Константин Дмитриевич Бальмонт

Поэзия как волшебство

© Марков А. В., составление, вступительная статья, комментарии, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Бальмонт-теоретик

Русский символизм был богат теоретическими идеями, но редко они принимали форму трактата. Чаще это были более частные жанры: от письма (частного или публичного) до заметок или критических статей. Слишком гнетуще висели над авторской теорией поэзии, с одной стороны, романтическая культура литературного фрагмента как главной формы эстетического высказывания, с другой стороны – привычка самих поэтов чаще сообщать самые заветные мысли больше в письмах и разговорах, с глазу на глаз, чем в публичном поле.

Константин Бальмонт смог создать новую форму заветного трактата, потому что слишком долго к этому готовился. Не будем исчислять все, что сделал в литературе этот неутомимый труженик, укажем лишь на те вехи, которые определили форму публикуемого трактата. Еще в 1894–1895 гг. для заработка он перевел «Историю скандинавской литературы» Горна-Швейцера и «Историю итальянской литературы» Гаспари. Перевод этих трудов приучил говорить о поэзии как о неотъемлемой части литературы, не как о творчестве отдельных поэтов, но как о необходимой части всего прогресса образов в национальных литературах. В 1897 г., что было совершенно необычно для начинающего поэта, Бальмонт читал лекции по русской поэзии в Оксфордском университете, где сблизился с одним из основателей антропологии Эдуардом Тэйлором и историком религий Томасом Рис-Дэвидсом. Английские коллеги научили его переходить легко от личной встречи с удивительными явлениями в мире искусства, религии или быта к систематическим наблюдениям – это именно особенность английских монографий, в которых рассказ о каком-то артефакте или жизни среди диких племен – необходимая часть дальнейшей методической работы с обширным материалом.

Успех поэтических книг Бальмонта в начале века был отчасти обязан и прозаическим предисловиям, в которых поэт задавал нужную ноту: чтение стихов многочисленными почитателями смелого поэта превращалось в подхватывание мотива. Читатели чувствовали себя присоединившимися к хору и при этом предельными индивидуалистами, потому что следовать уже прозвучавшей ноте невозможно, можно только пропеть тем голосом, который у тебя есть, радуясь, что песня получается. Воздействие Бальмонта напоминало воздействие других тогдашних литературных кумиров, Максима Горького и Леонида Андреева, но с тем отличием, что если эти писатели искали необычных характеров, то Бальмонт – необычных слов. Но принцип был один: задать определенный тон высказывания, который будет не давить на читателя, но позволит ему думать и мысленно говорить в другом, еще более свободном тоне.

В 1904 г. в предисловии к своему переводу драмы О. Уайльда «Саломея» Бальмонт создает первый набросок своей авторской поэтики: он резко противопоставляет любовь жизни, тем самым открывая путь к сближению поэзии и любви как равно не участвующих в нуждах жизни, но потому и способных к всевозможным действиям, от ласки до чудовищного испуга. Если человек страшится любви или бросается в нее, то не потому, что ассоциирует свои чувства с некоторым безличным началом, но потому, что сама любовь устроена так, что и нежна, и страшна. В этом смысле любовь близка сновидению, но не близка ли к сновидению и поэзия? Образ Бальмонта, известный нам из мемуаров, одновременно неустанного труженика и безудержного в своих эротических увлечениях и дружеских попойках человека, кажется двоящимся, но все встает на место, если мы хоть немного всерьез примем его искусство поэзии как искусство любви.

В том же, 1904 г. выходит первый сборник критических статей Бальмонта «Горные вершины». Сборник разрозненных очерков о вершинах мировой литературы именно после Бальмонта стал нормой, хотя нельзя сказать, что Бальмонт научил этому, скорее это оказалась форма представления мысли, альтернативная как большим монографиям, которые не продашь широкой публике, так и журналам, не умевшим сразу схватить свою целевую аудиторию. К этому же роду книг относятся «Вечные спутники»

Д.С. Мережковского и «Книга отражений» И.Ф. Анненского (обе – 1906), также «Из жизни идей» Ф.Ф. Зелинского (1907), «Начала и концы» Л.И. Шестова (1908), «Луг зеленый» Андрея Белого и «Русские символисты» Эллиса (обе – 1910) и другие. Хотя критика обычно встречала такие сборники прохладно, считая, что форма импрессионистических очерков мешает выразить главную мысль, выглядит капризной и далека от настоящих целей литературной борьбы, тем не менее раз возникшую форму нельзя было отменить.

Открываются «Горные вершины» искусствоведческим этюдом об офортах Гойи, в которых Бальмонт увидел полное выражение ужаса современного мира, затем идут очерки об авторах, которых Бальмонт много переводил, от Кальдерона и Блейка до Уайльда. Важно, что среди очерков был и очерк о Некрасове: Бальмонт, истолковав Некрасова как феноменолога насилия, умеющего обличить разные формы физического и духовного насилия, ввел Некрасова в пантеон важных для символистов поэтов; без этого бы не было, быть может, ни «Вольных мыслей» Блока, ни «Пепла» Андрея Белого.

Особенность этой книги Бальмонта, как и следующей книги критики, «Белые зарницы» (1908), – обильное цитирование разбираемых авторов в собственном переводе. Часто произведения цитируются целиком. Такое цитирование служит Бальмонту средством еще раз пережить реализацию той мысли, которую он отстаивает, показывая, как мысль может постоять тоже за себя в словах автора и в переводе. Во втором сборнике появляются не только очерки о писателях, таких как Уитмен, но и философское размышление «Тайны одиночества и смерти» и этнографический рассказ «Флейты из человеческих костей», и даже перемежаемый прозаическими заметками цикл вариаций на темы мезоамериканской и индийской поэзии, который даже трудно определить: это стилизация, или исследование с примерами, или собрание очень вольных переводов.

Вынужденный эмигрант после поражения революции 1905 г., Бальмонт тосковал по родине: Россия была для него местом, где возможен особый энтузиазм. Скудная северная природа, неспешность жизни, мифологичность простого крестьянского быта, по его многочисленным отзывам, вдохновляла его больше любой экзотики: что в других краях казалось вызовом, в родном краю – благословением. Очередные разъезды по миру наводили его на мысль, что можно хранить знание не только в виде книг, но и в виде лекций, будто дорожную сумку паломника. Вернувшись в Россию в 1913 г., Бальмонт стал выступать с лекциями, особенно рассказывая о впечатлениях от путешествий в экзотические страны. Единственная лекция, действительно его прославившая, это и превращенная потом в книгу «Поэзия как волшебство».

Книга Бальмонта вышла в 1915 г. в головном издательстве русских символистов «Скорпион», в свое время Бальмонт, в 1900 г., и придумал название издательства, имея в виду выведенный им за год до этого образ скорпиона как мученика, пугающего публику, но в этом поношении со стороны публики обретающий свободу не только от нее, но и от множества обстоятельств, от своего же яда и своих же предрассудков. В сонете «Скорпион» оказалась выражена тогда целая программа поведения молодых писателей-символистов, а опора на романтическую образность должна была помочь читателям воспринять новое направление:

Я окружен огнем кольцеобразным,

Он близится, я к смерти присужден, —

За то, что я родился безобразным,

За то, что я зловещий скорпион.

Мои враги глядят со всех сторон,

Кошмаром роковым и неотвязным, —

Нет выхода, я смертью окружен,

Я пламенем стеснен многообразным.

Но вот, хоть все ужасней для меня

Дыханья неотступного огня,

Одним порывом полон я, безбольным.

Я гибну. Пусть. Я вызов шлю судьбе.

Я смерть свою нашел в самом себе.

Я гибну скорпионом – гордым, вольным.

В этом издательстве выходили книги Бальмонта, выходило его собрание сочинений. Теперь в нем издается эта книга, дающая уже новую концепцию вольности: быть вольным – это не просто быть непохожим на людей и на судьбу, но быть свободным в отношении к судьбе слова, судьбе языка, судьбе поэзии. Весь пафос этой книги Бальмонта в том, что надо позволить языку самому раскрыться, поэзии самой о себе рассказать, и только тогда в этом разговоре мы расслышим то, что делает нас наиболее свободными.

Главное возражение рецензентов и критиков относилось к стремлению Бальмонта увидеть миросозидательный смысл в отдельных звуках, объяснив, как каждый звук преобразует мысль и упорядочивает реальность. Не останемся ли мы, спрашивали критики, только со смыслом букв, забыв о смысле слов? Но на самом деле Бальмонт говорит не о царствовании букв, а лишь о том, что фигуры мысли определяют не столько вещи, сколько отношения. Мягкость и грубость, напряжение и союз могут быть осуществлены простыми звуками именно потому, что звуки выступают как бессознательное мировых действий. По сути, Бальмонт создает свою психоаналитическую схему, в которой звукам принадлежит бессознательное, а вещам – сознание, равно соотносимое с субъектом и объектом. Плавный или резкий звук вносит общий контур впечатлений в мир, а плавность и резкость событий мира оказывается не большим фактом, чем названный факт бессознательного.

Бальмонт, что важно для русской культуры, создает трактат, напоминающий о поэтиках прежних эпох: об архаических поэтиках, по сути предписывавших определенную дисциплину поэту-магу, и о средневековых поэтиках, например о систематизации достижений трубадуров Гийомом де Машо. С архаическими поэтиками Бальмонта роднит представление о поэте как о маге, представление о поэзии как мироустроительном деле, исследование формальных элементов стиха как ритуальных, внимание к общим правилам создания поэзии, не зависящим от языка и даже системы тропов и образов. Со средневековыми поэтиками – сближение искусства поэзии и искусства любви, понимание воображения как главного способа преодолеть субъект-объектный разрыв, сердечное переживание жизни, «нежная дума» и «легкое сердце», как называли трубадуры умение превратить печальный предмет в радостную тему, а также представление о музыкальном начале поэзии не только как о первооснове, но и как об оркестровке.

Влияние этого трактата было скорее опосредованным, хотя идее семантики отдельных звуков и конструктивного смысла звука в стихе отдали дань самые разные поэты, от Андрея Белого до Хлебникова и Есенина. Но сейчас мы уже не можем представить культуру без этого трактата: без этого преодоления привычной субъект-объектной эстетики, без пафоса многоголосья, уравновешенного голосом истины, без образной речи, показывающей, что начальное отношение поэта к вещам не менее важно, чем смысл появившихся в его стихах вещей.

Так как образная речь Бальмонта слишком увлекает, мы решили снабдить этот труд примечаниями к каждому абзацу, что позволяет понять, какими именно моделями (естественнонаучными, психологическими, историческими) Бальмонт руководствовался в своих эмоциональных рассуждениях. Мы реконструировали в примечаниях основные представления Бальмонта о связи музыки с устройством действия и реакции в естественном мире, о внутреннем созерцании как о возможности опредметить чувства и семантизировать природу и другие представления, важные для понимания того дела преодоления субъект-объектного противостояния, которое произвел Бальмонт и которое отвечает магистральному развитию философии ХХ века. Бальмонт заменил устаревшие эстетические модели более глубокими моделями поэтического действия как сложного взаимодействия и тематизации опыта, и эти модели помогут нам понять многое в культуре ХХ века.

Александр Марков, профессор РГГУ и ВлГУ

3 сентября 2017 г.

Бальмонт

Поэзия как волшебство

Зеркало в зеркало, сопоставь две зеркальности и между ними поставь свечу. Две глубины без дна, расцвеченные пламенем свечи, самоуглубятся, взаимно углубят одна другую, обогатят пламя свечи и соединятся им в одно.

Это образ стиха.

Наведенные друг в друга зеркала – образ, пугающий явлением неведомого, издавна связанный с гаданием. Этому сюжету посвящено хрестоматийное стихотворение А. А. Фета (1842):

Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом,

Я при свечах навела;

В два ряда свет – и таинственным трепетом

Чудно горят зеркала.

Страшно припомнить душой оробелою:

Там, за спиной, нет огня…

Тяжкое что-то над шеею белою

Плавает, давит меня!

Ну как уставят гробами дубовыми

Весь этот ряд между свеч!

Ну как лохматый с глазами свинцовыми

Выглянет вдруг из-за плеч!

Ленты да радуги, ярче и жарче дня…

Дух захватило в груди…

Суженый! золото, серебро!.. Чур меня,

Чур меня – сгинь, пропади!

В стихотворной зарисовке Фета судьба является как нечто чудовищное, но при этом описывается не только видимое, но и само видение чудовища, и это видение оказывается увлекающим, как огонь. Недавно этот мотив был повторен в фильме Кристофера Нолана «Внедрение» (2010, в российском прокате – «Начало»): одним из приемов архитектуры сновидений оказывается получение прогулочной эспланады как изначально галереи при отражении двух рамок в зеркалах, поставленных в них.

Две строки напевно уходят в неопределенность и бесцельность, друг с другом не связанные, но расцвеченные одною рифмой, и, глянув друг в друга, самоуглубляются, связуются и образуют одно – лучисто-певучее, целое. Этот закон триады, соединение двух через третье, есть основной закон нашей Вселенной. Глянув глубоко, направивши зеркало в зеркало, мы везде найдем поющую рифму.

Представление о том, что исходная рифма – парная рифма, вероятно, восходит к представлениям о первичной форме поэзии как обращении человека и ответе божества: раз человек и божество отказались от своих привычек мысли и доверились устному звуку, то получается, что один звук отзывается другому звуку – получается рифма.

Триада понимается как зеркальная – двое одинаковы, потому что отражены одним зеркалом. Так дальше продолжается мысль, что поэтический смысл – впечатление, производимое самим зеркалом, а не содержанием отражения.

Мир есть всегласная музыка. Весь мир есть изваянный стих.

Слово «всегласный» может по своей форме иметь два значения: 1) объявленный всем, известный всем – понятие, относящееся к гласности, как ее понимали тогда: право голоса при принятии решений; 2) владеющий всеми голосами – отсылка к «осьмогласию» православного богослужения, и тогда всегласным будет ангельское пение, которое может быть воспринято людьми лишь в аспектах восьми разных гласов.

Продолжение вторая сентенция нашла у позднего Пастернака, в стихотворении «После вьюги» (1959), завершаемом строфой:

Как изваяны пни и коряги,

И кусты на речном берегу,

Море крыш возвести на бумаге,

Целый мир, целый город в снегу.

Правое и левое, верх и низ, высота и глубина, небо вверху и море внизу, солнце днем и луна ночью, звезды на небе и цветы на лугу, громовые тучи и громады гор, неоглядность равнины и беспредельность мысли, грозы в воздухе и бури в душе, оглушительный гром и чуть слышный ручей, жуткий колодец и глубокий взгляд – весь мир есть соответствие, строй, лад, основанный на двойственности, то растекающейся на бесконечность голосов и красок, то сливающейся в один внутренний гимн души, в единичность отдельного гармонического созерцания, во всеобъемлющую симфонию одного «я», принявшего в себя безграничное разнообразие правого и левого, верха и низа, вышины и пропасти.

Термин «сооответствие» – один из ключевых терминов символизма, восходящий к стихотворению Ш. Бодлера «Соответствия». Перевод Бальмонта (1912):

Природа – дивный храм, где ряд живых колонн

О чем-то шепчет нам невнятными словами,

Лес темный символов знакомыми очами

На проходящего глядит со всех сторон.

Как людных городов созвучные раскаты

Сливаются вдали в один неясный гром,

Так в единении находятся живом

Все тоны на земле, цветы и ароматы.

Есть много запахов здоровых, молодых,

Как тело детское, как звуки флейты нежных,

Зеленых, как луга… И много есть иных,

Нахально блещущих, развратных и мятежных,

Так мускус, фимиам, пачули и бензой

Поют экстазы чувств и добрых сил прибой.

Последнюю строку – Qui chantent les transports de l’esprit et des sens – вернее было бы перевести «…которые воспевают передачу ума и чувств», иначе говоря, экстазы сознания, равно как Бальмонт сказал «много» вместо «бесконечно». Вторая строфа переведена Бальмонтом довольно далеко от оригинала, в ней говорится лишь, что «как долгие эха издалека смешиваются в сумрачном и глубоком единстве, обширном, как ночь и как вспышка, так благоухания, цвета и звуки себе отвечают». Вместо впечатления слияния всего во всем как единственного подлинного соответствия у Бальмонта получилась параллель между забвением (в ядовитой атмосфере городов) и живой памятью: одно немыслимо без другого.

Но Бальмонт точно передал две мысли Бодлера: что символы не только непонятны, но и активно восприимчивы (правда «со всех сторон» – дополнение Бальмонта, в оригинале «обозревают», скорее смотрят во все стороны) и что впечатляют как цельные, так и нарушенные чувства, запахи разложения не менее впечатлительны, чем запахи цельной природы, и поэтому акцент переводчика на переживании живой жизни природы вполне оправдан.

Наши сутки распадаются на две половины, в них день и ночь. В нашем дне две яркие зари, утренняя и вечерняя, мы знаем в ночи двойственность сумерек, сгущающихся и разрежающихся, и, всегда опираясь в своем бытии на двойственность начала, смешанного с концом, от зари до зари мы уходим в четкость, яркость, раздельность, ширь, в ощущение множественности жизни и различности отдельных частей мироздания, а от сумерек до сумерек по черной бархатной дороге, усыпанной серебряными звездами, мы идем и входим в великий храм безмолвия, в глубину созерцания, в сознание единого хора, всеединого Лада. В этом мире, играя в день и ночь, мы сливаем два в одно, мы всегда превращаем двойственность в единство, сцепляющее своею мыслью, творческим ее прикосновением несколько струн мы соединяем в один звучащий инструмент, два великих извечных пути расхождения мы сливаем в одно устремление, как два отдельных стиха, поцеловавшись в рифме, соединяются в одну неразрывную звучность.

Единство двойственности – главный тезис философии Гераклита, иначе разрабатывали его пифагорейцы, для которых единица была устойчивой, а двойка – неустойчивой. Возможно, Бальмонт здесь воспроизводит в том числе следующий фрагмент Гераклита в переводе В. О. Нилендера (1910), важном для русских символистов-мистиков круга «Мусагета»:

«Но конечно, природа льнет к противоположному – и из него получает она некое созвучие, – а не к подобному: так, без сомнения, она связала мужское с женским, но не то или другое с его однородным, и первое согласие она установила с помощью противоположностей, а не через подобия. Но кажется, что и художество, подражая природе, делает то же самое. Ибо живопись, нарочно смешивая белые, и черные, и желтые, и красные цвета, получает образы, согласные с природою выводимых ею образцов. Α музыка, соединяя вместе высокие и низкие, длительные и краткие голоса, получает из различных звуков единую гармонию.

Α грамматика, сопоставив гласные и согласные буквы, составляет из них целое искусство. И таково же было изречение Гераклита Темного: „Связи: целое и не целое, соединяющееся и разнообразящееся, мелодичное и немелодичное и из всего – единое и из единого – все“».

Метафизика всеединства – главная философская программа В.С. Соловьева. Поцелуй в поэзии и прозе Бальмонта – основная форма перехода из мира обыденности в мир грез, проникновения во внутренний мир; поцелуй в социальном мире для него то же самое, что возникновение жизни в органическом мире.

Звуки и отзвуки, чувства и призраки их,

Таинство творчества, только что созданный стих.

Начало стихотворения Бальмонта «И да, и нет» (1899, из сб. «Горящие здания», 1900), тема которого – мучительное томление перед созданием стиха и возможность после создания стиха посмотреть на творчество со стороны как на завораживающее торжество.

Звуки и отзвуки, чувства и призраки их,

Таинство творчества, только что созданный стих.

Только что срезанный свежий и влажный цветок,

Радость рождения – этого пения строк.

Воды мятежились, буря гремела, – но вот

В водной зеркальности дышит опять небосвод.

Травы обрызганы с неба упавшим дождем.

Будем же мучиться, в боли мы тайну найдем.

Слава создавшему песню из слез роковых,

Нам передавшему звонкий и радостный стих!

Вариацию этого стихотворения мы находим у позднего Мандельштама, хотя и другим размером и в пессимистическом ключе, но с тем же распределением тем по двустишиям.

1. Неуловимость творчества даже в его результате, не говоря о его процессе.

2. Мучительность схватывания чужого тебе впечатления и необходимость неожиданной импровизации

3. Необходимость разлуки с собственными стихиями перед абсолютной вечностью, не слушающей никаких увещеваний.

4. Мученичество – всеобщий закон для поэтов, даже завороженных тайной и собственной фантастикой.

5. Поэт горд только своим творчеством, и ничем больше, и поэтому вне торжества стиха уязвим.

Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть,

Ведь все равно ты не сумеешь стекло зубами укусить.

О, как мучительно дается чужого клекота полет —

За беззаконные восторги лихая плата стережет.

Ведь умирающее тело и мыслящий бессмертный рот

В последний раз перед разлукой чужое имя не спасет.

Что, если Ариост и Тассо, обворожающие нас,

Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных

глаз?

И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб,

Получишь уксусную губку ты для изменнических губ.

(Май 1933)

Давно было сказано, что в начале было Слово. Было сказано, что в начале был Пол. И в том и в другом догмате нам дана часть правды. В начале, если было начало, было Безмолвие, из которого родилось Слово по закону дополнения, соответствия и двойственности. Из безгласности – голос, из молчания – песня, из тишины – целый взрыв звуков, неизмеримый циклон шумов, криков, воплей, шепотов, грохотов, лепетов, жужжаний струны, зорь из Хаоса, красных цветов из черной ночи, рубиновых пожаров творческого дня, звезд, разбросанных всемирной метелью, бесконечность вьюжных дорог, соединившихся в единый Млечный Путь.

Сближение начала вселенной – Логоса (согласно зачалу Евангелия от Иоанна) и начала жизни – пола отличает философию В.В. Розанова, хотя «в начале был пол» – цитата из С. Пшибышевского. В.В. Розанов настаивал на том, что половое различие – главный образ космической эмпатии, превышающий при этом все возможности космоса: космос слишком закономерен, тогда как пол – это страстное сопряжение закономерностей, освящающее все чудесное.

Безмолвие – важное понятие в поэзии Бальмонта. «В лесу безмолвие возникло от Луны» («Лунное безмолвие» из «Будем как Солнце», 1903). Безмолвие никогда не понимается как безмолвное созерцание, завороженность, так как фасцинирующие состояния у Бальмонта обычно восторженные и гимнические. Наоборот, безмолвие – это вариант действия природы, сопоставимый с таким действием, как сотворение природы. Безмолвие – это существование природы, когда она сотворена, причем сотворена не властной рукой, а кротким светом, например светом луны. Восходит такое понимание безмолвия к символистскому понятию тишины. «Тишина – душа вещей» (М. Роллина) превратилось в переводе И. Анненского в «Безмолвие – душа вещей». Тишина понималась как безмолвное созерцание вещами самих себя, находящееся в центре их духовной жизни.

