Елена Чайковская

Конек Чайковской. Обратная сторона медалей

В оформлении книги и переплета использованы фотографии из личного архива автора, а также

© Юрий Сомов, Михаил Климентьев / РИА Новости,

© Мастюков Валентин / Фото ИТАР-ТАСС

© Rvector, germip/ Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Чайковская Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вместо предисловия

«Предисловие» – жанр сомнительный

Писать предисловие к любой книге опасно и ответственно одновременно. Зачем оно? Если это Иосиф Бродский или Иван Бунин и «предисловец» расшифровывает читателю своими словами гениальные стихи или прозу, его могут госпитализировать. А если это вялая графомания, то никакая блистательная аннотация не спасет и вступление вызовет у читателя презрительную иронию или даже ненависть, если он дочитает до конца.

В данном случае повествование соткано из биографии давно мне знакомого и дорогого человека. И я бы свою скромную запись назвал не «предисловие», а «предвкушение». Предвкушение удивления перед мощнейшей фигурой, олицетворяющей уникальный комплекс полноценностей.

Мои эмоции, конечно, невозможно вместить на одну страницу. Поэтому восклицаю лозунгом: Чайковская – субъект глобального бесконечного удивления! Удивительная женственность и красота (что не синонимы) при железной воле и проницательном остром уме. Трогательнейшая круглосуточная забота обо всех, кого она любит и «курирует». Архипрофессиональный тренерско-педагогический талант, неиссякаемый ни с годами, ни с ситуациями. Детская «алчная» любознательность ко всему, что происходит в мире искусства.

Знаю по себе (не понаслышке), что с возрастом все чаще тянет к спячке, к берлоге в любое время года – отсюда апатия и припадки склероза.

Однажды придумал, что склероз – это не когда что-нибудь забываешь, а когда забываешь, где записал, чтобы не забыть. Чайковская помнит всё (она, например, помнит наизусть все возможные и невозможные телефоны, любой текст она с ходу читает справа налево – не на иврите, а на русском туда и обратно).

Она моментально реагирует на беду и щедра максимально. Правда, иногда ее зашкаливает – пару раз назвала меня гением (конечно, из сострадания).

Леночка очень много для меня значит. Как-то, поднатужившись, я придумал двусмысленное название ее фирмы «Конек Чайковской». Ей понравилось, и я счастлив.

Когда вы прочтете сей искренний монолог Чайковской, то ощутите, что он вырывается за рамки единичной судьбы – это яркий срез биографии нашей многострадальной Родины.

Сегодня плюнуть нельзя без рекламы. Боясь показаться старомодным, рекламирую: ПРОДАЙТЕ АЙФОНЫ, РАЗБЕЙТЕ ЧЕМ-НИБУДЬ КОМПЬЮТЕРЫ, ВЫКИНЬТЕ В ФОРТОЧКУ ТЕЛЕВИЗОР – ЧИТАЙТЕ ЧАЙКОВСКУЮ!

Прочитав один раз, второй будете читать бесплатно!

Александр ШИРВИНДТ

Глава 1

Немецкий самородок

«Жена главного режиссера Театра Моссовета Юрия Завадского, великая балерина Галина Уланова жила вместе с его труппой в Доме колхозника Алма-Аты. Получала дополнительный паек. А я, пятилетняя, постоянно пробиралась под ширмами и полотнами, за которыми обитали народные артисты Советского Союза, к Улановой. И прима Большого театра меня, любопытную «немку», подкармливала шоколадом из артистического пайка…»

Сегодня многие начинают изучать свою родословную – в надежде отыскать какие-то благородные корни. Появляются новые русские дворяне. Графини с баронами, князья с княгинями…

Мне искать в архивах ничего не надо. И выдумывать того, чего не было, тоже не нужно. Я достаточно хорошо знаю истоки своей семьи, часть которой, как и многие в нашей стране, попала под каток репрессий.

Мой папа, Анатолий Осипов, прослужил всю жизнь в славном, знаменитом Театре Моссовета. А родом он был из калужского села с хрустальным именем Самородки.

Так что я, урожденная Елена Осипова, наполовину из Самородков.

Мать с отцом познакомились до войны – в театральной студии.

Папа был потрясающий актер. Он фантастически пел и замечательно танцевал. Когда нас с матерью выслали из Москвы в невообразимо далекий казахстанский Чимкент в 1941 году, отец остался служить в театре. Перед ним не стоял выбор – «семья или работа». Жизнь была такова – и ее надо было принимать…

Папа четыре года с фронтовыми бригадами выступал, кажется, на всех фронтах Великой Отечественной. Читал бойцам поэму «Василий Теркин». И даже танцевал на палубе корабля Балтийского флота – в семейном архиве сохранилось такое фото.

А нам с мамой четыре года было не до танцев и песен. Нам просто нужно было выжить.

До войны на запад от Москвы, на Минском шоссе, стояли дачи Театра им. Моссовета. И мы там жили, в поселке Жаворонки. Сейчас это престижное, дорогое, плотно застроенное особняками место. Такие места в Москве теперь принято называть «стародачными».

А тогда, осенью 1941 года, гитлеровцы подходили к Москве и меня с мамой, как фольксдойче, то есть исконных немцев, живущих в России, выслали подальше – с глаз долой из сердца вон. За три тысячи километров от столицы. В Южный Казахстан.

Почему мы оказались в числе немцев? В маминой метрике стоит запись «Татьяна Пастухова». Но вообще-то она по матери Гольман – или, если соблюдать правила немецкого произношения, Хольман.

Ее мама умерла от рака, когда девочке едва исполнилось 4 года. У мамы были сестра и брат. Всех троих подобрала бабушка Гольман, дочь барона Гольмана.

До революции это был уважаемый в России дворянский род. Довольно богатый. С доходными домами. После революции 1917 года большую часть недвижимости, конечно же, у семьи отобрали. Например, знаменитое подворье в Сокольниках.

Другая ветвь маминого рода тянется к изготовителю фарфора Барулину.

На фарфоровой мануфактуре прадеда специально для свадьбы моей бабушки изготовили сервиз на 400 персон. Тончайший был фарфор, розовый с белым.

То есть у семьи имелась интересная история. Особенно по маминой линии. И даже при советской власти они смогли сохранить кое-какие накопления, несмотря на обыски и изъятия.

Когда началась война и стало понятно, что нас не сегодня завтра вышлют из столицы куда подальше, мать совершила то, что позже нас спасло в казахстанских степях. В мои колготки, в кофту и в платье, как-то очень грамотно и незаметно для тех, кто нас потом проверял перед высылкой, она вложила кисеты замшевые. Их, кажется, было всего три. Но они были большие, бархатные, плотные, на веревочках. В старые времена в таких табак держали. А мама в кисеты эти напихала под завязку царские золотые червонцы.

Часть монет дала в дорогу наша удивительная антисоветчица тетя Лиза. У нее была органическая ненависть к большевикам. Всегда говорила так: «Если бы эти не пришли, эх, как бы мы жили!»

Часть золота получили от тетки, а часть этих червонцев оказалась маминым наследством. Вот эти николаевские золотые монеты нас за годы ссылки в Чимкенте и спасли. Когда нужда совсем прижимала, мать шла менять один червонец на буханку хлеба.

Вместо паспорта, который у нее отобрали в НКВД при высылке, ей дали справку, что она и ее дочь – фольксдойче. Пойди – попробуй с такой бумажкой устроиться хоть на какую-то работу. Она помыкалась-помыкалась – и с трудом устроилась на хлебокомбинат. Московскую ссыльную актрису взяли загружать-разгружать машины. Мать таскала мешки вместе со здоровыми мужиками. И, конечно же, надорвалась. Пришлось ей делать операцию.

Но вообще, конечно, я мало что помню из той азиатской ссылки. Однако годы в Чимкенте мне хорошо, внятно напомнили о себе позже – в Казахстане я замечательно легко заработала открытую форму туберкулеза. Этот «подарок» обнаружился уже в Москве. И, кстати, во многом определил мою судьбу.

В самом конце войны Театр им. Моссовета, где служил мой отец Анатолий Осипов, приехал с гастролями в Алма-Ату, тогдашнюю столицу республики.

В то время, насколько я понимаю, стараниями художественного руководителя театра Юрия Завадского, маме и мне выдали разрешение приехать из Чимкента к отцу. Всего 700 километров между нами. Мы, конечно же, приехали.

Меня с мамой поселили в алма-атинском Доме колхозника. Там же разместили и всю труппу московских актеров. Вокруг за развешанными простынями и расставленными ширмами несколько недель жили лучшие артисты Советского Союза. Они были знамениты на всю страну и жили за перегородками, которые ни от чего не защищали.

Абсурдности происходящего я, сопливая пятилетняя девчонка, конечно же, тогда понимать не могла.

А вот что в моей памяти сохранилось – шоколад от Галины Улановой. Балерина номер один СССР (а возможно, и лучшая танцовщица мира) и супруга режиссера Юрия Завадского в солнечную, мирную и сонную Алма-Ату была эвакуирована (как я узнала позже) вместе с труппой Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова. А в то время, когда мы пересеклись в Алма-Ате, Уланова уже стала примой Большого театра. Галина Сергеевна была еще молода, но уже известна всему миру – всем, кроме Ленки Осиповой, конечно.

«Жена главного режиссера» жила вместе с труппой его театра. Получала дополнительный паек. А я – у меня же свербило всегда – постоянно пробиралась под этими ширмами и полотнами к Улановой. И она меня, маленькую шуструю «немку», подкармливала шоколадом из артистического пайка.

Столичные актеры, когда с ними живешь нос к носу день за днем, оказываются совсем другими людьми, нежели на экране и на сцене. Притом со своими удивительными профессиональными «фишками».

Будущий народный артист СССР и любимец всей страны, уже сыгравший в самой знаменитой советской комедии тех лет «Волга-Волга», дядя Сева Санаев, когда видел меня на горизонте, тут же начинал строить какие-то гримасы. Конечно, маленькую девочку «из диких степей» они шокировали. Кумир миллионов репетировал очередную роль. А мелкая ссыльная из Чимкента жутко пугалась, начинала орать и убегала от него в ужасе, чтобы спрятаться в пыльном углу с пауками и молью.

Всеволод Васильевич довольно посмеивался – репетиция удалась.

В этой далекой от войны Алма-Ате текла какая-то удивительная жизнь. Все в той жизни было интересно, и весело, и своеобычно. Восток там сошелся с Западом…

Но когда Театр Моссовета свои азиатские гастроли завершил и вернулся в город, где я родилась, мы поехать с ними вместе, разумеется, не смогли. У нас с мамой, «немецких отщепенцев», отсутствовала столичная бронь. А присутствовала лишь та самая справка НКВД о высылке из Москвы.

Но режиссер Юрий Завадский оказался человеком чести. До сих пор не знаю, как ему это удалось, но худрук одного из ведущих столичных театров добился, чтобы семье его актера выписали законную московскую бронь.

Это означало льготу, неведомую для нынешних россиян. Вам давалось разрешение на проживание в ключевом городе Страны Советов – где происходило все главное в жизни этой страны. Ну или почти все.

Когда мы смогли вернуться в 1946 году, вся еще каким-то чудом сохранявшаяся по линии Барулиных-Гольманов до войны недвижимость – квартира, дом, дача – была отобрана в пользу государства рабочих и крестьян. А у отца ничего и не было. Папа шагал по жизни налегке, напевая, даже денежная реформа не заставила его изменить себе.

Впрочем, оказалось, асфальтовый каток государственных репрессий прошелся не только по ветке маминой родни.

Когда мы вернулись, папа почему-то решил меня «сводить на экскурсию» в Бутырскую тюрьму.

Мы пошли на встречу с его отцом, моим дедушкой, который там сидел. Дед, как рассказал мне по дороге мой папа, украл мешок картошки. Наверное, не самое страшное преступление – может, потому-то его и выпустили пообщаться с сыном и внучкой.

Когда я родилась, меня принесли на улицу Малиновская в Сокольниках, где у нас была огромная квартира – по маминой линии. Но когда мы вернулись из ссылки через четыре года, никакой квартиры, конечно, не осталось и в помине.

И где же нам прикажете жить? Вся страна ютилась по баракам и в коммуналках друг у друга на голове. Но у нас в тот момент не было и этого!

Театр им. Моссовета тогда давал спектакли на площадке в саду «Эрмитаж», в центре Москвы, у Бульварного кольца. Рядом с нами с концертами выступал суперзвезда советской эстрады Леонид Утесов. Всегда аншлаг, всегда принаряженная публика, всегда настроение праздника.

И вот нашей воссоединившейся семье после каких-то писем и обращений выделили комнату в полуподвале на задах театра, где складировали декорации.

Площадь выделенной комнаты не превышала восьми метров. И девочку Лену после спектакля легко и просто забрасывали на крышку шкафа. Хорошего, большого, на треть комнаты шкафа. Я на той крыше спала, я на той крыше жила. Мне там было прекрасно.

В те времена, которые сегодня и представить невозможно, спектакли Театра им. Моссовета начинались в восемь часов вечера. И представления шли до полуночи – не то что сейчас. А после спектакля вся труппа почему-то приходила к нам. Наверное, мы ближе всех жили – прямо в театре. Как помещались – непонятно. Но влезали – и пили, и пели, и виртуозно ругались матом. А маленькая девочка на большом шкафу с великим наслаждением слушала и впитывала высокохудожественную атмосферу этого бедлама и цирка.

Когда сегодня умудренные жизнью седовласые люди рассуждают про суровые будни после войны – какое страшное время они тогда пережили, – я испытываю удивление. Мое детство в те роковые сороковые мне запомнилось самым счастливым временем.

С утра я пропадала на репетициях. Потом перемещалась на детские спектакли. А затем шел взрослый спектакль – и после него вся труппа неведомым чудом набивалась в наши крошечные 8 квадратных метров минус шкаф. Наверное, чтобы обсудить «творческие вопросы».

Я была полностью счастлива. Было так хорошо и смешно.

Отец начал сниматься в кино. В фильме «Счастливый рейс» мы оказались с ним вместе. Там по сценарию нужны были живые такие, маленькие и смышленые девочки. Режиссер картины Владимир Немоляев, разумеется, отправил на съемочную площадку свою дочь Свету – ныне народную артистку страны Светлану Немоляеву. В тот фильм определили и меня – за компанию, играть ее подругу.

А рядом работали в кадре, а потом по соседству с нами гоняли чаи с пирожками тогдашние и будущие кумиры всей страны: Николай Крючков, Михаил Жаров, Евгений Леонов, Вера Орлова.

Много было ночных съемок – поэтому мы спали прямо в павильоне. Нас со Светкой будили в три-четыре часа ночи, и мы сонные шли в кадр.

Алма-атинские «гастроли», московские «съемки», театральные посиделки после спектаклей на задах театра «Эрмитаж» – все это сложилось в яркий калейдоскоп, непередаваемая атмосфера которого формировала меня. Так я становилась самостоятельной, независимой личностью.

После войны в начале Беговой улицы (сейчас это почти центр Москвы, недалеко от ипподрома) военнопленные немецкие солдаты и офицеры строили двухэтажные дома. В том числе для артистов Театра Моссовета и прочей творческой интеллигенции.

Кроме лицедеев там поселились поэты и писатели: Евгений Долматовский (его песни исполняли Утесов, Кобзон, Пьеха, Гурченко, Лещенко), Александр Марьямов, Александр Авдеенко… Люди с интересными, сложными судьбами.

И когда у Театра Моссовета появился свой двухэтажный дом в том «творческом» квартале, наша семья получила в нем комнату в 25 метров.

Вот это был полный восторг. Сегодня понять те чувства невозможно. Но по тем послевоенным временам такое жилье казалось чем-то невиданно роскошным.

Известным спортсменам Всесоюзного общества «Динамо» – поскольку это совсем недалеко от Петровского парка, динамовского родового гнезда, – на Беговой тоже давали квартиры. За большие заслуги перед народом и партией. Рядом с нами поселился звезда советского футбола, капитан московского клуба «Динамо» и член сборной СССР Костя Крыжевский. Футболисты были кумирами народа.

А у трамвайного парка, по соседству с Ваганьковским кладбищем, стоял клуб. Там крутили все трофейные голливудские фильмы, которые мы привезли из Германии после 1945 года. Эти картины не нужно было покупать, трофеи же!

Вот там мы с мамой посмотрели и «Железную маску», и «Трех мушкетеров» – все старое, классическое американское кино.

Понятно, что мы ходили в этот клуб по вечерам. А обратно через мост идти было страшно. Но желание прикоснуться к другому миру оказалось сильнее страха.

Именно в то славное время московские врачи определили у Ленки Осиповой открытую форму туберкулеза – наследство казахстанской ссылки. И мама Таня начала кормить дочку Ленку странной и жуткой смешанкой из какао, сала барсука, сала медведя и сока алоэ. Понятия не имею, кто дал ей этот рецепт, но она свято верила в его эффективность. А еще к этой страшной смеси добавлялась то ли водка, то ли спирт. Плюс еще вручную делались шарики из йода.

Вот такой замечательной мешаниной я питалась весь день. С утра до вечера, чтобы излечиться от грудного кашля, привезенного из казахских продуваемых степей.

В общем, с легкими моими ситуация получилась хреновая. И росла Ленка Осипова худая, как черт.

Тогда моему отцу какие-то умные люди сказали, что надо отдавать девочку в спорт. Чтобы почаще бывать на свежем московском воздухе, постоянно находиться в движении, интенсивно и напряженно дышать. Все эти усилия были необходимы для того, чтобы растянуть мои несчастные легкие. Одно из них из-за туберкулеза сделалось размером с кулачок. Вот так вот скрючилось легкое – и совсем не хотело работать так, как надо.

Спасение от чахотки оказалось рядом. Меня отдали в фигурное катание на стадион «Юных пионеров». Это две остановки на трамвае. Я сама ездила на тренировки.

Поверить в это сложно, но у меня уже через год все туберкулезное безобразие зарубцевалось. А рубец на рентгене, кстати, виден до сих пор. Врачи, не знающие моей истории, когда наблюдают на снимках это явление человеческой природы впервые, ахать начинают – вот это сюрприз в пятом межреберье! Ха-ха, посмотрите, коллега!

Я в это же время в «Эрмитаже» играла. Продолжала сниматься в эпизодах в кино. Выступала в театре в гремевшем на всю Москву спектакле Михаила Светлова «Бранденбургские ворота». Была такая шустрая, живая девочка, голосистая – и меня охотно брали. Под бомбежкой орала как резаная «Бегите сюда!» и кого-то звала в укрытие.

А однажды после спектакля за актерские заслуги драматург и знаменитый тогда поэт-песенник Анатолий Сафронов выдал мне коробку пирожных. Я их все съела в один присест и, разумеется, меня сразу стошнило!

Но когда всерьез началось фигурное катание, честно сказать, стало тяжеловато: школа, спорт, театр. Притом что училась я хорошо. Достаточно легко мне давались математика с физикой, да и другие предметы.

В 57-й школе, которая сейчас элитная и знаменитая, училась я с Кузькиным Витькой. Он через несколько лет станет звездой хоккейного ЦСКА и трехкратным олимпийским чемпионом. Когда надо было писать контрольную или диктант, Витя со своими друзьями-балбесами брал бритву – и на глазах у всего класса перерезал себе пальцы. Кровища хлестала, учитель в шоке, диктант побоку.

Вот так мы жили и учились.

Не помню, кто настоял на том, чтобы я именно этим видом спорта начала заниматься, но впервые привел меня в секцию фигурного катания отец.

В какой-то момент нам стали давать талоны на еду. Сейчас невозможно себе представить, какая это роскошь. А тогда рядом со стадионом «Юных пионеров» (сейчас на его месте отгрохали элитный жилой комплекс и отель западной всемирной сети), где начинали свое восхождение многие будущие чемпионы мира и Европы, работала фабрика-кухня. Она относилась к оборонному закрытому заводу, который делал ракеты. Он и сейчас их, кажется, выпускает.

Кормили на фабрике-кухне как на убой.

Я была безумно горда, что приносила домой еду. Мать давала мне какие-то судки, и я приносила к нам на Беговую обеды. Мне казалось, что готовили там очень вкусно.

Иногда мы накапливали эти талоны и обменивали их на деньги по курсу один к двум. Рубль за два талона.

Эта фабрика-кухня и ее завтраки-обеды с этими запахами мне запомнились на всю жизнь.

Однажды настал момент, когда фигуристку Лену Осипову поставили на ставку 120 рублей. Притом что мать в ведущем московском театре тогда получала 50 рублей.

Мои тренировки на свежем воздухе привели к тому, что лет в 14 я уже перешла в общество «Динамо» – и попала в сборную СССР.

Отец тогда ушел от нас в другую семью. И мои талоны, а потом и зарплата стали очень большим подспорьем. Мы были сыты всегда. То есть с 14 лет я стала серьезной кормилицей семьи.

В нашем роду не наблюдалось академиков-генералов, зато оставалось фамильное золото. Когда вернулись, оказалось, что не все потратили в Чимкенте. А еще и чудом сохранились фантастические сервизы фарфоровые. Как мы их смогли уберечь? До сих пор не понимаю. Притом замечу: фарфоровую посуду не держали нигде специально – ни в каких коробках или шкафах. Семья на этом тончайшем фарфоре, который при царе выпускался на дедовском заводе в Дулево без маркировки, ела-пила. И многое, конечно, перебили при переездах.

Помню, что мыли эти бесценные чашки и чайники в эмалированном тазу. Что-то умудрилась сохранить сестра матери, моя тетя Лиза.

Я иногда встречаю эти фарфоровые вещи в антикварных магазинах Питера и там покупаю. Белый внизу и розовый сверху.

В 16 лет я впервые должна была поехать в составе сборной Советского Союза в Чехословакию – предстоял большой тур в Прагу, Брно и Остраву.

Мать, которую как этническую немку всю жизнь никуда не выпускали, не верила, что ее дочь сможет покинуть неприступные границы Страны Советов.

Ее саму уже после войны, когда Театр им. Моссовета поехал на гастроли в Болгарию, не пустили вместе со всеми. Отца пустили – ее нет. Мать слегла с температурой сорок. Это было не простудное – это было нервное. Гастроли болгарские прошли, театр с отцом вернулся, а мама продолжала болеть. И вот ее, которая после ссылки никогда ничего не хотела рассказывать мне об истории нашей семьи, за границу так никогда и не выпустили даже после смерти Сталина и реабилитации репрессированных народов.

Для Татьяны Осиповой-Гольман рубежи СССР казались непреодолимыми навечно. И когда ее родная дочь собралась в 16 лет в первую загранкомандировку, она опять слегла от переживаний. А когда я все-таки уехала со сборной страны в ЧССР, счастливее мамы человека не было.

Перед той эпохальной для семьи поездкой мы приехали к маминой сестре, моей тете Лизе.

Она с мужем жила в доме за косметической фабрикой «Свобода». Я и раньше там бывала. В доме блистали два белых рояля лучшей в мире фирмы «Бернстайн», спиной друг к другу. Стояла какая-то мебель сумасшедшая, антикварная. В шкафах тускло блестело серебро фамильное с вензелями «ЕО». Тетка была Елизавета Отвагина, по мужу, а я Елена Осипова. По первым буквам имени и фамилии получалось тоже – ЕО. И тетя Лиза мне говорила: «Ленка, это все будет твое!»

Но потом, после ее смерти, все серебро украли.

Еще при жизни их дом снесли. Взамен им дали одну комнату в коммуналке. И великолепные «Бернстайны» эти куда-то уволокли. Наверное, в чей-то более достойный дом.

И вот, когда мы приехали к тете Лизе, она громко так сообщила в очередной раз: «Ленка, если бы эти не пришли – мы бы знаешь, как сейчас жили!» А мать ей, как всегда, отвечала: «Лиза, ну тише ты, тише!»

Надо сказать, что мать во мне не воспитывала почтения к элитным дорогим вещам, которые присутствовали в нашей жизни как наследство дореволюционных времен. А я не понимала тогда цены ни тому фарфору, ни той антикварной мебели. Считала это мещанством. Такая дура юная была.

Притом мама вообще никогда ни на что не жаловалась, при всей ее тяжелейшей жизни. И никому никогда не завидовала. Но надо признать, что она осторожно приучала к мысли, что есть у нас некое наследство.

В какой момент мать вдруг замолчала? Наверное, в ссылке. И когда я потом ее спрашивала про бабушку и про дедушку, она всегда отвечала одно и то же: «Я не помню, у нас не было никакой родословной».

Мама закрылась, как улитка в ракушке, во время войны. И единственное, что я узнавала по крупицам о своих предках – это через тетю Лизу.

И вот та моя первая зарубежная поездка в Чехословакию, из-за которой мать так переживала, стала для меня шоком.

Сборную Советского Союза по фигурному катанию принимали на высшем правительственном уровне. Не только в Праге, но и в Брно, и в Остраве нас селили в великолепные гостиницы. Кормили чудесной едой. Показательные соревнования были потрясающе организованы.

Нам даже дали какие-то деньги, и я привезла красивый отрез на платье маме и себе. И еще дяде Боре Иванову, народному артисту России, отслужившему в Театре им. Моссовета более полувека, привезла черта смешного – на машину, на лобовое стекло вешать. И еще какие-то духи, и в театре все кричали: «Вон наша Ленка из заграницы приехала!»

Выбор между театром и спортом, конечно, надо было делать. И я сделала его рано. Пожалуй, лет в 14 – когда пошли первые заработки и первые кубки. Их, кстати, уникальные тогда делали – серебряные, расписанные эмалью. Очень редкая работа, награда за победу на союзных соревнованиях. В нынешнее время такие кубки нигде уже не делают – дорогая ручная работа.

В 1957 году случилось событие, которое сейчас даже не с чем сравнить – ну вот если бы Майкл Джексон или «Битлз» приехали. В тот год, когда я заканчивала школу, в Москву прилетел «Холидей он Айс». Это был самый знаменитый на планете американский балет на льду, собиравший в свое шоу лучших фигуристов со всего мира.

Сегодня невозможно представить, какой случился фурор, ажиотаж необыкновенный. Весь Советский Союз упал к их ногам.

Во Дворец спорта в Лужниках было не попасть, даже к кассам подойти невозможно. А я сидела там безвылазно, не выходя из Дворца, и впитывала все, как губка.

Приехала к нам Ингрид Вендль из Австрии, с которой я успела посоревноваться. Красавица, чемпионка Европы. Прилетела также лучшая в Европе спортивная пара из Чехии – Вера Суханкова и Зденек Долежал.

Чемпионка СССР в одиночном катании Лена Осипова была потрясена.

И вот тогда передо мной возник ГИТИС.

И художественный руководитель Театра Моссовета Юрий Завадский, и актриса и режиссер Ирина Сергеевна Вульф, видя, что возник мировой тренд на развитие балета на льду, решили направить меня, как фигуристку и как актрису в одном лице, в ГИТИС.

Два этих больших театральных деятеля подумали, что из дочери актеров ведущего театра, которая к тому же уже стала чемпионкой Союза, может получиться первый в СССР специалист по постановке балетов на льду. Не знаю, разочаровала ли я их, когда пошла в тренеры…

Но надо сказать, что я вообще-то мечтала поступить на механико-математический факультет МГУ. Без ложной скромности скажу, что я потрясающе знала и математику и физику, отлично училась и с головой все было в порядке. Все отскакивало от зубов: у меня очень хорошая зрительная память, и фотографическая тоже – я могу воспроизводить текст задом наперед. И школу свою на Беговой улице я закончила с отличием.

Я полагала, что передо мной стоит выбор: мехмат МГУ или МИФИ. Но так все сложилось, что мне настоятельно предложили идти именно в ГИТИС.

Мама моя тоже решала этот вопрос – чтобы ее Ленка училась в ведущем театральном вузе страны на балетмейстерском отделении.

Вообще-то надо заметить, что по правилам туда могли поступать только те, кто отучился в хореографическом училище. То есть юноши и девушки, уже танцевавшие в театре. Был необходим хореографический аттестат зрелости для поступления в вуз. У меня, конечно, такого документа быть не могло. Ну да, чемпионка Советского Союза в одиночном женском катании, и что?

Тогда в ГИТИСе на вступительных экзаменах обязательно сдавали классический танец, народный танец, либретто, сочинение. И показывали собственную постановку. Что могла показать я – я могла продемонстрировать лишь свои программы по фигурному катанию.

И вот в «час Икс» я обнаружила фамилию Осипова Е. А. в списке поступивших абитуриентов.

Так я стала первой студенткой Государственного института театральных искусств, его хореографического отделения, без среднего хореографического образования. Вошла в историю, можно сказать.

Сложнее всего оказался первый год. Надо отдать должное моим одногруппникам и однокурсникам – они меня тащили к вершинам искусства за ноги и за руки.

Меня сразу определили в класс на пальцы (видели, как балерины стоят на пуантах?), а я в жизни на них не стояла. Мой педагог, великая Марина Семенова сразу сказала: «Девочка, иди в слабую группу!»

Меня с легкой иронией называли «эта со льда» до конца учебы. Но при том очень тепло относились. Так продолжалось все пять лет.

Я очень хорошо разбиралась в терминологии и готова была все показать, но я физически не в состоянии быть на уровне людей, отучившихся в хореографических училищах. Ну как могла я демонстрировать вот эту их идеальную выворотность ног? И как показывать тот потрясающий прыжок, которым владели мои однокурсники?

Но «эта со льда» старательно проходила всю программу «от и до». Я получила фантастическое образование, которое помогает мне в работе всю жизнь.

Был предмет «Наследие классического танца». «Жизель» полностью танцевали – всем курсом. Танцевали «Пламя Парижа», и я там металась по сцене.

Это все проходилось ногами, учили потрясающе, и я многое потом смогла перенести на лед. Моя учеба оказалась таким сплошным восторгом.

У нас не проходило такое, если не выучил предмет даже по уважительной причине, тебе ставили зачет «за заслуги». Нас гоняли так – дым шел.

Несколько моих программ, как фигуристке, делал лучший, на мой взгляд, постановщик в истории русского балета Касьян Голейзовский, который говорил, что «балетмейстер должен обладать энциклопедической культурой».

Наш поток прошел все музеи – хотя тогда и не ценили этого. Всем курсом сидели на репетициях в Большом театре – это сейчас туда не пускают. Все прогоны, которые называют «для пап и мам» накануне премьеры, мы видели. Все спектакли детские и взрослые, драматические и хореографические мы отсмотрели.

Мы приходили на балетный класс в 9 часов утра, полтора часа: станок и «середина».

Потом начинались общие предметы. Позже собственные профессиональные предметы. Затем нужно было делать постановки по режиссуре, по актерскому мастерству, этюды. Я возвращалась домой часов в 9 вечера.

И надо признать, что я уже не каталась во время учебы – и потому училась, училась и училась по-черному.

Сессии сдавала как все. Там было полно теоретических предметов, начиная с истории партии и кончая историей музыки и балета. У меня были лучшие преподаватели Советского Союза.

Историю музыки преподавала ведущий профессор консерватории. Считалось, что балетмейстерам знания нужно иметь такие же, какие имеет композитор. Она нам наигрывала фрагмент – и надо было узнать, что играется, кто исполнитель, когда это исполнялось и желательно напеть продолжение. Вот с этим у меня возникла проблема. Слух абсолютный, но я совершенно не могу петь – хроническое несмыкание связок. Это от многих часов, проведенных на льду. Там, где они должны смыкаться, эти связки, у меня дырка. То есть я не могу взять ни одну ноту голосом.

На режиссерском курсе нам преподавали художественные руководители ведущих столичных театров: Моссовета – Юрий Завадский, имени Маяковского – Андрей Гончаров, ЦДТ – Анатолий Эфрос. И эти люди-титаны не давали нам никаких поблажек.

Изобразительное искусство нам читал заведующий отделом западного изобразительного искусства Пушкинского музея. Боже мой, что он рассказывал – про каждый штрих самых выдающихся полотен! И потом вынимал какие-то картины и по фрагменту предлагал нам рассказать, что это за произведение, требовал определить характерные черты для этого художника и для этого стиля.

Гениальный Николай Эльяш – эрудит, лучше всех знавший историю балета, у нас читал историю и современного, и зарубежного балета, и даже российского имперского балета.

Как-то раз он довольно зло, но остроумно пошутил в отношении меня.

Однажды у нас в постановке был Чайковский. А надо сказать, что Петр Ильич сам был отчего-то неудачлив в постановках своих, ставших потом мировой классикой, балетов. В частности, речь шла о «Спящей красавице» в Большом театре в 1890 году.

Спектакль абсолютно провалился, народ уходил после первого акта.

И Чайковский, совершенно обезумев от горя и досады, всю вину свалил на балетмейстера. А балетмейстерами в то время в Большом театре служили два немца – Гиллерт-первый и Гиллерт-второй. Это были два брата. Они, кажется, до того работали солистами в Берлинской опере – и вот приехали в Москву, возможно, на заработки. Гиллерт-второй был женат на Анне Собещанской, приме Московского императорского Большого театра, моей родственнице по материнской линии. То есть Гиллерты эти приходились мне отдаленной родней.

И вот я однажды после лекции о русском балете конца XIX века и о роли Чайковского в нем говорю Эльяшу: «А вы знаете, что Гиллерт приходился мне родственником?» А Эльяш был ехидным до невозможности. И он мне отвечает: «А вы знаете, что сказал о вашем родственнике Петр Ильич Чайковский?» Я вся прогнулась от гордости и говорю: «Нет, не знаю…» И Эльяш отвечает: «Чайковский после постановки «Спящей красавицы» и ее первого провала заявил, что Большой театр прекрасно обойдется без Гиллерта-первого. А особенно – без Гиллерта-второго!»

Когда я защищала диплом, его тема сама шла в руки. Я сотрудничала с Людмилой Белоусовой и Олегом Протопоповым. Вот на программах лучшей пары мирового фигурного катания, на роли чемпионов в развитии мирового фигурного катания, я и делала дипломную работу.

Мой учитель Захаров настаивал на том, чтобы я защищалась по специальности. Все прошло на ура, защита с отличием, красный диплом.

Свою лучшую ученицу, будущую олимпийскую чемпионку Людмилу Пахомову я отправила в ГИТИС, когда Мила еще каталась у меня. А закончила она вуз уже после завершения спортивной карьеры. Другую свою спортсменку, вице-чемпионку Европы и будущую прекрасную постановщицу Ольгу Воложинскую я сознательно направила по тем же стопам – на балетмейстерский.

Но надо признать, никто из них не учился так, как я.

Когда в марте 2017-го в Большом театре состоялся грандиозный вечер, посвященный 75-летию балетмейстерского отделения ГИТИСа, меня пригласили на нем выступить. Наверное, как довольно-таки известную выпускницу, добившуюся кое-каких успехов.

И вот в конце второго акта на представлении на главной сцене Большого выступает его бывший худрук Володя Васильев. Вообще-то он должен был выходить на сцену вместе со мной – юбиляры приветствуют юбиляров. От волнения или еще от чего-то Володя прочитал какие-то стихи, разволновался и вообще ушел.

В итоге мне пришлось отдуваться одной. А я стою на каблуках. Мне за кулисами говорят: не переживайте, у нас тут проход на сцену для самых толстых примадонн, мы вам сейчас раздвинем занавес.

А до этого режиссер юбилейного представления все бегал за кулисами туда-сюда, как челнок. Вот что значит не тренер, переспрашивал меня постоянно: «Вы сильно волнуетесь?» Я отвечаю: «Ну тревожно немного, но так, чтобы я умирала от страха – этого нет…» Он опять бежит мимо с выпученными глазами: «Ну вы только не волнуйтесь». Раз пять спросил. И вот к моменту моего выхода он добился нужного эффекта – я уже начинаю волноваться.

Так меня накрутил, что в самый последний момент, когда уже я двинулась на сцену, он мне закричал: «Ни пуха ни пера!» И я ему с чувством и удовольствием ответила: «Пошел к черту!»

А выйдя на великую сцену великого театра и остолбенев перед заполненными шестью ярусами, где собрался весь цвет отечественного балета, я все забыла. Хотя мой муж Толя Чайковский, который был в зале, потом сказал, что все кончилось хорошо.

Наверное, хорошо – раз шесть приветствовали овациями.

Что сказать – ГИТИС – любовь моя!

На том торжественном вечере присутствовала и моя бывшая сокурсница Лера Уральская, главный редактор журнала «Балет». Журнала, где однажды так профессионально разобрали мою работу, что мне, пожалуй, уже нечего к этому добавить…

Людмила Тажирова,

обозреватель журнала «Балет»

Русская школа всегда стремилась к пониманию фигурного катания как эстетичного вида спорта. Но до реформы Чайковской это были отдельные художественные озарения тренеров и спортсменов. Фигурному катанию требовался профессиональный балетмейстер, обладающий знаниями законов хореографии и фигурного катания. Он должен был найти тот гармоничный синтез, при котором спорт и искусство органично соединяются, не ущемляя ни одной из сторон.

Реформа Чайковской коснулась прежде всего изменения места и роли музыки в фигурном катании. Примитивное отношение к музыке рождало в этом виде спорта унизительный для нее термин – «музыкальное сопровождение». Чайковская убирает сопроводительную функцию музыки.

Прежде всего она пытается вырваться из однообразных ритмов, особенно принятых в танцах на льду. «Холодность и вялость» разрушает неожиданным выбором – впервые использует инструментальное произведение «Озорные частушки» Щедрина. Впервые вводится понятие музыкального образа программы, на основе которого и создается вся композиция. Она привлекает профессиональных звукорежиссеров, которые грамотно создают новую музыкальную ткань программы.

Ее музыкальная реформа кардинально поменяла сам метод постановочной работы. Программа не составляется из готовых комбинаций, а сочиняется на основе конкретной музыки.

С первых шагов Чайковская стремится вырваться за пределы традиционных постановочных ходов: «Никаких банальных поз!»

Такой подход способствует расширению лексического языка.

В качестве примера можно привести знаменитый «круг Пахомовой», где впервые был использован прием повтора. Она обращается к таким приемам, как контраст, контрапункт. Поиск интересного ракурса ведет к разнообразию пластических оттенков, где большую роль приобретают руки фигуристов.

Закон цельности и неделимости композиции достигается ею при помощи изменения роли так называемых связок. Она усложняет связки между элементами и включает их в общую стилистику танца.

Обращаясь к хореографической лексике, Чайковская ведет тщательный отбор движений, которые можно подвергнуть «ледовой интерпретации», наметив два подхода. Первый – когда движение можно приспособить к техническим особенностям фигурного катания. Второй – когда приспособление невозможно, и тут важно определить основную идею, характер движения, а затем воплотить его средствами фигурного катания. В качестве примера можно привести «Польку», поставленную Чайковской, где характер движений передавался не обычными для этого танцами подскоками, а при помощи быстрой смены ног, сгибанием и разгибанием свободной ноги, поворотами партнерши.

Когда хореографическая лексика органична, постановщик использует прямое цитирование. Такой была обводка в аттитюде на зубце конька в «Танго», грузинский ход на пальцах в «Лезгинке».

Традиционные прямые линии и восьмерки, принятые в фигурном катании, заменяются рисунком, напоминающим «запутанный лабиринт», где нет места простым решениям. Ориентируясь на особенности ледовой сцены, Чайковская считает, что «рисунок танца в фигурном катании имеет несравненно большее значение, чем в балете». И огромное сценическое пространство, обозреваемое со всех сторон, ставит перед постановщиком на льду более трудные задачи, чем в театре. Отсюда сложный рисунок танца в ее композициях, неожиданные противоходы фигуристов, внезапно ломающие направления их движения.

Композиционная реформа Чайковской имела в своей основе четкую драматургическую линию. Продуманный режиссерский замысел, предшествующий ее композициям, выстраивал логику драматургического развития не только в показательном номере, но и в спортивной программе.

Чайковской удалось, развивая технику фигурного катания и соблюдая правила ИСУ, превратить композицию в средство художественной выразительности.

Она впервые вводит в фигурное катание понятие «действенный конец» – в «Кумпарсите». Впервые использует такие театральные формы, как диалог и монолог. Дуэты «согласия» сменяются у Чайковской дуэтами «разногласия».

Для воплощения этих идей потребовался новый тип спортсмена. Она формирует спортсменов-актеров, способных воссоздать художественные образы хореографа.

Реформа Чайковской оказала сильнейшее влияние на развитие мирового фигурного катания. Ее основные принципы были перенесены из танцев на другие дисциплины этого вида спорта.

Критикуя традиционные балеты на льду, она предложила создать «театры фигурного катания» с участием выдающихся спортсменов. На таких принципах были созданы коллективы Игоря Бобрина, Татьяны Тарасовой, Ильи Авербуха.

Практическое воплощение эстетических идей Чайковской мы наблюдаем в современном фигурном катании, где гармоничный синтез музыки, хореографии и законов спорта стал приоритетом программ.

Глава 2

Танго втроем

«Выскочили на улицу, с трудом поймали разваливающийся «рафик». Кричим водителю: «Гони, чемпион мира Александр Горшков умирает!» Водитель Сашу узнал. И погнал, дребезжа и едва не рассыпаясь на ходу. Наш пациент при каждой встряске машины откидывался назад. Во-первых – боль дикая. Во-вторых – сил держаться уже не оставалось. Еле-еле Горшкова довезли».

О самой первой моей паре, ставшей не просто знаменитой на весь мир – мир признал их эталоном, как сегодня говорят «иконой стиля» в танцах на льду, – о Людмиле Пахомовой и Александре Горшкове я рассказываю, наверное, всю жизнь.

В моем случае эти рассказы не обрастают новыми подробностями – как у профессиональных «сказителей». Но вспоминать нашу 10-летнюю работу втроем каждый раз радостно.

Я всегда, с первого дня его появления, защищала Сашу. Так получилось, что с самого начала его прихода в пару к Пахомовой все специалисты в один голос возмущались: «Что вы делаете?! Зачем ставите этого перворазрядника к чемпионке Советского Союза?!»

Критики не знали, да и я тогда не могла знать, что у «перворазрядника» Горшкова есть, может быть, главное качество в нашем виде спорта – он удивительно надежный партнер.

Конечно, Саша вначале тяжело учился, тяжело входил.

На их первой с Милой тренировке при выполнении совместного элемента он упал, раскинув руки. А Пахомова – она же вся такая гордая – покатилась дальше, не остановившись и не оглянувшись. Задела коньком его большой палец правой руки. Случайно, конечно.

Никто в обморок не падал, но крови на льду было много.

И тогда мы втроем с катка общества «Буревестник», который находился на месте нынешнего «Олимпийского», помчались в Боткинскую больницу – пришивать Горшкову палец. Благо ехать было минут двадцать. Саша стоически перенес и эту травму, и то, что за ней последовало.

На следующий день пришел на тренировку с забинтованной рукой, со множеством швов. И… вышел на лед!

А Мила тогда очень испугалась – я видела страх в ее глазах…

Такой драматичной оказалась их внезапно оборвавшаяся первая тренировка. Таким знаковым стал пролог романа этой великой пары, пожалуй, самой знаменитой в мире танцев на льду в XX веке.

Кстати, Пахомова всегда вела подробные конспекты наших занятий (вряд ли кто-то делает нечто подобное сейчас, в век электронных помощников человека, когда все можно снять одним движением пальца по экрану). Но я не знаю, обращалась ли Людмила к этим записям, когда сама стала тренером, помогли ли они ей.

Мила конечно раздражалась, когда у Саши что-то не получалось на льду, – а поначалу не получалось у Горшкова многое. Была ли Пахомова высокомерной по отношению к новому партнеру – не в человеческом, а в спортивном отношении? Скорее да, чем нет. Это не отрицательное свойство ее характера. Она, естественно, ощущала себя уже великой Людмилой Пахомовой. Чемпионкой Советского Союза и лидером сборной СССР. И чемпионка эта испытывала вполне понятную досаду и раздражение оттого, что рядом то и дело оступается и падает кто-то, кто не в состоянии все сделать так же быстро и хорошо, как это удается ей, золотой московской девочке.

И дело совсем не в том, что Пахомова хотела другого партнера. Ведь Александра Горшкова привела ко мне она сама. Я, признаюсь, тогда удивилась – почему именно он? Откуда Мила его взяла? Вообще-то я должна была знать всех заметных фигуристов, занимавшихся в Москве. Горшков мне был незнаком.

Самой-то Пахомовой, как классной в недавнем прошлом одиночнице, все эти танцевальные дела давались легко. У нее был отличный конек. Казалось, она всю жизнь себя чувствовала хорошо на двух этих тонких лезвиях.

Прежде Мила каталась с Виктором Рыжкиным. Своего партнера – сейчас такие отношения сложно представить – она называла на «вы» и обращалась к нему «Виктор Иванович». А этот Иванович потом совсем заматерел и стал писать удивительные методички и учебники для фигуристов-танцоров, которые сегодня вызывают, мягко говоря, улыбку.

Эта пара ушла от «великого и ужасного» Станислава Жука. Жук, конечно, входит в пантеон больших советских тренеров прошлого века. Но он был весьма неоднозначной фигурой.

Не знаю, останься они у Стаса, возможно, он и вывел бы их на чемпионский уровень. Но известно, что Жук не брался всерьез за тех, кто, по его мнению, не готов был побеждать. А первенство Союза, похоже, оказалось для Пахомовой с Рыжкиным потолком – на чемпионате Европы 1966 года, перед расставанием, они даже в шестерку лучших не вошли.

И Жук – это признают все, знавшие его близко и работавшие с ним плотно, – не миндальничал. Единственным человеком из всей его звездной группы, с кем он действительно считался, пожалуй, была Ирина Роднина. Будущая трехкратная олимпийская чемпионка. Эта маленькая хрупкая девушка могла осадить плотного, резкого Жука, дать ему достойный ответ. Когда Стаса несло – а такое случалось нередко, – Роднина говорила: «А мы считаем вот так!»

Когда они ушли от Жука, ко мне приехал папа Людмилы, генерал авиации, Герой Советского Союза. Приехал без нее. И попросил посмотреть, на что способна его дочь. Сама Мила никогда не заводила разговор о причинах ухода от Жука. У нее было отличное качество: она всегда могла очень ловко забывать то, что ей было не нужно или мешало жить.

Я, правда, считаю это шикарным свойством характера: непринужденно выбрасывать из жизни все вдруг возникшее дерьмо, чтобы на тебе не висело.

Кстати сказать, когда Пахомова с Горшковым ко мне пришли, у них уже начался какой-то роман. Мне Саша позже об этом говорил. Он Милу и до дома провожал. Наверное, и цветы дарил.

Притом покататься вместе у Жука они не успели. У Стаса они катались в разных парах. Но Мила именно там понемногу начала Сашу обучать, подтягивать.

Первоначальный скепсис «фигурного сообщества» по отношению к новому сочетанию Пахомова – Горшков не проходил. Он продолжал звучать практически ото всех. Не поддерживал такой дуэт никто. Все только и говорили и мне, и за моей спиной, что они – ну совершенно не пара! Думаете, легко тренировать несбалансированный дуэт в такой обстановке?

Признаюсь, для меня это оказалось тяжелым временем. И для них тоже. И от Федерации фигурного катания не было никакой серьезной поддержки.

На первом для Милы и Саши чемпионате Европы в Любляне в 1967 году они стали десятыми. А на чемпионате мира в Вене через два месяца – тринадцатыми.

Меня, тренера «неперспективной» пары, в Австрию не взяли. Действительно, зачем?

Но всего два года спустя на первенстве планеты в американском Колорадо-Спрингсе я вместе с моими «неперспективными» ребятами поднялась на вторую ступеньку мирового пьедестала (мысленно поднялась, конечно)! Миле и Саше было по 22 года. Они тогда стояли всего на несколько сантиметров ниже чемпионов, знаменитых британцев Дианы Таулер и Бернарда Форда.

Англичане, четырехкратные чемпионы мира и Европы, увидев в 1969 году катание Пахомовой с Горшковым, поспешили завершить карьеру. Уходя, они заявили, что именно эти русские сейчас показывают направление, по которому мировые танцы на льду станут развиваться в следующем десятилетии.

Гордые британцы так и сказали: «Мы уходим, чтобы уступить место новым законодателям всемирной танцевальной моды».

Мила и Саша стали чемпионами через год, в Югославии, в маленькой, камерной Любляне. И в том же году поженились.

Тут обязательно надо отметить, что на рубеже 60-х и 70-х годов Людмила Пахомова была самая желанная невеста в столице самой большой страны мира.

Жила семья Пахомовых в потрясающей квартире в комплексе гостиницы «Украина». Училась Мила в одной из лучших языковых школ Москвы, что через дом от нее, на Кутузовском проспекте. И потому девушка очень хорошо знала английский. Это большая редкость среди наших спортсменов, в те годы – особенно. Ее мама-врач потрясающе шила. Мила всегда была одета необыкновенно стильно. Первое время и костюмы для выступлений Пахомовой выполняла ее мама.

Позже, конечно, мы привлекли лучших художников страны. И «Вологодские кружева» специально для нее создавали дизайн.

Мать Милы была очень красива. Вспомните картину «Незнакомка» Ивана Крамского – вот вылитая Пахомова-старшая. Отец сильный и властный человек. Он был вице-президентом Международной федерации авиационного спорта. Орденоносец, влиятельный и жесткий. Ноги все поморожены были, сбил много самолетов в войну, но звезду Героя ему дали не за сбитых фашистов, а за подвиг после войны.

Понятно, что у этой красивой и умной девочки были все шансы влиться в ряды московской золотой молодежи. Но она не стала звездой поколения стиляг, потому что ей было суждено стать первой олимпийской чемпионкой в танцах на льду.

Пахомова была из породы тех, кто не может не кататься. Я всегда ищу таких. Находить их всё труднее. Сегодня – совсем мало. Сейчас у меня первым делом спрашивают, сколько можно получить за победу и какую потом станут платить стипендию.

В общем, у девочки оказались очень правильный отец и потрясающая мать.

Пока они с Сашей притирались друг к другу и ко мне, было много проблем. Однажды Мила психанула, пришла домой и что-то наговорила папе такое, что он решил позвонить нам домой.

К телефону подошла я. Генерал мне начал что-то выговаривать. И тут трубку у меня забирает мой муж Толя. И говорит: «Если вы еще раз позвоните тренеру Чайковской с такими глупостями, ваша дочь в ее группе заниматься не будет! Тренер лучше вас знает, что можно и что нельзя вашей дочери!»

Генерал после этого с Чайковским еще года три водку пил.

И надо отдать должное их семье: ни отец Пахомовой, ни мать больше ни разу не вмешивались в тренировочный процесс. Притом что вообще для родителей фигуристов это свойственно – практически для всех – с утра до вечера вмешиваться и пытаться что-то подсказывать тренеру, поскольку они, как самые родные люди, лучше знают возможности своего бесценного дитя.

Ну а притирка у Пахомовой с Горшковым продолжалась до последнего дня.

Трепетную лань Милу впрягли в одну телегу с тем, кто не сопротивлялся, не вступал в дискуссии на каждом шагу, как водится в нашем виде спорта, а тащил этот тяжкий воз без рывков – упорно, сильно, по-мужски. Саша не тянул на себя одеяло никогда. Именно это и позволило Милке полностью раскрыться.

У нее не было другого выбора, как принять эту ситуацию и жить в ней. Пахомова безумно хотела, чтобы их пара начала выигрывать. И на этом безумном желании нам и надо было вылезать.

Да, моя рука их жестко направляла. Да, я пресекала попытки бунтов.

Этот быстрый, феноменальный рост Саши – в моей практике, наверное, оказался единственным – стал восхождением на Эльбрус. Горшков шел вперед семимильными шагами. И он всегда был очень надежным.

Теперь все говорили, что Чайковская с Пахомовой так плотно встали с двух сторон от Горшкова, что ему уже ну никак не упасть.

