Виктор Николаевич Сенча

Григорий Распутин. Россия под гипнозом

© Сенча В.Н., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

…Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас… Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных.

Мф 24:4,24

Вместо предисловия

Париж, 2013 г.

…Мы договорились, из Москвы в Париж привезу книгу самого последнего издания воспоминаний его прадеда. Это было несложно – зайти в книжный «Москва» на Тверской и как минимум из четырёх интереснейших сборников, расхватываемых будто горячие пирожки в пасхальный день, выбрать, что называется, по цвету и вкусу. Скорее всего, подумал тогда, во Францию отвезу «Розовый бриллиант»: именно с него когда-то начиналась литературная карьера за рубежом знаменитого писателя-эмигранта.

Но, как иногда бывает, в последние дни перед отъездом закрутился, не сумев выкроить время, а когда явился на Тверскую, оставалось только кусать локти: был, говорят, такой автор, но вот уже месяц как распродали – всего, без остатка. Вот те на! Кинулся на Арбат – та же картина: исчез месяц назад. Будто сговорившись, одинаково твердили в «Библио-Глобусе» и даже в солидных букинистических. «Спасительный», на первый взгляд, вариант тоже закончился провалом. Взяв дома с книжной полки единственный (и любимый!) томик этого писателя, мечтал об одном – чтоб не оказался подарочным. Но и этому не суждено было сбыться: книгу, как выяснилось, к очередному юбилею мне подарила благоверная. А это, согласитесь, свято.

Пришлось смириться, остановив своё внимание на пыляевском «Путеводителе по Москве». Тоже раритет. Но не то. А потому обидно. Ведь если бы дело касалось непосредственно нужного мне автора, уж он-то, вне всякого сомнения, отыскал бы нужную вещицу хоть из-под земли! Такой уж был человек…

Странное ощущение: глядя на стоявшего передо мной невысокого плотного мужчину, ловлю себя на мысли, что эти умные глаза, смотревшие сейчас открыто и с интересом, мне уже когда-то приходилось видеть. И если не знать, с кем имеешь дело, можно вспоминать бесконечно; но я знаю – и с кем имею дело, и на чьи похожи эти глаза. Ибо мой собеседник – правнук «русского Шерлока Холмса» Дмитрий де Кошко.

Француз во втором поколении, Дмитрий Борисович – профессиональный журналист, выпускник Сорбонны, долгое время работал в агентстве «Франс Пресс»; сейчас – председатель Ассоциации «Франция-Урал». Беседовать с журналистом всегда просто: минут через пять беседы он уже понимает, чего я от него жду и что от него требуется. А потому наш разговор больше напоминает монолог, а не диалог; я стараюсь не перебивать, наслаждаясь правильно поставленной русской речью и этой едва уловимой мягкостью языка, свойственной русским, долго прожившим за границей. Однако, чем дольше говорит мой собеседник, тем больше приходится удивляться: оказывается, мы совсем напрасно называем потомков наших эмигрантов французами, англичанами или американцами, ведь сами они по-прежнему считают себя русскими.

– По воспоминаниям моей бабушки, после революции им здорово досталось, – рассказывает Дмитрий де Кошко. – Как, впрочем, и всем русским, отказавшимся жить под большевиками. У Аркадия Францевича было три сына – Дмитрий, Иван и Николай. Старший и средний сыновья, будучи офицерами Первого гвардейского стрелкового полка, воевали на фронтах Первой мировой. Двадцатипятилетний Дмитрий погиб уже в сентябре четырнадцатого. Годом позже Иван, будучи раненым, оказался в плену; долго считался пропавшим без вести. Потом его обменяют на пленного немецкого офицера…

Талантливого сыщика Аркадия Францевича Кошко (1867–1928)[1] в своё время заметил министр внутренних дел Пётр Аркадьевич Столыпин и назначил бывшего помощника начальника Петербургского сыскного отделения главой Московского сыска. Московская полиция разгоняла «малины», прикрывала притоны, а её широкомасштабные облавы давали богатый улов. Как бы брезгливо уголовники не кривились при виде полицейских, постепенно их стали бояться и уважать. А чтобы окончательно утвердить своё положение в городе, Кошко ввёл очередное новшество: на лацканах пиджаков работников московского сыска появился особый знак с надписью «МУС» (Московский уголовный сыск).[2]

К Первой мировой войне об успехах МУСа уже было хорошо известно не только в России, но и за её пределами. В 1913 году международный съезд криминалистов в Швейцарии назвал московскую сыскную полицию самой лучшей по раскрываемости уголовных преступлений в мире! А особая система идентификации личности, разработанная Аркадием Кошко, была взята на вооружение рядом стран, в том числе – Скотланд-Ярдом. Стоит ли удивляться, что вскоре прославленный сыщик возглавил уголовный розыск (в те годы – сыск) всей Российской империи. В 1917 году Аркадий Францевич Кошко получает чин статского советника.

Во время Гражданской войны генерал Кошко с женой Зинаидой Александровной и младшим сыном Николаем волею судьбы окажется в Киеве, а потом – в эмиграции. Его старший брат, Иван Францевич, до революции был вице-губернатором Самарской губернии, после чего занимал пост губернатора Пензенской и Пермской губерний. А потом они оба осядут в Париже…

Rue Guy Moquet, северная часть Парижа. Как объяснил мне Дмитрий де Кошко, улица названа в честь сына депутата-коммуниста, совсем юного парня, расстрелянного в годы войны нацистами. Обычная парижская улица, на которой крепкие старые многоэтажки чередуются с современными новостройками. Но последние меня мало интересуют, если не сказать больше – даже пугают и нервируют. Ведь сколько удивительных исторических мест подмяли под себя их ненасытные фундаменты! Если и в этот раз на месте нужного мне старого дома окажется новострой, то совсем уж будет обидно.

Почти век об этом парижском адресе великого русского сыщика никто не знал. И если бы не подсказка Дмитрия де Кошко, не узнать бы и мне. Итак, улица как улица. Проносятся автомобили, автобусы, скутеры; работают магазины и лавки; туда-сюда снуют прохожие. Я подхожу всё ближе и ближе… Всё как у нас: чётная и нечётная стороны. Мне – нечётную. Опять новострой, ещё один… Но – нет, кажется, пронесло. Rue Guy Moquet, 35. Внизу – какие-то офисы: ассоциация футбольного клуба, прачечная, что-то ещё… Как везде. Впрочем, сейчас совсем не до офисов – меня интересуют этажи. Первый, второй и… Вот он, третий. За окнами на маленьких балкончиках высажены яркие цветы (французы это любят). Именно там, за этими окнами, и были написаны уникальные рассказы сыщика Кошко: «Розовый бриллиант», «Тяжёлая командировка», «Дело Гилевича», «Жертвы Пинкертона», «Дактилоскопия» и десятки других.[3]

В этом доме Аркадий Францевич прожил несколько самых плодотворных в литературном отношении лет. Смерть застанет писателя в XV районе Парижа. Последний покой русский сыщик обретёт не в пригородном Сент-Женевьев-де-Буа, а в Сент-Уэне, городском кладбище в рабочем квартале Парижа.

Там, у кладбищенских ворот, в конце дня у меня и была назначена встреча с Дмитрием Борисовичем де Кошко.

До закрытия погоста оставалось всего ничего, а Дмитрия всё не было. Я начинал нервничать. Попытался самостоятельно разузнать у служителя номер искомой могилы, но чернокожий малый вежливо объяснил: уже поздно, тем более что ответственный за компьютерную базу работник свой рабочий день давно закончил. Пришлось набраться терпения и продолжать ждать.

Дмитрий появился неожиданно. По крайней мере, для меня. На скутере (у нас такие, насколько помню, когда-то назывались мотороллерами). По-деловому скинул шлем, о чём-то переговорил со служителем, и вот мы уже на территории кладбища. В отличие от Пер-Лашеза и кладбищ на Монпарнасе и Монмартре, Сент-Уэн своими надгробиями не претендует на изящество. Наоборот, его отличает некая нарочитая скромность и простота. Никаких помпезных склепов, богатых мраморных надгробий с витиеватыми скульптурами – лишь ряды серых могильных плит. Десятки, сотни, тысячи людских судеб, упрятанных под землю.

А мы идём всё дальше и дальше. Где-то справа появляется высокая ограда, за которой, не обращая внимания на кладбищенский покой, в полном разгаре шумная стройка: забиваются сваи, кряхтит трактор, гудят машины… Наш путь – именно туда, к каменному забору, за которым беснуется строительное безумие. По-видимому, это одна из самых старых частей кладбища, расположенных на окраине, где, судя по всему, людская нога ступает от случая к случаю.

На одной из каменных плит читаю: «KOCHKO». Под плитой, как объяснил Дмитрий, покоятся Аркадий Францевич и его супруга, Зинаида Александровна. Склонив голову, я кладу на плиту цветы – белые розы, от одного из благодарных читателей.

– Правильно я понимаю, что братья похоронены в разных местах? – спрашиваю Дмитрия.

– Да, – кивает он. – Уж так вышло…

Потом, помолчав, добавляет:

– Оба в своё время настрадались. Брат Аркадия Францевича, Иван Францевич, будучи в должности губернатора Пермской губернии, проявил себя истинным государственником – он боролся с близорукими интересами тогдашних уральских капиталистов. Они-то его и подставили. Однажды проездом Пермь посетил Григорий Распутин. После этого газетчики раструбили, будто сам губернатор Кошко «устроил пышную встречу Распутину и Вырубовой». И Иван Францевич был вынужден послать в газеты опровержение, согласно которому самого губернатора в то время в городе не было, но даже если бы и был, писал губернатор, то ни в коей мере не озаботился бы таким «важным» происшествием. Однако оправдываться уже было поздно…

Распутин… Если кто больше всех знал о тайне его гибели, так это человек, у парижской могилы которого я сейчас стоял – глава сыскной полиции Российской империи Аркадий Францевич Кошко. И в своих «Очерках уголовного мира царской России» именно Кошко дал всем это понять, написав кратко, но вполне доходчиво, что всё производство по громкому делу об убийстве царского фаворита было решено направить на Высочайшее усмотрение… И полицейское ведомство его передало по инстанции. А потом был мятежный Февраль… отречение монарха от престола… революционная смута… разгром полицейских участков… Аркадию Францевичу уже было не до Распутина. Хотя рассказать об этой запутанной истории бывшему главе российского уголовного сыска было что: Кошко знал всё!

– Мне кажется, – вернул меня на землю Дмитрий, – было бы лучше, если бы прах моего предка был перезахоронен на родине. Для нас, молодого поколения, Россия всегда была неким абстрактным понятием. И всё же мы – не французы, мы – русские…

Вновь помолчали.

А за нашими спинами продолжала грохотать бесцеремонная стройка. Что там будет – новый торговый центр, спорткомплекс, очередной жилой новострой, крытый рынок? В любом случае, такое соседство вряд ли надолго. Ведь стройки всегда беспощадны…

Томск, 1982 г.

…Если вам скажут, что в восьмидесятые годы прошедшего века самыми популярными советскими писателями были Шолохов, Радзинский или Шукшин, – не верьте: самым читаемым в тот период, вне всякого сомнения, являлся Валентин Пикуль. [4]Скромный, тихий человек, Валентин Саввич не любил шумных компаний и громких писательских междусобойчиков. А всё потому, что ему было некогда: Пикуль почти постоянно работал. Бывший фронтовик (в годы войны служил юнгой Северного флота), он рано заметил за собой одарённость писать, и, будучи большим любителем истории, быстро нашёл свою писательскую нишу – прозу, основанную на исторической документалистике.

Кропотливая работа требовала невероятной энергии, усидчивости, глубокого знания истории и умения разбираться в архивных материалах. Всё это у Пикуля имелось с лихвой – энергия, знания и усидчивость. С годами писатель создал свой личный историко-биографический архив, считавшийся уникальным.

В годы застоя проза Пикуля отличалась достаточной смелостью, но для бывшего фронтовика было обычным делом идти напролом и не сдаваться без боя. Как следствие – нелюбовь и неприкрытая зависть со стороны писательской братии. Смелое творчество Валентина Пикуля – талантливого недоучки, не имевшего специального литературного образования, – многих сильно раздражало. Особенно тех, кто, пряча свою бездарность за корками партийных билетов и неприступными крепостями писательских организаций, ратовал за нравственную чистоту рядов «строителей коммунизма». Было время, когда Пикуля откровенно травили. А он… всё писал и писал. Потому как ввязываться в дрязги опять же было некогда.

И за этот поистине титанический труд читатель отвечал автору искренней любовью и преданностью. Книги Пикуля были нарасхват! И ладно бы – нарасхват: в режиме дичайшего дефицита эти книги было просто не достать. Постперестроечная молодёжь наверняка удивится, если я озвучу банальную истину: самым недосягаемым дефицитом в те годы были не автомобили, мебельные гарнитуры или финский сервелат. Самым дефицитным дефицитом были книги Валентина Пикуля! Люди жаждали читать романы и повести любимого автора, а их… нигде нельзя было достать.

Справедливости ради замечу, Пикуль как писатель стал известен не сразу; широкому читателю его открыл литературный журнал «Наш современник», на страницах которого в 1979 году (№№ 4–7) появился урезанный исторический роман «У последней черты» (в книжном варианте «Нечистая сила»). И после этого тираж журнала с Пикулем исчез. Журнал буквально сметали: его жадно читали, а потом давали почитать членам семьи, друзьям, знакомым, коллегам по работе и конечно – «нужным людям». Зачитывали до дыр, превращая в одни обрывки… Так что для простых смертных писатель Валентин Пикуль был просто недосягаем.

Простой смертный – это я. Скромный студент медицинского вуза, которому по счастливой случайности роман «У последней черты» удалось прочесть лишь осенью 1982 года (через три года после выхода в «Современнике»). В тот год я уже был слушателем десантного взвода военно-медицинского факультета Томского мединститута. В то время в славном городе Томске из вчерашних обычных студентов, приезжавших из разных медвузов страны (я, к примеру, перевёлся из Ижевска), ковались доблестные кадры военных медиков. Так вот, у одного моего приятеля появилась девчонка-библиотекарша. Она-то, эта веснушчатая недотрога в роговых очках, с радостью дала нам почитать искомые номера «Современника» (хотя, сказать по правде, об этом журнале мечтал лишь я, а Вовчик (мой дружок) увлекался более доступными вещами).

А потом начался процесс прочтения. Никогда – ни до, ни после, – мне не приходилось что-либо читать с таким упоением! Это было некое читательское остервенение. Каждый номер читали по трое человек: один, который держал журнал, находился в центре, двое – по бокам. Вечером истрёпанные журналы уже ждала следующая тройка; а ночью «Современник» оказывался в распоряжении нашего главного книгочея – семипалатинца Костика, предпочитавшего читать исключительно по ночам. Со стороны всё это походило на какое-то сумасшествие: тройки, приоткрыв рты, читали в перерывах между занятиями; в очереди в буфет и в столовку; само собой – на лекциях; и конечно – во время самоподготовки.

Мы читали о Распутине. Слышал ли кто-нибудь тогда из нас о нём? Слышал. Что-то там у Ленина, писавшем про «разврат царской шайки с чудовищем Распутиным во главе». Этот самый Распутин являлся для нас, вчерашних советских школьников, чем-то вроде Урфина Джюса из известной сказки – ужасного, кровавого и отвратительно-развратного. Впрочем, о последнем качестве Урфина мы могли только фантазировать, хотя воображения явно не хватало.

И вдруг – нате вам на блюдечке с голубой каёмочкой: пикулевский Распутин во всей красе и ярких подробностях! В читаемое не верилось. Голова с трудом вмещала познаваемое. С каждым днём мы вместе с Пикулем и его главным героем всё глубже и глубже погружались в «омут разврата» и «грязного дореволюционного бытия». И понимали: виноват в нашем нравственном падении не писатель, а его чудовищный герой – старец Григорий Распутин. А тот на страницах журнала вытворял чёрт-те что: выпив с утра тазик мадеры, мчался чуть ли не с десятком «дам полусвета» в баню. А по пути в эту самую баню прихватывал (сойти с ума!) ещё какую-то нищенку… После бани – ресторан; потом – второй и третий; и вновь всё то же – вино тазами и толпы возбуждённых дам… Во время прочтения жадное воображение рисовало картины сумасшедших оргий, о которых, впрочем, мы не имели никакого понятия. Тем не менее само название журнала («Наш современник») подтверждало, что мы занимались, в общем-то, вполне легальным чтивом, а не перелистыванием липких страниц омерзительного самиздата. Так что роман нам до безумия нравился, причём не только своими интимными сценами – он был ещё и очень познавателен.