В начале, когда возникло начало, единый Пол, не знавший ни меры, ни времени, залюбовался на себя и, в единичной своей залюбованности испытав безмерность блаженства, в силу этой безмерности захотел большего, и сила жажды создала двойственность, единое стало двойным, цельное – множественным, одно стало два, а два стало три, четыре и бесконечность, ибо двое должны быть в мире, чтобы возник поцелуй, ибо он и она должны быть в мире, чтобы озвездилась Любовь, со множественностью всех своих сияний, дробления звуков, переклички их и воссоединения в один напев, – две должны быть строки, чтобы между ними пела рифма, и должно быть их не две, а более, три в троестрочии, и четыре в строфе, и восемь в октаве, и четырнадцать в сонете, и много, несосчитанно много в поэме.

Как и положено формальному анализу произведения искусства, начинается он с физического объема, но в нем поэт находит источник множественности впечатлений. Любовь озвездилась – связь любви и небесного свода важна для поэта; возможно, Бальмонта вдохновил китайский иероглиф, представляющий небо как человека под небесным сводом. Потом эту связку любви, единого напева, небосвода и жреческого ритуала развил В.Я. Брюсов в стихотворении «Баллада» («Горит свод неба, ярко-синий…», 1916), только у него отражения не одной рифмы в другой, а реальности в книгах и книг в мечте:

Горит свод неба, ярко-синий;

Штиль по морю провел черты;

Как тушь, чернеют кроны пиний;

Дыша в лицо, цветут цветы;

Вас кроют плющ и сеть глициний,

Но луч проходит в тень светло.

Жгла вас любовь, желанье жгло…

Ты пал ли ниц, жрец, пред святыней?

Вы, вновь вдвоем, глухой пустыней

Шли – в глуби черной пустоты;

Месила мгла узоры линий;

Рвал ветер шаткие кусты.

Пусть горек шепот. Ты с гордыней

На глас ответил: «Все прошло!»

Потом, один, подъяв чело,

Упал ты ниц, жрец, пред святыней?

В саду блестит на ветках иней,

Льды дремлют в грезах чистоты.

Ряд фолиантов; Кант и Плиний;

Узоры цифр; бумаг листы…

Пусть день за днем – ряд строгих скиний,

Мысль ширит мощное крыло…

Познав, что есть, что быть могло,

Ты ниц упал, жрец, пред святыней?

Восторгов миг и миг уныний! —

Вас вяжут в круг одной мечты!

Все – прах. Одно лишь важно: ты

Упал ли ниц, жрец, пред святыней?

Одна гора красива и вздымается к небу как бы застывшим костром, пламя которого заострилось и замерло, восходит к небу как бы безглагольным гимном, что начался широким вещанием, кончился лезвием мысли, постепенно суживающимся, равномерно заостренным, призывом, уводящим в лазурь. Одна гора красива, но когда две высокие вершины, но когда две вершины в известной отдаленности и в известной близости связаны друг с другом – некоторым соответствием размера, некоторой линейной зеркальностью – и высятся, как бы повторяя друг друга, не в однозвучной тождественности, а в дружном ладе сродства, в душе глядящего вырастает напевное настроение, в нем как бы льнет строка к строке, в нем возникает целая песня, где строки различны, но образуют одно целое, как различные горы, слагаясь в целое, образуют одну горную цепь.

Образ вершины горы как костра встречается в шаманизме, скажем, у вогулов, где вершина горы концентрирует в себе огонь неба, вариацию этого мифа можно увидеть в откровении Моисею на Синае. Под «линейной зеркальностью» подразумевается, что никогда не известно при взгляде на две одинаковые вершины, насколько их одинаковость – не результат перспективы, нахождения их на разном расстоянии от наблюдателя; поэтому за такой одинаковостью должно стоять «сродство», чтобы повторение размера не было результатом перспективы, но частью анализа линейных впечатлений, а применительно к образности стихов – частью анализа ритма.

Образ двух вершин в литературе встречался и раньше, и позднее не раз – в частности, у Хайдеггера, не знавшего трактата Бальмонта, который (в интервью журналу «Экспресс», 1969) поместил поэта и философа на двух вершинах явленного бытия: они говорят одно, хотя движутся и сбываются врознь.

Горное озеро огромным зеркалом серебрится внизу. Высокая горная вершина смотрится в ровные воды. Силой тайного соответствия два эти разные явления сочетаются в одно. Исполинский непроницаемый камень отражается в прозрачной влаге. Высокая гора смотрится в глубокую воду. А человеческая душа, которая видит это, встает третьим звеном, и, как рифма соединяет две строки в одну напевность, душа связует безгласную гору и зеркальную воду в одну певучую мысль, в один звенящий стих. И снежную гору, которая смотрится в воды, человек назовет

Юною Девой, а это отражающее озеро он назовет Розой Пяти Ветров.

В данном абзаце продолжается параллель между третьим членом рифмы и зеркальной поверхностью, которая только и делает полноценными двух участников рифмы. Юная Дева (Юнгфрау) – горная вершина в Швейцарии, третья по высоте вершина Бернских Альп. В письме матери от 16 (28) августа 1895 г. Бальмонт говорит о своей тайной поездке в Швейцарию, которую он пережил как поездку абсолютного счастья. «Я видел Юнгфрау, благородную снежную Юнгфрау! (…) Надо мной небо, и во мне небо, а около меня седьмое небо». Последним выражением он именует свою невесту Екатерину Андрееву. Роза Пяти Ветров, вероятно, условный географический топоним.

Из малого желудя продвигается зеленый росток. Зеленый побег превращается в деревцо. Деревцо вырастает в огромный дуб. Дуб разрастается в рощу – широкошумная дубрава, зеленый гай. Первичный ум человека глядит и видит полное высокой поэзии соответствие в двойственности лика древесных существ. Есть напевная чара в том, что из плоской земли вырвался возносящий ствол. Горизонтальная и вертикальная линия – своим пересечением и своим соединением – ведут мысль по двум путям расхождения и в то же время задерживают ее в чаре созерцания единого чуда, которое называется говорящим дубом, где ветка соответствует ветке и каждый узорный лист соответствует тысяче вырезных листьев, и все это зеленое множество шуршит, шелестит, колдует, внушает песню. Два начала соединились в одно, из одного родилась множественность, множества образовали единое целое, дуб разросся в священную рощу, и друиды соберутся в ней, чтобы петь свои молитвы и напевным голосом произносить заклинание.

Широкошумная дубрава – полуцитата последней строки стихотворения А.С. Пушкина «Поэт» (1827): «В широкошумные дубровы». Зеленый гай – украинизм, возможно, известный Бальмонту как топоним. В отрывке есть сближение «узорный» (этимологически: представленный взору) и «вырезной». Узорный лист тогда это падающий лист, а вырезные листья – полные жизнью и шумящие на дубе.

Друиды, жрецы кельтов, известны европейцам прежде всего из «Записок о Галльской войне» Г. Юлия Цезаря, где говорится о том, что все молитвы они знали наизусть; именно к Цезарю, описавшему лесистую Галлию, восходит представление о друидах как о жителях леса, перенесенное и на славянских волхвов, скажем, в «Песни о вещем Олеге» Пушкина.

Голубое небо, в чистоте своей, безоблачно. Единичность великой первоосновы – однообразие лазурного эфира – не внушает уму никакой мысли, а лишь баюкает его в полусонной мечте. Но вот появилось малое белое облачко, и в небе, потерявшем единичность основы, началась жизнь. Облачко растет и становится тучкой. Тучка, меняясь, делается грозовым облаком. Облако становится грозною тучей. Белое стало серым и черным. Темное стало медным и рдяным. Круглое стало длинным, изогнутым. Малое стало безмерным, объемляющим. Белая птичка воздушная превратилась в стаю черных птиц. Маленькая рыбка-серебрянка стала темным китом. Две-три серые мыши стали грохочущим стадом слонов и носорогов. В синих лугах неба ревет неуемный бык, который хочет обнять сто небесных коров.

Красные кони бога Огня, светлоокого Агни, мчатся, сверкая копытами, и в небе за ними поет гром и вьются молнии, а на земле внизу, в этой священной Индии, где самые высокие горы и самые мудрые мудрецы, льется хрустальный серебряный дождь, и торжественные брамины поют звучный гимн духам грозы, стрелометным Марутам.

Первооснова – калька с немецкого термина Urgrund, употреблявшегося в значении «абсолютная реальность». Медное для обозначения грозового облака – гомеровское? Изогнутый в значении curve, дуговой. Серебрянка – название тихоокеанской мойвы, в общем смысле рыба как пища для китов. Серая мышь – домовая – противопоставлена полевой мыши (что не вполне соответствует биологической номенклатуре). Синие луга неба – возможно, метафора вдохновлена выражением blue valley. Самые высокие горы не в Индии, а в Непале

(с 1816 по 1923 г. британская колония) – Джомолунгма, множественное число «горы» для торжественности и впечатления горного хребта. Вероятно, Бальмонт включал в Индию все Гималаи. Самые мудрые мудрецы – отсылка к встрече

Александра Македонского с гимнософистами («нагими мудрецами») Индии.

Гляди, как у них на плечах

Сверкает, прильнувши, копье.

Так льнут к нам влюбленные жены.

И диск в их проворных руках,

И губительный меч!

Как легко они с неба спустились

По согласью с самими собой.

Пробудитесь под шорох свистящих бичей,

О, Бессмертные!

По беспыльным путям прошумели Маруты

могучие,

И блестящими копьями их

До основ сотряслись все места.

Отрывок из перевода, впервые опубликованного в сборнике переводов «Зовы древности: гимны, песни и замыслы древних» (1908). Гимн Марутам относится «Ригведе», в переводе Т. Я. Елизаренковой этот отрывок (Ι, 168) звучит так:

К плечам их прильнула (пика,) словно

прильнувшая женщина,

В их руках соединились пряжка и нож.

(Их) самозапрягающиеся (упряжки) спустились

с неба по (своему) обычаю.

О бессмертные, кнутом сами подстегните (коней)!

Не поднимающие пыли, рожденные силой Маруты,

Со сверкающими копьями, сотрясли даже твердыни.

Гром прогремел. Слово ответило. Заклинание пропето. Отклик раздастся через тысячи лет.

Красные кони, красные кони, красные кони —

кони мои.

Ярки их гривы, вьются извивы, пламенны взрывы,

ржут в забытьи.

Ржут что есть мочи, дрогнули ночи, конские очи —

молнийный свет.

Спят водоемы, будут им громы, рухнут хоромы

вышних примет.

Жаркие кони, яркие кони, жаркие кони – кони мои.

Топнут о камень – топнут, – и пламень вырос

и взвился проворней змеи.

Звонки подковы, златы и новы, пышны покровы

красных попон.

В Мире – вещанье, капель жужжанье, резвое

ржанье, хохот и стон.

Белый – рождаясь, красный – взметаясь, весь

расцвечаясь в пропастях дня,

Я у порога Мрака-Зловрога. Знаешь ты бога?

Видишь меня?

Впервые опубликовано под названием «Агни» в сборнике «Зарево зорь» (1912. С. 85). Бальмонт соединил ведический образ Марутов-всадников – собственно, грозовых разрядов – с образом бури как коня, обычным для европейской поэзии. Противопоставление белого и красного цвета как покоя и бури должно привести к узнаванию неведомого бога, в котором можно заново родиться только путем Откровения.

Малый ключик тонкой линией просеребрился в темной земле. Малый ручей, чуть слышно журчащий, извиваясь, пробивается в луговой и лесной зелени. Влекомый незримым магнитом, он уходит куда-то вперед по наклону, как малый червяк древоточец, он все дальше и дальше протачивает себе в земле русло, как серебряная змейка, мелькает под навесом зеленых ветвей, среди которых унывится крик кукушки, его журчание постепенно замолкает, переходя в зримое глазам полногласное безмолвие широкой реки, могучий объем многоводной реки, с шириной верстовой и многоверстной, втекает в шумящее Море и в гудящий Океан, всеобъемлющий Океан создает полногласные приливы и отливы, по зеленым и голубым и серым и синим его пространствам разбросаны сады островов, человек слушает голос Моря и слагает былины и рапсодии.

Незримый магнит – обозначение магнетизма земли. Змеистый путь по дереву протачивает тередо – корабельный моллюск-древоточец, – никогда не пересекаясь с путями других древоточцев. Бальмонту важно связать речную и морскую образность, как и «серебряная змейка» для реки вместо «серебристая» – замена эпитета метафорическим материалом должна раскрывать общую природу воды. Полногласное безмолвие – оксюморон, указывающий на полные гласные, в отличие от редуцированных, в которых Бальмонт и видел первичную природу поэтического высказывания. Верстовая и многоверстная – часть символистского образа дороги как жизненных вех, как у Блока: «Многоверстная синяя русская даль». Бальмонт, скорее всего, знал, что поморские сказители приписывали былинам умение смирять бурю на море. Так что общий смысл абзаца: море разнообразно по своим проявлениям, но только «гласная» сущность воды делает море поэтичным.

Своим плеском и шелестом волн по песку, своим гудом глухим, приходящим и уходящим, взрывом вспененных валов, попавших с разбега в теснину прибрежных скал, всем своим видом, голубым, всеокружным, безмерным, Море настолько чарует человека, что, едва заговорив о нем, лишь его назвав, он уже становится поэтом. Разве в древнеэллинском Θάλασσα не слышен весь шелест и шепот морской волны, с пенистым малым свистом забежавшей на серый песок? Разве в русском «море», в латинском «mare», в полинезийском «моана», в перепетом разными народами слове «океан» не слышится весь шум, весь протяжный огромный шум этих водных громад, размерный объем великого гуда, и дымы туманов, и великость морского безмолвия? От немого безмолвия до органного гула прилива и отлива, от безгласной тиши, в себе затаившейся, до пенного бега взмыленных коней Посейдона – вся полносложная гамма оттенков включена в три эти магических слова: Море, Моана, Океан.

Всеокружный – имитация греческого слова, вероятно, которое должно было бы означать «допускающий кругосветное плавание». Прилив и отлив связываются с органным пением по принципу произведения звука водой, как будто в трубе движения воздуха, – описание малого свиста моря имеет параллели с описанием огневого органа в статье о Скрябине, публикуемой в приложении к этому изданию. Моана означает море или океан на языке маори, недавно (2016) как имя вымышленной полинезийской принцессы оно было использовано студией Диснея.

Человеческая мысль черпает отовсюду незримое вещество очарования, призрачную основу колдовства, чтобы пропеть красивый стих, как солнечная сила везде выпивает капли росы и плавучесть влаги, чтобы легкая дымка чуть-чуть забелелась над изумрудом лугов, чтобы белое облачко скользило в лазури, чтобы сложным драконом распространилась по Небу туча, чтобы два стали одно, чтобы разные два огня, противоставленные, соприкоснувшись в туче, прорвали ее водоем и освободили ливень.

Размышление о легкой дымке – не просто импрессионизм, а результат знания оптики, а именно эффекта Тиндаля, рассмотренного в прилагаемой к настоящему изданию статье о Скрябине. Смысл рассуждения тогда таков: белизна преломляется в природе синим цветом, угрожая бедствиями грозы, но поэзия, как столкновение двух огней, парная рифма, преодолевает условности оптики (как мы говорили выше на примере двух вершин гор, про равенство которых нельзя сказать, если расстояние до гор неизвестно из других источников) и позволяет непосредственно воспринять природу воды и природу звука.

Древний Перуанец, создатель языка нежного, как журчанье струй, и нежного, как щебет птиц, слушает небо и слушает грозу, в грозовом небе он видит Владычицу Влаги, таящую в урне текучие алмазы, и влюбленного в нее брата, Владыку Огня. И, только что омытый брызгами дождей, в первозданной радости Перуанец поет:

О, Царевна,

Брат твой нежный

Твою урну

Проломил.

Потому-то

Так гремит он

В блеске молний

В высоте.

Ты ж, Царевна,

Ты уходишь,

И из урны

Дождь струишь.

А порою

Град бросаешь,

Устремляешь

Белый снег.

Потому-то

Зодчий Мира

Сохраняет

Жизнь тебе.

Потому-то,

Мир творящий,

Дух безмерный —

Жив в тебе.

Под названием «Владычица влаги» впервые в сб. «Зов древности» (1908)

От небесного потока до малой капли, от громовой молнии до малой свечечки первичного человеческого мышления. В весеннее утро, когда только что промчался свежий ливень и переполнил все выставленные его потокам водовместилища, слух иногда напряженно ловит внушающий кристальный звук – капля за каплей откуда-то с крыши долго-долго падает с легким звоном в находящийся внизу водоем, и звук этот, отзываясь в мысли, ведет человеческую мысль от одного видения к другому, от одного внутреннего зрелища все к новому и новому расширяющемуся зрелищу, в котором слито малое и великое, личное и мировое. Одна капля, звеня, говорит о Вселенной; в одной капле, переливаясь, играют все цвета радуги. Так рождается стих, возникает напевный образ, человек видит себя в Мире, и весь Мир – отображенным – находит в себе.

Образ водоема появляется и в первой фразе предисловия Бальмонта к его сборнику переводов «Из мировой поэзии» (1921): «Поэзия – светлый и свежий водоем, и когда душа прикасается к этой влаге, она пьет из источника вечной юности». Источник вечной юности – восходящий к Геродоту (его описанию Эфиопии в ΙΙΙ книге). Геродот представляет его как небольшое озеро в расщелине, труднодоступное, и этот топос предопределил форму европейских фонтанов как мелкого пруда или каскада.

Человек есть капля, и человек есть Море. А в Море сколько сокровищ! Там коралловые леса, белые, голубые, розовые, красные, желтые, синие, и таинственные водоросли, и узорные медузы, на спинах которых есть образ креста, и разные сплетения точек и линий, и рыбы всех форм пробегают в просторах морской воды и ползают там грозные существа с клешнями. Плавают ночесветки, двигая, как малым веслом, резвым своим жгутиком, днем они создают в Море красноватого цвета поляны, а ночью светятся фосфорическим светом, разгораясь сильнее в качающейся волне, и живут в миротворческом Море лучистые корненожки, являя все причуды узорного лика, иглистые малые шары прозрачные, живые верши, шлемы и фонарики, живые корзиночки, запястья, колокольчики, тысячи малых творений, в которых все – песня, каждая линия – стих.

Цепляющая медуза, или крестовичок, обитает в Тихом океане, слово «узорная» по отношению к ней употреблено в значении «имеющая на себе украшение». Ночесветки бесцветны, но в местах их скопления вода выглядит коричневатой, тогда как светятся они обычно синим пламенем. Возможно, описание вдохновлено эпизодом из «Фрегата „Паллада“» И.С. Гончарова, описавшего ночесветок в японском море как «море, покрытое красной икрой как толченым кирпичом (…) ночью икра эта сияет нестерпимым фосфорическим светом». Корненожки (ризоподы), как и ночесветки, относятся к простейшим.

Иглистые малые шары прозрачные – это, вероятно, речь о морских лилиях тропических мелководий, хотя они не прозрачные, вероятно, смешаны с тропическими двузубыми ежами-рыбами, ядовитыми и в цвете воды тропических морей кажущимися прозрачными. Живые верши – это, может быть, улитки-каллиостомы; дальнейшие метафоры не позволяют понять, идет ли речь о простейших, о моллюсках или о глубинных рыбах.

Упиваясь безгласною музыкой форм в своей глубине, Море сверху гудит волнами и бросает на берег резные раковины, – одни из них человек повесит себе на грудь как талисман, чтобы быть богатым и вольным, как Море, а другие, набросав громадами, он истопчет и сделает ровные, щебнем убитые, дороги, а третьи, узорные, светлые, малые, нанижет в ожерелье, а четвертые, винтообразно закрученные, похожие на изогнутый рог и призрачно хранящие в себе угрозный голос Моря, он приложит к губам своим, к жадным губам своим, и это будет первая боевая труба, на ней он сыграет свою воинскую песню, когда, желая освежиться, он пойдет убивать.

Вероятно, этот абзац вдохновлен эпизодом из мистико-символической драмы М. Метерлинка «Пелеас и Мелисанда» (1892, несколько раз переводилась на русский язык, в том числе В. Брюсовым): собирая раковины, Мелисанда роняет в море кольцо, что означает и дальнейшую встречу с богатствами моря, и слепоту дальнейшего пути по мирским дорогам, и мистическое сцепление со-

Бальмонт бытий, и обретение природной силы, противостоящей слишком однообразному воображению.

Прислушиваясь к музыке всех голосов Природы, первобытный ум качает их в себе. Постепенно входя в узорную многослитность, он слагает из них музыку внутреннюю и внешне выражает ее – напевным словом, сказкой, волшебством, заклинанием.

Вновь появляется образ ума как колыбели музыки природы. Тогда мысли – это трубы органа, в которых играет сама суть природных стихий.

Поэзия есть внутренняя Музыка, внешне выраженная размерною речью.

Определение имитирует классические риторические определения поэзии как ритмизированной речи, требующей музыкального сопровождения.

Как вся внушающая красота морского гула заключается в размерности прибоя и прилива, в правильном ладе звуковых сил, пришедших из безгласности внутренних глубин, и в смене этой правильности своенравными переплесками, так стих идущий за стихом, струи-строки, встречающиеся в переплеске рифм, говорят душе не только прямым смыслом непосредственной своей музыки, но и тайным напоминанием ей о том, что эта звуковая смена прилива и отлива взята нами из довременных ритмов Миротворчества. Стих напоминает человеку о том, что он бессмертный сын Солнца и Океана.

Переплеск – столкновение волн в потоке, ассоциируется с движением стиха, в котором фигуры речи обязаны общей ассоциативной организации стиха. Позднее Игорь Северянин превратил «переплеск» в авторский стиховедческий термин для изобретенной им жесткой формы: «Переплеском называется стихотворение любым размером, 1-й стих которого состоит из некоторого количества слов с одинаковым для каждого слова ударением, причем этот стих варьируется посредством перестановки слов столько раз, сколько слов имеется в стихе. От количества слов первого стиха зависит количество строф стихотворения.

В строфе должно быть четыре стиха».

