделана из тюленьих шкур, тщательно выскобленных, лишенных меха и натянутых на раму из китовых костей. Их ранцы и прочие пожитки были уже аккуратно сложены в обоих концах лодки, а поверх лежали два двухлопастных весла.

— Этот пролив ведет в Открытое Море, — сказал Инуктилук. — Как только доберетесь туда, старайтесь плыть так, чтобы все время видеть берег, но все же держитесь подальше от устья ледяной реки.

— Ты же говорил нам, что никто никогда не пересекал эту реку, — заметил Торак.

Круглое лицо их нового приятеля расплылось в хитроватой улыбке.

— Но многие обходили ее вокруг! На веслах! — Потом улыбка исчезла с его лица, и он очень серьезно предупредил их: — Особенно внимательно следите за черным льдом. Он гораздо плотнее, чем белый, и в один миг вас утопит. Если увидите в воде кусок черного льда, это будет означать, что несколько таких кусков вы уже пропустили, не заметив.

Ренн никак не могла понять, как же они сумеют разглядеть этот черный лед в черной морской воде.

А Торак уже теребил в руках весло: ему не терпелось поскорее пуститься в путь.

— Ну и как же нам найти этот Глаз Гадюки?

Ответила ему Акуумик: она вынырнула из тени и ножом принялась что-то рисовать на снегу.

— Когда минуете ледяную реку, все время следуйте за Северной Звездой, — сказала она. — Отсюда это примерно день пути на веслах. Потом вы увидите гору, похожую на трех воронов, присевших на плавучую льдину, — в этом месте причальте к берегу, прямо у подножия этой горы, высаживайтесь на лед и ступайте вверх по холмистой гряде, которая огибает эту гору с северо-запада.

— А сам-то Глаз Гадюки где находится? — спросила Ренн. — Как мы узнаем, нашли мы его или нет?

Инуктилук и Акуумик одновременно вздрогнули и сделали какой-то странный, одинаковый жест рукой.

— Вы сразу это поймете, — тихо сказала Акуумик.

— И да поможет вам Хранитель вашего племени! — прибавил Инуктилук. — Особенно если вы осмелитесь войти внутрь. — Ничего больше не прибавив, он стал помогать им сесть в лодку.

Торак весьма уверенно взял весло, а вот Ренн растерялась. Ей крайне редко доводилось плавать на лодке и еще реже — грести самой.

— Почему вы нам помогаете? — спросила она.

— Наши старейшины не успели узнать вас так хорошо, как узнал вас я, — просто ответил ей Инуктилук. — Ничего: когда я им все объясню, они не станут на нас сердиться. И потом, — с улыбкой прибавил он, — если я не помог бы вам, вы бы все равно от нас удрали!

Акуумик пристально посмотрела Тораку прямо в глаза:

— Я знаю: ты тоже потерял кого-то очень тебе дорогого. Как и я. Если найдешь его, может, и я тоже найду.

Торак задумался, потом порылся в своем ранце и сунул что-то ей в рукавицу.

— Вот, возьми это.

Она нахмурилась:

— Что это?

— Кабаньи клыки. Я и забыл про них, но это не простые клыки. Они принадлежали одному… моему другу. Предложи их ветру. От своего и от моего имени.

Инуктилук что-то одобрительно проворчал, и Ренн впервые за все это время увидела, как белые зубы Акуумик блеснули в улыбке.

— Ох, спасибо тебе! И пусть твой Хранитель всегда бежит с тобою рядом!

— А твой — с тобою! — шепнула ей Ренн.

И они, оттолкнувшись от берега, скользнули по темной воде в сторону Открытого Моря на поиски Волка.

Глава 14

Чужие волки пели где-то далеко, на расстоянии многих прыжков, и Волк, прислушиваясь к их пению, особенно остро ощущал укусы одиночества.

По их пению он понял, что это очень большая стая; к тому же каждый волк в ней так умело пел на разные голоса, что казалось, будто волков там гораздо больше. Этим приемом пользуются все волки, и Волку он тоже был хорошо известен. Он и сам выучился так петь, когда бегал с той стаей по другую сторону Священной Горы.

Он прекрасно представлял себе, как радостно поднимают свои морды волки к Яркому Белому Глазу. Ему очень хотелось им ответить, но он не мог: ведь он был по-настоящему крепко замотан той ненавистной дырчатой шкурой, так что подхватить их пение мог лишь мысленно.

Скользящее дерево то и дело подскакивало под ним. Значит, проклятые бесхвостые взбирались на вершину очередного холма. Волк старался не спать, чтобы быть готовым на тот случай, если все-таки появится Большой Брат. Но бодрствовать становилось все труднее. От жажды горело горло. Невыносимо болел отдавленный хвост. И шерсть была вся грязная, потому что, когда они переправлялись по Большой Воде в тех ужасных плавучих шкурах, его несколько раз вырвало, а вылизаться он не мог. И в животе у него до сих пор было что-то неладно.

Остальные пленники бесхвостых тоже чувствовали себя не лучше. Выдра впала в отчаяние и не издавала ни звука, хотя Волк чуял, что она еще не перестала дышать. Рысь и лиса, которых поймал тот бесхвостый со светлой шерстью, были привязаны к другому скользящему дереву и тоже молчали с тех пор, как снова пришел Свет. И только росомаха время от времени яростно рычала и скалилась.

Чужая волчья стая петь перестала, и на белых холмах вокруг воцарилась звенящая тишина. Волк отлично знал, что теперь волки станут облизывать и обнюхивать друг друга, готовясь к охоте. Они с Большим Бесхвостым тоже перед охотой всегда так делали: и касались друг друга носами, и виляли хвостом, хотя хвостом, конечно, вилял только он, Волк.

Скользящее дерево повернуло навстречу ветру, и Волк почуял приближение гор. А также почувствовал, что бесхвостыми овладело какое-то странное возбуждение, даже нетерпение, и догадался: видимо, скоро конец этого бесконечного пути.

Вонючая Шкура быстро подошла к нему и кинула комок Белого Мягкого Холода в одну из дырок в шкуре, мучительно стягивавшей все тело Волка. Он неловко поймал комок стиснутыми челюстями и с жадностью его проглотил. У него больше не было сил отказываться от того, что ему давали.

Впереди самец со светлой шерстью что-то обсуждал со второй бесхвостой самкой — с той, у которой язык гадюки; они то и дело посматривали на Волка и издавали те нелепые звуки, которые у бесхвостых называются смехом. От гнева у Волка даже живот свело. И он отчетливо представил себе, как разрывает проклятую дырчатую шкуру, прыгает на этого самца со светлой шерстью, впивается ему в глотку и горячая кровь бьет фонтаном…

Но на самом деле ничего этого он сейчас сделать не мог. Он чувствовал, что страшно ослабел. Даже если он и сумел бы сейчас освободиться, у него не хватило бы сил даже просто свалить этого бесхвостого самца с ног. Волк очень опасался, что, когда Большой Бесхвостый Брат и его сестра все-таки придут, чтобы спасти его, он, Волк, не сможет сражаться бок о бок с ними.

По мере того как снова стал гаснуть Свет, та гора все приближалась, угрожающе нависая над ним. Ветер стих. Волк чуял, что дичи здесь очень мало, а волков нет совсем. И отчего-то ему стало так страшно, что у него даже шерсть встала дыбом.

Скользящее дерево под ним дернулось и остановилось.

Волк увидел, что прямо под щекой этой мрачной горы рычит огромный Яркий Зверь, Который Больно Кусается, а рядом с ним — безмолвная и совершенно неподвижная — Та, у Которой Каменное Лицо.

Она стояла, опустив передние лапы и прижав их к бокам, и Волк почувствовал, что в одной из лап она держит серую сверкающую вещь, укусы которой смертельно холодны. Она была совершенно неподвижна, а вот тень ее на щеке горы так и подпрыгивала, словно хотела взлететь.

Волк не видел этой страшной бесхвостой и не чуял ее запаха с тех пор, как она являлась к ним сквозь шипящую белизну. И теперь одного взгляда на ее ужасное Каменное Лицо оказалось достаточно, чтобы он снова почувствовал себя беззащитным, хнычущим волчонком.

Остальные бесхвостые, бросив свои скользящие деревья, молча двинулись к ней. Волк чувствовал, как сильно они ее боятся, но, как и прежде, старательно скрывают этот свой страх друг от друга.

И вдруг Каменное Лицо заговорила — жутким, грохочущим, точно каменная лавина, голосом, — и вся стая бесхвостых, скорчившись вокруг Яркого Зверя, Который Больно Кусается, принялась раскачиваться взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед… У Волка даже голова закружилась, но отвернуться и смотреть в другую сторону ему не давали путы. Затем бесхвостые стали тихо и равномерно порыкивать, и эти странные звуки отзывались во всем теле Волка, точно стук копыт северного оленя, бегущего по твердой земле. Это удивительное то ли рычание, то ли пение все продолжалось и продолжалось, становясь громче, убыстряясь, и сердце у Волка в груди вдруг часто и болезненно забилось.

И он почуял запах Тьмы, пришедший с этой горы. Тьмы и злых духов, что кружили над ним плотной тучей, точно невидимая Быстрая Вода.

Вдруг Каменное Лицо подняла переднюю лапу — ту самую, в которой держала серую вещь, что кусалась холодом, и Волк с изумлением увидел, как она бросила свою лапу прямо в пасть Яркому Зверю!

Застыв от ужаса, Волк смотрел, как Вонючая Шкура тоже сует в пасть Яркому Зверю свою переднюю лапу; потом то же самое сделал бесхвостый самец, а за ним — та, противная, с языком гадюки. Потом они снова принялись качаться взад-вперед и выть тем же отрывистым «каменным» воем, засунув свои передние лапы в хрустящую пасть Яркого Зверя.

Потом они все вместе издали последний, победоносный вопль и выдернули свои лапы из этой жуткой пасти.

Волк был потрясен: он просто собственному чутью не верил! Передние лапы бесхвостых совсем не пахли мясом, которое покусал Яркий Зверь! Они пахли только холодом и свежестью! «Что же это за бесхвостые такие, если их даже Яркий Зверь кусать боится?» — думал Волк.

И леденящий ужас охватил его душу; ему стало страшно не только за себя, но и за Большого Брата.

Большой Бесхвостый и его подруга, конечно, были умными и храбрыми, и у них имелся тот Длинный Коготь, Который Умеет Летать, но Волк чувствовал: если они осмелятся напасть на этих странных, отвратительных бесхвостых, то будут мгновенно разорваны на куски.

Глава 15

— Что это там такое, в воде? — шепотом спросила Ренн.

— Тюлень, — бросил Торак, не оборачиваясь.

— Ты уверен?

— Нет, не совсем.

— А мне показалось, что это белый медведь.

— Если бы это был медведь, мы бы давно это поняли!

Но Ренн не сдавалась. Она же сама видела, как что-то большое и белое скользнуло в темной воде прямо под их легкой лодочкой из шкур!

— Инуктилук говорил мне, что здесь водятся белые киты, — неуверенно сказал Торак. — Может, ты одного из них как раз и видела?

Ренн рассердилась. Ее раздражало, что Торак делает вид, будто ему ни капельки не страшно. Но если честно, он действительно чувствовал себя в лодке гораздо увереннее, чем она, и лучше умел управляться с веслами. И потом, ему так хотелось поскорее найти Волка! Ему и пугаться-то было некогда.

Вспухшая волна приподняла лодку, и Ренн принялась яростно грести своим веслом, стараясь не думать о том, что там под ними, в глубине. Матери-Морю достаточно было одного легкого движения, чтобы их утопить. И тогда они долго-долго падали бы в черную бездну, разинув рты в бесконечном безмолвном крике, а потом рыбы дочиста обглодали бы их кости, и Тайный Водяной Народ спрятал бы их навсегда, обмотав своими длинными зелеными волосами…

— Эй, осторожней! — услышала Ренн голос Торака. — Ты прямо на меня брызгаешь.

— Извини.

Руки у Ренн ныли от усталости, голова гудела, а глаза, хотя и прикрытые костяными щитками, нестерпимо щипало. Они выбрались в Открытое Море вскоре после того, как взошло солнце, и теперь вокруг расстилался фантастический мир темно-зеленой воды и голубых плавучих гор изо льда. На востоке тянулась белая полоса берега, а чуть дальше к северу простирался ледник — хаотическое нагромождение острых ледяных глыб и обломков.

— Слишком медленно плывем! — пробормотал Торак и, набирая скорость, ловко проскочил мимо очередной плавучей горы.

— По-моему, нам не стоило бы подходить к этим горам так близко, — заметила Ренн.

— А почему нет? Они нас от ветра защищают.

Ренн спорить не стала и снова взялась за весло. У подножия плавучей горы на бледно-зеленом льду спокойно грелись на солнце три тюленя. Ренн просто глаз от них оторвать не могла, уговаривая себя, что и ей тревожиться нечего.

Но уговоры не помогали. Она все-таки очень тревожилась. Торак не желал думать ни о чем, кроме необходимости поскорее отыскать Волка. А вот Ренн становилось страшно при мысли о том, к чему все это может привести. Однако о приснившихся ей Пожирателях Душ она Тораку так до сих пор и не рассказала.

Еще одна ледяная гора, чуть поменьше, скользнула мимо них, следуя своим загадочным маршрутом. И Ренн ощутила на лице морозное прикосновение холода, услышала, как шумит Море, что рядом с пещерой. Пещера светилась изнутри голубоватым светом. «Как чей-то глаз», — подумала Ренн.

— Как Глаз Гадюки! — вдруг сказала она вслух.

— Я тоже сразу об этом подумал, — откликнулся Торак. — Только вряд ли это название имеет отношение к настоящей гадюке: так далеко на севере гадюки не водятся…

— А помнишь, как Инуктилук сказал: «Если вы осмелитесь внутрь войти…»

Торак повернулся к ней. Эти «совиные глаза» делали его лицо неприятно чужим.

— По-моему, я знаю, что он имел в виду.

— Я тоже, — сказала Ренн.

Торак поежился:

— Надеюсь, мы оба ошибаемся. И вообще, я ненавижу пещеры!

Некоторое время оба гребли молча.

Решив немного поднять настроение, Ренн принялась рыться в ранце, вытаскивая припасы. Люди Песца отлично снарядили их в дорогу. У них в запасе имелся не только тюлений жир, но и замороженные ребрышки, и даже круг кровяной колбасы. Ренн отрезала два ломтя и один протянула Тораку. В колбасе похрустывал песок, и она пожалела, что нет можжевеловых ягод, чтобы немного приправить еду. А еще она вдруг поняла, что скучает по дружелюбным людям Песца.

— Мне так стыдно перед ними! — воскликнула Ренн.

— Почему? — спросил Торак.

— Они так много для нас сделали, а мы, неблагодарные, взяли и убежали тайком.

— Но они же собирались отослать нас на юг!

— Посмотри, сколько всего они нам дали! И ножи для резки снега. И светильники. И отличные бурдюки для воды, куда лучше наших прежних. А мне еще и трутницу, и новый кремень, и отличный колчан для стрел, и чехол для лука! Тут есть даже кое-что, чтобы лодку починить было можно! — И она показала Тораку мешок, сделанный из ласт тюленя.

Но Торак ее уже не слушал. Опустив весло, он неотрывно смотрел вперед.

— Что там такое? — встревожилась Ренн.

И тюлени на льду тоже отчего-то проснулись и явно забеспокоились.

Ренн, решив, что Торак собрался на них поохотиться, прошептала:

— Но у нас вполне достаточно еды. Зачем нам сейчас-то останавливаться?

Торак даже головы в ее сторону не повернул.

Тюлени вдруг разом соскользнули в воду. И в то же мгновение Торак, схватив весло, стал яростно грести, крикнув Ренн: «Поворачивай! Поворачивай скорее!» — а сам резкими движениями пытался развернуть лодку влево. Растерянная Ренн принялась ему помогать, и они успели выскочить из-под нависшего над ними ледяного выступа как раз в ту минуту, когда небеса дрогнули от жуткого грохота и плеска, а сама гора покачнулась и, развалившись на куски, рухнула в Море, поднимая высоченные волны. На том месте, где они были всего несколько мгновений назад, возник чудовищный водоворот.

Задыхаясь от ужаса, они качались на волнах, глядя на груду белых ледяных обломков.

— Откуда ты узнал, что она сейчас развалится? — осторожно спросила Ренн.

— Это не я, — сказал Торак, — это тюлени.

— А как ты об этом догадался?

Он ответил не сразу.

— Во-первых, у них усы сразу торчком встали. А потом… помнишь, как прошлым летом мой блуждающий дух вселился в тюленя?

Ренн нервно облизала соленые губы. Она об этом совсем позабыла; а может, и не хотела помнить. Она терпеть не могла, когда ей напоминали о том, как сильно Торак отличается от других людей.

Он прочел это по ее лицу и спокойно сказал:

— Ладно, поплыли дальше. Нам еще далеко.

И они поплыли, стараясь теперь держаться подальше от ледяных гор. Ренн прямо-таки физически ощущала, как отдаляется от нее Торак из-за всех этих тайн и невысказанных предчувствий. Нет, ей просто необходимо было как можно скорее все ему рассказать!

Вновь поднялся ветер; очень холодный, он дул им прямо в лицо, но Ренн почти не ощущала холода в новой одежде, сшитой женщинами племени Песца. Тюленья шкура оказалась совершенно непродуваемой, но была гораздо легче, чем оленья, тогда как теплые нижние штаны и безрукавка с гагачьим пухом отлично согревали тело и промокали выступивший пот, так что никакого озноба она ни разу не почувствовала. Капюшон парки, отороченный собачьим мехом, отлично защищал и согревал лицо. А внутренние рукавички имели на ладони специальную прорезь, чтобы можно было высунуть пальцы, если требовалось сделать какую-то тонкую работу, например развязать шнурки на мешочке с лекарственными травами. И потом, эта новая одежда была на редкость красива: серебристый мех так и сверкал на солнце. Одно лишь смущало Ренн: в этой одежде она казалась себе совсем другим человеком.

Сходные чувства вызывали у нее и зигзаги молний, вытатуированные на запястьях. Она все думала: зачем все-таки Танугеак сделала ей эту татуировку? Похоже, колдунья из племени Песца кое-что знала о ней — причем нечто такое, что до сих пор было известно только Саеунн и Фин-Кединну, а у самой Ренн пряталось в самом сокровенном тайнике ее души.

Но больше всего Ренн занимал последний дар Танугеак. В том мешочке из лапки лебедя оказался какой-то темный порошок, который странно пах копотью и морской травой. Интересно, для чего этот порошок мог понадобиться?

— Посмотри, — сказал Торак, прерывая ее размышления, и движением весла направил лодку прямо в Открытое Море. Присмотревшись, Ренн поняла, почему он это сделал.

Слева от них простиралась ослепительно-белая ледяная река, спускавшаяся прямо в Море, — гигантский ледник. Изломанные острые вершины утесов громоздились друг над другом; по белому льду тянулись бездонные темно-синие трещины. Ренн вздрогнула, услышав далекий рокот, а потом увидела, как здоровенный ледяной выступ откололся и с грохотом рухнул в воду. В небо взметнулось облако мелкой ледяной пыли. Зеленая волна потянулась к лодке, качая ее и словно приглашая к себе.

«Если бы мы находились ближе, — подумала Ренн, — нас бы раздавило. Как моего отца».

— Постарайся не думать об этом, — тихо сказал ей Торак.

Она кивнула, взяла весло и принялась яростно грести.

Солнце уже почти село, а ледяная река осталась далеко позади, когда они наконец увидели ту самую гору, вздымавшуюся над мертвой белой землей. Да, это была она: три ее остроконечные вершины, словно трезубец, пронзали небеса и действительно чем-то напоминали воронов, присевших на льдину.

Ренн никогда еще не испытывала столь сильного одиночества, как при виде этой странной горы. Две зимы назад, когда племя Ворона добралось до самого северного конца длинной цепи Высоких Гор, ей казалось, что они достигли края света, за которым больше ничего уже нет. Но теперь у нее было такое ощущение, словно она за этот край света свалилась.

Торак, похоже, был потрясен не меньше ее. Он даже вытащил из рукавицы руку и коснулся нашитого на парку клочка шкуры волка, покровителя своего племени.

К югу от западного склона этой одинокой горы они обнаружили тот самый залив, на лед которого велела им высадиться Акуумик и даже нарисовала его на снегу. С огромным облегчением они выбрались наконец из лодки на твердую землю, и оказалось, что ноги у них настолько затекли, что отказывались им повиноваться. И снова оба почувствовали огромную благодарность к людям Песца. Лодочка из шкур оказалась на удивление легкой, так что ее совсем нетрудно было перенести на берег, а сплетенные из грубых полосок кожи подошвы их новых башмаков совершенно не скользили на льду.

Они спрятали лодку в одной из складок многочисленных снежных холмов.

— Инуктилук называл плавник «береговыми палками», — сказал Торак. — Между прочим, его тут столько, что, если использовать еще и лодку, отличное убежище можно построить.

Ренн отлично понимала, что стоило бы сделать это немедленно: день уже клонился к вечеру и тени на снегу стали фиолетовыми. Но Торак уже принялся искать след.

И вскоре нашел его. Это был широкий круг, усыпанный золой снега.

— Тут стояли двое саней, — нахмурившись, сказал он. — Тяжело нагруженные. Их тащили по направлению к этой горе. След совсем свежий. — Он выпрямился. — Пошли!

Ренн поежилась. Ей вдруг показалось, что Пожиратели Душ совсем рядом.

— Погоди, — сказала она. — Это нужно обдумать.

— Зачем? — с явным нетерпением спросил Торак. — Что тут еще обдумывать?

Она ответила не сразу.

— Понимаешь, колдунья из племени Песца кое-что сообщила мне… — неуверенно начала она. — Я целый день хотела тебе об этом рассказать.

— Ну так говори скорей!

Ренн понизила голос до шепота:

— Торак, это Пожиратели Душ! Это они взяли в плен нашего Волка.

— Я… знаю, — смущенно признался он.

— Откуда?!

И тогда он рассказал Ренн, чтó видел, когда с помощью своей блуждающей души парил над землей в обличье ворона.

— Но… почему же ты мне раньше об этом не сказал?! — крикнула Ренн. — Ведь прошло уже столько дней, а ты все знал и молчал!

Торак насупился, смущенно ковыряя снег пяткой.

— Я понимал, что надо бы тебе все рассказать, но боялся рисковать, боялся, что ты возьмешь и вернешься назад, в Лес. — Он еще сильнее нахмурился. — Если бы ты ушла… если бы ты меня тогда бросила…

Ренн вдруг стало жалко его.

— Я давно уже подозревала, что ты что-то знаешь. Но я же не ушла! И теперь не уйду. И тебя не брошу.

Он посмотрел ей в глаза:

— Значит… идем дальше?

Она сглотнула комок в горле.

— Хорошо. Идем.

И они дружно посмотрели на след, оставленный Пожирателями Душ: он, извиваясь, вел вверх по склону горы.

— А что, если это ловушка? — спросила Ренн.

— Мне все равно, — буркнул Торак.

— А что, если до них дошли слухи о мальчике из племени Волка, у которого есть блуждающая душа? Ведь если они тебя поймают, если отнимут у тебя твою силу, это грозит бедой всему Лесу.

— Мне все равно, — повторил Торак. — Я должен найти Волка.

И тут Ренн пришла в голову новая идея:

— А что, если нам немного сменить обличье?

— Что?

— Понимаешь, это собьет их со следа. И по-моему, Танугеак тоже об этом думала. Во всяком случае, она дала мне то, что нам как раз и может понадобиться.

Торак махнул рукой, сделал несколько шагов, потом снова вернулся и спросил:

— И как же мы это сделаем?

Сделать это они сумели довольно быстро. Племенные знаки у них на лицах и так были почти не видны, потому что лица их, помороженные той снежной бурей, все еще были покрыты коркой, так что тонкие линии татуировки и разглядеть было невозможно. Ренн развела порошок, подаренный Танугеак, водой, превратив его в черную кашицу, и пальцем нарисовала на переносице у Торака широкую полосу — знак племени Песца. Затем она решительно подкоротила ему волосы с помощью ножа, а на лбу сделала челку, как у Инуктилука. Торак, правда, был слишком худым и мало походил на людей Песца, но они надеялись, что им удастся как-то скрыть этот недостаток с помощью одежды.

Свои рыжие волосы Ренн, с помощью того же порошка, выкрасила в черный цвет, а затем втерла порошок в кожу лица, чтобы сделать ее более смуглой. Затем она попросила Торака «превратить» ее в представительницу племени Горного Зайца, и он нарисовал у нее на лбу широкий зигзаг, воспользовавшись той охрой, что хранилась у него в материнском рожке.

Покончив с этим, он недовольно воскликнул:

— Ну, теперь ты на Ренн и не похожа совсем!

— Вот и хорошо, — сказала она. — Ты тоже на прежнего Торака не очень-то похож.

Некоторое время они смотрели друг на друга, стараясь привыкнуть к своему новому обличью и не очень-то показывать друг другу, какая тревога терзает их души. А затем без лишних слов снова пустились в путь — по тому следу, который оставили Пожиратели Душ.

След от саней как бы опоясывал западную щеку горы и тянулся по скалистому выступу — как и предполагала Акуумик. Пока они поднимались все выше и выше, тени на снегу из фиолетовых успели стать черными как уголь. Теперь их окружала тьма. Приходилось часто останавливаться и прислушиваться, но вокруг не было ни шороха. Похоже, здесь вообще не было ничего живого, никогда не кружили орлы в поднебесье, не пролетали с карканьем вороны.

Становилось все холоднее. Как всегда к ночи, ветер улегся, и в полной тишине слышно было, как поскрипывают по снегу их башмаки.

Затем — с ошеломляющей неожиданностью — они наткнулись на сани, небрежно брошенные неподалеку от основного следа.

После стольких дней преследования им показалось просто невероятным, что прямо перед ними — реальное доказательство существования похитителей Волка, доказательство вполне материальное, состоящее из дерева и шкур. И сами Пожиратели Душ как бы тоже сразу обрели материальность.

Чувствуя, что конец их путешествия близок, Торак и Ренн закопали свое снаряжение и спальные мешки в снег в нескольких шагах от этих саней, и Ренн, заметив, как мучительно не хочется Тораку оставлять здесь отцовский нож, сказала:

— Нет. Нельзя. Это слишком опасно. Они же хорошо знали твоего отца и нож его тоже могут узнать.

Они решили взять с собой только бурдюки с водой, которые дали им люди Песца, немного еды и охотничьи ножи. Ренн, правда, хотела прихватить еще лук и топор, но Торак опасался, что видение той старухи из племени Песца может стать явью, и решил не рисковать.

Они не отошли от саней и на двадцать шагов, когда, обогнув какой-то выступ, остановились как вкопанные.

Над ними вздымалась мрачная громада горы; лучи заходящего солнца окрасили ее склон в алый цвет. И на этом алом фоне прямо перед ними виднелся вход в большую пещеру, похожий на разверстую черную пасть. И у самого входа, точно грозное предупреждение, высился серый каменный столб.

Из этой черной пасти вытекал белый туман. Вскоре его липкие щупальца добрались и до Торака с Ренн. От тумана исходил запах страха и зла. Всякая надежда разом угасла в душе Ренн. Если Пожиратели Душ затащили Волка в эту пещеру…

Оглянувшись через плечо, она впервые увидела эту гору как бы целиком. Отсюда ее вершина казалась торчащей из снегов головой какой-то гигантской твари, а ледяная река, точно длинный змеиный хвост, огибала ее отроги с востока и, извиваясь, сползала в Море.

Торак тоже это заметил.

— Мы нашли ее, эту Гадюку, — прошептал он.

— И стоим прямо на ее туше, — еле слышно выдохнула Ренн.

Они повернулись лицом к горе — к той злобной черной пасти, что скалилась на них из провала в каменной стене.

— А вот и Глаз Гадюки, — прошептала Ренн.

Торак снял защитные пластины, похожие на глаза совы, и сунул их в мешочек с целебными травами.

— Они там, внутри, — сказал он. — Я их чувствую. И Волк тоже там.

Ренн прикусила нижнюю губу:

— Не спеши. Сперва надо все обдумать.

— Хватит с меня думать! — огрызнулся Торак.

Но Ренн не сдавалась. Схватив его за руку, она потянула его за собой под прикрытие скалы, подальше от пугающего Глаза Гадюки.

— Не имеет смысла идти внутрь, — сказала она, — пока мы не знаем наверняка, что… Волк еще жив.

Торак не ответил. А затем вдруг приставил руки ко рту и завыл.

Ренн в ужасе схватила его за запястье:

— Ты что, С УМА СОШЕЛ?! Они же тебя услышат!

— Ну и что? Они решат, что это воет какой-то волк.

— Откуда ты знаешь, Торак? Разве можно быть уверенным? Это ведь Пожиратели Душ!

— Ну и что?

— Ведь есть и другой способ позвать его. — Выпростав руку из рукавицы, Ренн пошарила за пазухой и вытащила оттуда маленькую «вилочку» — раздвоенную косточку от грудки тетерева. Это был тот самый бесшумный свисток, который ей когда-то подарил Торак. Она подула в него. Разумеется, оба они не услышали ни звука, но прекрасно знали: если Волк жив, он этот свист непременно услышит.

Но ничего не произошло. Даже ветер ни разу не вздохнул. Даже воздух вокруг показался им мертвым.

— Попробуй еще раз, — сказал Торак.

Ренн попробовала. И еще раз. И еще.

И опять ничего не произошло. Она боялась поднять на Торака глаза.

И тут — откуда-то из глубины горы — донесся очень слабый, почти неслышный волчий вой.

Торак так и просиял:

— Я же говорил тебе! ГОВОРИЛ!!!

Вой был протяжный и какой-то неровный — даже Ренн сумела почувствовать, сколько в нем горя и боли. Вой достиг самой высокой ноты…

И внезапно оборвался.

Глава 16

— Волк! — вскричал Торак и бросился вперед.

Ренн так и вцепилась в него и с трудом его удержала.

— Нет, Торак, нет! Они услышат тебя!

— Мне все равно! Отпусти! — И он оттолкнул Ренн с такой силой, что она отлетела от него и упала, больно ударившись спиной о скалу.

Некоторое время оба молчали, потрясенные этой вспышкой ярости.

Потом Торак протянул ей руку, но она и без его помощи уже успела подняться.

— Неужели ты не понимаешь, — сердито прошипела она, — что если ты сейчас пойдешь в эту проклятую пещеру, то сразу же угодишь прямо им в руки!

— Но Волк ждет меня!

— Здорово ты ему поможешь, если тебя — по твоей же собственной глупости — эти Пожиратели Душ прикончат! — И Ренн снова оттащила его с тропы, подальше от Глаза Гадюки. — Слушай, нам действительно необходимо все обдумать! Теперь мы знаем, что Волк там. Но если мы сейчас просто туда вломимся, за последствия отвечать будет трудно.

— Ты же слышала его вой, — сквозь зубы сказал Торак. — Если мы немедленно не придем ему на помощь, он может погибнуть!

Ренн собралась ему возразить и уже открыла рот — да так и застыла на месте.

И Торак тоже замер. Они оба услышали хруст чьих-то шагов по снегу.

И оба одновременно присели, прячась за санями.

Хрум, хрум, хрум. Шаги были неторопливые. И все время приближались.

Торак бесшумно вытащил нож. Ренн, стянув рукавицы, вложила в лук стрелу.

Вскоре показался какой-то коренастый человек, одетый в парку из пятнистой тюленьей шкуры. На плече он нес какой-то серый мешок и шел, низко опустив голову. Лица его под капюшоном видно не было. Но и оружия при нем они никакого не заметили.

Торак смотрел на незнакомца, и ярость душила его, а глаза застилал красный туман. Это был один из тех, кто украл его Волка!

И тут же перед мысленным взором Торака возник Волк, гордо стоящий на гребне холма над Лесом и словно позолоченный солнечным светом. И снова в ушах его прозвучал его предсмертный, полный ужаса вой: «Брат мой, помоги мне!»

Незнакомец почти поравнялся с ними. Остановился. Посмотрел через плечо, словно раздумывая, идти ему дальше или нет.

Этого Торак уже не выдержал. Сам не понимая, правильно ли поступает, он прыгнул вперед и с такой силой ударил незнакомца головой в живот, что тот рухнул навзничь и некоторое время так и лежал на снегу, задыхаясь от боли.

Потом он с невероятной быстротой откатился вбок, ногой выбил нож у Торака из рук и, схватив его за капюшон парки, с такой злобной силой потянул назад, что чуть его не удушил. Сильные ноги незнакомца прямо-таки пришпилили Торака к земле, его колени надавили ему на грудь, не давая дышать. Острие кремневого ножа больно кольнуло в горло.

— На твоем месте я бы не стала этого делать! — холодно промолвила Ренн, делая к ним еще шаг и прицеливаясь из лука прямо в сердце неизвестного.

И Торак сразу почувствовал, как ослабла хватка незнакомца. Стало легче дышать. Незнакомец выпустил из рук капюшон Торака, да и нож с горла тоже убрал. А потом вдруг взмолился:

— Только не убивайте меня, пожалуйста!

Ренн, не опуская лука, носком башмака подтолкнула к Тораку его нож. Затем велела незнакомцу встать, но тот завыл, цепляясь за ее ноги:

— Нет, нет! Я не могу! Я не смею смотреть в лицо Великим!

Торак и Ренн изумленно переглянулись.

А незнакомец ползал по земле, разыскивая тот мешок, который уронил в пылу сражения. Только тут Торак с изумлением понял, что перед ним вовсе не мужчина, а мальчик примерно его лет, только раза в два толще. На переносице у него виднелась черная полоска — знак племени Песца, а круглое лицо его так и блестело от тюленьего жира; от страха мальчишка весь вспотел и смотрел на них с нескрываемым ужасом.

— Где он? — спросил Торак. — Что вы с ним сделали?

— Кто? — проблеял мальчишка. Он тоже увидел на лбу у Торака знак племени Песца, и рот его сам собой изумленно раскрылся. — Ты не из нашего племени! Кто же ты такой?

— А ты что здесь делаешь? — оборвала его Ренн. — Ты ведь небось тоже не Пожиратель Душ!

— Но я им обязательно когда-нибудь стану! — сердито, даже с какой-то неожиданной свирепостью огрызнулся мальчишка. — Они мне обещали!

— В последний раз спрашиваю. — И Торак двинулся на него с ножом в руке. — Отвечай: что вы сделали с Волком?

— Отойди от меня! — заверещал толстый мальчишка и, как краб, попятился на четвереньках назад. — Если я… если я закричу, они услышат! Они придут мне на помощь, все четверо! Ты что, этого хочешь?

Торак выразительно посмотрел на Ренн: значит, их четверо?

— Отойди от меня! — Мальчишка еще немного отполз назад, пытаясь задом подняться по склону горы. — Я сам выбрал свой путь! И никто меня остановить не сможет!

Но голос его звучал так, словно он пытался сам себя убедить, и Тораку пришла в голову одна мысль.

— Что у тебя в мешке? — спросил он, просто чтобы заставить мальчишку говорить.

— Там… сова, — заикаясь, ответил тот. — Она им нужна для жертвоприношения.

— Но ведь сова — Охотник! — укоризненно заметила Ренн.

— Как и волк, — прибавил Торак. — Как и выдра. Что там такое творят твои хозяева? А ну быстро рассказывай, или мы тебя…

— Я не знаю! — выкрикнул мальчишка, отползая еще дальше.

Но и они не отставали, неуклонно на него наступая. Вскоре им снова стал виден Глаз Гадюки.

— Скажи, твои хозяева, — спокойно спросила Ренн, — часто говорят о том, кто обладает блуждающей душой? Говори правду! Я сразу пойму, если ты солжешь!

— Блуждающей душой? — Глаза мальчишки недоуменно расширились. — А где она блуждает?

— Так говорят они об этом или нет? — сердито спросил Торак.

— Нет, нет, клянусь! — Теперь он был уже весь мокрый от страха, и от него жутко несло застарелым тюленьим жиром. — Они пришли сюда, чтобы просто совершить жертвоприношение! А больше я ничего не знаю, клянусь всеми моими душами!

— И ради этого жертвоприношения ты готов нарушить главный закон всех племен? Готов даже убивать Охотников? — возмутилась Ренн. — Ради пустого обещания призрачного могущества? Да ведь это обещание никогда не будет выполнено, и никакого могущества ты не обретешь!

Сунув нож в ножны, Торак шагнул к мальчишке и сказал:

— Твоя мать хочет, чтобы ты вернулся.

Его догадка оказалась правильной. Толстый мальчишка так и осел на снег.

Ренн озадаченно посмотрела на Торака, но он решил не обращать на нее внимания. Он знал: если она догадается, что он собрался сделать, то, конечно же, попытается его остановить.

— Убирайся отсюда, и поскорее! — велел он мальчишке. — Возвращайся назад к своей матери Акуумик, пока это еще возможно.

В душе парнишки явно боролись страх и честолюбие, и все это отчетливо отражалось на его вымазанной жиром круглой физиономии.

— Я не могу к ней вернуться, — прошептал он.

— Можешь, если уйдешь прямо сейчас, — сказал Торак, — а иначе действительно будет слишком поздно. Твое племя объявит тебя изгоем. И ты никогда больше не увидишь никого из своих родных.

— Но я НЕ МОГУ!!! — зарыдал мальчишка.

Из пещеры вдруг раздался чей-то голос:

— Эй, мальчик! Я жду тебя! Пора!

— Хорошо, я тебе помогу, — прорычал Торак и, вырвав у мальчишки из рук серый мешок, подтолкнул его к тропе, ведущей вниз. — Да иди же, иди! — Вскинув мешок себе на плечо, Торак повернулся к Ренн. — Ренн, прости, но я должен так поступить!

По лицу ее он прочел, что она и так уже все поняла.

— Торак… нет! Из этого ничего не получится, они убьют тебя!

Но Торак, повернувшись лицом к пещере, крикнул тому, кто ждал его там:

— Уже иду!

И стал быстро подниматься по тропе к черному Глазу Гадюки.

Глава 17

После царивших на склоне горы сумерек Тораку вначале показалось, что он налетел на черную стену, — такой непроницаемой была тьма внутри горы.

— Закрой глаза поплотнее, — сказал ему кто-то, шедший впереди. — Пусть темнота станет твоим провожатым.

У Торака как раз хватило времени натянуть капюшон пониже, прежде чем тот, кто шел впереди, обернулся и посмотрел на него, держа в руке горящую сосновую ветку, плюющуюся смолой.

Судя по голосу, это должен был быть мужчина, но Торак, украдкой выглянув из-под капюшона, с изумлением увидел, что перед ним женщина.

Фигура у нее была тяжелой, приземистой, а ноги такие кривые, что при ходьбе она покачивалась и переваливалась с боку на бок. Черты ее лица, впрочем, совершенно не соответствовали могучему телу. Лицо у нее было похоже на лисью морду: маленькие блестящие глазки смотрели пронзительно, а своими большими заостренными ушами она напоминала ему летучую мышь. Он так и не понял, к какому племени она принадлежит. Странная остроконечная татуировка у нее на подбородке была ему неизвестна. Но внимание его привлекло не это. На груди у этой уродины висел костяной амулет в форме трезубца — символ Пожирателей Душ!

— Что-то ты больно долго, — сказала она. — Ну что, поймал?

Пряча лицо, Торак протянул ей мешок, в котором слабо завозилась сова.

Пожирательница Душ что-то проворчала, затем повернулась и, покачиваясь, покатилась на своих кривых ногах вглубь пещеры.

Оглянувшись, Торак увидел далеко позади серое пятно — выход из пещеры, — вскинул мешок с совой на плечо и двинулся следом за женщиной.

Она двигалась очень быстро, несмотря на свои кривые ноги, и в неверном, подпрыгивающем свете факела Торак лишь мельком успевал увидеть то, мимо чего они проходили. Неровные красноватые стены туннеля были похожи на разверстую пасть или глотку огромного зверя, а сам туннель казался таким же извилистым, как кишка или пищевод. На стенах Торак то и дело замечал желтоватые отпечатки рук, которые тут же вновь исчезали в темноте. Звук капающей воды разносился гулким эхом по подземелью.

По мере того как Торак, спотыкаясь, уходил все глубже в недра горы, он постепенно начинал осознавать, что, по всей видимости, совершил безумный, совершенно необдуманный поступок. Ведь когда Пожиратели Душ увидят его лицо, думал он, они же сразу поймут, что он вовсе не из племени Песца. А может, даже отыщут в его лице некое сходство с отцом? Или, может, они и так уже знают, кто он такой, и все это просто ловушка?

Они шли все время куда-то вниз, вниз, и странный, противно пахнущий теплый воздух, просачиваясь сквозь трещины в камне, липнул к лицу Торака, как паутина. Едкая вонь застревала в горле.