Но, как известно, не бывает удовольствия без наказания, ибо за всё надо платить. Однажды нас застукали. Увлекшись на одной из лекций чтением, мы, что называется, подставились. Лекцию читал вредный полковник, фамилия которого за давностью лет в памяти окончательно стёрлась, хотя осталось другое – его прозвище: Антибиотик. Он-то нас и застукал. И, как следовало ожидать, отобрал наши журналы. Произошедшее явилось для меня подлинной катастрофой! Во-первых, в тот момент мы зачитывались самым интересным – как готовилось покушение на «старца» (в этом Валентин Пикуль явно преуспел). А во-вторых (и это было самым неприятным), мне эти разнесчастные журналы через день нужно было срочно возвращать. Тем более что Вовчик, готовясь к очередному свиданию с очкастой, напирал: где журналы?!

Было ещё и третье: как нашёптывали старшекурсники, Антибиотик нещадно валил на госах, прослыв «лютым зверем» даже для местных блатников с их папами-полковниками и дедами-генералами. Словом, влип.

Тем не менее через пару деньков пришлось переться на антибиотиковскую кафедру в поисках «людоеда». Поняв, по какой причине я к нему явился, тот поначалу решил взять меня на испуг:

– Комсомолец? – буркнул он, зыркнув злыми глазками в мою сторону.

– Так точно!

– Кто бы сомневался. А разве можно такое! читать комсомольцу?! – неожиданно гаркнуло чудовище.

– Конечно, – не моргнув, полез я на амбразуру. (Терять мне было нечего: пусть пристрелит прямо сейчас.) – Это же советский журнал… В составе его редколлегии, посмотрите, известные писатели, одни коммунисты, гордость страны; наверняка лучше нас с вами знают, кого можно печатать, кого – нет…

Антибиотик побагровел. Но тут же попытался сменить гнев на милость.

– Продолжение есть? – спросил он.

– Да, есть.

– Жду…

– Нет, – отрезал я.

Секундная пауза. Антибиотик вновь стал пунцовым, начиная походить на перезревший помидор.

– Не понял, – хрипнул он.

– Журналы нужно вернуть, – сказал я. – Вы же понимаете, они из библиотеки, их следует сдать, сроки поджимают…

– Сам виноват, – хихикнул садюга. – Ладно, отдам. Но с тебя последний номер. Жена, понимаешь ли, читает взахлёб. А я за ночь всё проглотил…

Пришлось пойти навстречу. Но, как оказалось, зря. Антибиотикша учудила, дав «на пару деньков» почитать подруге. Об этом заявил сам полковник. Всё шло к тому, что не видать мне этих самых журналов как своих ушей.

Друг Вовчик озверел. И было от чего: конопатый протуберанец грозил отставкой по всем статьям – «за подлость, низость и попранное слово будущего советского офицера». Антибиотик юлил. Ночной сыч Костик, так и не дождавшись последнего номера, перестал здороваться. Жить не хотелось…

Лишь через месяц, сложив в портфель номера разнесчастных журналов, пришлось ехать вместе с Вовчиком к очкастой, чтобы извиниться и вернуть товарищу благосклонное отношение девицы.

А потом были госы. Неблагодарный Антибиотик отыгрался на мне по полной, влепив в аттестат единственный подлый «трояк». А напоследок буркнул:[5]

– Не быть тебе коммунистом…

Как в воду смотрел: партия обошла меня стороной, даже не шоркнув.

Впрочем, вскоре всё забылось.

Но, как оказалось, не всё. В памяти навсегда остались Валентин Пикуль и его Распутин.

Рига, 1990 г.

Позже судьба свела меня с Валентином Пикулем ближе. Произошло это в то время, когда я, молодой офицер, проходил службу в Риге.

Не секрет, что по ночам работали Бальзак, Жорж Санд и Достоевский. Но впервые, что называется, вплотную столкнуться с феноменом «писатель-сова» мне пришлось в свой рижский период военной службы. В то время в латвийской столице творил великий мастер «пера и шпаги» Валентин Саввич Пикуль. Пикуль писал исключительно по ночам, и об этом все знали, причём от самого же писателя.

Но одно слышать, другое – быть очевидцем. Валентин Саввич проживал в добротном кирпичном доме на улице Весетас, по соседству с моей тётушкой, которая, к слову, и показала мне дом и окна своего именитого соседа. Так вот, в любое время ночи в «пикулевском доме», как яркий светлячок в темноте, сияло одно большое окно – там работал Мастер. Иногда, подойдя ближе, я старался расслышать удары пишущей машинки. И когда их слышал, сердце наполнялось радостью: за тем окном рождались «Крейсера», «Честь имею», исторические миниатюры… Здесь же появилась книга о Григории Распутине – «Нечистая сила».

Много позднее, когда мне случалось засидеться за письменным столом допоздна, и когда глаза непослушно слипались, я всегда вспоминал яркое окно на рижской улице Весетас, за которым творил мой любимый писатель. Для меня «феномен Пикуля» навсегда остался большой загадкой: как это – работать по ночам? А потом, поутру, позавтракав (или поужинав?), лечь спать? И стоило ли ложиться? Тогда откуда брать силы для ночного бдения? А как быть с повседневными делами – встречами, звонками, поездками?.. Повседневщину, хочешь не хочешь, из жизни не выкинешь. Сам Пикуль об этом говорил кратко: «Привык. Ещё с юности…»

Как-то на вопрос о самом запоминающемся дне в его жизни Валентин Саввич ответил: «Самый запоминающийся – тот день, когда из гроба высовывался острый ястребиный нос Суслова. После этого многое изменилось…»

То были слова измученного Советской властью человека. Сталин готовил члена ЦК Михаила Суслова наследником после себя. Не успел, умер. Но Суслов не растерялся и четверть века в качестве «серого кардинала» правил балом в ЦК, являясь главным партийным идеологом. Высылки за границу и психлечебницы для инакомыслящих, запрет свободы слова, наконец, ввод советских войск в Афганистан – всё это он, тов. Суслов. Как уже говорил, Пикуля при жизни сильно гнобили. Сначала свои же «друзья-коллеги» из писательской среды, обвинявшие талантливого «конкурента» в отсутствии соответствующего образования и чуть ли не в том, что он якобы «примазался» к их писательскому ремеслу. Потом – этот самый Суслов, долгие годы не дававший «добро» на издание самобытных и не «идеологизированных» романов. Писатель защищался как мог. Спасением были стол, пишущая машинка и… ночь.

Я часто вспоминаю, с какой жадностью мы, студенты, зачитывали до дыр номера журнала «Наш современник», напечатавшего на своих страницах знаменитый роман о Распутине. И уже тогда понимали: вот у кого следовало поучиться, как нужно писать, чтобы дарить читателям истинное удовольствие.

«Перестройка» явилась своеобразным ренессансом пикулевской прозы (продолжающемся, впрочем, и поныне). Но годы борьбы давали о себе знать. Ночной «светлячок» в рижском доме на улице Весетас горел всё реже и реже. Один инфаркт, другой… Летом 1990-го «светлячок» погас.

* * *

Сегодня о «старце» Распутине известно столько, что уже почти невозможно отделить действительное от вымышленного. По крайней мере, имя убийцы «святого чёрта» – князя Феликса Юсупова – в течение целого века никто не оспаривал. Однако всё течёт, всё изменяется. Последние архивные находки указывают на то, что Григория Распутина убили совсем не те люди, которые в этом давно признались. И убедить читателя в обратном, думаю, будет не так легко.

Впрочем, не будем торопиться…

Это я плясал перед царским троном

В крылатой поддевке и злых сапогах.

Это я зловещей совою влетел в Романовский дом,

Чтоб связать возмездье с судьбою

Неразрывным красным узлом,

Чтоб метлою пурги сибирской

Замести истории след…

Зырянин с душою нумидийской

Я – родной мужицкий поэт.

Николай Клюев

Глава I

…Укоряемы – благословляйте, гонимы – терпите, хулимы – утешайтесь, злословимы – радуйтесь.

Св. Серафим Саровский

…Откуда он появился, этот Распутин, и почему так близко приблизился к Трону? Ведь далеко не всякий князь был вхож не только к Романовым, но и в ближайшее окружение императора. А тут сибирский мужик, крестьянин – и прямиком в царские покои. Чудеса – да и только! Явившийся в столицу с рублём в кармане, очень скоро он станет ворочать миллионами! Действительно – чудеса…

Однако не бывает чудес без жизненной подоплеки, а потому любому чуду предшествуют определённые обстоятельства. И такие обстоятельства у Романовых действительно имелись.

Уже само восшествие на Трон в 1896 году показалось цесаревичу Николаю неким актом из шекспировской трагедии. Так, во время коронации императора Николая II, когда Александре Фёдоровне прилаживали корону к прическе, сильно (до крови) укололи заколкой. А после коронационного шествия у монарха внезапно оборвалась цепь ордена Андрея Первозванного, и орден упал наземь!

Но ещё до этого, когда новоявленный император 17 января 1895 года впервые предстал перед своими подданными, произошла досадная заминка. Всё шло своим чередом, пока Николай не обратился к присутствующим с заученной накануне речью. То ли срывающийся фальцет неуверенного в себе вчерашнего цесаревича, то ли уступавший в осанистости отцу внешний вид Николая привели к лёгкому замешательству среди слушателей. Кончилось тем, что золотое блюдо с хлебом-солью, находившееся в руках одного из представителей местного дворянства, вдруг, рухнув, со звоном покатилось, опрокинув и душистый хлеб, и золотую солонку с солью…

Пиком нехороших примет явились коронационные гуляния на Ходынском поле в Москве, вылившиеся в чудовищную давку, в результате которой погибли сотни человек.

День 9 мая, к восторгу публики, выдался на редкость тёплым и солнечным. По Высочайшему волеизъявлению был устроен праздник для народа – гуляния на Ходынском поле. Планировалось, что допуск на Ходынку будет осуществляться через проходные буфеты, где каждому гарантировался памятный подарок – бумажный куль с пряниками и прочими сластями, колбасой, фунтовой сайкой. Туда же прилагалась эмалированная кружка с изображением Августейшей пары и программа праздника, который должен был закончиться в восемь вечера пышным фейерверком на Воробьёвых горах.

За дармовыми пряниками с подарочной кружкой народ потянулся к Ходынке загодя. Каждый, как правило, приводил с собой всю семью, за исключением разве что немощных стариков. «Подтянулось» никак не меньше полумиллиона человек. Ближе к 10 часам утра, когда должны были раздаваться подарки, толпы вновь прибывавших людей стали теснить пришедших до них. Однако злосчастные проходные буфеты никак не открывались. Началась давка, быстро превратившаяся при таком стечении народа в кровавое месиво. (В Ходынской давке погибло 1 389 человек.)

Тем не менее коронационные мероприятия в Москве продолжались три недели. В день отъезда Романовых из Первопрестольной, на том же самом Ходынском поле новым императором Николаем II был проведён смотр войск. Вокруг по-прежнему теснилось много народа, и вновь, приветствуя молодого монарха и Семью, все восторженно кричали «ура!». О произошедшем здесь недавно уже никто не вспоминал.

«…Весь жизненный путь Николая II отмечен неумолимым роком, – писал князь Феликс Юсупов. – И не только на внешних событиях жизни и царствования Государя, но и на [6]душе как бы лежала печать обречённости. Могла ли у человека, смиренно покорившегося своей судьбе, развиться твёрдая воля и непреклонная решимость, не знающая колебаний и отступлений? И не зародились ли в его душе сомнения в те дни коронационных празднеств, когда торжественный путь молодого Царя, приехавшего в древнюю столицу получить благословение Церкви на свою державу, было покрыто изуродованными трупами его подданных, погибших в нечаянной и жуткой катастрофе Ходынки?»[7]

Но был ещё один случай – странный эпизод, названный кем-то «мистическим ужасом». Об том вспоминали позже и Шульгин, и Головин, и даже Родзянко.

Произошло же вот что. Как-то ранним мартовским утром, незадолго до открытия очередного заседания II Государственной Думы, в номере гостиницы «Европейская» раздался телефонный звонок. Трубку поднял вновь избранный председатель Думы Ф. А. Головин.

– Слушаю вас…

– Прошу прощения, уважаемый Фёдор Александрович. Барон Остен-Сакен. Произошла катастрофа…

По мере того, как думский глава выслушивал начальника охраны Таврического дворца, лицо его, ещё минуту назад такое безмятежное-сонное, становилось багровым. Как стало известно, случилось серьёзное происшествие: в зале заседаний Думы… рухнул потолок.

«Картина была потрясающая, – вспоминал Головин. – Вся штукатурка, толстая и тяжелая, рухнула с высоты восемнадцати аршин (двенадцати метров), поломав и исковеркав по дороге люстры. Она легла двумя громадными пластами на левую и правую стороны полукружья с пюпитрами членов Думы. Если бы эта катастрофа случилась несколькими часами позже, то убитых и изувеченных членов Думы была бы масса. Судя по тому, чьи пюпитры были разбиты, можно предположить, что уцелели бы те члены Думы, которые сидели в центре, а более всего пострадали бы депутаты, занимавшие места на флангах».

Произошло это… 2 марта 1907 года – ровно за 10 лет до настоящей Катастрофы.

Известный думский лидер правых Василий Шульгин, рассказывая об этом позже, подведёт жирную черту: [8]«…Рок уже распластал над всеми нами свои зловещие крылья. Этот маленький обвал потолка был ведь только предзнаменованием величайшего крушения. Царская корона упала на Государственную Думу, пробила купол Таврического дворца, похоронила народное представительство, а заодно и тысячелетнюю империю»[9].

«Analis pater, talis filius, – когда-то ораторствовал мудрый римлянин Сенека. – Каков отец, таков и сын», – обличал он врагов и подбадривал юные дарования. И, словно в доказательство сказанному, всегда оказывался прав.

В чём кроется трагизм последних Романовых? Быть может, в полной несхожести характеров Александра III и его сыновей? Иль всё-таки в той самой «революционной ситуации», к которой после смерти Александра оказался не готов ни один из Романовской династии? Возможно, не умри так рано изощрённый в интригах ещё не старый император, всё сложилось бы совсем иначе, и «на обломках самовластья» не пришлось бы вписывать чьи-то имена. Наверное, так оно и было бы – что, однако, далеко не факт.

Складывается впечатление, что Николаю действительно было далеко до своего именитого отца-«миротворца». Хотя я могу и ошибаться. Зато Сенека – нет. Сенека ошибся лишь единожды – когда взрастил Нерона – дитя, сумевшего сгубить взрастившего его…

* * *

В 1904 году в Августейшем семействе, наконец-то, родился наследник – долгожданный сын после четырёх рождённых до этого Александрой Фёдоровной дочерей. Радость в империи была превеликая, причём ликовала не только вся Императорская Фамилия, спешившая поздравить счастливых родителей, но и простой русский народ.

К сожалению, радость оказалась преждевременной: вскоре выяснилось, что цесаревич Алексей неизлечимо болен. Страшный и таинственный ген редкой болезни – гемофилии, – унаследованный ребёнком от немецких родственников своей матери, очень быстро стал проявлять свои губительные свойства. Небольшая ранка и крохотная ссадина из-за плохой свёртываемости крови обильно кровоточила, причём кровотечения было трудно остановить. Всё это сопровождалось сильными болями. В результате, любой день и час для маленького Алексея мог стать последним. Он рос слабым и болезненным, с трудом ходил, из-за чего даже в восьмилетнем возрасте ослабленного подростка носил на руках специально приставленный к нему дядька-матрос Деревенко (боцман с императорской яхты «Штандарт»).