Далеко на юге Земного Шара, овеянный внушающими ропотами Моря, лежит сказочный остров, который был назван Terra Australis, Земля Южная. Этот остров не остров, это остаток неведомого потопшего материка. Причудливые оазисы Моря, избранные места необыкновенных легенд, внушенных Океаном, Солнцем и Луной, очаги таких богатых и певучих языков, что во всех сочетаниях слов здесь слышится текучий переплеск и сладостно-нежное разлитие светлой влаги. Благоуханные эвкалипты и голубые каучуковые деревья, более прочные, чем дуб, наша стройная акация, имеющая здесь извращенный лик и ползущая по земле уродливым кустом, тонкое кружево казуаровых деревьев, исполинские желтосмолки, сталактитовые пещеры и голубые горы, всегда таинственные степи и пустыни, бескрылые птицы, звери с клювом, человекоподобные кенгуру – все необычно в пределах Земли

Южной, по всем побережьям которой шумит всеокружный Океан.

Прочное и почти не впитывающее влагу каучуковое дерево (гевея) – вечнозеленое; голубым оно названо, видимо, по зимнему впечатлению зелени в голубой дымке. Желтосмолка – редкая русификация названия «ксанторрей» – эндемического растения Австралии, в тогдашние времена считавшиеся гигантскими лилиями. Бескрылые птицы – киви, данное название – перевод греческого аптерикс, родового биологического названия киви. Звери с клювом – утконосы. Кенгуру названы человекоподобными из-за передвижения на двух ногах. Казуаровые птицы, не умея летать, питаются плодами на нижних ветках деревьев, поэтому живут в древесных зарослях с густыми нижними ветками, которые Бальмонт и называет «тонким кружевом».

Первобытный человек черного цвета, живущий здесь, запечатлел в напевных своих сказаниях ту степень проникновения в жизнь Природы, ту лучистую ступень Мироощущения, когда отдельное человеческое Я без конца тонет и вновь возникает в слитном сновидении Миротворчества. Оно в том всепоэмном бытии, когда говорят птицы и травы, и каждое животное есть человек, а каждый человек есть зверь.

Лучистая ступень и слитное сновидение прежде всего напоминают Иннокентия Анненского:

В раздельной четкости лучей

И в чадной слитности видений

Всегда над нами – власть вещей

С ее триадой измерений.

(«Поэту»)

Всепоэмное бытие – имеется в виду не бытие во всех поэмах, но возможность любого бытия оказаться частью длящейся поэмы, где ассоциативность уже определяет, чем будет какое бытие. Вероятно, рассуждение восходит к тогдашним концепциям мифологического мышления Тэйлора и Леви-Брюля.

Мир нуждается в образовании ликов – в Мире есть чародеи, которые магическою своею волей и напевным словом расширяют и обогащают круг существования. Природа дает лишь зачатки бытия, создает недоделанных уродцев; чародеи своим словом и магическими своими действиями совершенствуют Природу и дают жизни красивый лик.

Поэт-заклинатель, вызывающий форму из бесформенности, – условный герой всего трактата Бальмонта. Этот образ восходит к представлениям о создании словами сложных вещей, от городов до лодок, встречающимся у многих народов, только Бальмонт переносит акцент с факта создания на переживаемый итог такого создания.

Как началась жизнь? Черный Австралиец, который так недалеко пошел в счислении, что считает до двух, а о трех говорит: «Много», но язык которого богаче своими сочетаниями любого языка Белоликих и имеет такие формы, каких не достиг язык гордых римлян, знает своим воображением, как появились в Мире лики.

Туземный счет до двух тогдашняя антропология часто выводила из счета не по пальцам, а по рукам – две руки могут дать только два числа. Слово «лик» в русском символизме часто обозначало облик, который может оказаться обманным, но который при этом судьбоносен. Одна из основных мыслей Бальмонта в данной работе: если природа создает несовершенные существа, не вполне определившиеся в бытии, то поэт-маг, повторяя дело природы, создает прежде не бывший прекрасный лик природы.

В первозданьи Мурамура

Создал много-много черных

Малых ящериц проворных.

Змейно-тонкая их шкура

По коре дерев мерцала,

Как мерцает в наши дни.

Ими тешился немало,

Ведь нарядные они.

Размышлял он, кто же будет

Между ними, но над ними,

Кто-нибудь из них, для них,

Коли нужно, так рассудит,

Коль веселье, легкий будет

В пляске быстрой править ими,

Меж дерев и трав густых.

Вот он выбрал, вот наметил,

Между ящериц проворных

Быстрым взором быстро встретил,

Прикоснулся их лица,

Нос мелькнул, глаза и брови,

Щеки, в свете теплой крови,

Все довел он до конца.

Поперечно чуть касался

Указательным перстом,

Рот румяный засмеялся,

Зубы белые со ртом.

Улыбнулся, залукавил

И с ответною улыбкой

Этой ящерице гибкой

Мурамура стать велел.

Первоначально под названием «Мурамура» в сб. «Зов древности» (1908)

Сама Луна не сразу стала такой, как должно. В Мире все требует повторного прикосновения творческой воли. Упорядочил ее поведение – силою напевного заговора – кудесник Нурали. Предание говорит:

Луна сначала зря блуждала,

Но дал закон ей Нурали.

Он так пропел, чтоб лик Опала

Менялся вовремя вдали: —

«Умри, умри, ты в белом, в белом.

Сойди, зайди, ты кость, ты кость.

И снова к нам, ты с белым телом.

Приди, приди, желанный гость».

Луна послушалась смиренно.

Как не послушать Нурали!

И вот на Небе, переменно,

То тень она, то лик вдали.

Не только небесное поведение Луны упорядочил кудесник Нурали. Силой заговорного слова, влияние которого распространяется на все в Мире, он уравновесил самую смену света и тьмы, устранил бесконечное убегание одного начала, создал полное лада убегание и возвращение, равномерное качание двух. Когда всюду был бессменный нестерпимый свет, это он создал первую Ночь.

Без отдыха в начале

Лик Солнца сеял зной,

Без отдыха – с Луной,

Без отдыха – в опале,

В коралле, и в кристале,

Все день, все свет и зной, —

И Черные скучали

О черноте ночной.

Тогда, о них подумав,

Целитель Нурали

Разжег огонь в пыли,

И в вихре красных шумов

Запел: – «О, ты, вдали,

Чьи взгляды нас сожгли,

Дух сушащих самумов,

Жги, жги свои дрова,

Сожги свои дрова,

Потом, едва-едва,

Гори, когда истлеют,

Гори, пока алеют,

И головней гляди,

И вниз – и вниз сойди».

С тех пор, через оконце

Прожегши Небосвод,

К черте последней Солнце,

И за черту, идет,

И медлит там ночами,

На медленном огне,

В великой глубине.

И Черные очами,

Как яркими свечами,

Сверкая в тишине,

Ведут, ведут ночами

Свой черный хоровод.

И с звездными лучами

Ночь черная плывет.

Тем же великим стоголосым Океаном, которым нашептаны эти переливные слова, узорно изрезаны берега двух сказочных, окутанных тайной загадки стран, Мексики и Майи. И в той и в другой стране пролетают многоцветные колибри, и в той и в другой красочны цветы, красивы замыслы, певучи слова. Но если Черные жители Земли Южной являют лик человека вполне первобытного, Мексиканцы и Майи, не утратив первичности и самобытности, достигли высокой утонченности, и печатью художественного совершенства отмечены их напевы и заклинания. Они любят музыкальность мысли и звон музыкальных инструментов, а музыка – колдовство, всегда колеблющее в нашей душе первозданную нашу основу, незримый ручей наших песен, водомет, что течет в себя из себя. Когда на высоких теокалли, в роковую ночь, жрецы Витцлипохтли, бога Войны, призывали Ацтеков Теноктитлана напасть на

Испанцев Кортеса, они ударяли в барабаны, сделанные из кожи исполинских Змей, и зловещее гудение этих барабанов было так же угрожающе, как клекот хищных птиц, живущий в именах Мексиканских богов – Цигуакоатль, Женщина-Змея, бог Песни и Пляски, Макуиль-Ксочитль, Царь

Цветов, Ксочипилли, Желтоликое Пламя, Куэтцальтцин. Бог Тецкатлипока, который так любил сражение, что сразу был дразнителем двух разных сторон, выстроил в то же время Радугу, чтобы с Неба на Землю к людям сошла Музыка.

Теокалли (по-ацтекски Божий дом) – ацтекская пирамида. Звон музыкальных инструментов – имеется в виду умение ацтеков сопровождать танец сразу несколькими разными ударными инструментами. Витцлипохтли (сейчас принятая транскрипция: Уицилопочтли) – ацтекский бог солнца и войны, буквально «колибри юга» (колибри отождествлялась с солнцем, а ее перья – с лучами и боевым оружием). Вероятно, весь эпизод вдохновлен сатирической поэмой Генриха Гейне «Вицли-Пуцли» (еще одна устаревшая транскрипция), например:

Auf des Altars Stufen kauern

Auch die Tempel-Musici,

Paukenschläger, Kuhhornbläser —

Ein Gerassel und Getute —

Ein Gerassel und Getute,

Und es stimmet ein des Chores

Mexikanisches Te-Deum —

Ein Miaulen wie von Katzen.

(На ступенях алтаря присели храмовые музыканты, бьют в литавры, дуют в рога: грохот и шум, и писк в хоре мексиканского Te Deum как мяукание кошек).

Барабаны – щелевые барабаны, или теопнацтли, использовавшиеся и как сигнальные музыкальные инструменты, и как отбивавшие ритм поэзии и танца. У Гейне их образ распался на литавры и сигнальный рожок, у Бальмонта вновь был соединен в образ поэтического ритма как чуткого пророчества и полной готовности к бою. Сиуакоатль – богиня земли и деторождения, местная богиня плодородия, в ацтекском пантеоне ставшая матерью Уицилопочтли. В стихотворении Бальмонта «Женщина-змея» (1908) она «явила белость бытия». Макуильшочитль, или Шочипилли, – букв. «пять цветов» и «источник цветов» – бог весны и охоты. Бальмонт счел их двумя разными богами, перевод последнего как «желтоликое пламя», вероятно, вдохновлен изображениями этого бога с желтым окрасом.

Куэтцальтцин – вероятно, Кетцалькоатль, поскольку именно он близнец и соперник Тецкатлипоки. Имя Тескатлипока значит «огненное зеркало», в это зеркало он видит всю жизнь на земле и поэтому может как порождать, так и уничтожать жизнь. Роковая ночь 30 июня 1520 г. Обычно называется печальной ночью (la noche triste). Огромный барабан из змеиной кожи в храме Уицилопочтли, давший сигнал к бою, – топос беллетристического изложения этого события, у Бальмонта метонимическая аттракция «из кожи исполинских змей».

Появление радуги, низводящей музыку, вероятно, неправильно понятое сообщение о том, что Кортеса приняли за вернувшегося Кетцалькоатля, и в честь него принесли одежды из перьев всех расцветок. Вероятно, здесь вторая метонимическая аттракция: европейцы принесли струнные инструменты, где ацтеки знали только ударные, и они превратили пестроту даров в радугу с ее плавными переходами спектра. У ацтеков, в отличие от майя или перуанских индейцев, по-видимости, не было самостоятельного божества радуги, радуга, скорее всего, считалась эпифеноменом рождения мира. Также это появление радуги явно вдохновлено перьями колибри и восходом солнца, о чем говорится в ниже переведенном Бальмонтом гимне.

Вся стрелометная, быстрая, как клинок, бранная природа древнего Мексиканца змеится в магии слова, когда бог боя поет про себя:

Я Витцтлипохтли, Боец,

Нет никого как я.

Я исторгатель сердец,

Желтоцветна одежда моя,

Из перьев цвета Огня,

Ибо Солнце взошло чрез меня.

Я Витцтлипохтли, Боец,

Как колибри, пронзаю даль.

На мне изумрудный венец,

Из перьев птицы кветцаль,

Венец травяного Огня,

Ибо Солнце взошло чрез меня.

Среди людей Тлаксотлан

Бросает он перья-пожар,

Бросает он зарево ран,

Боец, чей меток удар.

Войну Победитель людей

Несет меж порханий огней.

Наши враги Амантлан,

Собери их, сбери их сюда,

Увидит их вражеский стан,

Как близок к ним враг и беда.

Собери их скорее в их дом,

Чтоб там осветить их огнем.

Нет никого, как я,

Я, Вицтлипохтли, Боец,

Желтоцветна одежда моя,

На мне изумрудный венец,

Цвет колибри, лесов, и Огня,

Ибо Солнце взошло чрез меня.

Любя войну, древний Мексиканец любил охоту. Удача на охоте зависит не только от меткости охотника, но и от его уменья пропеть надлежащее заклинанье. Житель Южной Африки, Бушмен, знает, что зачарование необходимо на охоте, и, чтобы легче добывать страусов, он наполнил стены своих пещер магическими картинами, изображающими этих быстро убегающих птиц. Совершенно подобным образом человек каменного века, древний житель Испании и Южной Франции, магически изображал в пещерах Альтамиры и Дордоньи диких быков, на которых он охотился. Древний Мексиканец влагает соответственную чару в магический заговор, и, слагая «Песнь Облачных Змей», он говорит от лица бога Севера, бога Охоты.

Дордонья – так иногда называлась в путеводителях знаменитая пещера Ласко, как находящаяся в департаменте Дордонь; в Дордоне есть и другие пещеры, интересные как природные объекты.

Из Семи Пещер он возник,

Из Семи тайников теней.

Явил быстроглазый свой лик

В стране Колючих Стеблей.

Из Семи изошел он Пещер,

Чей глубинен туманный размер,

Из Семи изошел он Пещер.

Я сошел, я сошел,

У меня копье с шипом.

Из стеблей колючих сплел

Я копье с острием.

Я сошел, я сошел.

Я сошел, я сошел,

А со мною сеть,

Я ее искусно сплел,

Будет кто-то в сети млеть.

Я сошел, я сошел.

Я хватаю, я схватил,

Я хватаю, я беру.

Из Семи пришел Могил,

И хватаюсь за игру.

Я хватаю, я схватил.

Но в напевностях Мексиканцев, так же как во всей их истории, царит, слишком исключительно, красный цвет. А о красном цвете проникновенное слово сказано Майями. Древние Майи говорили, что в лесной глуши сидит существо, одетое в красное. Оно всегда молчит, и, если путник, сбившись с дороги, спросит его, как выйти из леса, существо, одетое в красное, начинает горько плакать.

Рассказ о красном существе больше всего напоминает миф об Ачери – привидении умершей от голода в лесу девочки: о ком она споет свою скорбную песнь или на кого падет ее тень, умрет. Защититься от Ачери можно, лишь надев красную нить на шею, а лучше одевшись во все красное.

Оно плачет, потому что не знает выхода из глуши лесов. Жители Юкатанского полуострова, Майи, создавшие поразительной глубины Священную Книгу «Пополь-Ву», одну из четырех или пяти наилучших Космогоний Земного Шара, и построившие изумительные храмы, Паленке, Уксмаль, Чичен-Итца, изваяния которых и лепные гиэроглифы красотой и проникновенностью соперничают с изваяниями и гиэроглифами Древнего Египта, понимали не только красный цвет, цвет страсти, но их боги, как боги Египетские, возлюбили цвет всеобъемлющей мудрости, голубой, и внушили им удивительное сказание о возникновении Света Жизни силою напевного заклинания и победительное слово о Слове.

Бальмонт включил стихотворный перевод «Пополь-Вуха» в свою книгу «Змеиные цветы» (1910). Паленке – древняя столица майя, разрушенная еще в ΙΧ веке. Ушмаль – столица одного из государств майя, павшего в 1441 г. В стихотворении Бальмонта «На пирамиде Уксмаль» (1908, цикл «Майя» сб. «Птицы в воздухе») противопоставляются орхидея как вожделение солнца (пример «вспышек жадных») и агава («светоч бездн», «хищный цвет») как след рокового жертвоприношения (вероятно, красный цветок агавы среди листьев, напоминающих мечи). Правда здесь красный цвет назван «цвет страсти», а не цветом жертвы.

Сказание Майев так говорит: «Вот мы расскажем о явлении вовне, открытии и воссиянии того, что было во тьме, дело Зари его, созданное волей Творца и Создателя, Того, который порождает, Того, кто дает бытие, и чьи имена суть: Метатель шаров по Волку прерий, Метатель шаров по Двуутробке, Белый Великий Охотник, Покоритель под ноги свои, Изумрудный Змей Оперенный, Сердце Озер, Сердце Моря, Владыка Зеленеющих Пространств, Владыка Лазурной Поверхности. Это так Их именуют, так о Них поют, и так Их прославляют вместе, Тех, которые суть Праматерь и Праотец, Дважды Великая Мать, Дважды Великий Отец. Так сказано о Них в сказаниях Майев, а равно о том, чтó создали они, чтоб дать благоденствие и Белый Свет Слова.

Это первая Книга, написанная в древности. Но лик ее скрыт от того, кто видит и думает. Дивно ее явление, и сказание в ней сообщаемое, о времени, когда закончило образовываться все, что на Небе и на Земле, четырехугольность и четырехсторонность их знаков, мера их углов, выравнение их линий, установление парных, дружно идущих линий на Небе и на Земле, на четырех предельностях, на четырех главных точках, как речено было Теми, чья мудрость замыслила совершенство всего существующего на Небе, на Земле, в Озерах и в Море.

Вот сказанье о том, как все было спокойно и безмолвно. Было недвижно, безмятежно, и пуста была безграничность Небес. Вот первое слово и первая беседа. Не было еще ни единого человека, ни единого животного, ни птиц, ни рыб, ни крабов, ни дерева, ни камня, ни трясин, ни оврагов, ни травы, ни лесов, существовало одно только Небо. Лик Земли еще не означался, было только безмятежное Море и все пространство Небес. Ничего еще не было, что было бы телом, ничего, что цеплялось бы за что-нибудь другое, что качалось бы, нежно касалось бы, что дало бы услышать звук в Небесах. Не существовало ничего, что стояло бы прямо. Лишь тихая Вода, спокойное Море, одно в своих пределах, ибо не было ничего, что существовало бы. Были лишь недвижимость и молчание в потемках, в ночи. Одни только Они, Творец, Создатель, Покоритель, Изумрудный Змей, Те, что рождают, Те, что дают бытие, лишь Они на Воде, как свет возрастающий.

Они облечены в зеленый и в лазурный цвет, вот почему их имя есть Гукуматц, Оперенный Змей Изумрудно-Лазурный, бытие величайших мудрых их бытие. Так существует Небо, так существует Сердце Неба: Таково имя Бога, Он так называется.

Тогда-то пришло Его слово сюда, с Покорителем под ноги свои, и с Лазурно-Изумрудным Змеем, в потемки и в ночь, и оно заговорило с Покорителем, с Змеем Перистым. И Они говорили: Они совещались тогда и размышляли. Они уразумели друг друга: Они соединили свои слова и свои советы.

Тогда-то день занялся, между тем как Они совещались о сотворении и росте лесов и лиан, о природе жизни и человечества, созданных в потемках и в ночи, Тем, который есть Сердце Небес, чье имя – Ураган. Вспышка есть первый знак Урагана, второй есть Молния в изломе, третий – ударная Молния, эти три суть знамения Сердца Небес.

Тогда пришли Они, с Покорителем, с Змеем Изумрудно-Перистым. И был у Них совет о жизни благоденственной. Как делать посев, как делать свет. Так да будет. Да будете вы исполнены, было слово. Да отступит эта Вода, ибо ни славы, ни чести из всего, что мы образовали, не будет, пока не будет жить человеческое существо. Так говорили Они, между тем как Земля образовывалась Ими. Так воистину произошло создание того, что Земля возникла: Земля, сказали Они, и мгновенно она образовалась. Как туман или облако было ее образование в ее вещественности, когда, подобные крабам, явились на воде горы. И в одно мгновение великие горы были. Лишь силой и властью чудесной можно было сделать то, что было решено о горах и долинах».

Я не знаю ни одной Космогонии, в которой было бы так красиво и глубоко рассказано о возникновении жизни в Мире, о том, как родился Белый Свет Слова, зиждительно пропетого Белым Зодчим Мира.

«Белый зодчий» – также название сборника Бальмонта 1914 г., в заключительном одноименном стихотворении снег и иней объясняются как созерцание Зодчим сияния («в свеченьях восхищенья») своего творения, созданного пламенем сердца, застывшим при таком созерцании и чающим нового движения звезд.

Тот снежный миг навек нам явлен

В выси, где спит восторг и жуть.

Он будет некогда расплавлен,

Как двигнет Бог все звезды в путь.

Расплавлен – означает для Бальмонта: оживет органически.

Древний Китаец говорит: «Отзвуки слова, однажды сказанного, дрожа, звучат через все пространство Вечности».

Скорее всего, вольная цитата из «Дао дэ цзин»: «Вечное Тао не имеет имени. Оно незначительно, как щепка, но мир не может подчинить его себе» (пер. Д. Кониси под ред. Л.Н. Толстого). Но возможны и другие цитаты, стоящие за этой приведенной по памяти цитатой.

Самый гениальный поэт девятнадцатого века, Эдгар По, владевший, как никто, колдовством слова и странно совпадающий иногда с вещими речениями древних народов, Египтян, Китайцев, Индусов, в философской сказке «Могущество Слов» написал замечательные строки о творческой магии слова. Агатос и Ойнос беседуют. Как духи, они пролетают между звезд. «Истинная философия издавно научила нас, что источник всякого движения есть мысль, а источник всякой мысли есть Бог. Я говорил с тобой, Ойнос, как с ребенком красивой Земли, и, пока я говорил, не мелькнула ли в твоей голове какая-нибудь мысль о физическом могуществе слов? Не является ли каждое слово побуждением, влияющим на воздух? Но почему же ты плачешь, Агатос, и почему, о, почему твои крылья слабеют, когда мы парим над этой красивой звездой – самой зеленой и самой страшной изо всех, встреченной нами в нашем полете? Блестящие цветы ее подобны фейному сну, но свирепые ее вулканы подобны страстям мятежного сердца. Это так, это так! Они то, что ты видишь в действительности. Эту безумную звезду, вот уже три столетия тому назад, я, стиснув руки и с глазами полными слез, у ног моей возлюбленной – сказал ее несколькими страстными словами – дал ей рождение. Ее блестящие цветы воистину суть самый заветный из всех невоплотившихся снов, и беснующиеся ее вулканы воистину суть страсти самого бурного и самого оскорбленного из всех сердец».

Буквальный перевод приводимого отрывка:

Агатос. Так и есть. Но истинная философия давно учит, что источник всякого движения – мысль, а источник всякой мысли —

Ойнос. Бог.

Агатос. Я говорил с тобой, Ойнос, как с ребенком настоящей земли, которая только что погибла, об импульсах, возникших над атмосферой земли.

Ойнос. Да, так.

Агатос. И когда я это говорил, не пересекла ли твой ум какая-то мысль о физической силе слов? Разве не всякое слово импульс в воздухе?