— Дыши ртом, — буркнула его провожатая.

Отец частенько давал ему такой же совет. И было просто ужасно услышать его из уст врага.

Над головой Торак видел тонкие пласты красноватого камня, свисавшие с потолка, точно клочья окровавленной плоти. В их складках таились, прячась от света, какие-то невидимые существа.

Споткнувшись, он упал, ударился головой о камень и вскрикнул от отвращения, когда его пальцы погрузились во что-то мягкое, черное, кишащее тонкими серыми червями.

Сильная рука провожатой схватила его за плечо и рывком поставила на ноги.

— Тихо! — прикрикнула она. — Ты их пугаешь! — И ласково прибавила, обращаясь куда-то во тьму: — Ну-ну, мои маленькие, успокойтесь.

В ответ ей раздался противный скрип, шуршание крыльев, и оказалось, что в туннеле прямо-таки кишат летучие мыши!

— Тут тепло — вот они и не спят, — тихо заметила Пожирательница Душ, потом приложила ладонь к стене и велела Тораку сделать то же самое.

Приложив руку к стене туннеля, он содрогнулся от ужаса и отвращения. На ощупь стена оказалась теплой, как освежеванная туша зверя, и Торак знал, что этому есть только одно объяснение: Иной Мир совсем рядом.

— Да, Иной Мир здесь совсем близко, — сказала Пожирательница Душ, словно подслушав его мысли. — А зачем же еще, по-твоему, мы так углубились в недра горы?

Ответить Торак не осмелился, чем, похоже, вызвал ее раздражение.

— Постарайся, чтобы летучие мыши не видели твои глаза, — прорычала она. — Они бросаются на блеск глаз.

Туннель стал шире и вскоре завершился продолговатой низкой пещерой со стенами цвета засохшей крови. В пещере стояла омерзительная вонь, от которой даже глаза щипало, — такая вонь исходит в жаркий летний полдень от нагревшейся на солнце кучи отбросов. К горлу Торака подкатила тошнота, но вскоре он совершенно забыл о жутком запахе.

Ибо увидел, что в стенах пещеры проделаны отверстия — норы — и некоторые из них закрыты каменными пластинами. И за одной из этих пластин явственно слышалось шипение росомахи!

Сердце его забилось. Там, где находится росомаха, может находиться и Волк!

Он чуть слышно зарычал, точнее, заскулил — этот сигнал Волк наверняка должен был бы сразу узнать. Он означал: «Это я!»

Но ответа не последовало. Разочарование оказалось столь сильным, что Торак едва устоял на ногах. Значит, Волка здесь нет. Или он уже… Ведь если бы он был здесь, он бы сразу откликнулся…

— Перестань скулить! — рявкнула кривоногая Пожирательница Душ. — И не отставай! Если отстанешь и заблудишься, мы никогда тебя не найдем.

Действительно, они так часто сворачивали в какие-то новые туннели и проходы, что в итоге у Торака голова пошла кругом. Интересно, думал он, а может, эта Пожирательница Душ нарочно выбрала такой длинный путь, желая сбить его с толку? Он уже понял, что за острыми чертами лица таится незаурядный ум. «Кривые ноги, летучие мысли» — так, кажется, говорил Ходец?

Туннель вывел их в какую-то просторную пещеру, и Торак чуть не упал от изумления: перед ним мрачно высился лес из камня.

Тенистые заросли тянулись вверх, пытаясь найти солнечный свет, которого им никогда не найти. Каменные водопады застыли, точно попав в вечную зиму. Следуя за прыгающим светом факела, Торак чувствовал, как тошнотворное тепло, исходящее от стен пещеры, становится все сильнее. Лоб у него покрылся испариной; было слышно, как упорно просачивается где-то вода. Торак мельком замечал неподвижные озерца среди переплетенных каменных корней и какие-то жуткие фигуры, еле различимые в темноте. Эти неведомые существа, одетые в камень, то корчились у него над головой, то скрывались в неглубоких озерцах. Но стоило ему присмотреться внимательней, как они так или иначе немедленно исчезали, и все же он постоянно чувствовал их присутствие. Видимо, это был Тайный Народ Скал.

Пожирательница Душ подвела его к массивному пню из зеленоватого камня; казалось, это мощное каменное дерево срубили в порыве невообразимой ярости — таким уродливым был тот пень. Вокруг слышались какие-то неясные шорохи, и Торак понимал, что за ним со всех сторон наблюдают.

А когда он, споткнувшись о камень, упал, по всей пещере прокатился хохот.

— Что это еще такое, Неф? — услышал он насмешливый женский голос. — Неужели ты наконец-то решила показать нам своего воспитанника?

Сердце у Торака забилось так, словно хотело выскочить из груди. Он понимал, что даже если ему и удалось провести одну Пожирательницу Душ, то обмануть остальных будет очень трудно. Ему понадобится для этого вся его смекалка и находчивость.

Он нарочно долго возился в грязи, словно не желая вставать, и жалобно хныкал:

— Нет, нет, не заставляй меня смотреть в лицо Великим!

— Ну довольно! — проворчала Неф. — Да он запуганный совсем, — прибавила она, обращаясь к кому-то невидимому. — Даже и на меня-то смотреть не осмеливается!

В сердце Торака сверкнула искорка надежды. Если они до сих пор даже лица того мальчишки из племени Песца не видели, тогда…

Чей-то холодный палец скользнул по его щеке, и он невольно вздрогнул.

— Если он не осмеливается смотреть на Неф, Повелительницу Летучих Мышей, — прошипел ему прямо в ухо женский голос, — то осмелится ли он взглянуть на Сешру, Повелительницу Змей?

Женщина сдернула с его головы капюшон, и Торак обнаружил, что смотрит прямо в ее прекрасное лицо. Таких красивых лиц ему никогда еще видеть не доводилось. Раскосые, как у рыси, глаза поражали своей бездонной синевой; изящного рисунка губы были презрительно изогнуты; темные густые волосы, откинутые назад с высокого белого лба, открывали взору края татуировки, одновременно напоминавшей наконечники стрел.

Охваченный странной смесью восхищения и отвращения, Торак смотрел прямо в ее прекрасные глаза, а она спокойно изучала его — так хищник изучает свою жертву.

Затем ее прелестное лицо посуровело, замкнулось, и теперь на нем не отражалось ничего, кроме откровенного презрения. Значит, она так и не поняла, кто он.

«Значит, еще есть надежда», — подумал Торак.

— Что-то он больно худ для мальчишки из племени Песца, — заметила Повелительница Змей. — Неф, ты меня разочаровала. Неужели ты не могла найти кого-то получше этого дохляка? — Ее ледяные пальцы скользнули по шее Торака внутрь его парки, и она улыбнулась. — Что это? У него нож?

— Нож? — удивилась Неф.

Это был тот нож, который подарил ему Фин-Кединн. Он так и остался висеть в ножнах у него на шее. Впрочем, Сешру своими ловкими пальцами мгновенно сдернула с него этот нож и кинула Неф.

— У него НОЖ!! — прогремел рядом голос какого-то мужчины. Голос был невероятно низкий, сочный, глубокий. Казалось, заговорило какое-то огромное дерево.

Громадный силуэт мужчины выплыл из мрака… И прежде чем Торак успел оказать хоть какое-то сопротивление, ему с такой силой выкрутили руки, что он пронзительно вскрикнул.

Снова раздался тот оглушительный хохот, и Тораку показалось, что в глаза ему брызнул едкий еловый сок.

— Так, может, мне стоит его бояться, а, Сешру? — Мужчина повернулся к Повелительнице Змей. В своих громоздких одеждах из шкуры северного оленя, он, казалось, заполнял собой все пространство пещеры. — Может, этим ножом он хотел самому Повелителю Дубов пригрозить?

Торак посмотрел на него внимательней. Его лицо казалось твердым, как иссушенная солнцем, потрескавшаяся земля. Борода напоминала густые заросли колючего кустарника. Рыжая спутанная грива лежала на плечах, точно плющ осенью. А глаза великана, которыми он не мигая смотрел на Торака, были ярко-зелеными.

— Так кому же он хотел своим ножом пригрозить, а? — снова с какой-то подозрительной вкрадчивостью спросил Повелитель Дубов.

И Торак почувствовал себя таким же беспомощным, как лемминг в лапах у рыси.

— Оставь его в покое, Тиацци, — рявкнула Повелительница Летучих Мышей. — Он нам нужен живым! А после твоих вопросов он вот-вот со страху окочурится!

Повелительница Змей выгнула свою белую шею и захохотала:

— Бедняга Неф! Вечно ей надо кого-нибудь нянчить!

— Да ты-то что в этом понимаешь? — окрысилась Неф.

Прекрасные губы Сешру вытянулись в тонкую злую полоску, но тут вмешался Тиацци.

— Давайте лучше посмотрим, что он нам принес, — предложил он, выхватывая у Торака из рук мешок с птицей. Он извлек оттуда маленькую белую сову-подростка и так сильно встряхнул ее, что у птицы от ужаса потемнели глаза. Ему явно доставляло наслаждение мучить тех, кто слабее его, и с этой минуты Торак его окончательно возненавидел.

Похоже, Неф это тоже не слишком нравилось. Шаркая ногами и переваливаясь, она решительно подошла к Тиацци, ловко выхватила сову у него из рук и сунула ее обратно в мешок.

— Она нам тоже нужна живой, — пробурчала Неф. Затем повернулась к Тораку и ткнула пальцем в плошку из бересты: — Ешь!

К своему удивлению, он увидел, что в плошке лежит полоска вяленого конского мяса и несколько лесных орехов.

— Давай, давай, — сказала и Сешру, глядя на него с какой-то странной, совершенно змеиной усмешкой. — Ешь. Силы тебе еще понадобятся. — И она весело подмигнула Тиацци.

«Эти двое уж точно заодно», — подумал Торак.

Он сделал вид, что ест, хотя ему совсем этого не хотелось. Казалось, всего лишь несколько мгновений назад он стоял на снегу, у входа в пещеру, рядом с Ренн… А теперь вокруг него стояли Пожиратели Душ и явственно ощущался жар Иного Мира.

Пожиратели Душ. Они постоянно преследовали его — и во сне, и наяву. Они убили его отца. И вот наконец они перед ним — загадочные и совершенно реальные. Он даже представить себе раньше не мог, насколько они окажутся похожими на обычных людей.

Тиацци, Повелитель Дубов, растянулся на камнях, поедая еловую смолу; в бороде его так и поблескивали золотистые капли. Его, например, легко можно было бы принять за одного из лесных охотников — если бы он не испытывал такого наслаждения, мучая кого-то другого.

Сешру, Повелительница Змей, с первого взгляда казалась просто очень красивой женщиной. Гибкая, изящная, она подошла к Тиацци и устроилась рядом с ним, удобно привалившись к нему спиной. Ее туника из мягкой, хорошо выделанной тюленьей кожи переливалась, точно лунная дорожка на озере. Но улыбка ее казалась такой пустой и злой, что Торак невольно вздрогнул. А когда она облизнула губы, он заметил, как между ними мелькнул ее тонкий и острый черный язычок.

Но более всего удивила его Неф — Повелительница Летучих Мышей. Ее маленькие глазки с явным подозрением смотрели на Тиацци и Сешру, — казалось, она не слишком-то ладила с ними. И — что гораздо важнее — была не в ладах с самой собой!

Где-то вдалеке заухал филин.

Улыбка Сешру исчезла.

Тиацци замер.

Неф что-то неслышно прошептала и коснулась темного клочка шерсти своего тотема — летучей мыши.

Факел мигнул.

Чувствуя, как его с ног до головы охватывает ужас, Торак увидел четвертого Пожирателя Душ. Оказывается, он сидел в глубине пещеры, там, где прежде таилась густая тень.

— Берегись, — прошептала Сешру, — берегись Той-Что-в-Маске.

— Эостра, — хрипло пробормотал Тиацци, — Повелительница Филинов…

Неф, опершись на молодое каменное деревце, встала, заставив подняться и Торака.

Та-Что-в-Маске… Торак помнил, какая боль отразилась в лице Ходеца, когда он сказал: «Самая жестокая из жестоких».

В полумраке он различил высокую серую маску филина. Прямо на него яростно смотрели немигающие глаза самой крупной из сов. Перья покрывали всю голову Той-Что-в-Маске, а над головой торчали два остроконечных, как у всех филинов, «уха». Одежда Повелительницы Филинов тоже была сделана из перьев; на спину и плечи падали длинные кольца пепельных волос. Из-под одежды виднелись только руки с крючковатыми ногтями. Руки ее показались Тораку какими-то синеватыми, точно у трупа. А плоть Повелительницы Филинов — в тех местах, где она проглядывала между перьями, — имела неприятный бледно-зеленый оттенок сгнившего мяса.

— Подведите его ближе ко мне, — послышался ее голос, резкий и холодный, точно глас смерти.

Торака подтолкнули в спину и заставили упасть на колени. До него донесся сильный запах разложения, такой же, как на кладбище племени Ворона. Ужас сковал его сердце.

С пугающей медлительностью маска филина склонилась над ним, и тут же он ощутил, как чья-то свирепая и злобная душа пытается пробиться в его душу, пытается прочесть его мысли…

Он чувствовал, что долго не выдержит, и вдруг маска отодвинулась от него, и ее хозяйка промолвила:

— Хорошо. Уберите его.

Торак судорожно выдохнул и на четвереньках отполз поближе к свету. Ослепительно вспыхнули факелы, Торак заставил себя поднять глаза и увидел, что Эостра, Повелительница Филинов, исчезла.

Однако в пещере что-то неуловимо изменилось. Причем эти перемены были физически ощутимы. Тиацци и Сешру с преувеличенной озабоченностью сновали между каменных деревьев, снося в одно место какие-то корзины и мешки, но Тораку не было видно, что в этих мешках и корзинах.

— Идем, мальчик, — сказала ему Неф. — Ты поможешь мне накормить и напоить жертвенных животных. А затем мы с тобой совершим первое жертвоприношение.

Глава 18

Ужас, испытанный Тораком при появлении Эостры, продолжал преследовать его, когда он двинулся следом за Повелительницей Летучих Мышей вглубь каменного леса.

Неф сунула ему мешок с совой и указала на выступ возле жертвенного камня:

— Положи там и ступай за мной.

Торак положил мешок, где велели, но все же успел немного распустить горловину, чтобы сове было легче дышать. Неф, заметив это, буркнула не то чтобы сердито, но как-то безрадостно:

— Что, неприятно причинять зло Охотнику? Ничего, придется что-то и похуже делать, если хочешь Пожирателем Душ стать. — И она, схватив факел, покатилась дальше по извивающемуся туннелю. — Придется тебе взять на себя этот тяжкий грех ради благополучия многих. Готов ты к этому, мальчик?

— Да… — неуверенно ответил Торак.

— Ну ладно, это мы выясним, — заявила Неф. — А ты мне вот что скажи: тебе лет-то сколько?

Торак вздрогнул:

— Тринадцать.

— Тринадцать… — Она нахмурилась. — А моему сыну, если б он жив остался, сейчас было бы пятнадцать.

И на мгновение в душе Торака даже шевельнулось сострадание к ней.

— Значит, тринадцать, — думая о чем-то своем, снова пробормотала Неф.

Она с отсутствующим выражением лица сунула руку в мешочек, висевший у нее на поясе, и вытащила оттуда горсть дохлых мух. Сидевшая у нее на плече летучая мышь, покровитель ее племени, тут же оживилась. Шерсть на ней встала дыбом, она вытянула шею и моментально схватила угощение.

— Покушай, покушай, моя красавица, — нежно приговаривала Неф. Потом, перехватив взгляд Торака, буркнула: — Ладно, идем дальше, только сперва дай ей свою руку обнюхать!

Торак протянул летучей мыши палец. Мягкие и нежные, точно листья лопуха, уши зверька шевельнулись, и он ощутил краткое прикосновение крошечного теплого язычка, — казалось, мышь пробует его кожу на вкус. «Странная добыча», — вспомнил он. И представил себе, как эта летучая мышь летит над заснеженной равниной, потом садится и делает несколько шагов, разгребая когтями снег и, чтобы не провалиться, опираясь на свои острые локотки, а на снегу остаются отметины, точно от воткнутой туда палки… Торак с острой тоской представил себе, как Волк, сгорая от любопытства, бросается выяснять, какая странная добыча могла оставить такой след.

— Ты ей нравишься, — проворчала Неф. — Странно. — И она, вдруг прибавив шаг, так решительно зашагала дальше по подземному коридору, что Тораку пришлось догонять ее почти бегом.

— А отчего умер твой сын? — спросил он.

— Он голодал, — сказала Неф. — Дичь совсем ушла из нашей части Леса. Должно быть, мы совершили нечто плохое и Великий Дух был нами недоволен. — Морщины на ее насупленном челе стали еще глубже. — Я тогда тоже хотела умереть. И даже попыталась. Меня спас Повелитель Волков.

«Повелитель Волков? Но ведь это же мой отец!» — подумал Торак и чуть не упал, споткнувшись из-за охватившего его душу волнения.

— Да, он спас мне жизнь, — с горечью промолвила Неф, — но теперь он мертв, и мне уже никогда не удастся отплатить ему за свое спасение. Знаешь, благодарность — страшная вещь!

Она вдруг схватила Торака за плечи и с такой силой притиснула его к каменной стене туннеля, что чуть не сломала ему при этом обе руки.

— Вот поэтому, мальчик, мы здесь и находимся! Чтобы сделать все так, как хочет Великий Дух! Ну, говори скорей! Говори, что ты чувствуешь!

Торак попробовал вырваться, но Неф держала крепко. Ладонями он чувствовал, какая эта стена липкая и противно теплая. И ему почему-то все время казалось, что где-то совсем рядом, внутри этой стены или даже ближе, извивается, корчится нечто ужасное, грозное…

— Она живая! — в страхе прошептал он.

— Это тебе только кажется, — сказала Неф. — Просто в этом месте шкура нашего мира износилась и стала совсем тонкой. Так что Иной Мир здесь совсем близко. Таких мест под землей несколько.

И Торак вспомнил ту страшную пещеру, в которую как-то из любопытства забрался. Он спросил, есть ли такие места в Лесу.

— Есть одно, — ответила Неф. — Мы пытались им воспользоваться, но там путь оказался закрыт.

— А зачем это вам? — спросил Торак. — Почему вы вообще здесь живете?

Маленькие глазки Неф хитро блеснули.

— Ты же знаешь почему.

Он облизнул губы.

— Но я… я бы хотел знать больше! Ведь и мне предстоит стать Пожирателем Душ.

Неф наклонилась почти к самому его лицу, и он почувствовал едкий запах летучих мышей.

— Во-первых, мы должны найти Дверь, — сказала она. — То место, где шкура нашего мира тоньше всего. Затем придется воспользоваться магическими чарами, чтобы защитить себя от любой неожиданности. И наконец, — понизила она голос до шепота, — в дни черной луны… мы эту Дверь откроем, и тогда…

Торак нервно сглотнул. И снова услышал слова Ходеца: «Они собираются открыть Дверь!»

— Но… зачем? — выдохнул он. — Зачем вам ее открывать?..

— Все! Больше никаких вопросов! — прорычала Неф. — У нас еще работы полно!

И она, потащив за собой Торака, покатилась на своих мощных кривых ногах дальше. Через некоторое время они оказались в той самой вонючей пещере, где Торак слышал рычание росомахи. Оказалось, что там протекает ручеек, которого он тогда не заметил; этот ручеек наполнял водой небольшое углубление в полу пещеры, а потом нырял в какую-то трещину. На берегу маленького озерца стояло ведро из бересты и лежала сетка, сплетенная из лыка и битком набитая вяленой треской.

Неф велела ему взять ведро и сетку с рыбой и жестом приказала следовать за ней. Шаркая ногами, она подошла к первой норе и примерно на ширину ладони отодвинула каменную пластину, закрывавшую входное отверстие. Затем просунула в нору кусок трески, вытащила оттуда небольшую берестяную плошку, наполнила ее водой и сунула обратно.

Торак успел заметить, как в глубине норы блеснули чьи-то глаза. Выдра! Должно быть, та самая веселая выдра, чьи следы видели на снежной горке в Лесу Торак и Ренн. Теперь ее гладкий мех стал спутанным и грязным, и она испуганно от них шарахнулась. Сострадание к Неф, проснувшееся было в сердце Торака, тут же испарилось. Если эта женщина способна творить такое…

Повелительница Летучих Мышей опять задвинула заслонку, оставив лишь крохотную щелку, чтобы проходил воздух, и, хромая, перешла к следующей норе. Постепенно Торак успел разглядеть почти всех пленников: песца, свернувшегося клубком и погруженного в дремоту, вызванную, вероятно, полным истощением сил; орла, превратившегося в ком растрепанных перьев, из которого гневно сверкали желтые глаза; рысь, сидевшую в такой тесной норе, что ей даже повернуться толком было невозможно. Разумеется, видел он и росомаху, по-прежнему источавшую злобу и ненависть.

И наконец, в глубокой яме или, точнее, колодце под тяжелой каменной плитой Торак увидел громаду белого медведя!

— Этому дадим только воды, — сказала Неф, взяв у него из рук берестяное ведерко, и с силой выплеснула воду в специально оставленную небольшую щель. — Нам нужно, чтобы он голодал, иначе он станет слишком силен.

Медведь издал громоподобный рев и ударился всем телом о каменную плиту. Но плита даже не дрогнула. Ее не способно было сдвинуть с места ничто, даже мощь белого медведя.

— Как же вы его поймали? — удивился Торак.

Неф фыркнула:

— Сешру неплохо разбирается во всяких усыпляющих зельях. Да и сила Тиацци тоже порой пригождается.

Торак обернулся и прикинул, какова эта пещера в длину. Он уже начинал понимать: то, чем заняты сейчас Пожиратели Душ, гораздо серьезнее и страшнее того, что может грозить его Волку.

— Но ведь это Охотники! — воскликнул он. — Это все Охотники!

— Да, — подтвердила Неф.

— А где же волк?

Неф замерла:

— Откуда ты знаешь, что здесь есть волк?

Долго думать Тораку не пришлось.

— А я слышал! Слышал его вой.

Повелительница Летучих Мышей резко обернулась в ту сторону, откуда они только что пришли.

— Волка сюда доставят завтра, когда наступит день черной луны. Когда придет время.

Торак украдкой огляделся, надеясь увидеть еще хотя бы одну пропущенную нору.

И снова Неф прочитала его мысли.

— Его здесь нет. Мы держим его отдельно от остальных.

— Почему?

В ответ она лишь остро на него взглянула и заметила:

— Ты задаешь слишком много вопросов!

— Я хочу научиться.

Летучая мышь завозилась у Неф на плече, и та ласково посмотрела на зверька. Потом мышь вспорхнула и полетела прочь, во тьму.

— Это все из-за Сешру, — вздохнула Неф. — Прошлым летом она получила от нашего брата, колдуна, он теперь живет за Морем, странное послание: «Волк жив». Мы так толком и не поняли, что он хотел сказать. Но именно поэтому на всякий случай держим волка отдельно от остальных зверей.

А в душе у Торака бушевала настоящая буря. Неужели они что-то знают? Может, знают, но недостаточно? Может, еще не успели выяснить, что у него есть блуждающая душа? Но кое-что им все же явно известно…

И тут до него дошло, что Неф не сводит с него глаз, словно читая его мысли по выражению лица. Он, разумеется, тут же постарался ее отвлечь и задал ей тот вопрос, на который и сам уже отлично знал ответ:

— А для чего вам все эти звери? Что вы собираетесь с ними делать?

— Ну а как ты думаешь? Что мы можем сделать с этими тварями?

— Убить? — И это в его устах прозвучало почти утвердительно.

Повелительница Летучих Мышей кивнула:

— Кровь девяти Охотников — это самое ужасное… но и самое могущественное из жертвоприношений!

В висках у Торака точно молоточки застучали; ему показалось, что стены пещеры сами собой сдвигаются, наступают на него, грозя раздавить…

— Ты утверждал, что хочешь стать одним из нас, — сказала Неф. — Вот теперь и начнем.

Она подняла факел повыше, и Торак увидел, что они, описав по туннелям круг, вновь оказались в том каменном лесу. Только теперь там не было ни души. Остальные Пожиратели Душ ушли. Сова в мешке лежала совершенно неподвижно на том же выступе возле жертвенного камня.

«Может, она понимает, что сейчас ее принесут в жертву?» — подумал Торак.

Ему вдруг стало трудно дышать.

— Но… ты же сказала, что завтра. В день черной луны.

— Для наведения магических чар — да, нам необходим день черной луны. Но ведь сперва нужно еще и отыскать ту Дверь. И потом, кроме всего прочего, мы должны обеспечить защиту самим себе. А для этого кровь совы как раз и годится. И кстати, ее кровь поможет нам услышать, что находится там, за стеной, внутри.

Воткнув факел в одну из трещин, Неф сунула руку в мешок и извлекла оттуда птицу. Держа ее одной рукой, другой рукой она вытащила из ножен нож и подала его Тораку.

— Возьми нож, — велела она, — и отрежь ей голову.

Торак, не мигая, смотрел на сову, и сова точно так же смотрела на него — вся грязная, обмякшая от страха.

Неф нетерпеливо ткнула ему в грудь рукоятью ножа.

— Неужели ты настолько слаб, что не выдержишь даже первого испытания?

«Испытания?..»

Только теперь Торак понял: все, что до сих пор делала Повелительница Летучих Мышей, вело именно к испытаниям. И это его она собиралась испытывать, чтобы выяснить, тот ли он, за кого себя выдает; действительно ли он из племени Песца, действительно ли решил преступить границу своего мира и начать новую жизнь в мрачном мире Пожирателей Душ.

— Но это ведь не добыча, — сказал он. — Мы же не собираемся ее есть. И мы не на охоте. У совы не было никакой возможности от нас скрыться.

Глаза Неф ярко вспыхнули — в них светилась какая-то исступленная уверенность.

— Порой, — сказала она, — невинный должен страдать во имя благополучия других.

«Благополучия? — думал Торак. — Какое отношение имеет убийство совы к благополучию других людей?»

— Бери нож! — повторила Неф.

У Торака перехватило дыхание. Воздух казался горячим и тяжелым от близости готовящегося злодеяния.

— Ну же! — прикрикнула на него Неф. — Мы Пожиратели Душ, мы говорим от имени Великого Духа! Так ты с нами или против нас? Середины тут нет и быть не может!

И Торак взял нож. Потом опустился на колени и положил свободную руку на тельце совы. Ее перышки показались ему удивительно мягкими, а птичьи косточки — невероятно тонкими и хрупкими. Под его пальцами бешено билось маленькое сердечко.

Если он сейчас откажется убить эту сову, Неф, пожалуй, убьет его самого. А потом Пожиратели Душ все-таки откроют эту таинственную Дверь, и тогда на этот мир обрушатся неведомые ужасы и беды.

И Волк тогда умрет.

Торак набрал в грудь побольше воздуха, безмолвно, про себя, попросил прощения у Великого Духа и рубанул ножом.

Глава 19

— Дело сделано, — промолвила Повелительница Летучих Мышей.

— А это что, ее кровь? — спросил Повелитель Дубов.

— Естественно.

Ренн, опасаясь даже дышать, глубже вжалась в щель, скрытую порослью молодых каменных деревьев. Где же Торак? Что они с ним сделали?

Она смотрела, как Неф подошла к алтарю, держа в одной руке плюющийся факел, а в другой — рог с какой-то жидкостью. В неровном свете факела ее уродливая, корявая тень казалась просто огромной. Над головой у Пожирательницы Душ шевелились тысячи летучих мышей.

— Где мальчишка? — спросил Повелитель Дубов, занимая свое место у жертвенного камня.

— Там остался, возле жертвенных животных, — пожала плечами Неф. — На него это, похоже, очень сильно подействовало. Ничего, Сешру за ним присмотрит.

У Ренн по спине поползли мурашки.

— Значит, ты говоришь, мальчишка был потрясен? — фыркнул Повелитель Дубов. — Неф, да он же просто трус! Надеюсь, наша магия от этого никак не пострадает.

— С какой стати, Тиацци? — сердито возразила Неф. — Какое отношение этот мальчишка имеет к нашей магии? И потом, он же сам к нам пришел. Сам предложил себя. И он, не сомневаюсь, отлично послужит нашим целям.

«Каким еще целям?» — думала Ренн.

Судя по тому, что она успела услышать, затея со сменой обличья вполне удалась: они не поняли, кто такой Торак, и не знают, что у него есть блуждающая душа. Но зачем он все-таки им нужен? Интересно, а сколько всего Пожирателей Душ в этой пещере? Если их было семеро, когда они объединились, и двое теперь мертвы, то, значит, их осталось пятеро; но тот мальчишка из племени Песца говорил о четверых. Где же пятый?

А потом Ренн стало некогда думать. Неф сунула свой факел в какую-то щель, обмакнула палец в жидкость, плескавшуюся в роге. Это оказалась кровь. Затем она провела этим пальцем себе по лбу, оставив там темную полосу, и ту же метку она оставила на лбу Повелителя Дубов. А потом пропела:

— Кровь совы, чтобы слышать так же остро, как она…

— И чтобы защитить нас от гнева тех, кто рвется сюда ОТТУДА, — в тон ей подхватил Повелитель Дубов.

Ренн зажала себе рот, чтобы не охнуть. Кровь совы… Значит, они ее убили! Как и говорил тот мальчишка из племени Песца! Но зачем? Ведь убить Охотника — значит разгневать Великого Духа и навлечь несчастье и на себя, и на людей своего племени!

У Ренн закружилась голова, и она, чтобы не упасть, ухватилась рукой за одно из молодых каменных деревьев. Рука почти сразу ощутила тепло, но какое-то странное, на редкость неприятное. И Ренн поняла: это тепло Иного Мира, до которого тут, видимо, совсем близко.

«И чтобы защитить нас от гнева тех, кто рвется сюда ОТТУДА…» Но это значит… что сюда рвутся злые духи? Духи Иного Мира!

Эх, надо было ей сразу же пойти следом за Тораком! А она вместо этого долго мерила шагами снег возле того валуна, злясь на Торака, пытаясь спорить с самой собой. К тому времени как она окончательно решилась — набралась мужества, спрятала лук и приготовилась нырнуть в пещеру, — тьма успела окончательно поглотить Торака.

И тут Ренн вдруг услышала чьи-то тяжелые шаги. Она едва успела нырнуть в пещеру, как этот человек вышел из темноты, воздвигся перед входом: огромный, как зубр, лицо занавешено спутанными космами и заросло густой бородой. На тыльной стороне его огромной ладони даже в сумраке была видна татуировка — знак племени Дуба. Запах еловой смолы, которую он, видимо, жевал, окутывал его, точно лесной туман.

Оцепенев от ужаса, Ренн смотрела, как этот великан налег плечом на каменную плиту, раз в пять выше самой Ренн, и закрыл ею вход в пещеру с такой легкостью, словно это не камень, а жалкая перегородка, сплетенная из прутьев. Теперь они оба были внутри пещеры, и выбора у Ренн не осталось: она могла только следовать за незнакомцем по извилистым туннелям, стараясь и не подходить к нему слишком близко, и не отставать от него, потому что заблудиться в темноте этой пещеры означало бы для нее верную смерть.

В итоге он и вывел ее к этому каменному лесу. И теперь она постоянно ощущала присутствие неких неясных существ, а может, теней, которые наблюдали за ней и словно чего-то ждали. Даже звук капающей воды здесь звучал как-то зловеще. Но хуже всего на Ренн действовало хлопанье крыльев и писк тысяч летучих мышей. Неужели мыши чувствуют, что она здесь? Неужели они могут как-то сообщить об этом Пожирателям Душ?

Присев между двумя каменными деревцами, Ренн смотрела, как Повелительница Летучих Мышей снова взяла свой факел и с его помощью подожгла другие факелы, воткнутые в щели вокруг жертвенника. Сперва стало довольно светло, но потом факелы вдруг почти потухли, словно в знак уважения к кому-то невидимому. И летучие мыши примолкли.

Ренн прижала ко рту до боли стиснутые кулаки, чтобы не вскрикнуть.

Она увидела, что на жертвенном камне восседает третий Пожиратель Душ. В полумраке она сумела различить лишь его одежды из пышных перьев, которые, как ей показалось, росли прямо из камня, да страшные, горевшие оранжевым огнем глаза огромного филина.

Затем из-под этой жуткой маски послышался леденящий голос:

— Души! Отдай мне ее души!

Повелительница Летучих Мышей поспешно положила на алтарь что-то маленькое — какие-то темные перья; маска шевельнулись, скрывая подношение от глаз Ренн, но она все же догадалась: Повелительница Мышей явно сплела некое связующее заклятие и поймала души совы в этот комок перьев.

— Хорошо, — прогудел из-под маски тот же голос.

А Ренн все думала о душах бедной совы, теперь, возможно, навсегда оказавшихся во власти жестокой Повелительницы Филинов. Смогут ли ее души когда-нибудь вырваться на свободу? Смогут ли вновь взлететь, хлопая крыльями, и отыскать убежище в ветвях Самого Первого Дерева?

Сердце ее похолодело от ужаса, когда она увидела, как Повелительница Филинов кладет на жертвенный камень нечто темное и изогнутое. Кремень Ходеца! Тот самый «каменный коготь», который Ходец некогда, давным-давно, принес с собой из пещеры в Лесу и который Пожиратели Душ у него отняли!

Затем Повелитель Дубов вытащил из мешка, висевшего у него на поясе, маленький черный камень-голыш, блеском и гладкостью напоминавший чей-то глаз.

— Это сова, — нараспев сказал он, кладя камешек рядом с кремнем. — Первый из девяти Охотников.

Девять Охотников? Пальцы Ренн стиснули хрупкую каменную веточку. Чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, она смотрела, как Повелитель Дубов с грохотом вытряхнул из своего мешка на жертвенник еще несколько камешков-голышей.

Повелительница Летучих Мышей выбрала один из них и положила рядом с тем, который обозначал принесенную в жертву сову.

— Это, — почти пропела она, — орел. Чтобы видеть лучше всех…

— И чтобы защитить нас от гнева тех, кто рвется сюда ОТТУДА, — подхватили остальные Пожиратели Душ.

На алтарь положили еще один камешек. Потом еще и еще… Ренн слушала пение колдунов и следила за тем, как продолжается это странное жертвоприношение.

— Это лиса. Чтобы быть хитрее всех…

— Это выдра. Чтобы плавать лучше всех…

— Это росомаха. Чтобы стать свирепее всех…

— Это медведь. Чтобы стать сильнее всех…

— Это рысь. Чтобы так же внезапно нападать на врага…

— Это волк…

Ренн даже глаза закрыла от ужаса.

— …Чтобы стать мудрее всех…

И вдруг наступила полная тишина. Ренн видела, что девятый камешек лежит отдельно, словно ожидая, когда им замкнут кольцо из восьми каменных «глаз», выложенных вокруг изогнутого, как коготь, кремня.

Затем Повелительница Филинов стиснула девятый камешек своей когтистой лапой и нараспев произнесла:

— А это человек. Чтобы стать безжалостнее всех.

Человек? Ренн все сильнее сжимала каменную ветку. Так вот зачем Пожиратели Душ приняли в свою компанию того мальчишку из племени Песца! А теперь его место занял Торак…

Она до боли стиснула пальцы, и ветка не выдержала. Она с громким хрустом переломилась, и тут же летучие мыши вихрем сорвались со стен, хлопая крыльями, и встревоженно закричали.

— Здесь кто-то есть! — вскричала Неф, вскакивая на ноги.

— Это твой мальчишка! — гулко прогудел Тиацци. — Он наверняка подслушивал!

Среди каменных деревьев заметался свет факелов. Пожиратели Душ принялись обыскивать пещеру.

Ренн судорожно озиралась, не зная, где спрятаться. Выбирая укромное местечко, чтобы проследить за Пожирателями Душ, она забралась слишком далеко от входа в туннель и теперь не могла туда вернуться: ее бы сразу заметили.

Свет факелов все приближался — они вот-вот ее увидят. Уже совсем рядом с ней слышалась тяжелая поступь Повелителя Дубов…

И Ренн сделала то единственное, что ей еще оставалось: стала карабкаться по каменной стене вверх.

Поверхность была неровная, покрытая острыми, как лезвие топора, выступами, и Ренн до крови ободрала себе ладони, пытаясь отыскать, за что бы ухватиться. Она поднималась все выше, но, сколько ни всматривалась во тьму у себя над головой, разглядеть ничего не могла.

Раздались тяжелые шаги.

И как раз в этот момент пальцы ее нащупали какой-то широкий выступ. Времени на раздумья не было. Она вползла на этот выступ, молясь про себя, чтобы в шуме, поднятом летучими мышами, не так был заметен скрежет ее башмаков по камню и звук осыпающихся осколков.

Оказалось, что за этим выступом начинался туннель. Слава Великому Духу, она нашла какое-то укрытие! Туннель, правда, был слишком узким и низким, она даже головой несколько раз стукнулась, но, не обращая на это внимания, опустилась на четвереньки и поползла вглубь.

Туннель сворачивал куда-то вправо, и Ренн поспешила укрыться за этим поворотом, надеясь, что там свет факелов ее не достанет. Однако туннель вдруг резко сузился и стал гораздо ниже — так что она с трудом туда втиснулась. Ей даже пришлось лечь на живот и ползти вперед, опираясь на локти.

Извиваясь, как ящерица, Ренн постаралась забраться как можно глубже. Наконец она остановилась и с трудом повернула голову: желтый свет факелов, мигая, упорно приближался к ней, он уже почти касался ее башмаков. Ренн похолодела: она не успела отползти достаточно далеко и сейчас они ее обнаружат и схватят!..

Собрав остаток сил, она заставила себя еще немного проползти вперед и прямо-таки втянула свое тело за очередной выступ, когда свет скользнул по подошвам ее башмаков — точно зубами щелкнул! — но ее саму высветить так и не смог.

Позади, у входа в туннель, слышалось тяжкое дыхание Повелителя Дубов. И доносился острый запах еловой смолы.

Ренн изо всех сил закусила нижнюю губу.

Затем откуда-то издали послышался топот бегущих ног.

— Это не мой мальчишка! — задыхаясь, выпалила Повелительница Летучих Мышей. — Он все это время был с Сешру!

— Ты уверена? — Ренн показалось, что голос Повелителя Дубов прозвучал ужасающе близко.

— Это, должно быть, просто летучие мыши возню подняли, — предположила Неф.

— Ну что ж, — проворчал Тиацци, — значит, нам надо вести себя осторожней. И почаще по сторонам поглядывать.

Его голос и шумное дыхание стали удаляться, исчез свет факела, и все вокруг затопила тьма.

А на Ренн обрушилась просто невероятная слабость, наступившая после сильного нервного напряжения. Распластавшись на животе, она довольно долго лежала в темноте, слушая, как Пожиратели Душ ходят где-то поблизости и негромко переговариваются.

Наконец голоса их стихли совсем. Видимо, пока что они из каменного леса ушли. Летучие мыши еще немного повозились, хлопая крыльями, а потом тоже притихли. Но Ренн по-прежнему не шевелилась и выжидала, опасаясь ловушки.

Наконец, чувствуя почти полную уверенность в том, что в пещере никого не осталось, она принялась потихоньку, извиваясь всем телом, отползать назад, чтобы выбраться наружу.

Почувствовав, что капюшон парки зацепился за какой-то выступ на потолке, она дернулась вперед, надеясь таким образом отцепить его, но нора была слишком низкой и узкой, так что проползти достаточно далеко вперед оказалось невозможно.

Ренн пыталась освободиться, дергалась то в одну, то в другую сторону, но в таком узком пространстве проку от этого не было никакого.

Утомившись, она снова легла на живот, чтобы немного успокоиться и решить, как же ей поступить. Руки ее были неловко подсунуты под грудь, и стиснутыми запястьями она чувствовала бешеный стук своего сердца.

И тут на нее, точно гром небесный, обрушилось понимание того, во что она вляпалась.

Она намертво застряла в этой узкой норе!

Глава 20

Ренн уже подумывала, не позвать ли на помощь, но понимала, что на ее крик наверняка сбегутся Пожиратели Душ. Потом она представила себе, как будет лежать в этой вонючей норе, принадлежащей, должно быть, каменной кунице, и умирать от жажды. В общем, приходилось решать, что лучше: быстрая смерть или медленная. Вот и весь выбор.

Она прямо-таки плавала в поту, чувствуя запах собственного страха, который, точно эхо, отдавался от стен туннеля. Она уже просто слышать не могла звук капающей воды и какой-то гулкий неровный стук, странным образом совпадавший с ритмом ее бешено стучавшего сердца.