Разумеется, все свои знания, полученные в ГИТИСе, я на открытом катке передавала Миле с Сашей. Они получали полноценные уроки хореографии. Я им вбивала это в головы и в ноги. Но танцы-то были другие! Никаких специализированных печатных изданий, никаких видеомагнитофонов. Я просила англичанина Лоуренса Демми, четырехкратного чемпиона мира и одного из руководителей Международного союза конькобежцев (ИСУ), привозить нам распечатки фигур. Мы же в Советском Союзе не знали ни позиций, ни куда ехать, ни как ехать.

Я понимала прекрасно, что ни британскую стать, ни филигранную технику мы британским же оружием победить не сможем. Наши пары и тогда катались, и сегодня катаются по-другому – другая школа, переделать ее невозможно. Но все равно необходимо было стать на их базу. А потом уже на этой классической, английской основе что-то впечатляющее мир сделать самим.

И вот тогда я замахнулась на «Озорные частушки» Родиона Щедрина, ставшие потом всемирно знаменитыми.

С Щедриным я и прежде была знакома. На всякий случай напомню, что он автор семи опер, пяти балетов и трех симфоний. И вот великий Щедрин, когда я к нему обратилась, мне сразу сказал «да!»

За согласием молодого классика использовать фрагменты его музыки я приезжала в их с Майей Плисецкой квартиру на улице Горького. Резали композицию по живому. Родион вообще живо интересовался танцами на льду и помогал увлеченно.

Когда мы показали «Озорные частушки» на чемпионате Европы и мира, было очень сложно убедить в первую очередь судей, что этот танец – русский. Никакого жанра этнографического танца тогда не было. К тому же щедринские частушки непросто ложились в ледовый танец даже по размеру.

После «Озорных частушек» (я, кстати, на них делала постановку на третьем курсе ГИТИСа) многие наши композиторы захотели, чтобы мои фигуристы взяли их музыку. Популярность дуэта Пахомовой с Горшковым в Советском Союзе была сумасшедшая.

Позже, когда у нас оригинальным танцем стала самба, Азарий Плисецкий, младший брат Майи (который тоже с матерью был в ссылке в Чимкенте, но раньше нас – такие пересечения судеб!), привел к нам на каток «Кристалл» в «Лужники» компанию испаноязычных танцоров-профессионалов. Азарий был женат на знаменитой балетной приме Кубы, мировой звезде Лойпе Араухо. И вот эта страстная кубинка жарким московским летом показывала нам, что такое настоящая латиноамериканская самба.

Если кто-то начинал рассуждать, что движения испанского, кубинского танца нельзя перенести на лед – я смеялась: очень даже можно! Я так хорошо это делаю! Да мне прямо никто и не смел сказать про «невозможность переноса» – я просто брала и переносила.

Мы вырывались за рамки принятых тогда танцев. Либо это выходил блюз с каким-то джазовым акцентом. Либо это шел вальс – и можно было твит-степ пристегнуть. Короче, это были настоящие танцы, а не отточенные движения вымуштрованных аристократов на льду под рафинированную музыку.

Сформировавшийся на традициях российского имперского балета великий Касьян Голейзовский переносил балетные па на лед. Он был мастер «перетекающих движений». Именно Касьян мне поставил выходной цыганский танец из «Дон Кихота» на льду стадиона «Юных пионеров», которого сейчас уже нет. Там стоял холод собачий, а он все твердил: «Давай, пробуй! Ну как это ты не можешь на льду повторить?!»

Я молодая была, а Голейзовский мне повторял, чтобы вбить в голову: «Удивительные возможности открывает фигурное катание. Я на сцене «теку» своими скульптурными композициями. А на льду это воплощается легче и эффектнее. Вам и делать ничего не надо. Вы уже набрали на ледяном зеркале скорость и улетели…»

Когда многие годы спустя мы сидели в жюри ледового шоу на телеканале «Россия», Коля Цискаридзе говорил мне о том же: «Господи, мне бы эту скорость, я ее всю жизнь набирал на сцене Большого. Я бы такое творил!»

Когда я привела в ГИТИС, как когда-то привели и меня, к своему педагогу Захарову Людмилу Пахомову, я сказала: «Вот будущая чемпионка мира и Олимпийских игр. Ей необходимо то образование, которое дает ГИТИС».

Мила отчетливо понимала, насколько это было важно.

Что там главное – наследие классического балета: ты все балетные партии проходишь с партнерами. Не просто сидишь – смотришь, а каждой клеткой воспринимаешь.

Как Мила Пахомова отлично училась в своей английской школе, так же отлично она занималась и в ГИТИСе. Девочка пришла получать знания – не валять дурака, не получать корочку.

Мы с ней оказались родственными душами.

Уровень моих отношений с этой парой, наверное, был неповторимым. Почему? Да потому, что мы оказались близки и по возрасту, и по духу, и по отношению к фигурному катанию.

Возможно, мы уже предвидели высший успех. У нас просто сумасшедшая настроенность на победу была.

И вот такой любопытный факт. Все, что мы ни делали нового, на следующий год Международная федерация конькобежного спорта запрещала своим специальным решением.

Нас с Милой и Сашей все время пытались вернуть в старые рамки. А мы все время из них «выскакивали». То поддержку какую-то изобретем, которая в привычные схемы не вписывалась. Не было ограничений по высоте, но из-за нас их ввели. Выше талии поднимать партнершу – нельзя. Под ногами пропускать партнершу тоже ни в коем случае – это акробатика! Партнершу переворачивать также запрещено – опять-таки акробатика.

Нас постоянно били по рукам. И по ногам тоже.

Как с этим боролись? Да просто шли напролом! Каждый раз добавляя что-то новое. То, что на тот момент не успели запретить – просто потому, что мы это только-только придумали.

Почему нам такое удавалось? Повезло – на нашей стороне оказался глава технического танцевального комитета ИСУ, истинный британец Лоуренс Демми. Он видел, что танцы, придуманные его соотечественниками-традиционалистами, остановились в развитии. Стагнация, застой. И все вокруг загрустили. И шансов на попадание в олимпийскую программу с таким отношением оставалось все меньше.

Лоуренс Демми – великий человек. Он очень ждал наших открытий русской школы танцев на льду. Только благодаря его позиции нам в конце концов позволили развиваться в том направлении, которое мы выбрали и в котором двигались. Не будь поддержки британца, на Пахомовой с Горшковым вместе с Чайковской поставили бы жирный крест. И до сих пор весь мир так и катался бы чопорно, правильно, по-английски – как в 50-е и 60-е годы.

В 1970 году решалось многое. У Милы в тот год было странное настроение. Она плакала, спотыкалась. У нее все валилось из рук на тренировках. Но собираться, когда отступать некуда, она умела как никто.

На чемпионате мира в начале марта на люблянской арене «Гала Тиволи» получилось так. Там сидело пять арбитров из западных государств и четыре – из «восточного блока». И выиграть дуэту из «страны победившего социализма» было ну никак нельзя.

Да к тому же Пахомова с Горшковым выступали до американцев Джуди Швомейер и Джеймса Сладки, лидеров после короткой программы. Атлетизм, техника, высочайшая скорость – вот козыри представителей США.

Но тут случилось чудо: английская судья в произвольном танце поставила выше Милу с Сашей. Американцы потом ее чуть ли не ногами пинали: «Как это так, предательство в англосаксонском блоке?!» Словом, советская танцевальная пара впервые переборола весь «мир капитализма» при перевесе в судейской бригаде в пользу Запада.

Когда летом 1970-го, в год своей первой победы на чемпионате мира, Пахомова и Горшков вступили в брак, я в эти дела вообще не лезла. Ну раз решили, значит, женитесь.

Мила, как мне казалось, очень хотела замуж. Но с ней не было никакого риска, что она наденет обручальное кольцо, погрузится в семейные дела – и закончит карьеру. У Пахомовой была ясная цель – победить на Олимпийских играх. Она делала для этого все.

Притом что вообще-то влюбленность партнеров друг в друга по жизни на льду мне мешает. Да, тогда, в 1970-м, заключение этого семейного союза на тренировочном процессе, как мне казалось, особенно не отразилось. Зато в последующие годы отражалось – и еще как! Я им говорила – то, что происходит у вас в семье, оставляйте в семье. У меня на катке вы появляетесь без этих ваших внутренних проблем. Ведь случалось, что они приходили на тренировку – и просто не разговаривали друг с другом. А кататься-то как? Я что-то делаю, о чем-то говорю, а эти две звезды потухли: одна – в одном углу, другой – в другом ковыряется на льду.

Тогда я придумала простую, но эффективную тактику: «Боже, ну какое же дерьмо мне досталось! Нет, ты только погляди на себя – невозможно смотреть! Платье словно все пожеванное. А ты? Ты вообще до сих пор так и не научился кататься!»

Все это я говорила им обоим. И обидно им было сильно. После моих обвинений – не оскорблений! – двое этих чемпионов тут же, в одну секунду, объединялись против меня. Проезжали, сцепившись друг с другом за руки, на меня не глядя – и работали. То, что мне и было надо.

Ну а к вечеру уже все шло нормально.

Был потрясающий документальный фильм Димы Полонского в 1971 году, где он как раз запечатлел момент, когда Мила и Саша поругались – и катались в разных углах площадки. А я в кадре сидела на стуле в коньках и изумленно крутила головой – мне в тот момент оказалось не с кем работать.

После 1970 года наступила мировая гегемония Пахомовой и Горшкова. В последующие шесть лет они лишь раз проиграли – в 1972 году красивой немецкой паре Анжелике и Эрику Букам, брату и сестре. На том чемпионате Европы в шведском Гетеборге расклад судей оказался такой: пятеро «капиталистов» и четверо «социалистов».

А уже на чемпионате мира в канадском Калгари через полтора месяца Мила и Саша выиграли вчистую!

Но самым тяжелым оказался не 1972-й. Год, когда за семилетний период своего доминирования они проиграли единственный раз.

Самым страшным стал 1975.

В тот год Александр Горшков стоял на краю гибели. «Его спасло чудо» – не фигура речи.

Это был тот случай, когда человек «упал» – и никто не верил, что он сможет подняться. Тем более, подняться так быстро.

Какой бы гениальной фигуристкой Пахомова ни была, но через две недели после пограничной, без малейшей уверенности в положительном исходе операции на легком Людмила выйти на лед не смогла бы.

И из 100 мужиков тоже вышел бы только один – я уверена.

И этот один – Александр Горшков – вышел и катался, теряя сознание.

Признаюсь, я тогда была против такого решения. Но Саша его принял – и Мила, возможно, к этому подталкивала своего супруга и партнера.

А всего за несколько недель до этого, на чемпионате Европы в Копенгагене они выиграли. Ребята обошли моих же Линичук с Карпоносовым. С ними весь год тренировались на одном льду. И притом оказались сильнее очень перспективной пары Ирина Моисеева и Андрей Миненков, которую тренировала Татьяна Тарасова.

Представители советского Внешторга попросили тогда Милу с Сашей после показательных выступлений сфотографироваться на фоне рекламного плаката нашей экспортной водки.

Конечно, я была против. Но приехали люди то ли из советского посольства, то ли из торгпредства и сказали: «Надо! Приказ из Москвы!» Я им говорю, что во дворце этом датском холод собачий и сквозняки. Но посольским было плевать на датские сквозняки и на последствия.

Эта дурацкая фотосъемка в продуваемом насквозь зале могла стать толчком к обострению болезни. Горшков начал покашливать. Саша потом признался, что ему очень тяжело. Это он-то – человек, который никогда ни на что не жаловался. Он всегда терпел до последнего.

Во время перелета Копенгаген – Москва было видно, как Сашу мучают боли. Он из хвоста самолета ко мне подошел: «Ленуля, мне плохо».

А у меня был приличных размеров кусок настоящего мумие. Я им выдавала это азиатское чудо-средство по четвертушке. Со спичечную головку. А тут я посмотрела на Горшкова – и дала ему большой кусок.

Много позже мне сказали, что как раз это уникальное вещество с Памирских гор могло купировать внутреннее кровотечение у спортсмена на высоте 10 000 метров. Без приема мумие человек там, на борту, мог умереть.

Уже в автобусе из Шереметьева Саша от боли не мог сидеть – и вынужден был встать и ехать, держась за поручень, буквально повиснув на нем.

Добравшись домой, мы начали возить Горшкова по клиникам Москвы. Проехали все наши диспансеры. Нам всюду говорили одно и то же – «невралгия». И дома Мила грела его в ванной. Но легче не становилось. Наоборот, он начал помирать.

Мила до последнего думала, что Саша сможет отлежаться. И что эти рекомендованные ванны помогут. Но однажды он в горячей воде потерял сознание.

И тут уж я сказала: хватит заниматься самолечением, поехали к серьезным врачам.

Нам посоветовали потрясающего диагноста Владимира Сыркина. Говорили, он самого Брежнева лечил. Этот специалист и сейчас занимает целый этаж в клинике на Пироговке.

Сыркин двумя пальцами постучал то там, то здесь, без всякой аппаратуры. И меня спрашивает: «Слышите, Елена Анатольевна?» Ну что я могу слышать: где-то звук нормальный, а где-то глухой.

Так светило диагностики прошел всю грудную клетку, потыкал в районе сердца – и ушел куда-то в район легких. И сказал фразу, которую мы запомнили навсегда: «Для меня как для врача это было бы очень смешно, если б не было так грустно. У него сердце ушло на пять сантиметров вправо!» И добавил: «А в легких-то у пациента – какая-то жидкость!» Какая именно и сколько ее – даже этот чудо-врач не мог определить без специального оборудования.

И он нам сообщил, что в Москве существует единственный специалист, Михаил Израилевич Перельман, который способен взяться за спасение Саши. Именно он – главный специалист по легочным заболеваниям.

Я позвонила нашей хорошей приятельнице Люде Бещевой. Ее отец, Борис Павлович Бещев, был тогда министром путей сообщения, – и Перельман, как тут же выяснилось, его тоже консультировал.

Министр послал за Перельманом машину. У специалиста был выходной. Он отдыхал на даче. Его везли из-за города.

А мы по рекомендации Сыркина рванули в центральную железнодорожную больницу на Волоколамском шоссе. Горшкова мы повезли, когда в Москве уже совсем стемнело. Была отвратительная снежно-грязная каша, какая часто бывает в столице в начале февраля. Выскочили на улицу, с трудом поймали какой-то разваливающийся «рафик». Кричим водителю: «Гони, чемпиону мира Александру Горшкову плохо!» Своих фигуристов-чемпионов страна тогда знала в лицо. И водитель этот Сашу узнал. И погнал, дребезжа и едва не рассыпаясь на ходу.

Наш пациент при каждой встряске машины откидывался назад. Во-первых, боль была дикая. Во-вторых – сил держаться у него уже не оставалось.

Мы втроем Сашу в машине держали – я, Толя и Мила. Еле-еле его довезли.

И вот мы все в дикой тревоге ждем Перельмана в больнице РЖД на Волоколамке.

Тот приехал, вошел в реанимационное отделение, и сразу вот таким огромным шприцем выкачал из легкого полный шприц крови.

Вообще же из легкого у Горшкова откачали около двух литров крови. Когда Перельман увидел такое количество, он мне сказал: «Спасибо, что пациент – спортсмен. Другой, обычный человек, давно бы умер».

Нам повезло – Саша привык к кислородному голоданию с нашими постоянными сборами в Терсколе, на Северном Кавказе, на высотах больше двух тысяч метров.

А тут еще у Горшкова оказалась первая группа крови и резус отрицательный! Редкая группа. Ее в больничной базе не было. А плазмы крови в 1975 году еще не существовало.

Но я-то, как оказалось, для переливания идеально подходила! У меня как раз такая резус отрицательная группа. Меня тут же повезли в операционную. Взяли кровь – ему нужно было хоть что-то в тот момент, хоть стакан. Словом, стали мы с Сашей с тех пор кровными братом и сестрой.

Однако для операции нужно больше – на стол без достаточного количества крови не положат!

И вскоре откуда-то привезли вот такого бугая – он в дверь едва проходил. Лет двадцати с небольшим. Здоровья и сил, видно, на двоих хватит. С первой резус отрицательной группой крови.

Перельману в операции ассистировали еще несколько классных хирургов. Потом один из них мне сказал, что та операция была абсолютной авантюрой.

Не буду вдаваться в детали, я не специалист, но скажу, что на плевре было несколько пузырей – и один из них лопнул. Перельман все это ликвидировал. До него никто ничего подобного в мире не совершал. Нам сказали, что еще час промедления с операцией – и было бы поздно.

Сегодня, больше сорока лет спустя, уровень и медицины, и диагностики, и логистики, конечно, иной – и никто не может представить себе ужас того, что происходило в тот момент.

Александр Горшков очень мужественный человек. Любой из сегодняшних танцоров – я в этом уверена – завалился бы раз и навсегда.

Сейчас, оглядываясь назад, прихожу к выводу, что чуть ли не каждый год приходилось кого-то спасать от чего-то. Муж иронично зовет меня, когда вспоминаем критические ситуации, «мать Тереза».

А Мила Пахомова, несмотря на свой интеллект и образование, все время к гадалкам ходила. И вот те ей нагадали, что 1975-й – кровавый год. И он будет очень тяжелым – почему-то именно для «козерогов». А так уж вышло, что мы с ней обе под этим знаком родились. Когда она мне с дрожью в голосе эту информацию от гадалок сообщила, я ей сказала: «Пошла ты, Мила, знаешь куда?»

Но это было до того, как мы едва не потеряли Сашу.

Той зимой 1975-го неприятности сыпались одна за другой.

Пахомова и Горшков, разумеется, уже не могли ехать ни на какой чемпионат мира – не только в качестве лидеров, вообще никак. Другого чемпиона Европы из моей группы, Владимира Ковалева, сразу попытались отодвинуть с пьедестала чемпионата мира. Наталью Линичук и Геннадия Карпоносова, мою вторую танцевальную пару, ставшую только что бронзовыми призерами чемпионата Европы – меняют местами с Ириной Моисеевой и Андреем Миненковым.

В общем, по группе Чайковской был нанесен сильнейший удар.

Но главным тогда было спасать Горшкова.

Врачи осторожно говорили, что наш чемпион при удачном стечении обстоятельств сможет встать и пойти через два месяца. В самом лучшем случае – через месяц. Если очень повезет. Именно – встанет и сможет просто двигаться.

Никто из специалистов медицины просто не мог предположить, что через несколько недель Александр Горшков выйдет на лед.

На чемпионате мира, который должен был пройти в США в первой декаде марта, нужно было представить новые обязательные танцы. В том числе и наше танго «Романтика». Международная федерация конькобежцев (ISU) должна была их утвердить – и представить всем национальным федерациям. Как образец того, как нужно это катать.

Горшков вышел на лед после операции через две недели! Благодаря не только удивительной выносливости и тренированности своего организма, но и силе воли. Такую сегодня уже не встретишь. Он начал двигаться по чуть-чуть. А ведь через три недели предстояло лететь в Америку!

Все еще усложнилось тем, что чемпионат мира проходил в Колорадо-Спрингс, на высоте около 2500 метров. Где не то что танцевать сложно – после 10 шагов уже одышка возникала с непривычки. К тому же в американском среднегорье хуже, чем в любимом нами Терсколе.

Вначале после каждого проката в этих американских горах Саша в прямом смысле ложился на бортик. После трех серий его буквально волокли в сторонку. Саша садился на пол, а Чайковский давал ему кислородную маску. В маске он мог отдышаться чуть-чуть. А мы-то думали, что уже все.

И тут-то Горшков вдруг ожил. И сказал, что хотя прошлые ночи ему было трудно дышать, но сейчас уже вроде и ничего. Это было удивительно.

После чемпионата мира часть сборной должна была ехать в заранее оговоренный месячный тур по Северной Америке – Сан-Диего, Калгари, Чикаго, Ванкувер, Калифорния. Пахомова и Горшков были включены в состав группы задолго до операции на легком, и американцы, конечно, хотели видеть их.

Слухами земля полнится. Кто-то дома пустил слух, и он быстро прошел по всей стране, что Александр Горшков то ли погиб в Америке, то ли при смерти находится, а власти скрывают от народа трагедию кумира миллионов.

И вот мы прибыли в Сан-Диего. Поздняя ночь, наверное, часа два. Нас поселили в каком-то пятизвездочном отеле, где, как назло, местная баскетбольная команда бурно праздновала свое чемпионство. Все негры ростом выше двух метров широко гуляли со своим кубком и всем, что к нему прилагалось.

Тут-то и раздается звонок у меня в номере. С ресепшен на английском, разумеется, мне сообщают, что меня спрашивает Москва (ну конечно, там ведь уже день, почему бы не позвонить!).

Вообще-то в нашей группе был официальный руководитель. Но поскольку он и на русском-то говорил с трудом, то обращались по любым вопросам все время ко мне.

Звонил руководитель Олимпийского комитета Виталий Смирнов:

– Здравствуйте, Елена Анатольевна, как вы там?

– Да хорошо, все живы-здоровы, катаемся отлично.

– А как дела у Милы с Сашей?

– Да замечательно катаются. Их принимают на ура.

– А как там здоровье Горшкова, он может подойти к телефону? – продолжает выпытывать Смирнов.

– Виталий Георгиевич, – отвечаю я, желая послать всех к черту, – тут огромный отель, и Саша живет очень далеко от моего номера. И он сейчас, конечно, спит.

Идти действительно надо по какой-то бесконечной лужайке с высокой травой мимо безразмерного открытого бассейна на другой конец отеля.

И вот я, проклиная все на свете, накинув на ночную рубашку свою норковую шубу, вхожу в огромный лифт. А в лифте двухметровые баскетболисты с пивом орут мне что-то. И я думаю – ну вот и смерть моя пришла.

Я им прокричала нечто вроде «конгрэтьюлейшн!» – и быстрей-быстрей выскочила на территорию, пробираюсь по траве мимо этого бесконечного бассейна. Дохожу наконец до корпуса, где Мила с Сашей живут, а там… заперто!

Я пробираюсь обратно к себе в корпус. С ресепшена звоню по телефону в номер Пахомовой. Там, естественно, долго не подходят, потом сонная Мила наконец берет трубку: «Лена, что случилось?»

Я ей говорю: «Буди Сашу!»

И все это время на телефоне в моем номере «висел» Смирнов, ждал подтверждения, что Горшков жив.

В общем, говорю Саше, что по поручению министра спорта Сергея Павлова нам звонит глава Олимпийского комитета Виталий Смирнов, чтобы узнать, как там дела у чемпиона мира Александра Горшкова. И Москве надо непременно услышать голос лучшего танцора мира. И явно наш разговор слушает не один только Смирнов.

И вот приходит полусонный Саша:

– Да, Виталий Георгиевич, здрасьте. Да, я спал. Что? Нет, у меня все хорошо. Как мы катаемся? Да отлично катаемся…

Вот так в ночном мартовском Сан-Диего мы развеивали прошедший по Москве слух, что у Горшкова в американском турне взорвалось легкое и он умер.

Главным – и завершающим – в нашей долгой работе с Пахомовой и Горшковым стал, конечно, 1976 год – год первых Олимпийских игр, где в программе были танцы на льду.

В Инсбруке жуткие условия были в Олимпийской деревне. В особенности были проблемы с транспортом. Когда до начала выступления Милы и Саши оставалось всего ничего, я чуть не опоздала на первый в истории старт советских танцоров на Играх!

Валентин Сыч, отвечавший за зимние виды спорта, настаивал, чтобы я шла в колонне советской делегации на открытии Игр.

Я вскипела: «Лукич? Ты соображаешь, что говоришь? Я должна быть со своими спортсменами! А не в колонне! Мы сейчас профукаем Олимпиаду!» А надо сказать, что Пахомова с Горшковым, если меня рядом с ними нет за час до начала стартов, уже начинали психовать.

Открытие Игр тогда проводили в каком-то альпийском ущелье с односторонним движением, где с одной стороны подъезжали, с другой, через какой-то тоннель, выскакивали. И вообще, ехать мне во Дворец не на чем. Машины нет!

Вызвали переводчика. Местного парня, которого закрепили за руководителем нашей делегации Сергеем Павловым – он-то был на машине.

И когда в беличьей тяжелой парадной шубе я наконец ворвалась в раздевалку, у Пахомовой сразу стало меняться лицо… А я делаю вид, как будто ничего не произошло. И что я уже давно тут – просто до сих пор занималась неотложными делами.

У Пахомовой и Горшкова в Инсбруке все прошло очень уверенно, здорово и мощно. Это была абсолютно убедительная наша победа. Мила светилась со своей голливудской улыбкой. Как только она видела телекамеру, ее губы как бы автоматически раздвигались.

За восемь лет до этой Олимпиады, в 1968 году на Олимпийских играх во французском Гренобле, мы показали русский танец «Березка». Мы представили танцы как полноправный вид фигурного катания. И вот спустя восемь лет и два олимпийских цикла мы выступаем в этом виде и побеждаем.

Не могу еще раз не вспомнить главу технического комитета ИСУ британца Лоуренса Демми. Он никогда не говорил, что мы – локомотив мировых танцев. Но всегда подправлял наше развитие так, чтобы мы этим локомотивом стали. Он направлял развитие самого вида спорта.

А на то, что писали о Пахомовой и Горшкове, я не обращала внимания, мне было безразлично. Я никогда не смотрю в прессе отзывы о моей работе и о выступлениях моих фигуристов. Ни до, ни после. Я как никто знаю, где у нас плохо. И где у нас хорошо. Меня тогда интересовало мнение Демми и еще одного-двух специалистов.

В олимпийскую программу в Инсбруке я ввела новые испанские шаги. Никто не мог представить, что их можно на льду воплотить. Это особые шаги. Отбивание дроби в сапатеадо, испанской чечетке, – как ее перенести на лед? Я придумала, перенесла, и зал забился в экстазе, когда это увидел.

В Инсбруке на нас смотрел весь мир, съехавшийся туда. На трибунах не было простых зрителей – нас оценивали спортсмены и тренеры, которые понимают, чего стоит труд на льду. Зал гремел и орал, очень хороший был прием. Олимпийская публика – не публика чемпионатов мира.

Как мы отметили первую олимпийскую победу наших танцоров?

Я лично «очень содержательно» отметила. С Наташей Линичук поехала на допинг-контроль. А меня туда не пускают. А у нее накануне была дикая температура и обезвоживание организма.

До четырех часов утра мы с ней просидели – провели «замечательную» ночь.

Линичук с огромным трудом что-то из своего организма наконец исторгла. Я увезла ее домой, уложила спать и закрыла ее номер на ключ.

И сама закрылась. Чтобы никого не видеть, не слышать. И чтобы никто не разговаривал со мной.

А на следующий день мы с Татьяной Тарасовой, моим мужем Толей и еще несколькими «представителями прессы» сели в старинном австрийском ресторане, накрыли отличный стол. И очень хорошо отметили первое танцевальное золото.

А дальше чемпионов и призеров зимних Игр посадили в поезд, который из Инсбрука нас привез в какой-то другой город. Там мы пересаживались в поезд до Парижа.

Мы ехали в таком вагоне – с тремя пассажирскими полками. На нижней полке лежала Татьяна Тарасова. На среднюю, куда и влезть-то нельзя было – протиснулась я, худая еще была. А надо мной с температурой сорок помирал Андрей Миненков. Мы взяли его к себе в купе, чтобы он других спортсменов не заразил.

Вот в таком замечательном виде победоносная сборная по фигурному катанию отправилась в Париж после Олимпиады на показательные выступления.

Нас поселили в Париже в гостиницу где-то в центре. А мы уже не хотим ни-че-го. Акклиматизация в австрийских горах прошла, и вот в Париже, на равнине, – вторая акклиматизация. Какой организм такое выдержит?

Зато через месяц в шведском Гетеборге на послеолимпийском чемпионате мира – 1976 условия были прекрасные. Мы приехали в свои пятизвездочные гостиницы и выигрывали все, что возможно.

После этого надо было заканчивать. Я ребят не подталкивала к такому шагу. Они сами к этому пришли. Осенью 1976-го.

Всегда говорю, что я хороший тренер – потому, что не отбила охоту у своих учеников заниматься тренерским ремеслом.

Людмила Пахомова стала заниматься с молодыми фигуристами сразу после спортивной карьеры и, если бы не страшная болезнь и несправедливо ранняя смерть в 39 лет, могла стать большим тренером.

Александр Горшков уже много лет возглавляет нашу Федерацию – и только по его просьбе я иногда еще берусь за тренерскую работу со спортсменами национальной сборной…

У нас до сих пор с Сашей очень доверительные отношения, в которые мы никого не впускаем.

Мне повезло с Пахомовой и Горшковым. А они, может быть, считали, что им повезло со мной…

Александр Горшков,

олимпийский чемпион, президент Федерации фигурного катания на коньках России

– С Еленой Чайковской мы кровные брат и сестра – в прямом смысле.

Когда я находился между жизнью и смертью в железнодорожной больнице, под утро ко мне пришел главврач, которому я сказал, что у меня чемпионат мира через месяц, а тот сообщил, что меня готовят к срочной операции и уже послали за великим Перельманом.

Что мне вливали, я узнал позже. И про то, что у Чайковской тоже брали кровь для меня и меня в тот момент это спасло. То есть после операции мы оказались родными по крови – но к тому времени, за годы работы с ней мы и так уже стали как брат и сестра. И вообще мы с Милой и Лена с Анатолием Михайловичем были семьей. И родство наше родилось не в той больнице, не на операционном столе – гораздо раньше.

Мы для Чайковской всегда были парой номер один. И чувство ревности к будущим олимпийским чемпионам Наташе Линичук и Гене Карпоносову, которые катались рядом с нами, не возникало никогда. Отблески их золота светились в будущем, где-то через годы после нас. А мы все равно оставались и для тренера, и для мира дуэтом Number One. Лена иногда просила нас им помочь. И тогда я вставал в пару с Линичук, а Мила – с Геной Карпоносовым. Но при этом Чайковская всегда нам уделяла внимания больше всех – а ведь при нас у нее появлялись и другие ученики, члены сборной страны.

Мне никогда не приходилось размышлять над особенностью атмосферы в группе Чайковской – просто потому, что нам не с чем сравнивать. Я почти всю жизнь в большом спорте занимался у нее. Когда мы только начинали, Лене, кажется, было 27 лет. Поскольку разница в возрасте у нас была минимальная, это накладывало отпечаток. Поначалу мы общались как ровесники, но при нужной доле уважения, которая требуется в отношении тренер – ученик.

Что могу сказать определенно – она пыталась создать отдельный мир. Группа Чайковской – это нечто обособленное. Свой мир внутри большого мира.

Мы всегда стремились вместе создать танец, который стал бы интереснее, сложнее предыдущего. И это непростой процесс. Сложность увеличивается оттого, что ты наверху, – и приходится соревноваться уже не с соперниками, а с самим собой. И нам не всегда удавалось добиться прогресса – каждый раз находить музыку, которая оказалась бы еще интереснее… Был год, когда не смогли найти ничего лучше уже откатанной произвольной программы – и мы были вынуждены ее оставить и на следующий сезон.

Да, одной из вершин принято считать наше с Чайковской танго «Романтика». Оно было оригинальным танцем, но позже мы адаптировали его под обязательный. И он вошел в программу, которую катают до сих пор. Например, это танго блестяще исполнили канадцы Марины Зуевой в олимпийском Ванкувере.

Но нашей с Чайковской вершиной все-таки назову произвольную олимпийского сезона, с которой мы взяли и первое золото, и получили максимум самых высоких оценок на чемпионате мира – 1976, где мы закончили карьеру. Из 18 оценок, которые выставляли сначала за технику, сложность, потом за представление, артистизм, 12 оказались высшими – 6,0! Это был наш апогей.

Прошло более 40 лет, и, может быть, с легким сожалением сейчас вспоминаю, что мы никак по-особенному не смогли отметить главную награду своей жизни. Мы – к сожалению или к счастью – не хоккеисты, которые бурно празднуют свои победы, особенно олимпийские. В Инсбруке между мужской и женской частью деревни был забор. Мы победили, постояли на пьедестале и разошлись каждый на свою половинку спать. Эйфория от пьедестала и звуков гимна уходит очень быстро. После колоссальной нагрузки приходит колоссальная усталость. Не только физическая – эмоциональная. И Чайковскую она накрыла тоже. И за первым в мировой истории золотом в танцах последовал сон – это правда, и это… естественно!

Фанатизм и преданность своему делу – черта великого тренера. Она была и есть у Чайковской. Отрешение от всего и концентрация на результате – постоянное ее состояние, в отличие от любого, даже очень большого спортсмена.

Когда в 1993 году ей предложили занять пост главного тренера сборной, она с задачей справилась блестяще. Я даже не могу представить, была ли ей тогда альтернатива.

Почему я продолжаю обращаться к Чайковской и сегодня с просьбой поработать со спортсменами сборной, когда часть тренеров вернулись в страну, выросла новая тренерская генерация, а сама Елена Анатольевна занята своей школой? Это все так, но ее опыт – бесценен. При изменении правил, при изменении условий и обновлении требований – основа остается!

Она, пожалуй, действительно человек, скорее, из мира искусства, чем из мира спорта. Не только потому, что первая из тренеров закончила ГИТИС. Она этим живет, в этой среде выросла, это – ее. И без компонентов искусства, сцены танцы на льду невозможны. Художественная сторона, понимание музыки, грамотное, сценическое выстраивание программ – это все про Чайковскую. Это врожденная культура, и высокое образование, и большой талант.

Для Лены наша жизнь – больше искусство, чем спорт.

Глава 3

Ангелы и демоны

«Наталью Линичук я взяла практически «в корсете». У Наташи позвоночник оказался как кисель. Как Линичук с такой спиной была способна заниматься фигурным катанием, многочасовыми тренировками каждый день, я представить себе не могла, – но мама ее так хотела, чтобы дочь стала знаменитой фигуристкой…»

Я много счастливых, очень насыщенных, даже драматичных лет жизни отдала танцевальной паре Наталья Линичук и Геннадий Карпоносов. С этими сильными, неординарными личностями, большими спортсменами мы достигли максимума: завоевали всё, что возможно в нашем виде. Год за годом мы проводили друг с другом времени больше, чем с самыми близкими людьми.

А потом был период тренерского соперничества. И вот тогда, внезапно для меня, в середине 90-х, наступил момент, о котором не очень-то хотелось вспоминать. Ни мне, ни, как кажется, им. Но из этой песни слов не выкинешь.

Впрочем, обо всем по порядку.

Геннадий Карпоносов с конца 60-х стоял у меня в паре с Еленой Жарковой. Этот дуэт несколько лет уверенно брал медали чемпионатов страны. Один раз даже стали серебряными призерами Союза. Универсиаду выиграли в 1972-м. Естественно, ребята входили в состав сборной СССР. Регулярно выступали на международных турнирах – были шестыми на чемпионате Европе, становились восьмыми на первенстве мира. Причем три года подряд.

Лена очень рано для фигуристки закончила спортивную карьеру. И трагически рано ушла из жизни – из-за врачебной ошибки. Была умная, тонкая, красивая девочка.

А Наташу Линичук в 1971-м привела ее мама. Которая мне сразу сказала: «Елена Анатольевна! Я так давно хотела, чтобы моя дочь каталась именно у вас!» Понятное родительское стремление. Но настораживало, что у девочки к 15 годам больше десятка тренеров сменилось. Она неулыбчивая была. Сосредоточенная не по годам.

Я ее сразу выпустила на лед, где уже тренировались Пахомова с Горшковым, Карпоносов с Жарковой и спортивная пара Галина Карелина с Георгием Проскуриным – все чемпионы и призеры Союза, члены сборной страны. Для многих юнцов – кумиры. Но, как оказалось, не для этой новенькой.

На катке «Кристалл» в «Лужниках», который лет десять назад закрыли из-за его аварийного состояния, Наташа тогда, в 71-м, показалась очень уверенной в себе. Может, даже, самоуверенной. Это для спортсмена, скорее, похвально, но не всегда срабатывает.

Когда я ей сказала, что беру в свою группу, бурной радости не последовало. Характер показала сразу.

Никаких больших перспектив в ней в первый раз я, конечно, увидеть не могла. Задания ей давала поначалу самые простые: идти след в след за Милой Пахомовой и Леной Жарковой. Стараться вызубрить все сложные шаги из произвольных программ двух ведущих пар. Выучить все танцы. Перенимать, впитывать, словом, учиться буквально на ходу.

Забегая вперед, скажу: сделать олимпийских чемпионов из Линичук и Карпоносова оказалось намного сложнее, чем из Пахомовой и Горшкова.

Причин несколько. Все достаточно серьезные.

Людмила Пахомова изначально была «олимпийским материалом». Пусть звучит прямолинейно, но это именно так. Мила родилась для того, чтобы однажды подняться на пьедестал зимних Игр.

А Наталью Линичук я взяла практически «в корсете». У Наташи позвоночник оказался как кисель. Как Линичук до прихода ко мне с такой спиной была способна заниматься фигурным катанием, многочасовыми тренировками каждый день, я представить себе не могла, – но мама ее так хотела, чтобы дочь стала знаменитой фигуристкой…

Мой муж Анатолий Чайковский в те дни нашел в Киеве какого-то широко известного в узких кругах специалиста, который по своей «секретной методике» лечил спины еще до революции. Эскулапу этому на тот момент уже стукнуло лет 80. Он был не костоправ, нет – именно специалист по лечению спин. И вот мы к нему в Киев летали из Москвы на занятия – занимались на мячах, на обручах, на полу. Этот киевский специалист образно говорил, что в любом отеле, куда бы она ни приезжала, надо снимать дверь и укладываться спать на этой двери.

Надо отдать ей должное. Наташка была очень упорная и системная. И она смогла за довольно короткий срок так закачать себе спину, что потом никто и не догадывался, какие проблемы у нее были со здоровьем.

Наталья вообще была и, наверное, осталась дико упертой во всем, что касается достижения цели, которая необходима лично ей: раз было сказано специалистом, что надо сделать 100 упражнений для живота, чтобы перетянуть спину мышцами – она выполнит все именно так и именно сотню раз.

И благодаря ценным советам и бесценной системе упражнений того киевского лекаря Наташа Линичук создала такой мышечный корсет, увидев который врачи в Москве, наблюдавшие ее несчастную спину до этого, просто не поверили своим глазам. Так же педантично она следовала и моим советам на льду.

Сказала ей кататься одной, следом за старшими – так и катается.

Сказала перенимать у Милы с Леной ключевые элементы – перенимает.

После завершения сезона 1971/72 года Елена Жаркова не захотела больше идти по жизни под тяжестью психологического пресса, который всегда давит на третью пару. Получив третий раз подряд восьмое место на чемпионате мира, Лена подошла ко мне и сказала, что уходит из спорта. Что хочет всерьез заняться учебой.

Геннадий Карпоносов вешать коньки на гвоздь не собирался. Поиск партнерши не был долгим.

Так Линичук стала к нему в пару. При этом разница в возрасте у них была шесть лет – для танцоров довольно большой разрыв. И разница в классе, конечно, оставалась приличной, хотя мы второй год очень интенсивно эту девочку подтягивали.

При этом Линичук оказалась безумно красива на льду. Вырастают же такие фотогеничные девочки, глаз радуется.

А Гена казался каким-то… отрешенным от нее на льду. Той любви и нежности и взаимодействия полного, какое чувствовалось у Пахомовой с Горшковым, у Линичук с Карпоносовым мне на катке видно не было. А значит, не видели этого ни судьи, ни зрители. Но они поражали своей стремительностью и техникой.

Я понимала, что возникший вариант у меня получается такой… несколько ущемленный. Но я никогда не задумывалась над тем, чтобы бросить тренировать этот, безусловно способный, дуэт.

Я всегда, в любом спортсмене, пытаюсь найти ту грань таланта, с которой он наиболее органичен и потому – силен, способен на развитие: именно скоростью и отточенностью всех действий на льду мы в итоге и стали настигать, а потом и обходить остальных.

С точки зрения тренерской идеологии и практики это, пожалуй, наиболее сложный шаг. Гораздо сложнее, чем придать оправу тому, что «само едет» к олимпийской медали.

Нам пришлось так поставить партнеров, чтобы на льду Наташка казалась меньше, чем она есть на самом деле. В жизни-то они с Геной почти одного роста. А на льду в танцевальной паре это противопоказано. И она даже когда была на каблуках за пределами катка стала ходить словно на полусогнутых ногах.

Этот ход мне однажды подсказал «по секрету» все тот же четырехкратный чемпион мира, патриарх танцев на льду англичанин Лоуренс Демми.

«Елена, – сказал мне он однажды, – если у тебя не получится твою Наташу «посадить» ниже сантиметров на 20 – можешь не мечтать о хорошем результате и высоких местах».

А мне ведь предстояло этому дуэту придумывать партерные поддержки. Я излазила все источники. Отсмотрела работы всех, кто ставил нечто подобное прежде, – и моего учителя, великого хореографа Касьяна Голейзовского, и знаменитого грузинского балетмейстера Вахтанга Чабукиани. Надо было найти низкие поддержки – и мы их нашли. Поднимать высоко Наташу было нельзя. Словом, работа шла очень интересная – хотя изобретать что-то новое всегда очень сложно.

Тренер обязан быть и психологом. Он просто вынужден прощупывать, как опытный диагност, и выявлять те черты характера своего спортсмена, на которых можно «сыграть». Я об этом уже говорила, но считаю нужным пояснить на двух примерах, связанных с Геной и Наташей.

На чемпионате страны Карпоносов упал во время произвольного танца. Что называется на ровном месте. На самом легком элементе. «Хотел установить контакт со зрителем!» – заявил он мне, когда я собиралась стереть его в порошок. Он, оказывается, услышал, как ему аплодируют трибуны, – и завелся. Молодец, конечно, захотел ответить взаимностью тем, ради кого мы работаем, – и приземлился на пятую точку.

Было понятно, что такие моменты в будущем надо было исключить.

И вот я включила видеозапись этого танца в холле ледового дворца, где шел турнир. Когда включала, была там одна. Когда просмотр закончила, у меня за спиной стояли уже несколько фигуристов, в том числе хмурый и напряженный Гена.

Я включила повтор. Все разошлись, Карпоносов остался. Смотрел тот фрагмент до рези в глазах. Больше никогда в этом элементе он не ошибался. Отшлифовал его до блеска. Препятствие создал – препятствие устранил.

Это его черта, Генкина, – барьер должен быть реально осязаемым, – вот тогда будущий чемпион Лейк-Плэсида сожмет пальцы в кулак и бросит все силы, чтобы прорвать, прорубить, продавить. Его умение концентрировать свои душевные и физические силы в нужное время и в нужном месте поражало меня – и, кстати, не только меня.

У его талантливой молодой партнерши особенность иного свойства. Ей обязательно нужна была ответная реакция тренера – любого рода – на каждый ее успех или неуспех на льду, пусть даже на обычной тренировке.

«Если тренер тебя не ругает – значит, он в тебя просто не верит!» – такую чушь кто-то из «добрых людей» сказал юной Наташе Линичук про отношения внутри группы Елены Чайковской.

И вот я смотрю, как она повторяет без передышки, раз за разом сложный элемент. Потом фрагмент программы. Потом ее всю. В одиночку, без партнера, для идеальной отработки движений. У девочки не получается. Она явно устает. Видно, что начинает злиться. И, наконец, падает. Это совершенно естественно – человек теряет силы и, разумеется, концентрацию. Толку дальше не будет. Нужна пауза.

Делаем передышку.

После перерыва Наташа выполняет все на пять. В том числе в самых сложных местах. Она смотрит на меня, ожидая хоть какой-то реакции. А я в это время переключилась на Пахомову с Горшковым. Наверное, я должна была в тот момент разобрать с Линичук все ее ошибки. Покритиковать за них. Похвалить за исправление. Но у меня уже вышли на лед действующие чемпионы мира. Которые готовятся повторить – и обязаны повторить – свой прошлогодний успех. Конечно, я полностью погружена в то, что делают они, Пахомова и Горшков.

Я не забыла в тот момент о девочке по фамилии Линичук. Но вынужденно переключила внимание на тех, кто требует максимум моих усилий в данный момент. Жестко? Нет, естественно. Будь иначе – чемпионы в моей группе не выросли бы никогда.

А наутро на следующей тренировке я вижу заплаканную Наташу.

Внешних причин для слез вроде бы нет. Ее спрашивать не хочу. Поэтому интересуюсь у других девчонок из группы, что происходит с Линичук. И вот мне выдают версию: раз Чайковская никак не отреагировала на прокат – значит, на эту фигуристку тренер никаких ставок делать не собирается. Оказалось, девочка остро переживает вчерашнее падение и мое к этому отношение. Вернее, внешнее безразличие. Она ведь ждала реакции на свои усилия. На ее сверхусилия.

А мне было очень важно, что она отреагировала именно так.

Получалось очень интересное сочетание устремлений двух личностей с разным жизненным, спортивным багажом, готовых каждый на свой манер преодолевать барьеры, которые ставит перед ними жизнь.

При этом надо понимать, что на ближайший олимпийский цикл, то есть на четыре года, безусловными лидерами сборной оставались чемпионы мира Людмила Пахомова и Александр Горшков. Пара моей ученицы Тани Тарасовой Ирина Моисеева и Андрей Миненков дышали им в спину – молодые, дерзкие, талантливые. Ира с Андреем не желали долго ждать своей очереди. А вторым номером сборной в олимпийский цикл между 1972 и 1976 годами считались Татьяна Войтюк и Александр Жигалин.

Как поступать в такой ситуации паре, на которую никто в Федерации ставку делать не собирался? Рецепт прост и известен давно: пахать с утра до вечера и ждать своего шанса.

На что делать упор? На обязательные танцы. На школу, которую эти ребята способны отточить до блеска. Карпоносов уже был прекрасным технарем. Линичук быстро его догоняла.

Уже осенью 1973-го новички произвели фурор на международных соревнованиях в Англии, где стали вторыми вслед за хозяевами. Притом Линичук и Карпоносов обошли две опытные советские пары. Особенно удивило специалистов, что мои стали лучшими не только в обязательных танцах, но и в произвольном, и в оригинальном.

На чемпионатах Европы и мира 1974 года дебютанты с ходу завоевали бронзовые медали, что тоже стало исключением из правил.

На этих же турнирах в следующем году они должны были бы вновь бороться за место на пьедестале и за вторую строчку в иерархии сборной Советского Союза.

На первенстве Старого Света 1975 года в Копенгагене Пахомова и Горшков в очередной раз стали чемпионами, Линичук с Карпоносовым получили бронзовые медали, Моисеева с Миненковым стали четвертыми.

Казалось, расклад сил накануне предстоящего чемпионата мира в США ясен. Все спутала серьезнейшая болезнь и операция у Саши Горшкова.

В итоге в феврале 1975-го ни сам Горшков, ни Пахомова, ни я не знали, на какое время чемпионы выбыли из борьбы.

Но свято место пусто не бывает. В мире танцев на льду сразу начались подковерные интриги, брожения и закулисные сражения.

В отсутствие Милы с Сашей в жесткую борьбу за высшие награды готовы были включиться и американцы Колин О’Коннор с Джимом Милнсом – будущие призеры Олимпийских игр, и вице-чемпионы Европы англичане Хилари Грин с Глинном Уотсом, и, разумеется, две пары из Советского Союза – Линичук с Карпоносовым и Моисеева с Миненковым.

Казалось, лидерами сборной СССР должны были стать мои ученики. Но уже в Колорадо-Спрингс мне неофициально – кто же такие вещи говорит прямо? – шепнули, что ставка теперь делается на спортсменов Татьяны Тарасовой. Якобы главе Комитета по спортивным танцам на льду ИСУ Лоуренсу Демми больше по душе Ирина и Андрей. И наша Федерация будто бы тоже сделала выбор в пользу Моисеевой и Миненкова – как первого номера советской команды.

Такую информацию в нашем тесном мире утаить нельзя. Это был четкий сигнал и соперникам и, прежде всего, судьям. Можно ли было оградить Наташу с Геной от таких разговоров? Я пыталась, но это оказалось бессмысленным.

Зарубежные тренеры, иностранные спортсмены подходили к нам в отеле, на тренировках с одним и тем же вопросом: «У русских теперь лидеры Ми и Мо (иностранцам так удобнее было звать Миненкова и Моисееву)?»

Что мы могли ответить – только натянуто улыбаться, пожимать плечами и продолжать накручивать круги на льду.

Это был сильный удар по психологии спортсменов, которые еще полтора месяца назад стояли на европейском пьедестале, а теперь лидерами называют их коллег по сборной, которых на том пьедестале не было.

Не могу сказать, что Линичук и Карпоносов на тренировках в высокогорном Колорадо-Спрингсе, где кстати они хорошо акклиматизировались, выглядели хуже, чем прежде. Хотя нет, осторожнее они стали. Холодность какая-то появилась, пограничная со скованностью.

Я не могла проводить максимум времени только с этой парой – надо было готовить и Володю Ковалева, только что ставшего чемпионом Европы, у которого конкуренция ожидалась не менее жестокая, чем в турнире танцевальных пар.

После обязательных танцев – которые всегда были их коньком – Наташа с Геной шли первыми.

Но поднажали американцы и британцы. Отлично выступили Моисеева с Миненковым. Мне все стало ясно. И ребятам тоже. Ученики Тарасовой оказались сильнее, а мы остались без наград.

Линичук с Карпоносовым стали четвертыми на предолимпийском чемпионате мира.

И на первой своей Олимпиаде в 1976-м они тоже стали четвертыми. При трех русских парах для них это было очень высоким результатом (учитывая, что Наташа каталась при температуре 40, и ни о какой знаменитой скорости этого дуэта и речи быть не могло).

Линичук и Карпоносов были молодыми – не только по возрасту и по паспорту, по физиологии – по внутреннему состоянию, ментально они не стали еще зрелыми мэтрами. Вот это было здорово видно на льду. Азартом и задором молодых, которым все самое лучшее еще предстоит испытать, – они заражали зрителей. Судей – не всегда.

Естественно, на какие-то вещи спустя годы начинаешь смотреть по-другому. Но у меня неприятные воспоминания как-то не очень задерживались в памяти.

И я сейчас вспоминаю какое-то освобождение, легкость удивительную и радость от того, что происходило в тот олимпийский цикл между 1976 и 1980 годами.

Что им и мне нужно было предпринимать после того, как 1975-й и особенно олимпийский 1976-й, спустили Линичук и Карпоносова с небес на землю?

Ну во-первых, спокойно принять для себя, что предыдущие успехи оказались не ошибкой, но авансом. От судьбы, от судей. Во-вторых, в танцах всегда – при всех разговорах о субъективности их оценки – существовали критерии, по которым специалист силу любого танцора может воспринять достаточно точно.

Если пара большую часть программы катается на двух ногах, если работа рук – пусть интересная и виртуозная, занимает больше, чем сложные па и непростые поддержки – значит, не слишком высок класс их владения коньком. И это – важный, но лишь один из критериев.

Линичук с Карпоносовым коньком владели отлично. И могли это довести до совершенства. И этот критерий должен был сработать им в плюс. С артистизмом, конечно, предстояло работать и работать.

Я все это им объясняла. Они меня услышали. Они поняли, что отказываться от них я не собираюсь несмотря на череду четвертых мест.

Когда мы переломили ход событий? Думаю, в 1977-м. В первую неделю марта на чемпионате мира в Японии.

Лоуренс Демми, который в 1975-м, как все считали, сделал ставку на Моисееву и Миненкова, в кулуарах токийского ледового дворца остановился у методично разминавшегося Гены Карпоносова и сказал ему: «Геннадий, я должен быть честен – в прогресс вашей с Наташей пары мне почти не верилось. Прошло два года, и могу признаться – мое неверие в ваше развитие было ошибкой. Сейчас я увидел у вас отличные танцы. Но главное – я увидел, что еще есть запас для роста!»

Напомню, этот четырехкратный в прошлом чемпион мира в Международном союзе конькобежцев был «главным боссом» по танцам на льду.

Когда Гена передал нам с Наташей слова Демми, мы были не просто приятно удивлены. Мы почувствовали, что колебания общественного мнения по отношению к нашему дуэту и пути его развития прекратились или вот-вот прекратятся.