Ойнос. Но почему, Агатос, ты рыдаешь и почему, почему же твои крылья опускаются, когда мы парим над этой настоящей звездой – самой зеленой и при этом самой страшной из всех встреченных нами в полете? Ее блестящие цветы выглядят как сказочная мечта, но ее яростные вулканы – как страдания возмущенного сердца.

Агатос. Да, они таковые! Эта дикая звезда, и вот уже три века, как, стиснув руки и устремив взор к стопам возлюбленной, я вызвал ее – несколькими страстными фразами – к рождению. Ее блистательные цветы самые дорогие из всех неисполненных мечт, и ее яростные вулканы – страсти возмущенных и поруганных сердец.

AGATHOS. It must: but a true philosophy has long taught that the source of all motion is thought- and the source of all thought is-

OINOS. God.

AGATHOS. I have spoken to you, Oinos, as to a child of the fair Earth which lately perished-of impulses upon the atmosphere of the Earth.

OINOS. You did.

AGATHOS. And while I thus spoke, did there not cross your mind some thought of the physical power of words? Is not every word an impulse on the air?

OINOS. But why, Agathos, do you weep and why, oh why do your wings droop as we hover above this fair star which is the greenest and yet most terrible of all we have encountered in our flight? Its brilliant flowers look like a fairy dream- but its fei rce volcanoes like the passions of a turbulent heart.

AGATHOS. They are! they are! This wild star it is now three centuries since, with clasped hands, and with streaming eyes, at the feet of my beloved I spoke it with a few passionate sentences into birth. Its brilliant flowers are the dearest of all unfulfilled dreams, and its raging volcanoes are the passions of the most turbulent and unhallowed of hearts.

Fairy Бальмонт переводит как «фейная» всегда, как в его детской книге «Фейные сказки», название которой калькирует Fairy tales. Бальмонт опустил «только что погибшей». Последняя фраза По отразилась в максиме Пастернака из письма Нине Табидзе: «Жизнь – поруганная сказка».

Древние Индусы поют в священных «Ведах»: «Из всеприносящей жертвы родились звери воздуха, лесов и деревень. Из всеприносящей жертвы возникли песни, загорелось размерное слово. Прачеловек есть огонь, раскрытый его рот – горящие головни, дыхание – дым, речь его – пламя, глаза – угли, слух – искры, в этом пламени – жертва богов. Первоосновная сила разогрела миры. Из разогретых миров произошло троякое знание. Она разогрела это троякое знание, из него вышли магические слова».

Пересказ знаменитого гимна Пуруши (Пуруша-Сукта, ) из Ригведы. В переводе Т. А. Елизаренковой:

Он сделал из него животных, обитающих в воздухе,

В лесу и (тех) что в деревне.

Из этой жертвы, полностью принесенной,

Гимны и напевы родились,

Стихотворные размеры родились из нее,

Ритуальные формулы из нее родилась.

(…)

Из уст – Индра и Агни.

Из дыхания родился ветер.

(…)

Так они сотворили миры.

15. У него было семь поленьев ограды (костра),

Трижды семь были сделаны как дрова (для костра),

Далее переводы и пересказы источников довольно верны оригиналу, поэтому специальных комментариев не даем.

Творческая магия слова и бесконечность многоцветных его оттенков изваяна Майями в причудливых гиэроглифах на храмовой стене в Паленке, где до сих пор, затерянные между Табаско и Усумасинтой, как предельный оплот Кордильерских высот, знающих полет кондора, находятся памятные руины – Великий Храм Креста, Малый Храм Солнца и Дворец Четырех Сторон. Овеянные океанскими шепотами Майи, эти ловцы жемчугов составили свои гиэроглифы из прибрежных камешков Моря, из морских тростников, из жемчужин, из спиралей извилистых раковин, из раковин, схожих с звенящими трубами, из раковин круглых и длинных, из дуг, из овалов, из эллипсов, из кругов, пересеченных четырехугольником и сложным узором, как мы это видим на спинах морских медуз, что первые учили людей живописи. Майский Ваятель, запечатлевший слово о Слове, говорит, чувствуя себя окруженным врагами, которых зовет птициликими, ибо они клювоносы и когти у них захватисты.

«Никогда Птичий Клюв не овладеет наукой и искусством знаков Священных Начертаний. Эти камешки там, этот пращевой камень, эти наложенные сочетанные камни, гроздья, ожерелье знаков сокровенных – срыв, пропасть неосторожному. Да не рассеет он путы, да спутает смысл, не озарив их сеть изъяснением. Да извратит пути толкования, и эти камешки станут когтями. Здесь – ударится он, дальше – оступится. Речь эта – узел, слово – изгибно; выводит свод; дробит, крошит горы, извивно, извилисто; оно преломленное, оно возвращается, слово; свито, скручено, сжато; четкое, резвое, перистое; нераздельное, сплоченное, прямое, округлое; врата, что легко пройти – и упор каменистый пустыни; оно ускользает жеманное, оно искривленье гримасы; улыбчивое, веселящее; горькое вкусом, сладкое; свеже-холодное, жгучее, сожигающее; небесно-лазурное, водное, тихое, тишь, глубина; смелое, смело-красивое; меткострельность глаголящих уст, копье; оно боязливая лань, проворный олень лесной; куропатка полей, что бежит; голубка, что пьет и пьянится ручьями, волнистой одеждой Земли; пасть пумы, что встала, нависла, вот; пустыня безводная; ливень внезапный, который идет уменьшаясь; хрупкая чаша из глины, едва пережженная – падает, в крошки рассыпалась; тыква, ведро, водоем, колодец – жаждущему; колющий лист, лист приютно-тенистый; гвоздочек, что держит, удерживает; повторная белость зубов, что созвучно дробят, растирают; развилистость вил, перекладина, дерево казни; забота, ларец сберегающей памяти; кладовая лелейного сердца; голова и ступня, верх и низ, это слово; начинает, и то, что кончает; от разрушенья оно отвращается; здесь завершает свое нисхождение. Эти круглые прибрежные голыши глаголющие – там, глубоко безмолвствующие – здесь, в завершении; они Бездна, Пучина, Океан беспредельный – неосторожному, будь он птицей крылатой.

«Берегись!»

Такое же высокое представление о магической силе напевного слова, и слова вообще, мы видим в двух странах, овеянных морем нашего Севера, в Норвегии, где глубокие долины и глубокие фьорды, и в озерной многососенной стране Финнов.

Бог воинств, Один, на плечах у которого сидят вороны, усыпил валькирию Сигурдрифу, уколов ее сонным терном. Как женщина, эта валькирия стала прославленной по всей земле Брингильд. Замок ее окружен стеной из огня. Лишь тот, кто прорвется через пламенный оплот, может овладеть ею. Смелый Сигурд, испивший кровь дракона Фафнира и понимающий язык орлов, проскакал на коне чрез огонь, нашел спящую Брингильд, снял с нее воинский шлем, и мечом разрубил приставшую к ней броню. Они беседуют, и гордая валькирия, обреченная стать женщиной, говорит Сигурду о рунах и дает ему добрые советы.

Имя Брингильд «Сигурдрифа» Ф.И. Буслаев, на которого, вероятно, ориентировался Бальмонт, понял как Siegtreibende – ведущая победу, и для Бальмонта тогда пламенная ограда – это пламя, производящее музыку стиха, тогда как победа Сигурда над ней – создание повествовательного начала поэзии.

Совет мой первый,

Всегда с друзьями

Будь безупречен,

Мстить не спеши.

Благоугодно

Для мертвых так.

Совет второй мой,

Будь верен в клятве,

Раз давши слово,

Не отступай.

Клятвопреступник

Гоним как волк.

Совет мой третий,

В собраньи людном

С глупцом беседу

Не заводи.

Он сам не знает,

Что говорит.

Совет четвертый,

Коль на дороге

Колдунью встретишь,

Не медли с ней.

Не будь ей гостем

Хоть ночь близка.

Сыны людские

Должны быть зорки,

Когда на битву

Они идут.

Связуют ведьмы

И меч и ум.

Совет мой пятый,

Коли увидишь

Невест красивых,

Не торопись.

Не кличь у женщин

Их поцелуй.

Совет шестой мой,

Коль в опьяненьи

Возникнут брани,

В бой не вступай.

Коль воин – пьяный,

Он без ума.

Седьмой совет мой,

Коль в спор вступил ты

С бойцом достойным,

С ним в бой вступи.

Не будь в пожаре,

Но будь в бою.

Восьмой совет мой,

Не лги, не путай,

Уловкой – хоти

Не пробуждай.

Дев не баюкай,

Жен не безумь.

Совет девятый,

Коль на дороге

Ты встретишь мертвых,

Ты их почти,

Их обрядивши,

Похорони.

Совет десятый,

Не верь обетам

Того, кто близок

К твоим врагам.

Отец обижен,

Сын будет волк.

Совет последний,

Следи за другом,

Случиться может,

И брат предаст.

Жди быстрой смерти,

Беда грозит.

Не дышит ли все человеческое достоинство в этих немногословных строках, исполненных железной музыки мечей, взнесенных в битве за правое дело? Здесь чувствуется крепительная свежесть северного ветра и дыхание Моря и гор.

Как Австралийский кудесник своими заклинаньями доделывает и завершает недоконченные создания Природы, так Скандинавская женщина пересоздает мужской дух силою облагораживающих колдований. И вдвойне убедительны становятся заклинающие слова Брингильд, когда она говорит Сигурду о рунах.

Напиток хмельный

Тебе несу я,

О, победитель,

И песен звук.

Благие чары

Счастливых рун.

Ища победы,

Ты рун победных

Слова напишешь

Вдоль по клинку,

И рукоятку

Укрась меча.

Постигни руны

Живого хмеля,

На кубке рога

Их вырежь ты.

Чтоб был без яда

Пьянящий мед.

Постигни руны,

В которых помощь

Для женщин, с болью

Дающих жизнь.

Изобрази их

Внутри руки.

Постигни руны,

В которых буря,

Коль сберегаешь

Ты корабли.

Те руны выжги

Ты на руле.

Постигни руны

Целебных веток,

Коль хочешь раны

Ты излечить.

Отметь те ветки,

Чей лик – к Заре.

Постигни руны

Суда благого,

Избегнешь мести,

Сбери их все.

И там, где судят,

Их мудро спрячь.

Постигни руны,

В которых разум,

Коль хочешь зорко

Ты разуметь.

Их первый Один

Изобразил.

Он зачерпнул их

В реке, текущей

Из тех истоков,

Где первый Мир.

На горной выси

Он их узнал.

Тот голос Мира

В первоистоке,

Промолвив руны,

Запечатлел.

Щит бога Света

Таит их ряд.

Конь Солнца ухом,

Другой копытом,

Те взяли знаки,

И колесом.

Конь Солнца носит

Их на зубах.

Хранятся руны

В медвежьем когте,

У бога песни

Они во рту.

На лапах волчьих,

В когтях орла.

На крыльях руны

Окровавленных,

Хранит их – радуг

Взнесенный мост.

Рука таит их,

Что лечит боль.

Они на злате,

На талисманах,

На гордом троне,

На хрустале.

В пьянящих зельях,

В живом вине.

Лелеет Один

Их начертанья

В копье летящем,

На острие.

И ноготь Норны,

И клюв совы.

Священным медом

Они облиты,

Во власти Духов,

В руках Богов.

Доходят руны

К сынам Земли.

Постигни руны

Ума и власти,

Живого хмеля,

И дел благих.

Умей быть вещим

Или молчи.

Если кому-нибудь нужна заклинательная сила слова, это именно человеку сурового Севера, где по существу своему Природа так часто ему враждебна своими морозами и болотами, необъятными силами Моря и препоной непроходимых лесов. Но дикие звери учат человека необходимой мудрости в борьбе за бытие. Волк зря не нападает на волка; если же вздумает напасть – он встретит другого волка не врасплох, а готовым к бою. И орел, хоть могучий и когтистый, как ни одна из воздушных птиц, не залетает в чужое орлиное гнездо с разбойничьими целями, раз у него есть свое. Эта первобытная, звериная, но и божеская, необходимость цепко держаться за свое глубоко выражена в рунах и советах Брингильд. Хочешь быть сильным – будь твердым и метким, как сталь. Твердым, но и гибким. В заклинательном слове валькирия учит быть соразмерным, зорко взвешивающим достоинство поведения человека в Мире. Через заговорное слово научает она душу владеть Миром, но, научивши быть сильным, первый совет дает она сильному не злоупотреблять силой, ибо в этом высшая сила и есть, и велит, протягивая руку, протягивать руку врачующую или направляющую верный удар, там где этот удар должен возникнуть. Певучая и страшная сила – эта мудрость валькирии – когти медведя и когти волка, орлиные крылья и клюв совы, и руны начертаны на ногте Норны, в чьих пальцах прядется нить Бытия. Но их также мчит на своих копытах огненный Конь Солнца, а Солнце мчит нас всех в сонме звезд. Вещим, высоким, стремительным, звездным учит нас быть в заклинательном слове длинноволосая дочь Норвегии, женщина Валькирия, Брингильд.

Отождествление севера с болотами – важный мотив в образе Русского Севера начала ХХ века: он позволял создать дизайн северного модерна с тонким переходом цветовых нюансов и изображением растительности как «скудной» и потому превращенной в узор из изобразительного или конструктивного элемента.

Если руны достойно воспеты в Скандинавской «Эдде», власть заклинания еще более заполоняет поэму Финнов «Калевалу». Здесь мысль с начала до конца не выходит из чар заговора, как никогда не расстаться нам на Севере со снегами и туманами, и лишь на отдельные мгновения прозрения Солнце разрывает самый густой туман, буря разметывает самые темные тучи – заговорное слово побеждает самое грозное зло и вызывает к жизни самые желанные сочетания творческой мечты. В «Калевале» все время колдует Вэйнемэйнен. Вэйно по-финнски значит страстное желанье. Из настоящего хочу родится весь Мир, создаются звезды и Моря, цветы и вулканы. Рождается Песня, возникает Музыка, от одного сердца тянутся лучи к миллиону сердец, единый человеческий дух, заклинающий напевным словом, становится как бы основным светилом целого сплетения звезд и планет.

Имя первочеловека, создателя рун и поэзии Вяйнамейнена (Väinämöinen) не имеет надежной этимологии, наиболее распространенная – поднявшийся из вод. Жажда по-фински jano. Сплетение звезд – сокращенный образ из «Псалма звезды» в сб. «Белый зодчий» (1914):

В глушащий день, и в гулкой мгле ночей,

Внимай псалмам, сплетенным из лучей,

В душе души звезду оберегая.

Дух человеческий, таким образом, в «душе души», так как заклинает напевным словом и душу.

Силой слова, Дочь Воздуха, мать Вэйнемэйнена, воздвигает мысы, вырывает рыбам ямы, возносит утесы, ваяет страны, строит столбы ветров, обогащает бездны Моря, и между Небом и Морем, в циклах веков, дает жизнь человеку, и велит ему быть певцом и заклинателем. Пески и камни Вэйнемэйнен превращает в древесное царство. Знающим словом зачаровав Природу, он рассыпал по земле семена. Все, что мы любим, посеял он: сосны и ели, иву и березы, вереск и черемуху, можжевельник и красную рябину. Спрятав в куньем и беличьем мехе шесть-семь зернышек, он засеял ячмень и овес. Там, где нужно, вырубил деревья, но пощадил березу, чтобы было где куковать кукушке. Благой, он умеет, однако, быть грозным, и когда заносчивый Юкагайнен, неподросший певец заклинаний, вызывает его на состязание, Вэйнемэйнен запел заговор, на дуге у Юкагайнена выросли ветки, на хомут его лошади навалилась ива, кнут превратился в осоку, меч стал молнией, раскрашенный лук встал радугой, рукавицы стали цветами, а сам Юкагайнен потонул до рта в зыбучих песках, в трясине, и потонул бы вовсе, если бы

Вэйнемэйнен не пропел заговор обратного действия и не расчаровал свою чару.

Столбы ветров в «Калевале» – часть устройства мира, служащие для ветра тем же, чем подводные утесы для моря – механизмом, направляющим ветер.

Из костей щуки, которая плавает в Море и знает морские тайны, сделал Вэйнемэйнен свои певучие гусли, кантелэ, и под эту музыку поет заклинательные песни. Струны он сделал из волос стихийного духа Хииси, который живет в глубокой пропасти на раскаленных углях, но также он и водный царь, и горный дух, и лесовик, и быстрый конь.

Кантеле, финская цитра, происходит от слова «гусли», «гонтсли», превратившиеся в «кантсле» и «кантеле». Далее Бальмонт цитирует «Калевалу» в переводе Леонида Петровича Бельского (1888).

«Вот играет Вэйнемэйнен —

Не осталось зверя в лесе,

Изо всех четвероногих,

Зверя с длинными ногами,

Чтоб не шел туда послушать,

И ликуя, подивиться.

Белка весело цеплялась,

С ветки прыгала на ветку,

Подбежали горностаи,

Возле изгороди сели,

Лось запрыгал на поляне,

Ликовали даже рыси.

И сама хозяйка леса,

Эта мудрая старуха,

Вышла в синеньких чулочках,

Подвязав их красным бантом.

С высоты орел спустился,

Из-за туч спустился ястреб,

Из потоков вышли утки,

Вышли лебеди из топей».

(Перевод Л. Бельского)

Дева Месяца и дочь Солнца, которые пряли золотую ткань и серебряную, услышав кантеле, забыли прясть, и оборвалась золотая и серебряная нить Неба при звуках земного инструмента, игравшего заклинательную песню. Позднее Море поглотило это кантеле, Вэйнемэйнен сделал другое, из дерева березы и тонких волос девушки. В этом слиянии природного и человеческого, стихийного и человечного заключается звуковая тайна Поэзии как Волшебства, в котором вопли ветра, звериные клики, пенье птиц и шелесты листьев говорят через человеческие слова, придавая им двойное выражение и поселяясь в заклинательных слогах и буквах, как домовые и лешие живут в наших лесах и домах.

Бальмонт заново разыграл образ музыки как создаваемой природной стихией, но нуждающейся в особых трубах или домах, чтобы прозвучать закономерно и при этом чудесно. Такими домами оказываются слоги, таящие в себе как полноту гласных, так и неожиданную редукцию гласных и шум согласных вроде шума лесной нечисти.

Если вся Мировая жизнь есть непостижное чудо, возникшее силою творческого слова из небытия, наше человеческое слово, которым мы меряем Вселенную и царим над стихиями, есть самое волшебное чудо из всего, что есть ценного в нашей человеческой жизни. Нам трудно припомнить несовершенною нашей памятью, как оно вырвалось впервые из человеческого нашего горла, но поистине великая должна была это быть радость, или великая боль, или такая минута, где блаженство неразличимо перемешалось с болью, и немота должна была разверзнуться, и мы должны были заговорить. А так как в Чуде волшебны все части, его составляющие, все то, что делает его именно чудом, несомненно, что каждая буква нашего алфавита, каждый звук человеческой нашей речи, будь она Русская или Эллинская, Китайская или Перуанская, есть малый колдующий эльф и гном, каждая буква есть волшебство, имеющее свою отдельную чару, и мы это выражаем в отдельных словах, и мы это чувствуем в особых их сочетаниях, нам только легче чувствовать, ощущать действительность словесного чуда, нежели точно определить и проверить разумом, в чем именно состоит наше буквенное и словесное угадание, а через сплетение слогов и слов, угадание душевное, когда понимающее наше сердце вдруг заставит нас пропеть вещую песню, которая пронесется как ветер по целой стране. Или сказать одно слово, которое будет так верно, что перекинется от народа к народу, и перебросится из века в век.

Слово «угадание» – угадывание не как восприятие, но как ответ, превращающий сплетение звездных намеков в законченную песню – неологизм и квазитермин Бальмонта.

Древний Египтянин говорил, что заклинания нужно произносить верным голосом, только тогда и Духи и Боги подчинятся человеческой воле. Египетское выражение Ма-Хроу значит Голосом Творящий, Словом Воплощающий, Верным Голосом Волю Свою Совершающий. Древнейший памятник человеческого слова – стенная надпись Великой Пирамиды Сахары, в погребальном покое фараона, чье имя Унас. Размерною речью Египетский царь повелевает Богам, он властен над жизнью и смертью, он говорит самому себе: «О, Унас, ты существуешь, живешь, ты еси. Твой скипетр в руке твоей. Ты даешь повеления тем, чьи сокрыты жилища. Ты омываешься свежей водою, влагою звезд. Путями железными сходишь ты вниз. Гении света встречают тебя восклицая…»

Все сведения о выражении m hrw взяты из книги Александра Морэ «Египетские мистерии» (Mystères égyptiens, 1913).

Гераклит сказал, что слова суть тени вещей, звуковые их образы. Демокрит противоборствует, говоря, что слова суть живые изваяния. В сущности тут даже нет противоборства. Безмолвный пруд ваяет иву, отражая ее тень в своей воде. И ребенок или дикарь без долгих размышлений, лишь проникнутый силой видения, дает в иссеченном из дерева или камни идоле более верную тень вещей, чем он сам это может подозревать. Каждое слово есть тень первомысли, одна из граней мысли, ибо ощущение и мысль человека всегда многогранны, и каждое слово есть говорящая статуя Египетского храма, только нужно понять эту статую и уметь поколдовать над ней, чтоб она перестала быть безмолвной. Дабы звуковое изваяние, которое называется Словом, явило сокровенный свой голос и заговорило с нами волшебно, нужно, чтобы в нас самих была первичная заревая сила чарования. Исполин Египта, каменный Мемнон, обычно был безмолвным, но, когда его касалось восходящее Солнце, он пел.

Гераклит учил, что слова соответствуют вещам как их тени, Демокрит – что они созданные людьми подобия вещей. Спор здесь не о соответствии слов вещам, а о том, нерукотворны или рукотворны слова.

«Лишь у тебя, Поэт, крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг».