«Так это и есть мое сердце!» — догадалась она. Ее сердце билось с такой силой, что стук его эхом разносился по туннелю.

И Ренн ужаснулась, отчетливо осознав вдруг, какая толща камня нависла над нею, совершенно лишенной возможности двигаться. Да эта гора попросту проглотила ее! Она способна мгновенно раздавить ее своими каменными мускулами, точно жалкую вошь, стоит ей хоть чуточку шевельнуться!

И никто никогда ничего не узнает. Никто никогда даже костей ее не отыщет, не положит их в землю на той лесной поляне, где племя Ворона хоронит своих мертвых. Никто не нанесет на ее лицо и тело Меток Смерти, благодаря которым души человека могут держаться вместе и не быть обреченными на вечные скитания…

Тьма была такой плотной, что Ренн ощущала ее лицом, точно вторую кожу. Она попробовала крепко зажмуриться, потом открыть глаза — разницы не было никакой. С трудом она вытащила из-под себя руку и поднесла пальцы к самому носу, но даже пальцев своих разглядеть не смогла. Они словно не существовали. Да и сама она тоже, пожалуй, больше не существовала.

И она никак не могла набрать в грудь достаточно воздуха. А когда попыталась судорожно вдохнуть, камень, казалось, еще сильнее, еще плотнее сжал ее со всех сторон.

Ренн охватила паника. Царапаясь, брыкаясь, стеная, она тонула в черной бездне ужаса и, вконец обессилев, вцепилась зубами в неподатливый камень, чтобы удержать рвущиеся из груди громкие рыдания.

Глубоко под землей времени нет. Нет зимы. Нет лета. Нет луны. Нет солнца. Там есть только тьма. А Ренн пролежала там так долго, что уже и Ренн быть перестала. Ей казалось, что над нею проплывают целые зимы, целые годы, а сама она превратилась в камень, стала частью этой горы.

Ей было слышно, как где-то совсем рядом хихикают злые духи, она видела мелькающие огоньки и яростный блеск красных глаз, подступавших все ближе к ней. Она умирала. Скоро ее душам придется покинуть тело и разлететься в разные стороны, и тогда она тоже станет духом, таким же, как эти, что пронзительно вопят и злобно хихикают в пекле Иного Мира, исходя ненавистью ко всему живому и смертельно ему завидуя.

И вдруг возле нее замелькали какие-то новые огоньки, похожие на крошечные блестящие осколки зеленых самоцветов: эти огоньки, переливаясь, танцевали вокруг нее, отгоняя прочь тех красноглазых тварей, и как-то невнятно пели или гудели… Странное это было гудение.

«Может быть, сюда залетели пчелы?..»

Ренн вздрогнула и очнулась. Пчелы? Зимой? В глубокой горной пещере? На Дальнем Севере?

Однако гудение все продолжалось, и это определенно были пчелы! Хотя видеть их Ренн не могла. Зато она могла их чувствовать, она даже смахивала их со щек. Что же это за пчелы такие? Может, они посланы покровителем ее племени? Или духами ее предков? А может, это всего лишь обман, созданный злыми духами, которые поджидают за ближайшим поворотом туннеля?

Но ни малейшего ощущения зла от этих пчел не исходило. Ренн лежала, крепко зажмурившись, и слушала их гудение…

Ей виделось, что сейчас месяц Лососевого Нереста и деревья черного терна все в цвету, а пчелы так и гудят над ними. Ей, Ренн, всего восемь лет, и она охотится вместе с Фин-Кединном, мечтая опробовать на деле свой прекрасный новый лук, который он для нее смастерил. Она стоит на берегу реки, любуясь сверкающей в золотых лучах солнца излучиной, и лепестки цветов черного терна так и падают, кружа, на землю, словно летний снегопад, и застревают в гривах лесных лошадей, которые стоят под берегом на мелководье.

Потом она принимается изучать свой новый лук, а когда наконец отводит от него глаза, то, к своему изумлению, видит, что Фин-Кединн уже перебрался через реку и даже успел отойти довольно далеко от берега. Она торопливо скатывается вниз и с плеском устремляется следом за ним.

Лесные кобылы очень недовольны тем, что она так близко подошла к их жеребятам. Они сердито косят глазом, показывая белки, и готовы ее лягнуть.

Ренн их не боится, но, чтобы обойти их и лишний раз не тревожить, сворачивает чуть в сторону от брода и попадает на более глубокое место, где ее башмаки мгновенно засасывает придонный ил. Она застревает на месте, не в силах вытащить ноги.

Ее охватывает паника. С тех пор как умер отец, ей все время снятся страшные сны, в которых она вечно попадает в ловушку. А что, если эти лошади сейчас ее затопчут? Или Тайный Речной Народ утащит ее на дно?

Внезапно солнце выныривает из-за облака, и тут же рядом с ней появляется Фин-Кединн. Лицо его, как всегда, кажется совершенно невозмутимым, но в голубых глазах искрится смех.

«Ренн, — спокойно говорит он, — у каждой загадки на свете есть своя разгадка. Но ты никогда ее не найдешь, если хорошенько не поработаешь головой».

Ренн недоуменно хлопает глазами. Смотрит вниз, на воду. А потом, догадавшись, вынимает ноги из увязнувших башмаков и, пошатываясь, делает несколько шагов.

А дядя, смеясь, подхватывает ее на руки и высоко подбрасывает. Теперь и она тоже смеется и визжит, потому что он с размаху опускает ее в воду, сделав головокружительную петлю в воздухе. А потом одним движением извлекает из-под воды ее башмаки. Все еще смеясь, Фин-Кединн сажает племянницу себе на плечи и бредет по воде к берегу, а вокруг плывут лепестки цветов и гудят пчелы…

Пчелы все еще гудели, но теперь Ренн не могла их видеть: она снова находилась в куньей норе, а те воспоминания о Фин-Кединне казались ей лучом света, внезапно прорвавшимся сквозь непроницаемую тьму. Ее пальцы коснулись браслета-оберега из полированного сланца, надетого на запястье. Фин-Кединн сделал для нее этот браслет очень давно, когда еще только учил ее стрелять.

— У каждой загадки на свете есть своя разгадка! — прошептала Ренн. — Надо просто хорошенько поработать головой…

Дыхание ее стало более ровным. И боль в напряженной груди сразу прошла. И стены туннеля, похоже, перестали с такой силой давить на нее со всех сторон.

«Ну конечно! — подумала она. — Надо просто не вдыхать так глубоко, и тогда будешь занимать гораздо меньше места!»

То, что она сумела заставить себя дышать поверхностно, уже было ее маленькой победой. И эта победа страшно ее обрадовала. Нет, она не умерла! Теперь бы еще найти способ немного похудеть и занять меньше места…

Но ведь это, пожалуй, действительно возможно… И как она раньше об этом не подумала!

Медленно, с огромным трудом Ренн выпрямила правую руку и как можно дальше вытянула ее перед собой. Затем отвела назад левое плечо и тут же почувствовала, что действительно стала занимать меньше места. Теперь можно было и попытаться ползти по туннелю, но не головой вперед, а как бы боком.

Но сперва ей предстояло решить еще одну трудную задачу: отцепить капюшон парки. Согнув правую руку за головой, она крепко вцепилась в парку и потянула. Но капюшон держался крепко.

«Ничего, — сказала она себе, — попробуем еще». На этот раз ей удалось ухватиться за капюшон. Она дернула, но капюшон оказался безжалостно просторным. Танугеак объясняла ей, что люди Песца специально делают свою одежду просторной, потому что так гораздо теплее. Словно змея, меняющая кожу, Ренн извивалась и тянула за капюшон — и наконец парка все-таки сползла с нее через голову!

Так, теперь надо было снять безрукавку из птичьей шкурки. Это оказалось труднее — на ней не было капюшона, за который можно было бы ухватиться, зато теперь, стянув с себя парку, Ренн могла двигаться гораздо свободнее.

Облегчение, которое она испытала, когда безрукавка наконец подалась, было просто ошеломляющим. Некоторое время она просто лежала, хватая ртом воздух и чувствуя, как выступивший пот, остывая, холодит кожу. Перед собой она видела груду одежды, из которой только что выползла. Теперь она могла не просто передохнуть, но и обдумать, куда ей ползти дальше. На ней остались только узкие тонкие штаны, так что она занимала примерно в два раза меньше места, чем раньше. Пожалуй, она могла бы проскользнуть по этому туннелю, как угорь, снова вернуться в тот каменный лес, отыскать Торака и Волка…

И Ренн тут же принялась воплощать этот план в жизнь. Извиваясь, она двинулась было назад, но тут же зацепилась штанами за какой-то острый каменный выступ. Это препятствие задержало ее лишь ненадолго, однако, к ее удивлению, жужжание пчел отчего-то стало вдруг громким и яростным, точно это не пчелы, а злые оводы. «Что бы это могло значить?» — задумалась Ренн. Неужели пчелы не хотят, чтобы она вернулась в пещеру?

Протянув вперед руку и пытаясь хоть что-то нащупать в непроницаемой тьме, Ренн почувствовала, как изодранные о камни кончики пальцев покусывает холодный ветерок. Да, именно ветерок! Это был отнюдь не озноб, вызванный тем, что она сперва сильно вспотела, а потом остыла, — руку ей холодил настоящий поток ледяного воздуха. Но если воздух такой холодный, значит он проникает в туннель снаружи, решила Ренн и, отталкиваясь пальцами ног, продвинулась еще немного вперед.

Теперь туннель круто пошел вверх, зато здесь стало гораздо просторней, она даже развернуться сумела бы, да и ползти стало легче, потому что она могла свободно цепляться за выступы в каменных стенах и понемногу подтягиваться.

И все-таки Ренн колебалась. Если она поползет дальше — куда бы ни вел этот туннель, — это будет означать, что Торак останется там, позади, в пещере у Пожирателей Душ. Нет, не могла она его просто так бросить! Его необходимо было предупредить, что девятый Охотник, предназначенный для жертвоприношения, это он сам и есть.

И все же, если она вернется назад, если снова окажется в пещере, если ей каким-то образом удастся избежать встречи с Пожирателями Душ и отыскать Торака и даже если им удастся спасти Волка и найти в переплетении бесконечных туннелей путь к выходу из пещеры, то смогут ли они выйти наружу: ведь этот выход закрыт тяжеленной каменной плитой, сдвинуть которую под силу только Тиацци?

Ренн до боли закусила губу, не зная, как поступить.

Фин-Кединн часто повторял: если у тебя что-то пошло наперекосяк, то самое плохое, что ты можешь сделать, это ничего не предпринимать.

«Иногда, Ренн, приходится делать тяжелый выбор, — говорил он ей. — И этот выбор может оказаться как правильным, так и ошибочным. Но это все же лучше, чем сидеть и ничего не делать».

Ренн еще минутку подумала. А потом, извиваясь, поползла вперед.

Глава 21

В каменном лесу Пожиратели Душ готовились к открытию заветной Двери.

Неф, подпрыгивая, втыкала в щели плюющиеся факелы, стараясь расположить их равномерно по кругу, а мышь-покровительница летала у нее над головой. Тиацци, со вздувшимися от напряжения венами на висках, ворочал огромные камни, тоже по кругу выкладывая их возле жертвенника. Сешру готовила маски с глазами из прозрачных кишок, чтобы можно было без опаски смотреть на обитателей Иного Мира. И лишь от Эостры не было ни слуху ни духу.

Торак с ужасом ожидал ее возвращения, хоть и понимал: ему нужно, чтобы эта могущественная колдунья поскорее вернулась, ему нужно удостовериться, что все четверо Пожирателей Душ здесь, в этой пещере, прежде чем сам он попытается отсюда ускользнуть и отправиться на поиски Волка. Но пока что ему приходилось помогать Неф — растирать на каменной пластине кровь земли, охру, чувствуя, как кожу на лбу стягивает настоящая кровь — кровь убитой им совы.

После того как он все-таки был вынужден ее убить, Неф положила ему на плечо свою тяжелую руку и сказала:

— Ну что ж, ты отлично справился, а значит, совершил первый шаг к тому, чтобы стать одним из нас.

«Ничего я не совершал!» — про себя возразил ей Торак, прекрасно понимая, что на это сказала бы Ренн: «Когда же все это кончится, Торак? Какие еще ужасные преступления тебе придется совершить?»

Он вспомнил спор, который вышел у него с Фин-Кединном, когда он упрашивал вождя племени Ворона позволить ему отправиться на поиски Пожирателей Душ. Напрасно упрашивал.

«Твой отец пытался с ними сражаться, — сказал ему тогда Фин-Кединн, — и они его убили. Почему ты думаешь, что стал сильнее своего отца?»

В общем, тогда отказ Фин-Кединна привел Торака в бешенство, но теперь он понимал, что стояло за этим отказом. Мудрый вождь племени Ворона опасался не столько злокозненности Пожирателей Душ, сколько того, что таилось в душе самого Торака.

Однажды он рассказал ему такую историю о самой первой зиме на свете:

«Великий Дух выдержал страшное сражение с Великим Зубром, самым могущественным из злых духов, и сбросил его, пылающего, с небес, но, когда Великий Зубр упал на землю, ветер разнес его пепел, и крошечная частичка этого пепла поселилась в душе у каждого существа на земле. Зло и поныне существует в каждом из нас, Торак. И некоторые всю жизнь с ним сражаются. А некоторые, напротив, всячески его подкармливают и лелеют. Так было всегда».

И вот теперь Торак вспомнил о том крошечном черном семечке зла в своей душе, которое только и ждет возможности прорасти, возродиться к жизни и дать мощные побеги.

— Подай мне кровь земли! — крикнула ему Сешру, внезапно прерывая его размышления. — Быстрее! Уже почти пора.

Торак поднял тяжелую каменную плиту, на которой растирал охру, и понес ее к алтарю.

Сколько же еще ему ждать? Когда наконец он сможет улизнуть отсюда и отправиться на поиски Волка?

План, к которому он в итоге пришел, был, безусловно, сопряжен с определенной опасностью; он мог даже оказаться для него губительным, но ничего лучше он придумать не смог. Во-первых, ему надо было вернуться в тот вонючий туннель, где содержались жертвенные животные, затем как можно ближе подобраться к белому медведю, и тогда…

— Клади охру сюда, — велела ему Сешру.

Торак сделал все, как она ему велела, и хотел было отойти в сторонку, но она крепко схватила его за запястье своей холодной рукой:

— Останься. Смотри. Учись.

У него не было выбора — пришлось опуститься возле нее на колени и смотреть.

Сперва Сешру обмазала маску известью, и та стала ослепительно-белой. Затем обмакнула указательный палец в кашицу из охры, смешанной с соком ольхи, и нарисовала красный рот. Ее палец, рисуя «черты лица», медленно двигался по кругу, по кругу, по кругу… У Торака даже голова закружилась, когда прямо у него на глазах маска начала оживать! Алые губы заблестели, точно их облизали языком. Грива волос, сделанных из сухих трав, казалось, выросла сама собой, она шевелилась и шелестела, как настоящая…

— Не тронь! — сердито прошипела Повелительница Змей.

И Торак, испуганно вскрикнув, отшатнулся.

Пожиратели Душ дружно рассмеялись. Они забавлялись, пугая его, и одновременно зачем-то постоянно заставляли его чувствовать, что он один из них.

— Ты, наверно, хочешь знать, зачем мы все это делаем? — сказала Неф, снова, похоже, прочитав его мысли.

— Ты хочешь знать, зачем мы хотим открыть Дверь? — зашипела Сешру. — Зачем хотим выпустить на волю злых духов?

— Чтобы править в этом мире! — прогудел Тиацци, подходя ближе к ним. — Чтобы объединить все племена и править ими.

Торак нервно облизнул губы и спросил удивленно:

— Но ведь племена… сами собой правят?

— Много им от этого пользы! — рыкнула Неф. — Неужели ты никогда не задавал себе вопроса, почему Великий Дух так переменчив, так непредсказуем? Почему он то посылает племени добычу, то нет? Почему одного ребенка он убивает, наслав на него болезнь, а другого щадит? Все это потому, что племена живут не так, как им следовало бы!

— У каждого племени свои способы принесения жертв, — прибавил Тиацци. — Да и своих мертвых в Вечное Странствие они отсылают по-разному. И все это Великому Духу не нравится.

— Нет в этом никакого порядка! — воскликнула Неф.

А Тиацци, выпрямившись в полный рост, гордо заявил:

— И только мы знаем, каков истинный путь! И мы научим племена этим путем следовать!

— Но чтобы добиться этого, — заговорила Сешру, приковывая к себе взгляд Торака и не сводя с него своих бездонных очей, — мы должны обладать невероятной силой. И дадут ее нам злые духи Иного Мира.

Тораку очень хотелось отвести от нее глаза, но она не отпускала его.

— Никто не может управлять злыми духами, — сказал он.

Тиацци расхохотался. Его смех гулким эхом разнесся по всей пещере.

— Ты ошибаешься! Ох, если б ты только знал, как сильно ты ошибаешься!

— Некоторые из нас в прошлом тоже совершали ошибки, — сказала Сешру. — А главная ошибка состояла в том, что они брали на себя непосильную задачу. Так, один наш брат погиб, когда призвал на помощь одну из стихий и загнал ее, точно в ловушку, в тело огромного медведя, но, разумеется, не смог с нею совладать. Это был великолепный поступок, но совершенно безумный.

«Великолепный? — подумал Торак. — Да этот поступок стоил моему отцу жизни!»

Неф подкатилась к нему поближе и сказала, заглядывая в лицо:

— Те злые духи, которых призовем на помощь мы, будут столь же многочисленны, как здешние стаи летучих мышей, а они способны затмить даже свет луны…

— Их будет больше, чем листьев в Лесу! — прогудел басом Повелитель Дубов. — Мы утопим этот мир в море ужаса!

— А потом… — Сешру, Повелительница Змей, распростерла руки, а затем крепко прижала их к груди, словно схватив в охапку некое невидимое сокровище. — Потом мы отзовем их обратно, и злые духи послушаются нашего заклятия и вернутся в Иной Мир, потому что мы — и только мы! — обладаем тем, что заставит их исполнить нашу волю!

Торак не сводил с нее глаз.

— Чем же таким особенным вы обладаете? — спросил он.

Ее прекрасный рот искривился в легкой усмешке.

— Ты сам скоро это увидишь.

Торак растерялся. Он переводил взгляд с одного лица на другое и видел, каким безумным рвением горят лица Пожирателей Душ. Пока он строил жалкие планы спасения Волка из плена, эти колдуны пытались осуществить свой поистине грандиозный план — захватить власть надо всем Лесом.

— Они недаром называют нас Пожирателями Душ, — усмехнулся Тиацци и выплюнул кроваво-красный комок еловой смолы.

— Дурацкое прозвище, — заметила Неф.

— Зато полезное, — прошептала Сешру со своей змеиной улыбкой. — Очень полезное, раз они так его страшатся.

Торак неуверенно поднялся на ноги.

— Я… я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Я лучше жертвы покараулю.

— От кого? — спросил Тиацци, преграждая ему путь. — Глаз закрыт. Сюда никто не может проникнуть.

— И выйти отсюда тоже не может, — прибавила Сешру, пристально глядя на мальчика.

Торак судорожно сглотнул, но все же сказал:

— А что, если кто-то из зверей удерет?

Повелительница Змей глянула на него с явной насмешкой:

— Смотрите: он явно хочет держаться от нас подальше.

— Я же говорил вам, что он трус! — презрительно фыркнул Тиацци.

— На вот. — Неф сунула Тораку какой-то длинный сморщенный черный корень. — Возьми и съешь.

— Что это? — спросил Торак.

Сешру облизнула губы, показав свой остренький язычок, и пояснила:

— Это поможет тебе войти в транс.

— А значит, отчасти стать тем, кем ты хочешь, — Пожирателем Душ, — прибавил Тиацци. — Ты ведь хочешь этого, верно?

И все трое пристально уставились на Торака.

Под их перекрестными взглядами он взял корень и сунул его в рот. На вкус корень оказался сладким, но с каким-то противным, гнилостным привкусом, от которого Торака чуть не стошнило.

Они действительно поймали его в ловушку. Сначала заставили убить сову. Теперь еще съесть эту дрянь. Когда же все это кончится? И как он теперь сможет отыскать Волка?

Глава 22

В голове у Волка стоял черный туман, и этот туман говорил ему, что Большой Бесхвостый на помощь ему не придет и не спасет его. И он никогда-никогда больше его не увидит.

С ним что-то случилось. Может, он стал добычей Быстрой Воды или на него напали те ужасные бесхвостые? Да, что-то случилось, иначе он давно уже был бы здесь.

Волк мерил шагами крошечное Логово, качая головой и пытаясь избавиться от этого проклятого черного тумана, но в итоге лишь пошатнулся и разбил себе нос о каменную стену. Его теперешнее Логово находилось очень далеко от всех остальных Охотников, что попали в плен к этим бесхвостым, и здесь было так мало места, что Волк мог сделать всего лишь шаг, и тут же приходилось поворачивать назад. Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Ему до боли хотелось побежать. Во сне он прыжками несся по холмам, сбегал по их склонам в долины, катался в папоротниках, дрыгая в воздухе лапами и рыча от наслаждения. А иногда он подпрыгивал так высоко, что даже взлетал, как птица, и щелкал зубами, пытаясь схватить Горячий Яркий Глаз. Но стоило ему проснуться, и он снова оказывался в этом Логове. Он мог бы, конечно, завыть с горя, но у него не было настроения. Да и какой в этом смысл? Все равно его никто не услышит, кроме этих отвратительных бесхвостых. Разве что злые духи за каменными стенами.

Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Голод грыз внутренности Волка. В Лесу, когда ему долгое время не удавалось никого убить, голод просто обострял его чутье и слух, а в прыжки добавлял весенней бодрости, так что он и впрямь почти летал среди деревьев. А здесь голод был совсем не таким; здесь голод был так ужасен, что причинял Волку только боль, но не вызывал ни капли бодрости.

От бесконечного мотания туда-сюда у него уже лапы подгибались, но остановиться он не мог, хотя двигаться ему становилось все труднее. И хвост болел все сильнее — гораздо сильнее, чем раньше. Волк попытался вылизать отдавленный кончик хвоста, надеясь, что это поможет, но оказалось, что у его хвоста теперь и вкус, и запах совсем не такие, как прежде: волком от хвоста больше не пахло. И вкус у него был отвратительный. Все это вызывало у Волка тошноту. Он прямо-таки чувствовал, как из кончика хвоста в него просачивается какая-то жуткая болезнь, насквозь пропитывая его тело, сжирая последние силы.

Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Волк чувствовал, что находится глубоко под землей, в самом ее чреве, и очень далеко от остальных пленников. Он даже скучал по вечному хныканью выдры, по бессмысленной ярости росомахи и даже по глупому рыканью белого медведя. Но даже здесь он все же был не один. В ушах у него постоянно стоял звон от писка летучих мышей. А рядом из-за каменных стен доносилось бормотание злых духов. Волк чуял их запах, слышал, как скребут по камню их когти. Духов там было очень, очень много. Ах, каким это было для него мучением — не иметь возможности напасть первым! Ему так хотелось кусать их, хватать, рвать на куски! Это было бы так для него естественно. Охота на злых духов — как раз для этого он и был предназначен.

Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Это ведь злые духи занесли болезнь в его хвост. Это они задували ему в голову черный туман. Из-за них он начал слышать и видеть такие вещи, которых в этом Логове и не было вовсе. Порой, например, он видел Большого Бесхвостого Брата, который сидел рядом с ним на корточках. А однажды услышал тонкий, высокий вой — такой вой издает волчица, схватив за ногу тетерева или куропатку.

И вот сейчас, несмотря на нескончаемый писк летучих мышей и царапанье злых духов, Волк услышал совершенно иные звуки, настоящие. К нему приближались двое бесхвостых, они подходили все ближе и ближе: один маленький, второй гораздо больше и тяжелее.

На мгновение в душе Волка встрепенулась надежда: «Неужели это все-таки Большой Брат и его самка?»

Нет. Это вовсе не Большой Брат пришел его спасти. Это были двое тех противных бесхвостых: самка с языком гадюки и самец со светлой гривой.

Понимая, что он слишком слаб, чтобы драться, Волк спрятался в глубине Логова. Он слышал, как отодвинули крышку, как вниз опустили кусок древесной коры с водой, и мгновенно слизнул драгоценную влагу. Но воды оказалось так мало, что это лишь усугубило его жажду, а не утолило ее, и ему вновь мучительно захотелось пить.

И все же… Что это?! Какой-то новый запах исходил от шкуры проклятой самки с гадючьим языком. О, какой это был чистый, какой любимый запах! Это был запах Большого Бесхвостого Брата!

Но радость Волка быстро сменилась смертельным ужасом. Он понял, что присутствие этого запаха означает только одно: Большой Брат тоже в плену у противных бесхвостых!

И Волк просто обезумел. Он визжал, метался по Логову, бился о стены. Потом поднял голову, чтобы завыть в полный голос, но тут чьи-то сильные лапы схватили его и стали обматывать морду полосками древесной коры, туго ее стянув. Волк попытался вывернуться и укусить, но оказался слишком слаб, чтобы справиться с этим могучим бесхвостым.

Так что подать сигнал Большому Брату Волк снова оказался не в состоянии.

Глава 23

Каменный лес разрастался у Торака на глазах. Стволы деревьев прямо-таки взлетали вверх, и их скальная порода тут же покрывалась трещинами. Хрупкие кроны становились раскидистее, дрожа и похрустывая отломанными концами веток, точно пальцами.

Торак даже зажмурился, но перед глазами по-прежнему стояло это необычайное явление. Интересно, подумал он вскользь, а может, это и есть «внутреннее зрение», о котором ему рассказывала Ренн, — то самое, которым пользуются, чтобы творить волшебные чары? Ах, как ему хотелось, чтобы сейчас Ренн была рядом!

После того черного корня во рту остался противный, сладковато-гнилостный привкус. Торак прямо-таки чувствовал, как этот корень пытается проникнуть в самую сердцевину его души, а потому жевал его всего несколько мгновений, а потом просто спрятал под язык. И все равно у него почти сразу закружилась голова и его стало подташнивать. Зато теперь он чувствовал себя невероятно бодрым и сильным — сильнее, чем когда-либо прежде.

Пожиратели Душ по-прежнему кружили возле жертвенника. Как и этот каменный лес, они тоже изменились до неузнаваемости. Неф, надев маску в виде морщинистой морды летучей мыши, что-то рычала, и маска тоже скалила свои хищные, острые зубы, а сама Повелительница Летучих Мышей раскрывала висевшие у нее за спиной широкие кожистые крылья, и в пещере сразу становилось темно. Тиацци, Повелитель Дубов, казалось, стал выше самых высоких каменных деревьев, превратившись в дуб; его грубая, покрытая трещинами кора угрожающе потрескивала, когда он размахивал жуткого вида двойной погремушкой, сделанной из зубов и черепов. Маска Повелительницы Змей Сешру сверкала мертвыми глазами из кишок, и взгляд колдуньи с трудом пробивался сквозь густую гриву из шипящих змей.

И только Повелительница Филинов выглядела неизменной и совершенно неподвижной, словно пустила корни в каменную толщу горы.

Торак сидел в темном углу, всеми забытый. Со стороны казалось, что он сжался в комок. Он понимал, что сейчас самое время улизнуть незаметно и отправиться на поиски Волка, но не мог даже пошевелиться. Черный корень держал его крепко, словно опутав невидимой паутиной.

Слух его необычайно обострился. Он теперь слышал каждую каплю, упавшую с ветки каменного дерева, каждый слабый писк летучей мыши; он слышал даже шелест языка в пасти каждой из змей, свисавших с головы Сешру. И он отлично понимал, почему это происходит, и понимание этого вызывало у него дурноту. Это же кровь убитой им совы так обострила его слух!

Ненавидя себя за полное бездействие, Торак смотрел, как Повелительница Змей вихрем кружит у жертвенного камня, на бегу встряхивая своей жуткой шевелюрой из змей. Одна из змей, выпрямившись, чуть не схватила его за лицо, и он успел заметить немигающий взгляд ее узких желтых глаз и черной молнией мелькнувший язык.

Потом Сешру вдруг метнулась к жертвеннику, погрузила обе руки в имевшееся в этом камне углубление, а потом быстро выдернула их оттуда, разбрызгивая во все стороны что-то красное. Притоптывая ногами и как-то странно раскачиваясь, она скользнула к задней стене пещеры и приложила мокрые ладони к камню.

Тиацци и Неф, как завороженные, последовали за ней.

У Торака перехватило дыхание, когда он увидел, что Повелительница Змей отпрянула от скалы, а отпечатки ее ладоней на камне дымятся. Казалось, оставленные ею красные пятна словно проедают каменную шкуру, отделявшую этот мир от Мира Иного.

И тут наконец Торак понял, что означали те желтые отпечатки ладоней, которые он мельком видел на пути во внутренние пещеры. Их оставили те, кто раньше пытался отыскать здесь заветную Дверь.

Потом среди шипения змей и потустороннего скрежета зубов о камень, среди стонов самой земли до Торака донесся некий звук, от которого все его тело охватила слабость, а по спине забегали, точно взбесившиеся пауки, мурашки. Этот звук способен был уничтожить всякую надежду, он вселял ужас в душу и, казалось, способен был остановить даже биение сердца. Ибо это было хриплое, злобное, резкое дыхание.

Дыхание злых духов. Духов Иного Мира, страстно стремившихся вырваться оттуда и властвовать в мире людей.

В бессильном, беспомощном страхе Торак смотрел на кружившихся в бешеном танце и что-то монотонно напевавших Пожирателей Душ. Что же делать? Что предпринять?.. Он должен найти Волка! Он должен остановить их, не позволить им затопить смертным ужасом мир живых!

Сешру, сжимая в руке кремень Ходеца, стучала этим черным «каменным когтем» по стенам пещеры, то и дело замирая и прислушиваясь. Она делала это все чаще и чаще, и все чаще и чаще Торак слышал то ужасное дыхание.

Все плыло у него перед глазами, но он по-прежнему не мог сдвинуться с места: невидимая колдовская паутина крепко держала его.

Тук-тук-тук.

Повелительница Змей широко раскинула руки, и скала между ее руками начала двигаться!

Торак даже глазами захлопал. Нет, наверняка ему это просто кажется в пляшущем свете факелов…

Но вот снова каменная стена между руками Сешру вспучилась, словно кто-то пытался пробиться сквозь нее, как сквозь туго натянутую шкуру зверя. Пытался пробиться из-за стены.

Нет, он не ошибся. Там, за стеной, духи Иного Мира. Они изо всех сил старались прорваться в мир живых людей — бились своими лишенными волос и глаз головами о каменную твердь, расшатывая ее, растягивая, и жуткие пасти их раскрывались, точно всасывая в себя обломки камней. А их звериные когти скребли и скребли прочную скалу. И стена пещеры уже вовсю шаталась и дрожала. Теперь она казалась Тораку хрупкой, как новорожденный листок на ветке дерева, и он понимал: вряд ли ей долго удастся противостоять невообразимому, неутолимому голоду этих тварей.

И тут со своего места поднялась Повелительница Филинов. Она выпрямилась во весь рост, подняла руку, и Торак увидел, что она держит в руке булаву из черного дуба, на вершине которой горит нестерпимым светом огромный самоцвет.

Пожиратели Душ на мгновение приостановили свой танец и дружно выдохнули:

— Огненный опал!

Не в силах противостоять чарам магического камня, Торак упал на колени — и огненный опал наполнил пещеру алым сиянием. Казалось, он источает обжигающий жар, жар самой сердцевины костра, состоящий из ярко-красных головней. Опал был совершенно алым, точно кровавый след на снегу, и сиял ослепительно-ярким светом заката, предвещавшим бурю. Казалось, он воплотил в себе исполненный ярости блеск Великого Зубра в темном зимнем небе, красоту и ужас, экстаз восторга и боли… И рвавшиеся в этот мир злые духи жаждали обладать им. Их завывания сотрясали пещеру, и они в едином порыве, с удвоенной яростью ринулись на каменную стену, пытаясь сокрушить ее.

Торак содрогнулся.

«Так вот она, тайная сила Пожирателей Душ! С помощью своего магического камня, — думал он, — эти колдуны, пожалуй, и впрямь способны подчинить злых духов собственной воле».

— Огненный опал, — шептали они, а Повелительница Филинов продолжала держать булаву с опалом высоко над головой, и каменные деревья вокруг нее дрожали, как под порывами ветра, хотя ни один ветер никогда не залетал в эту подземную пещеру.

Торак видел, что Повелитель Дубов и Повелительница Летучих Мышей скрежещут зубами с такой силой, что на губах у них выступает черная слюна, а Повелительница Змей все прикладывала свои дымящиеся ладони к каменной стене, а потом вскидывала их над головой и прикладывала снова. И вдруг она выкрикнула:

— Дверь… найдена! — И отшатнулась от стены.

И Торак понял, что она закончила свой «рисунок» на каменной стене, создав отпечатками ладоней большой замкнутый круг, а внутри этого круга злые духи уже готовы были ринуться в мир живых.

Но в это мгновение Повелительница Филинов опустила огненный опал и спрятала его в своих пышных одеждах из перьев, так что алый свет почти потух. И сразу туго натянувшаяся каменная шкура, отделявшая этот мир от Мира Иного, вновь выровнялась, стихли завывания духов, и теперь слышалось лишь их злобное дыхание.

— Дверь найдена… — прошипела Сешру и без чувств рухнула на землю.

Невидимая сеть, удерживавшая Торака, лопнула.

Он вскочил на ноги и бросился бежать.

Глава 24

Торак мчался по туннелям, отталкиваясь от стен и обдирая о них костяшки пальцев. Он то и дело спотыкался, разбивая лодыжки об острые каменные выступы. А один раз факел, который он успел прихватить с собой из каменного леса, вдруг яростно вспыхнул, и кожистое крыло летучей мыши прошуршало мимо, чуть не задев его лицо. Он с трудом подавил крик, но все же сдержался и побежал дальше.

Дважды ему казалось, что он слышит погоню, но стоило ему остановиться — и он слышал лишь эхо собственных шагов. Впрочем, он сомневался, что Пожиратели Душ станут его преследовать. Зачем им это? Да и куда, собственно, он мог отсюда уйти? Ведь Глаз Гадюки был наглухо закрыт.

Торак решил выбросить пока из головы мысли о закрытом Глазе Гадюки, чтобы хватило сил действовать дальше.

Перед глазами у него то и дело мелькали сцены того, чему он только что стал свидетелем. В ушах все еще звучали душераздирающие вопли злых духов, пытавшихся открыть волшебную Дверь. И разумеется, он никак не мог забыть ужасающую красоту огненного опала.

Как же все-таки получилось, что он так надолго оказался в полной власти этого камня? Какими чарами обладал этот опал, если он заставил его, Торака, совершенно позабыть о Волке? Неужели так было и с его отцом? Колдуны попросту втянули его в свои темные дела, и он поддался им — из-за своей неуемной любознательности, своей неистребимой жажды знаний, — а потом… потом было уже слишком поздно.

Да, слишком поздно. Ужас сковал душу Торака: а что, если и для Волка уже слишком поздно?

Он на бегу вытащил черный корень, потом откусил от него половину и стал жевать, а вторую половину сунул в свой мешочек с целебными травами. Гнилостный привкус мгновенно вызвал у него приступ тошноты, но он все же заставил себя проглотить разжеванный корень. Времени на размышления и колебания у него не было. Он же видел, что этот корень сделал с Пожирателями Душ. Ну что ж, теперь и он, Торак, воспользуется его магическими свойствами.

Спазмы в желудке начались с пугающей внезапностью. Притиснув руки к животу, Торак, шатаясь, вошел в ту узкую пещеру, где сидели в норах жертвенные животные, воткнул факел в первую попавшуюся трещину и упал на четвереньки.

Его вырвало большим комком черной желчи. Из глаз ручьем хлынули слезы. Все вокруг плыло — казалось, туннель вращается вокруг него, и он чувствовал, что его души начинают срываться с поводка.

Его все еще тошнило, когда он, отплевываясь, подполз к яме, где держали белого медведя, и услышал, как шуршат мохнатые лапы, ступая по каменному дну.

Из темноты нахлынули воспоминания, и сердце чуть не остановилось у него в груди. Лес, голубые осенние сумерки, отец смеется какой-то шутке Торака, и тут из темной чащи появляется огромный медведь…

«Нет! — сказал себе Торак. — Не смей думать об отце — думай о Волке! Ищи Волка!»

Весь дрожа, он подполз ближе и прислонился пылающим лбом к тяжелой каменной плите, которой была закрыта яма. Вглядываясь в узкую щель, он увидел, как внизу блеснули свирепые медвежьи глаза.

Сама гора, казалось, содрогнулась от гневного рычания зверя. У Торака душа ушла в пятки. Даже изголодавшийся, ослабевший, этот белый медведь все равно был сильнее всех. Вряд ли ему, Тораку, удастся сладить с его душами…

Мучительная боль снова скрутила его нутро. К горлу опять подступила тошнота… И вдруг он почувствовал, что сам находится на дне этой ямы, что и он тоже пойман в ловушку, а в щель наверху бьет нестерпимо яркий свет. И тело у него ужасно горячее, из пасти так и пышет жаром, и прямо над ним тощее тельце какого-то мальчишки дразнит его сводящим с ума запахом свежего мяса. Эта добыча была так близка, а запах так силен, что у него даже когти заболели, и он в бессильной ярости сделал несколько шагов, потом повернул обратно и снова повернул…

И тут уловил далекий отзвук человеческих голосов. На какое-то мгновение он забыл даже о запахе близкой добычи и злобно оскалился. Он узнал эти голоса! Это были голоса тех злыдней, которые взяли его в плен во льдах и бросили сюда.

Стоило ему вспомнить о родных ледяных просторах, и все его существо застонало и заныло от боли. Эти злыдни украли у него прекрасное холодное Море, где спят белые киты и плавают сочные тюлени. Они украли у него ветер, который никогда его не подводил, всегда точно указывая ему, откуда исходит запах добычи; они украли его льды, его бескрайние льды, его торосы, надежно укрывавшие его во время охоты, и просторные плавучие льдины, способные перенести его в любое место. Он ничего в жизни не знал, кроме этих льдов. А они, злыдни, притащили его в это ужасное жаркое место, где нет ни одной льдинки, где повсюду пахнет кровью, но добраться до добычи, источающей этот запах, совершенно невозможно.

Медведь зарычал, сладострастно думая о том, с каким удовольствием он стиснул бы своими мощными челюстями голову каждому из этих злыдней, а потом раздробил ее клыками! А потом вспорол бы каждому брюхо и попировал бы всласть, пожирая их дымящиеся внутренности и сладкий скользкий жир! Жажда крови билась в нем, точно удары морских волн, и он взревел так, что даже скалы содрогнулись. Он был белым медведем, он ничего на свете не боялся! И все вокруг — все-все-все! — было его добычей!

Глубоко в теле белого медведя души Торака сражались с душами зверя, пытаясь подчинить их себе. Но души медведя оказались сильнее всех тех, с кем Тораку уже доводилось сталкиваться. Никогда еще он настолько не был захвачен чувствами и ощущениями иного существа.

Невероятным усилием воли Торак все-таки одержал победу над медвежьей душой, перестал бессмысленно злиться на «злыдней» и все свое внимание сосредоточил на запахах плоти и крови — на тех мучительно-сладостных, образующих настоящую паутину следах, что вели глубоко во тьму, но были так же отчетливы, как след от туши моржа, которого он как-то раз долго преследовал во льдах, а потом тащил к себе в Логово.

Совсем близко — так близко, что эта близость просто с ума его сводила, — он чуял запахи рыси и выдры, летучей мыши и мальчишки, росомахи и орла. А чуть дальше — запах волка.

Последний запах был слабее прочих, и к нему примешивался еще какой-то дурной, страшный запах, которого он не понимал, но для медведя, который может почуять тюленя сквозь самый толстый лед, отследить даже самый слабый запах ничего не стоило.

Следы этого запаха вели куда-то вниз, в темноту, вправо, то есть в сторону той его передней лапы, которой он обычно наносил удар, а потом — опять вверх, туда, где в воздухе сильнее ощущался запах холода. Они-то думали, что очень хитро спрятали волка, но он все равно его найдет! А потом он вырвется на свободу и убьет всех этих злыдней, и волка этого тоже убьет. Схватит его своими мощными зубами и станет трясти, пока у него хребет не треснет…

«Нет!» — безмолвно вскрикнул Торак.

Огромный медведь вдруг пошатнулся, и души Торака, мучительно пульсируя в глубинах души зверя, устремились на волю. Ладно, запахов он уловил достаточно много. Его план полностью осуществился. Он знал, где Пожиратели Душ спрятали Волка, и теперь пора было действовать.

Но души медведя оказались слишком сильны.