Паре Линичук – Карпоносов давали шанс не оставаться до завершения карьеры вечно вторым номером – они показали готовность бороться за победу, и эту готовность признало большинство, вслед за их тренером. И бронза того первенства планеты стала новым шагом к вершине.

К сезону 1978-го, кажется, звезды сошлись как надо. В число трех обязательных танцев на международных турнирах вошло танго «Романтика». Танец, который когда-то я сделала для Милы Пахомовой с Сашей Горшковым – и который стал в итоге хрестоматийным.

Техника в нем нужна тонкая, точная – то, чем сильны Линичук с Карпоносовым. В ткань танго вплетены весьма сложные узлы, которые даже при подробном видеопросмотре «не распутаешь». А мне-то скрытые секреты известны, потому что это я же их и придумала!

Кроме того, домашним заданием для танцоров стало «сочинение на тему пасодобля». Тон в этом танце задает партнер – Гена с ролью выходящего на арену тореадора справлялся отлично, темперамент соответствовал. А удивительную тайну точного исполнения шагов в испанских танцах мне поверили носители этого сакрального знания с Кубы и из Испании – во время наших «открытых уроков» вместе с Родионом Шедриным и Майей Плисецкой. С переносом их на лед я справилась сама. Шаги эти освоили Пахомова и Горшков. Они оказались по плечу Ковалеву. Значит, их смогут выполнить и Линичук с Карпоносовым!

То есть пасодобль тоже мог – и должен был – стать нашим плюсом в наступающем сезоне.

Произвольная программа готовилась нами как «контрольный выстрел». В четыре части произвольной программы мы собирались вложить все наше тогдашнее понимание современных танцев на льду. Оттого эти части отличались друг от друга и по рисунку, и по темпераменту. Притом мы умудрились не забыть про классическую «английскую строгость» нашего вида.

Часть первая – страстное танго. Традиционный ритм, но с неожиданным заходом.

Часть вторая – современный ритм нашей сумасшедшей по скорости жизни.

Часть третья – лирическая партия героини, русской женщины.

Часть четвертая – вихрь, микст из цыганских, венгерских, молдавских мотивов.

Такое полотно на льду не только технически сложно – его физически очень тяжело выполнить. Но это производило сильное впечатление.

Надо сказать, что на чемпионате СССР в Одессе и на первенстве Европы в Страсбурге Наташа и Гена получили серебряные медали. Но это не было показателем – я была уверена, что их программа чемпионская. А вот настоящим показателем того, что судьи были впечатлены, стало, в частности, поведение на Евро-78 двоих арбитров из ФРГ и Великобритании. Представители этих держав никогда не были замечены в благосклонности по отношению к советским фигуристам, но именно Линичук и Карпоносова они поставили на первое место.

На чемпионате мира в Оттаве многое должно было решиться – в том числе и по ориентирам на следующий, предолимпийский сезон.

В канадской столице много народу собиралось даже на тренировки фигуристов. На прокатах этих моя пара оригинальный танец выполняла целиком. Это, конечно, нравилось трибунам. И, разумеется, не проходило не замеченным судьями. Моим аплодировали – их это заводило. Чужих овации в адрес русских нервировали – кто-то даже уходил со льда раньше срока из-за этого.

То, что Наташа с Геной тренировались на пределе, взволновало штаб сборной. Руководитель научной бригады, входившая в состав советской делегации, сделав несколько диагностических проверок, предложила мне «сбросить пар», снизить интенсивность занятий – потому что, по мнению ученого-медика, объем их работы оказался в разы (!) выше, чем у других, и никакой организм такого напряжения не выдержит.

Я отказалась. Мне лучше других был известен уровень их физической готовности. А об уровне готовности психологической наши ученые (которые влияние психологии на результат тогда всерьез не воспринимали) и догадываться не могли.

Ребята выиграли у стильных британцев, у техничных венгров и у артистичных Моисеевой с Миненковым – и в обязательных, и в оригинальной, и в произвольной программах.

Когда последние, победные оценки появились на табло, можно было всплакнуть от радости – но это не мое. Я просто сказала им: «С этой минуты мы начинаем подготовку к олимпийскому сезону». Это не черствость и не цинизм – это профессиональный подход к спорту высших достижений.

И мы к новому сезону подготовились. На традиционный Международный турнир на приз газеты «Нувель де Моску» в столицу прилетел Лоуренс Демми. Поздравил нас с чемпионством, захотел посмотреть новую программу. Увидев ее, Демми признал, что постановка кажется ему лучшей за всю историю существования оригинальных танцев. Просил повторить, записывал что-то в блокнот. Произвольная тоже произвела сильный эффект. Но тут Демми предложил сохранить первую часть из прежней программы. Объяснив, что именно танго прекрасно вводит каждого в мир танца. А в финале произвольной, под рок-н-ролл, солидный бывший чемпион встал и стал отбивать ритм. Он произнес слово «ошеломлен!» Ошеломлен Демми оказался настолько, что предложил внести рок-н-ролл после Олимпиады-80 в число оригинальных танцев для всех.

Ошеломлены оказались и судьи – на чемпионатах Европы и мира 1979 года Линичук и Карпоносов стали лучшими.

При той страшной ситуации, которая сложилась для советских спортсменов на зимней Олимпиаде в американском Лейк-Плэсиде в 1980 году – мы не могли выигрывать. Атмосфера после ввода советских войск в Афганистан была, мягко говоря, не слишком дружелюбной по отношению к нам.

В судейской бригаде оказалось пять представителей западных государств и четыре арбитра из стран так называемого социалистического лагеря. То есть ни с какого бока советская пара не должна была оказаться первой. Я тогда думала, глядя на эту судейскую бригаду: хоть бы вторыми стать, обыграв Моисееву с Миненковым! Потому что Европу-то мы у воспитанников Тарасовой выиграли – чемпионат проходил в Гетеборге, и между нами еще венгры смогли вклиниться, Кристина Регоци и Андраш Шаллаи.

Когда Линичук и Карпоносов победили на зимних Играх – 80, наверное, счастливее меня не было на свете человека.

Мы победили с перевесом в один судейский голос. Для Наташи с Геной это было чудо и счастье, для Ирины с Андреем и их тренера – удар. Они знали, что третьей Олимпиады у них вместе с этим тренером не будет.

А я ушла ото всех – чтобы не видеть никого и чтобы меня никто не видел.

И я осталась одна еще и потому, что муж мой в это время плутал на машине с переводчиком главы Госкомспорта Сергея Павлова по окрестным горам и никак дорогу к отелю не мог найти. Заблудились в 60 километрах от Лейк-Плэсида и прокатались где-то всю ночь.

Ну а нас отвезли в Олимпийскую деревню – куда же нас еще везти? Я закрылась в номере и легла спать.

Потом, в 1981-м, после бронзового для них чемпионата Европы, решение о том, что им пора уходить, приму я. Да, я сняла Линичук и Карпоносова с чемпионата мира. Возможно, обидев их этим. Но Наташа Бестемьянова и Серей Букин уже явно выходили на первые роли. Оля Воложинская и Саша Свинин набрали отличную форму, и мне пришлось объяснять второй моей чемпионской паре, что уходить всегда лучше непобежденными.

У них был потенциал стать тренерами – и они ими стали. Уехали в Америку. Достигли там высот. Я не могу сказать, что их тренерские успехи – это продолжение моих тренерских успехов. Наталья и Геннадий пошли своим путем.

В какой-то момент наша Федерация фигурного катания начала отправлять кандидатов в сборную страны туда, к Линичук и Карпоносову. Там, в США, возник как бы центр подготовки, такой американский выездной. Возможно, на подготовку российских фигуристов в этом центре выделялись какие-то бюджетные деньги – точно я этого не знаю.

Отношения Натальи и Геннадия с нами, тренерами «старой школы» – Тарасовой, Дубовой, Москвиной, Чайковской, – изменились. Они, живущие в Америке, как бы представляли новую волну – как казалось им и людям в Федерации. А мы, «ветераны» тренерского цеха, оказались будто бы вне мировых трендов. Ну так, наверное, хотелось думать тогдашнему руководству отечественного фигурного катания.

На чемпионате Европы – 96 в Софии мои бывшие ученики Линичук и Карпоносов написали (а может быть, просто подписали) письмо: что-то насчет того, что Чайковская, как все видят, уже не молода. И методы ее устарели.

Сама я послания того не читала – знаю его содержание в пересказе. Главный посыл прост: я не должна вмешиваться в то направление танцев на льду, по которому оно шло в тот момент.

Мой муж Анатолий Чайковский с тех пор перестал с ними разговаривать. Я же с Наташей и Геной тот их «софийский» поступок не обсуждала. И не хочу. Но по тому, как они со мной с тех пор общаются, чувствуют они себя неловко.

Мне не были интересны ни содержание письма, ни повод, по которому оно появилось. Мне было понятно, кто «подсказал» Линичук эту идею, и было очевидно, почему она согласилась. Остается сожалеть и по поводу организаторов, и по поводу исполнителей.

Не могу сказать, что я простила своих учеников. Но этот поступок более чем двадцатилетней давности разрушил в наших отношениях то, что уже никому никогда не восстановить.

Ирина Роднина,

трехкратная олимпийская чемпионка, депутат Государственной Думы

В 1976-м, когда в Инсбруке пара Чайковской выиграла в танцах – это был первый раз, когда наша команда фигуристов поехала на Игры в полном составе. Впервые выступили таким большим, мощным кулаком – чтобы достичь результата, которого от нас ждали и к которому мы готовились.

Мне повезло, я в Олимпийской деревне жила в одной квартире с Чайковской и Тарасовой. Елена Анатольевна тут же настояла, чтобы у меня была отдельная комната в этом трехкомнатном блоке.

Для Чайковской это была тяжелая Олимпиада во всех смыслах – в спортивном, в человеческом. У нее Наташа Линичук там тяжело заболела и выступала с высокой температурой. Но при этом Елена Анатольевна умудрялась всех нас морально поддерживать.

Для нас она была ориентиром буквально во всем – в ее программах, в том, как она одевалась, как она общалась со спортсменами, какое отношение у нее было к близким. Всегда с хорошим чувством юмора. Достаточно прямолинейная, но не сказать, что несдержанная. Такие черты мне близки. Я не люблю вспыльчивости, горячности, сверхэмоциональности – особенно во взаимоотношениях тренер – спортсмен. В нашем деле такого не может быть, особенно на серьезных соревнованиях. Никаких речей взахлеб или слез внахлест.

И без чувства юмора, когда ты идешь на такое большое дело, как Олимпийские игры, тоже невозможно.

А у Чайковской же, кроме двух пар в танцах, тогда еще был и Володя Ковалев! И какая там была жестокая борьба со стороны и Германии, и Америки – и как она это стоически, достойно переносила! А поскольку на тех Играх мы, спортсмены, могли попадать на любые соревнования без всяких билетов – мы обязательно приходили поддержать фигуристов Чайковской.

А вообще там мы вместе тренировались и делили одну раздевалку.

С Еленой Анатольевной всегда интересно, и просто, и легко. Если у нас какие-то сложности и возникали, мы всегда очень открыто высказывали все друг другу.

Когда в 1976 году в туре по Сибири двое ребят из ее группы, скажем так, позволили себе нарушать режим, и даже в таком виде вышли на показательные выступления – это был урон для всей команды. И мы командой приняли решение их от тура отстранить. Чайковская, естественно, их защищала до последнего. И в этом она вся.

На Играх-80 в Лейк-Плэсиде, когда из-за ввода наших войск в Афганистан мы ощутили очень серьезное давление на нас, советских спортсменов, это всех сплотило. Давление началось еще на чемпионате Европы в Гетеборге.

В отличие от других команд у нас все были лидерами. Никто не вносил диссонанс, все друг другу помогали, не было такого, чтобы пара Чайковской как-то интриговала против пары Тарасовой.

Почему Елена Анатольевна всегда была интересна – потому что она в каждом спортсмене видела его индивидуальность. Готовила каждую личность к моменту, когда необходимо будет показать высший результат. И это всегда выражалось в их программах. У нас тренеров, способных воспитать, – считаные единицы. Чайковская, Жук… Воспитать спортсмена и вывести его на старт – это совершенно разные вещи.

Чайковская – воспитывала.

Глава 4

Кузнец счастья

«Когда Ковалев стоял на старте, глава судейской бригады Сергей Кононыхин, который должен был дать сигнал к началу выступления Володи… отвернулся и стал делать какие-то записи в своем блокноте. Я не понимала, что происходит. Ковалев не понимал, что происходит. Даже другие арбитры не могли понять, что творится здесь, в Запорожье, на чемпионате Советского Союза».

До поступления в ГИТИС я занималась одиночным катанием. Но затем более десяти лет тренировала исключительно танцевальные и спортивные дуэты. И думать не думала ни о каких спортсменах-одиночниках.

С будущей звездой мужского фигурного катания 70-х годов Владимиром Ковалевым я впервые пересеклась на крупных международных соревнованиях весной 1972-го.

Володя дебютировал во взрослой сборной СССР на большом льду за два месяца до этого. Как это было? Да, в общем, как обычно бывает. Довольно типичная история для «начинающего в элите» представителя мужского одиночного катания. На чемпионате Европы – 1972 в Гетеборге он стал шестым. Неплохо для начала. На Олимпиаде в Саппоро дебютант выступил на своем уровне, заняв восьмое место. Но судей, понятно, в самое сердце не поразил. Рановато.

Володю, как подающего большие надежды, включили в состав сборной Советского Союза и на чемпионат мира в канадский Калгари.

В те времена нам никто не позволял той роскоши в поездках за границу, что есть сейчас: с каждой парой, с каждым спортсменом на турнир отправляется не только его тренер, но часто и хореограф. А тогда в состав советской делегации тренеров включали по короткому списку. Я везла в Канаду свою чемпионскую пару Милу Пахомову с Сашей Горшковым и мой второй дуэт, Лену Жаркову с Геной Карпоносовым.

А чтобы я особенно не расслаблялась, мне поручили шефство и над молодым Володей Ковалевым, личный тренер которого осталась в Москве.

Ледовый дворец в этом канадском городе, как и в большинстве городов Страны кленового листа, где обожали хоккей и жили хоккеем, был гигантских размеров. И фойе там было огромным, а вот стойка кафетерия почему-то совсем крошечная. Именно в этот кафетерий мы и приходили с Володей попить кофе между выступлениями – новичок прилип ко мне как приклеенный и, кажется, задался целью успеть рассказать в подробностях всю свою, еще не слишком богатую биографию.

Я с удивлением для себя узнала, что его папа экскаваторщик, а мама домохозяйка. Это не совсем типичный состав для семей, которые стремились определить своих детей в фигурное катание. Отец вкалывал, чтобы обеспечить семью и дать возможность сыну выбиться в люди через спорт. А мама мечтала увидеть его на пьедестале на международных турнирах, которые показывали по телевизору по единственному тогда каналу.

Но в марте 1972-го до мирового пьедестала, казалось, предстояло сделать не шаг – прыжок. А вот достойный собеседник, вернее, внимательный слушатель Ковалеву был явно необходим здесь и сейчас. Его не нужно было «накачивать» – он и так прекрасно помнил, что вот договорит очередную свою историю, допьет кофе и, услышав судью-информатора, помчится в раздевалку надевать на босу ногу опостылевшие за долгий сезон ботинки с коньками. Эти «кофейные исповеди», конечно, не открыли мне полностью характер этого 18-летнего мальчишки. Но некоторые важные вещи очертили.

Когда в Калгари прилетел мой муж Анатолий Чайковский, работавший тогда в «Советском спорте», он сразу приехал во дворец. Но не успели мы перекинуться с Толей и парой слов, как «подкатил» Ковалев и умоляюще попросил моего супруга-журналиста «отпустить Елену Анатольевну, поскольку она для него в данный момент – самый нужный человек в мире».

Вот такая здоровая юношеская наглость. Этот мальчишка еще даже не тренировался в моей группе! Но в итоге под моим присмотром Ковалев так откатал обязательную программу, – то, что раньше называлось «школой», – что получил за нее малую бронзовую медаль. Это были времена, когда награды вручали и за успех в отдельных видах программы. Врать не буду, что это стало нашим общим успехом. Но моя моральная поддержка и эти кофейные тайм-ауты, наверное, внесли какой-то вклад в успех дебютанта на том канадском чемпионате.

Уже тогда, в 18 лет, Ковалев выглядел отличным технарем. Фигуры коньком вычерчивал филигранно. Очень точно. Внешне легко.

Но не все арбитры готовы были признать дебютанта из Советского Союза сразу. Тем более на канадском льду. Один из судей так откровенно занижал оценки Володе, что накануне проката произвольной программы руководитель технического комитета специально обратил на это внимание.

Но как повел себя на следующий день Ковалев? В то время не было судейской анонимности – мы знали, какие именно баллы какой арбитр выставляет. И вот, выполнив чисто прыжок и выйдя на прямую перед судейской бригадой, Володя вдруг резко затормозил прямо у бортика напротив того, невзлюбившего его судьи и… широко улыбнулся. Он отправил такой посыл именно человеку, который ставил ему самые низкие, совершенно необъективные оценки.

После чего зашел на следующий прыжок – и ему кто-то крикнул с трибун на ломаном русском: «Спасьибо, Коваль офф!» Другой эффектный элемент Володя исполнил уже перед тем сектором, откуда прозвучало неожиданное в холодном Калгари приветствие. Володя громко и четко крикнул: «По-жа-луй-ста!»

Наверное, в этом огромном зале, где обычно шли хоккейные сражения, спортсмену из далекой России так не аплодировали ни до, ни после этого. В 18 лет этот русский мальчик покорил и зал, и судей. Он взял первую свою бронзовую награду взрослого мирового первенства.

Тогда показалось, что совсем скоро с таким потенциалом Ковалев сможет прийти на смену великолепному чеху Ондрею Непеле. И наш Сергей Четверухин, кажется, тоже не собирался катать еще один олимпийский цикл. Конечно, были и другие претенденты на пьедестал, но Володя явно не предполагал быть среди них статистом.

Однако после Калгари я не стала сразу тренером Ковалева. Его наставником была Татьяна Толмачева, у которой в свое время занималась и я сама. Мне же хватало забот с двумя моими парами. Одиночниками же, повторюсь, я прежде почти не занималась и, честно говоря, заниматься не собиралась.

А сам Володя тогда, наверное, не выдержал первого испытания медными трубами – и сделал две большие ошибки.

Одна стоила ему года, выброшенного из спортивной жизни. Вова так бурно отмечал свой первый серьезный успех на мировой арене, что Федерация «за грубое нарушение спортивного режима» на целый сезон дисквалифицировала члена сборной СССР. Это было беспрецедентное решение по тем временам. Настолько скандальное, что, несмотря на серьезные цензурные ограничения, главная спортивная газета страны была вынуждена рассказать читателям, куда и почему исчез с горизонта молодой и талантливый фигурист Ковалев. А талант этот, начитавшись про собственные «подвиги» и не имея возможности выступать даже на чемпионате страны, не говоря уже о международных стартах, похоже, впал в серьезную депрессию. Возможно, из-за той депрессии и совершил вторую свою ошибку: в это сложное время решил сменить тренера.

Человек, который еще год назад стоял на пьедестале мирового чемпионата ступенькой выше Ковалева, вице-чемпион Европы и второй призер первенства мира Сергей Четверухин в 1973 году, повторив свой прошлогодний серебряный результат, решил закончить спортивную карьеру. Четверухин захотел стать тренером. А учеником к нему пошел его вчерашний юный соперник Владимир Ковалев.

И сейчас, много лет спустя, когда передо мною уже прошло много талантливых и успешных, а сам Володя, поработав тренером еще в Советском Союзе, уехал навсегда в Соединенные Штаты, я считаю тот его внезапный, необъяснимый с точки зрения и спортивной, и человеческой логики уход от Татьяны Александровны Толмачевой к Четверухину большой ошибкой. Олимпийский вице-чемпион в качестве наставника не был сильной альтернативой Толмачевой. Это стало ясно очень быстро.

В нашем виде спорта часто срабатывает формула «великие спортсмены великими тренерами становятся редко». В командных видах это не так. А у нас это – правило с действительно достаточно редкими исключениями. Мне приведут обратные примеры – но их 4–5 на сотню.

Объяснение этому факту очевидно: большой спортсмен в индивидуальных видах всегда зациклен на самом себе. Он так много душевных и физических сил вкладывает в собственное развитие и совершенствование, что столь же самоотреченно вложиться в другого человека, который занимается той же самой деятельностью, вчерашнему победителю, а ныне наставнику, очень и очень сложно. Порою просто невозможно. Нередко только что завершившие карьеру фигуристы пытаются сделать из своего первого, второго, третьего ученика свой собственный слепок. Раз за разом они просто стараются клонировать себя любимых. И не хотят учитывать индивидуальных особенностей своих воспитанников. Но в фигурном катании приходится заниматься перевоплощениями, а не подгонкой в прокрустово ложе собственных возможностей.

Сергей Четверухин подгонял Владимира Ковалева «под себя». И мерил его по себе. Результатом стало четвертое место сначала на чемпионате Европы – 1974 года. Потом на первенстве планеты. Вова катался, как робот. С потухшими глазами. Да, это упрек его тогдашнему тренеру. И наставник, и его новый ученик переоценили свои возможности.

Что случилось с очевидно талантливым Ковалевым – недоумевали специалисты. Куда исчез его прежний, «легкий» стиль катания? Где его непохожесть на других?

А не было прежнего стиля, это миф! Он был предан забвению, словно и не было его никогда. Новый тренер использовал методики собственного наставника, Станислава Жука (что, конечно, объяснимо). И пытался получить быстрый результат по наработкам этого заслуженного специалиста, которые принесли успех в случае с самим Четверухиным. Но ведь Ковалев, несмотря на молодость, уже был сложившимся фигуристом – а его, пусть подхватившего звездную болезнь, пусть пропустившего соревновательный сезон, – буквально ломали через колено и «стачивали лишнее»…

Чемпионат мира 1974 года в Загребе, наверное, стал той точкой, где Володе Ковалеву и его новому тренеру необходимо было сесть и решить: как жить дальше после такого, нет, не провала, но неуспеха. В той ситуации вины наставника было, пожалуй, больше, чем вины его свежеприобретенного ученика.

Разумеется, в Загребе мои мысли были заняты всем, чем угодно, но только не будущим Ковалева. Мне предстояло разобрать по косточкам выступления двух моих дуэтов. Один из которых свой класс подтвердил, а другой, новый, его ярко продемонстрировал.

И вот мы возвращались с Милой и Сашей, которые вновь стали чемпионами вместе с Наташей и Геной, завоевавшими бронзу, из ледового дворца в наш отель. Шли по вечерним улицам хорватской столицы в отличном настроении. Шутили и смеялись, обсуждали дела, которые ждали нас по возвращении в Москву.

И тут откуда-то из темного переулка словно призрак возник Володя Ковалев. Про него, кажется, все забыли. От радостного, уверенного в том, что весь мир будет лежать у его ног юноши двухлетней давности не осталось и следа. Обладатель «деревянной медали» (четвертые места в любом виде спорта традиционно считаются самыми обидными) с ходу сообщил нам, что его тренер уже который день молчит. И даже после завершения соревнований не стал с ним ничего обсуждать. А просто взял и исчез.

Четыре дня – ни слова! Этому мальчику нужно было, чтобы с ним кто-то просто поговорил. Он не мог держать в себе эмоции. Тем более они по большей части оказались негативными.

Одиночнику нельзя давать замыкаться в себе, особенно в критической ситуации. Одиночник сразу начинает заниматься самоедством и фактически саморазрушением. В этом позже мне приходилось убеждаться не раз и не два.

Разумеется, мы взяли Вову с собой. И этот прощальный вечер в Загребе он провел в нашей компании.

Поспешное, чересчур быстро оформленное решение, которое зачем-то кто-то благословил на самом верху – уход Ковалева от Татьяны Толмачевой к Сергею Четверухину – вскоре «отыграли назад». Володя вернулся к прежнему наставнику. К их бригаде присоединилась и я – по его просьбе. А Четверухин довольно быстро закончил с незадавшейся тренерской карьерой и ушел в балет на льду.

В паре с Татьяной Александровной мы смогли вернуть Ковалева к жизни. Реанимация оказалась экстренной и успешной. Нам не нужно было находить общий язык – мы давным-давно понимали с Толмачевой друг друга с полуслова. И этого молодого человека тоже. У Ковалева снова загорелись глаза – хотя такое выражение и стало, увы, журналистским штампом.

При этом, увы, по отношению к Володе наши спортивные руководители словно задались целью все время воспитывать его искусственно создаваемыми трудностями. Один наш видный чиновник буквально заявил, что этому парню спокойная жизнь противопоказана. И что он выдает максимум, только если поставить его в жесткие условия! Выдавать-то он выдавал – но кто может представить себе, как это било даже не по физическому, а по психологическому его состоянию! А ведь тренер (он же и психолог) уберечь от таких постоянных стрессов не в состоянии.

Интересно, что в то время, когда одному своеобразными методами закаливали характер, другим, наоборот, включали зеленый свет, где надо и не надо.

…Три вида программы на первенстве страны в городе Запорожье. В первом Юрий Овчинников лишь немного уступает Владимиру Ковалеву и Сергею Волкову. Оценки в короткой и в произвольной у Юры выше – и вот он чемпион Союза и едет на первенство Европы в Копенгаген лидером сборной.

Понятно, что состав судейской бригады в столице Дании мало напоминал киевский вариант. И здесь уже, на международных стартах перед чужой публикой, лучшим становится Ковалев – Овчинников лишь третий. А еще два месяца спустя уже только за верхнюю ступень мирового пьедестала в американском Колорадо-Спрингс бились Володя с Сергеем Волковым. Овчинников смог показать лишь шестой результат – и он остался лучшим в его карьере.

В золотом сезоне 1977-го я полностью взяла на себя работу с Володей. Главной задачей было создавать программы, где бы он не копировал кого-то, а максимально выразил самого себя, не расплескав ни сил, ни эмоций при подготовке к двум главным стартам неолимпийского сезона – чемпионатам Европы и мира. А с учетом сверхжесткой конкуренции именно в одиночном мужском катании, когда лица на вершине пьедестала менялись практически каждый год, а программы усложнялись быстрее, чем в других видах фигурного катания, именно психологическая устойчивость выходила на первый план.

Вообще с того самого, бронзового для Володи чемпионата мира – 1972 от смены лиц на мужском троне рябило в глазах. Чеха Ондрея Непелу сменял реактивный восточный немец Ян Хоффман. Нашего Сергея Волкова вытеснял стильный британец Джон Карри. Напористый американец Чарльз Тикнер в какой-то момент оказался главным конкурентом Володи Ковалева – и смог победить его.

Но понятно, все эти битвы шли на фоне подготовки к главному сражению. К зимним Олимпийским играм в Австрии. Саппоро для Ковалева растаяло в дальневосточной дымке – впереди нависали скалы Инсбрука.

Именно там в марте 1976 года, в австрийских Альпах, многое решалось для него (да и для меня тоже).

Первый раз в своей тренерской карьере на Играх я была вынуждена разрываться на три фронта. Между Пахомовой с Горшковым, Линичук с Карпоносовым и Ковалевым. Невозможно объяснить, насколько такое «расслоение» сложно вынести любому тренеру, даже молодому и энергичному. Господи, мне тогда было 36!..

В тот момент в Австрии у Натальи Линичук перед их выступлением в короткой программе температура подскочила под сорок. А мы не могли сбивать ее лекарствами. Иначе проблемы на допинг-контроле нам были гарантированы. Потому вынуждены были бороться с болезнью народными средствами, на что уходили и время, и силы.

В это же время Ковалев выступает так, что оказывается первым после «школы». Выходит на короткую программу. И вместо тройного сальхова, который он до того делал на раз-два, прыгает двойной. А надо было хорошо знать Володю. В отличие от других, кому необходима была встряска, накачка, Ковалева нельзя в моменты ошибки, неуспеха, провала критиковать. Вова сразу тушевался и уходил в себя. Потому я его старалась всячески от любой грязи и ругани оберегать.

Получалось не всегда. В Инсбруке не вышло. Дело было так: шел в столовую в Олимпийской деревне наш руководитель Управления зимними видами спорта Валентин Сыч. И попался ему на глаза страдающий от ошибки Ковалев. И Лукич мгновенно закипел: «Ты не мужик, ты вообще кто?! Ты вместо того, чтобы на победу идти, тут обо… ся!» Взял и шарахнул обухом по голове.

А Володя перед выступлением в произвольной откатился на четвертое место. Отлично выступил британец Карри. Здорово откатал любимец Германской Демократической Республики, чемпион мира 1974 года Ян Хоффман, который восстановился после прошлогодней травмы и находился в отличной форме. Канадец Толлер Крэнстон, бронзовый призер первенства планеты тоже выступил довольно чисто. Отлично показал себя и наш Сергей Волков. Попробуй продраться через этот частокол!

Промежуточные итоги такие: Хоффман первый, Волков второй, Карри третий. И вот уже звезда немецкого и европейского тренерского цеха Ютта Мюллер принимает поздравления с победой своего фигуриста, а в делегации ГДР чуть ли не шампанское открывают.

А я была обязана в тот день поработать на тренировке со своими танцорами – до того, как начнут выступать одиночники. Чтобы Ковалев не оставался надолго один и без дела и не забивал себе голову ненужными мыслями, я отправила его со своим мужем смотреть кино в Олимпийской деревне.

Вернувшись с тренировки танцоров, я обнаружила Ковалева, который в произвольной должен был стартовать перед своими главными конкурентами, в состоянии какого-то удивительного азарта. Оказывается, они с Чайковским посмотрели боевик про каратистов. Там главный герой сначала сражался с одним, потом с двумя и, наконец, с целой толпой врагов. И, естественно, побеждал – благодаря настрою, сверхусилиям и неподражаемой технике.

Вообще-то кинопросмотр как мотиватор я никогда всерьез не воспринимала. Но тут вижу перед собой своего спортсмена, на которого оно подействовало так, как надо. Обычно на соревнованиях все смотрят на мониторы – как выступают соперники, оценивают реакцию судей и трибун. Ковалев же на происходящее на мониторе не обращает внимание. Он в деталях пересказывает мне сюжет боевика и даже показывает какие-то приемы.

Когда он выходит на разминку в сильнейшей группе, такое ощущение, что вот он, новый герой боевика на льду, готов к прыжкам и ударам. Но на этой разминке аплодируют не ему, а англичанину Карри. Тут большая делегация британских спортсменов и тренеров. Они, конечно, устраивают овацию своему любимчику. На лед летят цветы – это на разминке! Карри, не спеша, их собирает. А Ковалев в это время стоит у бортика, все это видит и слышит.

Этот прокат произвольной у Ковалева, возможно, был его лучшим выступлением за несколько лет. Тогда, 40 лет назад, вершиной мастерства были тройные прыжки. И Володя блестяще выдал их полный комплект. Но даже его высокие оценки еще не гарантировали успеха.

Сегодня складывают все выставленные судьями баллы, отбрасывают максимальную и минимальную оценки – и выводят среднее арифметическое из суммы оставшихся. Тогда же считали места, выставленные арбитрами. И потому голос каждого из судейской бригады имел, в общем, бо́льшее значение, чем в наше время. Так сохранялась интрига: до последнего не было понятно, как распределятся места на пьедестале.

В общем, выступил наш Вова так, что он выходил на второе место, Карри на первое, Хоффман улетал на третье, а чуть позже и вообще не попадал на пьедестал.

Тогда мы и представить себе не могли, какие сюрпризы готовит нам предстоящий олимпийский цикл. И как именно все завершится в американском Лейк-Плэсиде. Мы просто радовались жизни и большому успеху.

Ни один высококлассный фигурист не обходится без травм. У каждого что-то болит.

У Владимира Ковалева несколько лет болела правая нога. Когда эти боли стали мешать тренироваться и выступать, мы отправились в Центральный институт травматологии и ортопедии – знаменитый ЦИТО. К главному врачу, легендарной Зое Сергеевне Мироновой (позже на посту руководителя ее сменит сын Сергей). Через ее руки прошли большинство наших чемпионов мира и Олимпийских игр. Миронова сама в прошлом серьезно занималась спортом и, осмотрев колено, сразу предложила операцию – по новой методике. Прооперировали успешно. Боли не исчезли совсем, но уменьшились серьезно. У Мироновой с тех пор наш Вова наблюдался регулярно. Естественно, при увеличении нагрузок нога отзывалась «неблагодарно».

Осенью 78-го Володя без большого напряжения выступил на первенстве общества «Динамо». Там в спокойной, почти дружеской обстановке откатал и короткую, и произвольную программы. С ними мы собирались, успешно выступив на чемпионате СССР, блеснуть на европейском и мировом первенствах следующего года. А на очень популярных в советское время международных соревнованиях на призы газеты «Нувель де Моску» впервые выдал на публику чистый каскад с тройным прыжком – пусть и в показательных.

Классных фигуристов я почти всегда могла вывести на два пика формы – в январе к чемпионату Европы и в марте к чемпионату мира. За исключением, конечно, тех годов, в которые проходили зимние Олимпиады.

С Володей в ту зиму мы не собирались форсировать форму. Нам не было необходимости, как нам казалось, показывать максимум возможного на первенстве Советского Союза в Запорожье. Нет, мы не собирались кататься спустя рукава перед своими зрителями и судьями. Но предполагали в меру облегчить прокаты, сэкономив и физические, и душевные силы.

И специалисты, и зрители уже видели новые программы Ковалева. За год до того он уже становился сильнейшим в мире. И мы не сомневались, что чемпионат страны не станет для Володи каким-то испытанием, которое помешает ему вновь показать – кто есть кто в мире фигурного катания – на двух главных турнирах года.

Это была не самоуверенность – это был трезвый расчет: не выходить на пик раньше времени. Совместный расчет спортсмена и тренера. Нормальная практика в нашем виде.

Но нам в который раз показали, что главный в фигурном катании не тот, кто на льду, а тот, кто за судейским столиком.

Когда Ковалев стоял на старте, глава судейской бригады Сергей Кононыхин, который должен был дать сигнал к началу выступления Володи… отвернулся и стал делать какие-то записи.

Я не понимала, что происходит. Ковалев не понимал, что происходит. Даже другие арбитры не могли понять, что творится здесь, на чемпионате Союза. Один из них подошел к руководителю судейской бригады и указал на то, что спортсмен давно на старте. Выполнение классической «петли» у фигуриста, у которого элементарно затекли ноги, вышло смазанным.

Ошарашенный Володя подъехал ко мне после выступления и смог спросить только одно: «Зачем?» Я ему тогда не ответила, попыталась успокоить. Но было понятно – чемпиона Европы и мира хотят вывести из себя, заставить ошибаться. И еще – так грубо дать понять, насколько он и его тренер плотно зависимы от судей.

А эти вершители судеб явно получили непрозрачный намек сверху: Ковалева надо «поддавить». И его «поддавили» уже на следующий день – в короткой программе. Не только я, человек заинтересованный, но и другие специалисты отметили, что короткую Володя прокатал лучше, чем за 20 дней до этого на московском международном турнире. Да, не стал усложнять каскад. Но все равно он выступил лучше конкурентов. Однако его все равно поставили третьим.

У Ковалева сложный характер. Но он умен и умеет собраться. Конечно, он понял, что его «душат». Я разобрала по пунктам его выступление. Объяснила, что все он выполнил как надо. Теперь осталось успокоиться, отдохнуть, провести назавтра тренировку для тонуса – и дать достойный ответ в произвольной программе. Не прыгнуть выше головы – просто показать свой высокий класс.

Проблема была в одном – в больной правой ноге. Следуя рекомендациям Зои Мироновой, мы балансировали на грани максимальных нагрузок на тренировках. Я объяснила ситуацию в Управлении зимними видами спорта. И заранее попросила освободить Ковалева на турнире в Запорожье от показательных выступлений.

В день произвольной программы с утра нога заболела сильнее. Но на тренировке, которую и судьи с трибун наблюдают, и, разумеется, соперники посматривают, Володя уже пытается показать все по полной. И тройные, и каскад. И морщится от боли. Я, конечно, требую, чтобы он показал ногу врачу нашей сборной Юрию Гончарову и главному травматологу Запорожья. Оба специалиста заявляют: выступать сегодня Ковалеву нельзя. При полной нагрузке он может просто сломаться и выбыть из строя либо на год-полтора, либо навсегда. Необходимо как минимум профилактическое лечение – на 10–15 дней. А до чемпионата Европы оставалось всего три недели.

Я пишу записку тренерскому совету о сложившейся ситуации. Прикладываю к нему заключение врачей. Ставлю в известность главного судью. После чего хватаю Володю в охапку и отправляю его в Москву, в ЦИТО, к Мироновой.

Мне казалось, что я смогла внятно всем всё объяснить. Но пока мы в ведущем медицинском центре страны приводили в порядок колено Ковалева, руководство Федерации решило: раз спортсмен Чайковской снялся с чемпионата страны из-за травмы, значит, на первенство Европы он не поедет. Зоя Сергеевна Миронова и ее лучшие специалисты в это время колдовали над ногою чемпиона Европы, полагая, что трех недель для того, чтобы он смог выступать, вполне достаточно. В этом были уверены и мы с Володей. Но только не наше руководство.

Понятно, что за три места в сборной на поездку на Евро-79, а потом и на чемпионат мира, шла жестокая и не всегда спортивная борьба. В этой борьбе не только и не столько результат на первенстве Союза определял состав команды – ведь это был предолимпийский год.

Да, все всё понимали. У 25-летнего чемпиона страны Игоря Бобрина его международные успехи еще были впереди. Награды ждали его после удивительного и в чем-то горького для нас Лейк-Плэсида-1980. 22-летний Константин Кокора – фигурист талантливый, но на роль лидера сборной не подходил. А бронзовый призер того чемпионата, 16-летний Вова Котин вообще еще был слишком юн для того, чтобы бодаться с «монстрами рока» мирового фигурного катания.

Что оставалось делать мне, тренеру чемпиона вчерашнего дня с больным коленом? Которого грамотно – и очень удачно для многих заинтересованных лиц – «похоронил» наш тренерский совет? Плакать и рвать на себе волосы? Не мой вариант.

Пришлось идти на серьезный разговор – к главному спортивному чиновнику Советского Союза. Тогда эта должность весила поболее, чем сейчас.

Сергей Павлович Павлов… В те годы Спорткомитет СССР возглавлял человек, который способен был самостоятельно принимать серьезные решения, которые влияли на дальнейшие события. При этом он не формально прислушивался к аргументам «pro i contra» разных специалистов, а глубоко понимал суть проблемы.

Я позвонила ему и объяснила, почему Ковалев может и должен поехать на чемпионат Европы в Загреб. Павлов предложил мне приехать к нему. Приехала. Рассказала все про ногу, про программы, про настрой. И про олимпийские перспективы сборной команды по фигурному катанию…

Павлов принял решение во время нашей с ним беседы. Владимир Ковалев был включен в состав сборной первым номером.

Что мы получили в итоге? Не обижая достойных, талантливых фигуристов Игоря Бобрина и Константина Кокору, которые еще в начале января стояли на пьедестале чемпионата СССР, хочу напомнить – на первенстве мира, два с половиной месяца спустя, они заняли 10-ю и 11-ю строчки соответственно. Запорожье растаяло в тумане днепровских вод.

А Вова тогда закономерно стал лучшим на чемпионате мира. Опередив своих «злостных» соперников по минувшей Олимпиаде – и немца Хоффмана, и американца Тикнера, ну и заодно восходящую английскую звезду, будущего олимпийского чемпиона Робина Казинса.

В XXI веке, когда видеокамеры стоят повсюду и невозможно даже шага сделать, чтобы не попасть в какую-нибудь интернет-трансляцию в какой-либо популярной социальной сети, сложно представить, как боролись со своими непоказными, не наигранными ради вездесущего и недремлющего ока чувствами – и не смогли сдержать искренних эмоций – главные звезды мирового фигурного катания под занавес того предолимпийского чемпионата мира 1979 года в Вене.

Люди, которые разбираются в фигурном катании глубоко, уже посмотрев выступление Ковалева в короткой программе, понимали, кто на этом чемпионате должен стать первым… Ему часто доставался начальный номер в главной разминке. Так случилось и в тот раз. Не все любят начинать, когда за спиной основные соперники. Но для Володи так было лучше – мышцы отлично разогреты после разминки, не надо накручивать себя ожиданием. И каскад двойной флип – тройной тулуп исполняется как на тренировке.

Немец Ян Хоффман свой элемент сорвал. Лучший фигурист минувшего мирового сезона американец Чарльз Тикнер тоже грубо ошибается. Едва избегает падения англичанин Робин Казинс. Нельзя сказать с полной уверенностью, но весьма вероятно, что всех лидеров подкосил блестящий, уверенный прокат Ковалева. Который не остался смотреть на выступления конкурентов, а предложил мне пойти в прекрасный венский парк – покормить птиц. Пошли, болтали, бросали хлеб птицам – отключали голову, снимали дикое стартовое напряжение. Отличное качество классного спортсмена – умение переключаться с соревновательных переживаний на «сторонние эмоции» – у Володи Ковалева было всегда.

Мы вернулись в зал, когда все оценки были известны и зарубежные тренеры показывали нам: Ковалев первый! Отрыв от троих главных конкурентов был таким, что в произвольной программе на следующий день надо было просто не допустить грубых ошибок. На этот раз в группе сильнейших он катался последним. Видел уверенные прокаты и Казинса, и Тикнера. Слышал овации, доставшиеся им, – но это его не смутило.

Но эта ситуация, наверное, не была экстремальной – не нужно было прыгать выше головы, выступать через сильную боль (хотя нога и побаливала). Надо было откатать как на тренировке – и он именно так и откатал.

Два золота чемпионатов мира, серебро Олимпиады – любой другой посчитал бы, что для завершения спортивной карьеры этого вполне достаточно.

Но Ковалев поехал в Лейк-Плэсид, чтобы взять олимпийскую вершину. И он бы взял ее, если бы не заболел корью… Признаюсь, мы пытались скрывать это до последнего. Но эта «детская болезнь» у взрослых протекает очень тяжело. Он покрылся сыпью, температура подскочила до 40… Володя снялся с турнира.

Зимняя Олимпиада-80 завершила его большую спортивную карьеру.

Потом Володя Ковалев тренировал Киру Иванову, которая с ним завоевала серебро чемпионата мира и бронзу Олимпиады в Сараево. Успел даже поработать с юной Машей Бутырской. Но в какой-то момент решил бросить все – и уехал на Запад. Сначала в Грецию, потом в Америку. Где и живет сейчас, кажется, счастливо с американской женой в далекой и солнечной Калифорнии…

Глава 5

Король гордый

«Перед туром по Сибири я подошла к Котину и спросила: «Ну что, Володя, будем вместе работать?» Его словно обухом по голове ударили. Он тогда от меня, как черт от ладана отпрыгнул, и убежал. Ну ладно, подумала я, еще не вечер…»

Никогда специально не занималась подсчетом медалей, которые завоевали мы с моими учениками. Да, их много. Да, они – повод для гордости. Но разве цвет и проба награды – самое главное в жизни?

Владимир Котин – один из самых талантливых моих учеников. Может быть, самый талантливый – пусть не обижаются другие. Притом мне время от времени высоколобые специалисты напоминали: да ваш «огромный талант» четыре года подряд брал серебряные медали чемпионатов Европы – но ни одной золотой выиграть так и не смог! Ну и какой он Талант с большой буквы после этого? Какая суперзвезда? Просто – один из многих даровитых советских фигуристов. Каких можно было десятками считать в обойме одной из четырех (а может, пяти) мировых супердержав в этом виде спорта.

Так скажут мне вечные скептики. И будут не правы.

Да, советских фигуристов-чемпионов с начала 60-х, конечно, можно насчитать немало.

Но, строго говоря, у Котина одна высшая награда была – малая золотая за короткую программу. Но тот, кто считает, что именно это – главное в оценке большого спортивного пути Владимира Котина, просто идиот.

Этот фигурист от бога всегда был слишком эмоционален. Обязательные упражнения его выбивали с лидирующих позиций. Он улетал то на девятое, то на шестое место после своих обязательных программ.

Однако потом наступал черед произвольных программ. И вот тогда все видели, кто на льду настоящий король. Таких в истории мирового фигурного катания в XX веке – по пальцам одной руки пересчитать.

Впрочем, надо признать, что этот самый Вова Котин переходить к тренеру Елене Чайковской не испытывал ни малейшего желания! Больше скажу – он бегал от меня. Питерский интеллигентный юноша прятался по московским «конспиративным квартирам»!

Когда у меня закончил выступать двукратный чемпион мира и серебряный призер Олимпийских игр Владимир Ковалев, я поехала в Госкомспорт СССР к заместителю председателя Валентину Сычу. Валентин Лукич был сильным и сложным человеком. И он решал многие серьезные вопросы. Отношения у нас складывались непростые. Но чаще в спорных ситуациях он меня поддерживал. Тогда я поставила вопрос ребром: «Лукич, всем ведущим тренерам, которые заканчивают с одним большим спортсменом, дают другого подходящего спортсмена, который на выходе».

А на дворе стояла весна 1980 года. Это был сезон после неоднозначной Олимпиады в Лейк-Плэсиде. По общему числу медалей мы там уступили ГДР. По золотым наградам восточных немцев обошли на одну. А американцы нам с немцами дышали в спину – и главное, выиграли у «красной машины» в хоккее! В фигурном катании мы взяли четыре медали, а могли бы пять – не случись у моего Володи Ковалева корь.

В апреле-мае у советских фигуристов – традиционный (и обязательный для членов сборной) тур по Сибири с показательными выступлениям. За Уралом в те годы наши кумиры миллионов зарабатывали хорошие деньги. Не миллионы, но на бутерброд с икрой хватало. И юный ленинградец Вова Котин в «сибирский поход» тоже был включен.

И вот пришла я к Сычу со своей бедой:

– Лукич, так что, дадут мне перспективного спортсмена?

Сыч пребывал в благодушном настроении:

– Елена, выбирай, кого ты хочешь.

– Мне по сердцу и по духу ближе Владимир Котин, – ответила я совершенно искренне.

Я уже тогда видела – вот это мой спортсмен. Будущего лидера сборной, 16-летнего Александра Фадеева, который в 1980-м стал чемпионом мира среди юниоров, я брать не хотела и не собиралась. Пусть этот юноша и показывал лучшие результаты. Пусть и занимал более высокие места, чем Котин. Но Фадеев выглядел чистым технарем. Человеком схемы. Этакий истинный воспитанник системы Станислава Алексеевича Жука.

А Володя к тому моменту был серебряным призером чемпионата мира среди юниоров. Тренировался у Игоря Москвина в Ленинграде. И, как мне сорока на хвосте принесла, собирался от него уходить. В тот момент подумывал об уходе со льда Игорь Бобрин.

И он стал себе собирать компанию, чтобы работать как «играющий тренер». Подключился и Юрий Овчинников, – чтобы тренировать и Бобрина, и Котина. И они вроде бы между собой уже обо всем договорились.

Перед туром по Сибири я подошла к Котину и спросила: «Ну что, Володя, будем вместе работать?» Вовку словно обухом по голове ударили. Он тогда от меня, как черт от ладана, отпрыгнул и убежал. Ну ладно, подумала я, еще не вечер.

Три десятка лет я работала тренером во Всероссийском обществе «Динамо» – главном конкуренте ЦСКА. И по линии этого могущественного общества на переход фигуриста Котина Владимира было дано добро. И влиятельный Валентин Лукич Сыч трансфер из Ленинграда в Москву одобрил тоже.

В «Динамо» мне сказали определенно: «Да, мы парню сразу погоны надеваем». Тем более ему только-только исполнилось 18 лет. И тут уже молодому человеку надо принимать мужское решение: идти отдавать конституционный долг Родине – либо в ЦСКА, либо в «Динамо».

Словом, я дала этому питерскому самородку почву для размышлений и уехала.

А дальше начинается настоящая детективная история.

Мы возвращаемся в Москву из долгого и утомительного тура по Сибири – а призывник Владимир Котин исчез. Не могу я его найти. Пропало юное дарование. Как дым, как утренний туман.

Точно знаю, что из города-героя на Неве наш герой-одиночник отчалил. Но куда его судьба прибила, к какому причалу?

Набираю номер телефона его мамы.

Мама меня шокировала: «Елена Анатольевна, я мечтала, чтобы мой сын у вас катался. Но вы знаете, у нас нет таких денег. Мы вас просто не потянем…»

Я до сих пор, вспоминая тот давний разговор, этому любимцу публики Котину В. Г., кабинет которого последние лет семь в школе «Конек Чайковской» так удобно располагается прямо напротив моего, говорю: «Я впервые в жизни серьезно обиделась и даже не знала, что сказать».

Получалось, про меня шел слух, будто я беру деньги? За то, чтобы у меня тренировались? И с кого – с чемпионов?

Я его родительнице тогда ответила, еле сдерживая себя: «Наш разговор в таком тоне продолжать дальше не могу. Просто скажите – где ваш сын?»

Мама в некотором испуге сообщила, что отрок ее любимый исчез из виду.

И тут отдельно надо сказать про Володиных родителей.

Отцу Котина во время войны взрывом изуродовало кисти рук. Потом он был заслуженным судьей по очень серьезным уголовным процессам. А мама – библиотекарь. Интеллигентная питерская семья, изумительная в обращении, начитанная. Было непонятно, зачем его в спорт отдали. Причем в 9 лет – поздно. Его мама говорила, что Вова во дворе «фигурял» на залитом катке зимой. Причем фигурял именно для того, чтобы его заметили. И его заметили. Так, что в 16 лет он уже был во взрослой сборной.

После пропажи дарования я уже на взводе двинулась к Валентину Сычу. Тот тоже начинает закипать и отдает указание начальнику Управления зимних видов спорта Спорткомитета СССР Альберту Поморцеву: «Срочно найти Владимира Котина, который переводится из Ленинграда к заслуженному тренеру Елене Чайковской!»

А Вова в это время, как партизан-подпольщик, прятался в столице нашей Родины у своих «доверенных лиц». Котин был такой коммуникабельный, что у него вся сборная ходила в друзьях-приятелях!

Вот и в тот переломный момент своей судьбы Вова грамотно залег на дно на квартире у Иры Моисеевой с Андреем Миненковым – где-то в районе Белорусского вокзала. А это в двух шагах от «Динамо», куда его так настойчиво зовут – и куда он идти не хочет.

Сыч понимает, что его водят за нос. И ему приходится вновь вызывать Поморцева: «Вы что, не можете найти спортсмена сборной Советского Союза?!»

Поморцев, конечно, все понимает и отвечает так: «Владимир Котин, по данным источников, не хочет тренироваться у Елены Чайковской».

Сыч в лице изменился и выдал приблизительно следующее: «Если он немедленно не начнет кататься у Чайковской, он вообще кататься не будет нигде и никогда!» Ненормативную лексику руководителя при этом я не цитирую.

В итоге «подпольщика» Котина «отыскали» буквально в тот же день. И Володе всю эту краткую, но емкую речь Сыча привели слово в слово.

А у меня в это время страшно болела спина. И вот я вся скрюченная полулежу-полусижу на диване в ожидании нового ученика-бунтаря. В таком состоянии меня доставили в Москву из Томска еще до завершения нашего тура по Сибири.

Приводят ко мне бледного Котина – а я, не менее бледная, лежу на диване. Вся перекореженная, но внимательная. И мне видно, как он нервничает. Руки у него трясутся. И тут он произносит: «Елена Анатольевна, вы, конечно, извините, но выбирать тренера – это не то, что штаны выбирать!»

Я, превозмогая боль, начинаю хохотать. А мне же в таком состоянии смеяться нельзя! Муж мой при этом присутствует и привычно бурчит: «Тебя унижают, а ты…!»

На этом эпизоде творческой биографии мы с Котиным и сошлись, и подружились.

Стоял май 1980-го, а уже в июне я его взяла на сбор со своей группой в Терскол, что у подножия Эльбруса.