Здесь позволю себе кое-что пояснить.

Начиная с XIX века, жёнами российских монархов, по большей части, были немецкие принцессы, и с каждым новым поколением русской крови в жилах цесаревичей становилось всё меньше и меньше. Достаточно сказать, что из одного только гессенского Дармштадтского замка на российском Троне побывало три немецких принцессы: Августа-Вильгельмина-Луиза (Наталья Алексеевна, жена Павла I), Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария (Мария Александровна, жена Александра II) и Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса (Александра Фёдоровна, жена Николая II).

А началось всё с дочери Петра Великого (старшей сестры императрицы Елизаветы) Анны Петровны, сын которой от брака с герцогом Гольштейн-Готторпским Карлом Фридрихом – Карл Петер Ульрих – в январе 1862 года взошёл на российский престол под именем Петра III. Ничего удивительного, что его жена тоже оказалась немкой, да не абы какой, а принцессой Ангальт-Цербстской. После убийства своего мужа бывшая принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, принявшая православие под именем Екатерины Алексеевны, станет императрицей Екатериной II.

Так что сын Петра III и Екатерины II – император Павел I – уже являлся, по сути, истинным немцем. Его первой женой, как уже было сказано, была принцесса Гессен-Дармштадтская Августа-Вильгельмина-Луиза (в православии – Наталья Алексеевна); второй – принцесса Вюртембергская София Мария Доротея Августа Луиза (Мария Фёдоровна). Двое из десяти детей от второй жены (первая оказалась бездетной) станут императорами – Александр и Николай. [10]

Александр Павлович (Александр I) женится на Баден-Баденской принцессе Луизе Марии Августе (Елизавете Алексеевне); Николай Павлович (Николай I) выберет в жёны Прусскую принцессу Фредерику Луизу Шарлотту Вильгельмину (Александру Фёдоровну).

Впрочем, тесная семейная связь между Романовыми, Гогенцоллернами и прочими германскими ветвями прослеживается не только по правящей линии: на рубеже XVIII–XIX веков аналогичная ситуация сложилась и вокруг Трона. Один из сыновей Павла I, Константин, был женат на Саксен-Кобург-Заальфельдской принцессе Юлиане Генриетте Ульрике (Анне Фёдоровне); а младший, Михаил, – на Вюртембергской принцессе Фредерике Шарлотте Марии (Елене Павловне).

Не отставали от братьев и дочери Павла I. Александра Павловна была выдана замуж за эрцгерцога Австрийского Иосифа Антона Иоганна Габсбург-Лотарингского; Елена Павловна – за герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Людвига; Мария – за герцога Саксен-Веймарского Карла Фридриха, а Екатерина – за принца Ольденбургского Георга Петра. И лишь принцесса Анна выберет в мужья не истинного немца, а голландца – короля Нидерландов Виллема II.

Первой супругой императора Александра II (сына Николая I) будет Гессенская принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария (Мария Александровна), один из сыновей которой, Александр (будущий Александр III), позже наследует престол. Супругой же Александра III станет Датская принцесса Мария София Фредерика Дагмара (Мария Фёдоровна). Последняя – мать Николая II, женившегося на Гессен-Дармштадтской принцессе Алисе Виктории Елене Луизе Беатрисе (Александре Фёдоровна).

Такой вот вкратце расклад.

В свете нашего повествования нам следует запомнить следующее. Мария Фёдоровна (Дагмара) являлась родной сестрой жены английского короля Эдуарда VII. Именно поэтому сын последней – английский король Георг V – по материнской линии был кузеном (двоюродным братом) российского императора Николая II, а по отцовской – германского Вильгельма II. Мало того, Николай II являлся праправнуком прусского короля Фридриха Вильгельма III, а Вильгельм II – был его правнуком. Из всего этого следует, что русский царь приходился германскому королю кровным родственником. Правда, не ближайшим, а вода на киселе: троюродным племянником. Тем не менее.

Разгадка того, что рядом с российским императором непременно оказывалась немецкая принцесса (как исключение – датская принцесса Дагмара, супруга Александра III) достаточно проста. На первый взгляд может показаться – совпадение (ну, пусть любовь). Но то лишь – на первый взгляд. Копнув глубже, становится понятно, что всё далеко не так просто, и любовь тут, в общем-то, ни при чём. А если быть уж совсем точным, то главная причина – в вероисповедании.

Как бы ни был влюблён православный наследник в «заморскую» принцессу, если та была француженкой, испанкой или, скажем, итальянкой, шансов увести сердцеедку под венец у него почти не было. А всё потому, что та являлась католичкой. Для брака российского наследника было важно, чтобы не было нарушено обязательное условие, внесённое ещё императором Павлом в начертанном им «Законе о престолонаследии», которое определяло, чтобы монарх был православного вероисповедания. Под венец, таким образом, можно было идти лишь с человеком единой веры. Следовательно, если избранница оказывалась иного вероисповедания, ей волей-неволей приходилось принимать православие. Вот тут-то и начинались основные трудности.

Чтобы перейти из католичества в другую веру, необходимо было заручиться разрешением Папы Римского. А какой Папа даст согласие отречься члену монаршей семьи от своей веры? Словом, Ватикан в таких случаях, оставаясь непреклонным, всегда был против. Зато, скажем, лютеранам (читай – немцам) согласия Рима не требовалось: всё решала семья и её родственное окружение. Но и без этого переход из одной веры в другую являлся для избранницы решительным и даже мучительным шагом (согласитесь, тогда были более набожные люди, нежели сегодня).

К слову, и упомянутая нами датская принцесса Дагмара до замужества была лютеранкой. Однако, приняв в России православие, стала великой княжной Марией Фёдоровной Романовой. Всё объяснимо, не правда ли?

* * *

При всех характеристиках императора Николая II, данных ему друзьями и недругами, с одной из них никак нельзя согласиться. «Он был безразличен, – писал о Николае генерал Врангель. – Он ничего и никого не любил…» Вот тут ошибался «чёрный барон», ещё как ошибался! Человек, о котором идёт речь, был не просто холоден и безразличен (титул обязывает, знаете ли), но и горячо любил, и был не менее страстно любим. Но всё по порядку…

Русскому императорскому роду Романовых на фоне прочих европейских монарших династий всегда было чем гордиться. Правивший Россией Петр Великий прорубал «окно в Европу»; другая Великая – Екатерина (пусть по крови далеко не Романова), – ещё более распахнув «окошко», расширила и укрепила российские границы «от моря и до моря». Дед нашего героя – Александр II «Освободитель» – скинул со своего народа вековые оковы (за что, правда, от того же народа жестоко поплатился); а отец Николая – Александр III, названный благодарными современниками «Миротворцем», – с упоением освобождал угнетённые европейские народы.

Зато Николаю Александровичу Романову, или императору Николаю Второму, в отечественной истории долгие годы суждено было несправедливо оставаться… Николаем Кровавым. Потом несправедливость всё же устранят, и последний свергнутый российский император Священным Синодом будет причислен к лику Святых. Но до сих пор, спустя столетие, Николай II воспринимается потомками либо Кровавым, либо Святым – в зависимости от шаткого людского мировоззрения. И хотя зверски казнённого вместе с семьёй императора назвать, кроме как Мучеником, язык не поворачивается, спорить не будем: рано или поздно История всё расставляет по своим местам (впрочем, уже расставила).

А пока суд да дело, скажем откровенно: из всех причисляемых Николаю достоинств и недостатков наивысшего успеха этот человек достиг не на поле брани или политических баталиях, а… в собственной семье, оставшись в памяти современников прекрасным сыном, мужем и отцом. Вот и получается, что свергнутый монарх по прихоти судьбы оказался отнюдь не Великим или Миротворцем: Николаю Второму суждено было стать… Николаем Влюблённым (некоторые называют его менее романтично: Семьянином). Таким он заступил на престол, таким он правил огромной Империей и таким же лицом к лицу встретил чекистскую пулю.

Супружеская переписка Николая и Александры в годы Мировой войны – вполне зрелых людей, в семье которых росло пятеро детей, – полна нежно-любовных эпитетов, свойственных лишь шестнадцатилетним трепетным сердцам. «Мой милый», «голубчик», «моё сокровище», «бесценный мой», «ангел дорогой» – вот лишь краткий перечень любовного словесного потока, которым осыпает далеко не молодая императрица своего супруга. «Душка-жёнушка», «моё возлюбленное солнышко», «моя возлюбленная», «душка-солнышко» – пишет в ответ внешне сдержанный Николай, сильно тоскующий по семье и «ненаглядной Аликс» (так называл супругу Николай).

Возможно, после Николая Александровича и не было больше на Троне подобных влюблённых людей, настолько преданных своей семье. Великих и могущественных, скупых и щедрых, скудоумных и одарённых – любых на выбор; а вот страстно влюблёнными в браке не могли похвастать ни праздный французский Версаль, ни чванливый дворец Сан-Суси, ни мрачный лондонский Виндзор.

Свою будущую невесту, юную немецкую принцессу Алису-Викторию Гессен-Дармштадтскую, цесаревич Николай Романов впервые увидел, когда ему едва исполнилось шестнадцать – самый возраст для пылкой и романтической любви. И он влюбился. В белокурую, с густыми вьющимися волосами принцессу нельзя было не влюбиться – тем более, когда тебе шестнадцать. Николай полюбил всем сердцем, способным на искреннюю платоническую любовь. Правда, его избраннице было тогда лишь двенадцать, но и её смутил юный наследник с такими трепетными «глазами газели». Ну что же, решил про себя влюблённый Ники-Ромео, подожду. И… обязательно добьюсь своего!

Когда через пять лет он попросит у отца благословение на брак, против потерявшего от любви голову Николая уже ополчится вся Семья: куда, мол, спешить, принцесс в Европе – пруд пруди, сыщется познатнее, да и побогаче. Взять ту же принцессу Орлеанскую: красавица и мягкого нрава. Ну чем, скажи-ка, не невеста?! А что Алиса? «Деревянная, холодные глаза», да и вообще… «будто аршин проглотила»…

К удивлению именитых родителей, в любви Николай оказался непоколебим. «Моя мечта – когда-нибудь жениться на Аликс Г. …Я почти убежден, что наши чувства взаимны», – запишет в своём дневнике мучимый приятной грустью цесаревич декабрьским вечером 1890 года.

Но со стороны принцессы против неугодного брака выступила сама «бабушка монаршей Европы» британская королева Виктория, родная бабка Алисы по матери, во дворце которой воспитывалась принцесса. Подумаешь, Николай! Да мы для нашего «Солнечного Лучика» (именно так именовали в Букингемском дворце всеобщую любимицу Алису) найдём кое-кого и получше! И не только среди «русаков» и «пруссаков»…

Как водится в таких случаях, начались подковерные интриги и каверзы – словом, хоть плачь. Плакать, кстати, никто не собирался: именно тогда в жизни Николая появилась Матильда Кшесинская (наивный, он и не догадывался, что балерина впорхнула в царскую форточку лишь после того, как её ловко приоткрыл сам отец-император).

Но Любовь победила! Мало того, эта Любовь пройдёт через всю их жизнь некой особенной линией, разделившей Николая-государственника (серьёзного, слегка растерянного и несколько неуверенного в себе) от Николая-семьянина (любящего, счастливого и очень чувствительного). И из этих двух Николаев, отличавшихся, как небо от земли, он предпочтёт второго – семьянина. И действительно, что бы ни происходило вокруг, в первую очередь, он всегда будет думать только о Семье – матери, жене, детях.

Мягкий по натуре, Николай, в отличие от отца, хорошо музицировавшего на виолончели, этому неуклюжему и гулкому инструменту предпочтёт лёгкую и нежную скрипку, игра на которой будет приводить супругу в восторг. Восстания, революции, войны – ничто, казалось, не трогало императора: он был поглощён… Алисой и собственной семьей.

* * *

Тихое семейное счастье, ненадолго поселившееся в семье Романовых с рождением Наследника, постепенно уступило место постоянному страху за его жизнь, нервозности отца и истеричности матери. Именно тогда в Петербурге и появляется сектант-хлыст из далёкой сибирской глубинки Григорий со странной фамилией Распутин.

Григорий Ефимович Распутин (Новый, Новых; 1869–1916) родился в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии. Так, в материалах переписи населения от 1 января 1887 года обнаружено следующее: «…Якова Васильева Распутина второй сын Ефим 44-х лет, дочь его Феодосия 12-ти лет, Ефима сын Григорий 17-ти лет…»[11]

Его отец, Ефим Яковлевич Распутин, несмотря на перешёптывания сельчан, что «шибко пил водку», слыл мужиком прижимистым. У «Ефимки» был огромный восьмикомнатный дом, восемь лошадей и двенадцать коров – для сибирской глубинки вполне справное хозяйство.

Из скудной «автобиографии» Распутина известно, что с 15 до 28 лет он страдал энурезом (ночным недержанием мочи) и бессонницей. «Вся жизнь моя была болезни, – вспоминал сам Распутин. – Медицина мне не помогала, со мной ночами бывало, как с маленьким: мочился в постели»[12].

Поговаривали, будто от хворей Гришутку избавил сам Симеон Праведный Верхотурский.

Однако, когда повзрослел, выяснилось, что ни для семьи, ни для крестьянского нелёгкого труда он оказался непригодным. Уехав в Тобольск, устроился там гостиничным половым; потом женился на служанке Прасковье, родившей ему шестерых детей. Однако трое первых младенцев умерли вскоре после рождения. Выжили только сын и две дочери. Но жить с семьёй показалось скучно. Другое дело – странствовать: по монастырям, святым местам, епархиям, городам и весям… Дважды ходил в Иерусалим.

«Никому не подчиняться, ни в каком постоянном труде не участвовать, ни перед кем и ни за что не отвечать, но в то же время судить обо всем, учить всех, вмешиваться во все дела, предсказывать все, что имеет быть, и всем давать свои поручения – вот жизненный идеал, который привлекает очень многих. И этот идеал в полной мере воплощен в Распутине»[13], – писал о нем епископ Дионисий (Алферов).

Из воспоминаний князя Ф. Юсупова:

«Сперва водит дружбу с полуграмотными дьячками и причетниками, потом завоевывает иереев и игуменов. Эти тоже видят в нем «посланника Божия». А дьяволу того и надо. В Царицыне он лишает девственности монахиню под предлогом изгнания бесов. В Казани замечен выбегающим из борделя с голой девкой впереди себя, которую хлещет ремнем. В Тобольске соблазняет мужнюю жену, благочестивую даму, супругу инженера, и доводит ее до того, что та во всеуслышанье кричит о своей страсти к нему и похваляется позором. Что ж с того? Хлысту все позволено!.. Слава «святого» растет не по дням, а по часам. Народ встает на колени, завидев его…

Распутин оказался хитер и дальновиден: не скрывал своего крестьянского происхождения. «Мужик в смазных сапогах топчет дворцовый паркет», – скажет он сам про себя. Но карьеру он делает не на лести, отнюдь. С государями говорит он жестко, почти грубо и тупо – «голосом земли русской». Морис Палеолог, в ту пору посол Франции в Петербурге, рассказывал, что, спросив одну даму, увлечена ль и она Распутиным, услышал в ответ: «Я? Вовсе нет! Физически он мне даже и мерзок! Руки грязные, ногти черные, борода нечёсана! Фу!.. А все ж он занятен! Он натура пылкая и художественная. Порой очень красноречив. У него есть воображение и чувство таинственного… Он то прост, то насмешлив, то страстен, то глуп, то весел, то поэтичен. Но притом всегда естествен. Более того: бесстыден и циничен поразительно»…»[14]

Итак, в дождливый Петербург будущий «старец» явился оборванным и босым, остановившись в убогой монастырской гостинице. На его счастье, странника заметил епископ Гермоген (Долганёв), приблизивший Григория.[15]

Обладая большой силой, данной ему природой, и владея некоторыми приёмами гипнотического внушения, Распутин быстро заставил заговорить о себе весь столичный бомонд как о «пророке», способном, благодаря «особому умению» избавлять от болезней и порчи. Слухи исходили, в основном, от женщин обеспеченных, весьма экзальтированных и склонных к истерикам.