И Торак не сумел выбраться из его тела.

Глава 25

Ренн вырвалась наконец из куньей норы и рухнула головой вперед прямо в снег.

После жары, царившей в пещерах, холод ножом резанул легкие. Но ей было все равно. Она перекатилась на обнаженную спину и уставилась в усыпанное звездами небо.

Оттуда вдруг донеслось карканье ворона, и Ренн, задыхаясь, стала шептать горячие слова благодарности своему покровителю, и тот приветливо каркнул в ответ, словно предупреждая ее, что все еще далеко не закончено.

И тут Ренн охватил озноб, да такой, что даже зубы застучали. Тело ее быстро теряло тепло. Вскочив на ноги, она обнаружила, что не может найти ни парки, ни своей легкой и теплой безрукавки, ни рукавиц, хотя все это упорно толкала перед собой, выбираясь из норы.

После отчаянных поисков она наконец наткнулась на свои пожитки и тут же все на себя натянула. Теплая одежда мгновенно согрела ее, и она в очередной раз благословила женщин из племени Песца.

В вышине неверным светом поблескивали звезды, то и дело скрываясь за легкой пеленой облачков. Но зеленые огни Самого Первого Дерева и не думали вспыхивать над горизонтом. И луны тоже не было.

Как это — нет луны? Но ведь сейчас еще рано для дней черной луны! Или все-таки они уже наступили?

Да, это могло случиться. Ренн стало не по себе, когда она поняла, что понятия не имеет, сколько же времени провела под землей. Над ней нависала окутанная тенями громада темной горы. И где-то там, внутри этой горы, Торак и Волк, возможно связанные, ждали, когда Пожиратели Душ принесут их в жертву. Это должно было произойти как раз в дни черной луны. И возможно, дни эти уже наступили!

Ей надо немедленно их отыскать! Ей придется вновь лезть в черное нутро проклятой горы!

Когда глаза Ренн привыкли к скудному свету звезд, она увидела, что оказалась в каком-то совсем незнакомом ей месте. Прямо перед ней черным кружком на снегу выделялся вход в нору каменной куницы, а вот того огромного валуна, похожего на сторожевой столб, она нигде разглядеть не смогла, да и самого Глаза Гадюки, закрытого тяжелой каменной плитой, видно не было. Вокруг был только плотный истоптанный снег и черные как уголь скалы. Оставалось предположить, что она каким-то образом выбралась наружу на противоположной стороне горы.

Ренн принялась лихорадочно шарить в снегу, пытаясь отыскать тропу, поскользнулась и провалилась в сугроб.

Но сугроб оказался каким-то странным: очень твердым, и внизу было что-то жесткое, угловатое.

Ренн опустилась на колени и обеими руками принялась копать снег.

В сугробе оказалась лодка из шкур! Нет, две лодки! И обе были гораздо больше той, которую дали им люди Песца. И в лодках имелось все снаряжение: весла, гарпуны и даже веревки. Эти Пожиратели Душ были весьма предусмотрительны. Вытащив нож, Ренн с наслаждением вспорола обеим лодкам брюхо. Ну вот, теперь посмотрим, далеко ли они уплывут!

Откуда-то из недр горы донесся жуткий медвежий рев.

Ренн бросилась к куньей норе. Ну да, она не ошиблась! Вот он снова — рев белого медведя, который ни с чем не перепутаешь! Она вспомнила жуткий, смертоносный припев Пожирателей Душ: «Медведь, чтобы быть сильнее всех…»

Рев смолк. И сколько Ренн ни напрягала слух, из темноты не доносилось больше ни звука. Она ощущала лишь теплый, удушливый воздух да отвратительную вонь помета летучих мышей. И Ренн вдруг представила себе Торака, который один противостоит могуществу Пожирателей Душ. Она должна, должна как можно скорее его найти!

Думала Ренн быстро. Пробираясь по куньей норе наружу, она все время ползла вверх, значит теперь она находилась значительно выше того места, откуда эта нора начиналась.

— Ну что ж, теперь поползем вниз! — громко и уверенно сказала она.

Но сперва решила немного осмотреться и побежала по щеке горы вниз, надеясь отыскать вход в пещеру и все время проваливаясь в снег. Она не знала, сколько ей еще придется так бежать, и у нее даже дыхание перехватило от неожиданности, когда, обогнув очередной скальный выступ, она увидела перед собой и тот стоячий камень, и Глаз Гадюки! Она и не думала, что так обрадуется, увидев их.

Глаз был по-прежнему закрыт той каменной плитой, которую сдвинул тогда Повелитель Дубов. А что, если попробовать самой хотя бы чуточку сдвинуть эту плиту? Ей ведь нужна совсем маленькая щелка, чтобы проползти внутрь…

Ренн налегла плечом, поднатужилась… С тем же успехом она могла бы попытаться сдвинуть с места саму гору!

Из щели в том месте, где каменная плита не слишком плотно закрывала вход в пещеру, туманным облачком выползал пар. Ренн просунула в щель руку, затем попыталась пролезть сама. Нет, для нее щель все-таки была узковата, хотя и всего на каких-то два-три пальца. Наверное, Волку хватило бы и этой щели…

Ренн еще немного задумчиво постояла перед Глазом Гадюки, понимая, что истина столь же постоянна, как этот непрерывно падающий с небес снег. В пещеру можно вернуться только одним путем. Тем, которым она оттуда выбралась.

— Но я не могу! — прошептала она. И собственное дыхание показалось ей в сумраке облачком какого-то колдовского тумана.

И все же она бросилась назад по своим следам и, задыхаясь, остановилась перед норой куницы. До чего узкая! Просто крошечная! И как только она умудрилась проползти по этой кишке! А теперь эта узкая жестокая пасть смотрела на нее, словно только и ждала, когда будет можно окончательно проглотить ее.

Ренн в отчаянии откинула назад голову: «Я не могу!!!»

И тут прямо ей в лицо ударил лунный свет.

Она удивленно захлопала глазами. Значит, она все-таки ошиблась! Значит, дни черной луны еще не наступили! Вот луна: плывет себе над облаками, словно кусок чистейшего серебра — тот самый последний кусок, который еще не успел съесть Небесный Медведь. Значит, у нее есть в запасе по крайней мере день. А значит, он есть и у Торака с Волком.

И Ренн, глядя на чистый ровный белый свет месяца, чувствовала, как в душе ее вновь пробуждаются силы и мужество. Луна обречена быть вечной добычей: она убегает по небу от своих преследователей, но они все равно всегда ловят ее и съедают, но потом она возрождается и снова надежно освещает путь охотникам и их добыче — даже глубокой зимой, когда солнце мертво. Что бы ни случилось, луна всегда возвращается. И она, Ренн, тоже вернется туда, где и должна быть сейчас!

И чтобы не успеть передумать, Ренн рысью припустила к тому месту, где лежали сани Пожирателей Душ и где они с Тораком спрятали свое снаряжение. К счастью, нового снега выпало не слишком много, так что Ренн легко все отыскала.

Для начала она запихнула в рот кусок тюленьего жира — это сразу немного ее успокоило. Затем она положила в висевший на поясе мешочек с припасами несколько кусков жира для Торака и Волка, заткнула за пояс топор, а остальные мелочи, которые, как ей казалось, могли пригодиться, сунула в мешочек с целебными травами. И сразу же бросилась назад, к норе каменной куницы.

Холодный воздух болезненно резанул легкие, когда Ренн через голову стянула с себя парку и теплую безрукавку и скатала их как можно туже, чтобы легче было тащить. Испарина на коже мгновенно замерзла, но она, не обращая на это внимания, старательно обвязала одежду той бечевкой, к которой были пришиты рукавицы, и конец этой бечевки привязала к лодыжке, чтобы проще было тащить все это за собой, когда она поползет вниз по узкой норе. Затем она позволила себе в последний раз взглянуть на луну, пробормотала ей несколько благодарственных слов и снова нырнула в темное отверстие.

Если дыхание ветра снаружи обжигало, как лед, то вонючее тепло куньей норы оказалось куда хуже. Едва Ренн вновь погрузилась в эту жуткую черноту, как ее охватила паника, горло мучительно сдавило, и она, с огромным трудом проглотив застрявший в глотке колючий комок ужаса, сказала себе: «Ты ведь однажды уже сделала это, значит, сумеешь и еще раз».

И, опустив голову пониже, поползла вперед.

Ренн так и не поняла, сколько времени провела в этой норе, отыскивая обратный путь в пещеру. Но она все же проделала весь этот путь, хотя сердце у нее то и дело замирало от ужаса, и по чудовищно узкому проходу добралась-таки до выхода и вновь оказалась в том каменном лесу, где, как ни странно, не было никого из Пожирателей Душ. Лишь мерцали догоравшие факелы да на стене виднелся мрачный круг из красных отпечатков, оставленных чьими-то ладонями. При виде этого магического круга Ренн даже затошнило — так страшно он выглядел.

Она не знала, кто или что — возможно, это был покровитель ее племени, круживший высоко-высоко в небесах, — направляло ее, пока она блуждала по бесконечным извилистым туннелям, указывало ей нужные повороты и предупреждало о невидимых пропастях. Но она все же добралась наконец до какого-то зловонного широкого коридора или узкой пещеры, где неверным пламенем горели воткнутые в трещины плюющиеся факелы.

Потолок здесь был низкий, а стены кроваво-красные; вдоль стен виднелись входы в какие-то норы, закрытые каменными плитами, за которыми слышалось царапанье когтей. Ренн догадалась, что именно здесь и содержатся жертвенные животные, предназначенные для кровавых обрядов Пожирателей Душ.

— Торак! — очень тихо окликнула Ренн.

Ответа не последовало, но царапанье стихло.

— Волк!

Ей по-прежнему никто не отвечал. И она, ощупывая стены руками, двинулась дальше, во мрак.

Факелы вскоре догорели, и Ренн окутала тьма. Она сделала еще несколько шагов, споткнулась обо что-то и упала.

Некоторое время она лежала ничком, не двигаясь и ожидая удара или любой другой беды. Но ничего так и не случилось, и она, вытащив руку из рукавицы, ощупала пространство вокруг себя и ощутила под пальцами мягкий тюлений мех. На полу пещеры лежало чье-то тело в парке из тюленьей шкуры.

— Торак! — снова прошептала она.

Молчание. Он либо спал, либо…

В ужасе от пришедшей ей в голову мысли, Ренн подползла ближе. «А что, если он умер?»

Мысли так и метались у нее в голове. Должно быть, точно так же метались сейчас в темноте и его души, разгневанные, растерянные, неспособные оставаться вместе, ибо никто не нанес на лицо и тело их хозяина Меток Смерти. А душа его племени наверняка отделилась от остальных и улетела прочь, и ее место вполне мог занять какой-то злой дух… Эта мысль показалась Ренн особенно страшной: неужели ее друг способен теперь пойти против нее?

Нет! Она никогда бы этому не поверила! Ренн осторожно поднесла руку к тому месту, где должно было быть лицо Торака… и ощутила слабое тепло. Он дышит! Значит, он жив!

Она вдруг резко отдернула руку.

«А что, если это не Торак? Что, если это один из Пожирателей Душ?»

Она ощупью коснулась его лица, волос. Ну да, это его волосы — густые, короткие, с челкой на лбу. И его лицо — худое, безбородое, с шероховатой после снежных ожогов кожей. На ощупь это явно был Торак. Но если она ошибается…

Мелькнула мысль: если это Торак, она найдет шрам у него на левой лодыжке. Прошлым летом ногу ему распорол кабан, и он самостоятельно, хотя и очень грубо, зашил рану, а сухожилие, которым сшивал края, вынуть потом забыл. И в конце концов Ренн пришлось делать это вместо него, и ему было очень больно, и он совсем потерял терпение, и они в итоге стукнулись лбами, а потом дружно расхохотались…

Пальцы Ренн скользнули внутрь его башмака, она пробежала пальцами по коже — ДА! Она нащупала теплую и уже довольно мягкую поверхность старого шрама.

Дрожа от облегчения, она схватила Торака за плечи и принялась трясти.

— Торак! Очнись!

Но он по-прежнему тяжело висел у нее в руках и оставался совершенно безучастным.

Она прошипела ему прямо в ухо:

— Прекрати же наконец умирать! Посмотри на меня!

Да что с ним такое? Неужели его опоили каким-то сонным зельем?

— Кто здесь? — услышала Ренн грубый женский голос и замерла на месте.

В конце туннеля показался слабый свет факела.

— Это ты, мальчик? — громко спросила женщина. — Эй, ты где? Отвечай немедленно!

Ренн тут же метнулась во тьму, не зная, где бы спрятаться, и вдруг пальцы ее нащупали каменную пластину, не слишком плотно закрывавшую одну из нор. Но оказалось, что пластина слишком тяжела для нее — не сдвинуть.

«Ищи другую нору! — велела она себе. — Быстро!»

Шаги приближались. Свет факела стал ярче.

Наконец одну из пластин Ренн все же сумела сдвинуть с места, хоть и с большим трудом, и тут же скользнула внутрь, а потом, стараясь не шуметь, задвинула пластину за собой, оставив небольшую щелку.

Сквозь щель ей была видна узкая полоска света, которая не двигалась. Значит, та женщина остановилась. Ренн затаила дыхание.

Шагов слышно не было. Пожирательница Душ стояла где-то рядом с норой.

Ренн на всякий случай отвернулась от падавшего в щель луча света, опасаясь, что колдунья почувствует ее взгляд или заметит блеск ее глаз.

Она слепо смотрела в темноту, когда вдруг из глубины норы на нее глянула пара гневных желтых глаз.

Глава 26

Сердце у Ренн бешено забилось, когда она увидела перед собой огромный острый клюв, который, казалось, способен был вспороть брюхо даже киту, длиннющие острые когти, обладатель которых запросто мог бы поднять в заоблачную высь детеныша северного оленя и перенести его на вершину какого-нибудь утеса.

Вскочив на ноги, Ренн прижалась к скале. Нора была очень низкая и узкая — вдвоем они там едва помещались. Так что пользоваться оружием здесь было бы совершенно бесполезно. Ренн представила себе, как эти мощные когти с быстротой молнии разрывают в клочья ее лицо и руки, а потом Пожиратели Душ, всмотревшись в ее изуродованные останки, завершают то, что начал орел…

— Эй, мальчик! — вновь послышался голос Пожирательницы Душ.

Орел чуть приподнял свои огромные крылья, нахохлился и не мигая уставился на Ренн.

Было слышно, как колдунья втыкает факел в одну из трещин, затем послышался писк летучей мыши. И Ренн догадалась, что это Неф, Повелительница Летучих Мышей.

— Вот ты где! — воскликнула Неф.

Ренн замерла.

— Что с тобой, мальчик? Очнись!

— Значит, ты его все-таки нашла, — послышался в отдалении другой женский голос, тихий и мелодичный, точно вода в ручье, журчащая по камням. У Ренн мурашки побежали по спине: она узнала хозяйку этого голоса.

— Что-то я никак разбудить его не могу, — сказала Неф, и Ренн удивилась. В голосе Повелительницы Летучих Мышей явственно слышались огорчение и озабоченность.

— Наверное, корня слишком много съел, — насмешливо заметила вторая женщина. — Да оставь ты его! До завтрашнего дня он нам все равно не понадобится.

Орел еще шире раскрыл крылья, заставляя Ренн отступать назад. Но куда было отступать в этой узкой норе? Она и так уже вся скорчилась, пытаясь стать как можно меньше. Вдруг под ее ладонью хрустнул комок засохшего орлиного помета.

Женщины снаружи притихли. Неужели услышали?

— Что это ты делаешь? — вновь послышался тихий, вкрадчивый голос второй колдуньи.

— Хочу его перевернуть, — ответила Неф. — Нельзя же его так на спине и оставить. Если мальчишку тошнить станет, он запросто захлебнуться может.

— Ох, Неф! И к чему все эти хлопоты? Жалкий мальчишка! Он не стоит… — Та, с тихим голосом, не договорила.

— Ты что? — спросила Неф.

— По-моему, тут кто-то есть, — тихо ответила ее собеседница. — Я это чувствую. Я чувствую чьи-то души: они здесь повсюду, кружат в воздухе над нами…

Воцарилась тишина. И снова Ренн услышала высокий, тонкий писк летучей мыши.

Вонь от птичьего помета была невыносимой: от нее слезились глаза, текло из носа, и Ренн отчаянно старалась не чихнуть, стряхивая с ресниц выступившие слезы.

— Твоя мышь, похоже, тоже их почуяла, — сказала та, с тихим голосом.

— Ну-ну, моя красавица, — заворковала Неф. — А чьи это души-то? Неужели кто-то из будущих жертв помер?

— Нет, вряд ли. Больше похоже… Нет, это явно не будущие жертвы.

— А все ж лучше было бы проверить! — заявила Неф.

И Ренн прямо-таки заледенела от ужаса.

— Посвети-ка мне, — сказала Неф и, видно, двинулась дальше по туннелю, потому что голос ее зазвучал глуше.

Вскоре послышался скрежет каменной плиты — в нескольких шагах от убежища Ренн — и раздалось свирепое шипение росомахи.

— Ну эта тварь уж точно пока жива! — рассмеялась та, с тихим голосом.

Неф что-то проворчала и задвинула плиту.

Потом заскрежетала очередная плита, и Ренн услышала писк выдры.

Пожирательницы Душ проверяли одну нору за другой, подходя все ближе к той, где скорчилась Ренн. Мысли ее лихорадочно метались, но пути к спасению не было. Если она выскочит, они тут же ее увидят. Если останется, ее поймают, точно попавшую в ловушку куницу. Нужно как-то заставить их прекратить эту проверку, потому что, если они заглянут в нору орла, она погибла.

Из соседней норы донеслось тявканье песца. Они почти добрались до Ренн.

«Думай, думай!» — велела она себе.

Оставалось только одно.

Крепко зажмурившись, она крест-накрест закрыла руками лицо и… пнула орла ногой.

Он подскочил с трескучим «клек-клек-клек», и Ренн ощутила холодок на запястьях, когда когтистые орлиные лапы скользнули совсем рядом с ее лицом.

Обе женщины тут же подошли к норе орла и остановились по ту сторону каменной плиты.

Орел сердито встряхнулся и стал оправлять взъерошенные перья.

Ренн опустилась на корточки, по-прежнему закрывая руками лицо и не в силах поверить, что осталась невредима.

— А здесь можно и не проверять, — послышался голос Повелительницы Летучих Мышей. — Хотя, похоже, наша птичка опять проголодалась.

— Ох, да оставь ты ее в покое! — нетерпеливо крикнула вторая женщина. — И мальчишку этого брось, пусть себе полежит! И все остальные пусть делают что хотят! Мне нужно отдохнуть! Да и тебе, впрочем, тоже. Так что пошли отсюда!

«Да-да, уходите!» — про себя молила их Ренн.

Но Повелительница Летучих Мышей колебалась.

— Ты права, — сказала она наконец. — Им и осталось-то всего один день пережить.

Вскоре шаги их стали удаляться, и Ренн, совершенно лишившись сил, так и осела на пол. Она испытывала громадное облегчение. Коснувшись кончиками пальцев зигзага молнии у себя на запястьях, она словно вновь увидела перед собой круглое умное лицо Танугеак и услышала ее голос: «Мне кажется, они тебе пригодятся».

Лишь спустя некоторое время Ренн осмелилась пошевелиться, да и то потому лишь, что орел стал проявлять признаки беспокойства. Растирая онемевшие ноги, она прислонилась к плите, закрывавшей вход в нору, и вдруг поняла, что за плитой кто-то есть.

— Можешь вылезать оттуда, — услышала она шепот Торака.

Он все никак не мог поверить, что это действительно она.

— Ренн, неужели это ты? — бормотал он.

— Хвала Великому Духу, ты очнулся!

С выкрашенными черной краской волосами, Ренн казалась ему странно незнакомой, но все же это была она: ее улыбка, остренькие мелкие зубки, ласковый взгляд. И это она так неловко и нежно поглаживала его, Торака, по груди…

— Ренн… — снова произнес он и чуть не упал. У него вдруг так закружилась голова, что пришлось зажмуриться.

Ему страшно хотелось немедленно рассказать ей все. И о том, как его блуждающая душа вселилась в белого медведя, и о том, как он угодил в ловушку и чуть не остался в теле этого медведя, и о том, что он слышал вой Волка — правда, слышал его только своим внутренним слухом. Но больше всего ему хотелось сказать ей, как это чудесно, что она рядом, как он счастлив, что ей удалось пробраться в пещеру и в кромешной тьме отыскать его.

Но едва он попытался что-то сказать, как горькая желчь поднялась у него к самому горлу. Он успел выговорить лишь: «Меня… сейчас вырвет» — и упал на четвереньки.

Его выворачивало наизнанку, а Ренн стояла рядом с ним на коленях и поддерживала его. И убирала волосы, падавшие ему на лицо. А потом, когда это наконец закончилось, помогла ему подняться на ноги.

Торака шатало. Когда они вышли на освещенное факелом пространство, Ренн впервые как следует разглядела его лицо и ужаснулась:

— Торак, что с тобой? У тебя же все губы черные! И на лбу кровь!

Он вздрогнул от ее прикосновения.

— Не тронь! Я… просто испачкался!

— Неправда! Что с тобой случилось? — не успокаивалась Ренн.

Но Торак отчего-то никак не мог заставить себя все рассказать ей. И сказал лишь:

— Я знаю, где они держат Волка. Пошли.

Но когда он, спотыкаясь, двинулся по туннелю, Ренн схватила его за руку.

— Погоди. Мне нужно кое-что рассказать тебе. — Она помолчала. — Эти Пожиратели Душ… им не только Волк нужен. Они и тебя тоже хотят в жертву принести!

И она рассказала о том, что подслушала в каменном лесу. У Торака подкосились ноги; его снова стало тошнить.

— Это страшное колдовство. Оно способно дать им великую силу и власть. И оно защитит их от злых духов, — закончила Ренн.

Торак бессильно прислонился к стене.

— Девять Охотников… Я слышал, как они говорили об этом, но мне и в голову не приходило… — Он вдруг нахмурился и, схватив факел, решительно сказал: — Идем. У нас мало времени.

Ренн озадаченно на него посмотрела:

— Но… разве Волк не здесь, не вместе с остальными?

— Нет. Я расскажу тебе на ходу.

Охваченный волнением, Торак чувствовал, что мысли его быстро проясняются. Он уверенно вел Ренн по туннелям, вспоминая следы тех запахов, которые почуял, находясь в теле медведя. Он то и дело останавливался, проверяя, нет ли за ними погони, и постепенно рассказал Ренн почти все: рассказал о том, что некий заморский колдун посоветовал Пожирателям Душ держать Волка отдельно от прочих жертвенных животных; о том, чему сам стал свидетелем, прячась в каменном лесу; рассказал о Двери между мирами, о страшных намерениях Пожирателей Душ и об огненном опале…

Ренн вдруг резко остановилась и спросила:

— Огненный опал? Они нашли огненный опал?

Торак так и уставился на нее:

— Тебе о нем известно?

— Ну… да, я кое-что слышала. Но не так уж много.

— Почему же ты мне никогда о нем не рассказывала?

— Но я никогда не думала… — Она колебалась. Ей очень не хотелось обижать его. — Понимаешь, в детстве ведь слышишь много всяких историй и сказок, если, конечно… растешь среди своих сородичей.

— Ладно, тогда рассказывай сейчас, что ты знаешь об этом камне.

Она придвинулась ближе, и Торак почувствовал на щеке ее дыхание.

— Огненный опал, — прошептала она, — это свет глаз Великого Зубра. Вот почему он так притягивает злых духов.

Торак посмотрел на нее: ее глаза были как две бездонные черные пропасти и в их глубине мерцали два крошечных отражения факела.

— Значит, тот, кто владеет этим опалом, может управлять злыми духами? — сказал он.

Ренн кивнула и прибавила:

— И пока опал не коснется ни земли, ни камня, злые духи так и останутся у него в рабстве и должны будут делать все, что прикажет им хозяин опала.

Торак вспомнил алое сияние в каменном лесу.

— Но он так прекрасен!

— Зло может быть и прекрасным, — с поразительным хладнокровием заметила Ренн. — И очень даже часто бывает именно прекрасным. Разве ты этого не знал?

Торак был явно потрясен. Он все еще пытался совладать с собою, когда спросил:

— Насколько же он стар? И когда…

— Этого никто не знает.

— Но теперь они его нашли! — прошептал Торак.

Ренн нервно облизнула губы.

— У кого он хранится? — спросила она.

— У Эостры, Повелительницы Филинов. Но как только они отыскали ту Дверь, Эостра исчезла.

Некоторое время оба шли молча, слушая шуршание летучих мышей, далекое журчание воды и думая о том, что же еще населяет эту тьму.

Первым заговорил Торак:

— Ну вот, мы уже почти пришли.

И снова Ренн была озадачена.

— А откуда ты узнал, куда нужно идти?

Он помолчал и уклончиво ответил:

— Узнал, и все.

Они еще некоторое время шли вверх по туннелям и вскоре оказались в маленькой сырой пещерке. Посреди нее грязно-коричневый ручеек наполнял водой небольшое углубление в скальной породе и исчезал в какой-то в бездонной гулкой пропасти. Рядом с этим крошечным озерцом стояла плошка из бересты и лежала плетеная сетка из древесной коры, в которой виднелись несколько кусков трески, уже успевшей покрыться плесенью. В углу они отыскали нечто вроде колодца, прикрытого грубой крышкой, сплетенной из прутьев и придавленной крупными камнями. У Торака бешено забилось сердце. Он знал — знал! — что Волк там, в этой яме!

Сунув факел Ренн, он откатил камни в сторону и сбросил плетеную крышку.

Волк действительно был там. Он лежал на дне какой-то жуткой вонючей дыры, едва там помещаясь, и выглядел совершенно отощавшим: кости у него на крупе так и торчали острыми углами. От его шерсти, некогда роскошной, но теперь совершенно свалявшейся, исходила вонь разложения. Волк лежал на животе, положив голову на лапы, и совсем не двигался. На мгновение Тораку даже показалось, что он мертв.

— Волк! — выдохнул он.

Крупная серебристая голова вздрогнула, но выражение янтарных глаз осталось совершенно равнодушным.

— Морда, — прошептала Ренн, — посмотри на его морду!

Морда Волка была обмотана куском сыромятной кожи и туго, с невероятной жестокостью стянута.

Бешеный гнев проснулся в душе Торака.

— Сейчас я этим займусь, — сказал он сквозь зубы. — Дай мне свой нож.

Спрыгнув в яму, он разрезал кожаные ремни.

«Братец, — сказал он по-волчьи дрожащим, ворчливым тоном, чуть посвистывая носом, — это же я!»

Но волчий хвост даже не шевельнулся.

— Торак, осторожней! — сказала Ренн. Ей было не по себе.

«Брат мой». Торак настойчиво посмотрел Волку в глаза.

— Торак! — крикнула Ренн. — Вылезай оттуда!

Губы Волка раздвинулись в жуткой улыбке, и он, пошатываясь, поднялся на ноги. За мгновение до того, как он прыгнул, Торак ухватился за край колодца и, подтянувшись, вылез наверх. Ренн, ухватив его за парку, быстро оттащила его подальше от края ямы. Они как раз вовремя успели положить на место плетеную крышку и придавить ее камнями, потому что Волк, подпрыгнув, с силой ударился в нее.

Ренн в ужасе зажала рот руками.

Торак с отчаянием посмотрел на нее.

— Он меня не узнает! — только и сумел он сказать.

Глава 27

Собрав последние силы, Волк прыгнул на этого странного полувзрослого бесхвостого, но тут Логово вновь захлопнуло свою пасть, и он, больно ударившись, упал на камни.

Теперь боль в хвосте не давала ему ни спать, ни просто лежать. Он кружил по дну ямы до тех пор, пока задние лапы не стали дрожать от изнеможения. Пришлось все же лечь, но шкура отчего-то казалась ему слишком жаркой и тесной; в ушах стоял гул, а голова была полна черного тумана.

Сверху доносились повизгивания и подвывания этих странных бесхвостых. Волк растерянно насторожил уши. Он явно знал эти голоса. А может, ему только показалось? Нет, голоса бесхвостых явно звучали знакомо, а вот запах у них был совсем незнакомый. Самка пахла той собакой-рыболовом, которую бесхвостые называют выдрой, и почему-то орлом, а полувзрослый самец — голос которого был так похож на голос Большого Брата — прямо-таки вонял теми противными бесхвостыми. А еще от него несло белым медведем. Так это все-таки Большой Бесхвостый Брат или нет? Волк никак не мог понять. И никак не мог собраться с мыслями и разгадать эту загадку.

Но ведь совсем недавно он действительно чуял запах Большого Брата — в этом он был уверен. Он уловил его запах на верхней шкуре той самки со змеиным языком; и хотя она немедленно стянула ему морду куском ненавистной оленьей шкуры, он все же успел провыть призыв Бесхвостому Брату, а потом еще и про себя, мысленно, позвал его на помощь. И успел все же услышать, правда мимолетно — за такое короткое мгновение не успеешь и зубами щелкнуть, — ответ Большого Брата, его неумелый, но такой прекрасный волчий вой. И эти звуки были для Волка словно нежнейшее дыхание лесного ветерка, играющего в его пушистой шкуре.

А потом проклятый черный туман вновь заполнил голову, и прекрасный вой Брата превратился вдруг в тупой рев белого медведя. «Я зол! — ревел медведь. — Зол! Зол!» Как и все медведи, этот тоже был не мастером разговаривать, так что просто повторял без конца одно и то же.

Над головой у Волка послышалось царапанье. В глаза больно ударил свет. Затем у него перед носом закачался знакомый кусок березовой коры. Потом кусок бересты опустился и замер на камнях. Волк тут же слизнул влагу, которая там была.

А странные бесхвостые все смотрели на него сверху. Он чуял, как они смущены и боятся. И тот полувзрослый самец все наклонялся вниз, так что при желании Волк мог вполне на него и броситься, и все повторял ворчливо-жалобным тоном: «Это же я, брат! Я!»

Этот голос… такой знакомый… звучал так успокоительно, так приятно! Истерзанному болью и страданиями Волку казалось, будто к израненным подушечкам его лап прикладывают прохладную целебную глину…

Но может, он, Волк, уже оказался в другой Жизни? В той, куда порой попадал во сне? Может быть, очнувшись, он опять окажется один в этом вонючем Логове?

А может, это просто очередной обман, затеянный теми противными бесхвостыми?

Но молодой бесхвостый самец склонялся все ниже и ниже к нему. И Волк видел короткую шерсть у него на голове — она была гораздо короче, чем у Большого Бесхвостого Брата, — но видел он и обожаемое плоское лицо, и ясные волчьи глаза…

Душа его была смущена. Он понюхал протянутую к нему, лишенную шерсти переднюю лапу бесхвостого. Лапа действительно немного пахла Большим Братом — но Волк все же не был уверен. Может, ему надо ее лизнуть? Или укусить?

На всякий случай Волк предупреждающе зарычал, и Торак отдернул руку.

— Он тебя не узнает, — обреченно сказала Ренн.

Торак стиснул кулаки:

— Ничего, узнает! — Он не мог отвести глаз от этой мерзкой грязной норы. Пожиратели Душ еще заплатят за это! И даже если на это уйдет вся его жизнь, он не оставит их в покое. Он станет охотиться на них; он загонит их, как дичь, и заставит заплатить за то, что они сделали с его Волком!

— Сколько у нас еще есть времени? — спросила Ренн, возвращая его к реальной действительности. — И где сейчас Пожиратели Душ?

Торак покачал головой:

— Мы сейчас довольно далеко от каменного леса — оттуда нас не услышать; сейчас, судя по тому, что говорила Сешру, они отдыхают. Вряд ли они придут сюда до… ну, скажем, до завтра, когда, вновь собравшись с силами, все-таки откроют ту Дверь. Но это только моя догадка.

Ренн мрачно кивнула и сказала:

— Одно мне, по крайней мере, совершенно ясно. Далеко нам с больным Волком не уйти. Ему нужна еда и лечение. И поскорее.

Развязав свой мешочек с припасами, она достала кусок тюленьего жира и бросила в яму. Волк проглотил его не жуя.

— Хорошо, что ты догадалась принести поесть, — сказал Торак.

— Сейчас, погоди. У меня есть для него и кое-что еще, — быстро пробормотала Ренн и, вытащив из ямы берестяную плошку, высыпала в нее горсть каких-то маленьких темных шариков из своего мешочка. Потом снова опустила плошку в яму, и черный нос Волка задергался. Он с трудом поднялся и старательно обнюхал темные шарики.

— Это сушеная брусника, — пояснила Ренн.

И Торак впервые за много дней широко улыбнулся. Потом снова посмотрел на Волка, и улыбка его погасла.

— Он ведь поправится? Да?

Он видел, как Ренн старается ободряюще улыбнуться ему в ответ.

— Но… Ренн, — запинаясь, пробормотал он, — не может же все это быть настолько плохо!

Она взяла плюющийся смолой факел и посветила в нору.

— Ты только посмотри на его хвост!

Волк свирепо прорычал: «Держись подальше!»

Торак присмотрелся и похолодел. Конец лохматого серебристого волчьего хвоста весь слипся от высохшей крови; но не вид крови наполнил ужасом его душу, а покрытая слизью зеленовато-черная плоть, которая пятнами просвечивала сквозь шерсть. И от нее явственно несло гнилью.

— Да, это она — черная гниль! — горестно покивала Ренн. — Она постепенно отравляет все тело, как если бы тебя изнутри ели… какие-нибудь вредные червяки.

— Но может, когда мы вытащим Волка наружу, на снег, ему станет лучше?

— Нет, Торак, нет. Эту болезнь нужно остановить прямо сейчас, иначе будет поздно!

Он понимал, что она имеет в виду, но боялся произнести это вслух.

— Но ведь должно же быть какое-то средство! Ну что еще можно для него сделать? В конце концов, ты ведь и колдовать немного умеешь, да?

— Если бы такое средство было, неужели ты думаешь, что я бы немедленно им не воспользовалась? Торак, эта штука его убивает! Да ты и сам прекрасно это понимаешь! — Ренн посмотрела ему прямо в глаза. — Есть только один выход: нам придется отрубить ему кончик хвоста.

— Ты же знаешь, что я права, — помолчав, сказала Ренн, но поняла, что Торак ее не слушает.

Она с ужасом оглянулась через плечо, но, к счастью, нигде не заметила никаких признаков Пожирателей Душ и снова повернулась к Тораку.

— Ты мне доверяешь? — спросила она.

— Что? — Казалось, он только что очнулся.

— Ты мне доверяешь?

— Ну конечно доверяю!

— В таком случае ты должен понимать, что я права! А теперь скажи это все ему. Скажи Волку, ЧТО нам придется сделать, потому что иначе он умрет.

Некоторое время Торак колебался; потом медленно подполз к краю ямы, свесился вниз и тихо заговорил по-волчьи.

Волк поднял голову и предупреждающе зарычал. К ужасу Ренн, Торак не обращал на это никакого внимания и продолжал висеть на краю ямы, не сводя с Волка уверенного и нежного взгляда.

Шерсть у Волка на загривке встала дыбом, уши были плотно прижаты к голове.

Внезапно он прыгнул, щелкнув в воздухе зубами на расстоянии ладони от лица Торака. Лязг волчьих зубов эхом разнесся по всей пещере.

Но Торак опустил голову еще ниже и понюхал черные губы Волка.

Волк, продолжая рычать, смотрел на Торака грозно потемневшими глазами.

И Торак, отпрянув от него, встал на ноги и уныло сказал Ренн:

— Нет, он меня не понимает!

— Но почему?

— Я… я не умею, не знаю, как все это сказать по-волчьи! Как объяснить ему, что только это может ему помочь. Ведь в языке волков нет будущего времени.

— Как жаль! — вздохнула Ренн.

И медленно вытащила из-за пояса топорик, тот самый топорик, который, как она была уверена — а подобные предчувствия и прежде порой посещали ее, — непременно понадобится ей в пещере.

— Возьми.

Торак не ответил. Он молча смотрел на топор.

— Мы… отрубим только самый кончик, — сказала Ренн. — Не длиннее твоего большого пальца. — Она нервно сглотнула. — Торак, ты должен это сделать! Он ведь твой брат!

Торак взял топор. Взвесил его в руке.

Волк поднял голову, потом, тяжело дыша, неловко завалился на бок.

Торак быстро связал ему лапы и поднял топор.

Ренн показалось, что она сейчас потеряет сознание: ведь именно об этом видении и говорила та старуха из племени Песца! О том, что мальчик из племени Волка поднимет топор на своего брата!

Торак медленно опустил топор и прошептал:

— Я не могу. — Он посмотрел на Ренн, глаза его подозрительно блестели. — НЕ МОГУ!

Ренн чуть поколебалась и заставила себя спуститься в яму. Там ей как раз хватило места. Она встала рядом с Тораком и взяла у него топор.

Волк чуть приоткрыл глаза, глянул на нее и оскалился, показывая свои страшенные клыки.

— Нам бы надо связать ему морду! — невольно выдохнула Ренн.

— Нет, — сказал Торак.

— Но ведь он укусит!

— НЕТ! — яростно воскликнул он. — Если я сейчас свяжу ему морду, он подумает, что я ничуть не лучше этих Пожирателей Душ! Если же я этого не сделаю… если я поверю ему, если поверю в то, что он не станет причинять мне боль… Тогда, может быть, и он поверит мне настолько, что позволит помочь ему…

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. И по лицу Торака Ренн видела, что он убежден в своей правоте и свое окончательное решение уже принял.

— Я не позволю ему укусить тебя, — сказал он, отгораживая ее собой от оскаленной пасти Волка, и опустился на колени. Волк чуть приподнял голову, обнюхал его пальцы и снова лег.

Левой рукой Торак погладил пушистую шерсть у Волка за ушами, почти неслышно посвистывая носом и ворчливо подвывая. Правой рукой он нежно погладил Волка по боку, потом по ляжке, но, когда рука его приблизилась к основанию хвоста, морда Волка мгновенно собралась морщинами в свирепом оскале.

Однако рука Торака продолжала ползти — медленно, осторожно — вдоль волчьего хвоста.

И тут Волк зарычал так, что содрогнулось все его тело.

Торак на мгновение замер.

Затем пальцы его продвинулись еще немного и вскоре оказались почти на границе гниющей плоти на конце хвоста. Он крепко стиснул хвост и прижал его к полу.

С невероятной быстротой Волк извернулся и схватил Торака зубами за запястье, крепко его стиснув и немного оцарапав кожу, но не разорвав ее; казалось, Волк решил помедлить, прежде чем раздробить Тораку кости.

Ренн затаила дыхание. Однажды она видела, с какой легкостью разгрыз Волк бедренную кость лося. А уж оторвать Тораку кисть для него было все равно что переломить жалкий прутик.

Янтарные глаза Волка неотрывно смотрели на Торака: он ждал, что тот будет делать дальше.

Лицо Торака блестело от пота, когда он встретился с Волком взглядом. Потом он сказал Ренн:

— Приготовься.

Она крепче сжала рукоять топора заледеневшими пальцами.

А Торак, глядя Волку прямо в глаза, скомандовал:

— Давай!

Глава 28

Хвост у Волка все еще болел, но это была чистая болезнь, а та нечистота исчезла без следа.

И черный туман тоже исчез, а с ним и последние сомнения. И полувзрослый самец действительно оказался его Большим Бесхвостым Братом.

А все тот проклятый черный туман! Это он заставлял Волка злобно смотреть на Большого Брата и скалить зубы; это из-за него Волк даже слегка укусил его за переднюю лапу. «Если сделаешь мне больно, — сказал ему тогда Волк одними глазами, — я тебя укушу». Но Большой Брат ответил ему таким спокойным и честным взглядом, что Волк сразу припомнил, как однажды, еще волчонком, подавился утиной костью, а Большой Брат схватил его и с силой надавил на живот. Было очень больно, и он, Волк, ужасно разозлился, извернулся и хотел укусить своего мучителя, но Большой Брат не испугался и снова надавил ему на живот, и тут утиная кость сама выскочила наружу. И Волк понял: Большой Бесхвостый старался ему помочь, а не сделать больно.

Вот и теперь, понимая, что ему хотят помочь, Волк позволил своей бесхвостой сестре отрубить ему большим каменным когтем кончик хвоста, где коренилась та нечистота. Вот почему он так по-настоящему и не укусил Большого Брата за переднюю лапу. Потому что эти бесхвостые ему помогали.

Но теперь самое страшное было позади, и Большая Сестра, задыхаясь, бессильно прислонилась к стене Логова, а Большой Бесхвостый сел, уронил голову на передние лапы и весь затрясся.