Талантливый и смышленый Володя Котин оперативно оценил все преимущества Москвы по сравнению с Ленинградом. И лучше всего этой объективной оценке способствовало то, что с моей помощью он быстро получил через общество «Динамо» однокомнатную квартиру у метро «Октябрьское Поле». Это был большой аванс.

Олимпийская чемпионка по спортивной гимнастике, динамовская звезда Эльвира Саади в то время вышла замуж и родила. «Динамо» ей оформило двухкомнатную квартиру. А освободившуюся жилплощадь чемпионки Мюнхена и Монреаля выделили еще только подающему надежды Котину. Это в 18 лет! У нас чемпионы мира не получали жилье в Москве в такой короткий срок!

Квартира была такая удобная… Мы там часто собирались и пировали. И не только мы – у Володи, похоже, вся сборная СССР собиралась время от времени.

А трудились мы до пота и крови на катке «Динамо» в Петровском парке. С 7 до 10 утра там занимался Котин. Потом на лед выходило размять могучие члены хоккейное «Динамо» великого Аркадия Ивановича Чернышёва.

Ледовой этой дружине, конечно же, руководство выделило привилегированное время – потому что хоккеисты должны были спокойно, не спеша позавтракать. А мы без всякого завтрака выскакивали на лед и бесконечно чертили обязательные фигуры.

Чернышёв мне серьезно так говорил, растягивая гласные: «Ле-ена, ты должна понимать, у нас же хок-кей!» Ну да, конечно, а у нас просто черчение на льду!

С полпервого до полтретьего дня у меня на динамовском катке работали танцоры. Потом обед. А в шесть вечера вновь появлялись одиночники. Затем заливка льда – и с 8 до 10 часов вечера опять шли танцы. И так каждый божий день. Ни в театр выйти, ни в гости заглянуть – жизнь без просвета.

Как правило, все фигуристы ко мне приходили с уже отработанными элементами. Но всем – и Котину тоже – мы сложность поднимали, конечно. У Володи было хорошее, поставленное, но юниорское катание. А у меня он перешел к взрослым задачам.

Сейчас говорят: учить надо вот так. Я старалась не трогать то, что спортсмены раньше уже впитали у других тренеров (тем более у Игоря Борисовича Москвина, наставника двукратных олимпийких чемпионов Людмилы Белоусовой и Олега Протопопова!). Я не меняла глобально базовую основу. Если сломать технику фигуристу на таком уровне, никто тебе не гарантирует – поставишь ли ты новую. Ведь у него движения, шаги, прыжки глубоко уже заложены. И смысла это все перекорчевывать не имело никакого. Добавлять и разучивать что-то свежее, создавать новые комбинации – это да.

Потому я только развивала его. Придавала новые краски его стилю.

Я видела, что Котин на тот момент оказался единственным фигуристом в мире – незадолго до него еще был канадец Толлер Крэнстон, – который так высоко стоял по артистизму и по неповторимой харизме. Хотелось именно на этом выигрывать. Что я, собственно, и делала. Притом что Володя обязан был всё чисто прыгать. Иначе на пьедестал рассчитывать не приходилось.

Но школа нам давалась непросто. Потому как Вова во время школы… пел. Накручивал круги на льду и что-то там мурлыкал себе под нос.

Этим он кардинально отличался от того же Ковалева. Старший тезка Котина школу катал так, как ни один человек в мире. Для него это было удовольствие. Чистейшими «ребрами» все крыл. Но из-за этого технократизма у Ковалева почти всегда возникали сложности в произвольной программе.

Почему Котину за нашу прорывную «Тарантеллу» не ставили высоких оценок? Да как же, ставили! Ну только в самом начале, может, прижимали. Но надо понимать, что с первого раза в фигурном катании высоких оценок не бывает ни у кого и никогда. Зато вторая оценка, за артистизм, всегда была Вовкина. Мы даже этот момент не обсуждали.

Процесс получился небыстрый. К Олимпиаде 1988 года Котин подготовил школу, скажем так, на уровне мировых стандартов.

И в то же время его уже называли королем показательных выступлений… Я бы сказала, что он был, скорее, королем произвольных. Именно на этих программах Володя почти всегда вытаскивал себя с шестых-восьмых мест на пьедестал.

Что касается показательных выступлений – его, наверное, единственного из мировой элиты фигурного катания в середине 80-х на чемпионатах Европы год за годом вызывали на бис по четыре (!) раза.

В 1985-м, на первом его серебряном первенстве Старого Света Володю зал требовал на лед четыре раза! А я слышала умоляющий глас организаторов «Елена, финиш!» А Вовка ко мне подъезжал и выдыхал: «Всё! Больше уже не могу кататься!» Но я его отталкивала от бортика, на котором он повисал, на лед: «Иди, раз зрители вызывают!»

После того чемпионата в Гетеборге Международный союз конькобежцев выпустил специальное постановление. В нем говорилось о том, что на показательных выступлениях никто не позволяет себе больше одного проката на бис. И это было связано не с тем, что у кого-то из призеров должно быть время ограниченно, а с тем, что четко определено время телетрансляций. Иначе у телевизионщиков вся их сетка вещания летела коту под хвост.

Понятно, что после него не любили выступать другие призеры – ни чех Йозеф Сабовчик, ни немка Катарина Витт, да и наши тоже ворчали. Все они недовольно говорили, что этот Котин забрал себе все эмоции зала.

Вообще по программе после серебряного призера в мужском одиночном катании обычно должна кататься четверка золотых медалистов. Почему они были так возмущены? Совершенно понятная реакция – после их выступлений стояла неприличная тишина. И победители эти выходили на бис сами, хотя их никто не звал.

Именно из-за того, что он за пять минут поднимал любой зал, Котин объездил полмира с шоу Тома Коллинза. У Володи такие поездки в американские туры начались с 1984 года. Они приносили ему славу за океаном и деньги стране в твердой валюте.

Кто придумал Котину показательный номер с американкой? Когда здесь проводили Игры доброй воли, сначала в Питере, потом в Москве, в «Лужниках», американка на разминке как-то так очень хорошо начала под Вову подтанцовывать. Все воскликнули: «Ой, боже ты мой!» И сам Котин ей предложил вместе попробовать. Ну и решили их свести вместе в показательных. Как обычно, произвели фурор.

Таких, настоящих творцов, у меня за все время было, пожалуй, двое: Людмила Пахомова и Владимир Котин. Ну, может быть, еще Повилас Ванагас.

Что эти мастера креатива вытворяли! Невозможно было все использовать из того, что они предлагали – это просто не влезло бы в программу ни у той ни у другого.

Надо сказать, что, когда худой и гибкий ленинградский мальчик ко мне пришел, он, используя свою неподражаемую пластику, своими жестами и движениями мог сымпровизировать – показать любого человека. Сейчас популярные комики на сцене пытаются что-то подобное изобразить. Но я должна ответственно заявить – это все совсем не то. Владимир Котин был суперимитатором пластики.

Почему он взял композицию Майкла Джексона «Билли Джин»? Вова копировал лунную походку и движения американской суперзвезды просто один в один. Он сам придумал кувырок-переворот в пальто со шляпой, при этом держал ее как-то необычно.

В 80-х годах, когда прыжки в четыре оборота еще виделись в далекой перспективе, ценились число и чистота тройных. И вот у Котина в его первой программе на чемпионате мира было показано сразу семь тройных!

Я придумала ему композицию под тарантеллу. В конце которой такое напряжение нарастает… И единственный человек в мировом фигурном катании в тот период, который в финале произвольной оказался в состоянии не только танцевать, но и исполнять сложные элементы, прыжки – это был Володя Котин.

Не могу представить, чтобы у кого-то, кроме него, оставались в запасе силы на последние 20–30 секунд. А этот питерский вечный двигатель танцевал, прыгал и хохотал. Он исполнял горячую тарантеллу. И трибуны в любой стране мира приходили в полный восторг.

Надо сказать, что потом нашу тарантеллу и другие известные фигуристы переносили целыми фрагментами в свои программы. Нормальное заимствование. Так делают многие.

Сейчас каскадами никого не удивишь. А 35 лет назад мир еще не был избалован этой прыжковой роскошью. Первый каскад Тройной «литц» – двойной риттбергер мы вынужденно учили. Без него нельзя было рассчитывать на высокие места. А до четверных прыжков добраться просто не успели.

Самый сложный из прыжков, тройной аксель, мы прыгали чисто. Вова исполнил его в Ереване, на чемпионате Советского Союза.

Признаюсь, когда можно было обойтись без акселя – мы его безжалостно выбрасывали из программы. Но в тот момент, если ты исполнял чисто все остальные тройные, этого было достаточно для медали.

Сейчас в первые 20–25 секунд программы фигуристы элитной группы сразу стараются исполнить первый четверной прыжок. Но нанизывать такие элементы один на другой нельзя. Потому что они забирают у тебя всю энергию. Бывает, прыгнул одиночник сразу несколько сложнейших прыжков, а потом у тебя уже «бабочки» пошли.

Как научить спортсмена в этот момент сразу сосредотачиваться? Большой вопрос. Ответ находят немногие и с немногими.

У Котина вторая оценка, за артистизм, всегда была скачком вверх. А вот школа его традиционно выбивала из колеи. И мы в те годы работали по три-четыре часа в сутки, семь дней в неделю, чтобы совершенствовать его технику.

В 1978 году я с частью сборной вылетала на Гран-при Канады. Из моих спортсменов туда отправились пара Марина Зуева и Андрей Витман. А 16-летний Вова Котин поехал в далекую Канаду один. Александр Горшков, уже занимавший пост в Спорткомитете СССР, был тогда с нашей группой и попросил: «Посмотри на «школу» Котина». Я посмотрела. И увидела, что очень далеко ему даже до средних знатоков «школы».

Горшков спрашивал: «Но ведь можно что-то сделать?»

Саше я соврать не могла: «Сейчас – ничего».

Когда мы с Котиным сегодня это вспоминаем, смеемся. А тогда было совсем не смешно.

Он ведь очень способный. И мог все элементы делать и выполнял их. Но просто «школа» – не его конек. Ему для победы всегда чуть-чуть не хватало баллов.

За несколько лет нашей с ним работы Володя оказался вполне способен к выигрышам и к высоким местам. В 1985 году на своем первом успешном взрослом чемпионате Европы он выиграл короткую и произвольную программы. И взял малую золотую медаль. Но европейский пьедестал все равно проиграл чеху Сабовчику – конечно, из-за «школы».

Потом подряд были еще три серебра чемпионатов Европы.

Когда по отношению к Котину говорят про комплекс «вечно второго» – уверена, он такого комплекса не испытывал никогда. Володя всегда был первым. Он просто ощущал себя впереди всех.

Этот парень все время фантазировал. Он на пустом месте изобрел элемент, который вырос фактически из его ошибки на льду (вращение согнувшись – я увидела и сказала ему «о, давай, вставляй в программу!»).

Володя все 80-е годы выступал новатором мужского одиночного фигурного катания. Пробовал это, пробовал то. Ему самому было безумно интересно что-то изобретать. Я не просто позволяла это – я поощряла его фантазии на льду.

Вова отлично умел исполнять специальные фигуры Панина-Коломенкина, нашего первого олимпийского чемпиона в фигурном катании. И тут надо отдать должное Москвину. Игорь Борисович всем своим ученикам ставил такое. Это дает филигранную технику. Все эти тюльпанчики, которые с 1896-го исполняются: их просто так, без наработки сделать невозможно – надо чувствовать конек. Ощущать скорость. Иначе тебя на этой скорости вынесет на бортик. Это должно укладываться в маленькое окно на льду.

И когда Котин ко мне только пришел, я ему сказала: «Ну ты же делаешь фигуры Панина, почему на больших фигурах у тебя не получается?»

А он всегда спешил воплотить свои фантазии и «бурлил» в ожидании произвольной программы. Володя на «школьных» коньках, которые без зубцов и на которых вообще ничего толком сделать нельзя, иной раз, что-то такое крутанет на тренировке… Я ему тогда говорила: «Ну что ты след портишь? Не видно же на льду будет ничего?!»

А он опять что-то свое.

Оставалось удивляться, как такой эмоциональный человек мог настолько дисциплинированно «собирать себя» на старте. Его на официальных соревнованиях никогда, что называется, не заносило. Очень концентрирован был всегда. Когда подходил к элементам – по лицу можно прочитать готовность – тренер это всегда знает и видит.

Исполнил элемент – и следом сразу пошла его обычная развеселая история с шутками-прибаутками. И так раз за разом.

Удивительным сочетанием несочетаемого он и выигрывал. Как правило, люди такого дарования и такого вдохновения не могут толком стартовать. Все у них начинает фонтанировать. Выплескиваются эмоции – и они летят мимо всех сложных элементов.

Олимпийские игры для таких людей – невероятные испытания. У Володи Котина было две Олимпиады – 1984 года в Сараево и 1988 года в Калгари.

На Играх-1984 арбитр из Чехословакии, из вроде бы дружественной нам страны Совета экономической взаимопомощи и Варшавского договора, выкинул советского фигуриста Котина на 12-е место. А чех Йозеф Сабовчик, надо признать, Вову всегда опасался. Нашего Александра Фадеева, умницу-технаря не боялся, а этого фантазера бесшабашного боялся!

Но все судьи отлично знали, на чем импровизатора Котина можно затолкать вниз. И замечательно это использовали. И оттуда Володе приходилось выбираться, как из болота.

Четырехкратный вице-чемпион Европы на Олимпиаде-88 в канадском Калгари «школу» катал в 5.40 утра. Так получалось, что на жеребьевках он регулярно вытаскивал первый или второй номера. Счастливчик. Ну вот и показывал арбитрам свои успехи в «школе» в самом начале. А судьи ведь обычно постепенно поднимаются вверх по оценкам… На второй своей Олимпиаде, в канадском Калгари в 1988-м Володя должен был встать на пьедестал. Должен, но не встал.

Мы тогда очень долго ждали нашего выхода. Двукратный чемпион мира американец Брайан Бойтано выступил отлично. Чемпион мира и серебряный призер прошлых Игр канадец Брайан Орсер прокатался великолепно. Орсер вообще должен был выиграть эту, вторую свою Олимпиаду.

Но судьи отдали все американцу. Его тезка канадец сидел на полу и плакал. А Котин эти драматические разборки видел. И отобранное золото, и слезы несостоявшегося чемпиона. Ждал-ждал и, когда вышел на лед, сорвал последнюю треть программы. Его козырь, его фишка на этот раз сыграли против него.

Котин не смог выступить в полную силу, хотя и подобрался после «школы» к четвертому месту. Если бы Володя оттуда стартанул так, как был способен, – медаль ему светила совершенно точно. Так мы в «Динамо» ему и планировали.

Думаю, что тот неуспех на Олимпийских играх в Калгари Котин в глубине души переживал сильно. Хотя и держался внешне молодцом. Я всегда находилась рядом. И мы обсуждали, что сможем дальше сделать.

О нем действительно говорили все вокруг: пресса, зрители, соперники. Больше, чем о тех, кто выиграл медали. И пока он выступал на высшем уровне, так было всегда.

Домой после Олимпиады-88 Котин вернулся расстроенный. И заявил, что ни на какой чемпионат мира в Венгрию он не поедет. А ведь ему еще 26 лет не исполнилось.

Он был звездой в Европе. И безусловной суперзвездой в Советском Союзе.

Популярен он был так, что на Кавказе с ним нельзя было появляться – знаменитое грузинское или армянское гостеприимство могло сорвать весь тренировочный процесс.

Море поклонниц его окружали всегда. Постоянно цветы, какие-то подарки. Мама его иногда приезжала на такие сборы. Она видела это поклонение. И была просто счастлива.

Володя решил уйти в театр на льду Игоря Бобрина. Позвали меня. Мы вместе поехали по Европе на полгода. Театр только вставал на ноги, там Наташа Бестемьянова, ставшая олимпийской чемпионкой, была. И меня они попросили с ними поработать. Мое же родное «Динамо» уже в конце 80-х начинало разваливаться.

А потом немка Катарина Витт и американец Брайан Бойтано организовали свой международный тур. С продюсером, который «сделал» из Майкла Джексона мировую суперзвезду.

Это была очень серьезная компания, она расположена в Лос-Анджелесе. Витт с Бойтано пригласили Котина, и он с ними проездил по Штатам и Канаде два года. Он и солировал, и парные номера ему ставили – Володю задействовали по полной.

Потом этот продюсер на собственном самолете разбился. Так закончился их североамериканский тур.

После этого Котина пригласили в Лондон. Кроме Володи там работали мои же ученики Оля Воложинская с Сашей Свининым, и вообще в Англии оказалось много наших. Они выступали на маленьких сценических площадках.

Ребята катали там постановки вроде «Призрака оперы», «Ромео и Джульетты» и так далее. Такой Бродвей на льду в Британии. Это продолжалось года три.

И все время его заграничных странствий я ему звонила: «Вова, нужен тренер, давай приезжай!» Диплом тренерский у него был.

У меня никто не смел закончить кататься, не получив диплома о высшем образовании. И сама ездила с ними в вузы на сдачу сессии. Так вот Котин сначала поступил в Питере в Институт имени Лесгафта, а потом перевелся в Москву на Сиреневый бульвар.

Когда сборная поехала в Австралию после чемпионата мира с показательными выступлениями, я его не пустила. В Сидней и Мельбурн хотелось сильно – но ему надо было сдавать госэкзамены. Вова, конечно, тогда был сильно расстроен. Но если бы Котин тогда не сдал экзамены – он пропускал год. И я прекрасно понимала, что потом он точно уже никогда ничего не сдаст и останется без диплома о высшем образовании…

Уезжая в свои зарубежные туры, он пообещал: «Мать, я никогда, как ты, маяться на тренерском мостике не хочу и не буду! Я всю эту каторгу наблюдал, все это знаю, и мне такая жизнь не нужна!»

В общей сложности у него получилось почти 10 лет в ледовых шоу по всему миру – у Игоря Бобрина, в Америке, потом в Лондоне, где их труппа тоже колесила и по Европе, и по Азии.

Я же летом всегда тренировала какую-нибудь сборную. Нередко брала итальянцев. Я выступала в качестве такого «тренера по обмену». Меня наше спортивное руководство всегда меняло то на тренера по горным лыжам, то на наставника по шорт-треку, то еще черт знает на кого. Причем всегда ставили в известность вот так: «Чайковская, вы завтра едете тренировать итальянцев!» Я вяло пыталась сопротивляться: «Куда ехать, у меня свои планы!»

Но, конечно, собиралась и ехала.

И вот я приглашала Котина в Италию на показательные выступления. А когда я стала главным тренером сборной и повезла команду в Мексику, я и Котина с собой взяла. Пыталась все-таки приохотить к тренерской работе.

Наконец где-то в конце 1997-го или в начале 1998 года раздается звонок: «Мать, я возвращаюсь, буду с тобой работать!»

Я говорю: «Господи, какое счастье, я уже никогда в это не верила».

У меня уже была Мария Бутырская. И Котин быстро Машку взял в оборот.

И чемпионство Бутырской в 1999-м, и бронза Юли Солдатовой на том чемпионате мира – это наша совместная с Котиным работа, наш совместный успех.

Ребята воспринимали его, наверное, как равного, но просто более опытного. Он с ними был в превосходных отношениях – Вова ведь очень мягкий и добрый. Если случалась какая-то сложная психологическая ситуация с Машей – я туда направляла Котина.

Нельзя сказать, что в нашем тандеме тренер – ученик я выступала ведущей, а он ведомым. Нет, такого не было. Всегда вместе. Всегда сотворчество. И когда мы стали работать уже в тренерской связке – было точно так же.

Неверно утверждать, что в тренерской паре Чайковская – Котин я злой, плохой следователь, а он добрый, справедливый. Все-таки это не так. Мы оба были хорошие.

Что касается соперников Котина и его отношений «со злейшими друзьми» – они складывались удивительно. За исключением чеха Сабовчика, все остальные – Бойтано, Фадеев, Петренко – были, да и остаются, Вовкиными добрыми товарищами. С Виктором Петренко мы до сих пор большие приятели. Прилетаем к нему в Америку, Витя приезжает к нам.

У Вовы есть редкая способность к дружбе. Мне казалось, что все фигуристы сборной страны отметились в его знаменитой однокомнатной квартире на Октябрьском Поле. Ели, пили, гуляли, ночевали.

А я продолжала помогать устраивать его жизнь за пределами льда.

И раз за разом пыталась (как правило, успешно) решить «квартирный вопрос, который испортил москвичей». Пока Котин катал свои лондонские ледовые шоу, возник вариант с трехкомнатной московской квартирой главного онколога Москвы, который уезжал в Израиль на ПМЖ. Мы быстро и технично помогли борцу с раком решить его жилищно-денежные проблемы. Правда, шикарные апартаменты достались не Котину. Зато врач-эмигрант, в благодарность за решение его «неразрешимых» проблем вместо своей «трешки» в итоге предложил великолепную «двушку» на углу Покровки и Земляного Вала. Ее продавал его товарищ, уезжавший в Германию. Вариант был замечательный, речь шла о смешной по нынешним временам сумме. О ходе переговоров я регулярно сообщала Володе в Лондон по телефону. В последний момент педиатр, скромно потупив глаза, поднял цену на тысячу долларов. «Мать, ты меня обманула!» – кричал Котин из английского далека, но в итоге мы ударили по рукам, врачеватель детей уехал в свою Германию, а мой чемпион и шоумен получил роскошное жилье в самом центре Москвы, где кухня размером с иную квартиру, а до Старой площади можно дойти пешком минут за десять.

А участок в знаменитом Архангельском, где он сейчас живет и где тогда гуляли коровы, я его просто заставила приобрести. Он меня потом спрашивал: «Не знаешь, почему я тот участок купил?» Я отвечала: «Знаю, потому что я тебя заставила!»

Да, в начале 90-х на поле в Архангельском – ныне одном из самых элитных мест ближайшего Подмосковья, действительно гуляли коровы. Там была обычная деревня, и земли в этих краях начали распродавать. И через несколько лет недалеко от Москвы-реки Володя Котин построил дом. Проект этого шале делал наш приятель из Куршавеля.

С моей любовью к садоводству я сделала ландшафт его участка в Архангельском. Вплоть до газонов. И привозила сюда даже наших бойких спортсменов из моей школы на субботники.

Еще Котин потрясающе женился. На Светлане, помощнике и референте главы фирмы, которая строила дворец «Янтарь» и замечательные дома вокруг. Было это в 2006 году. Мы с Аллой Пугачевой приехала в эту компанию на юбилейный вечер – поприветствовать руководство компании. Слово за слово – так Владимир Котин со Светланой и познакомились на том юбилее. И вскоре на радость нам всем образовалась новая счастливая российская семья.

Судьбы великолепного фигуриста Владимира Котина и тренера Елены Чайковской переплелись на многие десятилетия.

И надеюсь – никогда «не расплетутся»!

Глава 6

Война миров

«И тут вдруг первый вице-премьер Немцов тряхнул своей кудрявой головой и говорит: «Ну и что? Значит, мы такая страна на данный момент! Почему мы должны пыль в глаза пускать всему миру?» Я взвилась. Все чуть пригнулись, а я встала и ему сказала: «Скажите, а что вы сделали для нашей страны – в отличие от нас от всех, здесь сидящих? Тех, кто много лет приносил стране награды и славу и положил на это жизнь? Что вы сделали, чтобы с такой легкостью отправлять нас на 12-е место?»

В 1993 году мы с моим мужем Анатолием Чайковским приехали на чемпионат мира по фигурному катанию в Праге. Всего год с небольшим прошел после трагического для миллионов людей распада великой державы. Рассыпались страны и блоки, разваливались сложившиеся десятилетиями отношения между государствами и структурами, в том числе в мире большого спорта.

В столице новой Чехии состоялось откровенно неудачное выступление российской сборной, чьи фигуристы составляли костяк еще вчера ведущей спортивной державы мира.

Наша команда, в которой, естественно, уже не было представителей сильной украинской школы фигурного катания, получила только одну золотую медаль. А 19-летняя Мария Бутырская, которой через 6 лет предстояло стать нашей первой чемпионкой мира, на том турнире в чешской столице даже не попала в число лучших одиночниц планеты, и таким образом мы лишились квоты на выступление женщин на Олимпийских играх – 1994 в норвежском Лиллехаммере.

И вот прямо там, в Праге, многолетний президент нашей Федерации фигурного катания Валентин Николаевич Писеев предложил мне возглавить сборную страны.

Мы с мужем после этого приглашения пришли в номер отеля и сели думать. С нами еще оказался судья, известный комментатор, а тогда еще и вице-президент Федерации Сергей Кононыхин. И он, послушав нас, сказал: «Лена, давай, соглашайся!»

В общем, ночь сидели, думали. Утром я дала согласие.

И уже через полтора месяца повезла всех, включая совсем юных, но уже дерзких, прыгучих, перспективных Алексея Ягудина и Евгения Плющенко, будущих олимпийских чемпионов, на сбор национальной команды в санаторий «Русь» в Сочи.

Составили достаточно подробный план подготовки сильнейших фигуристов. И потом за всеми кандидатами в сборную я внимательно и доброжелательно следила. Не влезая, конечно, в планы подготовки их личных тренеров.

Забегая вперед, скажу, что итог той нашей удивительной по срокам и напряжению работы был такой: на Олимпийских играх в Норвегии российскую команду ждал фантастический успех.

В стране фьордов и селедки 20-летний Алексей Урманов обыграл будущего трехкратного чемпиона мира канадца Элвиса Стойко и француза Филиппа Конделоро, который уверенно шел на золото. Честь ему и хвала и тренеру его, Алексею Мишину. Урманов выполнил программу огромной сложности и поразительного артистизма!

В танцы тогда сенсационно вернулись великие (но уже возрастные, им было по 36 лет!) англичане Джейн Торвилл и Кристофер Дин. Что не помешало победить Оксане Грищук (которой тогда исполнился 21 год) в паре с 26-летним Евгением Платовым. И эта наша пара выиграла у легендарных англичан чисто, честно, красиво.

Но еще накануне Игр в Лиллехаммере, за две недели до их начала, все в раскладах и танцевальных, и спортивных пар было очень и очень сложно.

Перед Олимпиадой в Норвегии первой парой шла Майя Усова и Александр Жулин. Ребята становились чемпионами Европы и мира в предолимпийский сезон. Этот дуэт тренировала Наталья Дубова. И они вновь лидировали после обязательного и оригинального танцев на чемпионате Европы – 94 в Копенгагене. Но случилась у них очень неудачная произвольная программа. И тут наших лидеров совершенно запросто обошли британцы Торвилл и Дин.

Притом все вокруг остались в восторге от рок-н-ролла Оксаны Грищук и Евгения Платова. Они в датской столице взяли серебро, став вторыми после британцев. Эти ребята вдруг показали, что они безумно хороши. Но всё равно по могучей нашей инерции им предстояло ехать на Олимпийские игры второй парой.

Я очень внимательно анализировала то, что увидела в Копенгагене. И после этого турнира твердо заявила всем, кто влиял на формирование состава сборной: если первой танцевальной парой России становятся Грищук с Платовым, у нас появляется хороший шанс выиграть Олимпийские игры.

Разумеется, тут же много возражений посыпалось со стороны Натальи Дубовой, тренировавшей Жулина и Усову. Наташа ведь уговорила ребят остаться. Чтобы выступать в любителях после того, как они стали бронзовыми призерами на Олимпиаде-92 и собирались уже спокойно заняться зарабатыванием денег в профессионалах.

Дубова всех убеждала, что менять расклад нельзя. Что ее Майя с Сашей и в рейтинге стоят выше, и на льду выглядят лучше.

А Платова с Грищук в тот период тренировала Наталья Линичук.

Вот в таком – не пойми каком – состоянии мы и завершили предолимпийский чемпионат Европы, который, как казалось поначалу, легко должен был расставить точки над «i» в сборной команде страны.

Руководивший тогда Олимпийским комитетом России Виталий Георгиевич Смирнов и возглавлявший рабочую группу «Лиллехаммер-94» в ОКР Валентин Лукич Сыч вызвали меня и спросили прямо: «Лена, ты берешь на себя ответственность за то, чем закончится борьба на Олимпиаде, если первой парой в Норвегию у нас поедут именно Оксана с Женей?»

Времени для сомнений и маневра не было. Посмотрела я на них и сказала: «Беру!»

Мы приехали в Лиллехаммер. Многие судьи тогда представляли бывшие государства так называемого советского блока. То есть их потенциально можно было считать сочувствующими нам. Но эти арбитры тоже во всем сомневались – на их глазах рушился привычный порядок вещей, а новый еще не был создан: «Как это так: молодые Грищук и Платов – первая российская пара? Но что же опытные и проверенные в ледовых побоищах Усова и Жулин?»

Притом в мировом фигурном катании ситуация такая: многим выгодно, когда одна из спортивных супердержав, например Россия (а вообще таких стран наперечет), имеет две классные ведущие пары. Эти блестящие дуэты между собой вступают в борьбу на истощение – за первое место. На фоне этой битвы третья пара из другой страны пользуется тем, что увлекательная схватка титанов их взаимно ослабляет. И обходит прямых конкурентов на повороте! Этот «кто-то третий» вдруг выскакивает в лидеры. И берет золото.

Чтобы переломить ситуацию, в Лиллехаммере я продолжала на всех уровнях настаивать на том, чтобы с первого же танца наш судья акцентировала внимание на превосходстве программ Грищук и Платова. Это не было моим бзиком – программа у Оксаны с Евгением действительно выглядела превосходной.

Я слышала с разных сторон: «Это рискованно, это опасно!» Но я взяла на себя груз ответственности.

К моменту, когда мы выходили на оригинальный танец, необходимо было точно, четко представлять весь расклад сил. Женя Платов и Оксана Грищук к этой минуте лидировали. Англичане Джейн Торвилл и Кристофер Дин шли вторыми. А Саша Жулин с Майей Усовой занимали третью строчку.

И через два дня, перед решающим прокатом произвольной, все руководство российской олимпийской делегации пришло на последнюю разминку. Мне пришлось к ним подниматься в ВИП-ложу, чтобы еще раз доказать правильность выбора.

И я уже, наверное, в сотый раз повторяла: «Только Грищук с Платовым могут вырвать золото. Особенно в соперничестве с британцами, у которых фантастическая румба».

Терпеливо объясняю, что перебить этот, совершенно идеальный танец способен только наш, откатанный наотмашь рок-н-ролл Оксаны с Женей. И никто больше.

Мне в который уже раз напомнили про персональную ответственность. И я в который раз ответила, что беру ответственность эту на себя.

Хотя тогда уже думала, ненавидя все разбирательства: «Да на черта я во все это влезла!»

Оксана Грищук и Женя Платов катались предпоследними. За ними выступали британцы Джейн Торвилл и Кристофер Дин.

И вот я наблюдаю, как судьи ставят Грищук и Платова выше Усовой и Жулина. А в самом конце вижу на мониторе, что две наши пары – первые-вторые, а британцы третьи?! Ничего подобного никто перед началом турнира предсказать не мог. Вот так вот легли карты. Сумасшедший расклад.

Для меня эта ситуация стала невероятно большим испытанием. Я серьезно рисковала собственной профессиональной репутацией.

В этой битве амбиций, интересов, стратегий надо понимать следующее. Ставку на эту прекрасную, удивительную пару, которая четыре года спустя окажется единственной в истории мирового спорта, дважды выигравшей в данном виде олимпийское золото, я всерьез готова была сделать уже после Евро-1994. То есть за две недели до начала Олимпийских игр. Когда обе наши пары проиграли англичанам чемпионат Европы.

А еще у нас были два блистательных спортивных дуэта. В соревнованиях которых я тоже сделала свою ставку – на Катю Гордееву и Сережу Гринькова. Ребята тогда вернулись после перерыва из профессионалов и рождения у них дочери.

Замечательная тренер Тамара Москвина, возможно, до сих пор держит на меня какую-то обиду, ведь ее дуэт Наталья Мишкутенок и Артур Дмитриев очень хорошо выступили на Играх и могли стать двукратными олимпийскими чемпионами. Но в итоге в Норвегии Наташа с Артуром остались вторыми, несмотря на великолепный прокат. Замечу, что на тренировках они мне показались чуть хуже, чем Гордеева с Гриньковым. Возможно, что это тоже сыграло свою роль: ведь это смогли увидеть и судьи!

Конечно, два первых места и в танцах, и в парном катании, да еще и две серебряные медали – это уже выглядело фантастическим результатом. Особенно после пражского провала годичной давности.

Но надо признать, что добил всех Алексей Урманов. Даже стань он в Лиллехаммере третьим – уже было бы восторгом. Леше можно сказать большое человеческое спасибо – при том сильнейшем составе, который сложился на олимпийском турнире в Норвегии, он совершил почти невозможное.

Когда Урманов, всего лишь через месяц, приехал на чемпионат мира – 94 в Японию – он оказался там четвертым. А выиграл тот турнир канадец Элвис Стойко. За 30 дней до того он вчистую уступил Урманову на Олимпиаде.

На воспитаннике Алексея Мишина отыгрались все, кто только мог. На Урманове лица не было. А он ведь такой эмоциональный, интеллигентный питерский мальчик. И я ему сказала: «Леша, любой из тех, кто сегодня «на мире» стоит выше тебя, если бы получил такую возможность, немедленно поменялся бы с тобой. Ведь олимпийский чемпион – никогда не имеет приставки «экс».

Четвертое олимпийское золото тоже можно приписать нашей школе – хотя и с оговорками. Оно досталось одесситке, воспитаннице Галины Змиевской, Оксане Баюл. Ставшая только-только независимой Украина поспешила записать эту олимпийскую награду исключительно себе.

Вообще у одиночниц шла большая «драка». Дошло до того, что на тренировке немка Таня Шевченко повредила коньком голень Оксане Баюл. Конечно, это была чистая случайность… Оксане на рану пришлось накладывать швы. Обезболивающие уколы Баюл делал врач немецкой сборной.

Американка, 24-летняя Нэнси Кэрриган, вообще-то была обязана выиграть эти соревнования. В тот год открыто говорили: американцы столько денег вложили в Нэнси, в ее рекламу, что Кэрриган не могла не стать первой на тех Олимпийских играх.

Но Оксана победила самоуверенную американку. И ту золотую медаль Баюл я считаю нашей, советской по праву.

За фантастический успех на Олимпиаде-94 я получила от Российской Федерации звание заслуженного деятеля искусств.

Все потом, конечно, удивлялись: почему Чайковской досталась такая награда – культурная, а не спортивная? Ответить на этот вопрос не могу.

У меня к тому времени было два ордена Трудового Красного Знамени и еще какая-то медаль. Возможно, потому правительство и дало такую награду, что я несла в массы образцы великой русской культуры.

Правда, до наших дней, когда, представляя меня, объявляют «Заслуженный деятель искусств», все почему-то думают, что это мне присвоили за работу в ГИТИСе. А тогда, весной 1994-го, это выглядело, скажем так, довольно интригующе.

Когда состоялся прием олимпийских медалистов в Кремле, я хотела подойти к президенту страны и поблагодарить его. Но от Ельцина в тот момент очень грамотно отсекали. Борис Николаевич такой веселый был – и никому было не нужно, чтобы веселье это наблюдали вблизи… Я подумала: ну ладно. Села за свой стол и сидела. Встала только, когда вызвали на награждение.

В январе 1994-го никому в Москве в голову не могло прийти, что в феврале на Играх-94 сборная России сможет получить три золотые медали.

Я точно знаю, что между чемпионатом Европы, который традиционно проходит в конце января, и Зимними Олимпийскими играми, которые обычно начинаются в первой декаде февраля, за две недели ничего всерьез поменять нельзя. Как профессионал понимала: максимум, что можно сделать, – убрать из программы какой-то сложный элемент, если он тебя валит.

Конечно, в предолимпийский год мне пришлось пообщаться подробно с каждым тренером, чьи ученики должны были ехать на Олимпиаду.

Я никогда не подчеркивала: я главный тренер и потому требую изменить в своей программе вот то и вот это. Данный элемент не очень прочен, потому убери его к чертовой бабушке и вставь другой, который мне кажется более надежным.

Вообще надо заметить, что с нами, с тренерами фигурного катания, разговаривать в директивном тоне нельзя. Просто запрещено. Как только начнешь давать указания – это всё, конец. Все, кто пытался делать подобное – мимо улетали и далеко-далеко. Не надо обижать профессиональных людей. Иногда тренеры сами предлагали, когда прокаты шли, взглянуть на них со стороны – глаза-то уже «замылены» у всех. Потому и просили посмотреть программы непредвзято.

Когда ты смотришь на своего спортсмена, с которым ты ежедневно с утра до ночи, то иногда не замечаешь простой сути – как иногда где-то что-то нужно поменять. Но всегда должны быть границы.

Вообще-то надо признать «страшную истину»: мы всю жизнь главных тренеров не очень любили. И когда они приходили, мы всегда старались сделать вид, что у тебя всё классно. А то, что у тебя не идет, конечно, никто никогда не показывал.

Но на этом посту надо просто быть предельно благожелательной. И ни в коем случае не демонстрировать, что ты стоишь выше и больше знаешь.

Не могу вспомнить, чтобы чувствовала негатив по отношению к себе как к главному тренеру.

Да, Тамара Москвина была несколько обижена, недовольна ситуацией, которая тогда сложилась вокруг ее пары Наталья Мишкутенок и Артур Дмитриев. Они ведь за два года до того стали олимпийскими чемпионами в Альбервиле, ушли в профессионалы и вернулись именно ради второго олимпийского золота.

Да, Наташа Бах-Дубова тоже не испытывала восторга от того, что не ее Майя Усова с Сашей Жулиным поехали первым номером сборной на Игры-94.

Но моя позиция была тогда и не изменилась до сегодняшнего дня – мы обязаны взять максимум того, что мы можем. И с теми людьми, с которыми можем.

Конечно, наступать на горло чьей-то песне пришлось. Дубова на последней тренировке перед произвольной программой пыталась доказать Смирнову и Сычу, что именно ее пара – первая. Я тогда заставила Линичук, тренировавшую Оксану с Женей, быстро убедить Грищук и Платова прокатать завершающую часть танца целиком. И молодые потрясающе откатали. Скептики вынуждены были замолчать.

Сегодня надо честно признать, что для Жулина с Усовой на Играх-94 и серебро стало счастьем по большому счету – при наличии таких неподражаемых англичан.

Британцы, конечно, высказывали за кулисами свое недовольство. Мой добрый приятель Кортни Джонс, награжденный орденом Британской империи, четырехкратный чемпион мира в танцах, у меня спросил: «Елена, как такое произошло, что наши стали третьими, хотя должны были победить?» Я ответила: «Ну что ты хочешь, это же Олимпийские игры. Здесь возможно всё…»

Джонс имел в виду, конечно, игры судейские. Но игры Олимпийские мы выиграли безукоризненно.

Если говорить о фантастической филигранности, невероятной точности англичан, об удивительной музыкальности, о потрясающей пластике, о великолепном перетекании одного движения в другое – то, конечно, здесь неподражаемыми были Джейн Торвилл и Кристофер Дин. Но это – при классическом подходе к оценке танцев на льду.

Когда я сама только начинала поиск нового направления в танцах – мы не могли обыграть англичан в «школе». Да и в произвольной программе это было трудно. У нас просто не было такой техники, зато мы смогли ударить «Озорными частушками» Щедрина и выиграть.

И то же самое произошло в Норвегии. Рок-н-ролл – никаких правильных ног, всё в сумасшедшем темпе, и еще с этой знаменитой голливудской улыбкой Грищук во все 32 зуба.

После восхитительного проката англичан я внутренне сжалась. Но уже наступало другое время. Писалась другая история. Гремел рок-н-ролл!

Надо подчеркнуть, что именно на той Олимпиаде произошла очередная смена танцевальных эпох. Кстати, проиграли не только британцы. Проиграли все вернувшиеся в любительский спорт олимпийские чемпионы – кроме Кати Гордеевой и Сергея Гринькова.

Перелом этот оказался вторым за 20 лет во второй половине XX века. И я до сих пор жалею, что мировые танцы не пошли тогда по выбранному нами пути.

Джейн Торвилл и Кристофер Дин вместе с русскими дуэтами тогда как новаторы покатились вперед – и направили в нужное русло танцы на льду. А то, что стало твориться позже и творится сейчас – это моя боль.

Расшифрую, что я имею ввиду. До начала 70-х годов танцы оставались как бы особым подвидом фигурного катания. Часто в них торжествовал субъективизм – но, можно подумать, в соревнованиях спортивных пар его нет?

Сохранить танцы как вид олимпийской программы мы обязаны. Сохранить их и развивать. Не знаю, куда уже дальше их сейчас усложнять и, главное, – зачем? Ведь сейчас танцев в моем понимании нет. Что сейчас это такое – танцы? Это выделывание с холодным лицом, без эмоций, набора необходимых сложных элементов, шагов, крюков-выкрюков. Развитие пошло по чисто механистическому пути склейки обязательных элементов. А идея, дух, собственно танец ушли.

ИСУ было принято решение с помощью новой системы судейских оценок усложнить техническую основу танца. Дать возможность судить их менее эмоционально. Большую часть и оригинального танца, и произвольного занимают никому не нужные элементы, внутри которых просто негде, некогда танцевать. Идет тупая набивка баллов. И вот сидят все, и в первую очередь судьи, и считают: кто и как сделал тот или иной элемент? Лихорадочно занимаются математикой, а, собственно, танцы и не смотрят. Да я же сама поддалась этому потоку. И уже стала так следить: вот, вместо крюка они сделали тройку… Ну что, разве это настоящие танцы?

Мы все об этом говорим. На заседании танцевального комитета ИСУ на ЧМ-2017 в Хельсинки опять обсуждалась эта тема: давайте вернем настоящие танцы.

Я однажды сидела в Москве с председателем Технического комитета ИСУ полячкой Галей Гордон (тоже моей ученицей). Мы проанализировали оригинальные танцы нескольких пар и что же получилось? 39–43 секунды занимает дорожка, 20 секунд занимает «параллель», 26 секунд – вращение. И много времени уходит на поддержку. Все хорошо, за исключением одного – а где же здесь танец?

Я об это говорила и Гале, и другим членам ИСУ. Ну выбросьте вы какой-то из этих обязательных элементов! Хотя бы после Олимпиады-2018 в Южной Корее примите такое решение – сейчас-то уже поздно. Ну невозможно ведь больше смотреть на эти сплошные крюки-выкрюки! И понятно ведь, что и публика от этого устала уже!

Большой театральный режиссер Марк Захаров, когда сидит на премьере и видит, что зрители начинают что-то искать у себя в карманах и сумочках, а не на сцену смотреть, – говорит, что это всё, спектакль провален.

Ну вот вышли танцоры на лед. И у них пошли дорожки, вращения – и публика начинает друг с другом что-то обсуждать. Сопереживание ушло, даже и не начавшись!

Выброса энергии в зал, который вы бы подхватили, – не найти. Скобки, твиззлы – кто падает, кто не падает. И что?

Но вернемся к тому, что происходило с нашей сборной командой в послеолимпийские годы.

Высокие результаты на первенствах Европы и мира мы давали, но мои отношения с Федерацией фигурного катания России при этом, как это не покажется удивительным со стороны, складывались, мягко говоря, неблестяще.

На этом фоне у меня сложились замечательные отношения с американской компанией IMG, которая заключала контракты только с топовыми тренерами и спортсменами, результаты и потенциал которых поднимают к ним интерес во всем мире (сейчас, например, с ней работают Мария Шарапова и Александр Овечкин). И всюду, где происходили значимые соревнования, эта американская продюсерская компания мне делала приглашения. Что, наверное, тоже вызывало раздражение в руководстве нашей Федерации.

Возможно, неприятие меня со стороны руководства было следствием и того, что все фигуристы и тренеры бежали решать свои проблемы ко мне. И центр внимания в нашем мире фигурного катания в середине 90-х слишком явно сместился от президента Федерации, направлявшего финансовые потоки, к главному тренеру, которая занималась собственно спортом и творчеством. И такой главный тренер оказалась совсем не нужна. Один раз меня в делегацию не включили, второй раз не включили…

Конечно, удивление я высказывала: почему это я не еду на соревнования, ведь я же главный тренер!

Шли этапы Гран-при. На них мне надо быть обязательно, проанализировать выступление всех наших – но история с моим «невключением» повторялась.

Глава Федерации начал меня потихонечку отстранять от всего. Пока не дошло до того, что случилось на чемпионате Европы в Софии в январе 1996 года, когда там хотели срочно собрать исполком Федерации и принять какое-то решение по Чайковской.

Я сказала, мол, с какой стати мы будем собираться в Софии, когда можно собраться в Москве, – и улетела домой. А ведь на том чемпионате у нас было три золотые медали, два серебра и две бронзы!

Окончательно противостояние с руководством Федерации фигурного катания на коньках России (ФФККР) обострилось непосредственно до и во время Европы-97 в Париже. Там мы показали абсолютный результат, выиграв четыре золотые медали из четырех. Плюс еще взяли серебро и бронзу.

Но при этом Елена Чайковская перестала быть главным тренером сборной.

Как позже выяснилось, решение по Чайковской принимали без Чайковской 29 декабря 1996 года в Москве. И об этом я узнала только через три недели на чемпионате Европы в столице Франции, где мы и взяли те самые четыре золотые медали.

Когда сборная готовилась к Олимпийским играм 1994 года, тогда была большая беда с финансированием. Да практически не было его! Возникали некие спонсоры – и сразу уходили.

А я тогда познакомилась с Анисом Мухаметшиным, предпринимателем, который часто мелькал на телеэкране. Однажды, сидя у телевизора, увидела я спортивного вида молодого человека, который говорил, что очень любит спортсменов и старается им помогать.

Тогда сборной разово помогали многие. Но настал момент, когда надо было вкладываться по-серьезному. Я сорвалась с места и с Мухаметшиным встретилась.

Побеседовали. Говорили и о сборной, и о моем детском балете «Вундеркинды России». К тому времен мою школу в «Динамо» закрыли. А хоккейный клуб «Динамо» приватизировали вместе с катком. И получалось, что мне и платить нечем, и кататься негде.

И вот Мухаметшин дал 100 тысяч долларов. Я поехала в Вену закупать ткани для костюмов, ботинки, коньки. Я набрала там огромное количество тюков и привезла их в Москву.

Потом я познакомила Аниса Нигматуловича с нашим главным ледовым боссом Валентином Николаевичем Писеевым. Когда я привела Мухаметшина на встречу с Писеевым, тот сказал, что разговаривать они будут один на один. И после того разговора с Валентином Николаевичем Анис мне прямо сказал: «Если б можно было работать дальше с вами – я бы вел эти дела, а так…»

Вот такой уровень деловых взаимоотношений складывался у бизнесменов с Федерацией.

В Лиллехаммер на Олимпийские игры Мухаметшин не прилетал. Хотя фактически именно он оплатил подготовку всей сборной по фигурному катанию.

А государство на нас тогда просто махнуло рукой.

Самым ярким примером отношения к спортсменам в середине 90-х в тогдашних властных структурах стала одна встреча в правительстве осенью 1997 года.

В ноябре, за два с половиной месяца до начала Игр-98, проходило совещание на Старой площади в правительстве. Первым вице-премьером тогда был назначен Борис Ефимович Немцов.

Ельцин тогда призвал молодого тезку к себе из Нижнего Новгорода. И Немцов в числе прочего, на наше горе, курировал подготовку к зимним Олимпийским играм.

Прибыли на Старую площадь все тренеры по зимним видам. Я тоже там была. Мы пришли во главе с Виталием Смирновым, президентом Олимпийского комитета страны. И вот Смирнов в своей дипломатичной потрясающей манере очень мягко говорит, что, если мы сейчас не купим костюмы фигуристам и не отправим их на такие-то международные соревнования и если мы сейчас экстренно не создадим условия для нормальных предстартовых тренировок всем кандидатам в олимпийскую команду, то займем на Играх 11–12-е место по числу медалей.

А надо напомнить, что наша страна на Олимпиадах всегда боролась за первое-второе место.

И тут вдруг этот высокий и статный первый вице-премьер тряхнул своей кудрявой головой и говорит: «Ну и что, значит, мы такая страна на данный момент! Почему мы должны пыль в глаза пускать перед всем миром?»

Я тогда прямо взвилась. Все чуть пригнулись, а я встала и ему сказала: «Скажите, а что вы сделали уже для нашей страны – в отличие от нас от всех, здесь сидящих? Тех, кто много лет приносил стране награды и славу и положил на это жизнь? Что вы сделали, чтобы с такой легкостью отправлять нас на 12-е место?»

Он потом в санатории «Русь», где проходили сборы фигуристов, припоминал мне те мои слова. Встречая меня, он всякий раз говорил: «Ну, вы, конечно, тогда дали!»

А на том совещании после моих слов все тренеры подпрыгнули – и лыжники, и биатлонисты. Каждый постоял за себя. Не знаю, какие деньги тогда были выделены – если выделены вообще. Но… Вот это было последнее совещание в правительстве перед теми Олимпийскими играми.

Но главное не это. Можно же было спокойно объяснить нам, что в стране сложная ситуация, что денег на Олимпиаду просто нет. Но вот это его пренебрежительное «Ну и что?»

Немцов относился к тому новому поколению руководителей, которые никогда не скажут, что он действительно мог сморозить глупость. Ну а то что – выиграли, ну, значит, молодцы!

Плохо тогда было нашему спорту. Все разваливалось, и спортсменам ничего не давали. И я оставалась в фигурном катании чуть ли не единственная, кто не уехал из Москвы – еще Алексей Мишин тренировал в Питере, иногда выезжая по контрактам за рубеж.

Все остальные наши тренеры и фигуристы сидели в Канаде и в США.

Все разбежались, и надо было их собрать по новой в единую сборную России.

Но собрать под имя Валентина Писеева таких людей оказалось невозможно. Их мог собрать только их же собрат. Человек из их среды. Тот, кому они доверяли.

Я и звонила, и летала, и уговаривала. Понятно, что все готовились к Олимпиаде так или иначе.

Во время моих переговоров со спортсменами и тренерами вопрос о том, готовы ли они работать со мной как с главным тренером, просто не стоял – да никто фигуристов и не спрашивал. Но я, конечно, не видела такой негативной реакции, которая у нас у самих бывала, когда нам назначали сверху главного тренера и мы так, мягко говоря, скептически смотрели на очередного назначенца.

Алексей Мишин довольно тепло ко мне как к главному тренеру отнесся – за поддержку своего ученика Леши Урманова. Да, Алексей Николаевич время от времени мотался за границу – зарабатывал деньги, но он с Урмановым в Питере плотно работал.

Татьяна Тарасова одна из первых уехала за океан, там работала с Куликом, Ягудиным. Наталья Линичук с Геннадием Карпоносовым сидели под Детройтом. И Наталья Дубова трудилась в Лейк-Плэсиде по контракту с Олимпийским комитетом США…

Притом что я с 1993 по 1997 год была главным тренером сборной страны по фигурному катанию, я в те годы работала и индивидуально. В частности, помогала Наталье Павловой с ее парой Мариной Ельцовой и Андреем Бушковым. Так, что они стали чемпионами Европы в 1997-м и лучшими в мире в 1996-м.

У нас в отличие от других видов спорта, например, хоккея, нет такого, чтобы главный тренер отвечал за конкретных спортсменов. Фигуристы занимаются каждый у своего наставника. А назначенный главным не принимает прямого участия в тренировочном процессе. Да, он может приехать, посмотреть, поговорить, что-то подсказать. Но при этом не является главным тренирующим.

В 1993-м меня просто пригласили как некий консолидирующий фактор. Как фигуру, к которой все вроде бы прислушивались. На тот момент необходимость в этом была крайне острая.

Конечно, к следующим Играм в Нагано, в 1998-м, надобность в такой вот фигуре не исчезла. Но просто я уже не могла в этой структуре жить и творить.

У меня были частые и серьезные предложения уехать работать за границу – в Англию, в Италию.