Богатырём, конечно, «старец» не был, но гипнозом, надо думать, владел в совершенстве. Именно глаза выдавали в нём незаурядную личность.

«Одет Распутин был в длинную русскую рубаху, штаны заправлены в высокие сапоги, поверх рубахи – какой-то полукафтан, полузипун, – вспоминал о царском фаворите бывший флигель-адъютант императора Н.П. Саблин. – Производила неприятное впечатление неопрятная, неровно остриженная борода. Был он шатен, с большими светлыми, очень глубоко сидящими в орбитах глазами. [16]Глаза были чем-то не совсем обыкновенные. В них «что-то» было. …Когда в 1912 году царская семья была в Ялте, я попросил священника, бывшего на яхте, пойти и поговорить… с Распутиным. Он был, говорил. И вынес то же отрицательное впечатление. В частности, священник тоже обратил внимание на глаза Распутина, сказав: «У него в глазах что-то есть»…»[17]

Князь Ф. Юсупов:

«Конечно, Распутин обладал гипнотической силой. Министр Столыпин, открыто боровшийся с ним, рассказывал, как, призвав его однажды к себе, чуть было сам не попал под его гипноз: «Он вперил в меня свои бесцветные глаза и стал сыпать стихами из Библии, при этом странно размахивая руками. Я почувствовал отвращение к проходимцу и в то же время очень сильное его на себе психологическое воздействие. Однако я овладел собой, велел ему замолчать и сказал, что он целиком в моей власти»…»[18]

«Единственный раз, когда мне удалось столкнуться с Распутиным и обозреть его на близком расстоянии, – вспоминал князь А.Д. Голицын, – имел место в поезде, в коридоре вагона первого класса, в котором я возвращался из Крыма в Харьков. Я вышел из своего купе и увидел странную фигуру, одетую необычайно для публики вагона первого класса, стоящую лицом к окну и созерцающую ландшафты, мелькающие перед ним. Одет он был в чёрную длиннополую косоворотку поверх шёлковой русской рубашки со стоячим воротником, конечно, без галстука. На ногах у него были высокие лакированные сапоги бутылками, а волосы, зачёсанные назад и, по-видимому, смазанные елеем, ниспадали на затылок, как у лиц духовного звания. Когда он повернулся в мою сторону, меня поразили его глаза. Стальной, острый взгляд его пронизал всё моё существо. У меня тотчас мелькнула мысль в голове: это, наверное, Распутин. Моё предположение подтвердилось»[19].

Вот ещё одно воспоминание очевидца:

«Распутин сидел в столовой, между двумя девушками, это были его дочери… Глаза… я физически помню это ощущение… глаза впились в меня. Стол был в цветах, напротив сидела молоденькая беленькая Муня – Мария Головина, фрейлина императрицы. Все время звонили и приезжали. Приезжали женщины. Муня бегала открывать дверь с усердием служанки. Потом он сказал ей: «Пиши». И стал говорить. Все было – о кротости, о душе. Я пыталась запомнить и потом, придя домой, даже записала, но это было уже не то. А тогда у всех зажглись глаза… это был неизъяснимый поток любви… Я опьянела»[20].

Феликс Юсупов-младший познакомился с Распутиным в 1909 году, когда обратился к «старцу» по довольно щепетильному делу: князь рассказал «знахарю» о своих гомосексуальных наклонностях. Григорий Ефимович за лечение взялся со знанием дела, проводя беседы и гипнотические сеансы. Не ограничившись только этим, он делал замысловатые пассы и даже укладывал пациента через порог.

Вспоминая о впечатлении, оказанном на него Распутиным во время одного из таких сеансов, Юсупов писал:

«…«Старец» уложил меня на канапе. Потом, проникновенно глядя мне в глаза, стал водить рукой по моей груди, голове, шее. Опустился на колени, положил руки мне на лоб и зашептал молитву. Наши лица были так близко, что я видел только его глаза. Он оставался так некоторое время. Вдруг вскочил и стал делать надо мной пассы.

Гипнотическая власть Распутина была огромна. Я чувствовал, как неведомая сила проникает в меня и разливает тепло по всему телу. В то же время наступило оцепененье. Я одеревенел. Хотел говорить, но язык не слушался. Потихоньку я погрузился в забытье, словно выпил сонного зелья. Только и видел пред собой горящий распутинский взгляд. Два фосфоресцирующих луча слились в огненное пятно, и пятно то близилось, то отдалялось. Я слышал голос «старца», но не мог разобрать слов.

Я лежал так, не в силах ни крикнуть, ни шевельнуться. Только мысль оставалась на воле, и я понимал, что исподволь оказываюсь во власти гипнотизера. И усилием воли я попытался гипнозу сопротивляться. Сила его, однако, росла, как бы окружая меня плотной оболочкой. Впечатленье неравной борьбы двух личностей. Все ж, понял я, до конца он меня не сломил. Двигаться, однако, я не мог, пока он сам не приказал мне встать»[21].

О «распутинском гипнотизёрстве» можно судить хотя бы по следующей записи в дневнике историка С. Мельгунова:

«Вчера проф. Яроцвий рассказывал о своей знакомой. Ей нужно было видеть Распутина. Позвонила по телефону и была принята. Распутин привел ее в спальню. «Ну, раздевайся». Ошарашенная, она вырывается из объятий старца. «Не хочешь? Так зачем же ты пришла? Не хочешь, не надо, но смотри, приходи в 10 час. веч.». Дама эта потом поехала обедать в ресторан с мужем и знакомым доктором. К 10 час. веч. она стала проявлять сильное беспокойство и, наконец, заявила, что поедет к Распутину. Никакие уговоры не действовали. Доктор ее загипнотизировал – так только удалось отклонить ее от свидания с Распутиным»[22].

Да, Распутин действительно был гипнотизёром. Впрочем, это являлось отнюдь не единственным качеством его чудодейственной силы.

* * *

Считается, что путь к Романовым «старцу» открыла ближайшая подруга императрицы и дочь главноуправляющего Собственной Его Императорского Величества Канцелярии Александра Танеева – фрейлина Анна Вырубова. Однако правильнее было бы сказать – сблизила, непосредственно введя мужика туда, где ему никак не следовало быть: в Царские покои.

Феликс Юсупов:

«Анна Вырубова, фрейлина и наперсница царицы, очень скоро стала Распутину подругой и союзницей… В 1903 году она стала императрицыной фрейлиной, а четырьмя годами позже вышла замуж за морского офицера Вырубова. Венчали их с большой помпой в царскосельской дворцовой церкви. Государыня была свидетельницею при свадебной церемонии. Несколько дней спустя она захотела представить Анюту «старцу». Благословляя новобрачную, Распутин сказал: «Не быть твоему браку ни счастливым, ни долгим». Предсказанье сбылось.

Молодые поселились в Царском близ Александровского дворца. Однажды вечером, вернувшись домой, Вырубов обнаружил, что дверь заперта. Сказали ему, что у жены его в гостях государыня и Распутин. Он дождался их ухода, вошел в дом и устроил жене бурную сцену, ибо накануне строго-настрого запретил ей принимать «старца». Говорят, что и побил он ее. Анюта выбежала из дома и бросилась к императрице, умоляя защитить от мужа, который, кричала она, ее убьет. Вскоре состоялся развод… Государыня защищала Анну. Распутин не зевал и сумел подчинить себе государынину подругу. И впредь она стала послушным его орудием»[23].

Из показаний на допросе в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывшего начальника Санкт-Петербургского охранного отделения генерала А. Герасимова: [24]

«Он [дворцовый комендант генерал В. Дедюлин] сказал, что у Вырубовой появился мужик, по всей вероятности, переодетый революционер. Так как Государыня часто бывает у Вырубовой и привозит Государя, то я просил обратить внимание на этого мужика. Тогда этого мужика взяли под наблюдение. Он оказался Распутиным. Когда я дал телеграмму по местожительству, то дали сведения, что это первостепенный негодяй. Я об этом доложил, кажется, П.А. Столыпину. Он попросил больше об этом никому не докладывать, – ни товарищу министра, ни директору. Он сказал: «Я буду говорить с Государем»… В конце концов он с Государем говорил. Государь сначала отказался, а потом сказал, что раз видел Распутина. Государь сознался. Решено было его арестовать. И сказали, что вышлют в Восточную Сибирь за порочное поведение. Но он, Распутин, заметил наблюдение и бежал, и не являлся. А когда я ушёл, он появился»[25].

Здесь нужно сделать отступление.

Период от Февральской до Октябрьской революций в истории страны особенный. Либералы, увлечённые отречением Николая II от престола, всеми фибрами души желали показать, кто в доме хозяин. Члены Временного правительства оказались безжалостны к Августейшей семье, ставшей бывшей. Мало того, сразу после отречения императора намеревались устроить… судилище. Да-да, самый настоящий суд – открытый, бескомпромиссный и, надо полагать, «справедливый». Уже через два дня после известных событий была учреждена так называемая Чрезвычайная следственная комиссия (ЧСК) Временного правительства для расследования преступлений Царской семьи и высших должностных лиц государства. (Предполагалось, что обвиняемые будут осуждены по ст. 108 Уголовного уложения – государственная измена. Поэтому следователи буквально рыли носом землю.)

Именно тогда Николай и передал через генерала Алексеева на имя Председателя Временного правительства князя Львова записку с просьбой о выезде за границу. И ответ не заставил себя долго ждать: Временное правительство подтвердило готовность решить данный вопрос положительно.

Комиссия, надо сказать, была ещё та. Одно из её подразделений, к примеру, называлось так: «Обследование деятельности тёмных сил». (Смешно. Впрочем, могло быть ещё хуже – например, «Обследование деятельности кикимор и ведьм»; тогда бы каждый понимал, чем они там занимались.) Как бы то ни было, полномочные представители сей временной организации могли истребовать любые документы, арестовывать и допрашивать любого свидетеля.

Интересно, что одним из активнейших членов этой структуры (чем не прототип будущих «чрезвычаек»?) был хорошо знакомый нам Александр Блок; а среди допрошенных ею лиц побывал даже скромный «житель Петрограда» Ульянов-Ленин.

Однако затея с треском провалилась: «тёмных сил», по-видимому, не нашли. В середине апреля 1917 года Керенский встретился с «бывшим царём» и пожал тому руку. (Справедливости ради следует заметить, что именно Керенский в самый разгар работы ЧСК занимался подготовкой отправки Царской семьи в Великобританию; другое дело, что он же это мероприятие, прозевав драгоценное время, окончательно и угробил.)

* * *

Своему стремительному взлёту Распутин был обязан даже не фрейлине Вырубовой, а… великому князю Николаю Николаевичу – будущему самому ненавистному своему врагу.

Как-то у Николая Николаевича прихворала любимая собака. Все именитые ветеринары махнули рукой: околеет. Но один из «собачьих докторов», дабы загладить своё профессиональное бессилие, обнадёжил: есть, мол, в Сибири некто Распутин, который способен заговаривать – авось, спасёт пса. Так Распутина «выписали» в столицу. К удивлению многих, «старец» собачку «заговорил», и та, быстро оклемавшись, ещё долго радовала хозяина. Позже точно так же Распутин поднял на ноги заболевшую жену великого князя.

Кстати, о супруге Николая Николаевича. Две дочери черногорского короля Николы I – Анастасия и Милица – [26]вышли замуж за русских великих князей. Анастасия (по-домашнему – Стана), в первом браке герцогиня Лейхтенбергская, как раз и была женой дяди Николая II – великого князя Николая Николаевича; Милица же являлась супругой великого князя Петра Николаевича.

Князь Ф. Юсупов:

«Одни из первых, самых ярых приверженцев «человека Божия» – великие княгини-черногорки. Именно они в 1900 году приводили ко двору мага Филиппа. Именно они представят императору и императрице Распутина…»[27]

Медиум Филипп (Филипе) Низье Антельм был родом из Лиона и в силу своих экстраординарных способностей слыл неплохим знахарем и гипнотизёром-экстрасенсом. Эти сверхъестественные возможности поспособствовали тому, что российский император пригласил «волшебника» в Санкт‐Петербург, где Николай II присвоил французу должность медика Военно‐медицинской академии, звание генерала и придворный чин статского советника.

Что касается Распутина, то Анастасия Николаевна и Милица Николаевна познакомились с ним в Киево-Печерской Лавре. Поражённые речью, глубоким умом и благочестием «старца», они, назвав себя, пригласили Григория приехать к ним в Петербург. И он вскоре приехал.

Знакомству Распутина со столичной знатью поспособствовал епископ Феофан (Быстров), с которым Григорий был знаком ещё с молодых лет. Работая ямщиком, он как-то вёз будущего духовника Царской семьи тогда ещё иеромонаха Феофана в Верхотурье. В пути разговорились. Простые и искренние слова святого отца произвели на Распутина глубочайшее впечатление[28].

– Иди и спасайся! – сказал на прощание Феофан.

Именно после этих слов священника Григорий начал странствовать.

Фрейлина Вырубова:

«Григория Ефимовича ввел в дом Великих Княгинь Милицы и Станы Николаевны епископ Феофан, который был очень заинтересован этим необыкновенным странником. Их Величества в то время находились в тесной дружбе с этими Великими Княгинями. По рассказам Государыни, их поражали ум и начитанность Великой Княгини Милицы Николаевны, которую близкие считали чуть ли не пророчицей. У нее Их Величества познакомились с Распутиным, и там же они стали с ним изредка видаться. Ее Величество рассказывала мне о глубоком впечатлении, которое произвел на них сибирский странник, – да и не только на них одних»[29].

На дворе стоял 1904 год.

Из показаний коменданта Царского Села генерала В. Воейкова на допросе 28 апреля 1917 года Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства:[30]

«Воейков. Ввел его великий князь Николай Николаевич. Анастасия Николаевна до свадьбы была подругой государыни императрицы. Анастасия Николаевна и Милица Николаевна устроили въезд Распутина во дворец. Они жили в Сергиеве, близко от Петрограда, он к ним ездил; это еще не все, там были разные темные личности, всякая публика проходила через Николая Николаевича.

Председатель. Зачем же было Николаю Николаевичу в царскую семью допускать таких лиц?

Воейков. Он делал это, чтобы пользоваться влиянием или – по непониманию; его заставляли делать Анастасия Николаевна и Милица Николаевна. Когда Николай Николаевич ввёл Распутина во дворец, в год своей свадьбы, случилось самое большое несчастие, наследник заболел, Распутин сотворил молитву, и наследник поправился; это и было началом влияния Распутина»[31].

1 ноября 1905 года царь оставил в дневнике краткую запись: «Завтракали: кн. Орлов и Ресин (деж.). Погулял. В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.»[32].

Итак, теперь хорошо известно, когда точно познакомился с царём Распутин, и кто именно их свёл.

* * *

Однако, кто познакомил и когда – всё это не столь важно, потому как не «черногорки» и Вырубова, так другие – какая-нибудь фрейлина или вельможа, граф или князь – рано или поздно затащили бы ловкого пройдоху в Семью, где уже давно были готовы на любое «чудо» ради спасения Августейшего наследника.

«Возили меня и показывали, как райскую птицу, – вспоминал Распутин. – И восчувствовал я, что и хотя и позолотилась моя судьба, но что-то подломилось. Понял я, что моей мужицкой свободе конец пришел. Что будут они все со мной в мужичка играть. И мне их хитрости постигнуть надо, а не то мне крышка. Капут».

Из воспоминаний великого князя Александра Михайловича:

«Трех лет от роду, играя в парке, Цесаревич Алексей упал и получил ранение, вызвавшее кровотечение. Вызвали придворного хирурга, который применил все известные медицине средства для того, чтобы остановить кровотечение, но они не дали результата. Царица упала в обморок. Ей не нужно было слышать мнения специалистов, чтобы знать, что означало это кровотечение: это была ужасная гемофилия – наследственная болезнь мужского поколения ее рода в течение трех столетий. Здоровая кровь Романовых не могла победить больной крови Гессен-Дармштадтских, и невинный ребенок должен был страдать от той небрежности, которую проявил русский двор в выборе невесты Николая II. За одну ночь Государь состарился на десять лет… Доктора молчали. Они могли дать только отрицательный ответ…

Для царственных родителей жизнь потеряла всякий смысл. Мы боялись улыбнуться в их присутствии. Посещая Их Величества, мы вели себя во дворце, как в доме, в котором кто-то умер. Император старался найти забвение в неустанном труде, но Императрица не захотела подчиниться судьбе. Она непрестанно говорила о невежестве врачей, отдавая явное предпочтение шарлатанам. Все свои помыслы обратила она в сторону религии, и ее религиозность получила истерический характер.