Из стихотворения А.А. Фета «Как беден наш язык…» (1887)

Первичный человек всегда Поэт, и Поэт тот бог его, который создает для него Вселенную. Египетский бог Ночного Солнца, Атум, пропел богов, они вышли из его рта. Египетский бог возрождения, Озирис, блуждая среди полузвериных человеческих существ, силой напевного внушающего слова научил их быть людьми воистину, любящими животворящий хмель и питающее зерно. Силой напевных магических заклинаний дневное Светило побеждает все ужасы Ночи, возрождая бесконечность яркого дня, и умерший человек властью заговорного слова проходит все чистилища, чтобы жить возрожденным среди беспечальных полей. Слово есть чудо, а в чуде волшебно все, что его составляет. Если мы будем пристально вглядываться слухом понимающим в каждый отдельный звук нашей родной речи, человеческой речи вообще, речи звериных голосов, речи, существующей в пении и криках птиц, речи шелестящих деревьев и тех природных сущностей, которые принято считать неодушевленными, как ручей, река, ветер, буря, гром, мы увидим, что есть отдельные звуки, отдельные поющие буквы, которые имеют такой объемлющий нрав, что повторяются не только в речи говорящего человека, но и в голосах Природы, оттеняя таким образом нашу человеческую речь переброшенной в нее из Природы звуковою чарой. Прежде чем говорить об этой усложненной звуковой чаре, подойдем вплоть к отдельным звукам нашей речи. Вслушиваясь долго и пристально в разные звуки, всматриваясь любовно в отдельные буквы, я не могу не подходить к известным угаданиям, я строю из звуков, слогов и слов родной своей речи заветную часовню, где все исполнено углубленного смысла и проникновения. Я знаю, что, строя такую часовню, я исхожу из Русского словесного начала, и, следовательно, мои угадания по необходимости частичны, подобно тому как не идет в Христианский Храм тот, кто строит Индийские Пагоды, и громады Карнака или теокалли Мехико неравноценны Мечети, но есть, однако, кристальные мгновения, где сходятся души всех народов, и есть обряды, есть напевности, есть движения, телодвижения души, которые повторяются во всех Храмах всего Земного Шара.

Атум, он же Хепри («Сущий»), произвел через уста или ноздри бога воздуха Шу и богиню влаги Тефнут – обоих этих произведенных богов изображали в львином облике.

Я беру свою детскую азбуку, малый букварь, что был первым вожатым, который ввел меня еще ребенком в бесконечные лабиринты человеческой мысли. Я с смиренной любовью смотрю на все буквы, и каждая смотрит на меня приветливо, обещаясь говорить со мной отдельно. Но, прежде чем услышать их отдельные голоса, я сам стараюсь определить их в общем их лике. Эти буквы называются – гласные и согласные. Легче произносить гласные, согласными овладеешь лишь с борьбой.

Буквы обещаются говорить отдельно – вероятно, имеется в виду раскрашивание букв в букваре и снабжение каждой отдельной картинкой. В теории Бальмонта раскрашивание соответствовало бы пению стихий, а картинка – инструменту, в котором пение стихий превращается в музыку.

Гласные – это женщины, согласные – это мужчины. Гласные это самый наш голос, матери, нас родившие, сестры, нас целовавшие, первоисток, откуда, как капли и взрывные струи, мы истекли в словесном своем лике. Но если бы в речи нашей были только гласные, мы не умели бы говорить, – гласными лишь голосили бы в текучей бесформенной влажности, как плещущие воды разлива.

Самое простое объяснение гендерного образа звуков – мужская и женская рифма, термины, пришедшие из французского языка, с окончанием на гласный звук форм женского рода, равно как и женский род большинства русских слов первого склонения.

А согласные – мужскою своей твердою силой – упорядочили, согласовали разлившееся изобилие, встали дамбой, плотиной, длинным молом, отрезающим полосу Моря, четким прошли руслом, направляющим воды к сознательной работе. Все же, хоть властительны согласные, и распоряжаются они, считая себя настоящими хозяевами слова, не на согласной, а на гласной бывает ударение в каждом слове. Тут не поможет даже большое и наибольшее количество самых выразительных согласных. Скажите Русалка.

Здесь семь звуков. Согласных больше. Но я слышу только одно вкрадчивое А. Много ли звуков, более выразительно-слышных, чем Щ или Ц, и таких препоной встающих как П. Но скажите слово Плакальщица. Я опять лишь слышу рыдающее А.

На мысль о звучности слова «русалка», вероятно, навели первые две строки лермонтовской «Русалки», где действительно а преобладает, а рифма на о позволяет как бы русалке, булькнув, пойти на глубину, предвосхищая сюжетный рассказ стихотворения о тайне русалки. Ударения Бальмонт явно считает языковой универсалией, в отличие от властительности согласных, разной в различных языках, – правда, не объясняя явление ударного «р» в санскрите.

Вот, едва я начал говорить о буквах, с чисто женской вкрадчивостью мной овладели гласные. Каждая буква хочет говорить отдельно.

Первая – А. Азбука наша начинается с А. А самый ясный, легко ускользающий, самый гласный звук, без всякой преграды исходящий из рта. Раскройте рот и, мысленно проверив себя, попробуйте произнести любую гласную, для каждой нужно сделать малое усилие, лишь эта лада, А, вылетает сама. Недаром Индусы приказывали, желая благозвучия, давать женщинам такие имена, где часто встречается А, – Анасуйя, Сакунтала. А – первый звук произносимый ребенком, последний звук, произносимый человеком, что под влиянием паралича мало-помалу теряет дар речи. А – первый основной звук раскрытого человеческого рта, как М – закрытого. М – мучительный звук глухонемого, стон сдержанной, скомканной муки, А – вопль крайнего терзания истязаемого. Два первоначала в одном слове, повторяющемся чуть не у всех народов: Мама. Два первоначала в Латинском Amo – Люблю. Восторженное детское восклицающее А, и в глубь безмолвия идущее немеющее М. Мягкое М, влажное А, смутное М, прозрачное А. Медовое М, и А как пчела. В М – мертвый шум зим, в А – властная весна. М сожмет и тьмой и дном, А – взвивающийся вал. Ласковый сад наслаждения страстью, пугающий страшный мрак наказания, от

Рая до Ада, их два в нашей саге Бытия, А – начала, А – конца. А – властно: – Аз есмь, самоутверждающийся шаг говорящего Адама. В Музыке А, или Ля, предпоследний из семи звуков гаммы, это как бы звуковой предзавершающий огляд, пред тем как просвирелить заключительный клич, пронзительное Си. В тайной алгебре страстных внушающих слов А, как веянье Мая, поет и вещает: «Ласки мне дай, целовать тебя дай, ясный мой сокол, малая ласточка, красное Солнце, моя, ты моя, желанный, желанная». Как камень, А не алый рубин, а в лунной чаре опал, иногда, чаще же – днем играющий алмаз, вся гамма красок. Как гласит угаданье народное, Алмаз – ангельская слеза. Слава полногласному А, это наша Славянская буква.

Анасуйя (вернее, Анусуйя,) – букв. «Независтливая», с а- отрицания. Сакунтала (вернее, Шакунтала,) – букв. «Птичья», с суффиксом прилагательного как результата действия – ал- (как в русском прошедшем времени) – героиня драмы Калидасы, вскормленная птицами.

Паралич тогдашняя медицина рассматривала как аналог забывчивости, забывание организмом своих функций. Тем самым незабываемое А оказывается и основой памяти, памятливого переживания.

Образ «демонов глухонемых» Тютчева был важен для Бальмонта, в статье «Элементарные слова о символической поэзии» (1904) он называет глухонемыми большинство людей, как не способных понять жизнь природы, тем самым соединяя этот образ с образностью другого тютчевского стихотворения, «Они не видят и не слышат». При том, что у Тютчева не понимающие природу обыватели – слепы и глухи, но не немы, тогда как немы все сравнения в природе, немеющие перед ней самой, откуда «демоны глухонемые».

Вопль терзания истязаемого представлен у Бальмонта как забвение о прежних притязаниях, позволяющее обрести прежде неведомую нежность, которая вполне может быть выражена плавным А, что развернуто в стихотворении «Отдать себя» из сб. «Только любовь» (1903):

Отдать себя на растерзание,

Забыть слова – мое, твое,

Изведать пытку истязания,

И полюбить как свет ее.

Не знать ни страха, ни раскаянья,

Благословить свою печаль,

Благословить свое отчаянье,

Сказать – мне ничего не жаль.

Быть равным с низкими, неравными,

Пред криком – нежным быть как вздох:

Так правят силами державными,

Так меж людей ты будешь Бог.

Латинское amo рассмотрено без окончания, как корень am. Визуальная параллель звукового анализа: в 23-й песне «Ада» Данте Алигьери итальянское omo, человек, понято и как иконическое изображение лица с двумя глазами и носом – рот тогда будет не иконически записанный, а произносящий это, уста складываются при этом в D – первую букву Dei – Божий. У Бальмонта, наоборот, «м» немеет в слове «амо».

Мягкое м благодаря мягкости губ, мутное – благодаря пару из губ, в отличие от прозрачного а, произношение которого совместимо с ровным прозрачным дыханием (йогический мотив).

Медовое М и А как пчела – Медовый цвет у Бальмонта ассоциировался с красками осени, предвосхищаемыми Медовым спасом, тогда как пчела, подразумевается, может пережить зиму ради нового меда, и звук А в зимнем забвении продолжает звучать как первопамять.

Славянской буквой Бальмонт называет а в основном благодаря звучанию самого а в слове «славянская». К этому прибавляются музыкальные моменты: представление об особой надрывности славянских мелодий (Дворжак), о протяжных народных песнях.

Другая основная наша гласная есть О. О это горло. О это рот. О – звук восторга. Торжествующее пространство есть О: – Поле, Море, Простор. Почему говорим мы Оргия? Потому что в Оргии много воплей восторга. Но все огромное определяется через О, хотя бы и темное: – Стон, горе, гроб, похороны, сон, полночь. Большое как долы и горы, остров, озеро, облако. Долгое, как скорбная доля. Огромное как Солнце, как Море. Грозное, как осыпь, оползень, гром. Строгое, как угроза, как приговор, брошенный Роком. Вместе с грубым У порочит в слове Урод. Ловко и злобно куснет острым дротиком. Запоет, заноет как колокол. Вздохом шепнет как осока. Глубоким раскроется рвом. Воз за возом громоздким, точно слон за слоном, полным объемом сонно стонет обоз. В многоствольном хоре лесном многолиственном или в хвойном боре, вольно, как волны в своем переплеске, повторным намеком и ощупью бродит. Знойное лоно земное и холод морозных гор, водоворотное дно, омут и жернов упорный, огнь плоти и хоти. Зоркое око ворога волка – и око слепое бездомной полночи. Извои суровые воли. Высокий свод взнесенного собора. Бездонное О.

О отождествляется с горлом и ртом, опять же, и по форме, и по наличию звука о в самих этих словах. Слово «урод» – этимологически, лишенный рода, незаконнорожденный. Полногласное «ворог» должно имитировать вой волка.

У – музыка шумов и У – всклик ужаса. Звук грузный, как туча и гуд медных труб. Часто У – грубое, по веществу своему: Стук, бунт, тупо, круто, рупор. В глухом лесу плутает – Ау. Слух ловит уханье филина. Упругое У, многострунное. Гул на морском берегу. Угрюмая дума смутных медноокруглых лун. В текучем мире гласных, где нужна скрепа, У вдруг встает, как упор, как угол, упреждающий разлитие бури.

Многострунное – имеется в виду напряжение густой струи на голосовые связки, вызывающее обертоны при пении на у, как бы новые углы смысла. Угол – опять же, и визуальная форма у, и некоторая угловатость слов с у, в смысле неуклюжести.

Как противоположность грузному У, И – тонкая линия. Пронзительная вытянутая длинная былинка. Крик, свист, визг. Птица, чей всклик весной, после ливня, особливо слышен среди птичьих вскриков, зовется Иволга. И – звуковой лик изумления, испуга: Тигр, Кит.

Наивно искреннее: Ишь ты какой. Острое, быстрое: Иглы, чирк. Листья, вихримые ветром, иногда своим шелестом внушают имя дерева:

Липа, Ива. И – вилы, пронзающий винт. Когда быстро крутится вода, про эту взвихренную пучину говорят: Вир. Крик, Французское Cri, Испанское Grito, в самом слове кричит, беспокоит, томит, – как целые игрища воинств живут в выразительном сильном и слитном клике победительных полчищ: Латинское Vivat.

Вир – водоворот, а метонимически, любое глубокое место на реке или озере. Испанское grito часто означает боевой клич, что и позволяет присоединить латинское vivat как победный призыв.

Е – самая неверная трудно определимая гласная. Недаром мы различаем – Е, Ѣ, Э. Этого еще мало – у нас есть Е. Безумцы борются с Ѣ и Э. Но желание обеднить наш алфавит есть напрасное желание просыпать из полной пригоршни медлящие на ней, золотые блестки песчинок. Тщетно. Песчинки пристают. Скажите – Мелкий, скажите – Лес. Вы увидите тотчас, что первое слово вы произносите быстро, второе медленно. Е и Ѣ вполне уместны как обозначение легкого и увесистого, краткого и долгого.

Тройная, четверная эта буква есть какая-то недоуменная, прерывистая, полная плеска и переплеска, звуковая весть. То это – светлое благовестие, как в веющих словах Вешняя верба, то задержанное зловестие, как в словах Серый, Мера, Тень, то это отзвук пения в вогнутости свода, как в слове Эхо. И если Е есть смягченное О, в половину перегнувшееся, то каким же странным ежиком, быстрым ершиком, вдруг мелькнет, в четвертую долю существующее, смягченное Е, которое есть Е.

Историческое звучание ѣ как ie долго поддерживалось грамматической традицией, например в транскрипции Wien как Вѣна (польское Wiedeń из Vindobona) или транскрипции В. К. Тредьяковским pièce как пѣса, а не позднейшее пьеса.

Я, Ю, Е, И суть заостренные, истонченные А, У, О, Ы. Я – явное, ясное, яркое. Я это Ярь. Ю – вьющееся как плющ и льющееся в струю. Е – таящий легкий мед, цветик – лен. И – извив рытвины Ы, рытвины непроходимой, ибо и выговорить Ы невозможно, без твердой помощи согласного звука. Смягченные звуковести Я, Ю, Е, И всегда имеют лик извившегося змия, или изломной линии струи, или яркой ящерки, или это ребенок, котенок, соколенок, или это юркая рыбка вьюн.

Изломы, как и переплески, Бальмонт всегда приписывал ручью, начиная с его манифеста «Я изысканность русской медлительной речи…» (сб. «Будем как солнце», 1903). И.Ф. Анненский понимал «внезапный излом» как метафору молнии, но здесь видно, что излом – это косая линия струй, как косая планка в я или и, аналог светового луча в мире воды. Этот излом сближает поток воды с законами оптики, что потом откликается в «яркой ящерке», юркой как скатывающася вода.

Как в мире живых существ, населяющих Землю, есть не только существа женские и мужские, но и неуловимо двойственные существа андрогинные, переменчиво в себе качающие оба начала, так и между гласными и согласными зыбится несколько неуловимых звуков, которые в сущности не суть ни гласные, ни согласные, но взяли свою чару и из согласных и из гласных. Самое причудливое звуковое существо есть звук В. В Русском языке, также как в Английском, В легко переходит в мягкое У. В наречиях Мексиканских В перемешивается с легким Г. И вот два такие разные звука, как В и Г, недаром стоят в нашей азбуке рядом, и не случайно мы говорим Голос, а Латинянин скажет Vox. Голос Ветра слышен здесь.

Этимологически «голос» родствен звукоподражаниями вроде «бла-бла», а vox – вещанию и вещи, а также, возможно, лицу как рту (греч. «опс», лат. os). То есть голосом может обладать все, что издает невнятный шум, а vox – только говорящее членораздельно.

Лепет волны слышен в Л, что-то влажное, влюбленное, – Лютик, Лиана, Лилея. Переливное слово Люблю. Отделившийся от волны волос своевольный локон. Благовольный лик в лучах лампады. Светлоглазая льнущая ласка, взгляд просветленный, шелест листьев, наклоненье над люлькой.

Любование локоном, то «дерзким», то «послушным» – важный мотив поэзии Фета. Возможно здесь и влияние «Lunaria» Волошина (1913), со сквозным созвучием луна-лучи-лик, обращения к луне «Яви свой лик на мертвенном агате». Светлоглазая льнущая ласка, возможно, переложение образов из «К мистралю», суровому холодному ветру, Ницше, завершающему «Веселую науку».

Heil! da kamst du schon gleich hellen

Diamantnen Stromesschnellen

Sieghaft von den Bergen her.

Здравствуй! Ты приходишь сюда светлый

Алмазным скоростным потоком

Победно с гор.

Темный ветер у Ницше оказался светлым, а скоростной поток всех объемлет.

Прослушайте внимательно, как говорит с нами Влага.

С лодки скользнуло весло.

Ласково млеет прохлада.

«Милый! Мой милый!»

Светло, сладко от белого взгляда.

Лебедь уплыл в полумглу,

Вдаль, под Луною белея.

Ластятся волны к веслу,

Ластится к влаге лилея.

Слухом невольно ловлю

Лепет зеркального лона.

«Милый! Мой милый! Люблю!» —

Полночь глядит с небосклона.

Стихотворение «Влага» из сб. «Будем как солнце» (1903)

Л – ласковый звук не только в нашей Славянской речи. Посмотрите, как совпадают с нами Перуанцы, далекие Перуанцы, отделенные от нас громадами Океанов и принадлежащие к совершенно другой группе народов. Люлю по Перуански Любимка, Люлюй – Лелеять, Льянльяй – Вновь зеленеть, Льохлья – Ливень, Льюльяй – Улещать, Льюскай – Скользить,

Льюлью – Ласковый. Я беру другую страну, затерянную в Морях: Самоа. Ни с нами Самоанцы не связаны, ни с Перуанцами, и однако, чтобы сказать Солнце, они говорят Ла, Небо у них Ланги, Петь – Лянги, Голос – О-ле-лео, Мелководье – Ваилялеа, Лист Пальмы – Ляоаи, Зеленеть – Леляу, Молвить – Ляляу, Красивый – Лелей. Ласковое требует Л.

Самоанский язык не знает звука «р». Солнце по-самоански le la; небо – lagi (г в самоанском всегда произносится в нос, транскрипция Бальмонта поэтому верна); alaga – кричать, а не петь, петь pese; звук (корень, в самоанском формы глагола образуются приставками, а не суффиксами и окончаниями) – leo, le leo – форма существительного, а ia leo – неопределенная форма глагола; мелководье – fa ailoa; la au – лист вообще любого дерева (дерево – laau); зеленеть как и зеленый – lanumeamata; lalau – легкое (часть тела), молва разве метафорически; lelei – самый красивый или самый хороший.

В самой природе Л имеет определенный смысл, так же как параллельное, рядом стоящее Р. Рядом стоящее – и противоположное. Два брата, но один светлый, другой черный, Р – скорое, узорное, угрозное, спорное, взрывное. Разорванность гор. В розе – румяное, в громе – рокочущее, пророческое – в рунах, распростертое – в равнине и в радуге. Рокотание разума, рекущий рот, дробь барабана, срывы ветра, рев бури, взрыв урагана, рокоты струн, красные, рыжие вихри пожаров разразившихся гроз, прорычавших громом. Р – взоры гор, где хранится руда – разных самородков. Не одно там Солнце в зернах. Не одни игры украшающего серебра, тут ворчанье иных металлов, в их скрытости.

Румяная роза, скорее всего, свернутая образность стихотворения А. А. Фета «Соловей и роза» (1847):

Эти песни земле рассказали

Все, что розе приснилось во сне,

И глубоко, глубоко запали

Ей в румяное сердце оне.

Тогда румяная означает не столько «яркая», сколько «нежная и глубоко чувствующая». Ворчание металла – гапакс (однократное в русской литературе словоупотребление), вероятно, с целью передать рокот подземных глубин, с их музыкой, а не только скрежет металлических предметов.

Кровью тронутая медь,

Топорами ей греметь.

Чтоб размашисто убить

И железу уступить.

Под железом – О, руда! —

Кровь струится как вода,

И в стальной замкнут убор

Горный черный разговор.

Из стихотворения «Взоры гор» сб. «Зарево зорь» (1912)

Р – один из тех вещих звуков, что участвуют означительно и в языке самых разных народов, и в рокотах всей природы. Как З, С и Ш слышны – и в человеческой речи, и в шипении змеи, и в шелесте листьев, и в свисте ветров, так Р участвует и в речи нашего рта и горла, и в ворчанье тигра, и в ворковании горлицы, и в карканье ворона, и в ропоте вод, текущих громадами, и в рокотаниях грома. Не напрасно мы, Русские, сказали, Гром, и недаром Германцы его назвали Donner, Англичане – Thunder, Французы – Tonnere, Скандинавы назвали бога Громовника Тор, Древние Славяне – Перун, Литовцы – Перкунас, а Халдеи – Рамман. Не напрасно также нашу речь мы определяем глаголом Говорить, что звучит по-Немецки – Sprechen, по-Итальянски – Parlare, по-Санскритски – Бру, по-Перуански – Римай.

Tonnere – cтарая французская форма, в ΧVIII в. еще нормативная, современная tonnerre. Perkūnas – по-литовски Гром, один из главных богов балтского пантеона, откуда и славянский Перун; возможно, то же слово, что и лат. Quercus – дуб. Рамман – собств. «Грохочущий», аккадский вариант ассиро-вавилонского бога грозы Адада или Адду (угаритское: ) по-аккадски или Ишкур по-шумерски (идеограмма: ), называвшийся также просто Ваал, т. е. Господь. На санскрите brû – говорит, неопределенная форма этого глагола – bravati.

Я говорил, что некоторые звуки особенно дороги нашему чувству, нашему бессознательному, мудро понимающему, чувству, ибо они основные, первородные, так что даже внешнее их начертание странно волнует нас, мы им залюбовываемся. В старинном счислении, А – 1; А, обведенное тонким кругом, означает Тьму или 10 000; А, обведенное более плотным кругом, означает Легион или 100 000. А, обведенное причудливым кругом, состоящим из крючьев, означает Леодор или Тысячу Тысяч, 1 000 000. Поистине много оттенков в красивой букве А, и тысяча тысяч это вовсе не такое уж несчислимое богатство, ибо человеческая речь есть непрерывно текущий Океан, а сосчитано, что в одном Арабском языке – 80 слов для обозначения Меда, 200 – для Змеи, 1000 – для Меча, и 4000 для Несчастия.

В Древней Руси было две системы счисления: малый счет, с ходом в один разряд, и великий счет, с ходом умножения разрядности на себя. Тьма тогда могла значить 10 тысяч и 1 миллион, легион – 100 тыс. и 1 триллион, леодр (вероятно, искаженное «миллион») – 1 млн. и 1 септиллион. Названные числа арабских синонимов восходят к средневековым арабским грамматикам, которые включали в синонимию не только слова, но и поэтические перифразы: Бальмонт приводит средневековый подход к арабскому языку.