И мне было ясно и понятно – тренировать конкретных фигуристов и при этом цепляться за должность главного тренера с такой невыносимой обстановкой, созданной главой Федерации, – мне это не надо.

Вообще у меня по жизни обычно так складывается: когда начинается какая-то свара, я встаю и ухожу.

Так вот, Париж, январь 1997-го, четыре золота у сборной России. Я ехала туда главным тренером – никто меня ни о какой отставке не оповещал. Там пара Ельцова и Бушков, которых я выводила, стали чемпионами. То, что 29 декабря 1996 года на исполкоме Федерации меня решили снять с главных, я и не знала.

Словом, такая неудобная фигура, как Елена Чайковская, тем более уже выполнившая свою задачу и на Олимпиаде, и на нескольких чемпионатах Европы и мира, Федерации оказывалась противопоказана.

Скажу честно – к тому времени я сама поняла, что в сборной для себя я отработала все. Вот еще почему я тогда с такой радостью и облегчением согласилась работать с Марией Бутырской!

Мне надоели склоки и интриги. Я хотела тренировать, а не заниматься подковерной борьбой.

Глава 7

Просто Мария

«Чего стоила одна только история с сожженным БМВ Бутырской, в салон которой бросили бутылку с зажигательной смесью. То происшествие случилось за день до начала чемпионата России, где проходил отбор на первенство Европы. Это был тот непростой период, когда вокруг нашего вида спорта стали крутиться какие-то сомнительные люди, которых там прежде и быть не могло. Стало ясно, что кто-то активно стремится сбить Бутырскую с ног… Я смотрела и думала: не дождетесь!»

Мария Бутырская явилась в начале 1997 года. К тому моменту я довольно долгий период российских спортсменов лично не готовила. Ну разве что в сотрудничестве с кем-либо из нашего тренерского цеха – но это отдельные истории. Однако занималась – и не без успеха – с представителями сборных других государств. В частности, тренировала спортсменов Италии и Польши, которые потом занимали призовые места на международных турнирах. Разумеется, Бутырскую я знала хорошо. Девушку эту какое-то время учил уму-разуму мой воспитанник Володя Ковалев, чемпион Европы и мира. А ее прежний тренер, Галина Василькевич, когда у Маши упали результаты (зато быстро пришел лишний вес), с треском выгнала «неперспективную ученицу» из ЦСКА.

И Бутырская пришла в «Динамо» к Ковалеву. Но Володя в какой-то момент вдруг сорвался и уехал за рубеж. Сначала в Грецию, потом в Америку. Никому ничего не сказав.

Что делать Марии? И тогда Бутырская отправилась к известному специалисту по воспитанию одиночников Виктору Кудрявцеву. Они хорошо работали – и она очень быстро освоила сложную технику. Все ее прыжки были поставлены замечательно. Обучили девушку на пять. Ну или, если считать нашу прежнюю судейскую систему, на 6,0.

Но вот ведь какое удивительное дело! Маша тогда раз за разом проваливалась на серьезных стартах. Хотя на тренировках легко и красиво делала и прыжок в три с половиной оборота, и потрясающий каскад тройной лутц – двойной тулуп. Но приезжала на большие соревнования – и словно в ступоре каком-то оказывалась.

За полтора года до чемпионата Европы в Милане в 1998 году, который Маша впервые выиграет, она на тренировках вытворяла такое… Поражались все! А на первенстве Старого Света в 1997-м в Париже в короткой, кажется, программе Бутырская несколько раз приземлялась на пятую точку! И карабкалась, карабкалась потом наверх. Но так и не добралась до пьедестала. Тем обиднее было для нее, что юная Ира Слуцкая, с которой предстояло многолетнее соперничество, в тот год впервые стала чемпионкой Европы.

Для Маши жизнь стала кошмаром. Талант есть, прыжки есть, медалей нет. А по стечению обстоятельств победную программу Слуцкой, которую много лет успешно готовила Жанна Громова, в 1997-м ставила именно я.

И вот после того парижского турнира Бутырская позвонила мне и попросила о встрече. Она приехала к нам на квартиру в Олсуфьевском переулке, села на диван и заявила, что давно хотела тренироваться у меня. Сказала, сидя на подушках: «Я отсюда никуда не уйду, пока вы меня не возьмете».

Красивая. Талантливая. Невезучая, правда.

Недолго думая, я ее взяла.

Надо сказать, что в то время я начала многолетнее успешное сотрудничество с молодым, но уже известным бизнесменом Андреем Илиопуло, как и я, членом Московского Английского клуба. Андрей всячески помогал моей группе, давал деньги, чтобы арендовать лед на «Олимпийском».

У меня тогда занимались и танцоры, и одиночники – пестрый табор. Народу в группе собралось много. Но надо признать, что уровень до чемпионского не дотягивал, наверное, ни у кого из них. Я попросила оплатить дополнительный лед. Несмотря на предкризисный год, мне его оплатили. И Маша начала у меня кататься.

В том же дворце занимался со своими фигуристами и Виктор Кудрявцев, группу которого Бутырская оставила. Конечно, не очень хорошо получилось, что Маша уходила посередине сезона. Конечно, Кудрявцев на нее в чем-то рассчитывал… И, разумеется, тут же наша Федерация встала на дыбы: никуда Бутырская не пойдет!

Пришлось идти к руководству Спорткомитета России и просить разрешить переход второго номера сборной от одного тренера к другому. И нам переход разрешили.

Тогда я шла на огромный риск: многим казалось, Бутырская уже «ехала с горы». В таком возрасте фигуристки на высшем уровне в ведущих странах, за редким исключением, выступления заканчивают.

В 24 года может показаться, что уже поздно что-то кардинально менять. Но надо знать Бутырскую – она очень самолюбива. А я видела, как это использовать для пользы нашего дела.

Наш тандем сложился быстро. Мы с Машей уже год спустя после ее перехода ко мне поехали на Европу. И красиво, убедительно выиграли турнир в Милане.

Я тогда нашла потрясающую музыку аргентинского джазового композитора и пианиста Рауля ди Блазио, «Otonal». Кто потом только после нас эту композицию не использовал! А у нас получилась невероятно красивая, артистичная, очень тонкая программа, задевающая лучшие эмоциональные струны любого зрителя. Я это могу сказать с гордостью и сейчас, двадцать лет спустя.

Но самое главное – Бутырская наконец-то ни разу не споткнулась на турнире высокого ранга. Я ей повторяла неоднократно: надо быть полной идиоткой, чтобы уметь так здорово прыгать – и не показывать своих истинных возможностей на соревнованиях из-за совершенно дурацких срывов. Я смогла убедить Машу в главном. В том, что у нее самое удивительное сочетание в одиночном катании в мире на тот момент: яркая женственность и неженская мощь каждого элемента. Такого «убийственного» симбиоза не было даже у лучшей фигуристки мира конца 90-х, американки Мишель Кван.

Нельзя сказать, что все сразу шло так гладко. Машу с юных лет неизменно колотил предстартовый мандраж. Иногда такой сильный, что она могла просто отключиться. Многие элементы, которые девушка выучила на тренировках до автоматизма, в нужный момент просто не исполняла. Где тот психологический тумблер, который надо переключить? Мы его в конце концов нашли.

Мы с Машей перешли на давно испытанную методику.

Она как будто довольно проста. Выходи на тренировку, разминайся и сразу же прыгай самые сложные прыжки.

Ох, как же ей не хотелось этого делать! А я продолжала долбить в одну точку. И мрачная Маша все-таки начала выходить из раздевалки, сразу же прыгать тройной лутц-ритбергер. Убийственный тогда каскад.

А перед этим она максимально разогревалась! Если ты правильно занимаешься разминкой – у тебя тело готово уже за полчаса до выхода на лед!

Я ей раз за разом создавала стартовую ситуацию: когда пошла музыка – ты прыгаешь в первые же секунды. Без лишних раздумий. И пусть весь мир ахнет.

Машка и на утренней тренировке не хотела этого делать. И на вечерних занятиях продолжалось то же самое. И вот с таким внутренним сопротивлением мы, в ее «ветеранские» 24 года, имея каскад тулуп-тулуп в ее прежнем арсенале, вышли на впечатляющий каскад лутц-ритбергер.

Более того, вторым элементом программы мы решили сделать флип. Этот прыжок Бутырской никак не давался. Вечные падения. Но в конце концов, после стократных повторов, у нее стал получаться и шикарный флип.

Так мы и работали – утром и вечером, через «не могу». Неважно, что ты вчера гуляла – загуляла: в семь утра выходи – и прыгай.

Мы с ней это обсуждали не раз. Вроде бы простая вещь: если ты не выспалась, усталая и злая выходишь на лед – и с ходу прыгаешь сложный прыжок или каскад на тренировке, – то почему на соревнованиях ты не в состоянии сделать то же самое? Дело не в уставших ногах – дело в неправильно настроенной голове!

Маша была не из тех, кто нарушает режим. Но ей совершенно не хотелось прыгать именно так – с ходу. Ее естество сопротивлялось. И она говорила потом, что Чайковская ее заставила ломать свою сложившуюся структуру прокатов…

С прежними тренерами свои сложные прыжки Бутырская начинала выдавать к концу тренировки. Получалось вроде бы неплохо, но при очередном соревновании – провал!

Что тут скажешь… Да, зрелую, состоявшуюся фигуристку мне пришлось реконструировать. Но это была работа чисто психологическая.

Я делала Бутырской программы с невероятным наслаждением! И программами этими до сих пор горжусь. Сейчас у современных девочек часто нахожу какие-то реплики тех наших постановок. Музыка кусками прямо взята из наших программ.

В 1998-м Мария Бутырская впервые выиграла чемпионат Европы в Италии. После триумфа в Милане дала откровенное интервью одной из ведущих газет страны, где заявила, что она полностью готова и через три недели должна быть на олимпийском пьедестале.

Маша и должна была встать на олимпийский пьедестал в Нагано в феврале 1998-го, если бы арбитр из нашей страны не поставил Ирину Слуцкую впереди Марии Бутырской. Тем самым, лишив награды мою спортсменку.

Да, Ирина тогда чуть поднялась в заключительном протоколе, а Мария вылетела с пьедестала – и это лишило российскую сборную еще одной олимпийской медали!

Что же произошло за 20 дней между чемпионатом Европы в Италии, который она выиграла, и Олимпиадой в Японии, которую она проиграла?

Маша подошла к стартам в Нагано в потрясающей форме. Она великолепно откатала короткую программу. Это была композиция на музыку Джона Девенпорта – «Fever».

У Бутырской, кстати, тогда не было периода акклиматизации на Дальнем Востоке. Мы просто прилетели в Японию за неделю до стартов – оптимальный срок для попадания в нужное состояние в городе с восьмичасовым временным разрывом с Москвой.

Меня не стали поселять в Олимпийской деревне, где, естественно жила Маша, как и все спортсмены. А разместили меня в самом Нагано – вместе с медицинским штабом нашей делегации. При том, наверное, не понимая, что они делают тренеру Чайковской подарок. Потому что во время зимних Игр жить в Олимпийской деревне – это просто ужас, повеситься можно. Атмосфера там всегда напряженная, выматывающая.

Я, когда была главным тренером в Лиллехаммере в 1994-м, никого лично не выводя на старт, всех членов сборной, не являющихся спортсменами, отправила «на выселки». Просто потому, что это было дешевле. И в норвежской Олимпийской деревне из тренеров наших была еще, кажется, Людмила Великова.

А на Играх, кстати, нигде и никогда, особенно в деревне, нельзя забывать свой олимпийский «аусвайс». Напряженная обстановка довела меня до того, что я с этой пластиковой аккредитацией на шее спала! Накручивала два раза вокруг шеи и засовывала под ночную рубашку.

И каждый божий день, стоило мне появиться в столовой или в другом «общественном месте» деревни, руководители нашей спортивной делегации, завидев меня, подходили и настойчиво вопрошали: «Ну что, Лен Анатольна, дадите нам сегодня результат? Дадите?»

И вот после той Олимпиады я всегда старалась селиться за пределами Олимпийской деревни.

Потому для меня в Японии стало счастьем жить в стороне от этого Вавилона, садиться в городе в олимпийский автобус и спокойно ехать на каток.

И я очень хорошо понимаю, почему с начала 2000-х годов уже и многие спортсмены стали селиться вне Олимпийской деревни. Это же страшная психологическая нагрузка на них на всех.

В итоге мы с Бутырской встречались за два часа до тренировки – на катке, на разминке. И все до поры до времени шло очень хорошо.

В турнире женщин-одиночниц потрясающая американка Мишель Кван уверенно шла на золото. А вот каким образом взлетела на самый верх пятнадцатилетняя Тара Липински – непонятно до сих пор.

Мишель на тот момент была не просто чемпионкой мира – она казалась непобедимой. Несмотря на свой юный возраст – ей тогда исполнилось 17 лет.

С какими бы судьями я ни говорила, первое место Кван никем не обсуждалось и не оспаривалось. А китаянку Чэнь Лу, которая стала в итоге третьей – вытащил на пьедестал наш российский судья. Наш!

Тогда же по выставленным местам считалось, а не по баллам. Если бы арбитр из России дал Марии Бутырской заслуженную оценку – Маша стояла бы на пьедестале XVIII зимних Олимпийских игр.

Но нельзя сказать, что при таком общем раскладе (три из четырех возможных золотых) России не могли бы отдать награду у женщин. Это было возможно…

Не могу утверждать, что Мария тогда откатала произволку на голову лучше, чем китайская спортсменка, ставшая в итоге бронзовым призером. Но ведь после короткой программы Бутырская уже шла третьей и была самой реальной претенденткой на бронзовую медаль.

Юная американка Тара Липински выступила тогда под замечательный вальс из мультфильма «Анастасия». Этот полнометражный рисованный фильм тогда только-только вышел в мировой прокат и произвел фурор. Ее, Тары, детскость и как бы наивность обаяли всех – и зрителей, и судей. Случилось примерно то же самое, что произошло при выступлении нашей 15-летней Юлии Липницкой в Сочи в феврале 2014 года.

Липински на японской олимпийской арене «Белое кольцо» сумела сохранить до конца счастливое выражение от предвкушения чуда. Тара, грамотная девочка, не ошиблась нигде, и счастье ее пришло.

Американцы, как мне тогда показалось, и сами не ожидали, что у них вдруг образуются два первых места в женском одиночном катании.

Если брать в целом, то на том турнире у наших фигуристов были великолепные результаты. Оксана Грищук и Евгений Платов в соревнованиях танцоров шли на золото – этот дуэт готовила Татьяна Тарасова с моим скромным участием.

Там были и отличные танцоры Олег Овсянников и Анжелика Крылова. Из-за них меня, мягко говоря, и невзлюбила их тренер Наташа Линичук. Причина была проста: я, тренируя Грищук с Платовым отодвинула эту пару с позиции первого номера сборной на вторую строчку. Кстати, Анжелика начинала когда-то тренироваться у меня в группе… Но не я же лишила этот дуэт первого мест на пьедестале – решающим оказался голос польской судьи Галины Гордон.

То есть наши спортсмены пришли к победе и в парном катании, и в танцах (причем вторые места тоже были у россиян). Да еще Илья Кулик в одиночных соревнованиях у мужчин обошел и трехкратного чемпиона мира канадца Элвиса Стойко, и двукратного олимпийского призера, француза Филиппа Конделоро.

Должна вам сказать, что мы с Машей бывали счастливы, когда в судейских бригадах на больших международных соревнованиях не оказывалось российского представителя. Парадоксально? Грустно? Да, но это факт.

В итоге в Стране восходящего солнца Бутырскую с третьего места после короткой опустили на четвертое после произвольной.

Когда спрашивают, как твоя спортсменка приняла это, всегда самое обидное для спортсмена место, притом что накануне была уверена, что окажется на пьедестале, мне хочется разбить о голову вопрошающего недорогой сервиз. Дело в том, что мы с Марией Бутырской в Нагано не стремились за третьим местом!

Маша для журналистов и для кого угодно могла заявлять о чем угодно. Но мы отправились в Японию не за бронзовой медалью – нам с ней хотелось просто хорошо выступить. На максимально возможном для себя уровне. И получить то, что заслужили.

Как ту же Бутырскую я готовила к соперничеству с непобедимой несколько лет подряд Мишель Кван? Просто говорила Маше: «Сейчас увидишь страшные оценки. И весь лед будет засыпан цветами и игрушками. Но для тебя ее оценки и ее цветы ничего не значат. Чтобы ей ни поставили, ты катаешь свой максимум. Более того, даже если она ошиблась, ты не имеешь права пропустить хоть один свой коронный элемент».

Соперничаете вы только вдвоем.

Было ведь и такое потом, когда она выигрывала, и я ей из-за бортика кричала: «Выброси ритбергер!» А Машка только головой качала: «Нет!» Притом что она к тому моменту уже напрыгала все, что могла.

Когда борьба шла за десятые доли балла, когда ни на одно вращение программу упростить было нельзя – вот тогда она мобилизовывалась максимально.

А вот когда бороться оказывалось не с кем – для Бутырской это становилось самым худшим.

1999 год, чемпионат России. Дело происходит в ужасном Ледовом дворце в Сокольниках, где всегда холодно и всегда неуютно.

Глава Федерации фигурного катания тогда всех изводил и проводил чемпионаты страны сразу после Нового года. Ну чтобы под бой курантов никто не пил, не ел, а только к этому турниру отборочному на чемпионат Европы готовился.

Ирина Слуцкая в Сокольниках выступает жутко. Плохо совсем катается. Она еле-еле держится за третью позицию после короткой программы.

У меня первой уверенно идет Бутырская. Второй – моя же Юлия Солдатова. На третью позицию уже Виктория Волчкова выходит. А Слуцкая при таком раскладе – четвертая получается. То есть – пролетает мимо Европы.

Но разница в очках совсем маленькая. И я понимаю, что сейчас начнут Слуцкую тянуть.

Сама же Ира ничего толком не откатывает. Сидит и рыдает.

Вот тут вновь пошла бессмысленная борьба, способная погубить спортсменов. Если бы моя Солдатова шла третьей – ее бы тут же заменили на пьедестале на Слуцкую. Никто и спрашивать бы не стал. Но третьей шла Виктория Волчкова, которая тренировалась у Кудрявцева. И Виктор свою фигуристку в обиду не дал.

Короче, мы Европу отбили. И поехали по спортивному принципу на чемпионат в Праге. И взяли в столице Чехии первые три места – в том же порядке, что и на чемпионате России.

Возвращаемся с турнира с тремя медалями, а глава Федерации фигурного катания говорит, что сейчас на первенство мира будем ставить Слуцкую.

Вот тогда я пошла к Валентину Писееву и говорю: «Валентин Николаевич, вы этого не делайте, иначе я начну протестовать на всю страну. Это что-то новое, чтобы у нас три первых места на Европе считались неудачей и потому одного из призеров не брали на чемпионат мира».

Мы пошли к руководителю Олимпийского комитета, тогда Леонид Тягачев его возглавлял. И я спросила: «Товарищи и господа, что может являться нужным результатом для поездки на первенство мира, если не призовое место на чемпионате Европы?»

Мы смогли руководство убедить в очевидном.

И в итоге в Хельсинки поехала тройка призеров Европы-99. И в столице Финляндии Бутырская стала первой в истории нашей страны чемпионкой мира, а Солдатова получила бронзу. А вот если бы снова началась суета, какая случалась на двух Олимпийских играх 1998 и 2002 годов, – мы бы остались вообще без золота на первенстве планеты.

Чемпионаты мира надо выигрывать именно так. Бутырская показала безошибочную короткую программу. И совершенно поразительную, честно скажу, произвольную.

Мишель Кван к тому моменту перестала почему-то прыгать аксель в два с половиной оборота. Фрэнк Кэрролл, ее тренер, переставил ей этот прыжок в самое начало произвольной – и она прыгнула простой аксель.

Кван тогда произвольную катала раньше Бутырской. Не знаю, что случилось с американкой. Дурь какая-то в голову вошла. Но дело-то не в этом – Маша действительно выиграла исключительно красиво!

Но как скучно в нашем виде без наших внутренних интриг! При этом, если бы поехала Ира Слуцкая – Бутырской не дали бы победить! Что и показал через год чемпионат мира – 2000 во французской Ницце.

Тогда фигуристок делили на две группы – не по рейтингу. И Маша, попав в первую группу, где с ней катались девочки, так сказать, «из второго эшелона», заранее могла оказаться в невыгодном положении. А в другой группе оказались и Кван, и Слуцкая, и другие сильные фигуристки, которым автоматом судьи чуть-чуть – да завышают оценки…

Маша откатала божественную программу, «Молитву» (потом ее брали многие, в том числе нынешняя чемпионка мира Женя Медведева) – и после короткой выходит с такой суммой баллов, которая ставит ее на первое место.

Идет произвольная. Выступает американка Мишель Кван. И она проигрывает Бутырской, которая под великолепную музыку Микаэла Таривердиева показала «Песню о далекой родине».

То есть Маша должна становиться чемпионкой мира – второй год подряд!

Но тут вступает в игру Ира Слуцкая. И в итоге американка побеждает. Слуцкая становится второй. Бутырская – третья.

Лишившись золотой медали, руководство национальной команды торжествует добычу «серебра» и «бронзы»! В былые времена за такое не сносить бы им головы…

Однако вернемся в холодную, но золотую столицу Финляндии марта 1999 года. В сезоне 1998/99 у Бутырской, конечно, было два пика формы – на Европе и на мире. Знаю, сейчас в нашем виде мало кто умеет выводить на два пика. Мы умели.

Маше перед произвольной программой в Хельсинки я говорила то же, что и всегда: «Ты лучше всех. Ты сейчас выходишь – и выполняешь все то, что отлично делала каждый день на тренировках!» Разговор про то, что, если чего-то не сделаешь – не победишь, исключен.

И она не только не дрогнула, но и с каждым шагом становилась все увереннее и эффектнее. Надо смотреть ее хельсинкский прокат – это образец ЖЕНСКОГО одиночного катания! С моей точки зрения, так и не превзойденный никем.

«Хартвалл Арена» в финской столице – вежливо-равнодушный зал.

Удивительно, но тогда, несмотря на близость чемпионата к Питеру, никто не приехал поболеть за нас из России.

И только когда Маша закончила свою произвольную, была овация и бросали игрушки на лед. Единственный раз на той арене.

А на обратном пути мой восторженный муж поил шампанским в честь большой победы (а также по случаю своего дня рождения) целый вагон поезда Хельсинки – Москва и кормил всех осетриной. Хотя тренеры победительницы – я и Володя Котин – полумертвые лежали в вагоне СВ этого прекрасного фирменного поезда.

Чайковский носится по составу и всех угощает, часа в два появляется, я спрашиваю: «Толя, а где наша еда?» А он радостно отвечает, что все уже попили-поели, отпраздновали!

Тогда из Хельсинки вся сборная возвращалась этим поездом. И ко мне в купе пришел Овсянников в таком, скажем, приподнятом настроении. Они с Крыловой почему-то захотели переходить ко мне от Натальи Линичук. «Елена Анатольевна, хочу перейти к вам!» Я от него отбиваюсь, показываю Котину: «Вова, убери всех!»

В итоге мы с Котиным так и доехали до Москвы голодными.

Вообще атмосфера тогда царила удивительная. Ну еще бы – впервые в новейшей истории все четыре золота на чемпионате мира уезжали в Россию!

Бутырская однажды сказала: «Меня с моим тренером Чайковской связывает невидимая психологическая нить».

Еще Маша говорила, что если у нее, Бутырской, что-то получится, то у Чайковской может открыться второе дыхание. И это говорила Мария, которая еще не стала с моей помощью лучшей фигуристкой на планете. И которая тогда, строго говоря, вообще мало что про меня знала.

Должна признаться: когда беру спортсмена, я всегда его люблю.

А второе дыхание у меня открывается, когда я вижу, что способна достичь высокого результата с этими конкретными фигуристами.

Я брала Бутырскую не для того, чтобы мне регулярно зарплату платили. Я брала эту девушку, чтобы сделать из нее чемпионку мира.

На мой взгляд, самое главное качество для тренера – придумать, на чем ты сможешь выиграть. Чем ты сумеешь взять – и публику, и судей, и соперников. Если же видишь, что тебя ничто не будоражит в этом спортсмене – лучше не бери его, не гневи судьбу.

Попадались ли мне такого рода фигуристы? Да, брала таких. Кто-то просился, кого-то жалко становилось.

Наверное, это плохое, нарушающее психологический комфорт тренерское качество, но я, к сожалению, почти всегда знаю конечный результат каждого своего ученика. Какой-то наставник может накручивать себя и своих подопечных: да мы обязательно выиграем! А я знаю, что – нет! И нечего расходовать часы на льду и тратить время и силы – и фигуристов, и тренера.

Да, Бутырская, придя ко мне, вспоминала, что у того же Кудрявцева могла пропустить тренировку, особо не объясняя причин, пользуясь добротой и мягкостью наставника. У меня такие объяснения непопулярны. Температура скачет? Настроение плохое? В группе Чайковской подобные номера не проходили.

Маша иногда даже пускалась в слезы. Но меня этим не проймешь.

Ну, вот, например, чемпионат Европы в Лозанне – 2002 перед Олимпийскими играми в Солт-Лейк-Сити. Бурлит, бурлит женская раздевалка. Все хотят залезть выше всех. И Ирина Слуцкая тут как тут. И Виктория Волчкова.

В общем, довольно нервная обстановка вокруг. В сборной работала массажистка. Где случалось что-то плохое – она всегда оказывалась первой со своей информацией. И вот она ко мне несется и кричит: «Елена Анатольевна! Маша в полуобморочном состоянии, она не может выйти на старт!» Да и сама Тамара практически падает в обморок.

Я несусь к Бутырской. Та сидит в раздевалке и плачет. И сквозь рыдания: «Не пойду никуда!» Я ей тут же: «Только попробуй мне не пойти!» И хорошо так двинула ей кулаком в бок!

И что интересно. Все вокруг уже точно проинформированы, что Бутырская в совершенно разобранном состоянии. А у нее ни много ни мало – первый стартовый номер.

Когда фигурист уже на льду, я перешнуровываться запрещала всегда. Потому что в таком состоянии ты коньки как надо не зашнуруешь – у тебя просто пальцы сводит судорогой. И голова тоже работает не так, как надо.

Маша делает попытку что-то перешнуровать. А я с приклеенной улыбкой наклоняюсь через бортик и, поглаживая ее по спине, через платье «отвинчиваю» ей с ребер все, что могу. Она почти кричит: «Ну больно же!» И, совершенно забыв обо всем, бежит на центр арены. Ну что, очнулась Маша?

Очнулась. И пошла выигрывать. Бить всех.

Ну, хорошо, может, и не так. Просто пошла кататься и с синяком на ребрах выиграла первенство Европы. С блестящей олимпийской программой «Сказка странствий» на музыку Альфреда Шнитке.

Бутырская потом, спустя небольшое время, мне в шутку говорила: «Я на вас когда-нибудь в суд подам! Нельзя же так отправлять человека на старт!»

Я ей тоже в шутку отвечала: «Давай, подавай! И золотую медаль заодно приложи к своему судебному иску!»

Кто мне скажет сегодня, что я была не права?

А потом произошло знаменитое бегство Марии Бутырской с чемпионата мира – 2002 в Японии.

Тогда, после шестого места в короткой программе, она просто исчезла. Из дворца, из города, из моей жизни – на полгода.

Когда мы вернулись из Америки, где Машу вторую Олимпиаду подряд лишили медали, мы сели и стали рассуждать: «Ты едешь на чемпионат мира или делать этого не нужно?»

И она сказала: «Я поеду. Я докажу!»

Хотя у меня в голове в тот момент и свербило: «Не надо Маше туда ехать!»

И вот в Японии я, наверное, впервые в своей жизни опоздала на соревнования.

Бутырская начинала прокат в шесть утра – чтобы телевидение вело трансляцию на Соединенные Штаты в удобное для американцев время.

А два ее тренера умудрились утром попасть в часовую пробку. Мы с Котиным пробирались на каток, когда Бутырская уже прыгала первый элемент. Ее тогда пришлось выводить на старт моему литовцу Повиласу Ванагасу.

И Маша потом меня упрекала: «Вы не пришли выводить меня на старт!»

Да, не пришла. Да, опоздала. Так бывает. Кстати, после этого случая организаторы написали, что живущим в городе надо выезжать не за час до стартов, а за два.

Когда Бутырская, не видя меня рядом, готовилась откатать короткую программу, мимо проходили глава Федерации Валентин Писеев и Татьяна Тарасова. Президент Федерации, конечно, не удержался: «Маша, видишь, ты никому не нужна! К тебе даже Чайковская не пришла! Не нужно было тебе приезжать на чемпионат мира!»

Бутырская распсиховалась и уехала домой после выступления в короткой! Просто исчезла. И кто-то из нашей команды мне сказал, что Маша больше не будет кататься.

Все ждали скандала.

Я пошла к Александру Лакернику, который тогда работал в Техническом комитете ИСУ, и сказала, чтобы внесли в протоколы, что Бутырская кататься не будет. Это было важно и для телевидения в том числе.

Я взяла такси и уехала в Токио. У меня было жуткое настроение.

Никогда с Машей о том происшествии разговор я не заводила. Вообще не люблю о подобном рассуждать. Это было неловко во всех смыслах. Бутырская может говорить все что угодно, но я-то знаю причину.

Маше тогда, весной 2002 года, просто не надо было ехать в мартовскую Японию. После январского триумфа на Европе и февральской оплеухи на Олимпиаде. Конечно, очень трудно спуститься с этого фигурного Олимпа и решить, что дальше в жизни делать.

В тот момент Бутырская еще цеплялась за возможность оставаться в обойме. Ей казалось, что она и в 30 лет еще сможет кататься на больших турнирах… Грустная, но обычная история.

Сейчас мы с ней это и не вспоминаем и не обсуждаем. Как будто бы этого и не было.

Через полгода или год Маша приехала с подарками и цветами, с редкой и дорогой фарфоровой тарелкой – мои близкие знают, как я ценю хороший фарфор.

Пришла: «Елена Анатольевна, я к вам посоветоваться».

Ну и все, жизнь пошла своим чередом.

Да, Маша в спорных ситуациях часто спрашивала моего совета. И поступала, как правило, так, как советовала ей я. А «спорных ситуаций» в ее жизни возникало немало.

Однажды, во время обычной тренировки Бутырской, на катке появился незнакомый мне человек – и начал уверенно снимать весь тренировочный процесс.

Вообще-то я не пускаю никого на свои занятия. Посторонних – точно никого и никогда.

Маша говорит мне, что это ее человек. Ну я же не буду на катке выяснять, кто и что? Через день он пришел опять. И вновь снимает.

Я Бутырскую спрашиваю: «Это что такое? Личный видеооператор появился?»

Машка мне говорит: «Этот человек мне помогает исправлять прыжки!»

Я отвечаю: «Чтоб завтра ни тебя, ни вот этого твоего оператора с камерой здесь не было!!!»

А потом я узнала, что будущая чемпионка жила в гражданском браке с этим человеком. Но это не давало ему права сидеть с камерой на моих тренировках и снимать Бутырскую в процессе, который предназначен только для наших глаз. Кстати, и ей от такой вот «помощи» толку не было никакого.

Потом она приезжала к нам с Чайковским и рассказывала про их семейные конфликты. В какой-то момент его не стало. Он погиб. У Маши были проблемы, но общими усилиями мы их разрешили.

С Бутырской вообще время от времени что-то случалось. Иногда приходилось поднимать трубку телефона и совершать несколько серьезных звонков, чтобы нам дали возможность спокойно тренироваться. Не отвлекаясь на форс-мажорные обстоятельства за пределами катка.

Чего стоила одна только история с ее сожженной БМВ, в салон которой бросили бутылку с зажигательной смесью. Эта жуткая история случилась буквально за день до начала чемпионата России, где проходил отбор на первенство Европы.

Бутырская купила эту машину совсем недавно. Можно было только догадываться, что Маша тогда чувствовала. Утешить мог разве что тот факт, что дорогое немецкое авто она успела застраховать и деньги по страховке ей, кажется, выплатили полностью.

Это был тот непростой период, когда вокруг нашего вида спорта стали крутиться некие сомнительные люди, которых там прежде и быть не могло. Стало ясно, что кто-то активно стремится сбить Бутырскую с ног. Сорвать весь столь ответственный сезон.

А я на все это смотрела и думала: не дождетесь!

Маша – кремень! Она отлично выступила на чемпионате страны и в прекрасной форме поехала на Европу.

К счастью, те «приключения» остались в далеком прошлом.

Ну а если отбросить в сторону все спортивные и неспортивные подвиги, то я могу с радостью сказать: Маша была и осталась хорошим, добрым, позитивным человеком.

К счастью, она нашла свою женскую судьбу. И сейчас моя ученица Мария Бутырская – хороший тренер, любящая жена хоккейного форварда КХЛ и заботливая мама троих очаровательных детей…

Дай бог ей сил и здоровья!

Мария Бутырская,

первая российская чемпионка мира в женском одиночном катании

Елена Анатольевна была для меня спасательным кругом. Работа с ней стала моим последним шансом доказать, что я чего-то стою в фигурном катании и могу чего-то серьезного в этом виде спорта достичь.

Я к ней просилась дважды. Первый раз, когда стала чемпионкой России в начале 90-х, и второй раз в 1997 году, после чемпионата Европы. Там я в очередной раз запорола короткую программу и опять не попала на пьедестал. Хотя попадала в тройку лучших на Европе… Для меня в этом проблем возникать не должно было.

Я, конечно, расстроена, а тут тренер мне такое наговорил… Зашла речь о переходе в какой-то Ледовый театр или балет. Я была категорически не согласна. Взрослая девушка уже, свой потенциал понимала, но видела, что каждый раз какой-то мелочи не хватает. Найти бы ее, эту «мелочь»! То тут, то там происходил сбой, система казалась неналаженный.

Я не пошла на банкет для фигуристов – что мне там праздновать? Я пошла искать Чайковскую. Нашла не сразу. Зато она почти сразу, не раздумывая, согласилась меня взять.

Так и сказала: «Я тебя беру!»

Победу на чемпионате мира 1999 года я не хочу и не могу делить по долям: вот 60 процентов – доля в золотой медали у Бутырской и 40 процентов – у Чайковской. Это наша общая с ней победа. В тот момент сложилась такая ситуация, что мы с моим новым тренером фактически остались вдвоем против нашей могущественной Федерации. И она, и я доказывали, что фигуристка Бутырская способна побеждать на мировом уровне. Это было наше общее с ней дело.

Честно говоря, не знаю, не будь у меня такой мощной ежедневной поддержки Елены Анатольевны, смогла бы я вообще хоть когда-нибудь вот так прокататься, как я каталась зимой и весной 1999-го.

По отношению ко мне у многих были сомнения: смогу или не смогу, получится или не получится. Не знаю, были ли они у Чайковской, но никаких проявлений таких сомнений в этом человеке я никогда не чувствовала. Вот как существует незримая и необъяснимая связь матери с ребенком – вот такая связь была у нас.

У меня могло что-то раз за разом не получаться, и нужно было ждать гнева тренера, а я вдруг слышала от нее: «Красавица! Ты это сделаешь лучше всех!» У меня к тому моменту достаточно было прыжков в обойме – оставалось их выполнить так, чтобы все ахнули. Чтобы это позволило стать чемпионкой.

Елена Анатольевна всегда настолько меня ограждала ото всего – только много позже я начала осознавать, как много подводных камней было на нашем пути за шесть лет совместной работы. Она принимала на себя все удары, а я просто спокойно готовилась к соревнованиям.

Когда я бросила чемпионат мира – 2002, удивив всех, а потом, через несколько месяцев приехала к Чайковской, мы друг друга поняли без слов. Наступил период, когда мы перешли со стадии ученик – учитель на другую стадию наших отношений. Конечно, нам сейчас в каком-то смысле гораздо проще общаться. И у нее, и у меня другая жизнь. Но до сих пор, когда у меня возникают какие-то проблемы, она обязательно поможет. Казалось бы, мы не в паре, вместе не работаем, ты, Маша, уже взрослая, справляйся сама – нет, она продолжает делать так, чтобы мне было комфортно…

Чайковская – человек, который очень правильно организован. Во всем – начиная с семьи, ее замечательного мужа и заканчивая работой, кругом общения.

Наверное, это от воспитания, от внутренней культуры, от начитанности, образованности… Вокруг себя она всегда собирает правильных людей. «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты» – это про нее.

Она уникальный тренер.

Глава 8

Мастер и Маргарита

«Знаменитое письмо протеста от звезд мирового фигурного катания в поддержку «моих» литовцев, которых, по мнению многих, нечестно выкинули с пьедестала, подписали 28 фигуристов. Почти вся мировая элита. Направлено оно было руководству Международного союза конькобежцев (ISU). Но ничего сделать было нельзя. Хотя систему оценок после этого Оттавио Чинкванта, президент ISU, все-таки решил изменить».

Удивительно, но я совершенно не помню момента, когда Повилас Ванагас и Маргарита Дробязко ко мне пришли. Наверное, этот провал в памяти случился оттого, что ребята появились, когда у меня шла сумасшедшая работа с Марией Бутырской. И все мои мысли, естественно, были заняты подготовкой Маши.

Если кто-то меня спросит походя, зачем я взяла этого мальчика из Шяуляя вместе с этой девочкой из Москвы в конце 90-х, то он просто не понимает, во что я, Елена Чайковская, должна – и оказалась готова – ввязаться. А ведь с появлением этих спортсменов возникал примерно такой же клубок проблем, который сразу образовался, когда я решила начать готовить Бутырскую, резко сменившую тренера.

Конечно, делить внимание между исполнителями экстра-класса всегда сложно. Я в полной мере это испытала в середине 70-х, когда в моей группе одновременно занимались Людмила Пахомова с Александром Горшковым, Наталья Линичук с Геннадием Карпоносовым и Владимир Ковалев – пять чемпионов мира в одной группе!

Но сил и долготерпения у меня тогда, надо признать, было побольше.

А вот тренируя в конце 90-х Марию Бутырскую, с которой мы твердо намеревались стать лучшими в Европе и в мире, я уже не чувствовала, что наверняка потяну столь же высокого уровня спортивную «единицу». Все-таки работать по-настоящему эффективно можно только с одним или двумя спортсменами.

При этом из года в год приходилось наблюдать одну и ту же картину. Те, кто от меня уходил, заканчивая с большим спортом, искренне полагали, что вместе с ними, с их чемпионскими успехами, должна была закончиться как тренер, повесить коньки на гвоздь и почивать на лаврах и заслуженный специалист Елена Чайковская. Каждая из моих пар пребывала в счастливом заблуждении, что после них, после их головокружительных взлетов, права на продолжение в других спортсменах, на второе-третье дыхание я уже не имею.

Люди приходили и уходили совершенно разные, а этот спортивный, карьерный эгоизм у них у всех при завершении карьеры проявлялся почти одинаково. Так происходило и с лучшими в мире Пахомовой, Линичук, Ковалевым. И с неподражаемым Котиным. Который, кстати, уходя в звездный театр на льду Игоря Бобрина после Олимпиады-88, мне сказал: «Лучше меня, мать, уже не будет!»

Что касается Повиласа Ванагаса и Маргариты Дробязко, то они на какое-то время решились прервать свою любительскую карьеру. Ребята вообще уезжали в Великобританию. Больше двух лет они работали там с великими англичанами Джейн Торвилл и Кристофером Дином. Причем это были не тренировки или работа с ними в спортивной школе, а участие в ледовых шоу.

Повилас и Рита просто зарабатывали деньги на жизнь – как десятки других дуэтов с территории бывшего Советского Союза после его распада.

Эта интересная пара вообще возникла потому, как я полагаю, что в новой, независимой Литве решили активнее участвовать в зимних Олимпийских играх. Но с учетом того, что своих больших мастеров льда там, мягко говоря, немного, лучшему фигуристу страны Ванагасу в самом начале 90-х они подыскали партнершу в Москве. И действительно, где еще было искать?

Впрочем, кто-то когда-то высказал мнение, что в этой прибалтийской республике на начальном этапе их совместной карьеры возникло противодействие тому, чтобы литовский парень катался именно с русской фигуристкой. Но я, много общаясь с литовской Федерацией, ничего про подобные протесты с националистическим подтекстом не слышала. У нас очень интернациональный вид спорта. Здесь порой «смешиваются» такие крови, какие в любом другом и представить невозможно.

Надо сказать, что Ванагас еще застал советскую школу фигурного катания в период ее расцвета. За два года до того, как СССР прекратил свое существование, этот литовский мальчик из камерного Шяуляя приехал в огромную Москву проходить службу в ЦСКА. Повилас был классным одиночником. Объясняется это просто: его мама Лилия Ванагене – тренер по фигурному катанию и многолетний президент национальной Федерации. Кстати, полагаю, именно Лилия и стала инициатором того, что Повик с Магаритой оказались у меня.

А вот мама Риты Дробязко признавалась, что она обожала Наталью Линичук как тренера. Но, когда они познакомились поближе, экранный образ не совпал с настоящим. Ну что ж, бывает. Разочарования от близкого соприкосновения с экранными кумирами сопровождают наш вид спорта.

Притом что танцевальная пара Дробязко – Ванагас успела до прихода ко мне выступить на трех Олимпиадах, я их, признаюсь честно, толком и не знала. Наверное, ребята не слишком заметно выступили на предыдущих Играх. Притом Повиласу, кажется, доверяли нести флаг своей страны…

Ни в одном дуэте партнеры почти никогда не бывают равнозначны по таланту, харизме, отдаче, работоспособности. Во всяком случае, в моей практике подобного равновесия не встречалось ни разу.

В тандеме Повилас Ванагас – Маргарита Дробязко номером один, без сомнения, выступал партнер. И не потому, что он на полтора года старше – в данном случае это большого значения не имело.

Вообще про Повиласа можно книги писать.

Первая характеристика, которую хочется ему дать, к спорту прямого отношения не имеет – он абсолютный христианин. Мало кто знает, кроме его самых близких людей, что Ванагас в Москве долго снимал комнату у старенькой, слепнувшей русской бабушки, которую он взял на полное свое обеспечение. Повилас ей готовил. Он ее кормил. Член олимпийской сборной Литвы стирал, убирал. И носил на руках русскую старушку. В прямом смысле.

И регулярно посещал церковь – испытывал внутреннюю потребность. Причем он ходил в католический храм испрашивать разрешение у католического пастора на то, чтобы во всех случаях мог молиться в православной церкви.

Семья и ЦСКА приучили этого литовского парня к дисциплине. Но я бы не сказала, что Повилас по-немецки (или по-прибалтийски) педантичен, что по менталитету он – европейский человек.

Нет, Повик какой-то особенный. Скажу, что он божий человек.

А сама пара довольно… сложносочиненная.

Они совершенно различны по менталитету. Людей, которые бы настолько были разными по духу – и при этом столько лет работали и жили вместе, найти сложно…

Я их очень любила – но я влюблялась во все свои пары. Я ночами просыпалась и что-то для них сочиняла необычное.

Не могу сказать, что этот дуэт стал моим самым интересным проектом – с каждым предыдущим тоже было много интересного. Но эти имели какую-то особинку, может быть, за счет интернационального сочетания.

Рита Дробязко девушка высокая: в танцах для фигуристки 170 сантиметров – это довольно много. При такой высокой партнерше и при не самом могучем телосложении у Повиласа необходимо было что-то придумывать, чтобы сложные и физически, и технически поддержки не сломали партнеру спину.

Кстати, довольно похожую историю мы проходили с Линичук и Карпоносовым. Тогда приходилось постоянно при постановке программ учитывать высокий рост Наташи – прежде всего при поддержках.

В общем, с моими литовцами предстояло всё строить во многом не так, как я привыкла. Мне казалось, они станут моей последней элитной парой. Строился дворец под мою школу – и я надеялась все свое внимание сосредоточить на ней.

Но они были по-своему замечательными. И вот почему. Сегодня, когда Ванагас в середине четвертого десятка много и успешно участвует в ледовых шоу, где эффектно побеждает с партнершами, разными по дарованию, физике и стилю, могу сказать, что в 28–30 лет Повилас был одним из лучших на планете танцоров на льду. Потрясающим по таланту, который находился в расцвете сил и уже созрел для того, чтобы ворваться в мировую элиту и потребовать потесниться.

Потому предстояло не «дошлифовывать» готовые «бриллианты», а, скорее, вытягивать из полудрагоценной руды то, что должно заблестеть по-настоящему. И это творческий, очень непростой процесс.

Понятно, что до меня ребята уже лет восемь или девять стояли в паре. С начала 90-х бессменно были лучшими в Литве, что естественно, но что означало тогда, увы, немного. Стабильно замыкали мировую двадцатку. Потом пробились в десятку – но и это вряд ли служило им поводом для большой радости. И, конечно, не было такого, чтобы я начинала показывать сложившейся фигуристке: «Смотри и слушай – ты делаешь вот так и так! И никак иначе!» Ее не надо было, как школьницу, вызывать к доске и требовать предъявить домашнее задание.

Рита не всегда могла достаточно точно воспринять и отрефлексировать те чувства, которые ей необходимо было выражать в тот или иной момент на льду. Потому нередко мы шли от обратного.

Уже потом Ванагас говорил, что Чайковская не позволяла их дуэту убрать ни одного яркого элемента из произвольной программы, говоря, что раз это эффектно – то вперед, давайте делайте!

Это правда. Они нередко порывались убрать что-нибудь чересчур «вычурное». Вернее, на самом деле многое хотела убрать партнерша. Маргариту можно понять – необычные элементы серьезно усложняют жизнь. Такие, как правило, забирают много сил. Естественное желание человека – он стремится к чему-то попроще. А вот Повилас – выдумщик и постановщик хороший, такой всё может.

Вот они и придумывали постоянно что-то эффектное – благодаря партнеру. При этом, надо отдать им должное, не возникало никакого нытья. «Что за детский сад, нам это не по рангу!» – такого от них я не слышала.

Я вообще довольно жесткий тренер – хотя, может быть, не кажусь таковой. Если мы уже взяли какое-то направление – я знаю, чем можно выиграть. И не дам с этого пути соскочить, начать какие-то движения в сторону, ненужные шараханья и бессмысленные споры. На корню пресеку.

В паре Ванагас – Дробязко очевидной для меня сильной стороной оказалось их удивительно слаженное скольжение (девять лет вместе – не шутка). Но не могу сказать, что достаточно эмоциональное, чтобы на эмоциональности этой сыграть. Обычно в дуэте все смотрят на партнершу. Но во время выступления Повиласа и Маргариты многие, как правило, смотрели именно на партнера.

В его исполнении всегда была видна какая-то удивительная скользящая фигура. Когда они были в паре – возникало одно впечатление. Когда в силу необходимости ребята разделялись на обязательные дорожки и прочие элементы – впечатление создавалось иное.

У меня была задача так «вписать» Риту в дуэт, чтобы получить единое целое.

Они пришли ко мне взрослыми, сложившимися людьми. Обоим уже было под тридцать, но я не давала им особо спорить с собой. Конечно, партнерше тоже хотелось выходить на первый план. Но мастер высокого класса, каким была и остается Рита, всегда с честью выходит из самых сложных испытаний, сохраняя при этом свой творческий облик, свою естественную красоту.

Маргарите, честно сказать, сильно от меня доставалось.

И, несмотря на все эти сложности, картинку их удивительной программы, с которой они произвели фурор в сезоне 1999/00, мы нарисовали крупными мазками.

Композицию Spente Le Stelle Эммы Шаплин нам подарил Сочи. Мы приехали туда на традиционные летние сборы. Слушали бесконечно музыкальные композиции – одну за другой. И всё было не то, всё – не то.

И вот однажды какой-то бывший танцор, оказавшийся на процедурах в санатории «Русь» в соседней с Повиласом ванне, сказал, возмущаясь сервисом, что на пляже купил диск с классными ариями. Рите с Повиком особенно понравилась одна, они принесли ее мне. Мы не знали, кто это – пришлось крутить ее сочинским «продавцам музыки» на тамошних развалах раз за разом, пока не опознали мелодию и автора-исполнителя, молодую тогда француженку Эмму Шаплин, которая создала ту композицию с поэтом и композитором Жаном Патриком Капдевилем.

Это был нечастый случай со стопроцентным попаданием музыки для конкретной пары с конкретными возможностями.

Когда находишь «свою мелодию» – это счастье.

Тот сезон, пожалуй, оказался лучшим в их любительской карьере.

Ребята стали третьими на первенстве Европы в Вене. В австрийской столице их смогли опередить только будущие чемпионы и вице-чемпионы уже совсем близких Олимпийских игр в Солт-Лейк-Сити, французы Марина Анисина с Гвендалем Пейзера и наши Ирина Лобачева с Ильей Авербухом. А чемпионка мира, звезда 70-х и 80-х англичанка Джейн Торвилл, которая комментировала тот турнир для ВВС, вообще заявила в прямом эфире, что программа, которую она увидела у литовцев, – лучшая на турнире.

За месяц до того Повилас с Ритой стали третьими и на финале Гран-при во французском Лионе. Впервые в истории литовского фигурного катания спортсмены этой маленькой страны привезли медали с двух престижнейших турниров.

Но впереди был еще чемпионат мира! Когда Мария Бутырская выиграла первенство планеты в Хельсинки в марте 1999-го, литовцы оказались шестыми на столичной «Хартвалл арене». А уже через год в Ницце Ванагас и Дробязко впервые поднимутся на пьедестал, став «бронзовыми» и опередив даже Илью Авербуха с Ирой Лобачевой!

Ликовала вся маленькая Литва – это была их большая победа. Ребята стали героями нации, ну и их тренер, кажется, тоже, – за компанию…

Чем мы тогда смогли поразить всех основных соперников? Полными прокатами на тренировках на двух главных турнирах в мировом календаре.

А однажды на их тренировке зал встал и так грохнул аплодисментами, что я думала, своды рухнут. И это, подчеркну, на тренировке!

В тот год «мои литовцы» выглядели чемпионами – и это была радостная для меня работа. Потому что и я с ними раскрывалась по-новому.

Выступай этот дуэт за Российскую Федерацию, он бы уверенно занимал первую строчку в Старом Свете. А может быть, стал лучшим и в мире. Причем потенциал высоко держать планку несколько лет подряд был очевиден.

Но тут складывалась история большой пары из маленькой прибалтийской страны.

На Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити в 2002 году литовцы на пьедестал не могли попасть никак – по стратегическим раскладам нескольких могущественных в этом виде спорта федераций. В первую очередь французской, российской и итальянской.

А вот на Играх в Турине через четыре года, если судить по их обязательной программе – да, они могли завоевать олимпийскую медаль.

Что касается сумасшедшего, противоречивого 2002 года, то в столице штата мормонов у ребят не оказалось никакой судейской поддержки. И там, скажем прямо, растерялась сама литовская Федерация фигурного катания.

Писали об этом много, читать это было и грустно, и смешно…

Протест на несправедливое, по мнению литовцев, судейство они действительно официально подавали. Но случилось это не на Олимпиаде, скандальной не только в танцевальном турнире, но и у спортивных пар, а на чемпионате мира. Через месяц, в японском Нагано.

Я тот протест подписывать не стала.

Я объясняла президенту Федерации Литвы и маме Ванагаса в одном лице, как нужно было бы действовать, исходя из реального расклада сил в мировом фигурном катании в тот момент. Но литовцы к моему мнению тогда прислушиваться не захотели. И по моему совету поступать не стали. Жаль.

Моя работа с литовской парой была сложной во всех смыслах. Но оттого и особенно замечательной. Однако ситуация сложилась так, что прямыми соперниками моего дуэта в тот период, помимо российской пары номер один Ильи Авербуха и Ирины Лобачевой, оказались и лидеры израильского фигурного катания Галя Хаит и Сергей Сахновский.

И во многом оттого шансов закрепиться на пьедестале у литовского дуэта не оставалось. Почему? Да хотя бы потому, что Федерация фигурного катания Израиля способна решать в фигурном катании многие серьезные вопросы на европейском и мировом уровне.