Таким образом почва для появления чудотворца была подготовлена, и вот обе «черногорские княгини» без особого труда убедили Императрицу принять Распутина.

– Это удивительный человек. Святой. Он исцеляет все болезни…

Остальную эпопею Распутина вряд ли надо рассказывать»[33].

Таким образом, когда однажды Распутин на глазах изумлённых родителей остановил кровь у измученного цесаревича, и тот, успокоенный монотонным голосом «старца», глубоко заснул, благодарные отец с матерью суеверно затрепетали, не в силах вымолвить слов благодарности. С тех пор этот человек стал частым гостем в царских покоях, где его очень почитали и относились с искренней доверчивостью. И что бы тот ни вытворял вне стен царской резиденции, и какие бы слухи ни доходили до ушей императора и его супруги, для них он оставался «святым человеком» и «нашим Другом»…

«…У него было одно редкое и весьма ценное свойство, – отмечал историк С. Любош. – Распутин умел и смел быть и оставаться самим собою. Это кажется так просто, но в этом чаще всего секрет сильной личности и ее влияния на других. В безотрадную… жизнь царской семьи, с ее единственной надеждой и отрадой – наследником, отравленным страшной и таинственной болезнью, этот сибирский мужик явился, как некое откровение из другого таинственного и неведомого мира. И этот удивительный мужик держал себя так просто, так свободно и непринужденно, как никто не держит себя в придворном мире. В этот мир условности и нарочитости, возведенной в торжественно-парадный культ, ворвалась жизнь, грубая, сырая, непосредственная…»[34]

Двор уже давно ждал появления у Трона Великого Целителя и Пророка. И тот не замедлил явиться. Правда, им оказался Лжепророк. Но поначалу этого никто не заметил…

* * *

Как показывают метрические книги, в семье «старца» все были Распутиными – без всяких добавлений к фамилии «Новых» или «Новый». Откуда появилась эта добавка? Как оказалось, от самого Григория Ефимовича.

К концу 1906 года Распутин уже в полном фаворе у Семьи. Его знают, почитают, уважают. Императрицу он зовёт «Мамой», Николая – «Папой»; Августейших детей – «Детками». Они его – «Другом» (в переписке – чаще «нашим Другом»). Именно тогда в голову Распутина пришла идея несколько изменить свою фамилию так, чтобы члены Семьи могли отличать его от других – по крайней мере, от прочих Распутиных. Но почему – «Новый»?

Вот что находим в дневнике великого князя Константина Константиновича Романова:

«13 августа 1906 года. …Всех нас позвали пить чай к Их Величествам. Туда в столовую пришли их четыре дочки и тоже – к великой радости наших детей – и двухлетний цесаревич. Обойдя кругом чайный стол и со всеми поздоровавшись, он взобрался на колени к матери; подле нее сидел Игорь (сын К. Р.) и маленький наследник охотно перешел к нему на колени, называя его как незнакомого «Новый»[35].

Как отмечает писатель Алексей Варламов, «…Точно так же мог Цесаревич обратиться и к опытному страннику из Покровского, но в любом случае важно отметить, что идея сменить фамилию принадлежала, во-первых, самому Распутину, а во-вторых, делал он это по какой угодно причине, но только не потому, что прежняя плохо звучала и бросала тень на его моральный облик»[36].

Как бы то ни было, 15 декабря 1906 года Распутин пишет на Высочайшее имя следующее прошение:

«Проживая в селе Покровском я ношу фамилию Распутина в то время как и многие односельчане носят ту же фамилию отчего могут возникнуть всевозможные недоразумения. Припадаю к стопам Вашего Императорского Величества прошу: дабы повелено было дать и моему потомству именоваться по фамилии «Распутин-Новый».

Вашего Императорского Величества

верноподданный Григорий»[37].

Ровно через неделю прошение «старца» Распутина будет Высочайше удовлетворено. Отныне он станет Распутиным-Новым.[38]

* * *

Во всей этой истории имелось одно важное обстоятельство: «старец» появился там, где и должен был появиться. Императрица Александра Фёдоровна, женщина нежная и чувствительная, как уверяют очевидцы, страдала припадками, причём «в тяжелой форме». Однако вряд ли это было так на самом деле. Хотя бы потому, что у императрицы в той или иной стрессовой ситуации наблюдались всего лишь обморочные состояния. Так что говорить о «тяжёлой болезни» Аликс было бы большим преувеличением. Воспитанная в стенах чопорного Виндзорского замка, эта женщина была слишком чувственной, не более.

Тем не менее в анамнезе русской императрицы имелось одно отягчающее обстоятельство – душевное потрясение, связанное со смертью матери: Алиса Саксен-Кобург-Готская, вторая дочь британской королевы Виктории, скоропостижно скончалась, когда дочери было всего шесть лет. После того как её отец, Людвиг IV, великий герцог Гессенский, обзавёлся новой семьёй, Аликс, навсегда покинув родной Дармштадт, оказалась в Виндзоре, у своей Августейшей бабушки. Олицетворение Викторианской эпохи Британии, английская королева Виктория правила Англией с 1837 по 1901 год. Если по-нашему – то от Николая I до Николая II. Чтобы нагляднее, то от Пушкина до… Бунина.

Вот такая была бабушка. Ничего удивительного, что супруга Николая II была больше англичанкой, нежели «немкой», как потом будут травить её в дни мятежного Февраля…

Тяжёлая болезнь Наследника, доставшаяся мальчику именно от матери, изматывала императрицу, доводя её до частых нервных срывов. Александра Федоровна всё чаще и чаще стала проявлять признаки психоэмоциональной неустойчивости. Были ещё так называемые «сердечные припадки», но это, в общем-то, даже не в счёт: во время сильного волнения бывает и не такое…

Фрейлина Анна Вырубова:

«Осенью 1912 года Царская Семья уехала на охоту в Скерневицы (имение Их Величеств в Польше)… Первое время Алексей Николаевич был на ногах, хотя жаловался на боли то в животе, то в спине. Он очень изменился, но доктор не мог точно определить, где произошло кровоизлияние. Как-то раз Государыня взяла его с собой кататься, я тоже была с ними. Во время прогулки Алексей Николаевич все время жаловался на внутреннюю боль, каждый толчок его мучил, лицо вытягивалось и бледнело. Государыня, напуганная, велела повернуть домой. Когда мы подъехали к дворцу, его уже вынесли почти без чувств. Последующие три недели он находился между жизнью и смертью, день и ночь кричал от боли; окружающим было тяжело слышать его постоянные стоны, так что иногда, проходя его комнату, мы затыкали уши. Государыня все это время не раздевалась, не ложилась и почти не отдыхала, часами просиживая у кровати своего маленького больного сына, который лежал на бочку с поднятой ножкой, часто без сознания. Ногу эту Алексей Николаевич потом долго не мог выпрямить. Крошечное, восковое лицо с заостренным носиком было похоже на покойника, взгляд огромных глаз был бессмысленный и грустный…

Из Петербурга выписали доктора Раухфуса, профессора Феодорова с ассистентом доктором Деревенько. На консультации они объявили состояние здоровья Наследника безнадежным. Министр Двора уговорил Их Величества выпускать в газетах бюллетени о состоянии здоровья Наследника. Доктора очень опасались, что вследствие кровоизлияния начнет образовываться внутренний нарыв. Раз, сидя за завтраком, Государь получил записку от Государыни. Побледнев, он знаком показал врачам встать из-за стола: Императрица писала, что страдания маленького Алексея Николаевича настолько сильны, что можно ожидать самого худшего»[39].

Для сведения. Лейб-педиатр Карл Андреевич Раухфус и лейб-хирург Сергей Петрович Фёдоров – не какие-то там Иванов, Петров и доктор Чехов. Оба – светила отечественной медицины, маститые «зубры», профессора: Раухфус – первый главный врач Детской больницы принца Петра Ольденбургского, лучший диагност детских заболеваний; Фёдоров – блистательный хирург, «отец» русской урологии, новатор хирургических операций на желудке, печени и почках, прекрасный диагност.

Владимир Николаевич Деревенко оказался у постели тяжёлого Наследника случайно: своего ассистента пригласил помочь доктор Фёдоров. И вот эти «маститые», как уверяет нас г-жа Вырубова, объявляют[40] «состояние здоровья Наследника безнадежным». От такого любая мать впадёт в истерику!

И вдруг находится Некто, который (по телеграфу!) обнадёживает: не тревожьтесь, мол, всё образуется и будет хорошо. Наследник будет жить!

Анна Вырубова:

«Как-то вечером после обеда, когда мы поднялись наверх в гостиную Государыни, неожиданно в дверях появилась Принцесса Ирина Прусская, приехавшая помочь и утешить сестру. Бледная и взволнованная, она просила нас разойтись, так как состояние Алексея Николаевича было безнадежно. Я вернулась обратно во дворец в 11 часов вечера; вошли Их Величества в полном отчаянии. Государыня повторяла, что ей не верится, чтобы Господь их оставил. Они приказали мне послать телеграмму Распутину. Он ответил: «Болезнь не опасна, как это кажется. Пусть доктора его не мучают». Вскоре Наследник стал поправляться»[41].

И как вам всё это? Поэтому ничего удивительного в том, что Семья с распростёртыми объятиями приняли того, кто реально помогал в их поистине отчаянном положении.

Воспитатель цесаревича швейцарец П. Жильяр рассказывал:

«Когда Мать поняла, что Её единственный, Её любимый сын страдает такой страшной болезнью (гемофилия), которую передала Ему Она, от которой умерли Её дядя, Её брат и Её два племянника, зная, что не будет Ему помощи от человека, от науки, Она обратилась к Богу. Она отлично знала, что смерть может наступить от этой болезни каждую минуту, при малейшей неосторожности Алексея Николаевича, которая даром пройдет каждому другому. Если Он подходил к Ней 20 раз в день, то не было случая, чтобы Она Его не целовала, когда Он, подойдя к Ней, уходил от Неё. Я понимал, что Она каждый раз, прощаясь с Ним, боялась не увидеть Его более…

Мне кажется, что религия Её не дала Ей того, что Она искала; кризисы с Ним продолжались, грозя Ему смертью. Чуда, которого Она так ждала, все еще не было. Тогда-то, когда Её познакомили с Распутиным, Она была убеждена им, что, если Она обратится к нему во время болезни Алексея Николаевича, он будет «сам» молиться и Бог услышит его молитву. Она должна верить в его молитву, и пока он, Распутин, будет жив, будет жив и сын. Алексею Николаевичу после этого как будто стало лучше. Называйте это как хотите – совпадением, но факты обращения к Распутину и случаи облегчения болезни у Алексея Николаевича совпадали. Она поверила.

Ей и не оставалось ничего более. В этом она нашла самой Себе успокоение. Она была убеждена, что Распутин является посредником между Нею и Богом, потому что молитва Её одной не дала Ей облегчения. Они смотрели на Распутина как на полусвятого»[42].

Если говорить начистоту, императрице требовался хороший психоаналитик. И чувственная императрица его нашла – в лице диковатого «старца». Его пронзительно-гипнотический взгляд, казалось, проникал в самую душу; он успокаивал и помогал забыться. Распутин одним причудливым мановением руки снимал бессонницу, восстанавливал аппетит, хорошее настроение и сон. А грубоватые мужицкие речи, перемешанные с выдержками из Писания, вводили царицу в некий транс. Вера и молитва, уверял «старец», сделают своё дело. И они верили и молились, уповая на Всевышнего. И… на Распутина.

Странно, этот малограмотный мужик своими порой непонятно-примитивными фразами заставлял этих почти неземных членов государственной пирамиды становиться обычными людьми – со своими слабостями, недостатками и страхами. Николай и Аликс при общении со «старцем» превращались чуть ли не в детей!

Вера и молитва. Они верили и молились…

* * *

26 февраля 1912 года отслуживший утром в Казанском соборе молебен председатель Государственной думы М. В. Родзянко был принят императором. Аудиенция с монархом была буквально вытребована Михаилом Владимировичем: во время беседы он собирался высказать Николаю всё начистоту относительно Распутина.

– Ваше Величество, присутствие при Дворе, в интимной его обстановке, человека столь опороченного, развратного и грязного представляет собой небывалое явление в истории русского царствования, – начал председатель Думы. – Влияние, которое он оказывает на церковные и государственные дела, внушает немалую тревогу решительно во всех слоях общества. В защиту этого проходимца выставляется весь государственный аппарат, начиная с министров и кончая низшими чинами охранной полиции. Распутин – оружие в руках врагов России, которые через него подкапываются под церковь и монархию. Никакая революционная пропаганда не могла бы сделать того, что делает присутствие Распутина. Всех пугает близость его к Августейшей семье. Необходимо срочно предпринять меры! Это волнует умы… Было бы лучше вообще выслать Распутина из Петербурга…

Николай поднялся из-за стола и молча прошёлся по кабинету.

– Ваше Величество, я хочу, чтобы Вы знали, – продолжил Родзянко. – Все, кто поднимает голос против Распутина, преследуются Синодом. Разве это терпимо? И могут ли православные люди молчать, видя развал православия? Можно понять всеобщее негодование, когда глаза всех раскрылись и все узнали, что Распутин – хлыст!..

– У вас есть доказательства? – спросил император.

– Более чем достаточно! Ваше Величество, полиция проследила, что он ходил с женщинами в баню, а ведь это, как известно, из особенностей хлыстовского учения…

– Так что ж тут такого? У простолюдинов это принято…

– Не совсем так, Ваше Величество. Да, может быть, муж с женой и ходят вместе в баню, но в данном случае мы имеем дело с развратом…

Царь лишь пожал плечами…

«Хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство, – говорил 9 марта 1912 года в Государственной думе депутат Александр Гучков. – Все вы знаете, какую тяжелую драму переживает Россия… В центре этой драмы – загадочная трагикомическая фигура, точно выходец с того света или пережиток темноты веков, странная фигура в освещении XX столетия… Какими путями этот человек достиг центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только – кто же хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, кто тащит за собою и смену направлений, и смену лиц, падение одних, возвышение других?..»[43][44]

Но ещё до этого о Распутине с Николаем беседовал премьер Столыпин.

– Этот Распутин, – осмелился как-то попрекнуть императора Пётр Столыпин. – Его присутствие при Дворе компрометирует Трон…

– Что ж, может быть, Пётр Аркадьевич, может быть, – вздохнул Николай. – Но пусть лучше будет хоть десять этих Распутиных, чем одна истерика императрицы…

* * *

Киев, 1975 г.

…В середине семидесятых мне посчастливилось очутиться в древнем русском городе «по-над Днепром» – Киеве. Если сказать, что «мать городов русских» покорила меня, мальчонку из провинциальной глубинки, значит, промолчать. Сразила наповал своей красотой и непомерным величием! Красивейший Софийский собор и утопающий в розах Крещатик; Аскольдова могила и Киево-Печерская Лавра; монумент гетману Хмельницкому и седой, неторопливый Днепр… Ну и красивые, жизнерадостные люди. А что из себя в те годы представлял знаменитый «киевский торт» – не мне вам рассказывать. Тогда те торты готовились в городе на Днепре исключительно из взбитых сливок, поэтому ничем не напоминали сегодняшние – с примесью прогорклого масла, маргарина и чего-то ещё.

О Киево-Печерской Лавре хочу остановиться особо, хотя, сказать по правде, древнюю Лавру я уже почти не помню, однако кое-что в памяти всё же сохранилось. Другое дело, что это кое-что с музейными красотами никак не связано.