А – первый звук нашего открытого рта, у закрытого же рта первый звук – М, второй – Н. И вот мы видим, что во всех древнейших нам известных религиях звуки А и Н выступают как яркое знамя. Священный город Солнца в Египте, любимый богами Солнцеград, есть Ану. Халдейский бог Неба есть Анна. Халдейская богиня Любви зовется Нана. По-Санскритски Анна значит Пища. Индусский дух радости – Ананданатха. Индусский мировой змей – Ананта. Сестра Мирового Кузнеца Ильмаринэна зовется в «Калевале» Анники. Жена Скандинавского Солнечного бога Бальдэра зовется Нанна. Это все не заимствования и не случайные совпадения. Это проявление закона, действующего неукоснительно, – только действия закона мало нами изучены,

Древнеегипетское название Гелиополя, жреческого города, ỉwnw, буквально «Врата», ӄ, сейчас транскрибируется как Иуну, греческое Ὂν, еврейское библейское или, причем последнее может быть прочитано как Авну. Санскритское анна (– пища, вода, зерно) родственно русскому «еда». Инанна (  ) по-шумерски, Иштар по-аккадски, Астарта по-финикийски – богиня любви и плодородия.

Участвуя в самом высоком – в первичном взрыве человеческого, восхотевшего речи, – А участвует и в самом смиренном, чтó есть – звериный крик. А есть в лае собаки, А есть в ржании лошади. Так и таинственное В. Я не тело, а дух. А дух есть Ветер. А Ветер есть В. Вайю и Вáата по-Санскритски, Вейяс у Литовцев, Ventus у Римлян, Viento у Испанцев, Wind у Германцев, Wind (Уинд) и стихотворное Wind (Уайнд) у Англичан, Wiatr у Поляков, – Ветер, живущий и в человеческом духе, и в духе Божием, что носился над бесформенными водами, водоворот, мчащийся в циклоне и забвенно веющий в листве ивы над ручьем, Ветер шаловливо уронил малый звуковой гиэроглиф свой – В – в хрустальное горлышко певчих птиц; Виитпоет малиновка, Циви зовет трясогузка, Тии-вить – десятый высший звук соловья. Эта рулада Тиивить, как говорит Тургенев, у хорошего нотного соловья имеет наивысшее значение, делающее его верховным маэстро.

Скрыто цитируется очерк И.С. Тургенева «О соловьях» (1855), описание последнего, десятого колена соловьиного пения:

Десятое: Почин – этак: тии-вить, нежно, малиновкой. Это, по-настоящему, не колено, а соловьи обыкновенно так начинают. У хорошего нотного соловья оно еще вот как бывает: начнет; тии-вить – а там: тук! – Это оттолчкой называется. Потом опять – тии-вить… тук! тук! Два раза оттолчка – и в пол-удара, этак лучше; в третий раз тии-вить – да как рассыплет вдруг, сукин сын, дробью или раскатом – едва на ногах устоишь – обожжет! Этакой соловей называется с ударом или оттолчкой. У хорошего соловья каждое колено длинно выходит, отчетливо, сильно; чем отчетливей, тем длинней. Дурной спешит: сделал колено, отрубил, скорее другое и – смешался. Дурак дураком и остался. А хороший – нет! Рассудительно поет, правильно. Примется какое-нибудь колено чесать – не сойдет с него до истомы, проберет хоть кого. Иной даже с оборотом – так длинен; пустит, например, колено, дробь, что ли – сперва будто книзу, а потом опять в гору, словно кругом себя окружит, как каретное колесо перекатит – надо так сказать. Одного я такого слыхал у мценского купца

Ш…ва – вот был соловей! В Петербурге за 1200 рублей ассигнацией продан.

Зная, что звуки нашей речи участвуют, не равно и с неопределимой долей посвященности, в сокровенных голосах Природы, мы бессильны в точности определить, почему тот или иной звук действует на нас всем очарованием воспоминания или всею чарою новизны. Прикасаясь к музыке слова сознанием, мы ухватываем часть разорванного ее богатства, но только мудрым чувством ощущаем мы музыку слова сполна и, радостно искупавшись в ее звенящих волнах и глухих глубинах, властны создавать, освеженные, новую гармонию. Красно-цветные дикие Северной

Америки, силой магического пения и особых плясок, как и представители дикой Мексики, заклинающие нисхождение дождя и огненную музыку грома, говорят о наших Европейских песнях, что мы слишком много болтаем, сами же они в священном порядке расставляют определенные слова определенных строк, необъяснимо повторяя в них известные припевы и перепевы, ибо слово для них священно по существу. Заклинательное слово есть Музыка, а Музыка сама по себе есть заклинание, заставляющее неподвижность нашего бессознательного всколыхнуться и засветиться фосфорическим светом.

Итак, кроме дискурсивного порядка есть священный порядок слов, и именно он может превратиться в заклинание, не только описывающее действительность, но и преобразовывающее ее «перепевами», т. е. Ассоциациями, уже не только различающими вещи, но и структурирующими мир.

Древние говорили: «Числа суть вещи Мира. Музыка есть число. Мир есть Музыка». Семь дней нашей недели, быть может, суть отображения семи звезд того Небесного Семизвездия, которое, законченной красотой своей, и певучею правильностью своего обращения в небе, велело земным певцам настраивать семь струн. С предельным вероятием мы можем вычислить также, что обращение созвездий Большой Медведицы, Малой Медведицы, и созвездия Кассиопеи внушило человеческому сознанию символ Свастики – вращающийся равносторонний крест, – узорный символ перевоплощения в ритмах вечного возврата. Но мы не исчислим, почему тот или иной музыкальный всклик Девятой Симфонии, или Лоэнгрина, поражает нашу душу больше всего, – мы чувствуем только, что вот, мы прикоснулись к тайне, но это такая тайна, что, коснувшись душою Мировой Души, направив в сердечном нашем гадании зеркало в зеркало, мы что-то мгновенно увидели, но тотчас свет гаснет, лишь долгое зарево отсвета остается у нас в душе.

За «древними» закреплены самые общие места пифагорейского учения, как его представляли уже поздние пифагорейцы, для которых Пифагор, единственный из философов, дал настоящий ключ к природе. Семиструние, принятое в Античности, пифагорейцы возводили к ассиро-вавилонской астрономии, выделившей семь планет – вероятно, это древнейшая седмерица культурных объектов. Бальмонт смешивает это с семизвездием Плеяд, ассоциируя плеяду с артистическим мастерством. Как узор swastika произошел из названных созвездий, пояснит рисунок: сплошная прямая линия через отдельные звезды всех названных созвездий позволяет рассмотреть созвездия как повороты от прямой линии.

В таинственной звездной Халдее, – где любящая богиня Истар сумела сойти в Ад и, прикоснувшись к живой воде, вернулась из смертных областей, – возникло одно из самых страшных и могучих заклинаний, какие есть среди словесных волхвований. Вот оно.

Семеро их! Семеро их!

В глубине Океана семеро их!

В высотах Небесных семеро их!

В горах Заката рождаются, семеро.

В горах Востока вырастают, семеро.

Сидят на престолах в глубинах Земли они.

Заставляют свой голос греметь на высотах

Земли они.

Раскинулись станом в пространствах Небес и Земли они,

В сокрытых вертепах.

Семеро их! Семеро их!

Они не мужчины, не женщины.

Как ветер бродячий они.

Как сети, они простираются, тянутся.

Нет у них жен, не родят они сына.

Как кони они, что внезапно возникли меж гор.

Злые, из пропасти Эа.

Благоговенья не знают они, благотворенья

не знают,

Молитв не услышат, нет слуха у них к мольбам.

На больших проезжих дорогах

Препоной встают, ложатся на путь.

Злые они, злые они.

Семеро их! Семеро их!

Дважды семеро их!

Дух Небес, ты закляни их!

Дух Земли, ты закляни их!

Злые Ветры! Злые Бури! Палящие Ветры они,

Вихрь, за которым приносится смерч.

Реющий вестник, за вестником Смерч.

Могучие чада, предвестники Мора.

За ними идет Нинкгал.

Проломный они потоп.

Семь богов широкой Земли.

Семь разбойных богов с Небес.

Семь властных богов.

Семь злобных богов.

Семь веющих дьяволов.

Семь дьяволов злых утеснения.

Семь в Небе, семь на Земле.

Злой дьявол, злой дух, злой Алал, злой Гигим,

злой Тэлал, злой бог, злой Маским.

Дух Неба, ты закляни их!

Дух Земли, ты закляни их!

Закляни их!

Впервые этот перевод опубликован в сборнике «Зовы древности» (1908). В предисловии к сб. Бальмонт отметил: уверовать с Халдеями в Семь Страшных Демонов и снизойти с Истар в Преисподнюю; воронов Одина увидеть и песню орлов услыхать, которые пели Сигурду; – ржаных и пшеничных колосьев нарвать в красивой Польше и печальной Литве; родного Перуна послушать, и вместе с Ярилой влюбиться в Богиню-Громовницу; перекинуться к новым дням, к нашим дням, похожим на белые ночи, к нашим чарам и к нашим раденьям, городским, запоздалым, полночным и комнатным; всюду увидеть-услышать голос мига и данного места в существенной их единичности, а расслышав, напевно, в стихах ли текучих или в прозаической срывчатой речи, воссоздать услышанное, – вот сложная радость и многосложная задача художника, чья душа многогранна и чья впечатлительность по морскому многообразна, – задача, зовущая многих художников к творческой работе многих лет.

Перевод Бальмонта не соответствует ни одной из таблиц, скорее, являя собой комбинацию цитат. Приведем начало заклинания по Бальмонту в переводе В.К. Шилейко:

Семеро их,

семеро их.

В глубине океана

семеро их,

яростных в небе

семеро их.

Возросли они в доме

в глубине океана,

не мужчины они

и не жены они,

ветры они,

бродящие всюду,

жен не имеют,

детей не рождают,

ни прощенья они,

ни пощады не знают,

ни молитвам они,

ни мольбам не внимают,

словно кони, они

вырастают в горах,

разбойники Эа,

посланцы богов,

что стоят на дороге,

помрачая пути.

Злые они,

злые они.

Семеро их,

семеро их,

дважды семеро их.

Клятвою неба

будьте вы закляты,

клятвой земли

будьте вы закляты.

На это Заклинание в переводе Бальмонта С.С. Прокофьев написал кантату (1917–1918)

Злые духи, которых с такою настойчивостью заклинает Халдей, вездесущи и всепагубны. Они уменьшают Небо и Землю. Запирают, как дверью и засовами, страны. Не имеют стыда. Мелют народы, как эти народы мелют зерно. Кровь проливают как дождь. Девушку гонят из комнаты. Высылают мужчину из дома. Гонят птиц от гнезда.

Поражают быков и овец. Шаткой тенью встают на ночных улицах. Мучают скот в загоне. Из дверных щелей как ветер вывеиваются. Высунув язык, они – как стая собак. Как змеи ползут на своих животах. В комнате вдруг запахнет мышью.

Ревут, бормочут и шепчут. Их много, как рыбьей икры. Им стены – ничто. Не удержишь их дверью. Переходят из дома в дом.

Мыши во многих мифологиях – порождение грозы, запах мыши тогда – предвестие мировой войны, вызванной угрозами.

Если Халдейский «Заговор о Семи Духах» устремляет всю силу заклинательного слова против зловещих сил Природы, необыкновенной выразительностью отличаются и такие заговоры, где колдующий обращается именно к недоброму началу, с тем, чтоб опутать чужую волю, окружить ее, как окружают облавой зверя в лесу. Совсем особенными искусниками в этом магическом чаровании являются Русские колдуны и Малайские заклинатели. Я беру два Русские народные заговора, и, глянув на них в магическое зеркало, воспроизвожу в стихе.

Почему в стихе? Потому что, когда деревенский волхвователь произносит тот или другой заговор, он произносит его заклинающим напевным голосом, он произносит его при особых обстоятельствах, при особой обстановке, все это вместе возникает как волшебная поэма, как зримый и внятный занимательный стих. Вот «Заговор Охотника».

Засветло встал я,

Лицо умывал я,

И к двери иду из дверей,

Из ворот я иду в ворота,

В чисто поле, к дремучему лесу, где между ветвей

Днем темнота.

А из лесу дремучего, темного,

Из лесу огромного,

Двадцать бегут ко мне дьяволов, сатанаилов, лесных,

И двадцать иных,

Пешие, конные, черные, белые,

Низкие,

Близкие,

Страшные видом, а сами несмелые,

Сатанаилы и дьяволы, стали они предо мной,

На опушке лесной,

Сатанаилы, и лешие, дьяволы странные,

Низкие, близкие, темные,

Плоско-огромные,

И вы, безымянные,

Видом иные,

На остров идите,

Зверей мне гоните,

В мои западни поставные,

Ночные, вечерние, утренние,

И полуденные, и полуночные,

Идите, гоните,

Остановите,

В моих западнях примкните!

«Заговор охотника» из сб. «Жар-птица: свирель славянина» (1907)

Чтобы внушать что-нибудь чужой воле, не нужно даже прибегать к определенным союзникам вроде сатанаилов. Малаец говорит: —

Каждой двери слушай скрип,

Птице молви: Цып – цып – цып.

С сердцем хочешь воевать, —

К сердцу вблизь, и сердце хвать.

«Заговор для сердца» из цикла малайских заговоров сб. «Белый зодчий» (1914)

Чтоб сердце передало сердцу весть, Русский колдун обращается к ветру и поет «Заговор Семи Ветров». Удерживая заговорным словом вольные, ненаправленные к одному средоточию, блуждания ветров, которые бродят всюду и нигде, заклинающий заставляет их сцепиться в одном хотеньи говоря: —

Вы подите, Семь Ветров,

Соберите с бледных вдов

Всю их жгучую тоску,

Слез текучую реку,

За один возьмите счет

Все тоски у всех сирот,

Все их вбросьте вы в нее,

Сердце кто томит мое,

В ней зажгитесь вдвое, втрое,

Распалите ретивое,

Кровь горячую пьяня,

Чтоб возжаждала меня,

Чтоб от этой жгучей жажды

Разгорелась не однажды,

Чтобы ей неможно быть

Без меня ни есть, ни пить,

Чтоб скучала, замечала,

Что дышать ей стало мало,

Как горящим в час беды

Или рыбе без воды,

Чтобы бегала, искала,

Страха Божия не знала,

Не боялась ничего,

Не стыдилась никого,

И в уста бы целовала,

И руками обнимала,

И как вьется хмель средь дня,

Так вилась бы вкруг меня.

Из сб. «Жар-птица» (1907)

Малайский заклинатель, в лике своем так победно описанный в «Песни Торжествующей Любви», еще сгущает чары заклинанья, когда он околдовывает волю, наклоняя сердце к другому сердцу. Край Малайцев вообще край Магии. Заговорный напев соучаствует с музыкой. А какой силы была, например, волшебная свирель Малайского царя Донана, точно повествует предание: «В первый раз заиграла свирель, и звук издала двенадцати инструментов, заиграла второй она раз, и было то двадцать четыре инструмента, и тридцать шесть разных инструментов было, когда заиграла свирель в третий раз. Удивительно ли, что царевна Че-Амбонг и царевна Че-Меда залились слезами, и музыку должно было остановить».

Нельзя более красиво выразить магическую силу и необходимость повторности при созидании музыки и напевного заклинания. Я беру четыре Малайские заговора, они как четыре угла составляют горницу, в которую замкнута женская душа – замкнута, и не выйдет оттуда: «Заговор о Стреле», «Заговор о Ступне», «Заговор Любовный», «Заговор для Памяти».

«Малайские заговоры» вошли в книгу Бальмонта «Белый зодчий» (1914), где следуют так:

Заговор о Стреле

Заговор для сердца (из него выше Бальмонт цитировал 4 строки)

Заговор к духу земли

Заговор к теневому

Заговор о ступне

Заговор любовный

Заговор для памяти

В опущенных заговорах рассматривалось кормление: Сердце кормится зернами словесных потоков как птица, дух земли кормится как бык кровью врагов, теневой кормится чужими душами в любовном колдовстве. Бальмонт оставил здесь только четыре заговора, вероятно, чтобы они отвечали стихиям: стрела – воздух, ступня – огонь, любовь – вода забвения, память – земля, с которой видно всю вселенную.

Я спускаю стрелу, закатилась Луна,

Я спускаю стрелу, чаша Солнца темна,

Я спускаю стрелу, Звезды дымно горят,

Задрожали, глядят, меж собой говорят.

Я не звезды стрелой поразил, поразил,

И не Солнце с Луной я стрелою пронзил,

Все в цветок мои стрелы вонзились, горят,

Я сердечный цветок поразил через взгляд.

Я стрелу за стрелою до сердца продлю,

Выходи же, душа той, кого я люблю,

Приходи и приляг на подушку мою,

Я стрелою, душа, я стрелой достаю

– Среди примет ты видел след?

– Ступня ее. Сомненья нет.

– Из праха вырежь ту ступню,

И дай ее обнять Огню.

Ее лизнет язык Огня,

И станет слушаться ступня.

– А что потом? А как потом?

Ступню куда мы поведем?

– Возьмешь ты бережно тот прах,

И в трех его яви цветах.

Оденешь в красный лоскуток,

И подержи, да минет срок.

Оденешь в черный – завяжи,

Ступню в том черном подержи.

И после в желтый лоскуток,

Замкни, и выдержи зарок.

– А что потом? Горит ступня,

И пляшет, мучает меня,

– Потом цветную нить скрути,

К подушке ближе помести.

Ступню на занавес повесь,

И в жаркой мысли медли весь.

Зеленый прутик отыщи,

Хлещи, семь раз ее хлещи.

При смене зорь, в полночный час,

Хлещи, хоть спи, хлещи семь раз.

И припевай: «Любви ищу.

Не землю, сердце я хлещу».

– Смотри! Дрожит, идет ступня!

Люби меня! Люби меня!

Черная Ягода – имя твое,

Птица Багряная – имя мое.

«Майя!» – пропел я. Внемли,

Мысли ко мне все пошли.

Мною пребудь зажжена.

Любишь и будь влюблена.

Будь как потеряна ночью и днем.

Будь вся затеряна в сердце моем.

Днем семикратно смутись.

В ночь семикратно проснись.

Быстро домой воротись.

Я говорю: «Ты – моя!»

В Месяц ли глянь – это я.

Я принес тебе вкрадчивый лист,

Я принес тебе пряный бетель.

Положи его в рот, насладись,

Полюбив меня, помни меня.

Солнце встанет ли, помни меня,

Солнце ляжет ли, помни меня,

Как ты помнишь отца или мать,

Как ты помнишь родимый свой дом,

Помнишь двери и лестницу в нем,

Днем ли, ночью ли, помни меня.

Если гром загремел, вспомяни,

Если ветер свистит, вспомяни,

Если в небе сверкают огни,

Вспомяни, вспомяни, вспомяни.

Если звонко петух пропоет,

Если слышишь, как время идет,

Если час убегает за час,

И бежит, и ведет свой рассказ,

Если Солнце идет за Луной,

Будь всей памятью вместе со мной.

Стук, стук, стук. Это я прихожу.

Стук, стук, стук. Я в окошко гляжу.

Слышишь сердце? В нем сколько огня.

Душу чувствуешь? Помни меня!

Сейчас звучал магический стих, устремленный к отдельной цели изменения стихий, или наклонения воли человека. Но стих вообще магичен по существу своему, и каждая буква в нем – магия. Слово есть чудо, Стих – волшебство. Музыка, правящая Миром и нашей душой, есть Стих. Проза есть линия, и проза есть плоскость, в ней два лишь измерения. Одно или два. В стихе всегда три измерения. Стих – пирамида, колодец или башня. А в редкостном стихе редкого поэта не три, а четыре измерения, и столько, сколько их есть у мечты.

Говоря о стихе, самый волшебный поэт XIX века, Эдгар По, сказал: «На рифму стали смотреть как на принадлежащую по праву концу стиха – и тут мы сожалеем, что это так окончательно укрепилось. Ясно, что здесь нужно было иметь в виду гораздо больше. Одно чувство равенства входило в эффект. Рифмы всегда были предвидены. Великий элемент неожиданности не снился еще, а как говорит лорд Бэкон – нет изысканной красоты без некоторой странности в соразмерности». Эдгар По, заставивший говорить Ворона и звенеть в стихах колокольчики и колокола, и перебросивший в перепевный свой стих полночную магию Моря и тишины, и сорвавший с неба для рифм и созвучий несколько ярких звезд, первый из Европейцев четко понял, что каждый звук есть живое существо и каждая буква есть вестница. Одной строкой он взрывает глубь души, показывая нам звенящие ключи наши, и в четырех строках замыкает целый приговор Судьбы.

Приводится с сокращениями цитата из пятой части «Маргиналий» (1846) Э.-А. По (он назван европейцем как представитель европейского стиха, упомянуты также образы его программных стихов, начиная с «Ворона»):

I say – for none more profound – rhyme had come to be regarded as of right appertaining to the end of verse – and here we complain that the matter has fi nally rested.

But it is clear that there was much more to be considered. So far, the sense of equality alone, entered the ef ef ct; or, if this equality was slightly varied, it was varied only through an accident – the accident of the existence of

Pindaric metres. It will be seen that the rhymes were always anticipated. Teh eye, catching the end of a verse, whether long or short, expected, for the ear, a rhyme. Teh great element of unexpectedness was not dreamed of – that is to say, of novelty – of originality. «But», says

Lord Bacon, (how justly!) «there is no exquisite beauty without some strangeness in the proportions».

«Скажу не углубляясь, что рифма стала рассматриваться как по праву принадлежащая концу стиха, – и мы здесь сожалеем, что дело на том и застыло.

Но ясно, что здесь многое еще нужно принять во внимание. В этот эффект вошло лишь чувство равенства, или, даже если это равенство чуть варьировалось, то лишь ударением – ударение, давшее бытие метрам Пиндара (т. е. акцентному стиху, как понимали Пиндара филологи того времени. – Ред.). Мы увидим, что рифмы всегда предвидятся: глаз, схватывая конец строки, длинной или короткой, ждет рифмы для уха. Великий элемент неожиданности даже и в мечте не был как не то что новое, но даже оригинальное. «Но, – говорит лорд Бекон (и справедливо!), – не может быть изысканной красоты без некоторой странности пропорций».

Напев с баюканьем дремотным

С крылом лениво-беззаботным,

Средь трепета листов зеленых,

Что тени стелят на затонах,

Ты был мне пестрым попугаем,

Той птицею, что с детства знаем,

Тобой я азбуке учился,

С тобою в первом слове слился,

Когда лежал в лесистой дали,

Ребенок, чьи глаза – уж знали.

Перевод начала юношеского стихотворения Э.-А. По «Напев» (Romance):

Romance, who loves to nod and sing,

With drowsy head and folded wing,

Among the green leaves as they shake

Far down within some shadowy lake,

To me a painted paroquet

Hath been – a most familiar bird—

Taught me my alphabet to say—

To lisp my very earliest word

While in the wild wood I did lie,

A child – with a most knowing eye.