Знаменитое коллективное письмо от представителей мирового фигурного катания в поддержку литовского дуэта, который, по мнению многих, несправедливо был отодвинут с пьедестала, появилось позже. Его подписали 28 фигуристов и тренеров. Направлено оно было руководству Международного союза конькобежцев (ISU). Но ничего предпринять в тот момент было нельзя. Хотя систему оценок после того скандала итальянец Оттавио Чинкванта, президент ISU, все-таки решил изменить. Это можно назвать мини-революцией в мировом фигурном катании.

В каком-то смысле произошедшее на Олимпийских играх–2002 можно считать тяжким крестом серьезной, высококлассной пары, которая по стечению обстоятельств выступала за крошечную страну с невеликой Федерацией без какого-либо существенного влияния на мировые процессы.

Это всегда несчастье для не слишком авторитетного в мире спорта государства. Тем более, когда спортсмены этого государства выступают лишь в одном виде из четырех. Когда ты выставляешь спортсменов в двух-трех-четырех видах, тогда возникает возможность пустить в ход какие-то рычаги. Тогда уже можно управлять процессом.

Почему сейчас Китай и Япония стали развивать виды, которые лет 15–20 назад им, казалось, были вообще не нужны? Объяснение лежит на поверхности.

Китай в довольно короткий срок развил женское катание и танцы. Этих направлений у них сроду не было! Ну что ж, молодцы, аплодисменты. В Японии, когда мы туда ездили с Милой Пахомовой в 70-е, никаких танцев не существовало – а что сейчас?

Но в этих мощных государствах Азии вовремя поняли, что для общемирового успеха необходимо вводить своих арбитров во все судейские бригады. Чтобы формировались реальные рычаги влияния на главные процессы.

Конечно, мы живем в эпоху больших всепланетных игр. В спорте их ведут серьезные страны с многолетними богатыми традициями и с сильными по влиянию на мироустройство федерациями.

Надо быть реалистами: есть ранг стран и ранг личностей, которые призваны судьбою в какой-то период быть первыми. Их совсем немного. И Россия всегда входила – и будет входить – в их число.

А другие в то же самое время могут увлеченно рассуждать про обещания, которые перед ними в кулуарах рассыпали словно жемчуг. Например, что они поднимутся на пьедестал на большом-большом турнире и увидят свой гордый флаг под сводами. Обещали им! Но от обещаний до реальности почти всегда лежит пропасть.

Существуют страны, федерации которых не готовы, как США и Канада, Германия и Франция, Япония и Китай эффективно и целеустремленно бороться за победу!

Пожалуй, итальянцы такие же. И, разумеется, мы. Таких не остановить никому. И слава богу!

Должна отметить, что с литовцами у меня не было никакого подписанного на бумаге контракта. Все происходило по обоюдной договоренности. Когда фигуристы получали призовые, часть их причиталась и тренеру.

И похожая ситуация складывалась с белорусами, грузинами, армянами, которые годами тренировались в моей группе. Пусть кому-то это покажется смешным, но я также их кормила и селила. Ну вот такая у меня бывает рабочая увлеченность – тут ничего не поделаешь.

С моими литовцами, как и с другими учениками, всегда все складывалось по-честному и на льду, и за его пределами. В том числе и в плане финансов. И в плане нагрузок и здоровья.

Я слышала, как Повилас и Маргарита говорили, что и после завершения карьеры они точно не останутся инвалидами. Надеюсь, в этом есть и моя заслуга. В отличие от большинства современных тренеров я четко фиксирую ту грань, когда надо сказать «стоп!» Вижу, что организм спортсмена уже пошел вот так наискосок: еще чуть-чуть – и будет слом!

Потому я и не давала нагрузок, от которых могут случаться травмы. Никогда и никому. И не твердила как заведенная: «Сделайте мне вот этот элемент сию же секунду – во что бы то ни стало!» Когда я вижу внутреннее сопротивление спортсмена, понимаю, что он в данный момент не хочет – и не сможет – этого делать вообще. Значит, в следующий раз придется по-другому подводить к этому. Терпеливо объясняю, почему это необходимо – да потому, что по-другому нельзя побеждать!

Вот почему и литовцы, и почти все остальные мои ученики здоровы и на своих ногах сейчас катаются в шоу или, не жалея себя, трудятся тренерами.

С удовольствием бы рассказала про их сенсационное возвращение после трехлетнего перерыва и про то, как в год Олимпиады-2006 Ванагас и Дробязко реально снова могли взойти на олимпийский пьедестал.

И что мы видим сегодня? И Повилас, и его замечательная партнерша и жена Рита в двухтысячные годы неизменно блестяще выступали в телевизионных ледовых шоу. Я от них всегда в восторге. Когда я возглавляла жюри в «Танцах на льду» на телеканале «Россия», мы с Повиласом очень тепло общались.

После ухода из моей группы, хотя прошло полтора десятка лет, он продолжает поздравлять со всеми праздниками. Помнит дни рождения всех моих близких. Повик – редкий человек.

Расставаться с учениками таким образом, даже если с тобой они завоевали не золото, но бронзу – это правильно и хорошо. По-человечески.

Но так, увы, бывает не всегда и не со всеми…

Маргарита Дробязко и Повилас Ванагас,

призеры чемпионатов Европы и мира, победители телешоу «Ледниковый период»

В конце 90-х наш постоянный тренер Елена Масленникова собиралась в декрет, и нам в короткий период восхождения на наш небольшой Олимп надо было решать вопрос с наставником.

Несмотря на работу с великими чемпионами Джейн Торвилл и Кристофером Дином в Англии, нашей основной тренировочной базой всё равно оставалась Москва. Ведь и Рита была москвичкой.

К тому времени великий тренер Елена Чайковская создавала группу. Она для нас была легендой фигурного катания и тренером великих мастеров, среди которых были те, кого мы очень любили.

Когда мы решили попроситься к ней, шансов на то, что она согласится, было мало, так как мы представляли другую страну, то есть конкурентов. А у каждого тренера, который в 90-е работал с иностранцами в Москве, возникали проблемы с Федерацией.

Тем не менее решили рискнуть, и Елена Анатольевна нас приняла.

Основными спортсменами в ее группе были Мария Бутырская и Юлия Солдатова. Им уделялось много внимания, и мы волновались – сколько внимания достанется нам.

Но к тому моменту мы уже были способны часть времени тренироваться сами, собирая по крупицам то, что нам на протяжении многих лет давали другие тренеры. И нам нужен был наставник, который будет глобально руководить всем процессом.

Когда мы попали в ее группу, сразу поняли, что здесь всем руководит Мадам – так назвал ее однажды муж, так звали ее все ее спортсмены. Она была настоящим всевидящим оком, и мы всегда чувствовали, что находимся под ее контролем.

Елена Анатольевна видела, что мы сами можем многое придумывать, и отбирала все наши лучшие находки, добавляла свои, и это давало хороший результат.

Для нее главным было постоянное творчество, танцевальность и выдумка. То, что делает наш вид спорта танцами на льду.

Нам важен был ее взгляд. Она лучше нас видела, какие элементы стоит отбирать для программ, какие фигуры представляют наибольшую ценность. Она уже на первом этапе могла видеть всю фразу целиком.

Такое отношение нас развивало. Имея за спиною великую Чайковскую, мы были готовы к борьбе с парами из мировой элиты и чувствовали себя в борьбе с ними уверенно.

Какие-то творческие моменты мы могли решать весьма эмоционально, когда шла речь об элементах, которые нам казались необходимыми или, наоборот, отказывались от того, что предлагала Чайковская. В итоге она всегда оказывалась права и побеждала в этой творческой борьбе.

В итоге в 2000 году под руководством Чайковской мы получили все наши главные награды – медали чемпионатов Европы и мира и высшую государственную награду Литвы – орден Гедеминаса, которую нам вручил глава государства в президентском дворце Вильнюса.

Это были особые ощущения, которые мы пережили вместе с Мадам в те дни. Мы испытывали благодарность к стране, которая дала нам возможность достичь результатов, о которых мы мечтали.

С Чайковской мы пережили и тот сложный момент в нашей карьере, когда из-за несправедливого судейства в нашу защиту, но без нашего участия, была написана петиция в адрес ИСУ. Но эта петиция для нас была более ценна, чем те медали, которые мы могли бы завоевать. В те трудные дни Елена Анатольевна была нашей опорой и поддержкой. Вместе с ней литовское фигурное катание было признано в мире жизнеспособным видом спорта, и в этом общая заслуга – нас и нашего тренера.

В Чайковской чувствуется властность, воля, большая сила. Атмосфера, которую она создает в группе, побуждает побеждать.

И это было везде: и на сборах, и на соревнованиях. Когда она заходила на лед, все менялось. Она подстегивала и заставляла собираться. И концентрироваться на работе – и выдавать по полной все, что у тебя есть.

Ее трудолюбие удивляет. Мы благодарны ей за то, что она сделала для нас и для фигурного катания в целом.

Глава 9

Солдаты неудачи

«Я повезла Люду на Пироговку. 17-летняя девочка дошла до такого состояния, что ее организм отказывался принимать даже воду. У члена сборной России Людмилы Нелидиной была выявлена абсолютная анорексия. Она оказалась на грани смерти от истощения».

Судьбы двух этих девушек, за исключением того факта, что обе тренировались у меня, мало в чем схожи. Кроме, пожалуй, одного: обе они не смогли полностью раскрыть свой потенциал. И объясняется это не отсутствием должного таланта или высокой работоспособности. Обе были богато одаренными. И та и другая могли пахать на тренировках до изнеможения. Но они оказались не способны преодолеть барьеры, которые сами выстроили в своем еще не сформированном внутреннем мире. А взрослые люди, находившиеся рядом, вместо того чтобы протянуть руку помощи, чаще оказывали им медвежью услугу своими, мягко говоря, непродуманными советами.

Но работа с Юлей Солдатовой и Людой Нелидиной – тоже часть моей жизни. И это была работа, которую не стыдно вспомнить.

Юлия Солдатова

Эту девочку привела в мою группу Мария Бутырская. Они никогда не были подругами – разница в возрасте почти 10 лет. Но обе катались у Виктора Кудрявцева. И Юля, вслед за ушедшей Машей, тоже попросилась ко мне.

Солдатова была очень хороша. Произвела сильное впечатление сразу. В сезоне 1998/99 года она великолепно выступила сначала на чемпионате России, потом на Европе. А месяц спустя – и на первенстве мира в Хельсинки. Там Бутырская впервые в нашей истории взяла золото, а Солдатова вдохновенно и уверенно прыгала каскад тройной лутц – тройной тулуп и на крыльях взлетела на третью ступень пьедестала.

У Юли была великолепная показательная программа. Замечательный русский композитор Александра Николаевна Пахмутова с Президентским оркестром в сердце Кремля специально для Солдатовой записала свой «Русский вальс» без слов. Пахмутова сама села за рояль. Запись происходила в репетиционном зале в Боровицкой башне, куда никогда не пускают посторонних. Я попросила Пахмутову подготовить именно такой, эксклюзивный вариант.

Александра Николаевна, как мне тогда показалось, взялась за ту работу с каким-то особенным удовольствием. И, кстати, вообще не взяла у нас никаких денег. Все, что мы тогда заплатили – это совсем незначительные суммы оркестрантам и дирижеру.

Вообще надо напомнить, что классик советской песни Пахмутова много и успешно сотрудничала в 70-е и 80-е годы с классиком советского фигурного катания Станиславом Жуком. Я тоже не осталась в стороне от процесса. В те времена я много раз к ней приезжала и советовалась.

Что касается случая с Солдатовой, Александра Николаевна (которой, в частности, принадлежит гимн-прощание с московской Олимпиадой) сама просто ухватилась за предоставленную возможность поучаствовать в создании необычной музыкальной программы – наверное, чем-то зацепила Пахмутову эта девочка.

Когда в ноябре 1999-го у Александры Николаевны случился юбилей, мы были приглашены в концертный зал «Россия». И зазвучал «Русский вальс». Юля встала, приветствуя Пахмутову, с огромным букетом. Этот момент показали все. В моей группе зрелая Мария Бутырская довольно тяжело шла на любые новшества, а юная Юлия Солдатова всё подхватывала легко: что ни вставь в программу – всё в строку!

Володя Котин тоже наслаждался, выполняя какие-то вещи и с Машей, и с Юлей на льду. Это была удивительная, интересная пора.

Говоря о том, что дружеских отношений у Бутырской с Солдатовой не было, я должна подчеркнуть – Маша вообще не приемлет каких-то подруг в спорте, на льду. Бутырская всегда была сама по себе.

Короткий промежуток времени у Юли, как и у Маши, все шло в гору, по нарастающей. Шло до того дня, когда Ирина Слуцкая, не очень удачно выступившая в короткой программе на чемпионате России, вытянула произвольную. Ира тогда обошла Бутырскую – и фактически выдавила Солдатову с пьедестала.

Юле, прокатавшейся очень хорошо, но при этом оказавшейся на четвертом месте, прямо дали понять – у ее тренера, Елены Чайковской, две фигуристки поехать на Европу, как год назад в 1999 году, уже не смогут. Чудеса у нас дважды подряд не случаются.

Мне представляется, что это было чисто судейское решение. Его вынуждены были принять наши арбитры на чемпионате России–2000 под влиянием руководства отечественной Федерации за три недели до Евро-2000.

Притом хочу напомнить, что Юлия Солдатова на тот момент была действующей вице-чемпионкой Европы. И к тому же бронзовым призером чемпионата мира предыдущего сезона! Свои медали она заслуженно выиграла в начале того же года, который так странно завершал этот рубежный для нее чемпионат России! Ее спортивный уровень не упал. Она находилась в отличной форме. И учитывая ее возраст, талант и уровень подготовки – оставалась очень перспективной фигуристкой.

Однако в нашем субъективном виде спорта всего этого может оказаться недостаточно, если ты не на той стороне, где административная сила.

Примерно в то же время состоялся большой прием у Евгения Максимовича Примакова. Он тогда возглавлял российское правительство. С ним у меня с давних пор сложились хорошие личные отношения. Организовали прием по случаю нашего большого успеха на чемпионате мира и вообще успешного сезона, и меня пригласили на него вместе с моими спортсменками.

В какой-то момент на этом масштабном мероприятии неожиданно для всех появился президент Беларуси Александр Лукашенко. Причем даже в зал он вошел по-особенному – не через ту дверь, через которую входили все остальные.

И Евгений Максимович, приветствуя главу соседнего государства, сказал ему: «Познакомься – это Елена Чайковская, а это – ее замечательные фигуристки».

И Лукашенко тут же отреагировал: «Ну что же, Елена Анатольевна, поможете Беларуси?»

Я, разумеется, такого предложения не ожидала. Но закалка есть, и я ответила без долгих размышлений: «Господи, да с удовольствием!»

Александр Григорьевич тогда повторил, что надеется на мою помощь.

Надо сказать, что я позже много помогала белорусам – и танцорам их, и одиночникам.

Через некоторое время я позвонила Лукашенко по прямому номеру и объяснила суть наших проблем. Да, это были времена, когда главе государства можно было позвонить напрямую. Он сразу сказал: «Приезжайте, я вас жду».

Мы с Юлей сели в поезд Москва – Минск и поехали в братскую республику. Президент Беларуси нас принял душевно. В моем альбоме даже осталась памятная фотография, где мы втроем.

Тут же оформили и все «деловые» отношения. И москвичка Юлия Солдатова стала выступать за Беларусь. В нашем виде спорта в таком переходе в сборную другой, тем более соседней и дружественной страны, нет ничего необычного.

Возможно, эта история имела бы позитивное продолжение и счастливый финал, но…

К сожалению, кто-то Юле здесь, в Москве, все время капал на мозги по поводу того, что ее просто «выслали» выступать за соседнюю республику. Эти «добрые люди» ей постоянно твердили одно и то же. Юля, зачем ты уехала выступать за Беларусь, у которой в фигурном катании медалей сроду не было? Думаешь, ты под этим флагом сможешь что-то выиграть – да черта с два!

Девочка эти «напевы» слушала-слушала – и увяла. Словно в голове у нее тумблер щелкнул – с плюса на минус. Юля для себя решила, что ничего не получится – потому что просто не может получиться.

Могла ли она остаться и сражаться за Россию? Был ли у нее тогда какой-то иной выбор, спросите вы.

Надо честно признать – в тот момент в нашей стране у Юлии Солдатовой, даже с серебром первенства Европы и бронзой чемпионата мира, шансов на попадание в состав первой команды, к сожалению, не было. Эту талантливую фигуристку из сборной просто-напросто выдавили в момент ее максимального расцвета.

Как и почему такое случилось?

Произошло это потому, что состав национальной команды на тот момент был сформирован довольно жестко и четко.

Мария Бутырская – от Елены Чайковской. Ирина Слуцкая – от Жанны Громовой. И Виктория Волчкова – от Виктора Кудрявцева.

Для отечественной Федерации фигурного катания казалось невозможным допустить в сборную вторую спортсменку от тренера, которая не хочет идти в фарватере, определенном главою Федерации, которая является для него костью в горле и притом все еще обладает большим авторитетом.

Конечно, такой вариант для самой Юлии показался тогда, мягко говоря, не слишком радостным. Она же так хорошо каталась!

Но девочка была просто уничтожена на чемпионате страны – большие дяди и тети по другую сторону бортика ей прямо и жестко все объяснили про ее место в этом мире.

Что я могу сказать годы спустя? Солдатова, к сожалению, никак не попадала в состав нашей национальной сборной на Олимпийские игры в Солт-Лейк-Сити. А Беларусь на тот момент – зимой 2000 года – была для Юли шансом, возможно единственным, выступить на Олимпийских играх.

Я была уверена, что мы бросали ей спасательный круг.

Но ее результаты на чемпионате мира перед Играми внезапно резко упали. Что произошло? То, что, увы, происходит в нашем виде при сломе психики. У бронзового призера чемпионата мира – 1999 Юлии Солдатовой пропало желание прыгать, рисковать.

У талантливой спортсменки глаза потухли. И руки повисли. И не было рычага, чтобы это преодолеть. Во всяком случае, у меня таких возможностей не оказалось.

Мне очень хотелось сохранить ее как действующую спортсменку европейской и мировой элиты.

Когда я беру фигуриста, в течение некоторого отрезка времени – не слишком длительного – определяю для себя, какого максимума он способен в спорте достичь. И, как правило, у меня он его достигал.

После бронзового успеха Солдатовой на чемпионате мира 1999-го я четко понимала – вот Юлин максимум достигнут. И она сможет остаться на высоком уровне, если сильно захочет.

Но она не захотела. И не смогла.

Людмила Нелидина

После Марии Бутырской и Юлии Солдатовой мы взяли 17-летнюю Люду Нелидину. Эта девочка на чемпионате России–2002 стала третьей. Но по своему потенциалу она через год-два могла побеждать всех. Не только в стране – в Европе…

Прямо скажу – Люда была сверхспособная. Мы очень на нее надеялись. Тем более что стиль катания у нее совершенно неженский. Она бесстрашно исполняла мужские прыжки. Редкое качество.

Люда была худая, но ножки у девочки накачанные. Очень ровненькая по фигуре. Идеальная для прыжков. Она пошла костью в родительницу – мать такая же, с «правильной» фигурой.

Но Люда Нелидина всегда была дико бледная. И я сама сильно гримировала ее перед выходом на лед.

Люда уже по юниорам не просто тройные чисто исполняла. Она стала прыгать и аксель три с половиной оборота. И первой в плеяде мировых талантливых исполнительниц этого самого сложного в арсенале фигуристов прыжка оказалась именно москвичка Люда Нелидина, которая, кстати, его чистейше исполнила на Гран-при США.

Прошло 15 лет, но она до сих пор остается одной из шести, по-моему, спортсменок в истории мирового фигурного катания, которые на официальных соревнованиях смогли чисто исполнить аксель в три с половиной. Он и большинству мужиков-то все еще не под силу! На тренировках прыгают – на стартах падают!

Да и кругом все тогда говорили: ох, ах, вот будущая чемпионка!

Людмила Нелидина занималась у Жанны Громовой и Виктора Кудрявцева. Потому и с прыжковой техникой, и с владением коньком у нее был полный порядок. Но мы с Владимиром Котиным начали ее разворачивать из прежних программ в сторону женского, женственного катания.

И тут-то в какой-то момент выяснилось, что с этой девочкой не все ладно.

Когда Нелидина к нам пришла, она выглядела тощей, как щепка.

Это не было особенностями ее наследственности или физиологии. Здесь оказалось нечто другое.

Первой обратила внимание на происходящее с нашей Людой большой тренер многих чемпионов Галина Змиевская.

Перед чемпионатом мира 2003 года, который проходил в Вашингтоне, мы сидели у Змиевской под Нью-Йорком две недели. Галина нас кормила-поила. Мы тренировались с ней вместе. И вот Галя, человек очень наблюдательный, говорит, мол, с вашей Нелидиной творится что-то неладное. Она мне предложила: «Лена, присмотрись к этой девочке повнимательней. Мне кажется, ее как будто тошнит после каждой еды…»

Стол у Змиевской был всегда роскошным – и московский ребенок начал есть непрестанно. Наевшись фруктов, она бралась за картошку и мясные нарезки. И потом опять и опять…

Галина мне подсказала, что Люда, поев, куда-то уходит. Потом возвращается. И снова ест. И так по нескольку раз…

Ну и что я об этом могла подумать?! У меня никогда ничего подобного не было!

Выяснилось, что Люда, уходила в туалет и вызывала у себя искусственную рвоту, засовывая два пальца в рот.

Позже стало понятно, что в таком ненормальном состоянии фигуристка Людмила Нелидина живет уже год.

Я просто обалдела от такой информации.

И когда мы кое-как прошли этот чемпионат мира в США, где Нелидина замкнула чертову дюжину, и вернулись из Вашингтона в Москву, я повезла ее на Пироговку, в хорошо известный мне медицинский центр.

Люда дошла до такого состояния, что ее организм отказывался принимать даже воду. У нее была выявлена классическая анорексия.

Медики начали девочку на какой-то разумный режим выводить на очищенных огурцах. Это оказалось довольно простым и эффективным способом, чтобы привести организм к нормальному существованию.

И тогда, и сейчас, возвращаясь мысленно к той истории, я думаю: «Какой способный был человечек. И как глупо, из-за такой дури все оказалось испорчено!»

Что касается Люды Нелидиной, то у нее оказалась такая тяжелая форма истощения, что это угрожало не только ее здоровью, но и жизни. О высоких спортивных достижениях речь вести дальше было сложно – даже после того, как Люду из этого критического состояния вывели!

Катать программу, когда ты не ешь – этого допускать нельзя. У нас же нагрузки нечеловеческие! Специалисты по физиологии сравнивают их с нагрузками бегунов на 800 и 1500 метров. Нелидина такие, разумеется, не выдерживала. Она прокатывала интенсивно одну минуту – останавливалась и валилась.

Я не преувеличиваю. На тренировке Люда начинала выполнять обычный для нас объем работ. Но потом вдруг прислонялась к борту и, скрючившись, некоторое время отходила. Обычно так бывает, когда у кого-то больная печень или если человек перенес гепатит.

Когда она в сборной проходила медицинское обследование, у нее все время оказывался низкий гемоглобин. А с какой радости взяться высокому, если человек не ел ничего вообще и в какой то момент организм стал отторгать все, включая воду?

Пришлось заканчивать с большим спортом.

Заканчивать из-за ее физического состояния.

Вообще, когда ко мне приходят родители, я их сразу спрашиваю: честно признавайтесь, какие неприятности случались у вашего ребенка – болела спина, ломались руки-ноги, случалось сотрясение мозга? Выясняю конкретно у мам и пап: проблемы с сердцем возникали, болезни коленей проявлялись – что-то похожее было? Здесь у меня информации о проблемах Нелидиной не было никакой. А потом уже было поздно.

Есть одна замечательная вещь, которой я стараюсь учить молодых. Ты бьешься над чем-то, ночи не спишь, потому что до соревнований осталось 10 дней, а у тебя ни черта не готово. Нет основного прыжка. И вдруг тебе ночью приходит озарение – это предел, максимум того, что может быть с этим спортсменом.

Я своим все время говорю: давай всё вместе посмотрим – может, зря мы тут головой об лед бьемся? Может, мы не туда идем и чего-то большего здесь уже не получится?

Если кто-то думает, что, например, с будущей олимпийской чемпионкой Натальей Линичук мне было легче, чем с Людмилой Нелидиной, – это глубокое заблуждение.

Но, как и в случае с Юлией Солдатовой, работу с Людой Нелидиной считать отрицательным опытом я не буду.

То же самое я могу сказать и еще об одной талантливой девушке, которая прошла курс наук в нашей школе, но остановилась на половине пути к вершине. Хотя что здесь считать вершиной?.. Я говорю о Кристине Обласовой, очень способной, артистичной одиночнице. Эмоциональная, физически просто созданная для нашего вида спорта. Ей удалось в чрезвычайно острой борьбе с американками стать чемпионкой мира среди юниоров, что всегда открывает прямой путь к высоким званиям уже среди взрослых. Но… Кристина на этот путь не стала. Причиной тому оказался ее характер в первую очередь…

Пусть мы не достигли вместе тех высот, на которые эти девочки были способны. Но это стало уроком не только им, но и мне. И я его усвоила.

Глава 10

Секреты лаборатории

«Я никого не спрашивала – можно или нет мне, Елене Чайковской, консультировать тех, кого в феврале 2010-го назовут «главными соперниками российских фигуристов». Эти великолепные канадцы, воспитанные моей ученицей Мариной Зуевой, оказались на голову выше всех».

Нет смысла сравнивать себя с другими наставниками, работавшими в нашей стране, и продолжающими воспитывать тех, кто поднимается на пьедестал чемпионатов Европы и мира. Но один из самых важных итогов своей жизни могу подвести уже сейчас: большинство моих учеников, достигавших немалых высот в спортивной карьере, позже сами стали классными тренерами, постановщиками, хореографами.

Есть ли в таком выборе жизненного пути моя заслуга? Полагаю, немалая. И это повод для гордости.

В число самых титулованных тренеров мира входит Татьяна Тарасова.

17-летняя Таня вместе с Георгием Проскуриным стали моей первой парой, с которой я начала серьезную самостоятельную работу. Впрочем, начинала Тарасова с Александром Тихомировым. Но успешным стал ее дуэт именно с Проскуриным. Отличная физика, хороший конек, чистые линии. Мы много занимались хореографией на полу. В первый же год нашего совместного творчества – бронзовые призеры первенства Союза. Еще через год – уже вице-чемпионы страны, члены сборной. Мы первыми с ними стали использовать в программах образность, у нас появились характерные танцы.

В 1966-м ребята выиграли Всемирную универсиаду, которая должна была стать генеральной репетицией к чемпионату мира. Но на награждении эмоциональная Тарасова так спешила, что споткнулась на ковровой дорожке. На нее посыпались другие, шедшие за ней. В итоге – перелом пальца и вывих плеча.

Мне тогда еще не хватило тренерского опыта, чтобы лично проконтролировать ее лечение. Это позже я с лечащими врачами моих спортсменов составляла детальный план реабилитации – вплоть до полного их восстановления. А тогда… Таня уверила меня, что ее рукой занимаются лучшие специалисты, а сама умудрилась раньше времени снять гипс. На тренировке – новый вывих. Травмы плеча стали ее хронической бедой. Из-за них она фактически в 20 лет ушла из большого спорта. И вскоре начала блистательную карьеру наставника.

Ее дуэт Ирина Моисеева и Андрей Миненков много лет боролся за мировое лидерство с моими Линичук с Карпоносовым (и в главном, олимпийском поединке в 1980-м Наташа с Геной вышли победителями). А до того – несколько лет ее пара шла вторым номером сборной вслед за Пахомовой и Горшковым. Притом Тарасова однажды после румбы, исполненной Милой и Сашей на «Нувель де Моску», позвонила мне в ночи, чтобы поделиться восторгом и наговорить комплиментов, даже произнесла смутившее меня определение «гениальный тренер».

Мы жили в одном номере в олимпийском Инсбруке и поддерживали друг друга морально. А когда отправились после Олимпиады на показательный тур в Париж, вместе в тесном купе поезда отпаивали Андрея Миненкова, свалившегося с температурой сорок.

Когда от Жука ушли Роднина и Зайцев, именно Тарасова стала работать с ними. И настояла, чтобы после рождения сына Ирина вернулась на лед – за третьим олимпийским золотом. Мы советовались с ней, что делать с выступлением Саши и Иры в американском Лейк-Плэсиде, когда на Тарасову давили, чтобы она внесла изменения в программу чемпионов.

Ее Наташа Бестемьянова и Андрей Букин сражались на льду с моими Олей Воложинской и Сашей Свининым, и «тарасовские» тогда справедливо оказались сильнее.

Тарасова в 90-х интенсивно работала с дуэтом Евгений Платов и Оксана Грищук в Соединенных Штатах Америки. И я по приглашению Тани туда летала. У них внутри возникали всякие сложности, конфликты. Я их гасила, как пожарная команда. И творчески мы очень хорошо работали. В основном с Татьяной, конечно. Мы вместе с ней вывозили этот дуэт на чемпионат Европы. Рука об руку выводили их на Олимпийские игры.

В конце 90-х и начале 2000-х Таня ярко работала в одиночном катании. Илья Кулик, Алексей Ягудин – олимпийские чемпионы, которыми можно гордиться.

Разные периоды бывали в наших отношениях, но профессионально мы всегда старались поддерживать друг друга.

Другая яркая звезда мирового тренерского цеха, начинавшая у меня как спортсменка, – Марина Зуева.

В паре с Андреем Витманом в 70-е годы она дважды брала бронзовые медали на чемпионатах СССР. Марина с Андреем входили в сборную страны. К сожалению, первыми они не стали. Но у них было все, чтобы занять достойное место в элите.

Марина, как и Татьяна Тарасова, рано закончила выступать как спортсмен. Кажется, в 22 года. Но в ее случае речь шла не о травмах. Серьезное несходство характеров с партнером не позволило им дальше продолжить карьеру. А жаль.

Зуева, расставшись со мной и завершив карьеру фигуристки, отправилась (как и Тарасова) работать тренером в ЦСКА.

Я большую часть жизни проработала в «Динамо». Почему Марина не осталась в нашем клубе? Ну я же не могу в наше общество всех своих учеников как в мешок складывать!

Зуева быстро нашла себя по другую сторону бортика. Она поработала некоторое время со Станиславом Жуком, ставила программы и со Станиславом Леоновичем.

Потом стала тренировать самостоятельно. Причем первая же ее пара – Катя Гордеева и Сергей Гриньков, которую Марина готовила к золотой для них Олимпиаде-88, – стала благодатным полем для творческих экспериментов.

Горжусь тем, что Марина всегда говорила: «Я ваша ученица».

Притом в родной свой ГИТИС я Зуеву, в отличие от Милы Пахомовой или Оли Воложинской, не направляла. Ее поступление и учеба в Институте театрального искусства стали инициативой самой Марины.

Можно ли в работе этого специалиста, чьи пары и в 1990-х, и в 2000-х поднимались на олимпийский пьедестал, найти «след стиля Чайковской»? Я бы так прямолинейно вопрос не ставила. Но я вижу в ее постановках то, что всегда прививала всем своим ученикам: музыкальность, образность, оригинальность.

А полностью повторить учителя нельзя – да и не нужно, это же не клонирование. Задача тренеров и хореографов – не просто поставить номер. Их задача – постараться раскрыть самые сильные (на данный момент) хореографические, технические, постановочные и исполнительские качества конкретного спортсмена.

Да, я вижу в Марине Зуевой то, что она не успела реализовать в себе как спортсменка высокого класса. И о чем я сожалела, когда тренировала ее с Витманом. Сейчас ту «недосказанность» она претворяет в своих учениках. Уже реализовала во многих.

Распространено мнение, что, если хороший спортсмен по тем или иным причинам не в полной мере смог проявить все свои плюсы на площадке, на льду, на поле, то, став тренером, он уже весь потенциал, то, что «недопел и недоиграл», раскрывает именно как наставник.

Марина Зуева – яркий пример этого.

Кстати, мало кто знает, что двоюродная сестра Марины – Татьяна Шамалова (по мужу) – была отличной одиночницей, солисткой Ленинградского балета на льду и позже – тоже стала тренером!

Марина на льду была второй-третьей. У бортика тоже некоторое время не выходила на первые роли. И могла остаться вечно второй, долго работая «при ком-то», многие свыкаются с этим, их такая роль устраивает. Душа никуда не рвется, творческие и профессиональные амбиции минимальные…

Но Марина молодец – она стремилась уйти в самостоятельное плавание. И ей хватило характера и умений, чтобы однажды на это решиться.

Кстати, так получилось, что она с Витманом занималась у меня в группе, когда еще не завершили Пахомова и Горшков, но уже готовы были выйти на ведущие позиции Линичук и Карпоносов. А параллельно в это же самое время у Татьяны Тарасовой – совсем рядом с нами – выросли до мирового уровня Моисеева и Миненков.

То есть конкуренция была сильнейшая. Однако Марина спокойно могла их всех обыгрывать – при еще двух-трех годах катания. Однако главной загвоздкой стало то, что не сложилось хороших отношений с ее партнером Витманом, не было целеустремленного начала, потому все в их дуэте и развалилось, а искать замену партнеру она не хотела.

Решение распустить их пару приняла не я. Это Марина решилась на «развод». Вот такой характер – если не видит смысла продолжать, просто решительно рвет и идет дальше по жизни одна.

Должна заметить, что я никогда не пытаюсь искусственно слепить осколки разбитой чашки. Если вижу, что человек не хочет продолжать, – я его отпускаю. Это же спорт высших достижений. Тут вы не просто катаетесь по выходным в парке культуры и отдыха в легкий мороз, взявшись за ручку, когда звучит легкая музыка, кофе в кафе посередине, – это совсем другая история.

Или ты все отдаешь – иногда на многолетний период – на достижение высокой цели без гарантий ее достижения. Или ты чувствуешь, что «химия» не срабатывает, – и тогда можно этим и не заниматься. Если, конечно, тебя вполне устраивают комфортные поездки по стране и миру в погоне за десятыми-двадцатыми местами.

В фигурном катании без самоотречения на пьедестал не забраться никак – разве что случайно и разве что один раз. Марина Зуева как тренер способна на самоотречение. Я знаю, она работает как сумасшедшая дни и ночи. Причем уже много лет, несмотря на несколько выигранных Олимпиад.

Еще она легка на подъем. Зуева одной из первых оказалась готова уехать еще из Советского Союза, чтобы начать новую жизнь. И она улетела в далекую Оттаву. Из Канады потом перебралась в Соединенные Штаты.

Если кто-то назовет ее работу с двукратными олимпийскими чемпионами Екатериной Гордеевой и Сергеем Гриньковым пиком тренерской карьеры, я, конечно, возражу. Ее канадцы Тесса Вирчу и Скотт Моир на Олимпийских играх в 2010-м победили в родном Ванкувере, а через четыре года в Сочи стали «лишь» серебряными – но притом они, несомненно, лучшие танцоры на планете на рубеже 2010-х годов! А соревновались канадцы с зуевскими же американцами Мэрил Дэвис и Чарли Уайтом, которые стали чемпионами Игр-2014.

Не могу сказать, что Марина или ее воспитанники обращались ко мне за советом. Все, что могла, я уже вложила в нее много лет назад. Она девушка состоявшаяся, самостоятельная и успешная – возможно, одна из самых успешных в мировом тренерском цехе. Да, я общалась и с Гордеевой и с Гриньковым, когда мы вместе с ними ездили в турне по Америке. Позже я видела ребят только на показательных выступлениях. Но это было обычное человеческое общение, в моем профессиональном подсказе там не возникало никакой необходимости.

Кому принадлежит авторство очень интересных поддержек и каких-то акробатических номеров в постановках Зуевой, которыми восхищается весь мир, мне неизвестно – хотя она к эксцентрике тяготела, цирковое искусство ей было близко.

Говоря о том, обращалась ли Марина ко мне за помощью, могу вспомнить, пожалуй, лишь один пример.

Накануне Олимпиады-2010 сначала раздался звонок от Игоря Шпильбанда, с которым Зуева много лет работала в отличном творческом тандеме. Потом позвонила Марина. Просили они приехать в Детройт и показать их лучшим парам тот самый танец танго «Романтика», который я давным-давно поставила Пахомовой и Горшкову. Его ведь включили в качестве обязательного на олимпийском турнире фигуристов в Ванкувере.

Я не могла им отказать, и мы тогда очень плодотворно поработали в Детройте.

Собственно, Марине помощь была не нужна. А нужно ей было, чтобы Елена Чайковская показала танец, который она, Чайковская, изобрела почти сорок лет назад. И я показала. Продемонстрировала все тайны первоисточника.

Все трактовали это танго кому как бог на душу положит. А Марина показала своим то, как это было в оригинале. Американская пара, которых олимпийский триумф ждал четыре года спустя, работала на том же льду в Детройте – и они все это тоже видели и впитывали.

Меня никто не спрашивал, и я никого не спрашивала – можно или нет мне, Елене Чайковской, консультировать тех, кого в феврале 2010-го назовут «главными соперниками российских фигуристов». Эти великолепные канадцы и американцы нам были не соперники – они оказались на голову выше.

Я и прежде не раз и не два консультировала и тренировала многие сборные мира – от поляков с итальянцами до канадцев с мексиканцами. Потому поехать в Детройт и показать своей ученице, ставшей к тому моменту большим тренером с мировым именем, танец, который я же сама и изобрела, – я не считала это зазорным. Или непатриотичным – до того я показывала этот танец канадцам, которые сейчас тренируют чемпионов мира французов. И итальянцам. Я как-то целый месяц провела на сборе в Калгари.

Мы живем в космополитическом мире. В нем давно все так переплелось…

Единственное, чему я тогда удивилась – что Шпильбанд с Зуевой позвонили мне так поздно. Конечно, зуевские канадцы уже прокатали этот танец весь сезон – но в тот момент они хотели настоящего эксклюзива, подлинника.

Потому они меня и позвали.

Подчеркну, это говорит о профессионализме тренера Марины Зуевой. Я же на тот олимпийский турнир, где от нас был только белорус Сергей Давыдов, который полетел в Ванкувер с Володей Котиным – вообще не поехала.

Уже в 2016-м Марина позвонила мне и попросила помочь Никите Кацалапову, чемпиону Олимпийских игр в Сочи в командных соревнованиях, с его новой партнершей Викой Синицыной. Я честно призналась, что совершенно не готова к этому – у меня немножко не тот возраст.

Зачем все-таки согласилась? А потому, что попросил еще и Саша Горшков, другой мой ученик, ныне президент Федерации фигурного катания на коньках России. И потому еще, что хорошая пара погибает, а я этого не люблю. Как говорит мой муж Анатолий Чайковский – Мадам выступает в роли Матери Терезы.

Мне надо было понять, что это за пара – и ее подхватить. Да, разумеется, я видела Никиту в 2014-м на олимпийском турнире в Сочи с другой партнершей и, в общем, понимала его потенциал. Потому и взяла. И они поехали на чемпионат Европы, став бронзовыми призерами чемпионата России.

С этим новым для меня дуэтом было много работы. И мы не успели сделать все, что было необходимо. Главное для меня в тренерском ремесле – понять, чем они будут сильны. Вот этого я не успела сделать за несколько месяцев. Но я пыталась это понять. Суть направления, которое они могли бы сами создать, – музыка, возможности самих спортсменов и итог – сведение воедино трех определяющих векторов развития.

Потом Никита и Вика признались, что, мол, духоподъемность и креативность ваша, Елена Анатольевна, оказали на нас большое влияние. Очень меня этим признанием развеселили.

Когда звучит вопрос, кто из воспитанников Елены Чайковской стал тренером номер один в мире, – я этот вопрос не понимаю и не принимаю.

Конечно, прекрасный наставник Марина Зуева. Многих привела к высшим наградам Татьяна Тарасова. Отлично тренировала Наталья Линичук. Неплохо проявил себя и Саша Свинин. Интересно работала его бывшая партнерша Оля Воложинская. А Котин Володя, вернувшийся из дальних странствий в конце 90-х?

Наверное, могу гордиться тем, что воспитала не столько хороших спортсменов, сколько хороших тренеров. Я у них не отбила охоту самим заниматься с фигуристами. Говорю о первачах, которые работают с чемпионами и со сборными командами.

В нашем виде спорта у тренеров часто нет преемственности и нет традиций. У меня, как смею надеяться, есть.

В моем послужном списке не обнаружить людей, которые бы достаточно долго занимались у меня и не получили бы диплом о высшем образовании. И слава богу, что так. Потому что уже в течение последних лет вы не можете принять в спортивную школу тренера по фигурному катанию, который бы не имел диплома о высшем профильном образовании. А раньше это не имело никакого значения. Достаточно было звания мастера спорта – и человека брали на ставку.

Александр Свинин и Ольга Воложинская

Когда я вижу работы своих учеников, когда выигрывают их пары, я их с удовольствием поздравляю. Но они все очень, очень разные. Ни о каком едином почерке говорить не приходится.

Если бы я учила свои пары простым вещам правильно и на высоком уровне – они бы все у меня были на одно лицо. Как у Станислава Жука – четыре пары походили друг на друга, одинаково крутили «Калинку».

Про простоту сказал однажды Саша Свинин, который в паре с Воложинской в 1983 году стал призером чемпионата Европы. Прозвучало нечто вроде того, что Чайковская сразу учила делать простые вещи правильно и на высоком уровне.

В фигурном катании мало кто из спортсменов что-то может точно выразить словами. Творческие люди, как правило, потрясающе себя выражают на льду – как и артисты балета на сцене, – но лишь только эти творцы начинают говорить… Они вдруг произносят слова, которые ничего не объясняют.

Вот то, что сказал Саша Свинин, звучит для моего слуха несколько… странно. Я не механистический тренер. Я не учу что-то «правильно делать». Да, необходимо построить фундамент. Выучить алфавит: А, Б, В, Г, Д… Но дальше-то уже по схеме идти не получится!

Скажем, Наталья Линичук с Геннадием Карпоносовым всю жизнь славились великолепной техникой. Обязательный танец был их коньком – мы это использовали. А вот Оля Воложинская с Сашей Свининым с ними по части техники и близко не стояли, зато по творчеству, пожалуй, олимпийских чемпионов Лейк-Плэсида даже превосходили.

Да, в обязательных танцах они должны были делать одинаковые шаги под одинаковую музыку. Но это дважды два четыре и трижды три девять.

Зато оригинальный и произвольный танец у них отличались настолько, что невозможно даже передать. Я не просто видела данных конкретных исполнителей в данной конкретной роли. Я под них долго искала максимально подходящую им музыку. И образ уже диктовал шаги, которые точно соответствовали и этому образу, и этой музыке, и этой роли.

Но честно сказать, я довольно редко вижу, чтобы мои бывшие ученики осуществляли в своих парах то, что я хотела, но не смогла воплотить в них самих, когда они были спортсменами.

У Саши Свинина я такого не вижу точно. Возможно, потому, что он работает в тандеме с Ирой Жук, а у нее иная школа – школа Татьяны Тарасовой.

Что касается их постановок… Я согласна с хореографом и танцором Егором Дружининым – все, что убедительно, то и должно иметь место.

У лучшей пары Свинина – Жук, чемпионов Европы 2009 года Яны Хохловой и Сергея Новицкого я видела несколько интересных, оригинальных элементов. Были хорошие вращения. Но о качественном прорыве говорить, пожалуй, не приходилось.

Я часто повторяла своим ученикам известную тренерскую истину: очень трудно быть наставником чемпионов. Потому что чемпион задает тон, задает стиль. За ним должны пойти другие, а это уже тренд.

Из всех пар, с которыми работали мои ученики последние лет 15–20, я по-настоящему могу выделить, пожалуй, только канадцев Зуевой – Вирчу и Моира. И, может быть, еще ее же американцев, ставших победителями на последней, сочинской Олимпиаде – у них потрясающие легкость, раскрытие. Там вырос невероятно одаренный партнер Чарли Уйат – и Марине удалось под этого партнера сделать самую лучшую программу. До этого американцы были, пожалуй, одними из многих – а в сочинской программе она попала в точку.

Хорошим хореографом стала красивая и талантливая девушка из Таллина, а потом москвичка Ольга Воложинская.

Она по моей протекции успела получить образование в ГИТИСе. Оля безумно музыкальна. Такой талант ей дан от природы. Воложинская отлично владеет коньком. Вот ее программы и для одиночников, и для пар мне интересны. Я вижу и слышу то, что она – тренер и хореограф Ольга Воложинская – хотела сказать.

Полагаю, что задача наших судей увидеть то, что ты хотел сказать, выразить своей программой. А они сейчас – такое впечатление – просто сидят и считают элементы. Новая судейская система привела к тому, что приходится становиться бухгалтером – и только подсчетами заниматься. А собственно творчество за ненужностью отброшено.

Я думаю, заслуга Воложинской, например, в серебряной медали Алены Леоновой на чемпионате мира 2012 года очень велика. Два сезона подряд Ольга ставила Леоновой произвольные программы. Брала очень популярную, насыщенную, запоминающуюся и подходившую Алене идеально музыку из «Чикаго» и «Иствикских ведьм». Эта совместная работа дала Алене очень много.

Ольга с мужем давно переехали во Флориду. Мы когда встречаемся, общаемся замечательно, с большой любовью, целуемся при встречах.

Владимир Котин проводить жизнь у бортика точно не собирался. Когда он закончил с любительским спортом после Олимпиады-88 и поехал зарабатывать себе на жизнь за океан, перед отъездом мне заявил категорично: «Я, мать, тренером не буду никогда. Маяться, как ты, не желаю!»

После долгого перерыва, после отсутствия на родине, в его странствиях по Америке и Великобритании он позвонил сам в 1998 году.

На дворе стоял май. И Котин тогда сказал: «Мать, я возвращаюсь, хочу тренировать у тебя!»

Я была просто счастлива. Мне как воздух был необходим свой тренер. Свой. Думающий в унисон. Чтобы единая душа, единый почерк, единое понимание процессов.

Котин прилетел из своего Лондона и сразу вцепился в Бутырскую – мы тогда катались с ней в «Олимпийском». Я не могла эту девушку «пасти» с утра до вечера – этим занимался Володя. И до разминки, и после он с ней работал и на льду, и в зале, и подвозил ее, если надо, на тренировку, и отвозил домой. Когда работаешь со спортсменом такого уровня, как Бутырская, то работа редко когда начинается позже, чем в 7 утра. А закончиться она может в пол-второго ночи последним звонком.

Именно Котин занимался с ней постоянным – нет, не контролем – общением, и человеческим, и сугубо профессиональным. Потому что Маша нуждалась в этом особенно остро. В том, чтобы поговорить и о жизни, и о том, что на льду и вокруг льда.

Должна признать, я уже для этого не годилась.

У Котина с Бутырской сложились очень доверительные отношения. Когда я открывала рот и орала на Машу благим матом, Володя меня пытался тихонечко, тактично останавливать.

Это были годы, когда приходилось делить и время и внимание между Марией Бутырской, Юлей Солдатовой и Повиласом Ванагасом с Маргаритой Дробязко. Все они на тот момент входили в элиту мирового фигурного катания.

Напряженный, но нормальный рабочий процесс.

Володя Котин, конечно, по характеру мягкий – и он никогда не мог наорать на спортсмена. Но это нисколько не мешало, я же рядом была и всегда могла гаркнуть, когда надо и на кого надо.

Ох уж эта его питерская интеллигентность! Он всегда надеялся, что если ты к кому-то хорошо относишься, то он тебя понимает и с тобою разделяет твои взгляды. И он до сих пор, в свои пятьдесят с лишним лет, не избавился от этой иллюзии.

Бутырская и Солдатова это его качество, конечно, знали и использовали. Но поскольку я могла так открыть рот, что музыку перекрикивала, то мягкость и доброта Володи не расслабляли никого на льду.

Котин – удивительно нежный человек. И он очень огорчался, когда в ответ не получал того же. И терялся.

Он работал над техникой. Я не бегала на коньках – он бегал. Бежал за Машей всю ее программу и подсказывал под ногу.

С тех пор как он вернулся, то есть уже почти 20 лет, я ни разу не слышала от него, что он разочаровался в тренерской профессии. Скорее, наоборот, он ею проникся.

В тренерской работе Котина отличает высокая креативность. Он сам всё придумывает – и спортсменом был таким же.

Когда он еще катался со мной, наверное, половина из придумок была его.

Что он повторяет из моего как тренер? Манера, мне кажется, видна. Но он очень чутко смотрит, как другие работают. Если он видит какие-то недостатки, то в своем характерном мягком ключе старается их ликвидировать.

Дар импровизации – редчайший дар. А высококлассных спортсменов-импровизаторов в фигурном катании было раз-два-три – и всё.

Казалось бы, все уже сказано в фигурном катании. И тем не менее талантливые люди вроде Котина находят вещи, которые звучат по-новому.

Пошли по тренерскому пути и Евгений Платов с Оксаной Грищук, к развитию которых я тоже имела отношение, хотя и нерешающее.

Я знаю, что если посмотреть в разные современные справочники, то у этой пары в тренеры записаны и Татьяна Тарасова, и Елена Чайковская, и две Натальи – Дубова и Линичук.

Перед Олимпийскими играми 1998 года Женя с Оксаной как раз ушли от Линичук к Тарасовой. И ушли они от Натальи, вероятно, не очень красиво (что, увы, случается в мире фигурного катания).

Тарасова поставила им к Олимпиаде произвольную программу. Совершенно забойная была вещь.

Оксана и Евгений – удивительные спортсмены. Очень техничные. У Оксаны довольно сложный, противоречивый характер. И это все надо было держать под контролем. Необходимо было шлифовать, заинтересовывать. Неожиданным поворотом сюжета Грищук заинтересуешь – и тогда она вся горит. Когда же начиналась рутинная работа, когда 25 раз надо было повторить одно и то же – Оксана сразу начинала скучать. И за этим следовали срывы.

Это была пара с высочайшим потенциалом. Но и с довольно сложными отношениями и между собой, и с тренером. Когда они закончили выступать в любителях, Грищук с Тарасовой, которая привела ее на олимпийский пьедестал, прекратила общение. И, кажется, не контачит до сих пор.

Со мной же они общаются прекрасно и сейчас. Оксана Грищук, которую теперь зовут Паша, тоже начинала кого-то тренировать, насколько мне известно. Потом она организовывала детские утренники. А потом вообще пропала из виду.

А Евгений Платов, единственный в истории двукратный олимпийский чемпион в танцах на льду (и вряд ли его успех кто-то в обозримом будущем сможет превзойти), стал действительно хорошим тренером. Именно он помогал Саше Жулину ставить олимпийские программы Татьяны Навки и Романа Костомарова к Турину-2006, где ребята стали чемпионами. Женя был тренером израильской сборной и долго тренировал британцев.

Евгений, пожалуй, относится к мировой тренерской элите. Но причислять его к числу моих учеников я, к сожалению для себя, не могу… Я лишь помогала им на определенном, довольно важном этапе их блистательной спортивной карьеры…

Тренирует детей и Мария Бутырская – и они ее обожают!

У Натальи Линичук и Геннадия Карпоносова, пожалуй, сложилась едва ли не самая протяженная и весьма успешная (пусть и не с первых же шагов) самостоятельная тренерская история из всех тех, с кем работала я. Уехав в Америку, они основали свой центр подготовки. Через него прошли очень многие наши пары. Этот центр организационно, и не только, поддерживала Российская Федерация фигурного катания.

До ухода к Тарасовой с Линичук работали Грищук и Платов. В этой же группе занимались Анжелика Крылова и Олег Овсянников. Во многом им обязаны своим успехом Ирина Лобачева с Ильей Авербухом, одновременно с которыми Линичук тренировала израильтян и наших конкурентов – Галю Хаит и Сергея Сахновского. Этот послужной список не полон, и он впечатляет.