– А вот здесь, у стены Трапезного храма, – бойко рассказывала молоденькая девушка-экскурсовод, – когда-то находилась могила бывшего премьера Столыпина…

В толпе понимающе закивали-завспоминали: да-да, помним, мол, «реформатора-утописта», повязавшего Россию небезызвестным «столыпинским галстуком»… В то время о Петре Столыпине я имел довольно смутное представление, не выходившее за рамки услышанных мною из толпы нелицеприятных эпитетов, почерпнутых из ленинских брошюр и учебника по новейшей истории СССР. Тем не менее столь беспардонное кощунство даже меня, безусого мальчишку, озадачило, отчего я, чуть волнуясь, поинтересовался у гида:

– А что случилось? И где, собственно, сейчас… могила?

– В годы Советской власти, – вновь затараторила девчушка, – памятника, воздвигнутого, кстати, на общественные пожертвования, уже не было – его снесли вскоре после Февральской революции, в марте семнадцатого, хотя ограду оставили и не тронули само захоронение. Долгие годы здесь оставался лишь могильный холм, и уже в период «хрущёвской оттепели» его закатали под асфальт. Таким образом, под этим самым асфальтом бывший старинный погост…

Гримаса кощунства оказалось более отвратительной, нежели это могло показаться на первый взгляд. Мне стало не по себе. «Это что же за «галстук» такой, чтобы за него упрятали под асфальт столь известного человека? Не слишком ли отвратительно так расправляться с идейными противниками?!» – растерянно думал я, медленно отходя от заасфальтированной площадки.

Когда толпа зевак схлынула на значительное расстояние, я незаметно для всех вернулся к тому месту, где на глубине, под асфальтом, покоился известный государственный деятель. Постояв немного, задумчиво побрёл вслед скрывшейся из виду толпе. Стоял бы и дольше, но приближавшийся новый косяк туристов и донесшееся больно-знакомое: «А вот здесь когда-то находилась могила бывшего премьера Столыпина», – не оставили времени для размышлений.

Стоит ли говорить, что со временем я всё чаще и чаще задумывался над увиденным мною в Киево-Печерской Лавре? Между тем, заинтересовавшись после этого личностью Петра Столыпина, узнал многое о судьбе этого поистине великого человека, даже смерть которого оказалась для России знаковой.

* * *

Возьму на себя смелость заявить, что Пётр Аркадьевич Столыпин стал для России явлением. Хотя из рода Столыпиных, породившего немало удивительных людей, явлением был не только он. Например, незадолго до премьера в отечественной истории успел оставить гениальный след… великий Лермонтов. Если вспомнить, горячо любимая бабушка Михаила Юрьевича происходила как раз из столыпинского рода.

Какой-то мистико-трагический шлейф сопровождал этот старинный русский род. Михаил Столыпин, старший брат Петра Аркадьевича, как и Лермонтов, погиб на дуэли с князем Шаховским. Желая отомстить за брата, Пётр вызвал князя на дуэль и едва не поплатился за своё легкомыслие. Отличный дуэлянт, Шаховской чуть не убил и Петра, ранив того в руку. Сохнувшая правая рука беспокоила Столыпина всю жизнь.

Супругой Петра Аркадьевича Столыпина была Ольга Борисовна Нейдгардт, праправнучка генералиссимуса Суворова. Интересен факт, послуживший причиной их брака. Смертельно раненный на дуэли брат Михаил, невестой которого как раз и считалась Ольга, умирая, свёл их руки – с тем и помер. Так они стали мужем и женой, создав хорошую семью. Прожив в любви и согласии много лет, Столыпины вырастили пятерых дочерей и сына.

Мужество и сила духа являлись своего рода фамильной чертой всех Столыпиных. А ещё – дерзкая отвага. Не оттого ли и Лермонтов, и Столыпин предпочитали испытывать судьбу именно в дуэльных поединках? Когда в июле 1906 года император назначил Столыпина, бывшего на тот момент министром внутренних дел, председателем Совета министров (с сохранением поста министра), за плечами у Петра Аркадьевича было несколько неудавшихся на него покушений.

Столыпинское руководство запомнилось, прежде всего, «классическим» подходом решать важнейшие политические задачи «методом кнута и пряника». Аграрная реформа, которую Пётр Аркадьевич намеревался воплотить в жизнь, и которая, по его мнению, должна была существенно облегчить жизнь российского крестьянина, преследовала цель навести в стране строгий порядок. Этот порядок мог быть обеспечен благодаря исключительному законопослушанию и прижатия к ногтю всяк и каждого, имевшего намерение посягнуть на жизнь не только государственного чиновника, но и простого смертного.

12 августа 1906 года (через месяц после назначения Столыпина председателем Совета министров) на жизнь премьера было совершено очередное покушение. В результате мощного взрыва на казённой даче на Аптекарском острове, где Пётр Аркадьевич принимал посетителей, из-под обломков только убитых было извлечено 27 человек. Были тяжело ранены четырнадцатилетняя дочь и трёхлетний сын сановника.

«Кнут» последовал незамедлительно. Уже через неделю после случившегося Советом министров было принято известное «Положение о военно-полевых судах». Отныне там, где объявлялось военное положение или положение чрезвычайной охраны, вводились особые («скорые») офицерские суды. При очевидных убийствах и прочих особо тяжких преступлениях суд над преступниками вершился в течение суток-двух, и ещё одни сутки давались на то, чтобы приговор привести в исполнение. Таким образом, с отпетыми мерзавцами при новом премьере теперь не церемонились, отправляя их на виселицу в считанные дни после совершения ими преступлений. Никаких адвокатов и апелляций!

Когда под ногами «бомбистов» и прочих социалистов запылала земля, вся эта братия, похватав саквояжи, подобру-поздорову убралась в эмиграцию. Потому что каждый знал: стрельнул – на виселицу, взорвал – туда же. В три дня, и без всяких апелляций! А те, кто остался, действовал строго «под колпаком» иуды Азефа и кучки таких же омерзительных типов.

«Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества, – такие слова в защиту военно-полевых судов скажет Столыпин 13 марта 1907 года на очередном заседании II Государственной думы.

Со Столыпиным связаны, по крайней мере, два вошедшие в советский слоган понятия – «столыпинский галстук» и «столыпинский вагон». Ну, с «вагоном» всё, кажется, понятно. Ратовавший за переселение миллионов крестьянских семей на сибирские просторы, премьер позаботился и о том, на каком транспорте эти семьи отправятся в далёкий путь. Тогда-то, в начале XX века, началось строительство небольших пассажирских вагонов – как сейчас сказали бы, эконом-класса. Когда в 30-е годы в Сибирь, в лагеря и ссылки, в этих самых вагонах с зарешечёнными окнами большевики погонят тысячи заключённых, те вагончики, словно в насмешку (скорее всего, именно так!) и были названы «столыпинскими». Построенные Столыпиным для переселения крестьян, теперь они очень даже пригодились: Страна Советов отправляла своих лучших сынов в ГУЛАГ.

Теперь с «галстуком». Всё произошло 17 ноября 1907 года. Тогда на заседании Государственной думы премьер с трудом пытался объяснить депутатам, что основной целью правительства является отнюдь не проведение репрессий против неугодных, а, в первую очередь, улучшение жизни крестьян, которым следует дать культуру, просвещение и достаток.

После выступления Столыпина на трибуну стали выходить думские ораторы. Вслед за Милюковым слово взял некто Родичев, депутат от кадетской партии. Пытаясь поддеть премьер-министра, депутат договорился до того, что назвал виселицу, применяемую военно-полевыми судами, «столыпинским галстуком»!

Выходка оратора возмутила депутатов до глубины души. «Долой! Выставить его вон!», – неслось со всех сторон. Разъярённая толпа ринулась к трибуне, норовя стащить с неё зарвавшегося Родичева. Депутат Пуришкевич едва не двинул в «негодяя» стаканом.

Но что же сам Столыпин? Слегка побледневший, он молча покинул зал.

После объявления перерыва к Родичеву подошли… секунданты. Именно они и объявили испуганному депутату, что Пётр Аркадьевич Столыпин вызывает того на дуэль! По воспоминаниям очевидцев, на беднягу страшно было смотреть. Он пытался сбивчиво объяснить, что и в мыслях не имел обидеть «достопочтенного Петра Аркадьевича» и готов немедленно извиниться.

Извинился. Столыпин извинения принял. А бурная овация в конце заседания, которой депутаты постарались сгладить вину своего товарища, явилась для премьера своего рода облегчающим бальзамом на кровоточащую рану.

Инцидент был исчерпан. По крайней мере, до тех самых пор, пока к власти не пришли большевики во главе с острым на язычок Ильичом. А уж эти-то постарались на славу! Имя Петра Столыпина, благодаря которому Россия едва не стала ведущей мировой державой на многие годы вперёд, стало для них, пожалуй, самым страшным ругательством. «Столыпинский галстук» и «столыпинский вагон» в советские годы были чем-то вроде детской пугалки. Словом, великое имя втаптывали в грязь как могли. Постарались и самого убиенного надёжно втоптать в землю, что и сделали в прямом смысле…

Об отношении Столыпина к «старцу» Распутину. Пётр Аркадьевич не мог даже слышать имени этого хлыста – его буквально воротило. Но изменить что-либо кардинально премьер-министру было не по силам.

Из показаний на допросе в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства лидера «октябристов» Михаила Родзянко:[45]

«Столыпин неоднократно указывал Николаю на гибельные последствия, могущие произойти от близости Распутина к царской чете. В начале 1911 года им был составлен исчерпывающий доклад о «старце». Николай выслушал Столыпина и поручил ему вызвать Распутина и лично убедиться в том, каков он есть человек. Столыпин вызвал к себе Распутина, который, войдя в кабинет премьера, стал испытывать над ним силу своего гипнотического влияния…. Я [т. е. Столыпин] прикрикнул на него и сказал ему прямо, что на основании документальных данных он у меня в руках и я могу раздавить его в прах, предав суду по всей строгости закона о сектантах, ввиду чего резко приказал ему немедля и безотлагательно покинуть Петербург, вернуться в свое село и больше сюда не появляться»[46].

Интересные строки оставил о Столыпине писатель Корней Чуковский:

«…Когда Репин писал мой портрет, я в шутку сказал ему, что, будь я чуть-чуть суевернее, я ни за что не решился бы позировать ему для портрета, потому что в его портретах таится зловещая сила: почти всякий, кого он напишет, в ближайшие же дни умирает. Написал Мусоргского – Мусоргский тотчас же умер. Написал Писемского – Писемский умер. А Пирогов? А Мерси д’Аржанго? И чуть только он захотел написать для Третьякова портрет Тютчева, Тютчев в том же месяце заболел и вскоре скончался.

Присутствовавший при этом разговоре писатель юморист О.Л. д’Ор (Оршер) сказал умоляющим голосом:

– В таком случае, Илья Ефимович, сделайте милость, напишите, пожалуйста, Столыпина!

Все захохотали. Столыпин был в то время премьер-министром, и мы дружно ненавидели его.

Прошло несколько месяцев, Репин сказал мне:

– А этот ваш Ор оказался пророком. Еду писать Столыпина по заказу Саратовской думы.

Писал он Столыпина в министерстве внутренних дел и, возвратившись после первого сеанса, рассказывал:

– Странно: портьеры у него в кабинете красные, как кровь, как пожар. Я пишу его на этом кроваво-огненном фоне. А он и не понимает, что это – фон революции.

Едва только Репин закончил портрет, Столыпин уехал в Киев, где его сейчас же застрелили.

Сатириконцы говорили, смеясь:

– Спасибо Илье Ефимовичу!..»[47]

Безумцы, как они все ошибались! Наступит время, и каждый из них вспомнит о застреленном «реформаторе» не раз и не два. За ошибки, как известно, расплачиваются. А вот русской интеллигенции придётся расхлёбываться. Собственной кровью.

Пуля убийцы сразит Столыпина там же, в Киеве. Вечером 1 сентября 1911 года в Киевском городском театре шло представление оперы Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Представление было парадным: на нём присутствовал не только премьер, но и Государь (Николай II прибыл в Киев на открытие памятника отцу – Александру III). Во время второго антракта к Столыпину подошёл неизвестный в чёрном фраке и произвёл два выстрела в упор, свалив жертву на пол. Первая пуля убийцы пробила крест ордена Св. Владимира III степени, висевший у премьера на шее; вторая – лишь прострелила руку. Перед тем, как потерять сознание, премьер успел осенить крестом оказавшегося поблизости Государя…[48]

Вскоре все заговорят о чуде: в Киеве, где князь Владимир когда-то окрестил Русь, Владимирский крест спас жизнь российскому премьер-министру! Но чуда не произошло. Печень раненого оказалась иссечена осколками ордена, вследствие чего развился перитонит.

Однажды Пётр Аркадьевич скажет: «Похороните меня там, где убьют». Никто тогда из близких всерьёз его слова не воспримет. Вспомнили об этом позже – как раз в те дни, когда через несколько дней после покушения, 5 сентября, Столыпин скончался. А потому решили хоронить именно в Киеве.

На погребении великого реформатора Августейшая чета не присутствовала. И в этом тоже был свой знак: с гибелью Столыпина Россия на десятилетия расстанется с былой мощью, на долгие годы свернув все демократические реформы. Совсем скоро не станет ни Империи, ни Романовых, ни капельки старой России…

Дело убийцы Богрова передадут из окружного в военно-окружной суд, отличавшийся особой строгостью. Суд проходил при закрытых дверях 9 сентября в небезызвестном «Косом Капонире» Печерской военной крепости, где содержался Богров. Отказавшись от адвоката, подсудимый «держал себя корректно и совершенно спокойно».

Признанный судом виновным в преднамеренном убийстве премьер-министра, убийца был приговорен к смертной казни через повешение.

Через окно камеры в «Косом Капонире» Богров не раз видел то место – Лысую гору, один из полуразрушенных фортов крепости, где казнили преступников. Именно там была установлена виселица и для него.

Оставшись для всех неразрешимой загадкой, он и умер с вопросом на устах. Говорят, когда палач обмотал голову приговорённого к повешению саваном, Богров спросил его:

– Голову-то, пригнуть, что ли?..

Убийце великого реформатора было 24 года.

* * *

Роль Личности в Истории трудно переоценить. Тем более такой, какой являлся убитый премьер. Пётр Аркадьевич Столыпин сделал для России очень много. И его вклад в процветание Отечества оказался бы неизмеримо большим, не случись того рокового выстрела Богрова. Сегодня можно с полной уверенностью сказать: одним выстрелом провокатор убил… миллионы! Дмитрий Богров – это русский Гаврила Принцип, брат-близнец последнего по сути и по масштабу содеянного. Не будь их выстрелов, скорее всего, и Великой войны никогда бы не случилось. По крайней мере, именно об этом свидетельствуют факты.

А факты таковы, что Мировая война, судя по событиям, могла разгореться намного раньше четырнадцатого года. Ведь истинным поводом военного противостояния стал тот самый Боснийский кризис, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор. Началом же самого кризиса послужила австро-венгерская аннексия Боснии и Герцеговины в 1908 году, вызвавшая крайнее недовольство не только Сербии, но и России.

Вскоре после этого, в 1909-м, Николай II впервые объявил мобилизацию в трёх пограничных с Австро-Венгрией округах. Что такое мобилизация, думаю, объяснять не имеет смысла. На дипломатическом уровне любая мобилизация фактически расценивается как объявление войны.

Страну от войны в тот раз спас именно Столыпин.

Вот что вспоминал жандармский генерал Александр Герасимов:

«После одной из очередных поездок в Царское Село для доклада Столыпин на обратном пути сказал мне: «Сегодня мне удалось спасти Россию от гибели». Он рассказал, что во время доклада царь сообщил ему о своем решении провести мобилизацию… «С большим трудом, – говорил Столыпин, – мне удалось убедить Его величество, что этот шаг неизбежно повлечет за собой войну с Германией, и что эта война грозит самому существованию династии и империи»…»

Являясь своего рода «голубем мира», Столыпину удалось растянуть мирное спокойствие России на целых пять лет.