Волк подошел и понюхал кусок своего хвоста, лежавший на камнях. Этот кусок хвоста тоже когда-то был им, Волком, но теперь превратился просто в кусок испорченного мяса, которое и есть-то не стоит. Затем он подошел к Большому Брату и стал тыкаться носом ему под подбородок — так он просил прощения за свое злобное рычание и гневные взгляды. И Большой Брат вдруг издал какой-то странный звук, словно захлебнулся, обхватил Волка передними лапами и зарылся носом в шерсть у него на загривке.

А потом все сразу стало почти хорошо. Большая Сестра дала Волку еще ягод брусники и несколько потрясающе вкусных кусков жира той странной то ли рыбы, то ли собаки, потому что тявкают эти звери в точности как собаки. И Волк уже начинал чувствовать, как стремительно к нему возвращаются силы. А Большой Брат все сидел с ним рядом и почесывал его за ухом. Большая Сестра тем временем возилась с хвостом Волка, а потом окунула конец его хвоста, укушенный каменным когтем, в какую-то жидкую грязь, которая приятно пахла медом и мокрыми папоротниками, и Волк позволил ей это сделать, понимая, что она хочет, чтоб ему стало лучше.

И Волк спокойно положил морду на лапы и закрыл глаза, наслаждаясь лаской Большого Брата и благотворным воздействием той чудесной прохладной грязи, которой обмазала ему хвост Сестра: эта замечательная грязь быстро прогоняла из тела Волка остатки той противной нечистоты.

Волк действительно поправлялся прямо-таки на глазах — это и удивляло Ренн, и заставляло ее гордиться собственными целительскими умениями.

Уже и шерсть Волка стала вроде бы более гладкой и блестящей, и нос перестал быть тусклым и горячим. А рана на кончике хвоста, ставшего теперь короче примерно на длину большого пальца, пахла чистотой и свежестью. Как ни странно, Волк даже позволил Ренн смазать эту рану целебной мазью из сока ольхи и цветов таволги, смешанных с жеваным тюленьим жиром. А потом она перевязала ему хвост, прикрыв рану кусочком плетеной коры, и он даже почти не пытался содрать эту повязку и съесть ее.

Зато Торак даже смотреть на все это не мог; он даже на рану Волка ни разу не взглянул, — казалось, ему было даже больнее, чем самому Волку.

— Ты не расстраивайся. Ему действительно гораздо лучше. — Ренн все старалась его приободрить. — Волки вообще, по-моему, выздоравливают гораздо быстрее, чем люди. Помнишь, как прошлой осенью, в месяц Ревущих Оленей, он отправился за черникой и порвал себе ухо? А через три дня на этом ухе даже следа не осталось!

— Да, верно, я и позабыл совсем. — Торак заставил себя улыбнуться. — Похоже, ему здорово твоя мазь помогает.

— Ты знаешь, он прямо-таки с каждой минутой сильнее становится, — сказала Ренн, завязывая свой мешочек с целебными травами. — И по-моему, нам бы надо уже…

Над головой у них прошуршала крыльями летучая мышь — они тут же умолкли и прислушались.

Но больше ничего не произошло.

Три раза за тот день — за тот странный день, проведенный под землей, который больше напоминал ночь, — Торак ходил в каменный лес и крал там очередной факел, а заодно проверял, не очнулись ли от своего транса Пожиратели Душ. Пока они спали, но вряд ли можно было ожидать, что их сон продлится еще одни сутки.

— Нам бы надо вытащить Волка из этой ямы, — сказала Ренн. — Можно попробовать сделать петлю из поясов и с ее помощью попытаться его поднять. Если, конечно, он нам это позволит…

— Он нам теперь все позволит. Так ты говорила, что Тиацци закрыл выход из пещеры?

— Да. Но теперь нам, может быть, удастся сдвинуть эту плиту?

— Придется постараться. Это ведь единственный путь наружу.

— Нет, не единственный. — Ренн помолчала, а потом все-таки рассказала Тораку о норе каменной куницы.

Ее даже немного удивило то, что Торак не стал выспрашивать у нее никаких подробностей, не стал упрекать ее, почему она раньше не рассказала ему об этой норе. Он вообще не выказал никакой заинтересованности, скорее уж он выглядел расстроенным. Интересно, думала Ренн, тревожится ли он насчет того, что давно уже беспокоило?

Она видела: он явно что-то обдумывает, все глубже зарываясь носом в шерсть у Волка на загривке. Волк, скосив глаза и поставив одно ухо торчком, посмотрел на Торака, и между ними начался один из тех безмолвных разговоров, во время которых Ренн всегда невольно чувствовала себя лишней. Но теперь это ее ничуть не обижало — напротив, она была очень рада, что Торак вновь обрел своего дорогого четвероногого брата.

— Кровь девяти Охотников… — вдруг медленно пробормотал Торак. — Это им нужно, чтобы защитить себя от злых духов, верно? То есть когда они эту Дверь откроют…

Ренн кивнула.

— Я тоже об этом думала. Даже Пожирателям Душ будет невероятно трудно удержать Дверь открытой более нескольких мгновений. Но и этого, я думаю, будет вполне достаточно.

Оба представили себе одно и то же: орды злых духов, устремляющихся, подобно неумолимой черной лавине, во льды, затем на заснеженные просторы окрестных земель и прямо к Лесу…

— А этот огненный опал, — снова заговорил Торак, — должен дать им возможность управлять духами, когда те вырвутся наружу?

— Да.

Торак ласково погладил Волка по шерстистому боку, и тот благодарно, хотя и очень осторожно вильнул хвостом.

— Как же этот опал уничтожить? — сказал Торак. — Может, разбить его молотком? Или бросить в Море?

Ренн стиснула пальцами мешочек с лекарствами.

— Нет, уничтожить его далеко не просто. Его можно лишить силы, лишь закопав глубоко в землю или похоронив под камнем. Но этого мало… — Она помолчала, явно колеблясь. — Для этого нужна еще чья-то жизнь. Жизнь того, кто будет похоронен с ним вместе. Иначе силу огненного опала подавить невозможно.

Торак, нахмурившись, опустил подбородок на поджатые к груди колени и сказал, несказанно удивив своим признанием Ренн:

— Когда я наносил своему отцу Метки Смерти, я не слишком хорошо с этим справился. Особенно с той меткой, что наносится вот здесь, на груди. Она предназначена для племенной души. У отца в этом месте был шрам: там он с помощью ножа уничтожил одну татуировку… знак Пожирателей Душ.

Ренн молчала; в горле у нее застрял колючий комок.

— А потом я не смог вернуться и все сделать как полагается, — продолжал Торак. — Не смог даже собрать его кости и отнести их на кладбище племени Волка — хотя, если честно, я понятия не имел, где оно находится. С тех пор, с того самого дня, как отец умер, я только и делал, что сражался с Пожирателями Душ. — Он помолчал. — Я тогда ушел и оставил его только потому, что он сам приказал мне уходить. Он знал: мне на роду написано воевать с Пожирателями Душ, и вряд ли я смог бы теперь пойти против того, что предначертано мне судьбой.

Ренн не ответила. Это было именно то, чего она так боялась.

Ей отчаянно хотелось поскорее отыскать выход из этих ужасных пещер, снова сесть в лодочку из тюленьих шкур и вернуться к людям Песца. А потом Инуктилук проводил бы их на своей собачьей упряжке до самого Леса, и они снова были бы вместе с Фин-Кединном, и тогда все плохое осталось бы позади. Но она понимала, что ее мечтам сбыться не суждено.

Торак поднял голову, и Ренн удивилась, насколько спокоен был взгляд его серых глаз.

— Речь больше не идет о спасении Волка, — сказал он. — Я не могу просто так убежать и позволить им открыть ту Дверь.

— Я знаю, — прошептала Ренн.

— Знаешь? — Он смотрел ей прямо в глаза, и взгляд его показался ей на редкость открытым и уязвимым. — Я ведь не смогу сделать это один. Но и просить тебя о помощи не могу. Ты и так уже много сделала для меня, для нас…

Она вдруг разозлилась:

— Я знаю, что мы должны остановить их! Знаю не хуже тебя! Но сперва мы убедимся, что Волк на свободе, а потом, — у нее даже дыхание перехватило, — потом мы вместе должны будем сделать все, чтобы они не смогли открыть эту Дверь.

Глава 29

Вытащить Волка из ямы оказалось непростой задачей. Но им все же это удалось, и они двинулись туда, где Пожиратели Душ держали остальных жертвенных животных. К своему огромному облегчению, никого из колдунов они там не обнаружили, однако те явно туда приходили: нора, в которой сидела рысь, была пуста.

Торак как раз обдумывал это событие, когда Волк тихо и настойчиво сказал: «Уфф!»

— Прячься! — шепнул Торак, но Ренн и сама уже достаточно хорошо понимала язык Волка, чтобы послушаться его предостережения. Она быстро заползла в рысью нору, и Торак задвинул вход в нее каменной плитой. Еще мгновение — и мимо его лица прошуршала крыльями летучая мышь, любимица Неф.

— Это ты, мальчик? — услышал он в дальнем конце туннеля голос самой Неф. — Ты где?

Торак быстро оглянулся на Волка: его янтарные глаза так и сверкали в свете факелов, и если Неф его заметит…

Но пока Повелительница Летучих Мышей, прихрамывая и переваливаясь, приближалась к Тораку, Волк развернулся и попросту растаял в темноте. Торак с облегчением выдохнул: как он мог сомневаться в умениях своего четвероногого брата! Ведь если Волк сам не захочет, чтоб его увидели, его никто и не увидит.

— Я здесь, — сказал он, стараясь изо всех сил, чтобы голос его звучал спокойно.

— А где же ты все это время был? — сердито закричала Неф.

Торак потер виски, старательно делая вид, что ничего не помнит.

— Я спал. Этот корень… у меня голова и теперь еще болит.

— Ну естественно! Она и должна болеть! Теперь ты понял, что нужно быть очень сильным, чтобы стать Пожирателем Душ?

К ужасу Торака, Неф остановилась прямо перед той норой, где спряталась Ренн, и оперлась рукой о скалу.

Торак сделал несколько шагов вперед, надеясь, что она последует за ним.

Но она никуда не пошла. Воткнув факел в трещину в стене, она присела на корточки, расставив толстые ляжки, и повторила, словно обращаясь к самой себе:

— Нужно быть очень сильным! Да-да, ты должен стать очень сильным!

— Значит, теперь рысь! — вырвалось у Торака. — Ты ведь ее убила, да? Вы уже начали великое жертвоприношение?

Неф по-прежнему держала руки перед собой и невольно стиснула кулаки.

— Ее было необходимо убить! Немногие должны страдать ради благополучия многих!

Торак облизнул губы. Он должен был как-то избавиться от Повелительницы Летучих Мышей, прежде чем она обнаружит Ренн. И все же…

— Тебе вовсе не обязательно это делать! — сказал он.

Неф резко вскинула голову.

— Не обязательно совершать это жертвоприношение, — пояснил Торак. — И открывать ту Дверь тоже не обязательно.

— Что? — зарычала Неф.

— Там же злые духи! Они проникнут в наш мир!

— В том-то все и дело! Ведь духи не отличают правильное от неправильного! Значит, их можно склонить на свою сторону, подчинить своей воле! Неужели ты этого не понимаешь? Только так можно проложить путь Великому Духу! Только так мы сумеем установить в нашем мире действительно справедливый порядок!

— Нарушив главный закон племен?

Некоторое время Неф молча смотрела на него. Потом вдруг вскочила на ноги, схватила факел и поднесла его к самому лицу Торака — так близко, что ему было отчетливо слышно, как шипит сосновая смола.

— Ты же был трусом, — несколько удивленно сказала она. — Ты же ползал у меня в ногах, хныкал… И куда все это делось теперь? Теперь ты больше уже не трус! Так почему же ты скрывал свое истинное лицо?

Торак молчал.

Неф опустила факел и махнула рукой:

— А впрочем, какое это теперь имеет значение!

Казалось, клочок тьмы пересек световую полосу и опустился к ней на плечо. Глядя, как Неф оглаживает мягкую шерстку летучей мышки, Торак никак не мог понять, как в ее душе уживаются подобная нежность и способность совершить тяжкое убийство.

— Дверь вот-вот будет открыта, — продолжала между тем Неф, — и тебе предстоит кое-что сделать. Ты должен немедленно доставить всех жертвенных животных в каменный лес!

Глаза Торака расширились от ужаса.

— Ты хочешь сказать…

— Да! Мы собираемся их всех убить! Принести их в жертву!

Он судорожно сглотнул.

— А куда же… Ты разве не пойдешь со мной?

— Я? — каркнула Неф. — Нет! Я займусь волком.

— О чем только ты думал! — возмущенно прошипела Ренн, вылезая из своего убежища и глядя вслед ушедшей Повелительнице Летучих Мышей. — Спорить с Пожирательницей Душ, когда я сижу совсем рядом, в этой вонючей норе, и она меня вот-вот обнаружит!

— Я надеялся, что мне все-таки удастся заставить ее переменить решение, — сказал Торак.

— Торак, это же Пожирательница Душ!!!

Ренн была совершенно права, но Торак признавать этого не хотел.

— Ладно, идем, — резко бросил он. — Когда Неф обнаружит, что Волк исчез, то непременно поднимет тревогу. Надо поскорее освободить остальных жертвенных животных и самим как-то выбираться отсюда!

Напряженно вслушиваясь, не приближаются ли чьи-то шаги, они принялись за работу, торопливо пробираясь вдоль стен пещеры, отодвигая в сторону каменные заслонки и выпуская пленников на волю. Лиса и выдра исчезли мгновенно, как только щель оказалась достаточно широка, чтобы они смогли в нее протиснуться. Орел одарил их гневным взором горящих очей, расправил грязные растрепанные крылья и скакнул куда-то в темноту. Росомаха, злобно плюясь, уже собралась кинуться на них, но тут из темноты появился Волк и одним взглядом заставил ее убраться восвояси.

— Фу! — задыхаясь, воскликнула Ренн. — Ничего себе благодарность!

— Как ты думаешь, они найдут путь наружу? — спросил Торак.

Она кивнула:

— Там есть небольшая щель. Каменная плита не очень плотно прилегает к скале. Эти звери вполне там пролезут.

— А Волк?

— Пожалуй, и он тоже. А вот мы — нет. И вряд ли нам стоит рассчитывать на то, что мы сумеем сдвинуть эту плиту с места.

— То есть… нам все-таки придется воспользоваться норой куницы?

Вся кровь, казалось, отхлынула у Ренн от лица, и она тихо ответила:

— Если повезет. Если мы сумеем до нее добраться.

Некоторое время оба молчали, понимая, что у них нет иной возможности остановить Пожирателей Душ, кроме как добраться до каменного леса и… что-нибудь сделать. Но что?

В тишине было хорошо слышно, как Волк, цокая когтями, дошел до конца туннеля и внезапно замер — похоже, возле той ямы, где сидел белый медведь.

Жуткое предчувствие шевельнулось у Торака в душе, он подошел к Волку и тоже заглянул в яму. То, что он увидел, вызвало у него такую слабость, что даже колени подогнулись.

— Так или иначе, у нас куда больше возможностей спастись, чем у этих двоих, — прошептал он.

— Что ты хочешь этим сказать? — чуя недоброе, спросила Ренн.

И Торак молча подвинулся, чтобы и она могла заглянуть в яму.

Пожиратели Душ убили белого медведя, содрали с него шкуру и оставили его истекающую кровью, еще теплую, исходящую паром тушу в яме. То же самое они сделали и с рысью, а ее освежеванную тушу бросили сверху на тушу медведя.

Ренн бессильно сползла по стене туннеля.

— Как они могли?! Они же просто бросили их гнить здесь!

«Вот оно, зло, — думал Торак. — Вот как оно выглядит в действительности».

После столь ужасной смерти белый медведь казался поразительно маленьким. Сердце Торака сжалось от жалости.

— Пусть души твои сумеют отыскать свой путь в родные льды! — прошептал он. — Пусть обретут они вечный покой!

— Торак… — Ему чудилось, что голос Ренн доносится откуда-то издалека. — Торак, очнись! Нам пора. Нам надо идти, Торак! Мы должны помешать им открыть эту Дверь!

А в каменном лесу уже началось магическое действо.

Торак, не выходя из темного туннеля, присел на корточки, наблюдая за Пожирателями Душ; душа его пребывала в смятении. Волк пристроился с ним рядом, его била крупная дрожь. Ренн осталась стоять, застыв на месте.

Каменные деревья были освещены алым сиянием. Ядовитый черный дымок змеей поднимался над алтарем, где Пожиратели Душ приносили в жертву собственные волосы. Повелитель Дубов и Повелительница Змей сделали несколько кругов, осматривая самые темные уголки пещеры и тыча во тьму своими трезубцами, чтобы отогнать души убитых ими Охотников, чьей мести они опасались. Колдунов было почти невозможно узнать в этих жутких масках с мертвыми глазами: рты у них были ярко раскрашены и на губах выступила черная пена, поблескивавшая в свете факелов. Они были обнажены до пояса и одеты лишь в набедренные повязки из тонких блестящих шкур, казавшихся скользкими.

Голову Повелительницы Змей украшала голова рыси с оскаленной пастью, а сама шкура зверя как бы стекала у нее по спине. В руке Сешру сжимала кремень, отнятый у Ходеца, и непрестанно им размахивала.

Повелитель Дубов «превратился» в белого медведя. Надев на голову медвежью башку и вставив руки в передние лапы убитого зверя, он бродил среди молодых каменных деревьев, со свистом разрезая воздух страшными когтями.

И только Повелительница Филинов ничуть не изменилась. Прочно устроившись на каменном выступе, она смотрела на ту стену, где красными отпечатками ладоней была отмечена ДВЕРЬ В ИНОЙ МИР. Ее костлявые бледные руки, похожие на руки трупа, сжимали булаву с вделанным в нее огненным опалом.

Невероятным усилием воли Торак стряхнул с себя магические чары, которые уже начинали свое пагубное воздействие. Еще не зная толком, как им поступить, он понимал, что действовать нужно быстро. В любой момент Неф могла поднять тревогу.

— Факелы! — выдохнул он прямо в ухо Ренн. — Я вижу не более трех. Если нам удастся погасить факелы, тогда, может быть…

Но Ренн не ответила и даже не пошевелилась. Она, похоже, глаз не могла отвести от Пожирателей Душ.

— РЕНН! — Торак тряхнул ее за плечо. — Факелы! Нам надо что-то сделать, и побыстрее!

Ренн с трудом перевела взгляд на него и прошептала:

— На вот, возьми мой нож. А себе я оставлю топор.

Он кивнул.

— А та кунья нора далеко отсюда?

— Вон за тем деревцем с зеленоватым стволом. Там такая большая щель… Ты ее сразу увидишь. И нужно еще немного вверх вскарабкаться…

— Хорошо. Надо непременно успеть до нее добраться.

Он вдруг опустился на колени и прижался лицом к морде Волка. Волк слабо вильнул хвостом и лизнул его в ухо. Вскоре Торак выпрямился и тихо сказал:

— Он найдет другой путь наружу. У него возможностей больше, чем у нас.

— А как нам быть до того? — спросила Ренн. — Как нам остановить их?

Торак посмотрел на Пожирателей Душ, с шипением кружившихся в каком-то магическом танце.

— Я попробую отвлечь их разговорами, а ты пока постарайся потушить факелы.

— Что ты попробуешь сделать? — ужаснулась Ренн.

Но остановить его она не успела, и Торак вышел из темноты в круг света.

С поразительной быстротой «рысь» и «белый медведь» обернулись и уставились на него мертвыми, сделанными из кишок глазами, смотревшими с их жутких масок.

— Вот и девятый Охотник пришел, — сказал Повелитель Дубов таким густым басом, словно и впрямь превратился в белого медведя.

— Пришел, да с пустыми руками! — сердито прошипела Повелительница Змей. — А ведь он должен был притащить сюда орла, росомаху, выдру и лису.

Нечеловеческие когти Повелительницы Филинов крепче сжали рукоять булавы, и она спросила:

— Почему же эта тварь явилась с пустыми руками?

Торак открыл было рот, чтобы хоть что-то сказать в свое оправдание, но язык отказывался ему повиноваться. В чем же дело? Почему Ренн не двигается с места? Почему факелы до сих пор горят?

Мысли Торака отчаянно метались. Он пытался отыскать какой-то иной способ захватить огненный опал и помешать колдунам открыть Дверь, — увы, достижение этой цели казалось ему сейчас невозможным.

И тут по темным туннелям разнеслось эхо громкого крика. В пещеру, прихрамывая, подскакивая и задыхаясь, вбежала Неф и завопила:

— Волк исчез! Это все мальчишка! Я уверена, что это он выпустил волка! Это он их всех выпустил!

Три головы в масках угрожающе повернулись к Тораку.

— Значит, ты их выпустил? — с леденящей душу сладостью в голосе спросила Повелительница Змей.

Торак попятился и хотел было снова нырнуть в темный туннель.

Но путь ему преградила Повелительница Летучих Мышей.

А Повелитель Дубов стер черную пену с ярко раскрашенных губ и сказал:

— «Волк жив» — таково было послание нашего заморского брата колдуна. Помните, мы еще спрашивали друг друга, что бы это могло значить?

— А потом появился этот мальчишка, — прошипела Повелительница Змей. — И у него была татуировка племени Песца, но выглядел он совсем не так, как люди Песца. И я постоянно чувствовала, что вокруг меня кружат чьи-то души, и все спрашивала себя: откуда же они взялись?

Торак крепче стиснул рукоять ножа. А факелы все горели, и Пожиратели Душ по-прежнему обступали его со всех сторон.

— Говори, кто ты такой! — велел ему Повелитель Дубов.

— Или что ты такое! — прошипела Повелительница Змей.

Глава 30

Большой Брат был окружен со всех сторон. Он храбро повернулся лицом к своим врагам и сжал в передней лапе большой острый коготь. Но Волк понимал: против троих взрослых бесхвостых Брату ни за что не выстоять.

И Волк, опустив голову, решительно пополз вперед. Разумеется, противные бесхвостые его не слышали. Они даже не подозревали, что он рядом.

Подняв одно ухо торчком, Волк услышал крадущиеся шаги Большой Сестры. Она была в нескольких прыжках от него. Затем послышалось яростное шипение, и эта часть Логова погрузилась во тьму. Хорошо. Она очень ему помогла. Он, Волк, был способен все видеть даже в кромешной темноте, а вот противные бесхвостые — вряд ли.

Большой Брат сказал что-то презрительное на языке бесхвостых, и тот, со светлой шерстью на голове, от которого теперь прямо-таки несло медвежьим духом, рассмеялся, но смех его был очень страшен. И тут еще одна часть Логова погрузилась во тьму. И еще одна.

Вонючая Шкура и самец со светлой шерстью вдруг бросились на Большого Брата, и тот, как всегда, не успел достаточно быстро увернуться. Впрочем, это уже не имело значения: Волк все равно действовал в несколько раз быстрее любого из них. С рычанием он прыгнул на бесхвостого самца, сбил его с ног и вцепился зубами в его переднюю лапу. Тот взревел от боли. Захрустели кости, и Волк отскочил, судорожно глотая окровавленную плоть.

Во время прыжка когти его поскользнулись на влажных камнях, и он чуть не упал, потому что недавно укороченный хвост уже не мог служить ему столь же надежным балансиром, как прежде. Быстро восстановив равновесие, он покрепче уперся лапами и подумал: надо впредь быть осторожнее. А потом бросился на помощь своему бедному Брату, который совсем плохо видел в темноте и все никак не мог отделаться от напавшей на него Вонючей Шкуры.

А ведь видно было совсем не так уж плохо: недалеко от них стояла Большая Сестра, держа в одной лапе сверкающую ветку, на которой сидел тот Яркий Зверь, Который Больно Кусается. Но и она тоже щурила глаза, как это всегда делают бесхвостые, когда не могут что-то хорошо разглядеть.

Между тем самая противная из бесхвостых, Змеиный Язык, тоже времени даром не теряла. Она пробралась в темноте мимо молчаливых каменных деревьев, мимо Каменного Лица в дальний конец этого Логова и принялась царапать когтем камень, издавая такое жуткое шипение и такие стоны, что у Волка шерсть встала дыбом. И он опять услышал, как за каменной стеной яростно скребутся злые духи. Волк не совсем понимал, что Змеиный Язык собирается сделать, но твердо знал, что должен остановить ее.

И все-таки… он был нужен Большому Бесхвостому! Ведь тот в своем неумении видеть в темноте шел прямиком в лапы Вонючей Шкуре!

Волк колебался.

Затем решил, что все же сперва надо во что бы то ни стало помочь Большому Брату. Он бросился вперед и всем своим весом сшиб его в сторону, не давая подойти к Вонючей Шкуре. Брат поскользнулся, упал, но быстро вскочил, схватил Волка за загривок, и тот отвел его в безопасное место за деревьями.

Но теперь у Волка уже не хватило времени остановить ту бесхвостую с языком гадюки. Ее завывания стали громче, потом превратились в пронзительные вопли, от которых у Волка вся шерсть встала дыбом. Вдруг Змеиный Язык широко раскинула передние лапы — и скала перед ней разверзлась, и в ней образовалось нечто вроде оскаленной пасти.

Каменное Лицо, издав победоносный вой, вонзившийся Волку в уши, подобно острым костяным осколкам, высоко подняла переднюю лапу, и Логово вдруг наполнилось тяжелым серым светом. Это светился тот Яркий Зверь, Который Больно Кусается, но кусается холодом. А потом злые духи так и хлынули из образовавшейся в стене оскаленной пасти.

Большой Брат отпустил шерсть у Волка на загривке и упал на колени. Большая Сестра уронила сверкающую ветку и закрыла передними лапами уши. Волк, весь дрожа, прижался к Большому Брату: душа его была охвачена ужасом, шерсть встала дыбом.

Он понимал, что должен напасть на духов — да, именно это он и должен был сделать, — но до чего же их было много! Покачиваясь, оскальзываясь, царапая друг друга, они жадно стремились навстречу тому жуткому, холодному, серому свету. Волк видел их оскаленные клыки, с которых капала ядовитая слюна, их беспощадные горящие глаза. И как же их все-таки было много!..

Но тут до него донесся запах ярости и безудержного гнева.

Это полувзрослая бесхвостая самка, его Большая Сестра, стряхнув с себя страх, оскалилась и свирепо зарычала!

Волк в полном изумлении смотрел, как она, схватив ветку с Ярким Зверем, точно ураган, налетела на вредную самку с языком гадюки и чем-то ударила ее, попав ей ровно в середину спины — эта маленькая Большая Сестра вообще редко промахивалась, — и Змеиный Язык прямо-таки взвыла от ярости и оторвала свои передние лапы от скалы. Страшная зияющая пасть разом захлопнулась.

Но все равно великое множество злых духов уже успело вырваться оттуда, и теперь они прямо-таки кишели в каменном лесу, собравшись вокруг того Яркого Зверя, Который Больно Кусается Холодом. И Каменное Лицо по-прежнему высоко держала его, подчиняя духов своей воле. И Волк чувствовал, что ни Большой Брат, ни Большая Сестра, ни даже он сам не осмелятся напасть на Каменное Лицо, ибо в ней-то и таится корень всего зла.

Однако Волк ошибался.

Поступок маленькой бесхвостой самки словно разбудил Большого Брата: он что-то пролаял ей, и она, обернувшись, бросила ему свой большой коготь, тот самый, что откусил Волку кончик его хвоста.

Большой Брат поймал коготь одной передней лапой и ринулся к Каменному Лицу и собравшимся вокруг нее злым духам!

Ужас сковал Волку лапы, но он слишком сильно любил своего брата, чтобы в такую минуту забыть о нем. И он бросился следом за ним, продираясь сквозь окутавший его туман страха. Затем Большой Бесхвостый отвел назад свою переднюю лапу и метнул большой коготь — но не в Каменное Лицо и не в злых духов, а в тонкое каменное деревце, что росло прямо над ними.

Ах, до чего умно поступил Большой Бесхвостый! Хрупкий ствол треснул, деревце закачалось и с грохотом рухнуло прямо на Каменное Лицо и скопившихся возле нее духов. Духи с визгом бросились врассыпную, точно муравьи из-под копыт зубра, а Каменное Лицо упала на землю, и Яркий Зверь вырвался из ее передней лапы и со стуком покатился по камням. А потом его холодный свет поглотила Тьма.

Духи дружно взвыли: теперь они почувствовали себя совершенно свободными! И тут же разлетелись по всему Логову, заполняя его, точно волны Быстрой Воды. Волк вместе с Большим Братом спрятался в каменных зарослях, и сердце его готово было выскочить из груди от ужаса и отчаяния, когда стаи этих духов проносились мимо.

Он отлично слышал, как ссорятся противные бесхвостые, обвиняя друг друга в том, что потеряли того Яркого Зверя, Который Больно Кусается Холодом. Но только он один видел, как Большая Сестра, наткнувшись на этого Яркого Зверя, быстро подняла его и спрятала в клочок лебединой шкурки, висевшей у нее на шее.

Затем она схватила Большого Брата за переднюю лапу и поволокла за собой, освещая себе путь веткой с сидевшим на ней Ярким Зверем. Она привела Большого Брата к какому-то маленькому Логову, вход в которое находился довольно высоко в каменной стене пещеры. Логово было совсем узкое и более всего походило на нору куницы, но с его противоположного конца до Волка донесся чистый холодный запах Верхнего Мира.

Острая боль пронзила душу Волка, когда он понял, что они собираются делать. Они хотели выбраться Наверх тем путем, каким он пройти не мог. У него даже хвост бессильно обвис, когда он увидел, что они оба стаскивают с себя верхние шкуры и готовятся нырнуть в это узкое Логово.

Большой Брат опустился возле него на колени и сказал: «Иди! Ты сумеешь найти другой путь наружу! А потом встречай нас Наверху!» И Волк даже хвостом повилял, желая его успокоить, потому что чувствовал, как беспокоится Большой Брат, как он не хочет оставлять его одного.

А потом они нырнули в нору, и Волку ничего не оставалось, как круто развернуться и бегом броситься к другому выходу из большого Логова, следуя на чистый холодный запах ветра.

Просто конца ему не было, этому бесконечному узкому туннелю, по которому можно было продвигаться только ползком, да и то с превеликим трудом! Торак задыхался от духоты. Ему казалось, что силы его вот-вот иссякнут. И как только Ренн хватило смелости дважды в одиночку проползти по этой ужасной норе да еще и в третий раз в нее нырнуть?

Была уже ночь, когда они, совершенно измученные, вывалились из норы на снег. Снаружи стояла ночь. Это была ночь черной луны, и в небе светили только звезды, и лишь благодаря их отраженному от снега свету можно было как-то ориентироваться. Дул ледяной ветер. И от Волка не было ни слуху ни духу.

Ничего, он, наверное, просто еще не успел выбраться оттуда, уговаривал себя Торак. Но он выберется! Непременно выберется! Если кто и может выбраться из этой пещеры, так это точно его Волк!

После жары, царившей в недрах горы, холод показался им поистине безжалостным; зубы у обоих так стучали, что даже разговаривать было невозможно, и они принялись поспешно развязывать тщательно скатанную одежду и натягивать ее на себя.

— А где же огненный опал? — задыхаясь, спросил Торак. — Я видел, как он упал и загремел по камням, но потом он куда-то исчез. Но раз он исчез, значит те злые духи сейчас на свободе!

Ренн сдержанно кивнула. В тусклом свете звезд ее лицо, обрамленное непривычно черными волосами, показалось Тораку каким-то особенно бледным и чужим.

— А ты не видела, куда он упал? — снова спросил он. — Может, его кто-то из колдунов подобрал?

Она хотела уже сказать ему, где этот опал, но передумала и, покачав головой, пробормотала:

— Идем! Надо поскорее добраться до лодки, пока они еще в пещере.

Торак не понял, кого она имела в виду — Пожирателей Душ или духов, — но спрашивать не стал.

Утопая в глубоком снегу, они обогнули выступ у горы и увидели, что Глаз Гадюки по-прежнему закрыт. Хотя Торак успел все же мельком заметить, как в щель проскользнула маленькая бледная тень и сломя голову понеслась прочь. Сердце у него радостно подпрыгнуло. Значит, тому песцу все же удалось отыскать путь наружу!

Он быстро повернулся к Ренн и увидел, что она улыбается. Что ж, по крайней мере, хоть кто-то из Охотников сумел спастись!

Потом они увидели, как из щели выползла черная как уголь тень росомахи: в кои-то веки этой опасной хищнице куда сильнее хотелось удрать подальше, чем с кем-нибудь сцепиться. Росомаха уже исчезла вдали, когда из пещеры появился орел. На снегу он выглядел довольно неуклюжим, но лишь до тех пор, пока не раскрыл свои великолепные крылья и не взлетел в небо.

— И пусть ты не встретишь на своем пути больше никаких опасностей, дружище! — тихо промолвила Ренн. — Пусть твой Хранитель всегда летит рядом с тобою!

Затем вылезла выдра. Она немного помедлила, смерила Торака проницательным взглядом своим темных глаз и лихо скатилась с горы вниз. Наконец — Торака к этому времени уже тошнило от страха и тревоги — показался Волк.

Было видно, что он лишь с трудом сумел протиснуться в эту щель, зато, едва оказавшись снаружи, он радостно отряхнулся и, вывалив из пасти язык, с таким веселым видом огромными прыжками понесся к Тораку и Ренн, словно спасаться бегством из пещер, битком набитых злыми духами, ему доводилось каждую ночь.

Подлетев к Тораку, Волк встал на задние лапы, передние положил ему на плечи и мгновенно покрыл ему все лицо мокрыми волчьими поцелуями.

И Торак, забыв о Пожирателях Душ, о злых духах и обо всем на свете, отвечал ему не менее радостно, обнюхивая и облизывая его морду. Затем все трое бросились туда, где были спрятаны сани, и Волк выписывал круги от нетерпения, пока Торак и Ренн выкапывали из снега свое снаряжение.

Потом они помчались вниз по склону горы, и Волку приходилось то и дело останавливаться и поджидать их. На берегу покрытого льдом залива он помог им быстро отыскать лодку из тюленьих шкур, которую совсем засыпало выпавшим снегом.

Но когда они уже спустили лодку на воду, торопливо побросав туда свои пожитки, когда и сами уже сели в нее, готовясь к отплытию, Волк вдруг отказался покинуть берег.

— Неужели ты не можешь его заставить? — крикнула Ренн.

Торак смотрел на испуганно прижатые уши Волка, на его упрямо расставленные лапы.

— Нет, — сказал он, подавив тяжкий вздох. — У меня ничего не выйдет. Он ненавидит лодки. И у него гораздо лучше получится, если он просто побежит по земле. Пожирателям Душ никогда его не поймать!

— Ты уверен? — спросила Ренн.

— Нет! Ни в чем я не уверен! — вдруг рассердился Торак. — И все-таки именно так Волк намерен поступить! И я тут ничего поделать не могу! — Разумеется, он не был уверен! Даже в Лесу одинокому волку долго не протянуть. А здесь, во льдах…

Однако времени не было, чтобы даже как следует попрощаться. Волк, стоя на берегу, все смотрел на Торака, а Торак смотрел на него, но, прежде чем он успел что-либо сделать или сказать, Волк круто развернулся и помчался прочь; вскоре он уже казался еле заметной серой полоской, летящей по белому снегу.

Солнце как раз выползало из-за вершины горы, когда они вывели лодку на открытую воду и поплыли на юг, разрезая веслами воду. К счастью, ветер был попутный, так что плыли они с хорошей скоростью.

Когда они оказались на расстоянии выстрела из лука от берега, Торак обернулся.

— Смотри, — сказала ему Ренн.

Гора все еще скрывалась в тени, но некая еще более темная тень, отчетливо выделявшаяся на фоне сероватого снега, с невероятной скоростью скользила по склону вниз.

— Духи… — растерянно пробормотал он.

Ренн посмотрела прямо ему в глаза — в неярком утреннем свете ее глаза казались чернее темных морских глубин.

— Мы проиграли, — обреченно сказала она. — Они все-таки вырвались в наш мир!

Глава 31

А очень далеко от этих мест над северным краем Леса, над Высокими Горами поднималось солнце, и дремлющие березы близ стоянки племени Ворона уже начинали тревожно шелестеть листвой.

— Злые духи… — пробормотала Саеунн, скорчившись у костра на циновке из ивовых прутьев и пытаясь понять по угольям и золе, что ожидает их в будущем. — Я вижу, как сюда летят с Дальнего Севера злые духи! Их великое множество. И этот черный поток сметает все, что пытается преградить ему путь.

Пока что слышать ее мог один лишь Фин-Кединн. Последняя охота оказалась на редкость удачной, и остальные члены племени еще крепко спали, поскольку накануне набили животы вкуснейшей жареной олениной с приправой из тертых ягод рябины. Не легли спать только вождь племени и колдунья — они всю ночь просидели у входа в жилище Фин-Кединна, глядя, как постепенно гаснут в небесах звезды и сереет небо. Казалось, даже сам Лес вокруг крепко спит в приглушенном сиянии густого снегопада.

— И у тебя нет ни малейших сомнений? — спросил Фин-Кединн. — Неужели это дело рук тех проклятых колдунов?

Саеунн неотрывно смотрела в костер, и вены на ее лысой макушке пульсировали, точно крошечные змейки.

— Дух огня никогда не лжет.

Тихо потрескивали угли. Снег с шипением падал в костер с густых ветвей росшей рядом ели. Фин-Кединн поднял голову — да так и застыл.

— Мы зашли слишком далеко на север, — говорила между тем Саеунн, — и если мы здесь останемся, то нас ничто не спасет от этих злых духов. Они скоро будут здесь.

— А как же Ренн и Торак? — спросил Фин-Кединн, по-прежнему не сводя глаз с ели.

— А как же наше племя? — в тон ему возразила Саеунн. — Фин-Кединн, нам непременно надо уходить на юг! Надо идти в сторону Широкой Воды и там обрести убежище на Скале Хранителя! Только там я смогу создать достаточно могущественные чары, чтобы защитить нас; только там смогу провести магические линии и оградить нашу стоянку от вторжения духов.

Поскольку Фин-Кединн не отвечал, она прибавила:

— Это должно положить конец тому, о чем ты все время думаешь.

Вождь заставил себя посмотреть на нее и тихо спросил:

— И о чем же таком я все время думаю? — От этого тихого голоса любой другой член племени уже дара речи лишился бы со страху.

Но Саеунн ничего не боялась.

— Ты не можешь вести нас на Дальний Север, вождь племени!

— О, тебя-то, колдунья, я туда точно не поведу! Тебя бы я наверняка оставил здесь, в Лесу, в полной безопасности…

— Я думаю не о себе, а о племени. Ты и сам это прекрасно понимаешь!

— И я думаю о племени.

— И все же…

— Довольно! — Рубящим движением ладони Фин-Кединн оборвал этот разговор, ставший для него бессмысленным. — Когда я стану учить тебя, как творить магические чары, ты можешь тоже начать учить меня управлять племенем!

Он помолчал, поднял голову и снова заговорил — но на этот раз не с Саеунн, а с неким пернатым существом, смотревшим на него с вершины ели, — это был большой филин с пышными «ушами» и свирепыми оранжевыми глазищами. Филин давно уже сидел там, наблюдая за ними и явно слушая, о чем они говорят.

— Я никуда из Леса свое племя не поведу, — очень внятно сказал Фин-Кединн, не сводя глаз с филина. — Клянусь своими душами.

Филин тут же раскрыл свои огромные крылья и скользнул в сторону севера.

Глава 32

Торак и Ренн плыли с большой скоростью, и настроение у них было неплохое: оба испытали невероятное облегчение, вырвавшись из пещеры. Было так хорошо снова оказаться в сиянии льдов, морской воды и небес и постоянно слышать короткий и бодрый зов Волка, доносящийся с востока: «Я здесь! Я здесь!» — и отвечать ему тем же.

— Теперь им ни за что нас не догнать! — воскликнула Ренн и рассказала Тораку, как распорола ножом лодки, спрятанные Пожирателями Душ.

Он радостно засмеялся: Волк был на свободе, и они возвращались в Лес, а Пожиратели Душ и злые духи, казалось, остались где-то далеко-далеко позади.

И вдруг, совершенно неожиданно, погода переменилась. Темные тучи закрыли солнце. Море стало окутываться туманом. У Торака страшно разболелась голова, и отчего-то все тело охватила ужасная усталость — даже весло в руках казалось ему страшно тяжелым.

— Нам необходимо отдохнуть, — сказала Ренн, взглянув на него. — Иначе мы просто перевернемся вместе с лодкой или врежемся в ледяную гору.

Торак кивнул: у него не было сил даже говорить.