Но эти мои бывшие ученики полностью пошли своим путем. И пути наши разошлись совершенно…

Глава 11

Вундеркинды России

«Итальянская тренер с тысячелетней аристократической родословной прислала мне огромный чемодан на колесиках. Я с изумлением спрашиваю: «Что это такое?!» Мне отвечают: «Лена, в Италии знают, что у вас в России очень тяжело с едой. Поэтому ваша подруга прислала вам вот эту сумку с продуктами, чтобы вы не голодали». А там упаковки равиоли, крупы, сыры какие-то, колбаски…»

Представьте, что у вас на глазах рассыпается великая держава, где ты родился и состоялся. Государство, которое во младенчестве отправило тебя с матерью на окраины империи, потому что в твоих жилах течет кровь коварно напавшего врага (или так написано в твоей метрике). Но эта же гигантская империя никогда не оставляла тебя одного. Она не раз и не два давала тебе шанс вырасти настоящим человеком. При крушении этой страны, если у тебя не равнодушный ум и не ледяное сердце, ты будешь пребывать в большой печали. И в напряженном поиске – как жить дальше? Что делать завтра тем, за кого ты отвечаешь сегодня?

Старый добрый каток «Динамо», где вырастали поколения чемпионов, меня, Елену Чайковскую, больше не ждал.

Нужна была работа. Надо было что-то сказать тем детям, которые привыкли каждый день приходить на каток в Петровском парке на тренировки. Которые надеялись на то, что когда-то они прыгнут отличный каскад и серию тройных и попадут в сборную.

Так возникла идея детского ледового театра «Вундеркинды России».

Даже не могу сказать точно, кто придумал это название для ребячьего ледового балета – я или мой муж Толя. Он сейчас утверждает, что имя коллективу придумала я.

Тогда, в начале 90-х, были очень популярны «Виртуозы Москвы» под руководством дирижера и скрипача Владимира Спивакова. Можно сказать, по аналогии с его оркестром мы и придумали «Вундеркиндов».

В то лихое время «больших перемен» у нас занималось несколько десятков детей разных возрастов. Это были в основном те ребята, которых вместе со мной попросили вон из «Динамо».

Ну как попросили… Каток в Петровском парке тогда был приватизирован. К этому приложил руку один из столичных боссов – большой любитель хоккея. Хоккей остался, фигурное катание оказалось на обочине. Так мои юные фигуристы остались без льда. А также без надежд на какое-то продолжение спортивной карьеры. Половина детей разбежалась сразу. Половине оставшихся я предложила перейти в создаваемые мною «Вундеркинды». И большинство согласились. Кто-то еще подтянулся со стороны.

Из той удивительной группы юных талантов лет через десять вырос в большого спортсмена Максим Ставийский. Макс дважды становился чемпионом мира. Правда, в его случае это произошло уже под флагом Болгарии – в паре с красавицей Албеной Денковой. А позже Ставийский стал одним из самых популярных участников телешоу «Ледниковый период».

В «Вундеркиндах» в те годы занималась и участница чемпионатов Европы, мира и Олимпийских игр, ставшая спортивной телеведущей, Анастасия Гребенкина.

У нас катался будущий продюсер и художественный руководитель «Русского цирка на льду «Триумф» Кирилл Кириллов, потомственный циркач.

В общем, самый разный там собрался народ. Катались и те, кто уже сложные прыжки успел освоить. И те, кто еще только становился на коньки.

Столичный бизнесмен Анис Мухаметшин помог нам деньгами. Его в то время называли «авторитетным бизнесменом». Меня мало волновало то, что про него говорили тогда. Меня не волнует, как о нем вспоминают и что говорят сейчас – ведь именно этот человек помогал детям, с которыми я работала, и ничего за эту помощь в ответ не просил.

Мы сделали постановку «Щелкунчика» Петра Чайковского по мотивам сказки Эрнста Гофмана. И мы сделали постановку «Спящей красавицы» того же классика по сюжету сказки Шарля Перро. Почему взяли именно эти произведения? Да, конечно, истории масштабные, сложные в постановке. Но меня хорошо учили детальной работе с большими произведениями в ГИТИСе. И потом, здесь была музыка ясная, яркая. И, на мой взгляд, она самая легкая для детей – и для восприятия, и для исполнения на льду.

А еще, когда готовишь подобные масштабные ледовые представления для западного зрителя, неплохо звучит «Чайковский от Чайковской». Ну это шутка, конечно.

Ставила оба ледовых шоу, в общем-то, я одна. Надо сказать, что с кем-то работать в паре я не любила никогда. Есть только одно – и самое яркое – исключение. Это тренерское сотрудничество с Владимиром Котиным.

И вот этот едва сформированный детский ледовый балет удивительно быстро получил известность. Правда, для меня это стало приятной неожиданностью. Притом что я, в общем, понимала: ни в одной другой стране мира ледовое шоу, где выступают в красивой постановке под классическую музыку на высоком уровне несколько десятков артистов 12–15 лет, создать невозможно (ну разве что в Соединенных Штатах Америки и в Китае – при стечении определенных обстоятельств).

Наш балет почти сразу же начали приглашать на зарубежные гастроли. Подчеркну, те два года, что выступали «Вундеркинды России», нас поддерживал – без всякой для себя отдачи и выгоды – Анис Мухаметшин. Именно этот человек, напомню, спонсировал подготовку и олимпийской сборной России-94 по фигурному катанию, которая блестяще выступила на зимних Олимпийских играх в норвежском Лиллехаммере. Не будь его денег, сотен тысяч долларов, – не было бы подготовки будущих олимпийских чемпионов. Я уверена в этом.

Анис тогда оплачивал и лед, и зарплату тренеров, и поездки «Вундеркиндов России» – причем больше не по стране, а за рубежом. Он погашал затраты на аренду дворца спорта в Лужниках, и в «Олимпийском», и на том же «Динамо».

Время бежит, и сейчас никто уже не любит вспоминать, насколько плохо, бесприютно жилось в начале 90-х всем. Почти всем гражданам нашей страны. В том числе тем, кто хотел и мог дальше заниматься спортом. Если бы не Анис, честно говоря, не знаю, как бы мы выживали. Наверное, не получилось бы никаких «Вундеркиндов» – на помощь государства, Федерации фигурного катания, рассчитывать не приходилось вовсе.

Приходится признать: речи о серьезной карьере в большом спорте для тех трех десятков ребят из «Вундеркиндов» идти не могло. По большому счету мы вели борьбу за выживание фигурного катания на детском уровне. Нам надо было просто не дать сгинуть талантливым детям в мутных волнах нарождающегося «рынка услуг».

Наша увлекательная работа «спасателей» продлилась около двух лет. И мне хочется верить, что большинство ребят из того состава «Вундеркиндов России» вспоминают время в детском ледовом шоу с благодарностью.

Тогда мы такие были одни – и нас, наверное, из-за этого, а еще из любопытства, звали на гастроли за границу.

Самым выдающимся, пожалуй, оказался вояж «Вундеркиндов» в Мексику. Позже, когда мы оценивали весь тот пафосный проект, мы сделали вывод: то была масштабная авантюра от начала до конца. Мы на нее повелись от неопытности в плане организации международных гастролей. Да и откуда было взяться такому опыту у тренеров советской школы?!

Организатором поездки выступила одна хитрая и весьма влиятельная в этой центральноамериканской стране мексиканская дама. Как мы много позже узнали, если выступления приглашенного крупного артистического или спортивного коллектива срывались по не зависящим от нее причинам, эта мудрая синьора (вернее, ее продюсерская компания) получала многомиллионную страховку. Которая, разумеется, многократно перекрывала все ее расходы на прием русских детей.

Это было похоже на смешную голливудскую комедию. Когда «Вундеркинды России» прилетели в Мехико в первый раз, никто с цветами и улыбками не бросился нам навстречу, чтобы радостно поставить визу в наши документы.

Надо сказать, что начиналось все с нашего визита в Москве в мексиканское посольство. Смуглые чиновники, широко улыбаясь, сообщили нам, что визы мы все получим прямо в знаменитом высокогорном аэропорту «Бенито Хуарес» столицы республики, когда прилетим и ступим на гостеприимную древнюю землю. Ну вот, прилетели. Энергичным шагом примаршировала эта баба-организатор. И сказала, сейчас-сейчас, вам тут же все дадут, все штампики проставят. И упорхнула.

Какой итог? Мы четыре часа отсидели на полу в этом гигантском аэропорту и тем же самолетом в тот же день вернулись в Москву. Без мексиканских виз и в глубоком недоумении.

Притом что еще в России был честь по чести оформлен договор на большой тур по Мексике. А организаторами гастролей нам было обещано: амиго, не волнуйтесь, после того как в аэропорту Мехико все нужные штампы и печати вам поставят, вас ждет замечательный тур по великой стране древней цивилизации.

Организаторам мы были нужны больше, чем они нам, – и они перезвонили мне через неделю. И нас снова пригласили в посольство Мексики. Мы приехали – и на этот раз нам все отштамповали. И с радушными улыбками объяснили, что, мол, в Мексику сейчас такой невероятный наплыв туристов, что сотрудники консульской службы просто не справляются с визовой лихорадкой.

Нам оставалось только поверить.

То есть буквально через неделю наш ледовый детский балет вызвали обратно. Мы хотели кушать, и потому мы, конечно же, вернулись.

За 30 дней жизни в пятизвездочных отелях и поездок по всей огромной древней стране мы не выступили ни разу ни на одной ледовой площадке – а такие площадки там были…

Да, весь наш коллектив продержали в Мексике полный календарный месяц. Такой немалый срок, похоже, также был необходим для того, чтобы получить ту волшебную страховку, из-за которой все это затевалось и которая окупала все усилия и затраты на наивных русских.

Принимали мексиканцы три десятка русских детей вместе с их тренерами с невероятным гостеприимством. Почему-то мне кажется, что ни у кого из ребят, которым повезло попасть в ту удивительную поездку, никогда не было – и никогда уже не будет в жизни – таких фантастических условий. С кем бы и куда бы они ни поехали.

Детей тогда по прилете поселили по два человека в огромных номерах «Интерконтиненталя» – непривычная для нас роскошь!

Вообще все отели в том незабываемом туре оказались исключительно пять звезд – причем звезды были по высоким, американским стандартам.

Всю нашу большую команду – человек сорок – возили по всей огромной стране в кондиционированных американских автобусах с баром и туалетом.

Мы исколесили весь огромный Мехико. Нас доставляли в Акапулько, и в Монтеррей, и в Гвадалахару. Нам предоставляли лучшее питание – мясо и какие-то морепродукты, которых наши дети в Москве не видели никогда. Огромные корзины фруктов с утра до вечера…

Мы увидели бывшую столицу страны, где Александра Коллонтай сидела послом. Мы попали на какие-то совсем далекие пирамиды. Дети получили фантастические воспоминания на много лет.

Это все выглядело прекрасно, но возможности тренироваться и выступать нам никто предоставить не спешил, а мы же сохраняли еще робкую надежду заработать.

Нас потом спрашивали: а как же феерические выступления русского детского балета на льду перед взыскательной мексиканской публикой? Да не случилось их ни одного! Нам не дали кататься со своим «Щелкунчиком» и «Красавицей».

Понятно, дети при таком раскладе были в полном восторге от далекой экзотической страны, где они должны были выступать на льду, но так и не выступили – зато получили все мыслимые удовольствия от тропического рая.

В столице страны, безразмерном мегаполисе, который плавился от жары и смога, мы должны были выступать на их главной арене для боя быков. Нас, тренеров и группу ведущих исполнителей, даже туда привозили. Это оказалось частью аферы. Мы должны были воочию увидеть, как усиленно идет подготовка к их выступлению. К этой арене и установки холодильные уже откуда-то притащили для заливки льда. Все должно было выглядеть правдоподобно.

Мы приехали, разложили все по полу. Протанцевали «на сухую» весь спектакль. Несколько расстроились, конечно, что еще не залит лед – ну да что поделать, всякое бывает. Притом нам повторяли: не волнуйтесь, не волнуйтесь! Все будет в лучшем виде!

Нам с Чайковским необходимо было улететь из Мехико в Москву по каким-то срочным делам. А вся команда осталась в мексиканской столице. Балдеть в пяти звездах в ожидании шоу. Мы звоним туда из России, а им там хорошо: их и в театры возят, и на представления какие-то. Просто фантастическая культурная программа.

Но, как и прежде, никто ничего не объясняет – говорят, устраняют возникшие организационные проблемы. Организаторы продолжают нам твердить, а мы и развесили уши: не волнуйтесь, немного подождите. Вы пока посмотрите страну, познакомьтесь с ее культурой… На арене возникла какая-то задержка с доставкой фреона. Потом фреон подвезли – но что-то там не стыкуется при его подаче…

Даже в России уже потянулись какие-то нехорошие слухи про нашу «экспедицию». Слухи достигли такого размера, что газета «Комсомольская правда»» написала, что Чайковская увезла большую группу юных фигуристов в далекую тревожную Мексику – и никак не может вернуться с талантливыми детьми на родину.

Конечно, мы никого не обвиняем – просто нам за месяц в чужой стране, куда мы приехали на гастроли по подписанному договору, не дали выступать ни разу.

Немногие знают, что я не раз до того работала в Мексике и тренировала сборную этой страны по фигурному катанию. А уже в 1995 и 1996 годах я привозила в Мехико нашу национальную команду на показательные выступления. Мы получили аншлаги и овации.

Наверное, только в начале 1990-х с людьми из бывшего СССР можно было провернуть такую операцию.

Наверное, нам надо было насторожиться уже в Москве. Но на дворе бушевал 1993 год и в стране нашей всё стало вверх дном и пошло вразнос – и мы не насторожились. Нет, конечно, договор-то у нас был на руках и подписан он был как положено, всеми сторонами. Но оказалось, что для мексиканцев бумажки с гербовыми печатями ничего не значат.

Кстати, когда мы летели туда в первый раз, у Наташи Литаевой, тренера нашего, воспалился аппендицит. А в полете мы находились 13 часов. Четырехчасовое ожидание визы в аэропорту – и обратно еще 13 часов. Когда наш Ил-96, наконец, сел в Шереметьево, нас у трапа уже ждала «Скорая» с сиреной. Наташу отвезли в Боткинскую больницу и успешно прооперировали.

Когда мы полетели в Мексику во второй раз, у другого тренера и моей ученицы Татьяны Кузьминой прорвался аппендицит уже там, в столице. И мексиканские врачи делали операцию. Сделали бесплатно. И хорошо сделали, Таня уже на третий день вышла к нам.

В российское посольство в Мехико или в наше консульство в других городах мы за помощью не обращались. Ну вроде бы серьезного повода не возникало – мы же не видели никакой угрозы нашей безопасности, жизни или здоровью.

Вернули всю группу после того, как я вторично полетела в Россию, оттуда дозвонилась организаторам и сказала, что либо мы наконец выступаем, либо немедленно возвращаемся.

И только тогда «Вундеркиндов России» отправили домой.

А вот другая большая поездка с нашим детским ледовым балетом, в Италию, оказалась организована совсем по-другому. По-человечески.

Мы проехали весь север Апеннинского полуострова с большим успехом. Были ежедневные выступления.

Нас сначала поселили в отеле, но вскоре итальянцы решили разобрать всех детей по домам. Кормили и поили, как на убой. Кортина д’Ампеццо, Бользано – весь север Италии был наш. Когда уезжали, у детей с собою оказалось по десятку подаренных курток – до сих пор понять не могу, как нас на самолет пустили.

После завершения тура мы привезли в аэропорт чуть ли не тонну груза – представители «Аэрофлота» не могли взять в толк, что это за баулы детский коллектив тащит на родину, словно челноки. И почему они должны это оформлять как обычный багаж.

Детей одели и обули лет на 40 вперед. Надавали им с собой еды и насовали им по карманам каких-то лекарств. Потому что тогда все газеты и в Италии, и по всей Европе писали, что в России ничего нет вообще. Народ голодает, поэтому русских детей надо спасать.

Кстати, лекарств итальянцы насобирали нам столько, что мы их привезли в детский дом около «Динамо». Еще нам всучили памперсы, которых в России тогда никто не видел и не знал, что за чудо такое, и соски какие-то. И все это богатство мы тоже в этот детский дом отдали.

Когда вернулись в Россию, здесь уже стояла зима. Вскоре мне поступает телефонный звонок – и голос на плохом английском сообщает, что предлагает со мной встретиться, чтобы передать какую-то весьма важную посылку из солнечной Италии.

Оказалось, итальянка-художница привезла мне посылку от моей приятельницы, итальянского тренера с тысячелетней аристократической родословной. Она прислала мне вот такую огромную сумку на колесиках. Я с изумлением спрашиваю: «Что это такое?!» Она отвечает: «Лена, в Италии знают, что у вас в России очень тяжело с едой. Поэтому ваша подруга прислала вам вот эту сумку с продуктами, чтобы вы не голодали». А там упаковки равиоли, крупы, сыры какие-то, колбаски…

Нет, пожалуй, эти «гуманитарные поставки» не были унизительными. Но это было удивительно – почти вся Европа нам сочувствовала и пыталась нас накормить…

В 1990-е годы мы оказались никому не нужны со своим большим спортом, со своим прославленным фигурным катанием. Наверное, наш с Чайковским пудель Чами была нужнее, потому что ее носили на руках и регулярно кормили.

Почему возникали ситуации вроде той, в которую мы попали в Мексике? Потому что все вдруг стали жить под лозунгом: «Езжай, куда хочешь, и оставайся, где хочешь!»

У Татьяны Тарасовой тогда в Северной Америке остался практически весь состав ее балета «Все звезды». И никому ни до кого не было дела.

Я на тех ребят из «Вундеркиндов России» тогда не смотрела с точки зрения большого спорта. Не до того было, чтобы разглядеть талант Ставийского, Гребенкиной, других ребят, ставших позже мастерами. Но мы не дали будущим талантам раствориться в безвременье Москвы начала 90-х.

«Вундеркинды» продержались два года. Но однажды кончились деньги, кончился интерес. Дети наши повзрослели.

Потом часть ребят из «Вундеркиндов» смогли уйти обратно в «Динамо». Кто-то катался в «Олимпийском» – та же Настя Гребенкина.

Лучше всего было сказано перед Олимпиадой 1994 года одним из высоких чиновников, которого назначили отвечать за спорт: «Когда нефть стоит по 9 долларов за баррель, государству не до вас. Не до вашего фигурного катания!»

Конечно, тогда проще всего было распустить школы и разбежаться кто куда. И уехать на богатые хлеба, к обеспеченной жизни – за океан, в Западную Европу. Что, собственно, многие и сделали. В нашем виде спорта, наверное, процентов 90 тренеров, специалистов, спортсменов покинули страну.

Но те, кто говорит, что с профессиональной точки зрения как раз и надо было уезжать в Северную Америку, лукавят.

С профессиональной точки зрения там делать было нечего. У тех же Натальи Линичук и Геннадия Карпоносова далеко не сразу стало хорошо получаться в Соединенных Штатах. Пока не началась поддержка Федерации, когда из Москвы им стали присылать наших спортсменов и деньги в Делавер – они работали не слишком-то успешно с точки зрения именно большого спорта. В Америке ты вынужден пахать не «на сборную», а на свой карман – и потому совершенно не заботишься о высоком результате.

Вообще наставники, которые не работают именно на спортивный результат, чувствуют себя там превосходно. Такие тренеры, получавшие на чемпионатах мира и Олимпиадах награды и заработавшие себе громкое имя, обычно выстраивают свою работу так: занимаются по 20 минут с одним, потом с другим… Твоя такса как у бывшего чемпиона и тренера с именем – больше сотни долларов в час. Ты трудишься по 10 часов в день, вечером можешь приходить домой и плевать в потолок – и голова у тебя ни о чем не болит. Но когда человек работает только ради денег, настоящего чемпиона вырастить он не сможет.

Случаются исключения – но они подтверждают правило.

Была известная история с пятикратной чемпионкой мира Пегги Флеминг и ее тренером Карло Фасси, который сказал представителям Федерации: вы мне выплатите 150 тысяч долларов – и эта девочка станет чемпионкой. Ему сказали: тренируй, а там разберемся.

Она стала чемпионкой мира – и в итоге дело дошло до суда по этой многотысячной выплате. И тренер тогда судебное разбирательство выиграл – это был, пожалуй, единственный случай в истории.

Я, конечно, всегда получала деньги за свой труд. Но я никогда не создавала чемпионов ради денег.

«Вундеркинды России» стали тем этапом жизни, когда нужно было выживать самой и дать возможность не пропасть большой группе талантливых ребят, которые хотели заниматься фигурным катанием. И детский ледовый балет оказался тогда в Москве, наверное, единственной возможностью для них не бросить этот спорт.

Сейчас о наших приключениях можно вспоминать с улыбкой.

Тогда же нам всем было не до смеха…

Анастасия Гребенкина,

призер Гран-при по фигурному катанию, финалист телешоу «Танцы на льду»

Прошло уже четверть века с тех пор, как я выступала в шоу, которое организовала Елена Анатольевна. Я даже не знала, что позже оно получило название «Вундеркинды России». Мне-то, 11-летней девчонке, казалось, что это был первый в России детский балет на льду под руководством Елены Чайковской.

Все помнят, в каком жутком кризисе тогда была страна – и до спорта, тем более детского, вообще никому не было дела. Да многим просто нечего было есть – какое тут фигурное катание! Тренеры уехали почти все, и Москва просто опустела. Заниматься в один момент оказалось не у кого и негде. Я училась в шестом классе, за спиной 6 лет тренировок. И вдруг – такое чудо, как ледовый балет! Мы с мамой решили, что после одиночного катания можно попробовать пойти сюда. Это так здорово. Так ново, интересно! И это так звучало!

Елена Анатольевна, когда мы пришли, как мне кажется, только набирала состав. Костяком у нее были ребята из развалившегося «Динамо».

И тут я, такая стройная, высокая для своих лет блондинка с неплохой уже подготовкой. Наверное, обратила на себя внимание сразу.

Притом мы с Чайковской до того были незнакомы. Елена Анатольевна, как мне казалось, меня полюбила. Она мне ставила номера. Один сольный номер и один номер «тарантелла», в котором были две девочки и двое мальчиков. У меня была прежняя программа под Шопена, и мы переделали ее с Чайковской в показательный.

Все остальные номера были большие коллективные.

Мы очень долго работали над постановками. Было голодно, холодно, тренировки длинные, и Елена Анатольевна меня подкармливала творожками какими-то.

Знаю, что балет просуществовал несколько лет, но я лишь первый год прокаталась в нем, и большие постановки – «Щелкунчика» и «Спящую красавицу» – уже не застала.

Мы с мамой решили возвращаться в большой спорт. Чайковская, возможно, на меня обиделась тогда. Я-то маленькая была. А мама не подумала, что с Еленой Анатольевной нужно было мой уход обсудить. Получилось, оставила балет без солистки. Сейчас я бы, разумеется, так не поступила.

Помню удивительные первые зарубежные гастроли – в Голландию, в Утрехт. А потом в Италию, в Кортина д’Ампеццо.

Я была тогда под сильнейшим впечатлением. И наш первый «Макдоналдс» в Голландии. В Москве стояла огромная очередь, а в Утрехте не было ни души. Нам выдали по 60 гульденов, нашу первую зарплату. И мы, московские девчонки из города, где тогда не было ничего, по семь или восемь курток купили, фиолетовые такие с желтой подкладкой. Всей командой такие накупили.

В Италии мы сначала жили в гостинице, а потом поселились в семье с еще одной девочкой. И нас очень вкусно кормили и надавали нам много яркой, модной одежды, какие-то купальники. Итальянцы были очень добры и отзывчивы.

Это был мой первый выезд за рубеж, первые гастроли, в Италии выступали на катке под открытым небом – для советских детей это нормально, нас этим не удивишь, но там все так красиво было освещено, как в сказке оказались…

Этот балет, организованный Чайковской, стал спасением для десятков ребят, которые занимались фигурным катанием в Москве и оказались брошенными на произвол судьбы.

Мы не только продолжили заниматься, но и получили возможность выехать за границу. Не только заработали какие-то первые деньги, но и развивались. А где еще тогда в Москве дети легально могли заработать деньги?

Елена Анатольевна тогда очень круто всё это придумала. Кто-то, как я, смог «пересидеть» самый жесткий, тяжелый период и дальше пошел в большой спорт, не потеряв форму, а развив ее.

Потом наши пути пересекались не раз. Разумеется, когда она стала главным тренером сборной, мы много раз общались, и мне не показалось, что она сохранила на меня обиду за тот давний «побег».

У нас была прекрасная встреча в «Танцах на льду», где Чайковская возглавляла жюри, а я каталась с Лазаревым – вот это была встреча! Вот там мне показалось, что теплые чувства, симпатию она ко мне сохранила – хотя в большом спорте я у нее не тренировалась никогда.

Когда у Чайковской отмечали юбилей на телевидении и меня пригласили в программу Бориса Корчевникова, мне было очень, очень приятно.

Глава 12

Ожерелье из «Янтаря»

«Юрий Лужков встретил нас в своем кабинете. Внимательно выслушал – и пригласил меня одну во вторую комнату. Там висела огромная карта Москвы, вся светилась огоньками. И сразу жестко сказал мне: «В центре – не дам!» Я думаю: «Господи, да в каком центре? Нам бы хоть что-нибудь, хоть где-нибудь!» Мэр столицы изучающе оглядел карту и предложил: «Могу дать в Строгино».

Середину 90-х я переживала трудно. Если назову это время очень тяжелым – не погрешу против истины. Я завершила работу с «Вундеркиндами России». Прекратились серьезные консультации зарубежных сборных. С нашей национальной Федерацией фигурного катания сложились, мягко говоря, весьма напряженные отношения.

Я по непонятным для многих моих друзей и знакомых причинам не уехала на заработки за рубеж – надолго или насовсем, как большинство наших тренеров. А в России мне тогда фактически негде было работать.

В 1996 году в Москве инициативная группа решила воссоздать знаменитый Английский клуб, который существовал в нашем городе с конца XVIII века. Его членами были все значимые персоны столицы империи на протяжении почти полутора веков. Одним из главных двигателей этой идеи был известный актер, режиссер и мой старинный друг Александр Ширвиндт, дружбе с которым надо посвящать отдельную главу. А почетным старшиной было предложено стать мэру Москвы Юрию Лужкову.

Клуб решено было возродить в здании Музея современного искусства на Пушкинской. Во дворце Зинаиды Волконской. Это было историческое здание Английского клуба, в котором много раз бывал и сам Александр Сергеевич Пушкин, и вообще весь московский бомонд XIX века.

Но надо заметить, что в Английский клуб традиционно не допускали женщин – в былые, патриархальные времена.

Однако новая генерация бизнесменов, которая непосредственно участвовала в возрождении Английского клуба в Москве, в списки его членов сразу решила включить двух дам – Людмилу Гурченко и Елену Чайковскую.

По поводу того решения Ширвиндт до сих пор шутит весьма неприлично, но довольно смешно.

Суть возрождаемого закрытого и престижного сообщества была в том, чтобы там могли собираться те представители делового мира, которые, достигнув успеха в бизнесе, ищут «высоких дел». Именно так было записано в уставе Английского клуба.

И вот мы сидим в гостинице «Метрополь» на открытии клуба. В роскошном зале с фонтанами и бассейном.

Меня, наверное, благодаря протекции всесильного Ширвиндта сразу включили в попечительский совет. И нас так рассадили, чтобы мы сидели с молодыми бизнесменами, которых надо было привлечь к жизни клуба.

Так мы оказались рядом с тогдашним президентом «Эконики» Андреем Илиопуло, его женой Татьяной и Александром Паникиным, тоже известным бизнесменом, который, к сожалению, ушел из жизни раньше срока.

Я тогда этого серьезного делового молодого человека, которого видела первый раз в жизни, вежливо спрашивала, чем он занимается. Ну а он интересовался, чем занята я. Показалось, не дежурно интересовался, не просто из вежливости.

Мне тогда пришлось признаться, что заслуженный тренер Чайковская просто мается без большого дела. И что дом мой ледовый полностью разрушен.

Илиопуло в тот момент только исполнилось 29 лет. Мне казалось, что он совсем молод для большого бизнеса. Но Андрей как-то спокойно и уверенно предложил: «А давайте для вас и для ваших учеников построим ледовый дворец!»

Я не рассмеялась только потому, что у меня многолетние выдержка и закалка.

Разумеется, подобные разговоры к тому времени я слышала много раз. «Давайте построим!» – говорило много народу. Это звучало и от несерьезных людей, и от вполне серьезных. Итог вот только всегда был один – слова уходили, как вода в песок.

Но на этот раз все случилось иначе.

Примерно через месяц у меня в квартире раздается звонок: «Елена Анатольевна, это Андрей Илиопуло. Давайте вернемся к вопросу, который мы с вами обсуждали в Английском клубе, встретимся и обсудим идею с этим ледовым дворцом».

На дворе стояло непростое время. Вокруг власти как могли боролись с разрухой, на окраинах городов (а иногда и в центре двух столиц) стреляли. Люди уезжали из страны.

Московским мэром трудился Юрий Михайлович Лужков, с которым я была знакома. Не настолько хорошо, чтобы «решать вопросы», но все-таки… А у группы бизнесменов, которую представлял Илиопуло, развивалась успешная, гремевшая тогда обувная империя «Эконика», а также агентство путешествий, строительный и еще какой-то бизнес.

Я тогда вновь подумала: «Ну вот, опять какой-то очередной треп – давайте встретимся, давайте построим».

Однако Андрей сделал конкретное предложение: «Необходимо пробиваться к Лужкову. Для такого строительства нужна земля в черте Москвы. В каком-нибудь не самом худшем месте».

Ну хорошо. Через какое-то время пробились к Лужкову, принял он нас. Мы раньше были знакомы, скажем так, скорее шапочно.

Юрий Михайлович был человеком конкретным. Решения принимал быстро и основательно.

Градоначальник встретил нас в своем кабинете с окнами на памятник Юрию Долгорукому. Внимательно выслушал – и пригласил нас во вторую комнату. Там висела огромная карта Москвы, вся светилась огоньками. И сразу жестко сказал мне: «В центре – не дам!»

Я думаю: «Господи, да в каком центре? Нам бы хоть что-нибудь, хоть где-нибудь!»

Лужков изучающе оглядел карту и предложил: «Могу дать в Строгино. Там ничего вообще нет, на той земле».

Удивительно, какие совпадения иногда дарит жизнь. Я на этом самом месте, в ныне элитном, самом экологически чистом районе столицы с огромной пляжной зоной, еще во времена Моссовета, в конце 70-х годов, выбивала место под стоянку машин. А выбивала потому, что чемпиону мира Володе Ковалеву негде было держать свою «Волгу». Машины в те времена в столице нашей Родины воровали как телефоны в подземных переходах 30 лет спустя.

И вот наш красавец Ковалев на рубеже 70-х и 80-х здесь держал свою «Волгу». Надо сказать, там вокруг какое-то болото вообще было и все хлюпало под ногами.

Когда я увидела место, которое предложил Лужков, я вспомнила историю с ковалевской машиной на болоте и начала смеяться.

Лужков нахмурился и говорит: «Ничего смешного тут нет!» Пришлось ему все объяснять.

Решение по земле он принял тогда же. Это было важно, но это было только самое-самое начало.

Потом потянулся очень долгий процесс выбора проекта: кто именно будет проектировать, что именно проектировать?

Предложили какой-то вариант, который я сразу отвергла – он не предусматривал зала для занятий общефизической подготовкой и вообще вспомогательных залов, ни для хореографии, ни для чего вообще.

В процессе этих бесконечных согласований мне пришлось регулярно присутствовать на совещаниях в мэрии, которые проводили заместители Лужкова – то Владимир Ресин, ныне депутат Государственной Думы, то Валерий Шанцев, ныне губернатор Нижегородской области. Иногда их проводил сам Юрий Михайлович.

И на одном таком заседании, кажется у Ресина, я сказала, что настолько расточительно больше никто и нигде в мире себя не ведет – один каток и на него одна морозильная установка. По всему миру – в Америке, Европе, Азии, Австралии – на одну установку обычно «вешают» два, а то и четыре катка. И тогда естественным образом возникает большая окупаемость проекта!

На меня внимательно посмотрели седые специалисты. Похоже, такого они в этих стенах еще не слышали. И мне, чуждому пришельцу с планеты фантазий, с профессиональной печалью во взоре сообщили: нет, Елена Анатольевна, четыре катка у нас никак не получится. А вот два… Ну, наверное, этот вариант можно попробовать.

Но необходимо было договариваться с научным институтом, который владел соседней территорией. Это достойное учебное заведение отмежевало нам несколько десятков дополнительных квадратных метров земли. А ему за это быстро и красиво построили новое здание, где теперь разместилась Высшая школа экономики – напротив дворца «Янтарь», за забором.

Я быстро сориентировалась и тут же предложила включить в проект бассейн, поскольку подогревать воду можно той энергией, которая выделяется при работе катка.

Проект этого самого красивого и самого современного комплексного спортивного дворца страны создавался очень долго. Что-то выбрасывали, что-то добавляли. И при этом стоимость его, естественно, все время росла. И очень сильно росла. Если бы я была мультимиллионером и платила за это свои деньги, я бы, наверное, не выдержала и бросила бы всё к чертовой матери еще на стадии согласования проекта.

От того, что я торчала на каждом совещании и на каждой планерке, я уже сама становилась строителем и проектировщиком.

Однажды, при обсуждении очередного проекта, я увидела, что отсутствует как класс музыкальный центр. От меня отмахиваются, говорят, что его пристроили куда-то где-то там… Я говорю им: нет, «где-то там» вы сами сидите и устраивайте музыкальное сопровождение. Я что, должна будут орать в мегафон, чтобы меня кто-то услышал на льду?

В общем, все переделывалось по ходу движения: и выход из раздевалок прямо на лед, и расположение душевых, и прочие, крайне важные для спортсменов и тренеров дела.

По этому нашему многострадальному проекту били все те бури, которые проносились над нашей страной в минувшие годы: дефолт 1998 года и кризис 2008 года тоже.

В 2008-м мне показалось, что я ни в какой ледовый дворец никогда не войду. Ни-ко-гда! Потому что Андрей Илиопуло уже был вынужден вкладывать в строительство практически свои личные деньги. Деньги компании, которая на тот момент могла загнуться из-за кризиса. За которой стояли сотни, если не тысячи людей. Надо понимать, что никакого возврата средств не предполагалось изначально – и рассчитывать на него не мог никто.

Вариант проекта, который можно было считать окончательным, возник года за четыре до завершения строительства. Да, у нас так бывает. Когда уже в котловане появился фундамент и здание начинает потихоньку-полегоньку расти.

Кстати, надо уточнить, что все проектные поиски велись внутри страны, среди российских специалистов. У американцев, конечно, много серьезных спортивных сооружений, но американский проект мы за основу брать не захотели.

То, что сегодня москвичи и гости столицы могут видеть в Строгино – это чисто российский вариант. Здесь уникальные перекрытия и потолки. Я специально просила, чтобы у меня были деревянные перекрытия. И нам их изготовили на закрытом сибирском военном заводе. Их клеили, кажется, из лиственницы. Это абсолютное ноу-хау: нигде в России таких нет, и в Европе нет. И теперь в отличие от всех других ледовых арен у нас никогда не капает конденсат. И нет никаких бугров на льду – вечной проблемы для фигуристов.

Везде – в «Лужниках», в «Олимпийском», в ЦСКА – и конденсат, и бугры на льду, а у нас ни одной капли!

Один пролет перекрытия специально ломали, чтобы испытать, какую нагрузку он в состоянии выдержать. И он выдержал десятикратную, никак сломать не могли.

Но, как обычно, всегда все несчастья происходят не вовремя. Как раз в тот момент в спортивном мультикомплексе «Крылатский» хрустнул так называемый палец, на котором держалась крыша. И в «Крылатском» – кто в коньках, кто в чем был – все выбежали на улицу.

Это стало серьезным испытанием, рубежным моментом. После того происшествия Юрий Михайлович Лужков решил приостановить проект строительства «Янтаря». Потому что здесь изначально были заложены два катка, да там еще и бассейн. И как их эффективно, а главное, безопасно соединять – мало кто представлял.

Наконец, придумали стойки-опоры, соединяющие два блока – ледовый и плавательный. И в соединительные конструкции предложили вставлять… кристаллы Сваровски!

Это всё собирались соорудить для эффекта, для красоты. Чтобы сияло звездное небо над головой фигуристов. Чтобы был удивительный свет.

Все это, конечно, было придумано здорово, красиво и, разумеется, дорого. Но как только хрустнул «палец» в «Крылатском» (опора тросов, на которой всё держалось) – тут же решительно закрыли и тот спорткомплекс, и мое многострадальное строительство. Прикрыли до того момента, пока какие-нибудь «независимые» аналитики не вынесут четкое заключение, что на этой невыносимо долгой стройке в Строгино всё происходит достаточно безопасно, согласно всем существующим требованиям, и можно ее продолжать.

Слава богу, не успели вставить никаких камней Сваровски. Потому что многострадальное это сооружение тогда перезимовало без нормальной крыши. И к марту месяцу несущие конструкции, которые соединяли два блока – ледовый и водный, – прогнулись. И решили срочно их разбирать. И к тому времени, когда Юрий Лужков сам приехал посмотреть, что творится на Северо-Западе вверенного ему мегаполиса, возникла совершенно непередаваемая «картина маслом».

Когда мэр нашей замечательной столицы появился на этой стройплощадке и увидел, как прогнулись балки после зимы, он очень выразительными словами, которые нельзя приводить в печати, приказал «разобрать все это безобразие» и сделать «как в России, с нашими снежными зимами, принято у нормальных людей».

Я тогда подумала, как же хорошо, что этих камней Сваровски в гнутых балках не оказалось. Я полагаю, увидев камни в покореженных перекрытиях, Лужков наверняка от их блеска пришел бы в полный восторг и вообще прикрыл бы к чертовой бабушке всю эту нашу стройку века.

Юрий Михайлович тогда очень доходчиво объяснил, что эти наши изобретения, которые работают там, где круглый год лето, никак не подходят в городе, где полгода зима, а потом не пойми что за окном.

После всех этих перестроек и бесконечных улучшений мой кабинет и кабинет Котина образовались в самый последний момент по остаточному принципу. И так получилось, что выводы всех коммуникаций «перетекли» сюда, ко мне. Все эти вытяжки и весь прочий коммуникационный кошмар.

Андрей Илиопуло, несмотря на все трудности, довел этот проект до победного конца. Фактически на этот дворец пошла часть средств, вырученных от домов, построенных его компанией вокруг «Янтаря». А Москва вкладывала в эту стройку 30 процентов необходимых средств.

Этот красавец дворец – памятник терпению и дальновидности Андрея Илиопуло, его «Эконики» и компании «Сити – XXI век».

Мы с Чайковским жили тогда в центре Москвы, и я так наездилась на Северо-Запад столицы по бесконечным московским пробкам, что решила – хватит, надо переезжать! Я в машине померла бы – по три часа каждый день туда и обратно. И мы переехали в дом, из окна которого я вижу вход в «Школу Чайковской».

Торжественное открытие «Янтаря», лучшего в Москве и, наверное, в стране спортивного мультикомплекса, состоялось 4 сентября 2010 года.

Открывал его, разумеется, Юрий Михайлович Лужков.

Сложно вспомнить, что именно говорил градоначальник, которому оставалась неделя пребывания на этом посту (чего не знал никто, и, думаю, в том числе и он сам), на церемонии открытия «Янтаря». Но говорил, как он привык, эмоционально, образно, очень хорошо.

А через семь дней после торжественной церемонии и благодарственных речей человек, благодаря которому возник «Янтарь», перестал быть мэром Москвы.

Вскоре сюда приезжал Дмитрий Медведев, который тогда был президентом страны. Он приезжал на спортивный форум. И, надо прямо сказать, был поражен тем, что увидел в «Янтаре».

Мы с Андреем Илиопуло решили в те дни, что надо передавать этот дворец на баланс Москвы – мы сами просто не потянем содержание такого огромного и сложного сооружения. А мэрия и правительство столицы, заинтересованные в социальном развитии всего этого района, будут вкладывать в него необходимые средства…

Вообще надо сказать, что попытки создать свою школу фигурного катания, построить ледовый дворец в черте города, многими предпринимались и раньше. Почему они не удались? Москва совершенно не заинтересована в том, чтобы где-то на ее территории возник частный центр, который бы назывался спортивным и носил чье-то громкое имя, но где преимущественно красовались бы сдаваемые в аренду коммерческие площади, с которых получал бы прибыль их владелец, а столичное правительство оставалось не у дел.

Построить свой ледовый дворец и создать на его базе собственную школу не удалось нескольким олимпийским чемпионам.

Но нам в этом смысле было просто: в «Янтаре» никакой чисто коммерческой деятельности не присутствует. Был, правда, медицинский центр, в котором могли не только спортсмены, но и обычные граждане обслуживаться – да и тот закрылся.

У меня изначальная задача стояла такая, с чем я и пришла к Юрию Михайловичу Лужкову: «Поддержите отечественное фигурное катание. Надо традиции сохранить. Мы теряем школу. И, если мы сейчас не построим базу, всё то, что мы накопили за десятилетия и что я пыталась не дать разрушить – все это легко уйдет в никуда».

Для меня было совсем не так важно, чтобы школа в этом дворце носила мое имя. Это не самое главное. Мне гораздо важнее получить хорошо построенную базу для фигуристов, и не только для них.

Когда я все это буквально на пальцах объяснила, мне сразу поверили.

Потому что до меня людям, принимающим решения, рассказывали красивые сказки про то, как ребеночек придет заниматься, а его мама в это время поплавает или поиграет в сквош, а потом ее расчешут, сделают маникюр, и она, восстановив силы и потратив деньги, заберет ребеночка. Вот такого рода проектам не давали хода.

Я же сказок не рассказывала.

Надо ясно понимать, что тогда больших школ фигурного катания в Москве практически не осталось. За исключением школы ЦСКА.

Все плохое, как правило, люди стараются побыстрее забыть. И сейчас уже сложно кому-то представить, что 20–25 лет назад из Москвы и Санкт-Петербурга просто все уехали. Кто со своими балетами, кто со своими учениками, кто просто замуж или на заработки. И всё. В двух столицах в фигурном катании образовалась пустыня.

Почти никого не осталось в двух мегаполисах, кто бы всерьез занимался не то что развитием, – хотя бы сохранением нашего вида спорта, привлечением в него детей.

Создание школы «Конек Чайковской» переломило отношение московских властей не только к обучению фигурному катанию, но и к развитию детского спорта в Москве вообще.

Мы стали локомотивом. В «Янтаре» потрясающий зал хореографии. Когда сюда пришел Николай Цискаридзе, ныне ректор балетной Академии имени Вагановой, он сказал, что подобного зала нет ни в Большом театре, нигде в России.

И этот зал, и все другие я просила сделать по самым высоким мировым стандартам.

И правильно, что настояла. Зал получился с настоящим наборным паркетом. С великолепной акустикой.

Здесь очень здорово все рассчитано – можно даже сказать, не по-русски рассчитано, хотя проектировщики и строители наши. Обычно так не бывает. Обычно где-то что-то проваливается, и даже когда выключают отопление, все равно возникает конденсат или наледь – но здесь ничего этого нет. Удивительное дело.

Потрясающе хорошо оснащены залы. Илиопуло дал указание закупить шведские станки для общефизической подготовки и какой-то самый лучший и современный станок для заточки коньков. Почему нет другого такого дворца в России ни по оснащенности, ни по конструктивным особенностям? Да потому, что всё делали как будто для себя!

Сегодня «Янтарь» находится на балансе Москомимущества. Я провожу здесь соревнования имени Чайковской два раза в год. Мы относимся сейчас к известной, очень мощной школе «Самбо-70».

Но вообще здесь состязаний проводится немного. Объяснение простое: главное назначение дворца – учить детей, а в дни соревнований спортсменов надо снимать со всех тренировок.

Около трехсот детей в моей школе и еще более двухсот – в платной школе фигурного катания. Получается, всего катается около полутысячи человек.

И уже на этом льду выросли и стали чемпионами Всемирной универсиады Кристина Горшкова и Виталий Бутиков. Кстати, Виталий, закончив выступления, остался в нашей школе и сам начал работать в детских группах.

А ведь еще есть взрослые группы фигурного катания. Сейчас они удивительно популярны. Родители приходят толпами.

Раз в год мы проводим Рождественские катания. Собираем всех желающих из Строгино, все мои тренеры выходят на лед, и я тоже.

У нас есть комната для массажа и для учебных занятий – да, здесь дети могут учиться до и после тренировок. И, кстати, работают потрясающие кафе. Это вечная проблема – где поесть, особенно тренерам. Всегда нужно было куда-то выбегать или с собой приносить борщ и котлеты. И потому тут три отличных кафе. Здесь есть две бани. А еще есть зал для сухого плавания и для накачки мышц.

И кроме школы Чайковской и школы хоккея здесь есть и школа синхронного плавания олимпийской чемпионки Марии Киселевой.

То есть у нас тут уже образовалось янтарное ожерелье из спортивных школ.

Найдете вы еще где-то что-то подобное?

Получается, я вырастила сына, посадила дерево и построила большой дом.

Игорь закончил МГИМО, блестяще знает с детства французский, испанский и английский языки, много лет провел в командировках в Латинской Америке, работал в МИДе. Он подарил мне двух замечательных внуков – Игоря-младшего и Викторию. Мне радостно с ними!

Елена Чайковская выполнила мужскую программу. Можно передохнуть. Вот только что-то не выходит никак…

Николай Цискаридзе,

народный артист России, ректор Академии балета имени А. Вагановой

С Чайковской до телевизионного проекта «Танцы на льду» мы знакомы не были. Мы оба оказались в жюри ледового шоу. А потом, год спустя, сидели рядом за судейским столиком на «Танцах со звездами».

Если честно, я не столько работал на этих проектах, сколько аккомпанировал Елене Анатольевне.

Чайковская настолько крупная фигура, что не надо рядом работать. Просто нужно четко понимать, где находится ориентир, – и к нему уверенно идти.

Говорить о сотрудничестве с Еленой Анатольевной или о каком-то общении – это мелко. Надо говорить о том, что вам повезло попасть в орбиту огромной планеты.

Как только мы начинали с ней о чем-то спорить, это всегда происходило настолько интеллигентно… Просто представьте, что взрослый мудрый человек опекает вас с любовью и нежностью. И с таким чувством вам, непонимающему, пытается объяснить, что именно надо делать, чтобы сделать это правильно. И осознание к вам приходит!

Я много раз возвращался к каким-то вещам внутри себя, которым она меня учила. И не понимал, почему такая умная, но в то же время простая мысль не приходила в голову мне самому. Объяснение находил в следующем: это большой опыт, это серьезное воспитание, это замечательный интеллект – и все в одном.

Я мало знаю подобных Чайковской. Необыкновенный человек!

Елена Анатольевна, как вдруг выяснилось, очень серьезно относилась к моему творчеству. И прекрасно знала, как я танцевал в 1990-х годах, как танцевал в 2000-х… И помнила, как моя каждая серьезная роль была исполнена с той или иной партнершей… Для меня это всегда значило, что мною не «просто интересуются» – а что я интересен большому интеллекту.

Когда мне становилось известно, что Чайковская придет на мое выступление, мне было в двести раз сложнее танцевать. Очень не хотелось ее разочаровать.

Что можно сказать о моем отношении к ней? Представьте, что человек когда-то влюбился, восхитился женщиной, которую показывали как образец тренерского мастерства, красоты, элегантности. И когда он встретился с нею, он еще больше был очарован.

Разница в нашем возрасте велика, но когда мы встречаемся, это всегда такое единение радостной энергии! Я никогда не чувствовал, что Чайковская – не моя ровесница. Дело не в том, что она старше и мудрее меня – она внутренне всегда настолько юна и молода. И сколько же вещей ее интересует! Как она все это знает?

Что было прекрасно в жюри ледового шоу, которое Елена Анатольевна возглавляла? Мне довелось там встретиться с людьми такого уровня, таланта и значимости, как Моисеева, Миненков, Бобрин, Бестемьянова, Букин и, разумеется, Чайковская, – которые не только высокие профессионалы в фигурном катании, но и люди серьезного интеллекта и образования. Жюри «Танцев…» – это одно из лучших моих воспоминаний в жизни, когда вам повезло оказаться в необыкновенной компании.

То ледовое шоу делала великолепная съемочная группа. Великолепный режиссер Татьяна Дмитракова, очень хороший продюсер Сергей Кордо. Программы, в которых мы снимались, – это было состояние любви. Не могу вспоминать о нюансах работы – я просто кайфовал.

Поначалу, конечно, я к ним пристраивался. Присматривался. Первое время не очень представлял, как сказать что-то. Начинал с разговоров о хореографии. Потом потихонечку стал понимать какие-то вещи в скольжении. Видеть ошибки. Члены жюри мне подробно все объясняли. И это было так весело. Вся команда во главе с Чайковской обладала отличным чувством юмора. Мы составляли единое целое и испытывали сплошное удовольствие.

Сожалею, что наше регулярное общение раз в неделю в течение полугода после завершения проекта прекратилось.

Когда мы переместились на «Танцы со звездами» – не могу сказать, что я перешел «на свое поле». Я никогда не исполнял бальные танцы.

Но комфорт в жюри все равно чудесным образом сохранился: Чайковская ведь имеет хореографическое образование, она стала первым человеком в стране, над которой поставили такой «эксперимент». Ей преподавали люди, которые преподавали и мне. Она училась у Марины Семеновой. И Чайковская выросла в Театре им. Моссовета, где руководил Юрий Завадский, его супругой была великая Галина Уланова, с которой она общалась еще ребенком. А мне выпала честь был последним артистом, с которым Уланова готовила роли.

Нас с Еленой Анатольевной роднило много людей, от которых мы получали культуру жеста, культуру танца. Нам было о чем поговорить, и вкусы у нас во многом совпадают. Мы с Чайковской редко расходимся во мнении. Если мы с ней и дискутировали, то лишь на камеру, чтобы создать интригу. А в жизни мы не спорили никогда, потому что очень быстро понимали друг друга.

Я хорошо помню ее программы, они всегда отличались музыкальностью. Однажды спросил ее: а вам за это не снижают оценки? И она с большой грустью сказала: Коля, теперь это удалили из значимых позиций.

Очень многие вещи, которые Чайковская ввела в обиход, доказали свою актуальность… Почему Пахомова с Горшковым тогда выиграли в Инсбруке? Потому что они превосходили культурой танца не только британцев. Хотя они очень техничны. Но за ними никогда не стояла столь серьезная подготовка культуры жеста, как у нас. Чайковская взяла весь опыт великого классического русского балета. Подобного в Англии не существовало на таком уровне никогда – английскому балету на сегодня, в его современном состоянии, по большому счету 80 лет. Это не та трехсотлетняя история, как у нас. Елена Анатольевна предвидела, где у англичан слабое место. В том направлении и был нанесен удар.

Сработало сочетание таланта Чайковской и таланта Пахомовой – любой тренер без хорошего ученического материала ничего не сможет сделать. И тут сказалось феноменальное сочетание двух женщин. Все это с первых секунд вас захватывало.

Чайковская рассказывала, что они глубоко понимали друг друга. Это были две большие интеллектуалки, две очень образованные женщины. Вы не представляете, какой глубины знаний Елена Анатольевна в области искусства. Это сейчас редко встречается.

Но, увы, фигуры такого масштаба, с такой глубиной знаний сейчас никому по большому счету не нужны – потому, что с ними очень сложно. Их опыт недостаточно востребован в стране. И правила переписывают у нас на глазах, – к сожалению, не в лучшую сторону. Танец на льду очень сильно изменился. Мода поменялась. А хотелось бы, чтобы он вернулся как спорт с наивысшей степенью искусства.

И людей вроде Чайковской – крайне мало. Я бы хотел, чтобы идущие вслед равнялись на тот уровень, который она задала.