К сожалению, помимо «голубей», были и «ястребы». Именно «ястребы войны», как считают некоторые, спланировали и осуществили как убийство миролюбивого премьера, так и вступление России в войну. Считается, что всеми «ястребами» заправляла тройка самых агрессивных деятелей – это дядя царя великий князь Николай Николаевич-младший, министр иностранных дел Сазонов и начальник Генерального штаба генерал Янушкевич.

Нет, эти люди, конечно, не являлись отпетыми возмутителями спокойствия, какими, например, были всякого рода социалисты. Мало того, они считали себя патриотами державы; правда, любовь к родному Отечеству выражали по-своему.

Так, радужной мечтой великого князя Николая Николаевича было стать Главнокомандующим, чтобы «на белом коне» во главе русского воинства триумфатором въехать в покорённый Берлин, а заодно и в Вену. Эти же взгляды с великим князем разделял и честолюбивый генерал от инфантерии Николай Янушкевич.[49][50]

А вот с Сергеем Дмитриевичем Сазоновым сложнее. Тоже, вроде как, патриот, только с явным англофильским душком. А от «душка» до открытого предательства – один шаг, отделяющий патриотизм от измены. Хотя наличие измены со стороны министра доказать очень сложно. Зато известно другое. Когда в июле 1914 года в воздухе явно запахло военной грозой, берлинский и венский послы с подачи того же Сазонова вдруг оказались… в летних отпусках. (До отпусков ли было, когда в кулуарах шептались лишь об одном – о мобилизации?!)

Теперь о мобилизации. Войны не хотел никто. Она пугала как Николая, так и Вильгельма. (Последнего, кстати, ещё больше, чем первого.) Кайзер вообще предпочитал, чтобы Россия оставалась лишь «созерцателем австро-сербского конфликта». Однако связанная с Сербией договором о взаимопомощи, в случае конфликта Российская империя не могла остаться в стороне.

Но так только казалось. Был бы жив Столыпин, он, несомненно, вспомнил бы о так называемом Бьёркском договоре о ненападении, заключённом между Россией и Германией. Подписанный ещё в 1905 году, этот пакт так и остался нератифицированным, то есть – лишь на бумаге. Воспользуйся им заинтересованные дипломаты, и войны удалось бы избежать. Но в том-то и дело, что заинтересованных в предотвращении человеческой бойни не оказалось.

В 1914-м вокруг Трона витали лишь «ястребы». Противников войны осталась горстка, которая не стоила и трети одного Столыпина! И «ястребы» сделали своё дело.

Не секрет, что причиной Первой мировой войны явилась искра, взорвавшая накаленную до предела политическую обстановку в Европе. К середине в 1914 года для начала мировой бойни не хватало малого – капли крови. И это было лишь делом времени…

Искрой стала пролитая кровь наследника австрийского трона эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги принцессы Софьи Хотек, герцогини Гогенберг. Убийство произошло 28 июня 1914 года в Сараево. Покушавшийся – сербский националист Гаврило Принцип – был тут же схвачен. Через месяц Австро-Венгрия объявит Сербии войну.

К тому времени 84-летний австрийский император Франц Иосиф уже выживал из ума. И больше всего на свете старик боялся одного – нет, не войны, – а пожара от короткого замыкания. Поэтому о какой-либо настоящей войне он и слышать не хотел! Но многие из его окружения об этом только и мечтали. Например, министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Леопольд Бертхольд фон унд цу Унгаршитц. Именно этот человек как никто причастен к организации мировой бойни. Состряпав для Сербии грозный и унизительный ультиматум, этот самый Леопольд Бертхольд фон унд и т. д. не соизволил показать его Францу Иосифу, которого, надо думать, от увиденного как минимум хватил бы удар. Так что этот злосчастный ультиматум ушел по назначению.

Нерешительный Николай в первый раз объявляет частичную мобилизацию. И… отменяет её. 29 июля – бомбардировка Белграда. В России вновь объявлена мобилизация, и снова – отмена. 30 июля император Николай II в третий раз (!) заговорил о мобилизации. Приказ был отдан царём по телефону начальнику Генштаба Николаю Янушкевичу, находившемуся в тот самый момент в здании столичного Главпочтамта.

Помня, к какой стае принадлежал Янушкевич, трудно не поверить рассказам очевидцев, поведавших следующее. Получив в очередной раз приказ о мобилизации войск, генерал взял со стола телефон, связывавший его с императором и… хватил его о батарею парового отопления. Телефон, понятное дело, разлетелся вдребезги, зато теперь, знал начальник Генштаба, уже никто не мог отменить начала военных действий…

К началу Первой войны Российская империя располагала армией мирного времени численностью 1 миллион 423 тысячи человек. Мобилизация увеличила численный состав в четыре раза – до 5 миллионов 338 тысяч человек. У кайзера Вильгельма до объявления войны под ружьём находилось 761 тысяч человек, после мобилизации – 2 миллиона 415 тысяч. К августу 1914 года обе страны располагали приблизительно одинаковым количеством артиллерийских орудий, винтовок, автомобилей и аэропланов. Однако в производстве пулемётов и тяжёлых орудий Россия существенно отставала: у Германии 12 000 пулемётов, у нас – 4 100; тяжёлые орудия соответственно 2 076 и 240 (разница почти в 10 раз!).

Ох уж эти германские пулемёты и дальнобойные пушки! От их огня погибнут миллионы русских солдат!

В семь вечера 1 августа германский посол Пурталес явился к российскому министру иностранных дел С.Д. Сазонову для вручения ему последнего германского ответа. Напомню, 31 июля Германия предъявила России ультиматум: мобилизация на её территории будет означать войну. Срок ультиматума истекал 1 августа, в 12 часов дня. Но нерешительный Николай ответил кайзеру… ничем. Он просто проигнорировал Вильгельма.

В отличие от Николая, кайзер боролся до конца: посол Пурталес принёс два варианта германского ответа. Условия всё те же: если Россия прекращает мобилизацию – то мир, если нет – война.

«Ястреб» российской внешней политики, г-н Сазонов ответил:

– Я имею мужество взять на себя ответственность за войну, которая сделает Россию сильнее, чем когда-либо…

Так началась война.

2 августа 1914 года, ровно в 15.30, в Георгиевском зале состоялся молебен, на котором присутствовало почти 5 тысяч человек. Большинство присутствующих составляли офицеры-гвардейцы, одетые в военно-походную форму.

По окончании молебна император Николай II официально объявил о начале войны:

«Офицеры моей гвардии, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока остается хоть один враг на родной земле».

Каждую строчку своего обращения Николай заимствовал из другой речи: то же самое говорил его пращур – император Александр I – в 1812 году, после перехода российских границ Наполеона Бонапарта.

Первая мировая война уничтожит Империю и людей, игравших в ней заметные роли. В марте 1917-го генерал Янушкевич будет уволен со службы «за болезнью» с мундиром и пенсией. А ещё через год его арестуют в Могилеве и по пути в Петроград пристрелят конвоиры. Великий князь Николай Николаевич-младший и министр иностранных дел Сергей Сазонов спасутся в эмиграции. Оба скончаются в конце двадцатых в тоске по утраченной России…[51]

Роль Личности в Истории… Её трудно переоценить. Будь рядом с императором Пётр Аркадьевич Столыпин, войны ни за что бы не случилось. Этот человек никогда не забывал: плохой мир всегда лучше доброй ссоры. Столыпин был слишком смел. А смелые, как известно, долго не живут. Другое дело, что их ранняя смерть слишком дорого обходится человечеству…

* * *

«Старец» Распутин для Николая II и его измученной жены навсегда так и останется «нашим Другом». Согласимся: он действительно был для них другом. И предупреждал: «Не станет меня – не станет и вас».

Чем всё закончилось – мы знаем: после убийства Распутина сначала Николай отрекся от престола в пользу цесаревича Алексея; а когда стало ясно, что отбыть вместе с сыном за границу при сложившихся обстоятельствах невозможно, пришлось непосильную ношу взвалить на несчастного брата Михаила. На следующий год большевики расстреляют всех…

Но мы забежали вперёд.

Власть Распутина при Дворе была необычайно велика; вернее сказать – чем прочнее являлось положение «старца» при Семье, тем слабее и беспомощней выглядела власть императора. По сути, Распутин был самой активной политической коррозией, за десяток лет существенно подточившей когда-то монолитный российский Трон. Дошло до того, что за чинами и должностями важные чиновники ехали не к своим начальникам, а к этому безграмотному мужику. Доподлинно известно, например, что российский премьер-министр Александр Трепов для снятия с должности министра внутренних дел Протопопова предложил всесильному «старцу» взятку: 100 000 рублей, дом в Петербурге и оплату всех расходов, включая зарплату личному телохранителю.

Вот что по данному вопросу показал на допросе в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывший министр внутренних дел А. Протопопов:

«От Бадмаева я узнал, что Трепов предлагал Распутину 150 тысяч рублей, чтобы очернить меня перед царём и убрать. Я спросил Распутина, который был при этом, – правда ли это? Он ответил: «Ну что об этом говорить». Я понял, что это была, действительно, правда и, конечно, я сетовал на Трепова»[52].

К чести Распутина, он обладал поистине собачьим нюхом, а потому хорошо знал, с кого можно брать мзду, а с кем – поосторожничать: предложение Трепова отклонил, а вопрос с министром вскоре сам собою благополучно разрешился.

А вот записка Григория Распутина председателю российского Правительства Горемыкину: [53]«дорогой старче божей выслушай ево он пус твому совет и мудрости поклонитца роспутин».

Его квартира на Гороховой, 64, где в кабинете был установлен телефон (непомерная роскошь по тем временам!), с некоторых пор стала напоминать некий дом прошений, куда стекался всякий люд – от обычных попрошаек до высокопоставленных чиновников и генералов. Но чаще на его «вертушку» (№ 6-46-46) звонили экзальтированные дамочки – жёны высоких сановников и банкиров. Все хотели одного: получить, наконец, здесь то, в чём везде было отказано. И для многих визит к «старцу» оказывался небезрезультатным.

Так, одна из «просительниц» вспоминала: «Ежедневно у Распутина бывало, в среднем, 300–400 человек народа. Один раз, как мне помнится, было насчитано до 700 человек. Кто бывал? Я видела генералов в полной форме, с орденами, приехавших к нему на поклон. Бывали студенты, курсистки, просившие денежной помощи. Шли офицерские жёны, просившие по разным поводам за своих мужей…»[54]

Из воспоминаний ещё одной поклонницы Распутина:

«В квартире с утра до вечера толкутся представители всех слоев населения. Крестьяне, ходоки в валенках и дубленых полушубках просят помочь миру в какой-то вражде с помещиком. Дама в глубоком трауре, с заплаканными глазами, хватает за руки «отца» и, всхлипывая, просит о чем-то. Военный в блестящем мундире одного из гвардейских полков скромно ждет своей очереди. Вот какой-то человек с обрюзгшим лицом входит в переднюю в сопровождении лакея в меховой пелерине. Это какой-то банкир по спешному делу. Его принимают без очереди. Какие-то польские беженки, студенты, монашки с котомками и фрейлины императрицы. Салопницы и дамы в костюмах Пакена и Дусе. Истерически плачет какая-то женщина, звучит телефон. То здесь, то там появляется высокая фигура в мягких сапогах и шелковой косоворотке. Пронизывающе смотрят глубоко сидящие глаза…

Шелка, темное сукно, соболь и шеншеля, горят бриллианты самой чистой воды, сверкают и колышутся тонкие эгретки в волосах, и тут же рядом вытертый старомодный чемоданчик какой-то старушки в затрапезном платье, старомодная наколка мещанки, белая косынка сестры милосердия. Просто сервированный стол с соборным чайным сервизом утопает в цветах»[55].

Лучше всех, на мой взгляд, Распутина и его быт описал начальник Петроградской охранки генерал Глобачёв, знавший «старца» не понаслышке. Вот что он вспоминал:[56]

«С Распутиным меня столкнуло мое служебное положение, а потому все внешние проявления его жизни за последние два года до его смерти прошли у меня на глазах.

Познакомился я с ним в 1915 г., когда он был в расцвете своего влияния. Он на меня произвел скорее приятное впечатление: вид суровый, серьезный, движения порывистые, голос мягкий, приятный, речь простая крестьянская, но умная; неприятно было одно, когда говорил, никогда собеседнику в глаза не смотрел; глубоко сидящие в орбитах серые глаза его бегали по сторонам. Он не производил на меня впечатления человека, одухотворенного особым даром провидения, как об этом говорили. Несомненно, это был человек сильной воли, способный подчинять себе волю других, но мне он казался заурядным неглупым мужиком. Образования Распутин с детства не получил никакого, а те первоначальные понятия в грамоте, догматике и церковном укладе, которыми любил щегольнуть, приобретались им во время его долгих скитаний по белу свету, пока он еще прочно не обосновался при Дворе.

Распутин жил со своей семьей, состоявшей из жены, двух дочерей и сына, в весьма скромной квартире во дворе дома № 64 по Гороховой улице. Обстановка квартиры среднемещанского типа, даже скорее бедная. Ежедневно у дверей его квартиры по утрам толпился бедный люд, и каждому он давал пособия, кому рубль, кому два, а кому и три. Семья его вела образ жизни скромный, но, по-видимому, ни в чем не нуждалась. В течение целого почти дня его посещали лица, принадлежавшие к разным слоям общества и разного служебного и общественного положения. Одни здесь бывали из-за личных симпатий к Распутину, другие – ища его протекции, а третьи просто в надежде около него набить карман. Список лиц, посещавших Распутина по тем или другим причинам, был очень велик. Кроме того, были и завсегдатаи, так сказать, друзья его, состав которых менялся в зависимости от личных симпатий Распутина в данный момент.

Наиболее преданными его друзьями были женщины, – дамы-почитательницы, которые верили в него как в святого. Многие из них были с ним в близких, интимных отношениях, а другие еще только добивались этой чести. Вера в святость Распутина была так велика, что женщины целовали его руки, принимали пищу из его грязных рук и покорно сносили оскорбления и грубость с его стороны, считая это за особое счастье. Распутин всегда был очень любезен и ласков с новыми, которых называл еще не посвященными, и в высшей степени груб с теми, с которыми он уже был близок интимно. Не думаю, чтобы он отдавал предпочтение той или другой из его почитательниц; искренней любви ни к одной из его многочисленных любовниц у него не было. Его просто влекло к женскому телу чувство похоти и разврата. Часто, не довольствуясь окружавшим его добровольным гаремом, он пользовался обыкновенными уличными проститутками. Женщин, с которыми у него не было близкой связи, он старался привлечь на свою сторону лаской и исключительной способностью влиять на их душу, чтобы создать себе в их глазах ореол святости и слепой веры в себя.

Мужчин, бывших в окружении Распутина, можно подразделить на две категории: к одной из них принадлежали те, которые нисколько не скрывали к нему своей близости, открыто его посещая, и проводили с ним время, участвуя, так сказать, в его интимной жизни. К другой принадлежали те, которые свои отношения к нему старались скрыть – показать, что они с Распутиным ничего общего не имеют, но вместе с тем использовали его влияние в личных, политических или спекулятивных целях.

К первой категории принадлежали такие, как личный его секретарь Симанович, епископ Исидор, жених его старшей дочери прапорщик Пакхадзе, содержатель ресторана Роде и проч. и проч. (всех не перечтешь). Эти лица были постоянными завсегдатаями на Гороховой, 64, как бы членами его семьи.

Ко второй категории принадлежали лица высоких положений, ищущие назначений, домогающиеся поставок, концессий, приема ко двору, прекращения судебных дел и т. п. Свидания с ними у Распутина происходили главным образом на нейтральной почве, как-то: в квартире доктора Бадмаева, в квартире Головиной, в квартире Решетникова, в квартире Червинской (устроенной министром внутренних дел А.Н. Хвостовым специально для его свиданий), наконец, в автомобиле и т. п. Так с ним виделись: А.Н. Хвостов, Штюрмер, Белецкий, Протопопов, Добровольский, банкир Рубинштейн, банкир Манус и другие.