Они с огромным трудом вытащили лодку на лед, под прикрытие очередного прибрежного тороса; собрав остатки сил, они сумели еще подсунуть под лодку плавник, а ее саму обложить по краям снегом, чтобы хоть как-то спрятаться от ледяного ветра.

За работой Торак вдруг вспомнил, как Повелительница Змей спросила тогда: «Что ты такое?» Значит, она все-таки сумела почуять его души, витавшие близ нор жертвенных животных и еще не успевшие вернуться в его тело? А может, и догадалась даже, что у него, Торака, есть блуждающая душа?

Издалека до них донеслось басовитое «у-ху, у-ху» — крик большого филина.

Ренн замерла с напряженным лицом, забыв вытряхнуть снег из рукавиц.

— Они гонятся за нами!

— Я знаю, — сказал Торак.

«У-ху, у-ху!» — послышалось снова, но уже гораздо ближе.

Торак внимательно смотрел в небо, но там ничего не было видно.

Ренн уже нырнула в убежище, и на льду оставался он один. Зов филина казался ему неестественно громким, как, впрочем, и стоны ветра, как и далекий грохот ломающихся льдов. И голова у него болела все сильнее, глаза жгло так, что даже это убежище, даже ледяной холм над ним были видны как-то неясно, их очертания все время расплывались…

И вдруг боковым зрением Торак заметил какое-то движение.

Он резко обернулся.

Что-то маленькое и темное скользило от одного ледяного гребня к другому.

Во рту у Торака сразу пересохло. Неужели злой дух?

Хоть бы Волк был рядом! Но с середины дня он ни разу не слышал его призывного воя.

Вытащив отцовский нож, Торак решил посмотреть, кто же там прячется.

Но за ледяным гребнем никого не оказалось. Хотя он собственными глазами видел это существо!

Торак убрал нож в ножны, вернулся назад и тоже заполз в убежище. Ренн уже лежала в спальном мешке. Он не стал рассказывать ей о том, что кого-то заметил.

Они были слишком уставшими. У них хватило сил лишь на то, чтобы проглотить по паре кусочков мороженого тюленьего мяса. Ренн сразу же уснула, но Торак так и продолжал лежать молча: ему не давала покоя та темная тень, которая скользила, прячась, между ледяными гребнями.

Злые духи вырвались на свободу. Теперь они могли оказаться повсюду, даже совсем рядом с ними. И он отчетливо чувствовал их присутствие. Они высасывали из него силы, лишая его мужества и надежды.

«И я сам в этом виноват, — думал он. — Я потерпел поражение, и теперь духи сорвались с поводка. И все мои усилия оказались напрасными».

Торак проснулся внезапно, чувствуя, что все тело у него застыло и ноет от усталости. Глаза жгло так, словно их кто-то натер песком. Он понимал, что надо заставить себя встать, но не находил ни одной причины для того, чтобы немедленно это сделать. Да, вспомнил он, духи сорвались с поводка. И теперь не имеет смысла с ними сражаться.

Он слышал, как снаружи ходит Ренн, хрустя снегом. «Почему обязательно нужно так шуметь? — с раздражением подумал Торак. — Она ведь прекрасно знает, что каждая льдинка, хрустнувшая у нее под башмаком, вонзается мне в голову, точно острый ледяной осколок».

Чтобы еще немного отложить необходимость вылезать из убежища, Торак на всякий случай проверил то, что осталось от его снаряжения. Они с Ренн так спешили поскорее убежать от пещер как можно дальше, что ему пришлось бросить там и свой топор, и лук, но бурдюк для воды по-прежнему висел у него на шее, а на поясе — трутница и мешочек с целебными травами. Да и отцовский нож в ножнах был при нем.

Он коснулся рукояти ножа, и она показалась ему странно горячей. Может, это знамение? Наверное, стоило бы спросить у Ренн… Впрочем, нет: это даст ей лишнюю возможность похвастаться своими знаниями, а он и так понимает, что знает она значительно больше, чем он. Отчего-то мысль об этом наполнила его душу беспричинной злобой.

Торак на четвереньках выполз из убежища.

Вчера ночью туманное дыхание Великого Духа поглотило весь мир вокруг. Исчезли льды и Море: Великий Дух забрал все это, и даже ветер дуть перестал. А без ветра и мороз уже не казался таким кусачим. Зато гораздо ближе стал слышаться грохот ломающегося льда.

«Это как раз то, что нам нужно, — подумал Торак. — А скоро и таяние снегов начнется».

— Ты ужасно выглядишь! — сердито сказала Ренн, глядя на него. — Твои глаза совсем… Все-таки надо было тебе надеть защитные пластинки!

— Да знаю я! — проворчал Торак.

— Так что ж не надел?

Голос у нее был ужасно противный, какой-то скрипучий. И вечно эта Ренн говорит ему, что надо было сделать! А сама-то небось весь день защитных пластинок не снимала! Уж сама-то она никогда ничего не забывает!

В напряженном, колючем молчании они разобрали убежище, перенесли лодку на самый край льдины и пошли назад за снаряжением.

— А хорошо все-таки, что я догадалась вспороть их лодки! — снова принялась хвастаться Ренн. — Иначе они бы в один миг нас догнали.

— Лодки можно и починить! — на редкость гнусным тоном заявил Торак. — Ты все равно не сумела так уж особенно задержать их!

Ренн оглянулась:

— А ты бы, конечно, придумал что-нибудь получше, да? Что ж, у меня, видишь ли, времени не хватило! Нужно было тебя спасать!

— Ты меня не спасала! — презрительно заявил Торак.

Она только фыркнула и отвернулась.

А он, желая заставить ее еще разок фыркнуть, взял да и рассказал ей, почему Пожиратели Душ за ними гонятся, — рассказал о том, как странствовала его блуждающая душа и как Сешру почуяла ее присутствие.

Ренн недоуменно раскрыла рот:

— Так ты, значит, отправил свою душу странствовать по пещерам? И ничего мне об этом не сказал?

— Ну и что? Почему я должен был обязательно тебе об этом сказать? Вот я сейчас захотел — и говорю!

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— В общем, это уже не важно. Ты все равно ошибаешься. Они вовсе не из-за тебя гонятся за нами.

— Вот как? И почему это ты так в этом уверена?

— Им нужен огненный опал. А он у меня. Это я его у них украла.

— Почему же ты мне не сказала?! — заорал Торак.

— Вот я сейчас захотела сказать — и говорю. А раньше у меня времени не было.

— Да полно было времени! — продолжал кричать он.

— Не повышай на меня голос! — возмутилась Ренн.

Торак в отчаянии замотал головой:

— Но это значит, что за нами гонятся не только Пожиратели Душ, но и духи!

— Я его хорошо спрятала! — пытаясь защититься, сказала Ренн. — У меня есть особые травы, и я положила его в мешочек из кожи, снятой с лапки лебедя, — мне его Танугеак дала.

Торак бессильно развел руками:

— Ладно, пусть! Но как все-таки ты могла быть такой дурой?

— А ты как мог? Ведь это же ты позволил своей блуждающей душе бродить среди этих колдунов!

Ее голос звонким эхом разнесся во льдах. И последовавшая за этим тишина показалась обоим просто оглушительной. Они стояли, сердито пыхтя, и бросали друг на друга испепеляющие взгляды.

Затем Торак провел рукой по лицу, словно прогоняя сон или наваждение, и сказал:

— Что это мы, с ума сошли, что ли?

Ренн тряхнула головой, словно прочищая мозги.

— Это все злые духи! — сказала она. — Это они заставляют нас ссориться. — Потом, поколебавшись, прибавила: — По-моему, они способны чувствовать огненный опал.

Торак кивнул:

— Да, должно быть.

— Нет, то есть… я точно знаю, что они это могут! — Ренн прикусила нижнюю губу. Потом призналась: — Я ночью слышала какой-то шум.

— Какой шум?

Она вздрогнула, как от озноба.

— Я решила не спать — решила немного посторожить нас. А потом услышала Волка. Он выл так… знаешь, как когда он собирается охотиться! И после этого стало тихо: наверное, он их прогнал.

Торак немного прошелся в задумчивости, потом снова вернулся к Ренн и решительно заявил:

— Нам надо от этого опала избавиться!

— Но как? Для этого мы обязательно должны похоронить его в земле или под камнем, а тут ни того ни другого нет — только лед!

Они безнадежно смотрели друг на друга.

Потом Ренн открыла было рот, собираясь что-то сказать… и вдруг в воздухе раздался оглушительный треск. Черная тонкая линия зигзагом прошла по льдине почти у самых их башмаков.

Ренн в ужасе уставилась себе под ноги.

Льдина, на которой она стояла, вздрогнула, и черная изогнутая линия мгновенно превратилась в полосу воды шириной примерно с весло.

— Это прилив лед ломает, — пробормотал Торак.

Да и время, казалось, замерло. Он видел, что стоит на прочном льду припая, рядом с лодкой, снаряжением и запасами продовольствия, а Ренн оказалась вдруг где-то далеко, на другом краю отплывающей от берега льдины, и расстояние между ними все увеличивалось…

— Прыгай! — закричал он, словно очнувшись.

Край льдины приподнялся, и Ренн присела на корточки, обхватив колени, чтобы не упасть в воду.

— ПРЫГАЙ! — снова закричал Торак.

Лицо ее окаменело от ужаса.

— Я не смогу перепрыгнуть! Слишком поздно…

Она была права. Трещина была уже более двух шагов в ширину.

— Я притащу лодку, — сказал Торак. И ринулся по льду к лодке, но споткнулся, упал и с трудом поднялся… Почему, ну почему все расплывается у него перед глазами? Почему ему на все требуется так много времени?

Он уже почти добежал до лодки, когда она качнулась, поползла по льду и легко соскользнула в воду. Он с криком рванулся за ней, но волны с громким чмоканьем уже успели отнести ее достаточно далеко. Он взвыл от ярости, а Мать-Море, словно в ответ, плеснула ему в глаза соленой водой. Она явно насмехалась над ним.

— Торак! — откуда-то из тумана донесся до него голос Ренн, звучавший уже как-то глухо.

Он вскочил на ноги — и с ужасом увидел, как далеко уже отнесло ее льдину.

— ТОРАК!!!

Он подбежал к самой кромке льда — но мог лишь беспомощно смотреть, как Море забирает ее себе, как она исчезает вдали, окутанная дыханием Великого Духа.

А потом вокруг не осталось ничего, кроме тишины.

Глава 33

Через некоторое время лед снова вздрогнул, и Торак сразу пришел в себя, понимая, что надо как можно скорее убраться подальше от края льдины, иначе и его ждет участь Ренн.

Туман настолько сгустился, что Торак почти ничего не видел, — а может, это зрение начинало его подводить? Даже слабый свет, пробивавшийся сквозь туман, вызывал у него такую головную боль, что, казалось, в череп ему впиваются раскаленные иглы.

Он долго бродил в этом плотном тумане в поисках оставшегося на льдине снаряжения. Помимо того, что всегда имелось у него при себе, он располагал теперь ножом для резки снега и двумя спальными мешками. Но у него не осталось ни крошки еды. И он вспомнил, что Ренн вроде бы успела положить мешок с провизией в лодку, но все же ему хотелось надеяться, что он ошибся, что мешок этот остался у нее на льдине…

«А каково ей будет без спального мешка? Ведь оба остались у меня…»

Ох, Ренн!

По крайней мере, у нее хоть лук с собой, однако…

Он так и замер. А огненный опал? Ведь он у нее на шее! И конечно же, злые духи устремятся за ней в погоню!

Вспомнив, как злобно он кричал на нее, Торак чуть со стыда не сгорел. Схватить, унести и спрятать на себе огненный опал — главное оружие колдунов! Разве можно было поступить храбрее? А потом она еще всю ночь не спала, стерегла его, Торака…

— А ты только и мог, что на нее кричать! — громко, с отвращением сказал он себе.

Туман продолжал крутиться у него перед глазами, наплывая волнами; потом вдруг растаял, превратившись в какую-то красную пелену. Торак растерянно заморгал. Поднес руку к лицу. Но руки не видел, и красная пелена не исчезала. Все ясно: он ослеп.

— Это снежная слепота, — громко сказал он и тут же почувствовал, как туман схватил его за горло своими ледяными пальцами. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким уязвимым и беззащитным.

И тогда Торак сделал то единственное, что пока еще мог сделать. Он приложил руки к губам и завыл.

Но Волк не появился. И ответного зова не послал. А это могло означать только то, что он находится очень далеко.

Он еще раз попробовал позвать Волка. И еще раз.

Но ответом ему было молчание. И ветер совсем стих. Только Море все шлепало снизу по льдине. А вокруг разливалась какая-то ужасная неподвижность — неподвижность безнадежного ожидания. И Торак мысленно представлял себе, как те темные тени уже скользят от одного ледяного гребня к другому. Он чувствовал, что рядом кто-то есть, и сердито прошипел:

— Убирайтесь прочь!

И ему показалось, что он слышит смех.

— Убирайтесь! — закричал он, размахивая руками.

И снова послышался смех.

Рыдание вырвалось у него из груди, и он упал на колени. Слезы обожгли глаза, но зрение не появилось, и он сердито смахнул слезы с ресниц.

Если бы Ренн была здесь, она бы уже тянулась к своему мешочку с лекарственными травами…

Травы! При мысли о них в сердце его вспыхнула крохотная искорка мужества. Вынув руки из рукавиц, Торак порылся в своем мешочке с травами, по запаху отыскал листья бузины, сунул щепотку в рот и принялся старательно жевать. Кашица из разжеванных листьев сильно жгла, когда он приложил ее к глазам, но он уверил себя, что надо потерпеть и скоро ему станет лучше.

Потом в голову ему пришла еще одна мысль. Он ощупью нашел материнский рожок с охрой и вытряхнул на ладонь немного «крови земли».

Почти сразу Торак почувствовал, что воздух вокруг прямо-таки потрескивает от напряжения. Может, этим духам так не понравилась «кровь земли»?

С помощью слюны он превратил порошок охры в кашицу и постарался изобразить у себя на лбу знак руки. Он очень надеялся, что все сделал правильно, но слишком поздно вспомнил, что сперва надо было, конечно, стереть со лба кровь совы — кровь убитого им Охотника. Торак не знал, не помешает ли это действию знака руки, — он знал только, что этот знак рисуют, чтобы защитить себя, а сейчас ему нужна была любая защита.

С трудом поднявшись на ноги, он на этот раз явственно услыхал совсем рядом злобное шипение и скрежет когтей. Возможно, духов все же держал на расстоянии изображенный им могущественный знак?

— Убирайтесь прочь! — дрожащим голосом крикнул Торак. — Я еще не умер! И Ренн тоже пока жива!

Молчание. Он не знал, слушают ли они его или молчат нарочно, издеваясь над ним.

Торак опустился на четвереньки и, передвигаясь ползком, отыскал спальные мешки, привязал их оба к спине, заткнул за пояс нож для резки снега и лишь после этого позволил себе как следует обдумать свое положение. Скоро начнут таять снега, так что надо уходить подальше от берега, на сушу. И как только снова начнут видеть глаза, отправляться на поиски Ренн.

Вчера течение и ветер несли их на юг. Похоже, что та отколовшаяся льдина тоже понесла Ренн на юг…

— Ступай на юг! — громко сказал он себе, надеясь, что та льдина где-нибудь примерзнет к прочному прибрежному льду и Ренн сумеет выбраться на берег.

Но где он, юг?

Торак сделал несколько шагов, но все время спотыкался. Лед был таким неровным, повсюду эти острые гребни…

Гребни. Ветер сдувает снег, образуя гребни. А дует ветер в основном с севера!

— Спасибо! — крикнул Торак. Он благодарил не только ветер, но и Инуктилука за то, что тот посоветовал ему совершить жертвоприношение в честь ветра. Наверное, ветру все-таки понравились кабаньи клыки, иначе он не стал бы сейчас помогать ему.

Торак надел рукавицы и, ощупывая ледяные гребни вокруг себя, попытался определить, где юг, а где север. Потом встал, расправил плечи и заявил духам:

— Нет, я еще не умер! Я еще очень даже жив!

И двинулся на юг.

Вот только шел Торак ужасно медленно. Порой он слышал сокрушительный скрежет, и морской лед словно подпрыгивал под ним. Он стал пробовать лед перед собой ножом для резки снега. Но это было опасно: если бы он пробил слишком тонкий лед насквозь, это неминуемо привело бы к гибели.

Что там говорил Инуктилук? «Серый лед молодой и очень опасный… держись белого льда». Не слишком полезные сведения, когда совсем ничего не видишь, когда каждый следующий шаг может привести тебя на тонкий лед или в трещину, пробитую прибоем.

Но все же Торак упорно продвигался вперед, хотя холод высасывал из него последние силы, да и голод уже давал о себе знать. Но как добыть себе пропитание, если у него нет ни гарпуна, ни лука, ни даже зрячих глаз?

Через какое-то время Торак услышал шум крыльев и поднял голову. Но неба не увидел — лишь сплошную розоватую пелену, на фоне которой он не мог разглядеть даже темного пятна — того, кто сейчас приближался к нему, хлопая крыльями.

Все совы летают бесшумно, так что вряд ли это тот проклятый филин. Торак прислушался: крылья птицы вздымались и опускались так спокойно, сильно и размеренно, что он в итоге догадался, кто это может быть.

С тихим шелестом ворон снизился — видимо, чтобы повнимательней рассмотреть Торака, — затем с коротким горловым «кpp» полетел прочь.

Торак почувствовал, как в животе у него сворачивается колючий клубок. Короткий приглушенный крик ворона, вероятно, означал, что у него в клюве добыча. Может, он нашел тушу какого-то мертвого морского зверя и теперь летел, чтобы спрятать добытое? Значит, он, скорее всего, сюда вернется, чтобы взять еще.

Вскоре Торак действительно услышал, что ворон возвращается, и весь обратился в слух. А потом, не понимая, что делает, побежал ворону навстречу.

И как раз в ту минуту, когда он понял всю безнадежность своей затеи, до него донеслось тявканье песца и звучное карканье воронов. Там явно была добыча! Мясо! Судя по шуму, воронов было несколько, значит это наверняка что-то большое. Возможно, тюлень.

Ударившись ногой о какой-то твердый предмет, Торак упал, и вороны взлетели в небо, испуганно захлопав крыльями, а песец разразился сердитым тявканьем, подозрительно напоминавшим чей-то язвительный смех.

А Торак все ползал по льду, пытаясь на ощупь определить, обо что же он споткнулся. Оказалось, что это не наметенный ветром сугроб и не ледяной гребень, а гладкий ледяной ком, раза в два больше его собственной головы. Озадаченный, он прополз еще немного и нашарил еще один такой ком. Потом еще и еще — странные комья лежали как бы двойным полукругом.

И вдруг Торак понял. Его сердце бешено забилось у него в груди. Это были не комья льда! Это были следы! Следы белого медведя. Торак вспомнил рассказ Инуктилука о том, как под тяжестью медвежьих лап снег глубоко оседает, потом эти вмятины заполняются снегом, и ветер, обдувая их со всех сторон, превращает в округлые шары почти идеальной формы.

Мысленно Торак представил себе тюленя, который вылез погреться на солнышке возле своей маленькой полыньи и не подозревал о том, что белый медведь давно уже выследил его благодаря подсказке ветра и теперь бесшумно подкрадывался все ближе и ближе. Медведь терпелив. Он умеет ждать. А когда наконец тюлень погружается в приятную дремоту, медведь приподнимается, готовясь совершить свой последний, смертоносный бросок… и через мгновение тюлень погибает, даже не успев осознать, откуда на него обрушился этот страшный удар.

Вороны, собравшиеся у туши тюленя, возобновили свой шумный пир, явно решив, что Торак никакой угрозы для них не представляет.

Они бы так не пировали, если бы медведь по-прежнему находился неподалеку, решил Торак, и ему безумно захотелось в это поверить. Судя по шуму, там был далеко не один ворон, да и песцов явно прибавилось: наверняка этот медведь бросил на льду почти всю тушу. Инуктилук рассказывал, что, когда охота удачная, белый медведь берет только жир, а остальное оставляет.

Но что, если медведь снова проголодается? Что, если он прямо сейчас следит за ним, Тораком, подкарауливая его возле тюленьей туши?

Вороны внезапно взмыли в небо, шумно хлопая крыльями. Кто-то их явно спугнул.

Торак затаил дыхание, слушая бешеный стук своего сердца. Потом сунул руку за пазуху и вытащил отцовский нож.

Он уже представлял себе, как огромный медведь неторопливо охотится на него; как бесшумно этот огромный зверь ступает по льду своими широченными мохнатыми лапами…

Не выдержав оглушительной тишины вокруг, Торак вскочил на ноги и, обхватив себя руками, стал ждать, когда на него обрушится эта Белая Смерть.

Волк одним прыжком опрокинул Торака на спину, фыркая и покрывая лицо своими влажными ласковыми поцелуями.

Волк просто обожал вот так удивлять Большого Брата, заставая его врасплох. И сколько бы раз он ни проделывал одну и ту же шутку, Большой Бесхвостый никогда даже не догадывался, что он, Волк, совсем близко. Так что Волку никогда не надоедало так шутить — подкрасться и внезапно наброситься на Большого Брата, а потом весело прыгать, скакать и кувыркаться через голову.

Он и теперь пребывал в полном восторге и в шутку покусывал Брата, махал ему своим укороченным хвостом — к которому он, впрочем, довольно быстро привык — и вообще был так счастлив, что мог бы, наверное, даже завыть во весь голос! Все мысли о злых духах, о противных бесхвостых и о стае опасных чужих волков унеслись прочь. Волка столько времени держали в тесноте вонючего Логова, со связанной пастью! Наконец-то он мог всласть потянуться и попрыгать, почувствовать Белый Мягкий Холод подушечками лап и дуновение чистого ветра, шевелящего его густую шерсть. Он мог, наконец, поиграть с Большим Братом!

Как это часто бывало и раньше, когда Волк неожиданно бросался на него, выскочив невесть откуда, Большой Бесхвостый одновременно и сердился и смеялся. Но на этот раз Волк сразу почувствовал, что ему еще и очень больно.

И потом, где же Большая Сестра? Они же были вместе, когда отплыли от берега на своей плавучей шкуре. Неужели она утонула в этой Широкой Воде?

И Большой Брат показался Волку до ужаса неловким. Даже странно! После первых радостных приветствий он попытался обнять Волка, но промахнулся, больно стиснул ему морду и лизнул в ухо. Он никогда так странно не вел себя! Вот и теперь он зачем-то выбросил вперед свою переднюю лапу и больно стукнул Волка по носу. Волк был озадачен. Он же ничего плохого не сделал!

Припав на передние лапы, он попросил Большого Брата поиграть с ним.

Но Большой Брат не обратил на него никакого внимания!

Волк огорченно заскулил и вопросительно заглянул ему в глаза.

Тот смотрел мимо Волка — нет, действительно мимо!

Волк встревожился. Когда Большой Брат так смотрит, значит он наверняка чем-то сильно недоволен. Может быть, Волк невольно сделал что-то не то?

И тут его осенило. Он перепрыгнул через тушу мертвого морского зверя, разогнал воронов и, откусив кусочек шкуры, принес ее Большому Брату, бросив игрушку к его ногам и выжидающе на него поглядывая. «Вот что я принес! Давай поиграем в брось-и-поймай!»

Но Бесхвостый Брат, похоже, ничего даже не заметил. И не видел, что там лежит у его ног.

Волк подошел ближе к нему.

И Большой Брат, вытянув переднюю лапу, как-то очень неловко погладил его по морде.

Волк внимательно вгляделся в любимое, совершенно гладкое лицо. Оказалось, что прекрасные волчьи глаза Большого Брата сильно опухли; из них текла какая-то жидкость, и Волк очень осторожно обнюхал их. Запах был плохой, нечистый. Волк деликатно лизнул один глаз.

Большой Брат охнул, словно от боли, и затаил дыхание, а потом, словно жалуясь, уткнулся лицом в шерсть у Волка на загривке.

И Волк понял. Бедный, бедный Бесхвостый Брат! Он же ничего не видит!

Желая приободрить его, Волк потерся мордой о плечо Торака, чтобы даже верхняя шкура Большого Брата пропиталась успокаивающим волчьим запахом, затем ласково потыкался головой ему в грудь и даже подлез под его переднюю лапу, чтобы он мог на него опереться.

Большой Бесхвостый неуверенно встал. Волк подождал, когда он соберется с силами, и, подставляя плечо, вместе с ним шагнул вперед, но так медленно, словно Большой Брат превратился в новорожденного волчонка.

Ничего, он позаботится о Большом Брате! Для начала он отведет его к той добыче — мертвому морскому зверю, который лает, как собака, — и будет терпеливо ждать, пока он поест. А потом, когда он тоже наестся, они вместе отправятся на поиски Большой Сестры.

Глава 34

В Лесу всегда радостно встречают наступление весны, а на Дальнем Севере ее наступления боятся. И теперь Ренн понимала почему.

Из тумана навстречу ей выплыла ледяная гора, потом эта гора покачнулась и, разваливаясь на куски, стала погружаться в Море, подняв такие волны, что льдина, на которой, скорчившись, сидела Ренн, чуть не перевернулась. Ренн плашмя легла на лед и стала ждать, когда волнение успокоится.

Потом ее льдина поплыла дальше, и вскоре прямо перед ней две другие огромные льдины вдруг столкнулись и с силой ударились друг о друга, и та, что была побольше, попросту с хрустом поглотила вторую льдину, подмяв ее под себя.

«А ведь это могла быть и моя льдина», — с ужасом подумала Ренн.

Она понятия не имела, куда Море несет ее. Нигде не было видно никакой земли — только туман и глыбы льда в черной, смертельно опасной воде. Хаос весеннего таяния льдов окружал ее со всех сторон. Повсюду капала и журчала талая вода. Скрежетали зубами ледяные горы, с хрустом перемалывая друг друга.

Ее льдина была небольшой, шагов двадцать в ширину. Ренн скорчилась в самой ее серединке, с ужасом поглядывая на тот край, от которого Мать-Море безостановочно отгрызала кусок за куском. Ветер так и стонал над волнами, выбивая из глаз слезы; от его резкого холодного дыхания не спасали даже защитные щитки. В отдалении — хотя Ренн чувствовала, что подплывает все ближе к этому месту, — слышался громоподобный рев ледяной реки.

«Интересно, — думала Ренн, — что я буду делать без спального мешка, когда придет ночь?» Она вспомнила, как Танугеак рассказывала ей о своей бабушке, которая сумела выжить, когда ее далеко от дома застигла пурга: «Бабушка сняла рукавицы и села на них, чтобы холод не проникал в ее тело снизу; а руки она сунула под парку и вся скорчилась под ней, положив подбородок на колени, чтобы, если случайно уснет, тут же повернуться на бок и проснуться».

И Ренн решила поступить так же, как бабушка Танугеак. Когда она вся скорчилась под паркой, ей сразу стало теплее, однако она совершенно не опасалась того, что может уснуть: она все время была настороже и зорко смотрела вперед и по сторонам, надеясь, что туман рассеется и ей удастся увидеть хотя бы далекий берег. Кроме того, ей приходилось быть начеку на случай внезапной атаки Пожирателей Душ или злых духов.

Ренн мучили голод и жажда, но она твердо решила пока не прикасаться к своим припасам. Громко сказано — припасы! Кусочек замороженного тюленьего мяса и пузырь с несколькими глотками воды! Этот драгоценный бурдючок с водой висел у нее на шее под паркой. Ренн старалась даже не думать о нем, как старалась не вспоминать и о том мешке с едой, который заботливо уложила в лодку за несколько мгновений до того, как ее льдина оторвалась от припая. Точно так же она старалась не обращать внимания на того злого духа, который находился с ней рядом, на ее льдине.

Она постоянно чувствовала его присутствие. Но видела порой лишь темную тень или слышала скрежет когтей по льду.

Этот дух, конечно же, давно бы подобрался к ней ближе, если бы она не стерла знак племени Горного Зайца, который сама нарисовала на лбу, и не сделала более четким знак руки, не забыв прибавить к этому рисунку линии силы, как бы исходящие из среднего пальца. Она также подумывала о том, чтобы нанести себе на лицо и на тело Метки Смерти, но ей казалось, что делать это пока рановато.

Огненный опал в мешочке из лебединой кожи пульсировал холодным светом и, казалось, стучался ей в грудь. «Может, бросить его в Море? — думала Ренн. — Нет, так способен поступить только трус. Кто знает, какое зло может сотворить этот колдовской камень в морской бездне?» Но вокруг не было ни земли, ни скал, где она могла бы похоронить этот опал как полагается.

Над головой у Ренн внезапно послышались голоса пролетающих гусей. Вставив руки в рукава, она моментально вытащила лук…

Увы, слишком поздно! Гуси уже пролетели мимо, и теперь их стрелой было не достать.

— Вот дура! — ругала себя вслух Ренн. — Надо быть готовой заранее! Надо все время быть готовой!

Она села и стала ждать, не появится ли еще какая-нибудь добыча. Она смотрела по сторонам до тех пор, пока не заболели глаза и голова не стала клониться к коленям.

Теперь злой дух был так близко от нее, что она даже запах его чувствовала. Его язык так и мелькал в пасти, словно пробуя на вкус дыхание Ренн, а пылающие гневом глаза звали ее, тянули куда-то вниз, в бушующую черным пламенем бездну…

Она вздрогнула и с криком очнулась от этого странного полусна.

— Прочь! Убирайся прочь! — крикнула она духу.

Над ближайшей к ней ледяной горе поднялась стая чаек. Ренн тут же схватила лук, но чайки успели улететь.

А за спиной у нее послышалось хихиканье проклятого духа.

— Ничего, они еще прилетят, — громко сказала Ренн.

И действительно, должны же были чайки прилететь снова! Но ни одна не прилетела.

Рука Ренн невольно потянулась к мешочку с целебными травами. Там, в глубине, в гнездышке из трав лежал камешек, который Торак прошлым летом оставил ей, уходя в Лес на поиски Волка. Он тогда нарисовал на камешке знак своего племени. Интересно, думала Ренн, а знает ли он, что она до сих пор бережно хранит этот голыш? Как и ту тетеревиную косточку, из которой он сделал ей свисток, чтобы можно было неслышно призвать Волка. Ренн достала этот свисток, и ей страшно захотелось подуть в него. Но она понимала: даже если Волк и услышит ее сигнал, он не сможет до нее доплыть: слишком далеко ее уже унесло в Открытое Море. Нет, ни к чему подавать бессмысленные сигналы, ни к чему подвергать Волка смертельной опасности.

И она вдруг вспомнила, как прошлой осенью Торак все пытался научить ее выть по-волчьи — на тот случай, если она вдруг потеряет свисток. А она тогда все смеялась, все никак не могла отнестись к этой науке серьезно, и он в итоге разозлился и пошел прочь; но когда она все-таки попробовала завыть и позвать его обратно, это вышло у нее так нелепо, что он не выдержал и расхохотался до слез.

От нечего делать Ренн все-таки попробовала завыть, но вой у нее получился страшно неуверенный, какой-то неровный, да и недостаточно громкий, чтобы Волк смог его услышать. И все-таки ей стало немного легче.

Если вдруг снова появятся чайки, надо быть готовой, и она выбрала самую лучшую свою стрелу с кремневым наконечником, проверила на ней оперение и вытащила из мешочка для шитья клубок тонких сухожилий, связала их вместе и привязала конец к древку стрелы. Затем она смазала лук и тетиву тюленьим жиром, с трудом сопротивляясь нестерпимому желанию немедленно проглотить этот кусочек жира. Совершая все эти привычные действия, Ренн, казалось, видела поверх собственных рук крупные, грубоватые руки Фин-Кединна. Это он учил ее охотиться, это он сделал для нее этот лук, в котором была не только прочность тиса, но и душа самого Фин-Кединна, и он никогда не позволил бы ей, Ренн, окончательно пасть духом!

Вложив в лук стрелу, Ренн приподняла над глазами защитный щиток и стала ждать.

У нее за спиной злой дух царапал когтями лед, всячески стараясь ее отвлечь. Губы Ренн изогнулись в презрительной усмешке. Пусть себе старается! Первым делом Фин-Кединн научил ее полностью сосредотачиваться на цели. Когда она охотилась, ничто не могло ее отвлечь, как и Торака, когда тот шел по следу.

Вскоре вдали послышались странные, похожие на конское ржание крики кайр. Кайры явно летели прямо к ее льдине.

И все же Ренн не была уверена. «Птицы слишком далеко, да и стая невелика. А руки у меня совершенно закоченели, так что вряд ли мне удастся попасть…» Однако она решила не обращать внимания на эти сомнения — похоже, их насылал на нее тот злой дух — и сосредоточилась на добыче.

Кайры, как всегда, летели довольно низко, хлопая в воздухе своими крепкими черными крыльями. Ренн выбрала одну птицу и тщательно прицелилась, выжидая, когда стихнет порыв ветра.

Стрела попала точно в цель, и кайра плюхнулась в Море. С победоносным воплем Ренн подтянула ее к себе, постепенно разматывая связанные сухожилия.

Стрела попала птице в тушку около хвоста, так что она была еще жива и яростно сопротивлялась, барахтаясь в воде. Шепча слова благодарности Хранителю своего племени, Ренн просунула руку кайре под крыло и стиснула пальцами ее сердечко, чтобы оно больше не билось. Затем отрезала крылья и одно из них принесла в жертву Матери-Морю, а второе — ветру: им она тоже была благодарна за то, что они ее пока пощадили. Голову кайры она бросила на дальний конец льдины для ворона, покровителя своего племени. И наконец, отблагодарила свой лук, смазав его жиром.

Потом она, вспоров птице брюхо, вытащила ее еще теплое алое сердце и сунула его в рот. Вкус был маслянистый, замечательный, ей казалось, что в нее так и переливаются силы кайры.

Ренн старательно ощипала тушку, сохранив перья для оперения стрел, съела немного, а остальное привязала к поясу. Злой дух куда-то удрал. Ренн выплюнула себе под ноги кусочек птичьего мяса и усмехнулась. Дух теперь явно ее опасался: он предпочитал, чтобы она оставалась голодной, жалкой и испуганной, а не сытой и храброй.

Какой-то ворон, спустившись с высоты, схватил голову кайры и тут же улетел прочь. Ренн почувствовала прилив гордости. Вороны относились к тем немногочисленным птицам, которым хватало стойкости, чтобы зимовать на Дальнем Севере. «Как хорошо, — думала Ренн, — что у меня такой замечательный предок, что я принадлежу к племени Ворона!»

Слегка утолив голод, она стащила с головы капюшон и принялась с помощью снега стирать с волос остатки черной краски, подаренной ей Танугеак. И вскоре снова стала прежней, рыжеволосой Ренн.

Она так мечтала, так старалась увидеть берег, что чуть его не прозевала.

В какой-то момент ее льдина вдруг начала медленно кружиться, потом треснула, причем так неожиданно, что Ренн чуть не упала в Море. А потом вдруг заскрежетала и замерла.

Вскочив на ноги, Ренн увидела, что все это время смотрела совсем не в ту сторону. Берег, оказывается, был совсем рядом, и ее льдина треснула, налетев на мощный береговой припай. А когда туман чуть рассеялся, Ренн прямо над собой увидела громаду ледяной реки.

Ее льдина застряла у северного края ледника, и перед ней простиралось сверкающее пространство прочного припая и ледяные торосы, за которыми виднелась еле заметная туманная гряда холмов, словно притаившихся за нагромождением голубых утесов ледяной реки.

Если ей удастся перелезть через береговой припай и добраться до прочного ледникового льда…

Но что тогда? Ледяной реке достаточно чуть шевельнуться, и эти утесы раздавят ее, точно жалкого жука.

Ладно, об этом она подумает позже. А прямо сейчас надо выбираться на берег.

Повесив на плечо лук, Ренн, то и дело оскальзываясь, осторожно выбралась со льдины на припай. Береговой лед тоже потрескивал и покачивался, так что приходилось все время прыгать через трещины и промоины, стараясь попадать только на белый лед и почти не останавливаться, как их с Тораком и учил Инуктилук. Припай был весь прямо-таки изрыт полыньями — один неверный шаг, и она бы оказалась в ледяной воде. К тому времени как Ренн добралась до относительно прочного льда, она не только успела согреться, но и вся вспотела.

Ей даже пришлось ненадолго присесть на корточки, так сильно закружилась у нее голова. Она и облегчения-то никакого не почувствовала, оказавшись на берегу, — ноги все еще покачивались в такт дыханию Моря.

На южном конце ледника, где-то в его неведомых глубинах, слышался какой-то стук, скрежет, чьи-то стоны. Ренн выпрямилась и прислушалась.

Ветер так и шипел надо льдом. От сильного мороза у Ренн слиплись ресницы. Рука ее невольно потянулась к перьям ворона, покровителя ее племени. Неуютно ей было в этих местах! Ее по-прежнему страшили этот смертоносный холод и эти клыкастые утесы у подножия островерхих холмов, где лежали невероятно глубокие, почти черные тени.

И Ренн вдруг поняла, что это вовсе не черные тени лежат у подножия утесов, да это попросту было и невозможно: ведь утесы эти смотрели прямо на запад и были освещены ярким, но уже садившимся солнцем. Эти утесы действительно были черными! И посреди этих утесов зияла пропасть. Пропасть в толще черного льда.

И пропасть эта странным образом влекла Ренн к себе.

Спотыкаясь на неровном льду, она двинулась прямиком к черным утесам. И чем ближе она подходила, тем чернее становился лед у нее под башмаками — хрупкий черный лед, потрескивавший при каждом шаге.

Ренн наклонилась, подняла осколок этого льда и стиснула его в ладони. Лед растаял, но на ладони остались какие-то странные черные пятнышки. Ренн долго смотрела на них. Черные пятнышки оказались вовсе не каплями растаявшего льда, а камешками. Камешками, оставшимися от погребенной под этими льдами горы, сокрушенной, разжеванной почти в песок мощными челюстями ледника.

Рука Ренн бессильно упала. Она стояла, слушая печальный стук капели и наконец осознавая, зачем Море принесло ее именно сюда, к этому темному подбрюшью ледяной реки. Здесь она прямо сейчас может совершить невозможное — может похоронить огненный опал на суше и под камнем.

Но единственная жизнь, которую она может при этом отдать колдовскому камню, — это ее собственная жизнь.

Глава 35

Рука Торака по-прежнему лежала на плече Волка, и даже в рукавице он чувствовал, как напряжен Волк, каким он стал беспокойным.

Торак отчаянно надеялся, что тот след, который тогда уловил Волк, принадлежит Ренн, но уверенности у него, разумеется, не было. Все-таки волки по большей части разговаривают не голосом, а с помощью жестов, взглядов; очень многое могут они сказать, например, простым наклоном головы или движением ушей. И теперь Тораку, поскольку он ослеп, стало гораздо труднее понимать Волка. Правда, зрение понемногу к нему возвращалось, но своего четвероногого друга он все еще воспринимал как некое темно-серое расплывчатое пятно.

И ветер по-прежнему не знал покоя. Он стонал у Торака в ушах, тащил его за парку. Какие-то высокие, тонкие голоса постоянно звучали поблизости почти на пределе человеческой способности слышать. Чьи это были голоса? Ветра? Духов? Или шпионов Пожирателей Душ? А может, это звала их на помощь Ренн?

Волк так внезапно остановился, что Торак чуть не упал. Рукой он чувствовал, как напряжены плечи Волка, как низко он наклонил голову, обнюхивая лед. Сердце у него упало, когда он понял, что перед ними очередная трещина. Идти по припаю стало невозможно: им уже пришлось перебираться через три такие трещины, а теперь они, видимо, будут попадаться все чаще.

Без каких-либо объяснений Волк вдруг вывернулся из-под руки Торака и куда-то прыгнул. Торак услышал, как зашуршали его лапы по ледяной крошке, а затем услышал ободряющий зов: «Иди сюда!»

Торак скинул на снег спальные мешки и кусок отрубленной им тюленьей туши и бросил все это в сторону той тени, которая была Волком. Услышав глухой стук, а не плеск воды, он приободрился: значит, бросил правильно.

Теперь предстояло самое трудное. Разглядеть трещину он был не в состоянии; она могла оказаться шириной как с руку, так и в два или три волчьих прыжка. Можно было, конечно, опуститься на колени и ощупать край льдины руками, но рисковать Тораку не хотелось: под его весом край мог запросто обломиться. Что ж, придется прыгать, доверившись Волку. Уж он-то должен понимать, что широкую полосу воды Тораку сейчас никак не перепрыгнуть, хотя сам он, Волк, с легкостью преодолел бы и трещину в три сажени шириной.

Волк снова тявкнул и нетерпеливо засвистел носом: «Иди же!»

Торак набрал в грудь побольше воздуха и прыгнул.