Но в то самое время, когда юный кудесник, Эдгар По, переходя от юности к молодости, созидал символизм напевной выразительно-звуковой поэзии, в области Русского стиха, из первоистоков Русской речи, возник совершенно самостоятельно, в первоначатках, символический стих. Поэт, который знаменит, и однако, по существу, мало известен, описывая в 1844 году впечатление от музыки на реке, говорит, точно играя по нотам: —

«Струйки вьются, песни льются,

Вторит эхо вдалеке».

Из стихотворения «За кормою струйки вьются…»

Еще на два года ранее, описывая гадание, он говорит: —

«Зеркало в зеркало с трепетным лепетом

Я при свечах навела».

См. Примечание к 1 абзацу трактата.

В том же, 1842 году он пропел:

«Буря на Море вечернем,

Моря сердитого шум,

Буря на Море и думы,

Много мучительных дум.

Буря на Море и думы,

Хор возрастающих дум.

Черная туча за тучей

Моря сердитого шум».

Это магическое песнопение так же построено все на Б, Р, и в особенности на немеющем М, как первый запев «Рейнского Золота», где волшебник северного Моря, Вагнер, угадывает голос влаги, построенный на В, и Воглиндэ поет: —

«Weiа! Waga!

Woge, du Welle,

Walle zur Wiege!

Wagala Weia!

Wallala Weiala Weia!»

Частично звукоподражательный пассаж, который решимся перевести так:

Воли! Вольно!

Волны, ваш

Вверх вес!

Воля велия

Валом валит влаги!

Русский волшебник стиха, который одновременно с Эдгаром По, слушая нашу метель, понял колдовство каждого отдельного звука в стихе, и у Музы которого —

«Отрывистая речь была полна печали,

И женской прихоти и серебристых грез», —

Эта и следующая цитата из стихотворения «Муза» (1854)

волшебник, говорящий о ней —

«Какой-то негою томительной волнуем,

Я слушал, как слова встречались с поцелуем,

И долго без нее душа была больна», —

этот волшебник, сладостный чародей стиха, был Фет, чье имя как вешний сад, наполненный кликами радостных птиц. Это светлое имя я возношу, как имя первосоздателя, как имя провозвестника тех звуковых гаданий и угаданий стиха, которые через десятки лет воплотились в книгах «Тишина», «Горящие Здания», «Будем как Солнце», и будут длиться через «Зарево Зорь».

В поэтической книге Бальмонта «Тишина» (1897) сложные метафоры Фета, такие как потухший огонь («но жаль того огня») как метафора смертной любви, оплакивающей саму себя и тем самым как бы гасящую этот огонь, превращаются в метод развертывания сюжета, как во вступительном сонете книги, где остывший кратер вулкана – образ и превращения в сказку погибших автохтонных культур Америки, и образ сохранения всех следов действительности, не только окаменевших лавой, но и рассыпавшихся впечатлениями по огненному небу. Что у Фета было реализацией глубинного образа смертной любви, у Бальмонта становится концепцией действительности, превращающей мечту в действительность и действительность в мечту. Говоря на языке библейской экзегезы, Фет использует «аллегорию», а Бальмонт – «типологию».

Еще раньше, чем Фет, другой чарователь нашего стиха, создал звуковую руну, равной которой нет у нас ни одной. Я говорю о Пушкине, и при звуке этого имени мне кажется, что я слушаю ветер, и мне хочется повторить то, что записал я о нем для себя в минуту взнесенную. —

Ветер ассоциируется с Пушкиным благодаря ряду образов: плаванию под парусами «Осени», образу свободы «Зачем кружится ветр в овраге», «Буре» и другим, и здесь значимы оказываются не нюансы образа ветра, а его устойчивость, хотя для этого Бальмонт явно смешивает ветер и бурю. Все же у Пушкина ветер вдохновенный, а буря побеждается самодовлеющей красотой, «девой на скале».

Все, что связано с вольной игрою чувства, все, что хмельно, винно, завлекательно, это есть Пушкин. Он научает нас светлому смеху, этот величавый и шутливый, этот легкий как запах цветущей вишни, и грозный временами, как воющая вьюга, волшебник Русского стиха, смелый внук Велеса. Все журчанье воды, все дыхание ветра, весь прерывистый ритм упорного желанья, которое в безгласном рабстве росло и рвалось на волю, и вырвалось, и распространило свое влияние на версты и версты, все это есть в Пушкинском «Обвале», в этом пляшущем празднике Л, Р, В.

Скрытая цитата из «Слова о полку Игореве», где Боян назван внуком Велеса. Стихотворение «Вишня» тогда еще считалось несомненно пушкинским; но, возможно, имеется в виду просто образ вишневых уст, и тогда Пушкин для Бальмонта – вдохновенное дыхание поцелуя.

«Оттоль сорвался раз обвал

И с тяжким грохотом упал,

И всю теснину между скал

Загородил,

И Терека могучий вал

Остановил.

Вдруг истощась и присмирев,

О, Терек, ты прервал свой рев,

Но задних волн упорный гнев

Прошиб снега…

Ты затопил, освирепев,

Свои брега».

Краткость строк и повторность звуков, строгая размерность этой словесной бури, проникновение в вещательную тайну отдельных вскриков человеческого горла непревзойдены. Здесь ведун-рудокоп работал, и узрел под землей текучие колодцы драгоценных камней, и, властной рукой зачерпнув полный ковш, выплеснул нам говорящую влагу. Русский крестьянин выносил в душе своей множество заговоров, самых причудливых, вплоть до Заговора на тридцать три тоски. Неуловимый в своих неожиданностях, ветролетный Пушкин создал в «Обвале» бессмертный и действенный «Заговор на вещие буквы», «Заговор на вызывание звуковой вести-повести».

Странное соединение образов: что же в ковше – драгоценные камни или влага поэтической речи? Либо имеется в виду простая метафора брызг как драгоценных камней, либо союз драгоценных согласных и влажных гласных, что подтверждается образностью начала поэмы «Первое свидание» Андрея Белого (1922), где «рудокопный гном / согласных хрусты рушит в томы».

Современный стих, принявши в себя колдовское начало Музыки, стал многогранным и угадчивым. Особое состояние стихий и прикосновение души к первоистокам жизни выражены современным стихом ведовски. Не называя имен, которые, конечно, у всех в памяти, как прославленные, я беру две напевности из двух разных поэтов, независимо от соображений общей оценки, историко-литературной, лишь в прямом применении примера чаровнической поэзии: «Печать» Вячеслава Иванова, где внутренняя музыка основана на Ч, П и немотствующем М, и «Венчание» Юргиса Балтрушайтиса, где взрывно метелистое буйное Б, вместе с веющим В, дает мелодию смертного снежного вихря.

Смертный в значении смертельный – церковнославянизм, смертный в значении человек по-церковнославянски мертвый.

Неизгладимая печать

На два чела легла.

И двум – один удел:

Молчать

О том, что ночь спряла, —

Что из ночей одна спряла,

Спряла и распряла.

Двоих сопряг одним ярмом

Водырь глухонемой.

Двоих клеймил одним клеймом

И метил знаком: Мой.

И стал один другому – Мой…

Молчи. Навеки – Мой.

«Печать» Вячеслава Иванова (28 сентября 1906 г.)

В этом страшном напеве, где поэт изобличает не только магическое понимание звука М, но и мудрость сердца, что в ужасе немеет, все душно, тесно, тускло, мертво, любовь – проклятие, любовь – препона. В напеве Балтрушайтиса, широком и вольном, не теснота комнаты, а простор солнечного зрения, не любовь как проклятие и смерть, а смерть как благословение и любовь.

Венчальный час! Лучистая Зима

Хрустальные раскрыла терема.

Белеет лебедь в небе голубом.

И белый хмель взметается столбом.

Лихой гонец, взрывая белый дым,

Певучим вихрем мчится к молодым.

Дымит и скачет, трубит в белый рог,

Роняет щедро жемчуг вдоль дорог.

В венчальном поле дикая Метель

Прядет – свивает белую кудель.

Поют ее прислужницы и ткут,

Тебя в свой бархат белый облекут, —

И будешь ты на вечность темных лет,

Мой бледный княжич щеголем одет.

Твоих кудрей веселых нежный лен

Венцом из лилий будет убелен.

И в тайный час твоих венчальных грез

Поникнешь ты средь белых-белых роз.

И трижды краше будешь ты средь них,

Красавец бледный, белый мой жених!

Магия знания может таить в себе магию проклятия. Опираясь на понимание точного закона, мы можем впасть в цепенящее царство убивающего сознания. Есть ценная истина, хорошо формулированная певцом Ветра, Моря и человеческих глубин Шелли: «Человек не может сказать – я хочу написать создание Поэзии. Даже величайший поэт не может этого сказать, потому что ум в состоянии творчества является как бы потухающим углем, который действием невидимого влияния, подобного изменчивому ветру, пробуждается для преходящего блеска.

Эта сила возникает из недр души, подобно краскам цветка».

Цитата из «Защиты поэзии» Шелли. Шелли П.Б. Полное собрание сочинений в пер. К. Бальмонта. СПб.: Знание, 1903–1907. Т. 3. 1907. С. 407–408. В оригинале:

A man cannot say, «I will compose poetry». Teh greatest poet even cannot say it; for the mind in creation is as a fading coal, which some invisible inf luence, like an inconstant wind, awakens to transitory brightness; this power arises for m within, like the color of a f lower…

Буквально:

Никто не может сказать: «Я сочиню поэзию». Даже величайший поэт не может этого сказать, потому что ум в творчестве – блеклый уголь, который некоторое невидимое влияние, будто непостоянный ветер, пробуждает к преходящей яркости;

такая сила поднимается изнутри, как цвет цветка…

Шелли, как атеист, настаивает только на активизации ума под действием интеллектуальных ассоциаций, которые неустойчивы, но именно поэтому могут вызвать состояние подъема и демонстрации жизненной силы. Бальмонт акцентирует внимание на активности ума как на способности созерцать иные миры.

Современный стих легко забывает, слишком часто не помнит, что нужно быть как цветок, для того чтобы чаровать, корнями быть в темных глубинах внесознательного, долго быть в испытующих недрах Молчания, прежде чем, раскрыв свою чашу, быть влюбленником Луны и, главное, пламенником Солнца. Лишь тогда оправдывается вещее сказание Скандинавов, что творческий напиток, делающий человека скальдом, состоит из крови полубога и пьянящего меда.

Пересказан эпизод, без называния мифологических имен, о Меде поэзии из «Младшей Эдды».

Из крови полубога, убитого карликами, и меда, сбираемого пчелою с цветов. Сокровенные смыслы Скандинавской саги глубже и богаче, чем это можно подумать с первого взгляда. Если цветок есть верховная красота растения, полный его праздник, вся его скрытая сила, вся его огненная мечта и благовонная греза, и красочная математика, и безмолвная медвяная музыка, – та светлая пыльца, из которой звенящая пчела делает тяжелый пахучий мед и богомольный воск, что хранятся в заветных кладовых улья, эта звездность еле зримых цветочных пылинок, столь же нежных, как красочная пыльца крыльев бабочек, есть наиболее тонкая и наиболее верховная из всего богатства самого цветка, который есть верховное малое солнце в зеленой жизни растения. Здесь опять зеркало в зеркале, и они углублены еще новым зеркалом, и многократная зеркальность, чаруя душу безгласной музыкой, уводит ее от предельного к бесконечному.

Богомольный воск назван так не только по церковным свечам, но и по пониманию богомолья как паломничества, наподобие дела пчелы, собирающей нектар. Окрас бабочек как «пыльца пыльцы» – варьирование мотива «глубины в глубине», которая и делает первую глубину событием, а не просто местом.

Чтобы составить кровь полубога, убитого карликами, вступили в мир, любовно помирились, вечно враждующие, духи Воды и Огня. Если я полубог и пойду к карликам, конечно они убьют меня. Снизойдя, я отдам свое божеское человеческому. Но малые человеки опьянятся моею кровью, и будет их дух как вьющийся хмель, который бежит змеевидно, изумрудным своим побегом, от Земли к Небу. Хорош этот творческий напиток. И хранится он у Гигантов. Стоит быть жертвой для него. А в душе есть Жертвенный Зверь.

В настоящее время при изложении скандинавской мифологии чаще говорят «великаны», а не

«гиганты». Связь змеи, зеленого цвета (возможно, ассоциация с зельем яда) и вызова небу у Бальмонта могла решаться в ключе байронизма:

И я не Змей, уродливо-больной,

Я – Люцифер небесно-изумрудный.

«Смертью – смерть» (1899)

Белорунный, сребролунный из пещеры вышел зверь.

Тонкоструйный, златовейный зажигай огонь теперь.

В старый хворост брызнул шорох, вспышек быстрый перебег.

Зверь пещерный, беспримерный, весь сияет словно снег.

Златорогий, стройный, строгий, смерти ждет он не страшась.

Струйки-змейки, чародейки, вейтесь, пойте, стройте час.

Струнным строем час построен, час, и миг, и волшебство.

Снег разъялся, кровь красива, хворост ожил, жги его.

В старых ветках смерть устала спать и ждать, не бойся жечь.

Все, что пламень метко схватит, встанет словно

стяг и меч.

Златорунный, огневейный, красный, желтый бог Костер,

Жги нас, жги нас, как несчетных жег и сжег твой жаркий взор.

Стихотворение «Жертвенный зверь» из цикла «Южный Крест» сб. «Белый зодчий» (1914)

Приложение

Цветозвук в природе и световая симфония Скрябина (1917)

Мир исполнен соучастий. Природа – нерасторжимое всеединство. Звездные дороги Вселенной слагают одну поэму. Жизнь есть многосложное слитное видение. И так как жизнь есть сон, а во сне краски свободно переливаются в звуки, и мысль, едва подуманная, превращается в действие, понятие Светозвука есть не произвольное словосочетание, а точное утверждение осуществляющейся в мирах действительности.

Будничное сознание человека самоограничивает себя, и, умом расчленяя Вселенную, видит отдельные части ее, отдельные ее состояния, в своем частичном бытии естественно принимая отдельность за самостоятельное целое, единичности за самодавлеющие сущности, не улавливая гармонической связи всего, не углубляясь и не возвышаясь до всеобъемной созерцательности. Человек, объятый сном, художник, ваятель, поэт, музыкант, объятый творчеством, истинный любовник, объятый влюбленностью, умственно разрушает частичные пределы, как весеннее Солнце разрушает сцепление холода и льда, и пенящаяся река, взломавшая лед, заливает самые высокие берега, неся в сочетании света и звука откровение новой жизни.

Если я наклонюсь к раскрытой книге так близко, что мои глаза будут в уровень со страницей, я не увижу ничего, я буду на мгновение слеп и лишь болезненно почувствую, как что-то шероховатое лишает меня божеского дара зрения, что-то отдельное, тупое и враждебное возникнет пред моим лицом неумолимою стеною тюрьмы. Я чуть-чуть отодвинусь, и глаз мой увидит отдельные буквы, как отдельные существа, лишенные между собою связи. Я увижу по очереди ничего не значащие начертания – в, о, л, я. Я отодвинусь еще чуть-чуть, немного приподнимая голову над немою преградой, и эти бессвязные существа, буквы, только мучившие мое зрение, обрадуют его, слившись в магически освободительное слово «воля». Я отодвинусь еще дальше, я подниму свою голову со всем достоинством свободного существа, и уже не будет бессвязных букв, но в раскрытой книге я прочту лучезарную мысль: «Воля правит Вселенной. Мир есть музыка. Дух, вещество, душа и мысль суть один нераздельный Светозвук»[1].

Свет и звук неразъединимы в Природе, но, не имея полноты ясновиденья, мы только иногда это замечаем. Небесный огонь, молния, говорит внезапным желто-красным цветовым изломом, но одновременно же он говорит звуком грома, владеющим творческою мыслью всех первобытных народов, всех первородных умов, круговоротом легенд всего Земного Шара и созидательной игрой высоких поэтов. Земной огонь, начинаясь искрой, зажигает одновременно сухую траву или дерево – и, опрокидываясь искрой в мысль, зажигает первовесть творческой мечты, и этот малый огонек, качнув черные тени безмолвия, в секунде светового своего рождения возникает – и в рождении звуковом, шелестит, шипит, клокочет, свистит, напевает, поет, гудит, слагает цветовую звукопоэму Огня.

Первобытный индус, который в утреннем своем тайноведении и прозрении в сущность явлений мира слагал свои ведовские песнопения, называющиеся «Ведийскими Гимнами», воспринимал лик Огня, и земного и небесного, как Светозвук, Огонь для индуса поет, он неразъединим с говорящим голосом. Белый рождаясь, красный взрастая, пламецветный бог среди темных, Агни мчится на красных конях. А кони не только сияют своим явлением, но и будят звук. Конь блещет своею гривой и хвостом и всем своим искрометным огнедышащим ликом, но в то же время он поет своим ржаньем, таким звонким, что этот звук гласит победу.

«Веды» поют, что один у бога Солнца красный конь, но два их и больше красных коней у Огня. На луке одна тетива, и стрела поет, досягая. Песня стрелы многозвучна. Так точно в древности возникла из лука у волшебников Египта арфа. И одна струна-тетива превратилась в две и четыре. И потом их стало и шесть и восемь. И даже до двадцати. Так точно умножается число коней Агни в индусских песнях, число его путей, лучезарных дорог Светозвука, в мировых пространствах.

«Веды» поют. «В черных ночах – красный свершитель, Агни». А творцы свершений всегда творят свою работу – песней и с песней. «Агни, услышь мой зов, мчат ли тебя два вороные коня, или гнедые, или два рыжих». «Карие кони – твои, и те, красноватые, и красные эти – твои жеребцы». «Путь Агни и черный, и белый, и красный, путь Агни – блестящий, румяный, и желтый». Поздней, когда ум индуса утончает свои построения в «Упанишадах», он поет: «Вот имена семи языков Огня, семь перепархивают: черный, лютый, мыслебыстрый, алый, дымный, рассыпчато-пенный, всесияюще-яркий». А свойство языка – говорить и петь. И все создания индусской поэтической мысли пронизаны пением Огня, все паутинные построения индийской умственности тонкими лунно-радужными тропинками ведут в Светозвук.

Пропевший «Упанишады» чтец голосов мира, индус, говорит, что лик Истины сокрыт золотым диском. Но он же говорит, что этот лик открывается верному и что ведет к достиженью, по красивой дороге, Огонь.

«Веды» поют: «Ты с блестящею речью поэт, о, Агни, с языком лучезарным певец». Казнохранитель богатой казны, лучисто-волосый, владыка двоякого мира, он, чей утонченный в воздухе путь наилучший, хранящий в себе полноту бытия, хранитель племен человеческих, хранимый в доме, как новорожденный ребенок, владыка всех почитаний, сын двух матерей, лучший вождь, любовник Зари, тысячеглазый Агни, смотрящий на человека, знающий все, веселый гость, испытанный друг, полновластный хозяин, Огонь распространяется в мире световою волной, и слово его идет к небу.

Есть еще, полное означительной глубинности, индусское сказание о связи растений с Огнем. Первотворец, Праджапати[2], древле был Вселенной. Но растенья своевольны и полны хоти. Растения взобрались по нему. Они захотели стать выше, чем он, Первотворец. И они выросли на нем и над ним. Он не мог быть выше растений. Он зачах, покрытый их сетью. Тогда возник Огонь. И едва он возник, как сила растений перешла в него.

Не потому ли Огонь шуршит и шелестит, как деревья, и, смотря в костер, видишь ветви, вершины леса, слышишь голос чащи, видишь цветенье цветов на ветвях, удлиненные стебли пламени, слышишь гуд тысячелетнего бора?

До наших дней донесшие, через века, свое Огнепоклонничество, разумеющие голос Огня, парсы, также сочетают ощущение пламени с говорящим глаголом, в священных книгах «Авесты» они, говоря об Огне, построяют в словесной живописи Светозвук. Они говорят: «Когда с приближеньем рассвета поет петух, этот барабан мира, демоны дрожат, испуганные. В час озаренья зари, птица знанья, Пародарс, та, что провидит, слышит голос Огня. Тогда зловражеский дух Бушиаста, длиннорукий, рушится из области Севера, кличет из области Севера, лжет, говоря: „Спите, о, люди. Спите, грешите. В грехе живите. Греша, дремлите. Грешники, спите!“ Но громко поет петух, веселится лучезарный Создатель, и Демон, обессиленный, рушится назад, в область Севера».

Если так говорят об Огне два благородные азийские народа, эллинская мудрость, преломленная призмой начального христианства, говорит родственно, в лице Дионисия Ареопагита. В его книге «О Небесной Иерархии», где речь идет о силах небесных, о чинах ангельских, о серафимах, херувимах, престолах, о господствах, властях, началах, первоангелах, ангелах, – а что есть ангел, как не воплощенный Светозвук? что есть ангел, как не поющий цветок, как не глаголящий свет, как не лучистый псалом, как не плавучее сновидение, опровергающее нашу будничную мысль и говорящее о таинствах Мировой Музыки, о безграничности досягновений души и распростираний Духа? – мы читаем: «Огонь существует во всем, проникает все, приемлется всем.

Хотя он дает свой свет целиком, он в то же время хранит его скрытым. Его не знают, когда ему не дают вещества, дабы являть свою силу. Он не видим, но неукротим, и он имеет власть преображать в себе все, к чему он касается. Он все молодит своей жизненной силой. Он всегда в движении. Он движется сам и движет всем. Он имеет власть схватить, а его нельзя взять. Он незримо соприсутствует во всем. Им пренебрегут и подумают, что он не существует, но лишь подвергни трению некое вещество, и вдруг, как меч из ножен, он вырвется, сияет собственной своей природой и улетает в воздух. В нем можно найти еще и другие качества. Вот почему богомудрые возвестили, что небесные сущности образованы из Огня, и этим самым, сколь возможно, созданы по образу Бога»[3].

Он имеет еще и другие качества. Одно из них – звуковое свойство – способность петь. Он все молодит своей жизненной силой. А молодость всегда любит и поет. Он весь движение. А движение невозможно без звука. Из него созданы небесные сущности, первоангелы и ангелы. А святой Василий говорит, что дело ангелов псалмопевчество.

Если от гор и речных побережий Индии, от свежих плоскогорий Ирана, от горних областей псалмопевческих ангелов и первоангелов, облеченных в огненные одежды, мы обратимся к миру нашей собственной природы, раскинутой кругом, если мы прильнем к ней приникновенно, мы везде ощутим в природе Музыку, певучее соответствие ее частей, напевный лад всех соотношений, одновременность тайнодействия света и звука, сопричинность и существование их, многосложную песню Огня, гармонизирующий Светозвук.