Когда-то я спросил, почему она в лихие 90-е не уехала преподавать на Запад, она ответила потрясающе: «Коля, я так много лет выступала против них, что мне совесть не позволит выступать против нас».

В этой ее фразе есть понятие совести, чести, Родины.

Глава 13

Круг силы

«В один из дней в Нью-Йорке собкор «Правды» Томас Колесниченко пригласил нас к себе домой, в шестикомнатную квартиру – там сидели Евгений Примаков и Мэлор Стуруа. А знаменитая, любимая Брежневым народная артистка СССР Людмила Зыкина пела со своим ансамблем. И пела она час».

Круг моего общения никогда не ограничивался миром спорта. О некоторых людях, с которыми в разное время меня сводила судьба, считаю нужным сказать отдельно.

Николай Щелоков

Я с юности «динамовка». Общество, за которым стояло две самые могущественные в стране силовые структуры, конечно, всегда опекало своих спортсменов и тренеров. Когда у тебя за спиной КГБ и МВД СССР, ты можешь заниматься только спортом, стремиться к победе и ни о чем другом не беспокоиться… Мы жили за двумя этими ведомствами как у Христа за пазухой. Если начинались какие-то проблемы – мы знали, что нас ни по каким вопросам не тронут.

Легендарный Николай Анисимович Щелоков, который 16 лет возглавлял Министерство внутренних дел Советского Союза, нас часто принимал после крупных соревнований. Лично награждал, в том числе именными часами.

Я числилась во внутренней службе Кремля. Щелоков мне однажды так и сказал: «Елена, я тебя к себе возьму в службу Кремля».

Условное разделение было таким: динамовцев-фигуристов опекало больше милицейское ведомство. А хоккеисты проходил службу в погранвойсках, которые относились к КГБ.

И потому так исторически сложилось, что с председателем Комитета госбезопасности Юрием Андроповым мы в 70-е и в начале 80-х общались не часто. А вот с министром внутренних дел Николаем Щелоковым – регулярно.

Было так принято – отличившихся динамовцев глава МВД принимал и после зимних Олимпиад, и по итогам года.

Эти встречи не были протокольными. Щелоков, как мне казалось, был искренне заинтересован в спорте. Николай Анисимович даже отдал ко мне на каток «Динамо» свою внучку. Маленькую совсем, года четыре ей было. Внучка министра покаталась у меня несколько лет. Дедушка приходил посмотреть на ее тренировки пару раз. Но привозили ее на занятия мама и няня.

Да, фигурное катание в СССР было в моде. Люди интересовались им, многие неплохо разбирались.

На посиделках с фигуристами Щелоков давал какие-то оценки конкретным выступлениям моих спортсменов. Возможно, ему специально перед нашими встречами готовили справки его референты. Но Николай Анисимович проявлял искреннюю заинтересованность и осведомленность. Несмотря на свою занятость, он даже знал музыку, под которую катались мои фигуристы.

Министр, что называется, был в теме.

Вообще Щелоков мне казался удивительно приятным в общении человеком. По отношению к нам – никакого генеральского высокомерия. Наоборот. Он всегда первым вставал нам навстречу. Провожая, спрашивал, какая помощь еще нужна. Вел себя как хозяин, принимающий желанных гостей.

И жена его Света была замечательная, мы с ней познакомились еще раньше.

Мы все были на ставках в МВД, которые перекрывали все ставки Спорткомитета. И ЦСКА, и «Динамо» всегда стремились своим спортсменам надеть погоны – спортсмены были материально заинтересованы как можно лучше и как можно дольше выступать за свое общество и добиваться высоких результатов.

Мы в 60-е, 70-е и в 80-е годы по меркам советских людей были очень хорошо обеспечены. Давались квартиры, фигуристы регулярно получали новые машины. Правда, ты не имел права автомобиль продать. Ни в какую комиссионку сдать было нельзя: мы сдавали машину туда же, где получили – в гараж МВД. И там же брали новую.

На традиционных международных соревнованиях на приз газеты «Нувель де Моску» и Юрий Андропов, и Николай Щелоков появлялись, когда туда приходил генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, а он на них бывал регулярно. И всегда в «Лужниках» была охрана сумасшедшая.

Когда будущая призер чемпионата Советского Союза и великолепный тренер мирового уровня Марина Зуева только-только ко мне перешла, свежеиспеченным динамовцам должны были присвоить какие-то звания. Ну надо же было с чего-то начинать!

И вот прием у министра, выстроен весь генералитет, объявляют о присвоении звания прапорщика МВД Зуевой Марине. А та заявляет: «Я не хочу быть прапорщиком!» И весь генералитет просто отпал. Смотрят друг на друга и не поймут, что делать? Нет, не подготовила Чайковская молодых фигуристов к встрече с министром!

Генералов можно было понять: в этих стенах от спортсменов такого не слышал никто и никогда. Мы с Геной Карпоносовым тоже так переглянулись. Все стоят и не знают, что сейчас будет. А Щелоков просто рассмеялся и как-то мягко и красиво ушел от этого вопроса. Хотя для нас, честно говоря, это был ужас.

Но в итоге звание было присвоено.

Благодаря теплым отношениям с главою МВД и при Щелокове, и несколько лет после его отставки мне позволялось возить спортсменов на зарубежные сборы, в частности в Италию, без стороннего руководителя делегации «от органов». И в МВД и в КГБ всегда точно знали – Чайковская не сбежит. И меня выпускали – знали, что я всех привезу обратно.

Уже после отставки Щелокова – при Михаиле Горбачеве – вышло негласное указание от ЦК КПСС, что руководители советских спортивных делегаций за рубежом не могут не быть членами партии. А я много лет оставалась беспартийной. Когда приходила так называемая разнарядка на вступление в члены КПСС, я всегда ее отдавала своим спортсменам. Сначала Пахомовой. Потом Горшкову. Затем Линичук. После нее Ковалеву. Позже Карпоносову. Наконец, Котину. А разнарядки на членство в партии пачками не выдавали – по одной «вакансии» приходило сверху. И я удивительно долго избегала этой чести.

И вот где-то в 1985 году мне пришлось менять свой беспартийный статус. Если делать это в обычном порядке, то на заседании первичной организации меня сразу бы спросили: Елена Анатольевна, а почему вы, дожив до 45 лет и работая с ведущими советскими фигуристами – до сих пор не в партии? И вот иди там всем объясняй!

Чтобы этого избежать, меня сразу приняли в партию на Лубянке.

Вообще, когда нагнетают страсти о вмешательстве КГБ в то, что происходило с нашими спортсменами и спортивными делегациями за рубежом, – это явный перехлест. Конечно, люди от органов ездили с командами. Но эти ребята не столько стучали на кого-то, сколько заботились о безопасности. Предостерегали, помогали. Они не следили за каждым твоим шагом, как это рисовали в перестроечных журналах. Да и что за нами следить? Про нас все известно.

И до прихода Горбачева команды фигуристов выпускали со мной без сопровождающих.

То, что моим спортсменам давали звания, квартиры и машины – это был знак доброго отношения и министра МВД и что в этой структуре понимали, что фигуристы, видя такое отношение к ним государства, понимают, что отдача должна быть соответствующей. Это были здоровые взаимоотношения государство – спортсмен.

Министру мне пришлось звонить по квартирному вопросу лишь однажды – по поводу все той же Марины Зуевой. У нее был невозможный вариант переезда из Питера в Москву в реалиях 70-х годов: два человека из Москвы уезжали в Питер, а из Ленинграда выписывались для переезда в Москву три человека – Марина с мамой и мамин родной брат, который болел и исчез куда-то, а прописка-то оставалась… Обмен тогда мог быть только равнозначный – сколько из столицы выписалось, ровно столько и прописалось. И по метражу считалось тоже.

Когда дядя-инвалид пропал, но выписать из ленинградской квартиры Зуевых его не могли, вопрос пришлось решать на самом верху. Искали дядю повсюду. Не нашли и написали, что пропал без вести. После этого обмен состоялся. Причем этот наш обмен помешал переезду певицы Ирины Понаровской – она мне до сих пор это вспоминает. Говорит, что Чайковская отобрала с этим переездом своей фигуристки у нее, Понаровской, надежду в то время на получение московской квартиры.

Вот тогда решить этот вопрос помог министр Щелоков.

Все заместители Щелокова, оставшиеся в МВД после его отставки, продолжали принимать участие в судьбе моих спортсменов. Один из тех генералов, старенький уже совсем, до сих пор ходит на фигурное катание.

А новых министров, которые приходили после Щелокова, я и по фамилиям-то помню не всех…

Борис Пастухов

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ, глава Госкомитета по печати и заместитель министра иностранных дел Борис Пастухов – мой старший двоюродный брат. Мы это нигде никогда не афишировали. Его отец и моя мать – родные брат и сестра.

Мы много общались в моем детстве. Мама моя постоянно водила Бориса – юношу очень умного – в Театр им. Моссовета, когда мы еще жили в комнате в театре «Эрмитаж». И когда учился в Бауманке, продолжал ходить на все постановки.

Борис всегда был отличником в учебе, но уже в Бауманке его начали выдвигать по линии комсомола. Сначала он стал секретарем комитета комсомола института, потом Дзержинского райкома – и пошел вверх по этой линии.

Когда я пошла в школу, рефреном у нас дома от мамы часто звучало: «Учись, как Боря!» Борис был вечным образцом для подражания.

Сейчас, когда Борис созванивается с моим мужем, он сопровождает это словами: «Единственный книжник из тех, кто остался». Пастухов собрал потрясающую библиотеку. Он настоящий книжник: для него каждая страница новой книги как реликвия, а книжка – основа жизни.

В квартире рядом с Моссоветом одна комната площадью, наверное, в 30 метров – вся в стеллажах книг. И все прочитаны.

Пастухов не случайно потом возглавил Госкомитет по печати. Он был человеком этой среды. У него сотни, если не тысячи книг от авторов (многим из которых он наверняка помог с их изданием) не с формальными автографами, а с искренними словами благодарности и уважения прозаиков и стихотворцев. Они знали, что Борис ее прочитает, оценит.

К его 80-летию выпустили книгу «Поэты, которых любит Пастухов».

Михаил Горбачев, пришедший к власти, Пастухова не любил. И молодой генеральный секретарь сразу отправил Бориса послом в Данию.

Для Пастухова Копенгаген стал «почетной» заграничной ссылкой. Он ведь очень деятельный, для него это было невыносимо. Когда мы на чемпионат Европы – 1986 туда приехали, Борис показал нам город. Отличный повар приготовил шикарный стол для приемов. Пастухов принимал нас, но сам на фигурное катание не ходил.

Когда мы через год приехали туда с ледовым балетом Игоря Бобрина, Борис вновь устроил для нас потрясающий прием с роскошным столом.

Но фигуристы, хоры, танцевальные ансамбли – это все-таки не серьезная государственная деятельность.

Потому Борис попросился послом в Афганистан, и его в 1989 году туда перевели. Его жена Жанна летала туда на военных самолетах, которые отстреливали тепловые ловушки для «стингеров», которые запускали по нашим самолетам моджахеды.

Вот это было его, там он мог реально помогать, влиять на процессы.

До сих пор, в какую бы республику бывшего СССР я ни приехала, если сообщаю, что я сестра Бориса Николаевича Пастухова, что тут начинается! Мне обеспечен лучший прием. Ведь почти везде у власти бывшие республиканские секретари комсомола. Они с таким пиететом и любовью вспоминают Бориса и удивляются: почему вы раньше нам об этом не говорили?

Однажды к моему юбилею Борис сделал удивительный подарок: выпустил в «Молодой гвардии» книгу «Елена Чайковская», оформленную в стиле серии «Жизнь замечательных людей». Внутри чистые листы для пожеланий моих друзей. Он принес это на мой день рождения – и тут же все гости стали там что-то записывать.

Приемы в ЦК ВЛКСМ с фигуристами проводили обязательно. В Центральном комитете отмечали «комсомольскую» свадьбу Пахомовой и Горшкова. Борис их, разумеется, поздравлял «от руководства партии и правительства».

Ну и всеми знаками отличия комсомольскими я и мои фигуристы были награждены. У меня есть нагрудный знак «Наставник молодежи». Но при этом никакой комсомольской «накачки» перед чемпионатами мира у нас и быть не могло.

После Олимпиады-80 года моему мужу Чайковскому, руководителю пресс-центра Игр в «Лужниках», вручали в Кремле орден Дружбы народов – и вручал от имени партии и правительства Борис Пастухов.

Пастухов много помогал нашей семье во многих сложных ситуациях. В том числе, когда речь шла о помощи лучших врачей.

Евгений Примаков

С Евгением Максимовичем я была знакома с 1972 года. Знакомство состоялось в Нью-Йорке.

Группа советских фигуристов впервые в истории собиралась отправиться в тур по Северной Америке после чемпионата мира в Калгари.

Это было немыслимое дело – месяц кататься по Канаде и США с одним только тренером Чайковской и без «сопровождения» из Москвы.

Наверху решили, что в течение всего турне нас будут опекать опытные журналисты, много лет работающие за рубежом.

Присматривать за нами поручили Томасу Колесниченко, собственному корреспонденту «Правды» в США, Константину Гейвандову, собкору «Известий» и Евгению Примакову, который тогда защищал кандидатскую или докторскую в Гарварде.

Примаков дружил с Колесниченко, жил в его огромной квартире в Нью-Йорке и ездил оттуда в Гарвард.

Вот нас эти журналисты вместе с посольскими и консульскими работниками передавали с рук на руки в разных городах.

В Нью-Йорке в отеле, где мы поселились, вдруг появился Колесниченко. Которому позвонил Гейвандов, работавший с нами на только что закончившемся чемпионате мира.

– Здравствуйте, Леночка, я друг Кости, – говорит нам Томас.

– Ну здравствуйте. Вам нужно интервью?

– Нет, это я хочу узнать, что вам нужно. Я к вам приставлен.

И после этого Томас показал нам Нью-Йорк, каким его никогда не видят туристы.

В один из дней Колесниченко пригласил нас к себе домой, в шестикомнатную квартиру – там сидели Евгений Примаков и Мэлор Стуруа. А знаменитая, любимая Брежневым народная артистка СССР Людмила Зыкина пела со своим ансамблем. И пела она час.

Пообщались мы очень тепло.

Потом мы полетели в Бостон выступать, Примаков направился туда же – Гарвард недалеко от Бостона. И вот он начал мне присылать гвоздики. Первый букет принесли чуть ли не в полночь.

И так в каждом городе, где мы выступали, – гвоздики в номер. Потом я ему это вспоминала, а Примаков отшучивался: «Да это не я, это Колесниченко!»

Не могу сказать, что Евгений Максимович интересовался фигурным катанием. Его интересовали неординарные фигуры с нетривиальным складом характера и ума – и он меня к таким отнес. Примаков изучал природу человеческой личности.

Мы потом много лет встречались с Евгением Максимовичем в Москве. В том числе у его хирурга-онколога Бориса Толокнова, который меня спасал в 1990 году. Этот врач был близким другом Примакова, и встречались мы у него дома.

Внучку Примакова (как и ранее внучку Щелокова) я катала в своей группе.

А компания у нас собиралась такая: Примаков с женой, я с мужем, хирург Борис Толокнов с женой-грузинкой и писатель-сатирик Гриша Горин. В таком составе мы собирались часто. Примакова в те годы уже сопровождала охрана.

Евгений Максимович был невероятным рассказчиком, очень смешно «травил» анекдоты, часто неприличные, пел как настоящий грузин. И стол был грузинский – жена Толокнова старалась.

Эти посиделки всегда были праздником. Примаков с удивительным юмором ускользал от тех тем, которые обсуждать он не хотел или не мог. Он был очень галантен с дамами.

Когда ушел из правительства и возглавил Торгово-промышленную палату, Пастухов пошел к нему заместителем.

Уровень нашего общения был сугубо личным. Он никогда не касался работы Евгения Максимовича. Сложился такой кружок интеллектуалов, которым было интересно общаться друг с другом. Про фигурное катание спрашивали тоже. Но только в плане информации.

У Примакова, несмотря на все его серьезные должности, в том числе связанные с государственными секретами, всегда была удивительная внутренняя свобода.

Людмила Гурченко

С суперзвездой советского кино Люсей Гурченко мы познакомились поздно, в 90-е.

Мы с нею стали первыми женщинами в возрожденном Московском Английском клубе.

Люсю, как мне показалось, вообще все немножко побаивались, потому что она, будучи человеком в своем деле бескомпромиссным, могла так «пульнуть»… И вдруг она сама ко мне подлетела:

– Лена, знаешь, что я тебе скажу? Когда меня гнобили, когда у меня не было в жизни работы, не было ничего и я существовала без мужей, без денег, без будущего, я тогда жила двумя вещами: Плисецкой, которую смотрела по телевизору в роли Кармен, и тобою с твоими учениками.

Она мне такое сказала, и я даже прослезилась. Я ей ответила, что смотрела ее фильмы, когда еще сама каталась – тогда только-только вышла «Карнавальная ночь». Перед поездкой в мою первую командировку за рубеж со сборной СССР, в Чехословакию, мы с Таней Лихаревой, чемпионкой Союза, пошли смотреть именно этот фильм.

У нас с Гурченко сложились душевные отношения. Люся была гениальным человеком. Такой музыкальности редчайшей сегодня уже не сыскать. А как она играла?! И в спектаклях того же Ширвиндта, и в антрепризах.

Люся собирала изделия из зеленого стекла. Она мне как-то сказала:

– Я – девочка деревенская, из-под Харькова. Однажды была в Ленинграде и меня закинули на экскурсию. И там был накрыт екатерининский стол, с сервизами. И стояли зеленого стекла, толстого, бокалы, фужеры, вазы. Оказывается, такую посуду выпускали на демидовских заводах, с добавлением свинца и каких-то редких уральских минералов. Такое стекло было только у нас, дикий антиквариат.

Она мне сказала, что в тот момент все поняла про это стекло и начала его собирать. Люся по всей стране скупила потрясающую коллекцию этого стекла. Я тоже однажды нашла такой бокал и подарила ей.

А она мне подарила фарфор от Гарднера – подставки под коньяк шуховский. Ширвиндт увидел эти подставки, отобрал и подарил жене Зиновия Гердта, Татьяне – дочери производителя коньяков Шухова.

Гурченко внутренне была одинока – как все большие актеры. Наверное, это одиночество ее тяготило. И вызывало дискомфорт ее положение – актриса такого уровня должна быть богатой. А ей приходилось постоянно ездить черт знает куда.

Она говорила: «Я не могу не поехать в Мухосранск – потому что иначе не будет денег».

И она продолжала работать на износ.

В Театре сатиры она играла замечательный спектакль «Поле битвы достается мародерам». Это был стопроцентный хит. Это было так смешно! Зал был в оцепенении. Второй спектакль – антреприза, где она играла медсестру и раздевалась там. Она перед началом репетиций повела за кулисы Ширвиндта, разделась и спросила: «Шура, посмотри, я смогу на сцене раздеваться?» Шура внимательно посмотрел и заключил: «По мне, так можешь…». У нее был отличный спектакль с Фоменко.

На все премьеры она нас с Толей звала.

Однажды на юбилее Рязанова, который отмечали в ресторане «Прага», Люся вышла и что-то спела с Эликом. Потом села с нами за стол, и, прикрыв лицо ладонью, говорит: «Я так хочу жрать!» И начинает есть. И просит меня: «Ты можешь меня закрыть? А то опять меня начнут фотографировать – и опять с открытым ртом. У меня таких уже снимков из газет полно: только открою рот, чтобы в него что-то положить, – и тут же щелкают!»

Приехали они с мужем Сергеем в Сочи. Пришли на пляж – все перестали купаться, стали фотографировать Гурченко. Они сели в машину – и уехали на какой-то дикий пляж. Поставили машину, а поезда идут прямо над ними – оттуда люди машут. Ни покупаться, ни позагорать.

Гурченко поэтому надевала большие темные очки, на голову повязывала какой-то тюрбан, чтобы не узнавали, но это было бесполезно.

За полтора-два месяца до своей смерти она закончила свой первый и последний фильм «Пестрые сумерки», где выступила режиссером, сценаристом, автором музыки. Ну и играла в нем, естественно. Это кино о юном талантливом слепом пианисте, которого поддерживает немолодая звезда эстрады.

Люся пригласила меня с Толей, Ширвиндта с женой Наташей и Эльдара Рязанова с супругой Эммой к себе домой. Ее муж Сережа поставил нам этот фильм – и мы его смотрели. И пили водку за ее здоровье.

А Люся уже плохо себя чувствовала. Она уходила в соседнюю комнату на 10–15 минут – полежать.

Наверное, это был наш последний вечер вместе, в такой теплой компании.

Английский клуб

Одна из главных задач Московского Английского клуба – участие его членов в огромной культурной программе. Саморазвитие личности. И очень насыщенные встречи по интересам – когда раз в месяц сходятся выдающиеся экономисты, политологи…

Сейчас председательствует в клубе бизнесмен Олег Матвеев. У истоков его стоял и бывший вице-мэр, ныне депутат Владимир Ресин.

Последний по времени, кому я вручила диплом Английского клуба, – режиссер Павел Лунгин, который представил свой новый фильм «Дама пик». Очень интересная интерпретация пушкинской «Пиковой дамы».

Дипломы о членстве в клубе вручаю обычно я, председатель клуба, актер, режиссер и депутат Евгений Герасимов, знаменитый мультипликатор Гарри Бардин.

Владимир Шумейко, политик, душа общества, проводит «Вечера с Шумейко».

Композиторы Алексей Рыбников и Максим Дунаевский – главные по культуре.

Татьяна Хотиненко, супруга режиссера Владимира Хотиненко, преподаватель ВГИКа, проводит лекции по истории кино. В этом году смотрели американское кино 20–30-х годов. Она показывает интеллектуальные фильмы, артхаусные. Произведения Роже Вадима показывала – необыкновенные вещи.

Сейчас молодые приходят в клуб. Те, кто ищет высоких дел. Серьезные бизнесмены. Благотворительностью занимаются.

В дом Волконской на Тверской, в здание исторического Английского клуба, в итоге нас так и не пустили, хотя Юрий Лужков вроде настроен был нам помочь – но не сложилось.

Конечно, мы хотели бы свой закрытый дом со своим рестораном, чтобы можно было приглашать людей.

После того как возродили Московский Английский клуб, появился и его собрат в Питере, в нем кстати состоит и великий тренер Тамара Москвина.

Вообще затея с Английским клубом интересна. Вступить в клуб можно только по рекомендации. Я такие тоже давала. И взнос необходим. Общение очень интересное. Но за минувшие 20 лет многие ушли, к сожалению… Люди-двигатели уходят, и что-то теряется. Рязанов ушел. Гурченко нет. Марк Захаров, Ирина Антонова, директор Пушкинского музея, тоже не молоды.

Александр Ширвиндт

По-настоящему мы с Ширвиндтом познакомились летом 1987 года на предолимпийских сборах в Вильнюсе.

В столице Литвы мы готовились с Владимиром Котиным и Ольгой Воложинской с Александром Свининым к Олимпиаде-88. Там хороший был каток, я его открывала. Весь июль мы сидели на литовском льду.

В это же время в Прибалтике гастролировал московский Театр сатиры. Мы жили в гостинце у вокзала. По поводу чего Ширвиндт шутил: «Я Чайковскую на вокзале нашел». Он с Михаилом Державиным, Андреем Мироновым и Спартаком Мишулиным, чтобы не жить вместе со всей труппой, перебрался в эту гостиницу привокзальную, которая, честно сказать, была не очень. А остальные актеры жили где-то в парке Совета Министров Литвы.

Мой люкс оказался рядом с люксом Ширвиндта. Там и познакомились. Лариса Голубкина, жена Андрея Миронова, была моей однокурсницей по ГИТИСу. Идет она по коридору, тут мы с Ширвиндтом и Мироновым. Лариса с удивлением спрашивает: «А что это ты делаешь в номере моего мужа?» Я ей сообщила, что номер этот – мой, а муж ее – просто оказался моим соседом. И мы так бурно начали вспоминать веселые времена ГИТИСа, что Миронов с Ширвиндтом спрашивают: «Ничего так, мы вам не мешаем?» Лариса училась на отделении музкомедии.

Миронов в Вильнюсе спрашивал, как я худею. Я ему отвечала, что просто жрать надо меньше. А Андрей с довольно рыхлой фигурой был. Он играл в теннис и обматывал себя целлофаном, чтобы вес вместе с потом уходил.

Когда мы с Котиным утром ехали на тренировку, то Миронова завозили по дороге на теннисный корт.

Когда уже уезжали из Вильнюса, чтобы улетать в Италию на сборы, Андрей попросил: «Ну подвезите уж в последний раз». Мы в багажник свои тюки сложили и подвезли Андрея.

Потом они на машинах поехали в Ригу. Где Андрей и умер. И его фразу «Подвезите в последний раз» я потом вспоминала с ужасом.

Принимала звезд Театра сатиры вся элита Вильнюса. И каждый вечер представители литовского истеблишмента нас тащили куда-то с собой. И ездили купаться зачем-то в ледяной балтийской воде. Я думала – заморозят мне Котина…

Ширвиндт славен своими розыгрышами, но меня он никогда не разыгрывал. Шутил надо мной – случалось. Когда меня в 1990 году прооперировали по поводу рака, я лежала в больнице, и рука у меня была подвешена в какой-то конструкции. Вся исполосована, перекошена после перевязки. Боль дикая, но очень хочется есть. Как только у меня какая-то неприятность, я ем. Организм так устроен.

А муж мой в это время уехал в Питер, где вскоре начинался чемпионат Европы, и он должен был там принимать наших друзей.

Осталась я одна. Лежу и глотаю больничный суп. Входит в палату Ширвиндт. Видит, как я ложкой наворачиваю. Вся страшная такая. Шура огляделся, покачал головой: «Вот баба! Даже рак ее не берет!» И ситуация вроде жуткая, но он так это сказал, что я начала хохотать.

У Ширвиндта на огромном балконе в высотке на Котельнической набережной, где на велосипеде кататься можно, в былые годы замечательные компании собирались! Кого там только не было – весь цвет московской творческой интеллигенции. Сейчас все постарели и Наташа, жена Шуры, там уже не собирает – зовет на дачу.

А был период, когда несколько лет подряд мы собирались на нашей даче в Жаворонках.

Актерская, музыкальная, киношная элита. И врачи, кстати, приезжали. Там отмечали и всевозможные даты. Очень удобно – отметили мой день рождения, а назавтра уже встречаем Новый год.

Компания собиралась разношерстная и чрезвычайно смешная. Приезжал и известный экстрасенс, друг моего мужа Алан Стародуб. Однажды договорились собраться без детей на мой день рождения. И на следующий день остаться на новогодние гуляния.

И вдруг Алан приезжает с четырехлетним сыном Димоном.

Ну все, конечно, сразу за стол. А Димон малолетний бродит по дому со спичками в руках: «Сейчас дом подожгу, дачу спалю!»

Ходил-ходил. Наконец Ширвиндт говорит: «Димон, пойдем в снежки поиграем. Заодно я и покурю».

Взял трубку, оделись они, ушли. Минут через десять возвращается Ширвиндт с огромным синяком под глазом. Наташа кричит: «Шура, у тебя же завтра спектакль!»

Он: «Ну что ж, вот так и буду играть…»

Оказалось, Димон взял камень, облепил его снегом и запустил Шуре в глаз. Шура увернуться не успел.

Когда он вернулся, сказал Алану: «У тебя ребенок – от Кашпировского!» У Ширвиндта с Державиным номер такой был – про главных экстрасенсов страны, Анатолия Кашпировского и Алана Чумака, темного и светлого магов, которые исцеляли от всех болезней. Шура там кричал с перекошенным лицом: «Спешите делать добро!»

Однажды после моего дня рождения опять остались на Новый год. В тот раз много врачей приехало, и все спать завалились повсюду. Ширвиндт прошел по даче со своей трубкой, в баню заглянул и говорит мне задумчиво: «Ленка, у тебя куда ни зайдешь, всюду врачи пьяные валяются…»

Отличительная особенность Ширвиндта – если у кого-то что-то случается и нужна помощь, то первым, кто будет стоять рядом и рыть землю копытом, окажется Ширвиндт.

К нему обращаются все. Вдова Рязанова организует Рязановские слушания – Ширвиндт и там руку приложил.

Квартиры он всем доставал. В больницы он всех устраивал. Удивительный человек. Хотя он никому ничем не обязан и сам себя не так уж хорошо чувствует. Притом внешне себя всегда показывает диким циником. Но это фронда, игра.

Шура Ширвиндт – великой души человек. С ним легко, уютно, хорошо…

А еще он гений.

Следы на песке

(Вместо послесловия)

Немногие задумываются над тем, что профессия, которой посвятили всю жизнь я и десятки, сотни моих коллег, не считалась профессией, да и не называлась так еще сто лет назад. Это было хобби, как правило, энергичных джентльменов с большим количеством свободного времени. Да и вообще в начале XX века применялась для обозначения работы не с людьми, а с лошадьми на скачках.

Моя профессия звучит по-русски – тренер. В английском используют ставшее интернациональным сoach. В мире прижилось, у нас – нет. Но и слово «тренер» в русском языке по отношению к людям моей профессии не является стопроцентно точным. Оно неполно, частично отражает емкость понятий, что скрываются за ним. Многое остается невидимым миру. Кто это может видеть – только я сама, отчасти мои спортсмены и фрагментами – самые-самые близкие люди. Даже коллегам по цеху основные рецепты моей тренерской кухни доступны далеко не всем. И далеко не всегда.

Чем дольше и больше ты работаешь и чем выше твои ученики поднимаются – тем больше понимаешь, в какие бездны профессии тебе приходится погружаться. Чем больше причудливых судеб и непростых характеров пропускаешь через себя и чем больше растворяешься в других – тем серьезнее обрекаешь себя на большие заботы (впрочем, и на радости тоже). Ты отдаешь всего себя спортсменам, с которыми проводишь день за днем годы. И ты безусловно растешь вместе с ними (иногда вырываясь вперед).

Мгновения тренерской радости видят все.

Слезы на глазах наставника (это русское слово – неполный, неточный синоним «тренера») никогда не увидит ни его спортсмен, ни телекамера, ни зритель на трибунах.

Когда ты проводишь на льду каждый день семь дней в неделю по 10–12 часов, эти невидимые миру тренерские слезы все равно выступают на глазах.

Ты просыпаешься ночью не от будильника, а потому, что услышала во сне музыку, которую до этого искала многие дни. И тебе нужно тут же записать то движение, которое ты покажешь уже утром своим спортсменам под эти звуки.

Ты уже смотришь в послезавтра, а тебя вдруг грубо возвращают в позавчера. Конечно, против твоей воли, из-за какого-то пустякового конфликта в твоей паре или из-за внезапных проблем в семье твоего одиночника. Ты стараешься не допустить этого возврата, этого отката на уже пройденные позиции. Ты ведешь борьбу, и борьба эта не «против» спортсмена, в которого на льду ты должна быть влюблена, а «за» него.

Скажи мне, кто твои ученики – и я скажу тебе, кто ты. Истина, выведенная не мной, но актуальная и в XX веке, и в XXI.

Жизнь подарила мне много друзей. Среди них и старинные подруги, с которыми я соревновалась на льду. Евгения Богданова и Татьяна Лихарева – две чемпионки СССР, замечательные и успешные женщины. Они, как и я, в фигурном катании навсегда – но уже в качестве авторитетных арбитров, за плечами которых чемпионаты Европы, мира и Олимпийские игры.

Спорт часто ставит нас по разные стороны баррикад. Но вот парадокс: ни с кем из былых соперников я не переставала поддерживать уважительных отношений. Уж на что была яростная борьба под олимпийским солнцем с венгерскими танцорами, а после окончания спортивной карьеры Андраш Шалаи стал одним из самых близких соратников в организации жизни лучших моих учеников последних 20 лет!

О том, какую выдающуюся роль сыграл мэр Москвы Юрий Лужков в создании гигантского спорткомплекса «Янтарь» – главной базы «Конька Чайковской» – я говорила не раз. Поклон ему за это. А в последние годы дружеские отношения связали нашу семью с мэром Сочи Анатолием Пахомовым. Благодаря ему и его жене Елене Николаевне этот город, олимпийская столица – 2014, стал нам родным.

И еще об одном сочинце – Михаиле Хачатурове – мои самые добрые слова. Полтора десятилетия мои ученики разных поколений летом набирались здоровья и сил в великолепном санатории имени Фрунзе, где он – самый радушный хозяин.

В начале 80-х довелось мне открывать новый центр фигурного катания в Одессе. Там судьба свела меня с тренером Галиной Змиевской. Вскоре у нее выросла плеяда отличных одиночников. Стали олимпийскими чемпионами Виктор Петренко и Оксана Баюл.

Сейчас Галина Яковлевна работает неподалеку от Нью-Йорка, ее дом всегда открыт для нас. Не раз, когда соревнования проходили за океаном, мы приезжали к Змиевской и могли готовиться к стартам в домашней обстановке.

И еще всегда вместе с нами Владимир и Ирина Хмыз. Ира сама была замечательной фигуристкой. Тренерская карьера Иры стремительно шла вверх, в ее группе выросла будущий призер олимпийских игр Кира Иванова. Но так сложилось, что позже Ира посвятила жизнь семье. Однако точность тренерского глаза у нее по-прежнему высока.

Вот уже более полувека часть моей большой семьи – в Киеве, на родине моего мужа. Младший его брат, Сергей Чайковский, много лет возглавлял Исторический музей Украины. Всякий раз, когда сильнейшие фигуристы мира приезжали в Киев, перед ними открывались двери и этого музея и знаменитой «золотой кладовой» в киевской Лавре.

Рядом со мной никогда не было людей со знаком «минус».

Закончить же хочу строками Бориса Пастернака: «Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье нас самих во всех других как бы им в даренье». Эти строки – лучший эпиграф к той трудной работе, которую день за днем ведет любой тренер, любой УЧИТЕЛЬ!

Из диалогов с режиссером Анатолием Эфросом

Эфрос: Замысел… Один может зреть годами, другой рождается за месяц. Но впереди встреча с актерами, донести до которых свои идеи не всегда просто. Работа с исполнителями в драматическом театре более сложна, чем в балете или фигурном катании, – у нас разговор ведется на языке ощущений, эмоций разом для всех. И реализовать задуманное удается лишь в той степени, в которой ты сумел передать свое понимание образов исполнителям. Но вот мы с актерами вышли репетировать, и я понял, что все надо придумывать заново.

Чайковская: Всегда завидовала свободе режиссеров в выборе исполнителей. Мы, тренеры, лишены возможности осуществлять многие свои задумки из-за того, что в нашем распоряжении подчас нет спортсменов, которые бы могли нам помочь в этом… Сложность тренерской работы и в том, что многие годы мы имеем дело с одними и теми же исполнителями. И, по существу, лишены права на эксперимент, поскольку не можем ошибиться – ошибки приводят к потере чемпионских титулов.

Эфрос: Я около 20 лет работаю с одними и теми же актерами. Я понимаю, что они не могут подолгу оставаться без работы. И в конечном итоге это во многом сказывается на выборе моих пьес для постановок. В идеале же режиссер должен быть свободен при выборе пьесы, независимо ни от чего.

Чайковская: Я тренер-диктатор. Скорее всего потому, что выступаю одновременно в нескольких лицах: в роли хореографа, постановщика танцев, тренера по физподготовке… Когда какое-то движение не получается и спортсмен предлагает выход, то его предложение обсуждается. Но, как правило, я стараюсь добиваться своего и навязываю спортсменам свои решения. Я хорошо знаю людей, с которыми работаю, и это помогает выбирать наиболее подходящие именно для них средства подготовки.

Эфрос: А я больше демократ, чем диктатор. Если ты работаешь с талантливыми артистами, то быть диктатором они тебе не позволят. Я не навязываю актерам своих решений, стараясь, чтобы в процессе репетиции моя мысль стала их мыслью с поправками, которые они предложат, если они мастера. Но если режиссер позволит актерам все подвергать сомнению, спектакль скорее всего не получится. Спектакль должен сделать один человек – режиссер. А актеры должны прекрасно сыграть предложенные им роли с долей импровизации в рамках задания режиссера.

Чайковская: Почему у нас принято подводить спортсменов к двум-трем пикам в течение сезона? Потому что в дни, на которые приходятся эти пики, они должны сыграть свой лучший спектакль. Не знаю, можно ли сравнить по затрате эмоций у исполнителей какую-то важную премьеру с чемпионатом мира, но мне кажется, что выступление на мировом форуме отнимает у спортсмена куда больше энергии и сил. Подвергать спортсменов каждый вечер таким нагрузкам – значит просто сократить их век.

Эфрос: У актеров нашей школы все основано на эмоциях, от этого у нас даже выработался некоторый истеризм. А у актеров должен присутствовать и рассудок. Хочу научиться перекладывать эмоции на математический язык и научить этому актеров.

Чайковская: Все зависит от конкретного спортсмена, от типа нервной системы, от эмоциональной устойчивости. Одному достаточно объяснить причину падения, и у него все пойдет на лад. Другой об этом падении будет помнить долго. От чего происходят сбои? От повышенной нервозности, вызванной необъективностью судей, задержками с вызовом на лед, недостаточной информированностью о соперниках и регламенте соревнований. Но в итоге в случае поражения больше виноват тренер.

Эфрос: А у нас в провале спектакля больше виноват режиссер.

Чайковская: При несхожести спорта и искусства и профессий режиссера и тренера у нас с вами много общего…

Анатолий Чайковский:

«Лена – человек, который умеет любить и быть любимой. Я в этом убеждаюсь каждый день более 52 лет».

Февраль 1955 года. На стадионе Юных пионеров, от которого сегодня осталась лишь стена, выходящая на Беговую, я побеждаю на чемпионате Москвы в турнире одиночниц и, наверное, в это время делаю окончательный выбор между фигурным катанием и сценой…

Зима 1956 года. С Ириной Фелициной, дочерью знаменитого спартаковского тренера Георгия Фелицина, бывшего в 60-е старшим тренером сборной страны по фигурному катанию. Ира была призером чемпионатов Союза – мы вместе тренировались на катке «Динамо» в Петровском парке.

Январь 1952 года. Три грации из группы нашего замечательного тренера Татьяны Толмачевой (Гранаткиной) – Ира Голощапова, Лена Осипова и Валя Авилова (слева направо). Нам всего по 12 лет, но мы уже входим в сборную Москвы и проводим на стадионе Юных пионеров все больше времени…

Зима 1953 года. Группа Татьяны Толмачевой (Гранаткиной) отрабатывает показательные выступления на стадионе Юных пионеров на Беговой. Этот стадион до начала 2000-х оставался родным домом для многих и многих чемпионов страны, Европы, мира…

Декабрь 1964 года. Тренировка на открытом льду стадиона «Динамо» в Петровском парке Москвы. Я в валенках, шубе и пуховом платке даю установку бронзовым призерам чемпионата Советского Союза Георгию Проскурину и Татьяне Тарасовой. Два года спустя Таня из-за хронических травм плеча уйдет на тренерскую работу.

Зима 1956 года. В стройной шеренге советской сборной на стадионе «Динамо» Нина Жук, Евгения Богданова, Татьяна Лихарева (Даниленко), Елена Осипова (Чайковская), Лев Михайлов, Станислав Жук, Игорь Персианцев, Олег Симантовский. Кто-то вскоре станет тренерами, кто-то судьями.

Май 1978 года. Звездная сборная Советского Союза под присмотром моим и Татьяны Тарасовой в традиционном ежегодном туре по Сибири, где чемпионы и призеры СССР, Европы и мира показывали высокий класс родной публике от Свердловска до Иркутска.

Июнь 1941 года. Мой папа, актер театра Моссовета Александр Осипов, и представить себе не мог, что через несколько месяцев после этой съемки в подмосковных Жаворонках его жену и дочь сошлют за тысячи километров в казахские степи, а сам он отправится во фронтовые бригады на передовую – читать бойцам Твардовского и танцевать «Яблочко» на палубах боевых кораблей…

Июнь 1941 года. За несколько дней до начала войны мы с мамой Таней в дачном поселке театра Моссовета в подмосковных Жаворонках. Через четыре месяца, когда немец уже будет подходить к Москве, нас с мамой объявят «фольксдойче» и вышлют подальше от столицы, в казахстанский Чимкент.

Начало 70-х годов. У тренеров, работавших в «Динамо», были офицерские звания, фигуристов «курировало» Министерство внутренних дел, а хоккеистов – погранслужба КГБ. Я была уже капитаном МВД, когда мои спортсмены только начинали побеждать.

Январь 1970 года. Моя мама Татьяна с моим сыном Игорем в санатории «Пуща-Водица» под Киевом. В столице Украины мы часто бывали с моим мужем Толей, поскольку это его город.

20-е годы XX века. В центре снимка – моя бабушка-дворянка Анна Пастухова (Барулина) и ее дочь, моя бойкая и резкая на язык тетя Лиза, которая годы спустя поможет нам с мамой собраться в казахстанскую ссылку и вложит в кисеты золотые николаевские червонцы, которые, спрятанные в моем платье и колготках, добрались с нами до Чимкента и, наверное, спасли нам жизнь.

Июль 1949 года. Мой папа, актер театра Моссовета Анатолий Осипов (второй слева), в фильме режиссера Владимира Немоляева «Счастливый рейс». Вместе с дочерью постановщика картины, Светой Немоляевой, я снялась в этой картине в эпизодической роли.

80-е годы. Мой двоюродный брат Борис Пастухов возглавлял ЦК ВЛКСМ, затем – Госкомиздат. После прихода к власти Горбачева был отправлен послом в Данию. А потом добился, чтобы его отправили послом в Афганистан. Его дочь Надежда, ныне заслуженный юрист и преподаватель, – моя крестница.

Март 1970 года. На Чемпионат мира в югославскую Любляну, где победили Пахомова с Горшковым и Роднина с Улановым, приехала и группа советских журналистов из Москвы. Мы, счастливые и уставшие, едем в автобусе с Натальей Бабочкиной (дочерью замечательного актера Бориса Бабочкина, сыгравшего Чапаева) и Людмилой Добровой (соавтором книги «В рамке катка», обобщившей мой тогдашний чемпионский опыт).

Декабрь 1970 года. Глава МВД СССР генерал Николай Щелоков (справа) в своем кабинете в здании министерства поздравляет динамовских спортсменов и тренеров с успешным спортивным годом. Мои Пахомова и Горшков стали чемпионами Европы и мира, а футбольное «Динамо» Константина Бескова и Льва Яшина (четвертый и шестой слева) завоевало Кубок страны и стало вице-чемпионом СССР.

Зима 1975 года. В Москве мы тренируемся с Еленой Скороходовой, которая в этом же году снимется в фильме «Лед и фантазия», а потом, отучившись в Щукинском училище, сделает красивую успешную карьеру актрисы, драматурга и поэта.

Весна 1980 года. Первый заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР Василий Кузнецов вручает мне орден Трудового Красного Знамени – за победу Натальи Линичук и Геннадия Карпоносова на зимних Олимпийских играх-80 в американском Лейк-Плэсиде. Таких орденов у меня два.

Февраль 1980 года. Только что сборная Советского Союза стала лучшей в биатлонной мужской эстафете в американском Лейк-Плэсиде, и я поздравляю уже четырехкратного олимпийского чемпиона Александра Тихонова с этой блестящей победой. Мы с Сашей дружны до сих пор и обсуждаем новости в наших зимних видах спорта после крупных стартов.

Февраль 1971 года во французском Лионе. Я с моими чемпионами мира в танцах Людмилой Пахомовой и Александром Горшковым и Станислав Жук со своими чемпионами мира в соревнованиях спортивных пар Ириной Родниной и Алексеем Улановым и призером турнира Сергеем Четверухиным (слева направо) принимаем поздравления, а через год в канадском Калгари повторим результат (Четверухин сменит бронзу на серебро), после чего я с Милой, Сашей с Сергеем отправлюсь в турне по Северной Америке.

1976 год. Золотые олимпийские медали уже завоеваны.

Зима 1978 года. На соревнованиях в Одессе мы с Мариной Зуевой, Андреем Витманом и хореографом Валерией Кохановской, пожалуй, в последний раз празднуем успех вместе. Марина из-за несходства характера с партнером завершит спортивную карьеру и уйдет тренером в ЦСКА, а через 10 лет она вместе с Екатериной Гордеевой и Сергеем Гриньковым выиграет Олимпиаду-88. Первую, но не последнюю.

Март 1999 года. В Хельсинки чемпион мира 1980 года венгр Андраш Шаллои (их пара с Кристиной Регоци была конкурентом моим Линичук и Карпоносову) пришел поздравить Марию Бутырскую и меня с первой российской золотой медалью на чемпионатах мира в женском одиночном катании. И поговорить о сотрудничестве с американской продюсерской компанией IMG, интересы которой он представлял в Восточной Европе и Западной Азии, занимаясь менеджментом самых ярких спортсменов в этих частях света.

Март 1985 года. В Токио Кира Иванова, с которой работал мой ученик Владимир Ковалев, впервые в истории нашего фигурного катания стала вице-чемпионкой мира, я помогала ей и Володе в том сезоне, самом успешном для Киры. После расставания с Ковалевым судьба Ивановой, увы, сложилась драматически…

Март 2001 года. Кристина Обласова только что стала лучшей на чемпионате мира среди юниоров в Софии.

Зима 1975 года. На чемпионате страны в Киеве будущий чемпион мира Владимир Ковалев – «всего лишь» третий. Но он уже вернулся к своему бывшему тренеру, Татьяне Толмачевой, которая тренировала когда-то и меня и с которой мы вместе взялись за «воскрешение Ковалева», а замечательный музыкальный редактор Александр Гольдштейн уже работал над новыми композициями для Володи. Сейчас они живут на разных побережьях США.

Июнь 1979 года. В поселке Терскол у подножия Эльбруса мы много лет подряд проводили летние сборы, где отлично повышали физическую выносливость и закладывали фундамент на весь сезон. Через девять месяцев Наталья Линичук и Геннадий Карпоносов в американском Лейк-Плэсиде в жесточайшей конкурентной борьбе выиграют олимпийское золото.

Начало 2000-х. С моим другом Томасом Колесниченко, с которым познакомились в Нью-Йорке, где он был собкором газеты «Правда», а мы направлялись в турне по Северной Америке весной 1972 года, и его супругой в Сочи.

Середина 70-х. Знаменитый режиссер-кинодокументалист Владимир Коновалов много работал со спортсменами. Он снимал и мою работу с Пахомовой и Горшковым. У него на пленке остались уникальные кадры мимолетной размолвки этой замечательной пары, когда они на тренировке катались в разных концах катка, не глядя друг на друга, а я сидела на стуле в коньках и размышляла, как мне выйти из этой ситуации…

Весна 2000 года. Только что в президентском дворце Вильнюса президент республики вручил мне и моей паре Повиласу Ванагасу и Маргарите Дробязко ордена Святого Гедеминаса за вклад в развитие литовского спорта – ребята стали призерами чемпионатов Европы, Мира и Гран-При в этом сезоне. Риту и Повиласа (крайние справа и слева соответственно) поддерживала и мама Ванагаса, Лилия.

Февраль 1994 года, Франция. Справа от меня моя давняя подруга, замечательный тренер Галина Змиевская. Крайний слева – олимпийский чемпион Виктор Петренко, крайний справа – вице-чемпион Европы Владимир Котин, отлично работающий в моей школе «Конек Чайковской»

Декабрь 2008 года, Москва. С великолепным актером и режиссером, другом нашей семьи Александром Ширвиндтом на одном милом свадебном торжестве, где, конечно, звучали неподражаемые тосты от Шуры.

13 февраля 1988 года, Калгари. Олимпиада-88 в Канаде стала последними зимними Играми, где советская команда выступала под красным знаменем и под гимн Советского Союза.

Конец 2000-х, Москва. Я в гостях на корпоративном празднике корпорации «Эконика» – вместе с ее главой, талантливым бизнесменом Андреем Илиопуло, который внес решающий вклад в строительство великолепного дворца спорта «Янтарь».

Начало 2000-х, Москва. Именно мэр Москвы Юрий Лужков принял решение, что в Строгино будет построен новый супердворец, и он торжественно перерезал ленту на открытии «Янтаря» в сентябре 2010 года, а через неделю его сняли с должности…

Осень 2010 года. Тогдашний президент страны Дмитрий Медведев приехал во дворец спорта «Янтарь» и честно признался, что был шокирован тем, что увидел у нас. Это и понятно – лучшие материалы, лучшие технологии, лучший проект.

Зима 2000 года. Президент Белоруссии Александр Лукашенко пригласил меня и вице-чемпионку Европы Юлию Соколову в свою резиденцию в Минске, где мы договорились, что Юля будет выступать под флагом соседней республики.

Лето 1999 года. Встреча с Патриархом Алексием II на Патриаршем подворье храмов Николо-Перервинского монастыря. По левую руку от меня – молодой тогда бизнесмен Андрей Илиопуло, с которым мы уже начали возведение нашего спорткомплекса в Москве.

Начало 2000-х годов. С Натальей Ширвиндт и Людмилой Гурченко в Московском Английском клубе. Мы с Люсей Гурченко стали первыми женщинами, включенными в состав этого закрытого клуба с богатыми традициями по протекции Александра Ширвиндта – одного из идеологов его воссоздания в столице.

Начало 2000-х. С первым вице-мэром Москвы Владимиром Ресиным мы многие годы встречались не только в Московском Английском клубе, одним из идеологов которого он был и остается, но и на заседаниях Совета по градостроительной политике и строительству города, (Ресин курировал столичный стройкомплекс), где мы обсуждали в том числе и возведение нашего «Янтаря».

Начало 90-х. С чемпионкой СССР по фигурному катанию Еленой Щегловой, первой советской фигуристкой-одиночницей, принявшей участие в зимних Олимпийских играх 1968 года, и известной балериной Большого театра Людмилой Власовой (слева направо), которая работала со многими известными фигуристами нашей страны как хореограф.

Наши дни… Бригада арбитров телепроекта «Танцы со звездами» канала Россия-1: Владимир Иванов, Олег Меньшиков, Егор Дружинин, Николай Цискаридзе и я. Это был интересный телевизионный, творческий, человеческий опыт.

Март 2000 года. Лазурное побережье Франции, город Ницца, завершается чемпионат мира, моя Мария Бутырская завоевала бронзовую медаль, хотя достойна была стать первой. Может показаться, что на берегу Средиземного моря можно забыть обо всем… Увы, так только кажется…

Лето 2014 года, Греция, Пелопонес. Сын Игорь, невестка Катя, внучка Виктория, я приобняла нашу греческо-грузинскую помощницу, жена внука Игоря – Элона, ну и сам внук, Игорь-младший (слева направо). В таком составе нам нечасто удается выбраться на совместный отдых…

Мой сын Игорь, закончивший МГИМО, работавший в МИДе, моя опора и поддержка.

Конец 2000-х, Подмосковье. Пудель Чами для нас – как член семьи.

Декабрь 2014 года, Персидский залив. На круизном лайнере вместе с мужем Анатолием мы отмечаем мой юбилей, пока корабль движется в сторону Абу-Даби.

Заслуженный тренер СССР по фигурному катанию Елена Чайковская во время выступления своих воспитанников. 1 марта 1975 года.

Content

Елена Чайковская
Конек Чайковской. Обратная сторона медалей

Вместо предисловия «Предисловие» – жанр сомнительный

Глава 1 Немецкий самородок

Глава 2 Танго втроем

Глава 3 Ангелы и демоны

Глава 4 Кузнец счастья

Глава 5 Король гордый

Глава 6 Война миров

Глава 7 Просто Мария

Глава 8 Мастер и Маргарита

Глава 9 Солдаты неудачи

Глава 10 Секреты лаборатории

Глава 11 Вундеркинды России

Глава 12 Ожерелье из «Янтаря»

Глава 13 Круг силы

Следы на песке (Вместо послесловия)