Он приземлился на твердый лед, поскользнулся и чуть не упал. Волк подоспел вовремя и помог ему устоять на ногах. Торак подобрал мешки и мороженое мясо, снова взялся рукой за волчий загривок, и они двинулись дальше.

К середине дня — несмотря на то что Волк все время нетерпеливо подталкивал его мордой — Тораку пришлось передохнуть. И пока неугомонный Волк носился кругами где-то поблизости, он, скорчившись на льду, отпилил себе кусочек тюленьего мяса, которое теперь уже почти видел. Во всяком случае, видел вполне определенной формы темно-красное пятно на фоне льда. Вспомнив о защитных щитках для глаз, Торак отыскал их и надел.

И очень удивился, когда Волк тихо и угрожающе зарычал.

Неужели ему так сильно не понравились эти щитки?

— В чем дело? — громко спросил Торак: он слишком устал, чтобы говорить по-волчьи.

Волк снова зарычал — не то чтобы враждебно, но в общем неприветливо. Возможно, дело все-таки было не в защитных щитках. Скорее всего, Волку не нравилось, что Торак притащил с собой тюленье мясо — это была отличная приманка для белого медведя, медведь учуял бы тюленину даже на расстоянии двух дней пути отсюда. Но выбора у Торака не было. В отличие от Волка он никак не мог сожрать полтюленя сразу, а потом несколько дней ходить голодным.

Волк нетерпеливо потыкался мордой ему в плечо: «Идем скорее!»

Торак вздохнул и с трудом поднялся на ноги.

Спускались сумерки, мороз после захода солнца быстро усиливался. И Торак вдруг почувствовал, что не может сделать больше ни шагу. В первом же сугробе он кое-как вырыл нору, один спальный мешок постелил под себя, а во второй заполз сам.

Волк тоже забрался в нору и прилег рядом с Тораком, тяжело к нему привалившись. От Волка исходило замечательное тепло. Впервые за много дней Торак чувствовал себя в безопасности. Когда Волк был с ним рядом, к нему не мог приблизиться ни злой дух, ни Пожиратель Душ, ни белый медведь. И Торак уснул, убаюканный щекотным, точно крылышки мотыльков, прикосновением волчьих усов к своему лицу.

И проснулся в полной темноте. Волка рядом не было.

Он знал, что проспал совсем немного, а когда выполз наружу, то убедился в этом, увидев над головой бескрайнее черное небо, поблескивавшее россыпью звезд.

УВИДЕЛ!!! Снежная слепота ПРОШЛА!

Торак стоял, глядя в небо, и словно пил лившийся оттуда звездный свет.

И вдруг огромное копье зеленоватого света пересекло небеса. Затем вверх взлетел целый сноп зеленых стрел, пронизывая тьму, переливаясь, тая и бесшумно исчезая с небосклона.

Торак улыбнулся. Наконец-то! Самое Первое, Первородное Дерево произрастало из тьмы Начала Времен и несло жизнь всему на свете: рекам и скалам, охотнику и добыче. Часто глубокой зимой оно возвращалось к людям, чтобы дать свет их сердцам, разжечь в них огонь мужества. И Торак вдруг подумал: завершил ли уже его отец свои Смертные Странствия, нашел ли он путь в кущи Иного Мира? Если нашел, то, может быть, он сейчас смотрит оттуда на него, Торака?

Где-то вдали раздался крик большого филина.

У Торака по спине поползли мурашки.

Затем — гораздо ближе — послышались чьи-то шаги: кто-то торопливо, сильно оскальзываясь, шел по льду прямо к нему.

Присев, Торак выхватил нож.

— Брось нож, — услышал он голос Тиацци.

— Где огненный опал?

— У меня его нет.

Удар в голову был такой силы, что Торак даже немного пролетел по воздуху и, приземлившись, больно ударился грудью о ледяной гребень.

— Где опал? — гневно взревел Повелитель Дубов, рывком ставя Торака на ноги.

— У меня… его нет!

Тиацци замахнулся своим кулачищем, готовясь нанести новый удар, но тут к ним подкатилась на своих кривых ногах Неф, схватила его за руку и закричала:

— Хватит! Он нам живым нужен, иначе мы этот опал никогда не найдем!

— Ничего, сейчас он все нам скажет! — взревел Повелитель Дубов. — Я из него все сведения выбью!

— Тиацци! — услышал Торак голос Сешру. — Прекрати! Ты же собственной силы не знаешь! Еще убьешь мальчишку!

Тиацци посмотрел на нее, оскалился, но кулак опустил, а на другой руке разжал пальцы, и Торак, задыхаясь, рухнул на лед.

Он лежал без движения, пытаясь понять, что происходит. Почему Волк так неожиданно ушел в ночи, бросив его? Должно быть, именно это позволило Пожирателям Душ подкрасться к нему. В нескольких шагах от себя, на льду, Торак увидел две лодки из тюленьих шкур: прорехи в них были тщательно залатаны. Эостры видно не было, зато шагах в десяти, на ледяной скале, похожей на клык, устроился настоящий филин и не мигая смотрел на Торака свирепыми оранжевыми глазами.

Осторожно поглядывая на мрачных Пожирателей Душ, Торак чувствовал, что между ними возник некий разлад: в воздухе, точно паутина, от одного к другому тянулись нити недовольства и напряженности.

«Еще бы! — думал он. — Им же не удалось завершить свое великое жертвоприношение! И теперь они почти совсем не защищены от тех злых духов, которых сами же и выпустили на свободу. Интересно, нельзя ли этим воспользоваться?»

— Обыщите его, — сказала Повелительница Змей. — Опал должен быть при нем.

Тиацци и Неф через голову стащили с Торака парку, потом безрукавку, стянули штаны, и вскоре он остался совсем голым. Он стоял перед ними на льду и дрожал.

А Повелитель Дубов, явно испытывая злорадное удовольствие, нарочно замедлял обыск: он медленно вытряхивал по очереди каждую рукавицу, каждый башмак, затем сломал пополам нож для резки снега, затем опустошил рожок с охрой, и драгоценную «кровь земли» тут же разнесло ветром по льду.

— Его тут нет! — удивленно сказала Неф.

— Он его просто где-то спрятал, — заявила Сешру. Подойдя ближе, она внимательно всмотрелась в лицо Торака; ее остренький язычок так и мелькал между губами, то и дело их облизывая. — Видите, у него татуировка племени Волка: «Волк жив»? Кто же ты такой?

— Я же сказал, — заикаясь, пробормотал Торак, — что никакого опала у меня нет!

Неф вдруг наклонилась, подняла отцовский нож и, не глядя на Торака, велела:

— Одевайся!

Неловкими, закоченевшими пальцами он натянул на себя одежду и стал собирать то, что уцелело из его снаряжения. Трутница была пуста, из материнского рожка с охрой вылетела затычка; зато на самом дне своего мешочка с лекарственными травами Торак обнаружил кусочек того черного корня, которым его «угощали» в пещере Пожиратели Душ. Он незаметно сунул корень в рукавицу и сжал в кулаке. Он и сам не знал, зачем это сделал, но чувствовал: этот корень ему еще понадобится.

И как раз вовремя. Тиацци, перехватив его запястья, завел ему руки за спину и стянул их куском веревки, сплетенной из сыромятной кожи. Стянул очень туго, с явной жестокостью. Торак даже вскрикнул от боли. Но Тиацци только рассмеялся в ответ. Торак успел заметить, как вздрогнула при этом Неф, однако она не сделала ни шагу и ни во что не стала вмешиваться.

Левая рука Тиацци была обмотана куском окровавленной оленьей шкуры; приглядевшись, Торак понял, что на руке у него не хватает двух пальцев. «Вот и отлично, — мстительно подумал он, — Волк все-таки не оставил его совсем безнаказанным!»

— Где ты это взял? — вдруг тихо и каким-то странным тоном спросила у него Неф. Она подошла совсем близко и застыла, не сводя глаз с отцовского ножа, который держала в руках.

Торак гордо вскинул голову и заявил:

— Это нож моего отца!

Пожиратели Душ вдруг разом притихли. Даже филин на своем ледяном утесе, склонив голову набок, уставился на нож.

— Твоего… отца? — изумленно промолвила Неф, она явно была потрясена до глубины души. — Он что же… был колдуном племени Волка?

— Да, — сказал Торак. — И тем самым человеком, который спас тебе жизнь!

— Тем самым человеком, который нас предал! — злобно рявкнул Тиацци и сплюнул на снег.

Торак с откровенной ненавистью посмотрел на него и отчетливо произнес:

— Тем самым человеком, который понял наконец, что вы собой представляете! Тем самым человеком, которого вы зверски убили!

— Так ты его сын? — прошептала Неф, хмуря лоб. — А как… как твое имя?

— Торак.

— Торак, — повторила Неф, стараясь заглянуть ему в глаза. Она явно впервые видела в нем не просто «мальчика», не просто «девятого Охотника», необходимого для великого жертвоприношения, а именно его, Торака — сына знаменитого колдуна из племени Волка.

— Значит, «Волк жив»! — заговорила Повелительница Змей. И губы ее изогнулись в кривой усмешке. — Так вот что означали эти слова. Какое страшное разочарование!

Тиацци, явно не слишком прислушивавшийся к этой странной беседе, окончательно потерял терпение. Метнувшись мимо Сешру, он схватил Торака за волосы, запрокинул назад его голову и приставил к горлу нож.

— Говори, куда ты спрятал огненный опал, или я раскрою тебе глотку!

И Торак, глядя в его зеленые бешеные глаза, понял, что Тиацци действительно это сделает. Выход нашелся быстро.

— Опал у той девчонки, — задыхаясь, выпалил Торак. — Она обладает блуждающей душой.

— Какой еще девчонки? — оскалился Тиацци.

— И у нее блуждающая душа? — хрипло спросила Неф.

Торак метнул взгляд в сторону Сешру.

— Она знает, — сказал он. — Она все знает! Просто вам ничего не говорила!

Тиацци и Неф дружно уставились на Повелительницу Змей.

— Ты знала? — обвиняющим тоном спросил Тиацци и с такой силой отшвырнул от себя Торака, что тот упал на колени.

— Он все выдумывает! — сказала Сешру. — Вы что, не видите? Он же пытается натравить нас друг на друга!

— Я говорю правду! — выкрикнул Торак и, обернувшись к Неф и Тиацци, прибавил: — Вы же и сами должны были знать, что со мной в пещере была девчонка! Вы же должны были заметить ее следы!

Да, они видели следы Ренн. Он понял это по их лицам.

А Неф спросила у Сешру:

— Помнишь, ты говорила, что вроде бы ощущаешь поблизости чьи-то души? Но ты нам так и не сказала, кто это был.

— Она все знала! — снова крикнул Торак. — Она чуяла блуждающую душу! Она чувствовала, что души той девчонки свободно разгуливают среди жертвенных животных.

План у него уже почти созрел. Отчаянный, смертельно опасный план; возможно гибельный и для него, и для Ренн. Но ничего другого он придумать не мог.

И он еще раз громко повторил:

— Говорю вам, эта девчонка обладает блуждающей душой. И огненный опал тоже у нее.

— Тогда веди нас к ней! — воскликнула Неф.

— Это обман! — зашипела Сешру. — Он пытается нас провести!

— Да что он может нам сделать? — прорычал Тиацци.

— Если вы оставите мне жизнь, — сказал Торак, — я отведу вас туда, где она прячет огненный опал. Клянусь всеми своими тремя душами!

Сешру молнией скользнула к нему, почти вплотную приблизив свое лицо к его лицу. Дыхание Повелительницы Змей обжигало ему кожу. Он чувствовал, что тонет в ее бездонных глазах.

Сешру медленно стряхнула с руки рукавицу и подняла руку.

Торак вздрогнул.

Ее прекрасные губы изогнулись в дьявольской усмешке. И она ледяными пальцами стерла знак руки у него со лба.

— Он тебе больше не понадобится, — прошептала Сешру. И длинным указательным пальцем погладила его по щеке — нежно, но все же давая почувствовать, какой острый у нее ноготь. — Твой отец пытался нас обмануть, — еле слышно прибавила она, — и мы его убили. — Она наклонилась еще ближе к Тораку и шепнула ему в самое ухо: — А уж если ты меня проведешь, я сделаю так, что ты никогда не сможешь от меня отделаться.

Торак судорожно сглотнул и повторил:

— Я отведу вас к огненному опалу. Клянусь.

Неф сунула за пояс нож, некогда принадлежавший великому колдуну племени Волка, и уставилась на Торака с каким-то странным, непроницаемым выражением лица.

— И как же ты найдешь туда дорогу?

— Это легко, — сказал Торак и, мотнув головой, указал им на цепочку волчьих следов, отчетливо отпечатавшихся на снегу. — Нам надо идти по волчьему следу.

Глава 36

Волку казалось, что душа его разрывается на куски.

Ему надо было найти Большую Сестру. Надо было спасти Большого Брата, которого поймали те отвратительные бесхвостые. А кроме того, надо было как-то загнать злых духов в Нижнюю Жизнь. Но сделать все это в одиночку Волк никак не мог, ему необходима была помощь. И он смог придумать только один способ получить эту помощь. Это, правда, было очень опасно; пожалуй, это было самым опасным из всего, на что может решиться волк-одиночка. Но хотя бы попытаться он был должен.

И Волк огромными прыжками помчался сквозь сверкающую Тьму. Правда, Яркий Белый Глаз куда-то спрятался, зато множество его крошечных щенков гуляли Наверху, делясь с землей своим светом.

Волк бежал и думал о Большом Брате; душа его была охвачена тревогой. Поймет ли Большой Брат, почему он ушел и бросил его? Подождет ли он его возвращения или поплетется дальше один, почти слепой, и станет добычей Большой Воды?

Было слишком страшно думать об этом, и Волк попробовал отвлечься, разбирая те звуки и запахи, которые приносил ветер: отчаянное царапанье белой куропатки, зарывающейся поглубже в снег; рычание Большого Белого Холода; острый знакомый запах Большой Сестры.

И Волк побежал на ее запах. Он знал, что ему надо непременно найти ее до того, как он отправится за помощью, хоть и не понимал, почему именно это надо сделать в первую очередь. Он просто шкурой чувствовал, что это так, и то же самое ему подсказывала странная уверенность, которая порой на него нисходила.

Он рысью несся вверх по пологому сверкающему склону холма, а на вершине остановился. Она была там, внизу, в темноте. Она спала.

И тут какой-то новый запах достиг ноздрей Волка, и шерсть у него встала дыбом, а когти зачесались. Опять эти духи! Ах как хотелось Волку на них поохотиться! У него просто лапы горели от этого желания. Но было еще рано охотиться на них. Да и нельзя было делать это в одиночку.

Лихо повернувшись на одной лапе, Волк ринулся вниз по склону холма тем же путем, каким пришел сюда. Теперь можно было отправиться на поиски помощников.

Тьма уже подходила к концу. Волк пролетел по застланной Мягким Холодом равнине и оказался на какой-то изломанной, покрытой скалами и ледяными торосами земле, где застывшие от холода ивы гремели сухой листвой на ветру. Только тут Волк наконец немного сбавил темп.

Пахучие метки вожака были совсем свежими. По ним Волк определил, что чужая стая волков недавно загнала добычу и находилась неподалеку.

Он старался держаться этих пахучих следов, оставляя рядом свои метки, которые должны были сообщить чужой стае, что он пришел на их территорию с определенной целью и находится здесь потому, что хочет этого. Он надеялся, что это заставит их проявить любопытство, но полной уверенности у него не было. Он же не знал, какие это волки и — что было гораздо важнее — каков их вожак. Волки всегда свирепо охраняют границы своей территории и крайне редко позволяют чужаку, тем более одиночке, вторгнуться в ее пределы; еще реже стая позволяет чужаку бегать вместе с нею, как бегал Волк со стаей чужих волков на Священной Горе или как бегал Большой Брат со стаей чужих бесхвостых, которые пахли вороном.

Следы-отметины становились все более пахучими и все более частыми. Теперь уже скоро.

И это действительно случилось очень скоро.

Белые волки мчались к нему между ивами с такой скоростью, что Волк даже немного растерялся. Стая была очень большая, и эти белые волки, как и волки в Лесу, бежали цепью следом за вожаком. Они были чуть меньше лесных в длину, зато несколько массивнее. Волку они показались очень сильными и свирепыми.

Он остановился и стоял совершенно неподвижно, ожидая, когда белые волки сами к нему приблизятся. Сердце бешено билось у него в груди, но голову и хвост он по-прежнему держал высоко поднятыми. Он ни в коем случае не должен был выглядеть испуганным!

А они все летели к нему по Белому Мягкому Холоду.

Вожак глянул через плечо — и стая мгновенно рассыпалась и образовала вокруг Волка кольцо.

Наконец белые волки остановились. Они стояли и молчали. Их шерсть, казалось, светилась, дыхание вырывалось из множества пастей облачками тумана. Глаза отливали серебром.

Волк заставил себя дышать медленно и держаться совершенно спокойно.

Вожак, словно нехотя, сделал к нему несколько шагов, насторожив уши и трубой подняв хвост. Пушистая шерсть у него на загривке стояла дыбом.

Волк чуть прижал уши — совсем чуть-чуть. И тоже приподнял шерсть на загривке, но не так сильно, как у вожака, и хвост он не стал поднимать так высоко. Иначе это было бы знаком неуважения. А уж если бы Волк и вовсе опустил или поджал хвост, это послужило бы явным признаком слабости.

Вожак сурово смотрел куда-то мимо Волка: он был слишком исполнен собственного достоинства, чтобы встречаться глазами с каким-то чужаком.

Волк чуть-чуть, на толщину уса, повернул голову, и взгляд его скользнул вниз и в сторону.

Вожак подошел немного ближе к нему и остановился на расстоянии удара лапой.

Волк едва осмеливался дышать, но своих позиций не уступил. Он видел, какими шрамами покрыта морда вожака, а одно ухо у него было откушено. Этот волк явно пережил немало опасных схваток и всегда выходил из них победителем.

Вожак сделал еще шаг и обнюхал Волка — сперва под хвостом, а потом, более внимательно, плетеную повязку на кончике хвоста — и сразу резко отпрянул, в замешательстве подрагивая ушами. Потом он приблизил свою морду к морде Волка, но не коснулся его, а лишь вдохнул его запах.

Волк тоже сделал несколько глубоких вдохов, пробуя на вкус сильный сладковатый запах вождя; остальные белые волки молча стояли вокруг них и ждали.

Вожак поднял лапу… и коснулся плеча Волка.

Волк напрягся.

Следующее мгновение должно было стать решающим. Либо эти белые волки ему помогут — либо разорвут на куски.

Глава 37

После мучительной ночи, проведенной в наспех вырытой в снегу норе, Ренн сидела и ждала рассвета. Своего последнего рассвета. Она все время повторяла про себя эти слова, словно желая, чтобы они поскорее воплотились в жизнь.

Она понимала, что надо было ей еще прошлой ночью набраться мужества и совершить задуманное, но она не смогла. Ей необходимо было еще один, последний раз увидеть солнце.

Ночь прошла спокойно, только постоянно дул ветер, сея тревогу, да время от времени с глухим грохотом шевелилась во сне ледяная река. Никогда еще звезды не казались Ренн такими далекими и холодными. Ей очень хотелось услышать хоть чей-нибудь голос — все равно чей: человеческий, лисий, любой! «Изголодался по голосам» — так говорят племена Севера о человеке, который долгое время провел один во льдах и теперь страстно мечтал услышать чьи-то живые голоса, и эта жажда в нем сильнее чувства голода и холода, сильнее стремления к теплу и вкусной еде, потому что никто не хочет умирать в одиночестве.

Но до чего же это несправедливо! Ну почему именно она должна уходить вглубь ледяной пропасти вместе с этими духами?! Ей так хотелось снова увидеть Торака, и Фин-Кединна, и Волка…

— То, чего ты хочешь, не имеет значения, — громко сказала она себе. — Так уж сложились обстоятельства. Ничего не поделаешь. — И собственный голос напомнил ей голос Саеунн: какой-то он был сейчас надтреснутый, старческий.

Над ледяной рекой появилась тонкая алая полоска — точно резаная рана в небесах.

Ренн смотрела, как алый цвет тает, превращается в оранжевый, а потом в ослепительно-желтый. Нет, больше никаких отсрочек! Она решительно встала. Метки Смерти, которые она давно уже нанесла, засохли и стягивали кожу. Огненный опал тяжелым грузом оттягивал шею. Повесив на плечо свой верный лук, Ренн двинулась к утесам.

Шел снег. Белые хлопья пятнали черный лед, и он быстро исчезал под снежным покровом, словно природа фантастическим образом возвращалась к тому, как все и должно быть на самом деле. Лед, по которому шла Ренн, был ужасно неровным — она с трудом преодолевала высоченные торосы и бездонные трещины. Один неверный шаг — и ледяная бездна поглотила бы ее, и она никогда не выбралась бы оттуда, а ведь ей нужно было непременно дойти до той черной пропасти, которую она видела у подножия утесов. Именно там она вытащит огненный опал, с его помощью призовет злых духов и ринется в бездну, уводя их за собой.

Раздался оглушительный стон, скрежет — и южная часть ледяного утеса, обращенного к ней, разом обрушилась. Ледяная пыль мощным облаком окутала все вокруг, коснувшись лица Ренн, и она подумала: «Ничто не может противостоять мощи ледяной реки, даже злые духи».

Ей вдруг стало жарко. Она смахнула с головы капюшон и поспешила дальше.

Лишь к полудню Ренн приблизилась наконец к краю той темной пропасти, похожей на резаную рану в животе ледяной реки. Она неподвижно стояла на вершине утеса и смотрела вниз, и ей казалось, что все вокруг нее пребывает в движении — снег, льды… А в пропасти царили тишина и мрак.

Туда, думала Ренн. Там этот опал будет похоронен навсегда.

Торак всю ночь шел по следам Волка, с трудом различая их в слабом свете светильника из ворвани. За ним следовали Неф и Тиацци. Они несли лодки из тюленьих шкур. Впереди шла Сешру. В одной руке она держала светильник, а в другой — веревку, которой Торак был связан за оба запястья. Временами Торак ощущал также присутствие Эостры — словно чье-то злобное дыхание, — но так ни разу и не сумел ее разглядеть, хотя когда поднимал глаза, то порой замечал на фоне звездного неба некую смутную тень, похожую на летящего филина.

Он совсем выдохся, грудь жгло, как огнем, от усталости он едва передвигал ноги, но заставлял себя идти дальше, дальше — только бы найти Ренн, остальное сейчас значения не имело. Скрипнув зубами от боли, Торак нарочно так вывернул связанные руки, чтобы кожаные тесемки впились в запястья и разодрали кожу. Ему необходимо было уронить на снег хотя бы несколько капель крови. Такова была часть задуманного им сложного плана.

Близился рассвет. В пепельном свете утренних сумерек земля казалась особенно грозной, словно вздыбившейся от гнева. Торак чувствовал, что за ними кто-то идет. Странно: неужели это вернулся Волк? А может, начинает действовать его план? Нет, что-то больно рано…

Сешру дернула за веревку, заставляя его идти скорее.

Торак сделал вид, что споткнулся, и упал на колени, вытирая окровавленные руки о снег.

— Встать! — рявкнула Сешру и снова дернула за веревку с такой силой, что Торак невольно вскрикнул от боли.

— Ишь как скулит! — презрительно хмыкнул Тиацци. — Прямо как тот волк, которому я хвост отдавил. Хнычет, как щенок.

«Ты мне за это заплатишь! — подумал Торак и, пошатываясь, поднялся на ноги. — Я еще не знаю как, но я непременно заставлю тебя заплатить за это!»

Ближе к полудню начался снегопад. Сквозь его белую пелену Тораку почти ничего не было видно. Он медленно поднимался по склону пологого холма, за которым слышался грохот ледяной реки, а где-то далеко на юге, почти на пределе слышимости — вой волчьей стаи.

Сешру первой добралась до вершины холма и обернулась. Лицо ее было застывшим, как маска, глаза закрыты защитными щитками, черный язычок так и мелькал, словно пробуя воздух. Она улыбалась:

— Духи уже близко.

Неф кинула лодку в снег и враскачку взошла на холм. Когда она подняла на лоб защитные щитки, Торак увидел ее лицо и был просто потрясен тем, как невероятно сильно она постарела за одну лишь последнюю ночь.

— Там она, — устало сказала Неф. — Вон там, внизу, у подножия тех черных утесов.

Ренн остановилась в двадцати шагах от пропасти, на полоске ненадежного черного льда.

Она сняла рукавицы и вытащила из-за пазухи мешочек из лебединой лапки. Пальцы у нее так сильно дрожали, что ей лишь после нескольких неудачных попыток удалось развязать горловину мешочка и вытряхнуть на ладонь огненный опал. Камень казался сейчас тусклым и совершенно безжизненным и почему-то стал значительно тяжелее, чем раньше. Он был таким холодным, что обжигал кожу, как лед.

«Теперь мне уже это не остановить, — думала Ренн. — Даже если б я и захотела».

Снег падал густо-густо, холодя ей ладошку, но ни одна снежинка, казалось, не коснулась огненного опала.

И вдруг в самой глубине магического камня сверкнула алая искра. И из этой искры постепенно разгорелось пламя. Чистое. Ровное. Прекрасное…

Ренн даже зажмурилась и бережно прикрыла опал растопыренными пальцами второй руки. Когда же она снова открыла глаза, он все еще сверкал по-прежнему, и алый свет, точно кровь, просачивался сквозь ее пальцы.

Подул ветер. Снег бил Ренн прямо в лицо. Черный лед содрогался у нее под ногами. Она подняла руку с зажатым в ней огненным опалом…

И на ледяной реке тут же установилась полная тишина — даже вой ветра превратился в подобие слабого шепота. Все словно ждали, что же будет дальше.

Сперва вдали послышались невнятные шорохи: казалось, слабый ветер доносит сюда тихие, исполненные ненависти голоса изголодавшихся существ. Однако эти голоса становились все громче и вскоре превратились в хриплые пронзительные выкрики, от которых у Ренн болезненно заломило виски, а душу охватили мрачные предчувствия. Она поняла, что это приближаются злые духи.

И вдруг в лед на расстоянии вытянутой руки от Ренн вонзилась стрела, просвистев мимо ее уха.

— Не двигайся! — крикнул ей какой-то мужчина.

Торак с трудом узнал Ренн.

Ее рыжие волосы развевались в снежной круговерти, как пламя, а ее бледное лицо, когда она подняла руку с зажатым в ней огненным опалом, показалось ему каким-то свирепым и одновременно удивительно прекрасным. Это была уже не та его давняя подружка Ренн — куда больше она походила сейчас на женскую ипостась самого Великого Духа, у которой, как известно, вместо волос лишенные листьев красные ветки ивы и которая любит в одиночестве бродить по снегу, наводя ужас на каждого встречного.

— Не двигайся! — снова проревел Повелитель Дубов.

— Иначе мы будем стрелять! — предупредила Ренн Повелительница Летучих Мышей.

— Тебе все равно от нас не уйти! — добавила Повелительница Змей и вложила в лук следующую стрелу.

— Не подходите ко мне! — крикнула Ренн и сделала шаг к краю пропасти, которая была от нее всего шагах в десяти. — Вокруг меня полно трещин, и если вы выстрелите, то навсегда ЕГО потеряете!

Пожиратели Душ так и замерли на месте. От них до Ренн было не больше тридцати шагов, вполне можно попасть стрелой, но рисковать они опасались.

Торак в отчаянии дергал руками, пытаясь высвободиться из стянувших его запястья пут, но веревка оказалась крепкой, да еще и Тиацци на всякий случай привязал его спиной к столбу, который вбил глубоко в лед.

Пытаясь найти хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения, Торак сумел как-то вытащить руку из рукавицы и, разжав пальцы, уронил черный корень на лед, затем сполз по столбу, извернулся и попробовал схватить корень зубами. «Лишь бы не опоздать, — молился он про себя, — лишь бы сработал мой план, а там уж как придется…»

Какая-то тень мелькнула в вышине.

— Ренн! — закричал он. — Смотри! Он у тебя над головой!

Но Ренн и сама уже заметила филина и, когда огромная птица камнем ринулась на нее, выставив когтистые лапы, успела выхватить нож и метнула его в хищника.

— Не подходите ко мне! — сурово повторила Ренн, глядя на Пожирателей Душ. — Вам меня все равно не остановить!

— Ренн, не делай этого! — отчаянно крикнул Торак. — Не прыгай!

Казалось, она впервые по-настоящему его увидела. Лицо ее вдруг исказилось, и на мгновение она стала прежней Ренн.

— Торак! Я не могу…

Расширившимися от ужаса глазами она смотрела куда-то мимо Торака, за его плечо, и он обернулся. И увидел в кружащейся снежной мгле черную волну, мчавшуюся, точно тень облака по земле, прямо на них через ледяные торосы.

Злые духи!

Торак в ужасе застыл, глядя, как смыкается вокруг них это темное облако, потом, словно очнувшись, быстро наклонился, поймал ртом черный корень, валявшийся на льду, и стал сосредоточенно жевать его, подавляя подступавшую к горлу тошноту и старательно глотая разжеванную кашицу.

— Ренн! — снова крикнул он. — Не прыгай!

— Не прыгай! — кричал Торак, и Ренн заколебалась.

Сквозь снежную мглу она видела, как Торак упал на колени, извиваясь на черном льду, руки у него были связаны, а сам он привязан к столбу, капюшон свалился у него с головы, и было видно, что все его лицо покрыто синяками и ссадинами. Пожиратели Душ окружали его со всех сторон, и он никак не мог броситься ей на помощь, и все же на мгновение в душе Ренн проснулась надежда. И эта надежда заставила ее поколебаться в своем намерении. Да и в голосе Торака звучала такая уверенность!

Но злые духи подступали все ближе, да и Пожиратели Душ тоже стали понемногу придвигаться к ней, заставив ее сделать еще несколько шагов к краю пропасти.

И тут Ренн увидела, как Торак вдруг пошатнулся, потом вся кровь, казалось, отлила у него от лица, глаза закатились, и он ничком рухнул на лед. Душу Ренн охватил леденящий ужас.

«Вставай! — безмолвно молила она его. — Ну пожалуйста, встань! Сделай хоть что-нибудь! Хотя бы дай мне знать, что ты жив!»

Но Торак продолжал лежать совершенно неподвижно.

«Неужели все кончено? — сама себе не веря, думала Ренн. — Да, теперь осталась только я одна».

И, крепче стиснув в руке огненный опал, она еще немного попятилась назад, собираясь прыгать.

Глава 38

Торак лежал, уткнувшись лицом в снег, и чувствовал во рту привкус желчи.

Собрав последние силы, он чуть повернул голову и увидел, как Ренн пятится к пропасти, а Пожиратели Душ наступают на нее. И тут с ревом налетели злые духи. Торак чувствовал, как им хочется завладеть огненным опалом и как они боятся своих преследователей — тех белых северных волков, что давно уже гнали их сквозь снега и ледяные торосы, и еще одного волка, серого, лесного, который все это время преследовал их и теперь стрелой летел по неровному льду.

«Волк…» — хотелось крикнуть Тораку, но губы подчиняться ему не желали. Внутренности сводило от боли. К горлу волнами подкатывала тошнота.

Но перед тем как соскользнуть во тьму небытия, он еще успел увидеть, как резко обернулась Сешру, Повелительница Змей, как сам собой открылся ее рот, ибо она увидела, как недалеко от нее на самом краю припая из Моря, подняв тучу брызг, выбрался огромный белый медведь… и, отряхиваясь на ходу, огромными прыжками двинулся прямо на Пожирателей Душ, преграждая путь злым духам, которые тут же остановились и теперь в страхе жались к земле и отползали назад, а ветер так и выл, вторя их ужасным воплям.

Сешру, которая так и стояла со вложенной в лук стрелой, пошатнулась, но с места не сошла и лишь перевела взгляд с белого медведя на безжизненное тело Торака. Лицо ее было искажено яростным гневом.

— Это все-таки твой мальчишка, Неф! Это у него блуждающая душа!

Одного взмаха медвежьей лапы оказалось достаточно, чтобы Повелительница Змей с воплем пролетела по воздуху и безжизненным комком рухнула на черный лед. А медведь нагнулся, упиваясь запахами, услужливо принесенными ветром, и почувствовав бешеную ярость Повелителя Дубов и ужас Ренн. Повелительница Летучих Мышей бросилась бежать. Злые духи расступались перед медведем, точно воды реки, его грозный рев, казалось, достигал небес, от этого рева трескались льды. Он был невероятно могуч и совершенно неуязвим!

Торак ощущал ярость белого медведя как свою собственную, он чувствовал, как звериная жажда крови затопляет и его душу, подобно алому потоку. Он пытался противиться инстинктам хищника, пытался подчинить себе душу медведя…

Но у него ничего не получалось.

Убийственный голод рычал у него внутри, тот самый жуткий голод, который и до сих пор вел его по кровавому следу, оставленному в снегу. Он настиг свою добычу и убил ее, он убьет и этих злобных тварей, которые осмелились вторгнуться в его льды, и девчонку с пылающими волосами — а потом всласть попирует, первым делом сожрав их горячие, такие нежные на вкус сердца! Да, он всех их убьет!

Какая-то злобная фигура со светлыми волосами принялась размахивать перед ним своим смешным оружием, и он с презрением отшвырнул ее в сторону.

Его добыча скулила и хныкала. И он двинулся прямо на нее, желая одного: убить, убить…

…Но вдруг прямо перед ним откуда ни возьмись появился крупный серый волк. Он стоял, повернувшись к нему мордой, и жутко скалился, из-под черных приподнятых губ виднелись крупные острые клыки.

Медведь оглушительно взревел, поднялся на дыбы и ударил по льду обеими передними лапами, мотая мордой и пытаясь испугать волка своим жутким ревом.

Но Волк ничуть его не боялся и не думал отступать. Он смотрел ему прямо в глаза. И эти глаза, проникнув во мрак медвежьих душ, отыскали там душу Торака и воззвали к ней. И душа Торака, мучительно содрогнувшись, как бы стряхнула власть медвежьей души, избавилась от неутолимой жажды крови и узнала Волка, а потом и себя тоже узнала, вспомнила, чья она и в чем ее предназначение. И одного этого мгновения Тораку оказалось достаточно, чтобы наконец подчинить своей воле души могучего зверя.

А Тиацци все еще ползал где-то внизу и жалко скулил, у него была сломана рука, оружие свое он потерял.

Торак колебался. Вот он, Пожиратель Душ, в полной его власти: белому медведю достаточно лишь раз стиснуть свои мощные челюсти и этот человек будет мертв. Но теперь им руководила уже не звериная жажда крови, а воля человека. Да, он, Торак, мог бы сейчас совершить убийство, ибо он повелевал самым сильным и великим из всех Охотников, и ему действительно хотелось убить этого проклятого колдуна!

Но янтарные глаза Волка неотступно следили за ним, и он вдруг понял, что если сейчас убьет Тиацци, то и сам станет таким же, как они, эти Пожиратели Душ.

С оглушительным ревом медведь поднялся на дыбы, горой возвышаясь над Повелителем Дубов. И, снова жутко зарычав, рухнул передними лапами на лед. Черные осколки так и полетели во все стороны. ОН… УБИВАТЬ… НЕ СТАНЕТ!

И как раз в тот миг, когда Тораку в обличье медведя удалось подавить свое горячее желание немедленно прикончить Тиацци, он заметил, как Ренн неуверенно приближается к краю пропасти, явно собираясь туда прыгнуть. Потом он увидел, что к Ренн вперевалку бежит Неф, выхватывает у нее из рук огненный опал и с силой отталкивает ее от пропасти. Ренн падает на лед, с изумлением уставившись на Повелительницу Летучих Мышей, а та, обернувшись к распростертому на снегу Тораку с каким-то горестно-победоносным выражением лица, кричит, словно зная, что он ее услышит:

— Долг отдан! Скажи об этом своему отцу, когда встретишься с ним! Долг отдан!

И с этими словами Неф бросилась в пропасть, а духи с оглушительным воем ринулись за ней. По всей ледяной реке, казалось, прокатился могучий стон, и черный лед содрогнулся, а бездонная пропасть закрылась навсегда — и где-то в ее глубинах погас свет, исходивший от огненного опала.

Глава 39

Торак очнулся на льду.

Он лежал на спине, голова у него жутко кружилась, его тошнило, зато на лицо мягко падали хлопья снега. И небо как-то так светилось, что он сразу понял: злых духов больше нет.

Ренн сидела с ним рядом, подтянув колени к груди и опершись о них подбородком. Ее бил озноб.

— Ты как? — с трудом пробормотал Торак.

Она подняла голову и выпрямилась. Лицо ее было очень бледно, на лбу красовалась Метка Смерти, которую до этого Торак заметить не успел.

— Мм… — невнятно промычала она. — А ты как?

— Мм… — Ему не хотелось говорить правду, и он снова закрыл глаза. Видения окружали его со всех сторон — это был настоящий водоворот видений: Повелительница Летучих Мышей на краю пропасти; Повелитель Дубов, валяющийся у него в ногах; и сам он, превратившийся в белого медведя, готов постоянно убивать…

— Пожиратели Душ куда-то ушли, — сказала Ренн. — Они почти сразу сбежали и лодки свои, по-моему, прихватили. — И она рассказала Тораку, что успела в самую последнюю минуту выбраться на безопасное место, а потом, когда Неф прыгнула в пропасть, лед вокруг сразу пошел трещинами и все исчезло в тумане и снеговой пыли. А когда снежная мгла рассеялась, Ренн обнаружила, что Сешру и Тиацци удрали. И филин тоже исчез. Ушли и белые волки.

При упоминании о волках Торак тут же открыл глаза.

— А наш Волк где?

— Он тут, поблизости. — Ренн нервно поглаживала и пощипывала мех на своей рукавице. — Это ведь он помог мне найти тебя. Из-за поднявшейся метели мне ничего не было видно, а потом я услышала, как воет Волк. Это был такой ужас! Я уж решила, что он тебя оплакивает!

— Прости, — пробормотал Торак.

— А эта Повелительница Змей… — сказала, запинаясь, Ренн, — она все-таки догадалась, у кого из нас блуждающая душа…

— Да, я знаю.

— Значит, теперь и все они это знают.

— Да.

Ренн задумалась. Она долго смотрела куда-то вдаль, потом отчего-то вздрогнула и спросила:

— Скажи: что имела в виду Повелительница Летучих Мышей, когда крикнула: «Долг отдан!»?

Торак рассказал ей, как его отец помешал Неф совершить самоубийство.

— Ах вот оно что, — вздохнула Ренн и сунула Тораку в руку что-то тяжелое. — Вот. Возьми. Это тебе.

И Торак увидел… отцовский нож из голубого сланца!

— Когда Неф оттолкнула меня в сторону, — сказала Ренн, — она, должно быть, и сунула мне за пояс этот нож. Но я ничего не заметила и обнаружила его только потом.

Торак стиснул пальцами рукоять ножа.

— Она была не такая уж плохая, — тихо сказал он. — Не совсем испорченная.

Ренн так и уставилась на него:

— Она же была Пожирательницей Душ!

— Но она сделала все возможное, чтобы исправить свои ошибки.

Торак думал о душах Неф, запертых теперь в ловушке из черного льда вместе со злыми духами. А еще ему вспомнилась та маленькая черная тень, которая, как он успел заметить, слетела с плеча Неф как раз перед тем, как та прыгнула в пропасть. Значит, Неф отослала свою любимицу прочь, чтобы та не погибла вместе с ней…

— Это ведь был ты, да? — очень тихо спросила Ренн. — В обличье того белого медведя? Это твоя блуждающая душа в него вселилась?

Он посмотрел ей прямо в глаза, но ничего не сказал.

— Торак, ты ведь мог никогда оттуда не выбраться! Мог так и остаться навсегда в его теле, как в западне!

Он с трудом приподнялся на локте и, по-прежнему глядя ей в глаза, ответил:

— Ничего иного мне не оставалось.

— Но ведь…

— Нет. Это ты рисковала всем на свете! Это ты была готова пожертвовать своей жизнью, лишь бы навсегда похоронить огненный опал и увести в пропасть духов! Это ты всегда поступала мужественно… А я… Я даже не уверен, что смог бы вообще на такое решиться.

Ренн нахмурилась и снова принялась выщипывать шерсть из рукавицы. Потом вдруг сказала, пожав плечами:

— Но ведь и мне ничего иного не оставалось!

Некоторое время оба молчали. Потом Ренн взяла горсть снега, решительно стерла у себя со лба Метку Смерти и принялась промывать раны у Торака на запястьях.

— А если бы тот белый медведь вообще не появился? — спросила она. — Что бы ты сделал тогда?

— Я бы вселился в тело Тиацци, — не колеблясь ответил Торак. — Или Сешру. Но ни за что не позволил бы тебе умереть!