Вот «Рассвет».

Едва озарены верхушки гор.

Еще не вышло гордое светило,

В котором всем земным восторг и сила.

Сейчас оно начнет дневной дозор.

Под белой дымкой зеркало озер.

Цветы – еще закрытые кадила.

Долины спят. Но тьма уж уступила,

И только знака ждет старинный бор.

Купавы словно дремлющие луны.

Все шире свет. Все ярче горный храм.

Расплавленный рубин по ледникам.

Весь мир земной натянутые струны.

Скорей. Скорей. Мы снова будем юны.

И ток огней ударил по струнáм.

Из этой природной картины, где Музыкальная Воля ежедневного миротворчества силою Светозвука обращает бездейственную дремоту в пряжу бодрствующего сознания – перенесемся мгновенно в концертную залу, где дух творит подобное не волею протянутых лучей, а колдующей волею рук.

Настраиванье скрипок. Ток ручьев,

Себя еще пытующих, неровных,

Но тронувших края надежд верховных,

И сразу доходящих до основ.

Дух пробужден. В нем свет, который нов,

Пробег огней утонченно-духовных.

Мир возниканья снов беспрекословных,

По воле прикасания смычков.

Миг тишины. В огнях застыла зала.

Не дрогнет жезл в приподнятой руке.

Еще сейчас душа была в тоске.

Вот в ней мгновенно притупилось жало.

И с пальцев рук теченье побежало.

И дух плывет в ликующей реке.

Голос Светозвука явственно ощутим. Музыка, вечно построяющая себя в мире во временных предельностях Рассвета, Утра, Полдня, Заката, Вечера и Ночи, четко слышна и зрима поэтическому мироощущению, которое по существу своему есть провидческое и яснозрящее.

С утра до полдня в духе я певучем,

Со всем земным я все же не земной.

Я восхожу с растущею волной,

До полдня, к Солнцу, к тем горнилам жгучим.

Найдем, сверкнем, полюбим и замучим,

Занежим семицветной пеленой.

К черте рассвета! К музыке! За мной!

Взнесем дары и приобщим их к тучам!

Но вдруг в душе означится излом.

Пронзит предел восторженность сгоранья.

Двенадцать. Солнце кончило игранье.

Хоть вы придите, молния и гром!

До завтра мгла и ощупь собиранья.

Но завтра утро вновь качнет крылом!

Та мировая Музыка, которая, в недвижном своем лике и в безгласной певучести, являет себя в соразмерностях горных цепей, в идеальных линиях Казбека, Монблана и Фуджи-Ямы, в красках алмаза, рубина, аметиста, в кристаллах и снежинках, в человеческом зодчестве, в исполинском храме Боро-Будур[4], облеченном рамою вулканов Явы, в Эллинском изваянии воздушных складок, ток которых журчит в душе, – эта мировая Певучесть, в подвижном своем лике, создает Autos Sacramentales рассветов и закатов, где цветовые симфонии и пляски красок не только сосуществуют, но и сопричинны с пением птиц и вскликами людей.

Мне припоминается одна поразительная ночь. Это было весной во Франции, в Париже. Охваченный внутренней смутой, я не вернулся домой вечером и всю ночь оставался в Булонском лесу. Первая птица утром и последняя вечером, дрозд просвирелил виолончельно-густую свою вечернюю песню, звуки растаяли в холодеющем воздухе медвяно и печально, и, когда наступила ночь, она была безгласна, только ключ тихо журчал, стекая в озеро. Целую ночь я смотрел на звезды и слушал тишину. Не было звуков, кроме отдельных шелестов, таких же неявственно вздрагивающих, как эти дрожания отдаленных недостижимых звезд, и кроме журчанья ключа, который не нарушал тишины и только роднился с неумолимо журчавшей в моей душе непрерывавшейся тоской. К исходу ночи весь мрак вокруг образовал какой-то хрустальный свод, некое кристаллическое капище. И вдруг одна звезда сорвалась. В ту же самую секунду в воздухе прозвенел один птичий всклик, это проснулся дрозд. И ночь мгновенно превратилась в утро, а воздух наполнился перекличками голосов. Этот миг преломления ночи в свето-звучной секунде я выразил в одном из стихотворений «Хоровода Времен», но в нем зачерпнул лишь струю из какого-то огромного озера, чье имя – Тайна.

С первым птичьим криком Ночь сломалась,

Зеркало хрустальное разбилось,

Травы зашептались, чуть шурша.

В озере все Небо отражалось,

Полночь в безглагольном отразилась,

Тихая, в безгласном задержалась,

Капли звезд из звездного ковша.

Но рука незримая качнулась,

Звездное качнула коромысло,

Капля с Неба свеялась к Земле.

И одна былинка шевельнулась,

Изменив серебряные числа,

Вся сребристость в числах пошатнулась,

Птицу разбудив в росистой мгле.

Воскликнула, и с легким этим свистом

Целый замок рушился молчанья,

И раздался всюду тонкий звон.

Птичий хор напевом голосистым

Двинул звуковые колебанья,

Шевельнул затоном серебристым,

И румянец бросил в небосклон.

В роще все было так, как я рассказал. Это не красивая сказка, лишь измышленная и пропетая. Это одна из тех вечных красивых сказок, которые осуществляются в природе каждый день, каждую ночь, каждый час, каждую секунду, каждое деление секунды, ускользающее от нашей способности делить. Но не каждую секунду и минуту у нас есть путь приближения к сказке действительности. Творчески мыслящий и чувствующий художник, беря это слово всеобъемно, в миге чутком в сказку входит как в свой чертог и знает, что звуки светят, а краски поют, и запахи влюбляют, а слова разбивают горы и прорезают материки.

Солнечная птица, петух, поет, зная время, то есть передвижение светил, и его пение дает звуковую зеркальность неуловимым для нашего глаза тонким переменам в движении пространственных световых волн. Кто слушал много, в деревне или в маленьком глухом городке, пение петухов, правильно указующее полночь, рассвет и утро, тот знает, что каждый раз они поют по-разному. Полночный мрак, полночный сумрак входит в звук петушьего голоса, делая его умягченным и уравномеренным в силе. Тот же орган, та же играется песня, но регистровый рычаг, называемый тьмой, выключил нечто из звукового действия, передвинул голос органа, и песня, повторяя те же ноты, звучит заглушенно и говорит внимательной душе не о преломлении ночи рассветом, и не о свежей радости утра, а о глухой торжественности ночного часа, который черным бархатом покрыла дремотная полночь.

Кто был в Бретани, тот знает, что над полями, раскинутыми вдоль серого Бретонского моря, неумолкаемо поют весной многие десятки, сотни жаворонков. Они поют поодиночке и поют, сливаясь в хоры, как и у нас. Но там их больше, в Примеле, в Дамгане, в Кервойяле, чем, например, в моей родной Владимирской губернии, и пение их близ широких волн Океана проникновенней. Кто слушал жаворонка, тот знает, что утренняя его песня не такая, как вечерняя. Солнце правит его песней, солнечный свет входит в звук, рождаемый этим малым птичьим горлом, и утреннее Солнце таит в себе силу любовной встречи, а вечернее Солнце входит в голоса нежно-грустным голосом, поющим «Прощай» и «До свиданья». Всего удивительнее то, что, когда на полях, протянувшихся между Дамганом и Кервойялем, густеют вечерние сумерки и вот уж все жаворонки сидят по гнездам на земле и молча дремлют, ты думаешь, что не услышишь их голоса до завтрашнего утра. Но вот Солнце, которое заходило, которое погружалось за черту горизонта, светит алым краем, и краешком, и полоской, и чертой алости над чертой кругоема, и вот стерлось. Тогда, в эту самую секунду, срывается с земли жаворонок, и другой, и третий, и стая их, и все они поют, взносясь, прощальную песню Солнцу.

Это – таинство Светозвука, и тут Солнце неотделимо от серой птички, зовущейся жаворонком.

Природа поет жаворонком, когда светит Солнцем. Золотой свет Солнца навсегда отпечатлелся на перышках канарейки, которая даже в комнате, даже в клетке, даже в чужой зиме, хранит настолько секундно-точное соответствие своей нежной шейки с небесным запястьем Солнечного Диска, что чуть луч Солнца скользнет чрез зимние узоры окна и коснется горла птички, в этой самой секунде осуществляется рассыпчатая песня птички, ознакомленной с тайнами райских островов, последних оплотов океанических торжеств погибшей Атлантиды.

Природа посылает лунное серебро в горло соловья, и, покорный этому дару, трубадур Ночи слагает с начала мира лунно-любовные песни, он научил всех поэтов Земного Шара лунным балладам и влюбленности, всем музыкантам подарил лунные серенады и сонаты влюбленности. И когда соловей, опьяненный весной, изменяет Ночи и поет в свете Солнца, он, имеющий таинственное соотношение не с Солнцем, а с Луной, поет пьяно-прерывисто, не осуществляет надлежаще всех возможностей своего сладкопевного малого горла. В лунную же ночь он поет с такой стройностью, что Джалаладдин Руми, и Хаканий, и Гафиз от него переняли дар построять жемчужные ожерелья из слов и власть рассыпать розовые лепестки напевности пред ликами сладчайшими черноокой Персии.

Огонь поет, ибо Огонь живет, а жизнь творит, а творчество есть песня.

Я не знаю, к чему в точности привели достопримечательные опыты, делавшиеся в конце XIX века в Европе над физически-музыкальным инструментом, который называется Пирофон[5], Огнеголос, Пламезвук. В книге «Поющие Пламени», «Les Flammes Chantantes», Фрэдерик Кастнер описывает это орудие Светозвука как прибор, имеющий тринадцать ветвей, мечущих многообразные пламени. «Скромная химическая гармоника, – говорит он, – lumen philosophicum, светоч философический, как говорили когда-то, достигла в Огнеголосе свойств настоящего музыкального инструмента. К этому прибору нужно было применять иногда различные способы действия: например, звук пламени нужно вызывать – издавши родственный звук, в гармоническом соотношении с той нотой, которую должен создать Огнеголос. Если в стеклянную трубочку, или в другого вещества трубку, ввести два пламени или несколько пламеней надлежащей величины и поместить их на трети длины трубочки, считая от основания, пламени вибрируют в унисон, звуча, трепещут согласно. Явление это продолжает осуществляться, пока пламени пребывают разъединенными, но звук прекращается тотчас, чуть пламени соприкоснутся. Двухлетние опыты создали музыкальный инструмент с тембром совершенно новым, приближающимся к человеческому голосу. Этот инструмент состоит из трех клавиатур, сочетающихся как в органе. Каждая из клавишей, с помощью механизма чрезвычайно простого, сообщается с проводниками, приводящими пламени в стеклянные трубочки. Когда нажимают на эти клавиши, пламени разъединяются, и звук создается тотчас. Как только клавиши освобождают от касанья, пламени сближаются и звук прекращается немедленно. Звуки, издаваемые Огнеголосом, одновременно нежны, могучи, притягательны и полны четкой выразительности. В них много закругленности и полноты. В них как бы чувствуется человеческое страстное дыхание. В них, кроме того, в общем чувствуется печальность, которая, по-видимому, составляет свойство всех природных гармоний. Если Огнеголос скрыт от глаз, можно подумать, что это женский голос, поющий с аккомпанементом. Он создает созвучья, подобные аккордам эоловой арфы, и может также достигать диапазона органа самого величественного».

В связи со всем сказанным, любопытно отметить наблюдение физика Шреттера. Он наблюл, что пламя водорода, его химической гармоники, окрашивалось двояко. Внутри был лик голубого пламени, зримого в темноте, вовне это было желтое пламя. Впрочем, это вообще свойство пламеней Огня. Сердце Огня голубое, а лик его красный и желтый. Таково рождение Огня космогоническое. Таково его явление и в частичных ликах ежедневности. Таким образом совершенно глубинный смысл получает чисто внешнее наблюдение Шреттера, что все, что препятствует сгоранию голубого пламени, мешает всякому звучному проявлению Огня.

Любопытно также наблюдение Тиндаля[6]: «Когда смотришь во вращающееся зеркало на безгласное пламя, способное быть возбужденным, как сказано, видна только непрерывная световая полоса. Нет ничего красивее, как увидеть мгновенное преображение этой сплошной ленты в ожерелье жемчужин очень светлых, в то самое мгновение, когда голос запевает слышимый звук».

Любопытно, наконец, вспомнить, что доктор Хиггинс[7] заметил звук вибрирующего пламени еще в 1777 году. Еще – или только? Поэты мира замечали его всегда.

Огонь есть свечение, и Огонь есть звучание. Говоря одновременно всякому зрению и утонченному слуху, Огонь есть одна из лучезарных ипостасей Мирового Светозвука. Но в природе все четно и все зеркально. Как свет отражается в зеркальностях души звуком, так звук зеркально рождает в душе светы и цвета. Но чтобы это было, в душе должно быть магическое зеркало творческого прозрения и первородного мироощущения. Мы не подозреваем, по краю каких пропастей мы ходим каждую секунду и по каким проходим пышным сокровищницам, не видя их. Мы совсем не подозреваем, как мы мало видим, слышим и чувствуем. Мы не видим даже существ, которые именуем инфузориями, и считаем как бы несуществующими в силу их малости, между тем, увиденные, они являются нам огромными, и кто хоть раз подсмотрел, какие у этих существ сознательные, какие человеческие движения, тот не забудет этого никогда. Мы не слышим прорастания трав. Деревенский колдун и краснокожий индиец слышит этот звук. Изысканный провидец, Эдгар По, слышал не только это, но и передвижение света, которое люди только видят.

Эльф среди людей, Скрябин обладал цветным слухом, как до него им обладал могучий Берлиоз, пламенный Лист и зиждительно-свежий Римский-Корсаков. Цветовой слух выражается в том, что звуки или певучие суммы звуков, гармонии, тональности сочетаются с ощущением цвето-света. Эта способность личная, обособленная. При различии музыкального гения, у Римского-Корсакова и Скрябина получается таблица различествующая, то совпадающая до тождества, то расходящаяся до противоположности, которая дополнительной своей полярностью тоже указует на такое тождество. Желтый цветозвук Римского-Корсакова совпадает с желтым Скрябина. Синий Римского-Корсакова возникает у Скрябина как голубой, а серовато-зеленоватый как синий. Это – тождество, родство, и сходство. Зеленый цветозвук Римского-Корсакова возникает у Скрябина как красный.

Это восстановленное тождество. Присутствие отдельной редкой способности у двух самых выдающихся русских музыкантов является как бы первовестью новой человеческой впечатлительности, которая в будущем сумеет создать нерукотворный храм Светозвука. Но для выполнения сложной задачи действенного воплощения световой симфонии Скрябина нет в современности надлежащих условий. То, что сделал в этом смысле наш Большой Театр исполнением Скрябинского «Прометея», есть не вознесение гениального имени Скрябина, а недостойное искажение пышного замысла. Уже одно то, что колдовское число семь в световой игре было подменено неполномочным три, указует не на досягновение, а на убогость посягновения.

Скрябин повелел наполнить светами пространство, которое пронизано игрою его колдующих звуков. Он в замысле ввел в чарование всю богатую емкость простора, а тут в отгороженном помещении, вместо цветовой семиструнной кифары, пытается быть пленительной трехструнная балалайка. Явно, что здесь светоносный бог Аполлон заменен приземистым африканским божком Бесом.

Верна ли самая мысль Скрябина о сочетании его Огненной Мистерии Прометея с игрою Светоцвета? И да, и нет. Нет, в том смысле, что музыка, будучи Божески самодостаточным царством, не нуждается ни в каких сопутствующих достижениях иной красоты и, говоря в каждой душе иным голосом, этой душе сродным, будет не обогащать, а ограничивать свое красноречие, сопутствуемое определенной дополняющей красотой. Чтобы сопутствующая красота была не просто дополнительная, а глубинная, абсолютно сродная, как это мы видим в таинствах Природы, надо, чтобы угадание художника было столь же неукоснительно верным и единственным, как верны угадания творящей Природы. Но в то же время Скрябин совершенно прав в своем замысле, ибо он, презиравший будничное и часто восклицавший: «Жизнь должна быть праздником», смотрел на свою световую симфонию как на священное празднество. А в отдельном празднике своеволие и введение угадчивой творческой прихоти – самодержавный закон зиждительной воли. Сочетать игру звуков с игрою светов всегда – не должно, сочетать ее с игрою светов на священном празднике – необходимо.

Но верно ли даже и первое утверждение? Быть может, нет. Разве, когда внезапно протянется полоса солнечного света в комнате, мы не подходим безотчетно к роялю и не начинаем играть? Разве, когда мы играем на музыкальном инструменте, нам не радостно оттого, что около нас поставили расцветающие цветы? Разве простой свет концертного зала не поднимает нашу радостную возбужденность? Разве пастушеская свирель, созывая стада, не кажется нам особенно прекрасной потому, что вместе с ее звуками разливается по небу румяная радость зари, а на каждом луговом стебле – дрожит росистый яхонт?

Сочетание света именно с музыкой Скрябина неизбежно, ибо вся его музыка световая. В музыкальном творчестве Скрябина жив Восток. Потому его музыка нравится людям Востока, которые в общем совсем нечувствительны к европейской музыке или же ощущают ее враждебно. Скрябин, не переставши быть европейцем и русским, был индусом, как о нем кто-то сказал. Он угадал Восток, воздух которого всегда исполнен симфониями света.

После того как целый год я был в Океании, на Яве, на Цейлоне и в Индии, я вернулся в Париж. После тропической природы и восточной музыки я нестерпимо жаждал столь любимого мною с детства фортепиано. В один из первых вечеров я пошел слушать одного знаменитого пианиста. Но вместо наслаждения я испытал мучение. Моя музыкальная впечатлительность изменилась. Кругом слушатели наслаждались, а я видел скучного человека в скучном черном фраке и слышал, как из большого черного ящика он извлекает какими-то деревянными молоточками неполные звуки разных инструментов, сопровождающиеся несомненным отзвуком дерева. После первого отделения я ушел. Вскоре после этого я приехал в Москву и здесь увидел Скрябина. Эта встреча навсегда сохранится в моей душе как видение ослепительной музыкальности. Это было видение поющих, падающих лун. Музыкальных звездностей. Арабесок, гиерогрифов и камней, изваянных из звука. Движение Огня. Прорывы Солнца. Клич души к душе. Откровенье, дошедшее с другой планеты. Певучая озаренность самого воздуха, в котором двигался этот пленительный ребенок богов. Это было то же фортепиано. Но на этот раз оно оправдывало свое наименование. Это была сильная нежность. Могучая нежность.

В своей книге о душе Аристотель говорит: «Тело есть сгущенный Огонь, потухший, душа – Огонь первородный, в образе своем чистый». Один магический папирус Древнего Египта говорит: «Когда Солнце плачет вторично и роняет влагу из своих глаз, эта влага превращается в пчел, которые работают». Первобытные жители Марианских островов, когда впервые увидели Огонь с приездом Магеллана, говорили, что Огонь это волшебный зверь, который прилипает к дереву, поедая его. Райдер Хаггарт[8], в повести «Голова Колдуньи», говорит: «Как раздавленный цветок пахнет нежно, так все, что наиболее красиво и устремительно в человеческой природе, призывается к жизни, когда Бог положит на нас свою тяжелую руку». Это все и многое другое толпится в моем уме, когда я думаю, чтó есть музыка Скрябина и как он ее играл сам. Но его рука была противоположность тяжести. Она порхала, как летние стрекозы, у которых крылышко есть солнечное зеркальце, и как пляшут в вулканическом огне саламандры[9], которые, по слову Парацельса[10], не имеют части с человеками и не говорят совсем, а поют огненные песни. И суть духи, но не призраки, когда ж являются, то обладают плотью и кровью, но только легки и быстры и духи.

Я вспоминаю еще, что избранный египтянами, как вестник Солнечного Диска, сокол[11] летает очень быстро и прямо, но, когда он проворно перелетит так большое пространство, вдруг он остановится в воздухе и долго парит, и, когда, медля в солнечном воздухе, он быстро реет крыльями, вокруг него возникает круговая быстрая пряжа солнечных лучей, как ореол вокруг лика избранников.

И я вспоминаю еще, что русский народ, загадывая загадку об Огне, говорит о нем так: «В камне спал, по железу встал, по дереву пошел, как сокол полетел».

Примечания

1

«Воля правит вселенной. Мир есть музыка» – кратчайшие тезисы философии А. Шопенгауэра, отчасти вдохновленной мыслью Упанишад.

2

Праджапати (, букв Владыка творений) – индийское божество, функции которого близки функциям поэта в понимании Бальмонта: творить-упорядочивать мир, в Упанишадах отождествляется с абсолютом-Брахманом.

3

Отрывок из Псевдо-Дионисия (О небесной иерархии, ΧV, 2) Бальмонт, скорее всего, переводил с английского перевода о. Джона Паркера 1899 г., а не с греческого оригинала, скажем: «Им пренебрегут и подумают, что он не существует» соответствует unobserved, seeming not to be, а не оригиналу ἀμελούμενον οὐκ εἶναι δοκοῦν «беспечным (букв. оставленный в беспечности) кажется не бывающим», равно как «своей собственной природой» не соответствует συμφυῶς καὶ οἰκείως (естественным и привычным образом), но воспроизводит to its own proper nature и т. д.

4

Боробудур (букв. Буддистский храм на горе) – буддистская ступа на о. Ява.

5

Пирофон – музыкальный инструмент, который изобрел Ойген-Фридрих Кастнер в 1873 г.; звук извлекается благодаря вибрации воздуха в трубках при запускании в них газового пламени; промышленный выпуск этого своеобразного синтезатора налажен не был из-за взрывоопасности инструмента.

6

Джон Тиндаль (1820–1893) – английский физик, специалист по оптике, акустике и ледникам. Эффект Тиндаля объясняет, почему небо и дым голубые.

7

Брайан Хиггинс (1741–1818) – ирландский физик и химик, недолго работал в Санкт-Петербурге, создатель прочного цемента и промышленного производства рома на Ямайке.

8

Генри Райдер Хаггард (1856–1925) – английский агроном и почвовед, один из создателей приключенческого романа современного типа.

9

Саламандра в огне – образ самотождественности огня как элемента.

10

Парацельс (1493–1541) – швейцарский врач, ученик мага Иоанна Тритемия, создатель ятрохимии.

11

В образе сокола изображался египетский бог Гор (΍, букв. Высокий).

Content

Константин Дмитриевич Бальмонт
Поэзия как волшебство

Бальмонт-теоретик

Бальмонт Поэзия как волшебство

Приложение Цветозвук в природе и световая симфония Скрябина (1917)

Примечания