Ренн вздрогнула и посмотрела на него:

— Значит, ты спас мне жизнь. Если бы ты не…

— Это Волк спас нас обоих, — сказал Торак. — Это он отогнал злых духов. Это он остановил меня, когда я хотел убить Тиацци. Это он нас спас!

Словно услышав свое имя, к ним примчался Волк, делая огромные прыжки, оскальзываясь на льду и помогая себе ловкими движениями хвоста, ставшего, увы, немного короче. Он резко затормозил, подняв целую тучу снега, потом прыгнул на Торака и одарил его множеством горячих волчьих поцелуев.

И Тораку вдруг захотелось плакать, зарыться лицом в густую шерсть на волчьем загривке и выплакаться всласть — оплакать Неф, и самого себя, и — в очередной раз — своего погибшего отца.

— На, поешь, — сказала ему Ренн, протягивая кусочек тюленьего мяса.

Торак принюхался, взял мясо и попытался сесть, но не смог и даже застонал от сильной боли в груди.

— Ты что, ранен? — встревожилась Ренн.

— Нет, я просто упал. Ударился грудью.

— Хочешь, я посмотрю?

— Нет, — быстро сказал он. — Ничего страшного. Это скоро пройдет.

Ренн, явно озадаченная его поведением, пожала плечами и отошла в сторону, чтобы положить там кусочек мяса для Хранителя своего племени. Вернувшись, она следующий кусок подала Волку, а последний взяла сама.

Ели они молча и смотрели, как солнце медленно садится прямо в Море. Ветер стих. Все вокруг было объято покоем. Торак посмотрел в бескрайнее бледное небо и увидел, что там кружит одинокий ворон; его вдруг охватила острая тоска по далекому Лесу.

Он посмотрел на Ренн и понял, что она думает о том же.

— У нас нет ни еды, ни тюленьего жира, ни лодки, — сказала она тихо. — Да поможет нам Великий Дух! Как же мы с тобой домой-то доберемся?

Там их и отыскали Фин-Кединн и Инуктилук, приплывшие с юга на лодках из тюленьих шкур. Торак и Ренн сидели на льду, скорчившись и тесно прижавшись друг к другу, а Волк стоял рядом и охранял их.

Глава 40

Сперва они застыли от изумления, но потом Ренн со сдавленным рыданием бросилась дяде на шею. Фин-Кединн крепко обнимал ее, прижимая к себе, а она с наслаждением вдыхала родные запахи оленьего меха и Леса.

Вождь племени Ворона рассказал им, что отправился на поиски, позаимствовав лодку из тюленьих шкур у людей из племени Морского Орла. Он плыл, стараясь держаться чистой воды между шхерами и берегом, пока не добрался до стоянки своих старых друзей из племени Песца.

— А где же осталось наше племя? — спросила Ренн, вытирая нос рукавом.

— Там, в Лесу. На стоянке.

— В Лесу? Значит, ты…

— Да, я приплыл один. Мне показалось, что я очень тебе нужен.

После этого разговора Ренн некоторое время просто лежала, свернувшись калачиком на дне лодки, и наслаждалась благодатным теплом в чудесном спальном мешке из белой зимней шкуры северного оленя. Торака забрал к себе в лодку Инуктилук. А Волк ни к кому в лодку не сел и старался бежать рядом с ними по льду.

Помолчав, Ренн сказала в спину Фин-Кединну:

— И все-таки я не понимаю… Торак говорит, что эти Пожиратели Душ хотят сделать все племена одинаковыми, но ведь мы и так одинаковые. Мы все живем по одним и тем же законам.

Фин-Кединн повернулся к ней:

— Так ли? Вот скажи, с тех пор, как ты оказалась на Дальнем Севере, по каким правилам ты жила? Что, например, ты ела? Тюленей?

Ренн кивнула.

— А что едят тюлени?

Ренн охнула:

— Рыбу! Они же Охотники! Об этом-то я и не подумала!

Фин-Кединн ловко вильнул в сторону, чтобы избежать столкновения с большой глыбой черного льда, и снова заговорил:

— Племена Льдов следуют примеру белых медведей. Им приходится это делать — иначе они здесь не выживут. И некоторые морские племена поступают так же. Это у нас, в Лесу, жизнь совершенно иная, хотя и в Лесу племена сильно отличаются друг от друга. Теперь ты понимаешь, что хотят изменить Пожиратели Душ?

Ренн задумалась.

— Но они утверждали, что говорят от лица Великого Духа. Однако…

— Никто не может говорить от лица Великого Духа, — сказал Фин-Кединн.

На этом их разговор и закончился.

День был сумрачный, в небе висели тяжелые, полные снега тучи. Над головой стремительно носились чайки. Рядом по льду пробежал песец и, учуяв Волка, тут же умчался прочь. Ренн смотрела, как ловко Фин-Кединн орудует веслами, как быстро лопасти весел разрезают воду, и от этих монотонных движений у нее даже немного закружилась голова, а потом стало клонить в сон…

И она тут же снова увидела тех пчелиных духов. И даже протянула к ним руку и засмеялась, когда они стали щекотно касаться ее пальцев, а потом вдруг исчезли… И почти сразу она оказалась совершенно одна на вершине какой-то высокой горы, и к ней из темноты приближались чьи-то красные глаза…

Ренн в ужасе вскрикнула.

— Ренн, — тихонько окликнул ее Фин-Кединн. — Проснись.

И она, прикрывая глаза от яркого дневного света, сказала:

— Мне снился странный сон…

Фин-Кединн остановил лодку, воткнув весло в перекрестный строп, и повернулся к ней.

— А ты ведь, — тихо промолвил он, — очень близко к ним подобралась, к этим Пожирателям Душ, верно?

Ренн даже дыхание затаила. Потом сказала:

— Понимаешь, сперва они были для меня… просто тени! Но теперь-то я их всех знаю, я их всех видела: и Тиацци, и Эостру, и Сешру, и… Неф — Повелительницу Летучих Мышей.

Некоторое время дядя и племянница молча и внимательно смотрели друг другу в глаза, потом Фин-Кединн сказал:

— Когда доберемся до Леса, ты все мне расскажешь. Но не здесь.

Она кивнула, успокоенная. Ей пока что совсем не хотелось ни о чем рассказывать, совсем не хотелось ничего вспоминать, заново переживая все это.

Фин-Кединн снова взял в руки весло, и они поплыли дальше.

Инуктилук, плывший впереди, остановил свою лодку, подождал их и теперь плыл рядом с ними. Торак сидел у него за спиной. Ренн попыталась перехватить его взгляд, но он словно не видел ее. Он вообще выглядел каким-то пугающе незнакомым — особенно с этими короткими волосами и челкой, как у людей Песца.

После той решающей битвы на льду Торак стал каким-то на редкость тихим и покорным. Сперва Ренн думала, что он, должно быть, видел в пещерах нечто ужасное и это до сих пор гнетет его. Но теперь она начинала понимать: с ним произошло что-то очень серьезное и он просто не хочет пока говорить об этом.

Она еще некоторое время думала, потом спросила у Фин-Кединна:

— Это ведь не закончилось, да?

И снова вождь племени Ворона остановил лодку, обернулся и внимательно посмотрел на нее. А потом сказал:

— Это никогда не кончается.

Волк тревожился, потому что тревожился его Большой Бесхвостый Брат. И теперь, когда наступила полная Тьма, Волк набрался храбрости и решил залезть в большое Логово бесхвостых, которые пахли, как белые северные лисицы, и убедиться, что Большому Брату ничто не грозит.

Ему повезло: всех собак увели на охоту, и он сумел беспрепятственно проползти внутрь Логова, и его никто не почуял. Там в нос ему сразу ударила смесь самых различных запахов: северного оленя, песцов, морского зверя, который лает, как собака, бесхвостых, сушеной клюквы и брусники… Но даже среди всего этого множества запахов ему оказалось совсем нетрудно найти Большого Брата.

Он спал, свернувшись клубком внутри большой оленьей шкуры, спина к спине со своей бесхвостой сестрой. И во сне хмурился и беспокойно ворочался, и Волк сразу почувствовал, как глубока его тревога. Большой Бесхвостый явно пытался сделать какой-то выбор. И он явно был испуган. И не знал, как ему поступить. А больше Волк пока ничего про него не понял.

Но по крайней мере, Большой Брат пока вроде был в полной безопасности, находясь среди других бесхвостых, и Волк все свое внимание переключил на некоторые другие, весьма интересные запахи, царившие в Логове. Его, например, очень привлекал запах тюленьего жира; не выдержав, он куснул его, и жир обрызгал ему всю морду. Затем Волк обнаружил какой-то странный большой клубок из шкур, подвешенный к крыше Логова. Он потрогал клубок лапой, и оттуда донеслось какое-то нежное бульканье и воркование. Волк заглянул внутрь и с изумлением увидел там маленького бесхвостого детеныша, который во все глаза смотрел на него. Волк лизнул детеныша в нос, и тот счастливо взвизгнул.

Затем Волк подошел и обнюхал мясо тюленя, того морского зверя, что лает, как собака. Мясо свисало с какой-то странной ветки, тянувшейся через все Логово. А рядом, посвистывая носами, спали бесхвостые. Вытянув шею, Волк осторожно взял мясо зубами, чуть приподнял и спустил вниз. Он уже собирался уходить, когда вдруг заметил блеск чьих-то глаз.

Из всех бесхвостых вожак стаи Воронов был единственным, кого Волк действительно очень уважал. Один лишь этот бесхвостый обладал таким же легким, прозрачным сном и просыпался так же часто, как и он, Волк. Вот и теперь вожак не спал.

Волк прижал уши и повилял хвостом, надеясь, что вожак не заметил, что у него в пасти украденный кусок мяса.

Но вожак заметил. И не зарычал. Ему и не нужно было рычать. Он просто скрестил передние лапы на груди и стал смотреть на Волка.

И Волк все понял. Он просто положил мясо и тихонько выбрался из Логова.

Вновь оказавшись снаружи, во Тьме, Волк отыскал себе местечко в Белом Мягком Холоде и свернулся клубком. Теперь он был уверен, что Большому Брату ничто не грозит — по крайней мере, пока вожак стаи Воронов стережет его сон.

На лесной поляне ярко горели костры, чудесно пахло древесным дымом и жарящимся мясом. Потрескивал жир, капая в костер. От соблазнительных ароматов кружилась голова.

— Первый настоящий костер за целых полмесяца! — сказала Ренн.

После слабого мерцания светильников из ворвани, которыми пользовались люди Песца, так хорошо было устроиться возле настоящего жаркого костра, сложенного людьми Ворона. Вот сейчас, например, посреди этой лесной поляны горела целая сосна, и пламя костра взлетало выше, чем любой человек мог бы подпрыгнуть, и жар от раскаленных головней шел такой, что запросто опалил бы и брови, и ресницы тому, кто подошел бы слишком близко.

Представители многих племен присоединились к этому празднику на берегу озера Топора, радуясь благополучному возвращению с Дальнего Севера тех, кто сумел преградить путь злым духам. И все принесли с собой какое-то угощение. Люди из племени Медведя, например, притащили целый бок лесной лошади — это мясо решили запечь в яме и теперь добродушно спорили, какие ветки, еловые или сосновые, придают жаркому наилучший аромат. Люди из племени Выдры притащили очень вкусные, хотя и немного липкие, печенья из клюквы и толченого тростника, а также несколько странное на вкус кушанье из болотных грибов и лягушачьих лапок, которое ни у кого особого восторга не вызвало, кроме самих людей Выдры. Зато люди Ивы притащили несколько корзин соленой сельди и бурдюки со своим знаменитым и очень крепким напитком из бузины. А сородичи Фин-Кединна и Ренн подали огромные кольца потрясающе вкусной колбасы, сделанной из смеси крови, костного мозга и толченых орехов, которой наполнили кишки зубра.

Ночной пир был в самом разгаре, все раскраснелись и стали необычайно разговорчивыми — даже собаки возбужденно носились туда-сюда. Спали лишь деревья в Лесу, а те из них, что остались бодрствовать, склонились поближе к жаркому костру, согревая свои ветви и прислушиваясь к людским разговорам.

Торак выпил бузинного напитка меньше остальных: ему не хотелось, чтобы его души разбрелись как попало и остались без надлежащего надзора. Он, правда, изо всех сил старался веселиться вместе со всеми: смеялся шуткам, принимал участие в общих разговорах об охоте, хотя и понимал, что сам-то не большой мастак рассказывать охотничьи истории. И потом, даже до похода на Дальний Север он никогда не чувствовал себя своим в племени Ворона, а теперь ему стало, пожалуй, еще сложнее: он все время замечал, как люди поглядывают на него и перешептываются.

— Говорят, он много дней прожил среди Пожирателей Душ, — шепнула какая-то девушка из племени Кабана на ухо своей матери.

— Ш-ш-ш! — зашипела на нее та. — Еще услышит тебя!

Торак, разумеется, сделал вид, что ничего не слышал. Он сидел на бревне у костра и смотрел, как ловко Фин-Кединн разделывает ножом жареный бок лесной лошади и раскладывает куски мяса в подставленные миски из бересты. Потом Торак посмотрел на Ренн и увидел, что та тоже занята едой: наморщив нос, она выудила из миски лягушачью лапку и с отвращением скормила ее собаке, поджидавшей угощения. Ощущение страшного одиночества вдруг охватило Торака, он чувствовал себя чужим среди этих людей, как бы отрезанным от них. Они ведь понятия не имели, что он от них скрывает, а он не знал, как рассказать им об этом.

Похоже, один лишь Инуктилук догадывался, что мучает Торака. Когда они стояли с ним на льду в то последнее утро на Дальнем Севере, Инуктилук повернулся к нему и сказал:

— У тебя в племени Ворона есть хорошие друзья. Настоящие. Не спеши расставаться с ними, когда снова вернешься в Лес.

Торака его слова просто потрясли. Сколько же знает этот молодой охотник из племени Песца? И о чем он догадывается?

Круглое лицо Инуктилука осветила грустноватая улыбка, когда он сказал:

— Мне кажется, что ты похож на черно-белого медведя, который рождается раз в тысячу зим. Ты, возможно, никогда так и не обретешь покоя, зато все время будешь обретать друзей. И прославишься во многих землях, и люди навсегда запомнят твое имя. — Он приложил оба кулака к груди и поклонился. — Доброй тебе охоты, Торак! И пусть всегда с тобою рядом бежит твой Покровитель!

Между тем пир на лесной поляне продолжался, и теперь угощение уступило место песням и занятным историям. Торак вдруг почувствовал, что больше не в силах выносить это всеобщее веселье. Дождавшись такого момента, когда никто на него не смотрел, он потихоньку ускользнул с поляны и нырнул в свое жилище.

Лежа на сплетенной из ивовых прутьев циновке, Торак смотрел на костер, горевший у входа в дом, и пытался решить, как же ему быть дальше.

— Что случилось? — Голос Ренн раздался так неожиданно, что Торак вздрогнул.

Она стояла по ту сторону костра. И ему показалось, что на ее лице он видит тот же страх, какой жил и в его душе.

— Надеюсь, ты от нас уходить не собираешься? — напрямик спросила Ренн.

Торак ответил не сразу:

— Если бы собирался, то ты бы первая об этом узнала.

Она подобрала с земли палку, поворошила угли в костре и спросила:

— Чего ты так боишься?

— Почему боюсь? О чем ты?

— Не знаю. Просто я что-то такое чувствую.

Он промолчал.

— Ну хорошо, — сказала Ренн и отбросила палку в сторону. — Я попробую угадать. В пещере у тебя на лбу я видела знак, нарисованный кровью. И ты сказал, что это очень плохой знак. Это потому… потому, что они заставили тебя принять участие в жертвоприношении?

Догадка была почти правильной, но все-таки не совсем. И Торак решил, что лучше ему придерживаться именно этой версии.

— Да, — сказал он. — Ты права. Это был первый из тех девяти Охотников. Сова. И эту сову убил я.

Казалось, вся кровь разом отхлынула у Ренн от лица, и Тораку стало не по себе. Что же с ней будет, если она узнает и все остальное?

Впрочем, она быстро взяла себя в руки и с деланым спокойствием пожала плечами:

— Ну и что? Ведь, в конце концов, и я делаю оперение для стрел из перьев совы. Хотя и не убиваю сов ради этих перьев. Обычно я жду, чтобы мне попалась в Лесу мертвая птица или кто-то принес ее мне… — Ренн вдруг умолкла, поняв, что говорит слишком быстро, и прикусила губу. — Ничего страшного, Торак, все еще можно исправить. Можно очистить твои души от совершенного зла — для этого существуют разные способы…

— Ренн, послушай.

— Тебе никуда не нужно уходить! — решительно сказала она. — Этим ты все равно ничего не добьешься и ничего не исправишь.

Торак молчал, и Ренн с еще большей настойчивостью прибавила:

— По крайней мере, хотя бы поговори сперва с Фин-Кединном. Вот поклянись мне прямо сейчас, что никуда не уйдешь, пока с ним не посоветуешься!

Ее взгляд был таким открытым, таким исполненным надежды, что Торак пообещал ей непременно в ближайшее же время поговорить с вождем племени Ворона.

Но когда Ренн ушла, он в полном отчаянии уронил голову на колени. Ему казалось, что он снова бредет по льду со связанными за спиной руками, а Сешру, Повелительница Змей, проводит пальцем ему по щеке и шипит: «Ты никогда не сможешь от меня отделаться!» И он вспомнил, как Тиацци крепко прижал его к земле, держа за плечи, а Сешру стала быстро наносить ему на грудь татуировку, делая проколы костяной иглой и втирая в них вонючую черную краску, сделанную из растертых в порошок костей убитых зверей-Охотников и крови самих Пожирателей Душ.

«Эта метка на твоем теле, — еле слышно выдохнула она, — будет вечно терзать тебя, точно острие гарпуна, застрявшее у тюленя под шкурой. И она навсегда соединит тебя с нами. Одно движение — и мы направим тебя туда, куда нужно нам, сколько бы ты ни сопротивлялся…»

Распустив ворот парки, Торак сунул руку за пазуху и коснулся пальцами подсохшего шрама на груди.

«Сумею ли я когда-нибудь показать это людям Ворона? — думал он. — Смогу ли признаться им во всем, ведь они так мне доверяли? Как же мне показать им этот знак — острый трезубец для ловли душ?»

Ведь эта метка означала, что и он, Торак, тоже стал Пожирателем Душ!

Глава 41

Фин-Кединн разбудил Торака еще до рассвета и предложил сходить вместе с ним к реке, чтобы проверить рыболовные снасти. Выбравшись из жилища, Торак увидел, что его поджидает и Ренн. Она стояла рядом с дядей, и по их лицам он догадался, что она уже успела рассказать вождю племени о том их разговоре во время пира.

Они молча шли по еще спавшему Лесу. В долине лежал густой туман, на берегу реки этот туман казался чуть розоватым из-за множества переплетенных голых ветвей ольхи. Торак заметил, что Волк тоже неслышно следует за ними, скрываясь среди деревьев. Все вокруг было окутано тишиной, которую нарушало лишь громкое журчание воды подо льдом, там, где река впадала в озеро Топора.

В низменной, болотистой части долины река разливалась, образуя множество рукавов и бочагов. Через эти бочаги люди Ворона натянули веревки, сплетенные из лыка, с веревок свисали, уходя в воду, лески с крючками и наживкой.

Улов был хорош, и вскоре на берегу уже высилась небольшая горка окуней и лещей. Фин-Кединн поблагодарил духов добычи, потом воткнул рыбью голову в развилку на ветвях большой ели — для ворона, Покровителя племени, — и они развели небольшой костер под исхлестанным ветрами старым дубом. Устроившись вокруг костра, все трое принялись потрошить выловленную рыбу и счищать с нее чешую — это была весьма неприятная работа, рыба была ледяной, и руки немели от холода. Каждую вычищенную рыбку они надевали на прут и подвешивали повыше на ветви дуба, чтобы Волк не смог ее достать.

Поднялся ветерок. Дуб спал слишком крепко и холодного дыхания ветра не чувствовал, а вот чуткие березы горестно вздыхали, и ольховины тоже дрожали от холода и даже во сне стучали своими черными семенами-шишечками, словно зубами.

Ласка в белой зимней шубке поднялась на задние лапки и стала нюхать ветер. Волк насторожил уши и куда-то побежал, опустив голову и чуя добычу.

Фин-Кединн посмотрел ему вслед, потом повернулся к Тораку и спросил:

— Помнишь, я как-то рассказывал тебе о большом пожаре, который сломил могущество Пожирателей Душ?

Ренн так и замерла, держа в одной руке недочищенную рыбину.

Торак тоже насторожился и ответил:

— Конечно помню.

И лишь нож Фин-Кединна из оленьего рога продолжал мерно поскрипывать, сдирая рыбью чешую.

— Это ведь твой отец тогда пожар устроил, — сказал он.

У Торака мгновенно пересохло во рту от волнения.

— А этот огненный опал, — продолжал вождь племени Ворона, — который был основой могущества Пожирателей Душ, твой отец забрал и расколол на куски.

Ренн положила наконец свою рыбину и недоверчиво переспросила:

— Отец Торака расколол огненный опал?

— Да, — спокойно кивнул Фин-Кединн. — А потом устроил страшный пожар. — Он немного помолчал и прибавил: — Во время этого пожара один из Пожирателей Душ погиб. Точнее, был убит, когда пытался добраться до одного из осколков опала.

— Седьмой Пожиратель Душ… — пробормотала Ренн. — А я все думала, что с ним произошло!

А Торак, не отрывая взгляда от алой сердцевины костра, думал об отце. И о том, что, оказывается, это его отец устроил в Лесу тот великий пожар.

— Значит, отец не просто сбежал от них… — сказал он, как бы требуя подтверждения своим мыслям.

— О нет! Трусом он никогда не был, — откликнулся Финн-Кединн. — И был очень, очень умен. Он все обставил так, словно и он, и его жена погибли в огне. А на самом деле они скрылись в Сердце Леса.

— В Сердце Леса… — пробормотал Торак. Прошлым летом он достиг его границ и хорошо помнил, какие густые тени лежали там под таинственными, настороженными деревьями. — Там им и надо было оставаться! Там им ничто бы не угрожало!

Фин-Кединн помешал ножом потухающий костер, возрождая его к жизни. В отблесках вспыхнувшего пламени его лицо показалось Тораку высеченным из гранита.

— Им надо было остаться в племени твоей матери — вот что я тебе скажу! То, что они ушли в лесную чащу и стали жить одни, их и погубило. — Вождь племени Ворона внимательно посмотрел на Торака. — Впрочем, их ведь предали. Брат твоего отца узнал, что они еще живы. И с тех пор на них велась настоящая охота. А твоя мать… — Он как-то судорожно вздохнул. — Твоя мать не желала подвергать опасности родное племя, оставаясь среди своих. В общем, поэтому они и ушли. — Фин-Кединн снова помешал догорающий костер. — И следующим летом на свет появился ты.

— А она умерла, — сказал Торак.

Вождь молчал. Казалось, он смотрит в прошлое, и в его ярко-голубых глазах плескалась боль.

Торак отвернулся, березы вокруг них, точно в горестной мольбе, тянули голые ветви к холодному небу.

Вернулся Волк, из пасти у него торчала задняя лапа зайца. Плюхнувшись в сторонке, он сперва высоко подбросил заячью лапу, а потом, явно красуясь, высоко подпрыгнул и поймал ее в воздухе.

Ренн первой нарушила молчание.

— А тот огненный опал… — неуверенно спросила она. — Ты говоришь, он был расколот на куски, да?

Фин-Кединн подбросил в костер топлива и повернулся к ней:

— Скажи мне, Ренн, — ты ведь сама держала его в руках, — какой он тогда был величины?

Торак нетерпеливо дернул плечом:

— Да какая разница! Разве теперь это имеет значение?

— Примерно с утиное яйцо, — сказала Ренн. И вдруг охнула: — Значит, это был всего лишь осколок!

Вождь кивнул:

— Да. Целиком тот опал был не меньше твоего кулака.

Воцарилась тишина. Волк лежал на берегу, тихо терзая заячью лапу. Даже ольховины перестали стучать своими шишечками, беседуя друг с другом.

— Значит, опал, который упал в пропасть вместе с Повелительницей Летучих Мышей, это всего лишь осколок? Значит, могут найтись и другие осколки? — сказал Торак.

— Да, они наверняка существуют, — кивнул Фин-Кединн. — Ты сам подумай, Торак. Есть по крайней мере один, о котором нам давно известно. Я имею в виду тот, что хранится у Пожирателя Душ, живущего за Морем. Только с помощью такого осколка этот колдун мог вселить злых духов в медведя, убившего твоего отца.

Торак с трудом заставил себя спокойно все это выслушать, а потом спросил:

— Сколько же их всего, осколков этих?

— Не знаю, — признался Фин-Кединн.

— Три, — очень тихо сказала вдруг Ренн. — Их всего три.

Торак и Фин-Кединн изумленно уставились на нее.

— Три красных глаза в темноте… Я это видела во сне. Один забрало Море. Один — Повелительница Летучих Мышей. А еще один… — Голос у нее сорвался. — Где же еще один?

Фин-Кединн беспомощно развел руками:

— Этого мы не знаем.

А Торак, подняв голову, снова стал смотреть на искривленные голые ветви дуба и высоко-высоко — так высоко, что до сих пор он этого и не замечал, — увидел клубок побегов омелы. Значит, этот дуб все-таки не спит, догадался он. Там, в вышине, бьется его маленькое вечнозеленое, вечно бодрствующее сердце. Интересно, подумал он, сколько же тайн известно этому старому дубу? Знает ли он о нем, Тораке? Видел ли он метку у него на груди?

Сунув руку за пазуху, он коснулся свежего шрама. Эта метка уже сама по себе способна была навлечь опасность на тех, кто с ним рядом: она воздействовала на окружающих точно так же, как татуировки в виде молний у Ренн на запястьях. Только Ренн они защищали. Торак понимал, что где-то в Лесу, или на Дальнем Севере, или за Морем трое оставшихся в живых Пожирателей Душ плетут сейчас очередной заговор, ибо им необходимо найти последний осколок огненного опала, как необходимо заполучить и его, Торака, с его блуждающей душой…

— Ренн, — сказал Фин-Кединн, и Торак, очнувшись от своих мыслей, вздрогнул от неожиданности. — Ступай прямо сейчас на стоянку и расскажи Саеунн об огненном опале.

— Но я хочу остаться! — запротестовала Ренн.

— Ступай. Мне нужно поговорить с Тораком наедине.

Ренн вздохнула и поднялась на ноги.

И Торак вдруг почувствовал, что ему очень важно, прямо-таки совершенно необходимо поговорить с ней до того, как она уйдет.

— Ренн, — тихо сказал он, отведя ее в сторонку, чтобы Фин-Кединн не услышал, — я должен кое-что рассказать тебе.

— Что еще? — сердито спросила она.

— Нечто очень важное, о чем я тебе никогда еще не рассказывал. Но непременно расскажу!

Он даже удивился, потому что Ренн не стала, как всегда, нетерпеливо закатывать глаза, а нахмурилась, помолчала, теребя тесемку своего колчана, и по-прежнему сердито буркнула:

— Ну и хорошо! В конце концов, у всех есть свои секреты. Даже у меня. — Потом лицо ее просветлело, и она с надеждой спросила: — Неужели это означает, что ты остаешься с нами?

— Я еще не знаю.

— Тебе надо остаться! Останься!

— Я вашему племени не подхожу. Я себя там чужим чувствую.

Ренн фыркнула:

— Ну и что? Я прекрасно знаю, что не подходишь! Но ведь ты и в любом другом племени себя бы чужим чувствовал, верно? — И она, сверкнув острозубой улыбкой, вскинула лук на плечо и быстро пошла прочь, петляя среди деревьев.

После ухода Ренн Торак и Фин-Кединн некоторое время сидели молча. Потом вождь племени встал, надел на прут крупного леща и подвесил его над алыми головнями — жариться. Торак продолжал сидеть в глубокой задумчивости.

— Ешь, — сказал ему Фин-Кединн, снимая рыбу с огня.

— Я не голоден.

— Ешь.

Торак начал есть и обнаружил, что прямо-таки умирает от голода. Он успел прикончить большую часть леща, прежде чем обнаружил, что сам Фин-Кединн почти ничего не съел.

С тех пор как Фин-Кединн спас их во льдах, они впервые оказались наедине. Торак вытер рот и спросил:

— Ты на меня сердишься?

Фин-Кединн неторопливо вычистил нож о снег и повернулся к нему:

— А почему я должен на тебя сердиться?

— Потому что я ушел искать Волка, не спросив твоего разрешения.

— Зачем же тебе мое разрешение? Ты ведь уже почти взрослый. — Вождь помолчал и сухо прибавил: — Именно поэтому, впрочем, тебе бы стоило вести себя соответственно.

Эти слова подействовали на Торака, точно ожог.

— Но как я должен был поступить? Я же не мог позволить Пожирателям Душ принести в жертву моего Волка! Не мог позволить им заполонить злыми духами весь наш Лес!

— Ты должен был вернуться и попросить меня о помощи.

Торак открыл было рот, собираясь протестовать, но Фин-Кединн одним взглядом остановил его.

— Ты выжил чудом, Торак. И потому лишь, что этого захотел Великий Дух. Но удача рано или поздно отворачивается от любого. Великий Дух просто перестает тебя замечать, даря свое благоволение кому-то другому. Тебе нужно жить в племени.

Торак упрямо молчал.

— А ну-ка скажи, — попросил его Фин-Кединн, — какие следы ты сейчас видишь вокруг себя?

Торак удивленно вскинул на него глаза:

— Что?

— Ты прекрасно меня слышал.

Торак был совершенно озадачен, но все же принялся перечислять. Глубокие, как бы с приволакиванием ноги, следы зубра. Несколько неровно отгрызенных веточек, явно оставленных благородным оленем. Едва заметные ямки в снегу, и в каждой на дне крошечная капля замерзшего помета — здесь ночевали, собравшись вместе, белые куропатки.

Фин-Кединн кивнул:

— Твой отец хорошо обучил тебя. Он научил распознавать следы, и благодаря этому ты всегда понимаешь, что говорит тебе Лес: ведь ты внимательно его слушаешь. А вот сам твой отец в молодости никогда никого не слушал! И всегда был уверен, что прав. Выслеживать, прислушиваться к голосу Леса — таким даром обладала твоя мать. — Фин-Кединн помолчал. — Возможно, так старательно обучая тебя, твой отец пытался предостеречь от ошибок, которые совершал в свое время.

Тораку тоже пришла в голову эта мысль.

— Если ты сейчас уйдешь, — продолжал Фин-Кединн, — то против троих колдунов, обладающих невероятным могуществом, тебе придется сражаться в одиночку. А одному тебе ни за что их не одолеть.

Волк, лежа на берегу, прикончил заячью лапу и теперь стоял, виляя хвостом своему отражению в воде — своей телесной душе.

Фин-Кединн некоторое время наблюдал за ним, потом сказал:

— Молодой волк может быть беспечно-храбрым. Испытывая уверенность в том, что может сам, в одиночку, завалить лося, он забывает, что лосю достаточно одного удара копытом, чтобы его прикончить. И все же, если у этого волка хватит ума немного подождать, он действительно со временем сможет завалить не одного, а многих лосей. — Он повернулся к Тораку. — Я не уговариваю тебя остаться. И не приказываю тебе. Я тебя об этом прошу.

Торак нервно сглотнул. Никогда прежде Фин-Кединн ни о чем его не просил.

А вождь племени Ворона наклонился ближе к нему и спросил с непривычной нежностью в голосе:

— Тебя что-то тревожит, мучает? Расскажи мне.

Тораку очень хотелось все ему рассказать. Но он не мог. А потому пробормотал лишь:

— Тот нож, который ты для меня сделал… В общем, я его потерял! Прости.

И Фин-Кединн, разумеется, по его лицу догадался, что это всего лишь отговорка.

— Ничего, я тебе другой сделаю, — сказал он и, опираясь на посох, встал. — Ладно, посторожи пока улов, а я поднимусь на холм и проверю ловушки. И вот что, Торак… Что бы там тебя ни мучило, что бы с тобой ни случилось, сейчас тебе лучше быть здесь, среди людей… среди своих друзей.

Фин-Кединн ушел, а Торак остался сидеть у костра, чувствуя, как татуировка Пожирателей Душ прямо-таки насквозь прожигает его парку. «Тебе от нас никуда не деться!..»

А Волк уже отыскал новую добычу — избитую волнами и выброшенную на мелководье тушу самца косули. Несчастная косуля, видно, утонула где-то выше по течению и теперь медленно проплывала мимо. Волк прыгнул на нее, и под его весом она ушла на дно, увлекая его за собой. Волк вынырнул, выбрался на берег, отряхнулся и предпринял еще одну попытку. И снова туша косули ушла под воду. После третьей попытки Волк уселся, вытащил ее на берег и тихо заскулил. А какой-то ворон, с лету приземлившийся на тушу, стал над ним смеяться.

«Возможно, Повелительница Змей была права, — думал Торак. — Возможно, мне никогда от нее не отделаться».

Он гордо выпрямился:

«Но ведь и ей тоже никогда от меня не отделаться! Теперь вы знаете, кто я такой, — безмолвно обратился он к Пожирателям Душ, — но и я вас хорошо знаю. И понимаю, с кем мне придется вести борьбу. Но я не одинок. Я могу рассказать людям Ворона, что произошло в пещерах. И я непременно им все расскажу! Не сегодня, но скоро. Я знаю, что доверять им можно. И Фин-Кединн решит, как нам лучше поступить».

Ветерок шевельнул ветку у него над головой, и с нее слетело легкое облачко снега, и в ту же минуту выглянуло солнце, превратив падающие снежные хлопья в крошечные радуги.

Волк прыжками взлетел на высокий берег и подбежал к Тораку, принеся с собой свежий, холодный запах реки. Они ласково потерлись носами, и Торак, повинуясь неясному порыву, распахнул парку и показал Волку знак у себя на груди, оставленный Пожирателями Душ. Волк понюхал метку, потом лизнул ее и преспокойно отошел в сторону, с фырканьем обнюхивая рыбью чешую, которой был усыпан снег вокруг костра.

«Он ничего не имеет против», — удивленно подумал Торак.

С каким-то новым ощущением проснувшейся надежды он огляделся. Повсюду виднелись признаки наступающей весны. Пушистые серебристые сережки повисли на ветвях ив. Солнце так и сверкало на острых ростках бука, пробивавшихся сквозь снег у корней своих родителей.

Торак вспомнил, как в ту ночь, когда Пожиратели Душ похитили Волка, он совершил жертвоприношение и попросил Лес проследить за Волком, позаботиться о нем. И Лес его услышал. Может быть, теперь Лес позаботится и о нем, Тораке?

Вскоре после полудня вернулся Фин-Кединн, неся трех куропаток и зайца. На Торака он не смотрел, но по его лицу было видно, как он напряжен. Подойдя к дубу, вождь принялся отвязывать от дерева веревку с вычищенной рыбой.

Торак встал и начал ему помогать. Некоторое время они работали молча, потом Торак сказал:

— Я хочу остаться.

Голубые глаза Фин-Кединна блеснули. Губы растянулись в сдержанной улыбке.

— Это хорошо, — сказал он. — Хорошо! — И радостно хлопнул Торака по плечу. А потом они вместе двинулись к стоянке племени Ворона.

Несколько слов о волке

В начале первой книги «Брат мой Волк» Волку было три месяца от роду. А в начале третьей книги ему уже двадцать месяцев, и выглядит он совсем как взрослый волк, хотя на самом деле жизненного опыта у него еще маловато, так что по-настоящему взрослым он считаться пока не может.

Когда Волка приняла стая со Священной Горы — той самой, где обитает Великий Дух, — он многому научился и приобрел кое-какие охотничьи навыки, совершенно необходимые для выживания, но этого, конечно, было далеко не достаточно.

И хотя вскоре Волк будет физически вполне способен стать отцом, он все же пару лет еще повременит искать себе подругу и заводить семью. Многие волки делают это лишь в возрасте трех лет, а то и старше. А пока им частенько приходится брать на себя функции няньки при своих младших братьях и сестрах: они заботятся о малышах, пока остальная стая охотится.

Поскольку у Волка узкая грудная клетка и длинные стройные ноги, он может легко и довольно быстро бежать даже по глубокому снегу. Его широкие, мощные лапы внизу похожи на снегоступы, и он не проваливается, когда бежит по насту, а вот северные олени, пробивая наст своими острыми копытами, как раз проваливаются и легко могут стать добычей волков.

В этой книге действие происходит зимой, и шерсть у Волка теперь гораздо гуще, чем во время тех событий, которые описываются во второй книге, «Сердце Волка», а потому он и выглядит крупнее. Волчий мех имеет два слоя: короткий пушистый подшерсток, который отлично удерживает тепло и не дает холоду добираться до кожи, и длинную жесткую верхнюю шерсть, почти щетину, которая защищает от дождя, снега и колючего можжевельника. Именно благодаря своей великолепной зимней шубе Волк смог легко противостоять морозам Дальнего Севера и не так болезненно переносил холод, как Торак и Ренн.

А еще в отличие от людей Волк невероятно вынослив. Даже ходит он в два раза быстрее Торака (хотя порой он нарочно замедляет шаг, чтобы Торак от него не отставал), но, вообще-то, он по большей части предпочитает бежать рысцой — это очень красивый, плавный, летящий аллюр, и Волк может так бежать часами. И уж бежит он, разумеется, гораздо быстрее Торака.

Многие органы чувств у него также развиты гораздо лучше, чем у героя. Мы, правда, маловато знаем о волчьей способности чувствовать различные вкусы; известно, что их язык, как и человеческий, способен различать соленое, сладкое, горькое и кислое. Но мы не знаем, каковы для Волка на вкус, скажем, мясо, вода или кровь.

Считается, что зрение у волков примерно такое же, как у людей, хотя они, безусловно, лучше нас различают оттенки серого и хорошо видят в темноте. Они мгновенно реагируют на любое движение или перемещение предметов, что особенно полезно при охоте в Лесу. Ученые считают, что волки не обладают цветным зрением; во всяком случае, цвета они различают хуже, чем люди.

А вот слух у Волка значительно лучше, чем у Торака. Он способен слышать даже те звуки, которые для Торака слишком высоки и потому неуловимы. Крупные волчьи уши улавливают даже самые слабые шорохи. Этим отчасти объясняется неспособность Торака усвоить все тонкости волчьего языка. Он никогда не сможет ни до конца понять Волка, ни сам выразить свои чувства столь же ясно, как это делает настоящий волк, потому что ему не под силу ни издать, ни услышать те невероятно высокие поскуливания и посвистывания, которые способен слышать и издавать Волк.

Обоняние у Волка просто великолепное, оно значительно превосходит возможности Торака. Нам, разумеется, неизвестно в точности, насколько волчье обоняние превосходит человеческое, но, судя по количеству обонятельных рецепторов в длинном носу Волка, его возможности можно оценить как в тысячу или даже в миллион раз превосходящие человеческие.

Как и все волки, Волк общается с помощью языка — это в высшей степени сложная система звуков, жестов и запахов. Торак, разумеется, знает об этом гораздо больше нас, но ученые, занимающиеся волками, а также простые любители природы тоже все время учатся, пытаясь разобраться в непростом волчьем языке.

Волк пользуется своим голосом не только для того, чтобы выть. Он способен издавать весьма разнообразные звуки и шумы, в том числе визг, ворчание, хрипы, поскуливание, рычание и злобный рык.

Для передачи всевозможной информации он также использует движение: от крупных жестов, вроде удара всем телом или покачивания на лапах, до более неприметных — подергивания глаз, носа, ушей, шерсти на загривке, лап, всего тела и хвоста.

Для общения Волк также использует свой запах, оставляя в нужных местах метки или же просто потершись о тот или иной предмет (или о Торака), причем он делает это так ловко, что даже Торак толком ничего заметить не успевает.

И разумеется, когда Волк хочет что-то сказать, он обычно пользуется не только определенным набором звуков, движений или запахов, но и сложной комбинацией всех этих способов обмена информацией, и эту комбинацию он меняет в зависимости от того, с кем именно в данный момент разговаривает и в каком настроении пребывает. Так, например, если он хочет улыбнуться Тораку, он может наклонить голову, прижать уши, приподнять и наморщить губы, завилять хвостом, но при этом будет еще и тонко поскуливать (или посвистывать), подталкивать его носом и легко, щекотно касаться языком его лица и рук, «целовать». И все это только для того, чтобы всего лишь сказать ему: «Здравствуй!»

Мишель Пейвер, 2006

Content

Мишель Пейвер
Хроники темных времен
Книга 3
Пожиратель Душ

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Несколько слов о волке