Кроме влечения к женскому полу, у Распутина было пристрастие к спиртным напиткам и к разгулу, чем и пользовались его окружавшие, спаивая его почти ежедневно. Попойки устраивались как на Гороховой, 64, так и в ресторанах, главным образом загородных. Распутин особенно любил посещать ресторан «Вилла Роде», где шел широкий разгул, благодаря его близким отношениям с хозяином, заканчивавшийся нередко в 5–6 часов утра в Новой Деревне у цыган. Напивались обыкновенно, как говорится, до бесчувствия, и все это сопровождалось бешеной пляской и развратом с женщинами легкого поведения. Нужно было удивляться крепкой натуре Распутина. После попойки, заканчивающейся утром, он отправлялся в баню, а затем, проспав не более двух часов, был совершенно свеж и мог начинать сызнова.

С дамами общества Распутин не кутил и старался свое обычное поведение скрывать, в особенности от тех, с которыми в близких отношениях не состоял… Попойки Распутина иногда сопровождались скандалами, то есть дело доходило до драки, так как Распутин становился тогда не в меру развязен и нахален. Раза два или три его били, когда он сталкивался при подобных обстоятельствах с лицами посторонними. Но Распутин скрывал такие случаи и никогда никому не жаловался. Два раза мне приходилось платить штраф по приговору мирового судьи за неосторожную езду Распутина на автомобиле (автомобиль принадлежал Охранному отделению; Распутин пользовался им для своих поездок в городе и в Царское Село). Распутин, как говорится, был «блудлив как кошка и труслив как заяц». Однажды, будучи приглашен на обед к скульптору Аронсону на Петроградской стороне, он позволил себе грубую выходку по отношению к одной из присутствовавших там дам; бывший тут же ее муж заступился за жену, намереваясь избить Распутина, причем так его напугал, что тот бежал из квартиры без шапки и, вскочив в пролетку первого попавшегося извозчика, понукал его пинками как можно скорее ехать домой на Гороховую, боясь погони.

В людях Распутин разбираться не умел. Он делил всех на две категории: «наш и не наш» – это значит: друзья и враги. В первую категорию очень легко было попасть – нужно было только получить рекомендацию от одного из друзей Распутина. Благодаря этому в число «наших» попадало много людей, к нему совсем и не расположенных, даже провокаторов, которые, пользуясь его расположением, извлекали свои выгоды и в то же время всюду его оговаривали и готовы были всегда сделать ему какую-либо пакость. Этим грешили не только простые смертные, но и министры»[57].

Как видим, у Распутина имелся важный недостаток: он не умел разбираться в людях. Это его и сгубит.

* * *

Несмотря на то что о роскоши квартиры на Гороховой ходили легенды, дочь «старца», Матрёна Распутина, вспоминала:

«Наша квартира состояла из 5 комнат. Роскоши никакой у нас не было. Все это вранье, что писалось тогда в газетах про нас. Комнаты наши и обстановка их были самые простые. В столовой стоял у нас стол, обыкновенные венские стулья и оттоманка, самая роскошная вещь из всей обстановки, подарок какого-то Волынского, освобожденного из тюрьмы по ходатайству отца; в спальне отца – кровать железная, американский стол, в котором хранились у отца под замком многочисленные прошения различных лиц, гардероб и умывальники; в кабинете отца – письменный стол, на котором ничего не было, кресло и диван; в приемной были одни стулья…

Он ходил в русской рубашке, русских шароварах, заправляя их в сапоги, и в поддевках. Мяса он не ел до самой своей смерти. Его обед всегда состоял из одной ухи. Кроме того, он еще употреблял редиску и любил квас с огурцами и луком. Больше этих кушаний он ничего дома не ел. Вставал он всегда рано и шел обязательно к ранней обедне. После этого он приходил домой и пил чай с черными сухарями или кренделями. Тут же после чая приходили просители, и на них уходил целый день отца. Правильного распорядка дня не было. Собственно, весь день уходил на просителей, и он принимал всех и всегда… К нему обращались очень многие с очень разнообразными просьбами: его просили о местах, о помиловании разных лиц, сидевших в тюрьмах. Вот, главным образом, с такого рода просьбами и обращались к нему. Ему разные лица давали деньги, но очень многие и просили у него денег. Никогда никому в денежных просьбах не отказывал. Он действительно одной рукой брал, а другой раздавал. Обращались к нему и за духовной помощью: просили совета, жаловались на тяжелую душевную жизнь. Он давал советы, старался помочь душевно, как мог»[58].

Как бы то ни было, не забывал «старец Григорий» и о своих домашних. Дочь Матрёну, полуграмотную деревенскую девку, без особых проблем определил в Смольный институт благородных девиц. (По правде, проблемы были: например, в знак протеста покинула свой пост княгиня Ливен, проработавшая во главе института два десятка лет.) Младшенькую, Варвару, также без хлопот устроил в элитную частную гимназию.

Не отставала от Друга и императрица, лично хлопотавшая, чтобы сынок «старца» Дмитрий не был призван в армию. Отмазала.

«Не Царя и Царицу следует корить за то, что пышным ядовитым цветом расцвёл этот фатальный человек с необыкновенными жалящими светлыми глазами, – пыталась защитить Августейшую семью С. Палеолог, – а ту продажную челядь, которая в числе других окружала царский трон. Они, эти презренные люди, в своих своекорыстных видах всячески раздували значение «старца», тайно устраивали через него мелкие делишки и топили престиж Монарха, увлекая тем в пропасть величайшую в мире страну…»[59]

Трон оказался у опасной черты: Императорский двор стал ассоциироваться… с мужиком.

* * *

«Приметы Русского.[60]

Лет 35–40 – внешне среднего роста, среднего телосложения – тип русский – волосы на голове длинные, светло‐русые, борода лопатой с рыжим оттенком, усы средние, рыжеватые, лицо худощавое, глаза впалые. Одет: поповская бобровая шапка, бархатный верх, черное с коричневатым оттенком пальто с бобровым воротником, русские сапоги и высокие, с коричневой материей резиновые калоши»[61].

Из секретного донесения агента наблюдения.

Чем ближе к вершине пирамиды – тем сложнее удержаться; чем теснее у Трона – тем шире круг лиц, к которым повышенное внимание. И не факт, что особенный интерес будет со стороны друзей или завистников: вокруг Трона всегда толкутся толпы недовольных и врагов.

Поначалу к личности Распутина полиция и «охранка» относились спустя рукава, не обращая на него пристального внимания; а если и взирали, то как бы исподволь: полуграмотный мужик жандармов разве что раздражал, не более. Не прятал под рубахой наточенного тесака – и на том спасибо.[62]

Однако со временем ситуация стала требовать срочных мер. Распутин становился всё более заметен. Впервые наблюдение за «старцем» установили осенью 1910 года, в бытность министром внутренних дел Петра Столыпина; с января 1912-го за «Русским» уже ведётся постоянное наблюдение в течение дня и ночи. За «объектом» неотступно следила «наружка» – так называемые филеры, следовавшие за ним в рестораны, гостиницы, чиновничьи особняки, бани и даже в загородные поездки. Слежка проводилась и за многочисленными поклонницами «старца», которых насчитывалось десятки. Филеры сбивались с ног…

Всё изменилось в начале 1912 года, когда в феврале новым директором Департамента полиции был назначен Степан Белецкий, находившийся с Распутиным в дружеских отношениях. Теперь за «старцем» было приказано не наблюдать. Его следовало[63] охранять.

И это несмотря на то что газеты, выплачивая огромные штрафы, материалами о Распутине заваливали целые полосы. Причём центром борьбы со «старцем» оказалась Дума.

«Это был очень неосторожный шаг Государственной Думы, – вспоминал генерал Джунковский. – Первый раз законодательная палата затронула в своем запросе интимную сторону жизни царской семьи и этим невольно заронила в сердцах некоторых кругов России тень недоверия, неуважения к монарху. Надо удивляться, как Председатель Думы М. В. Родзянко, принадлежа к центру, не учел этого и не принял со своей стороны должных мер, чтобы предотвратить это нежелательное явление»[64].

Ничего удивительного, что вскоре поступил запрет размещать в прессе какие-либо компрометирующие материалы о царском фаворите. И сделано это было якобы по Высочайшему указанию (так оно и было). Теперь питерская «охранка» со штатом опытных филеров и агентов занималась тем, что охраняла жизнь и здоровье «г-на Распутина».

Директор Департамента полиции Степан Белецкий вспоминал по этому поводу буквально следующее:

«Выступление А.И. Гучкова с кафедры Государственной Думы по поводу влияния Распутина повлекло за собой: принятие мер к охране его личности, в силу полученных указаний свыше министром А.А. Макаровым, воспрещение помещения в прессе статей о нем и наблюдение за Гучковым, которое потом мною, при назначении ген. Джунковского, было снято. Вместе с тем, А.А. Макаровым было предложено мне наблюдение за образом жизни Распутина. В силу этого мною с полк. Коттеном был выработан план охраны, сводившийся к командированию развитых и конспиративных филеров, коим было поручено, кроме охраны Распутина, тщательно наблюдать за его жизнью и вести подробн[65]ый филерский дневник, который к моменту оставления мною должности представлял собой в сделанной сводке с выяснением лиц, входивших в соприкосновение с Распутиным, весьма интересный материал к обрисовке его, немного односторонне, не личности, а жизни»[66].

Но и это не всё. «Старцу» прикрепляются два агента-охранника – некто Свистунов и Терехов[67]. Потом МВД пошло ещё дальше, увеличив количество охранников в разы. Так, в 1915 году Распутина круглосуточно охраняли по пять агентов в две смены; по городу же Григория Ефимовича развозил автомобиль с шофёром-полицейским[68].

«С 1913 г., после неудачного покушения Гусевой на жизнь Распутина (в Тобольской губ.), – вспоминал жандармский генерал Глобачёв, – по распоряжению министра внутренних дел была учреждена постоянная охрана личной безопасности Григория Распутина, и таковая не прекращалась до самой его смерти. Охрана была возложена на Петроградское охранное отделение и состояла из двух постоянных агентов-телохранителей, если можно так выразиться, и из двух-трех агентов переменного состава, наблюдавших снаружи за его квартирой. Кроме того, с 1915 г. в его распоряжение посылался автомобиль с шофером Охранного отделения для поездок в Царское Село и по городу. Благодаря этому каждый шаг Распутина был известен, а также велась регистрация всех лиц, посещавших его или им посещаемых. Чаше всего Распутин ездил в Царское Село, в Александро-Невскую лавру, к митрополиту Питириму, к доктору Бадмаеву на Литейный пр., № 14 или на его летнюю дачу на Черной речке, в «Виллу Роде» и в Новую Деревню к цыганам. Распутин отлично понимал, что агенты, охраняя его, в то же время следят за каждым его шагом, что не всегда ему было желательно, особенно в тех случаях, когда он старался скрыть свои сношения с лицом, которое он проводил на какой-либо служебный пост. В таких случаях он обыкновенно жаловался Вырубовой, что за ним ходят люди по пятам. И вот начальник Охранного отделения попадал в весьма затруднительное положение: министр требовал неотступности охраны и наблюдения, а из Царского Села просили не надоедать и не следить за ним. Тогда начальнику Охранного отделения приходилось лично вести переговоры с Распутиным по вопросу охраны и делать взаимные уступки»[69].

Из показаний на допросе в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывшего министра внутренних дел А. Хвостова:

«Хвостов: …За Распутиным и Белецким было предоставлено наблюдать Комиссарову и создана специальная агентура: Распутина охраняла агентура департамента полиции, дворцовая агентура Спиридовича да еще разные банковые деятели… Одним словом, он постоянно корреспондировал с разными банками через этих господ. Так что одновременно его всегда охраняло человек 9-10…

Председатель: Будучи у него в квартире?

Хвостов: Охрана департамента полиции была на лестнице; а комиссаровские агенты и ближайшая его охрана – те внутри квартиры, – все это под видом его охранителей!..

Иванов: Кем был назначен Комиссаров для наблюдения за Распутиным?

Хвостов: Белецкий установил. Наблюдение – дело охранного отделения. Но все они проверяли друг друга: Белецкий не верил охранному отделению, а дворцовая полиция не верила им обоим… На это я натолкнулся, когда мне хотелось ближе подойти к действиям Распутина: но оказалось, это невозможно, в виду взаимного недоверия… Потом были охранные автомобили, которые охраняли Распутина. Затем был целый штат «секретарей», – целый штат охранников… Секретари там поочереди дежурили: очередь была правильная. Секретарей было 4–5. У одного из секретарей, Манасевича-Мануйлова, в распоряжении был военный автомобиль, за которым не могли угнаться охранные автомобили. Я сделал попытку, чтобы этот автомобиль отобрали, и сказал Поливанову. Тот отобрал, но приказано было снова вернуть!.. Мне было объявлено Штюрмером, что я обязан охранять Распутина…»[70]

Как видим, Распутин постепенно превращался в некоего «серого кардинала» Империи…

* * *

И «старца» понесло. С какого-то времени его безобразия стало невозможно скрывать.

Полицейские доклады лишь двух месяцев 1913 года показывают всю картину без прикрас:

«21 ноября Распутина посетила Мария Сазонова с не установленными дамой и барышней и оставалась у него в течение двух часов. После этого Распутин вышел с Сазоновой, с которой вскоре простился; в Столярном пер. он взял проститутку и пошел с ней на квартиру в дом № 9/11, кв. 35, по Казначейской ул. Отсюда он скоро вышел, на Сенной площади снова взял проститутку и с последней оставался в гостинице «Биржа» в течение 45 минут. Как оказалось, по выяснении, придя к первой проститутке, Распутин купил ей две бутылки пива, но сам не пил, затем попросил ее раздеться, осмотрел тело, заплатив ей два рубля, и ушел.

22 ноября Распутин, гуляя по разным улицам, приставал к женщинам, по‐видимому, с гнусными предложениями, на что женщины отвечали угрозами, а некоторые даже плевали в него.

3 декабря Распутин с Любовью и Марией Головиными посетил на 3 ч. 40 м. резиденцию духовных газет «Колокол» и «Голос истины». Выйдя отсюда с Марией Головиной, Р. доехал с ней до Фонтанки, где простился, затем на 10 мин. посетил меблированные комнаты «Рига», после чего на Невском проспекте взял проститутку и поехал с ней в гостиницу по Поварскому пер.

13 января Распутин вышел из дому с Сазоновой, скоро с ней простился и пошел на Николаевский вокзал, где в течение 10 мин. ходил, присматриваясь к женщинам. Затем на Знаменской ул. зашел в паштетную столовую, выйдя оттуда, у паперти церкви Знамения остановился для естественной надобности. После этого он направился в дом № 14 по Суворовскому проспекту в гостиницу, куда вскоре к нему привели из ресторана проститутку. Через полчаса Распутин вышел и, посетив на 2 ч. 15 мин. Сазонову, возвратился домой»[71].

Из показаний камер-юнгферы императрицы М. Занотти, данных ею следователю Н. Соколову: [72]

«Я относилась к нему (Распутину) отрицательно. Я считала его и теперь считаю тем именно злом, которое погубило царскую семью и Россию. Он был человек вовсе не святой, а был развратный человек. Он соблазнил у нас няньку Марию Ивановну Вишнякову. Это была няня Алексея Николаевича. Распутин овладел ею, вступив с нею в связь. Мария Ивановна страшно любила Алексея Николаевича. Она потом раскаялась и искренне рассказала о своем поступке Императрице. Государыня не поверила ей. Она увидела в этом чье-то желание очернить Распутина и уволила Вишнякову. А то была самая настоящая правда, о которой она в раскаянии не таилась, и мнение это знали от нее же самой. Вишнякова сама мне рассказывала, что Распутин овладел ею в ее комнате, у нас во дворце. Она называла его «собакой» и говорила о нем с чувством отвращения: Вишнякова тогда именно хотела открыть глаза на Распутина: какой это человек. Она хотела рассказать это и Государю, но она не была допущена к нему»[73].

Для полицейского руководства было важно, чтобы рядом с Распутиным находился ценный агент, от которого можно было знать о каждом шаге «старца». И таким человеком станет агент охранки Манасевич-Мануйлов.

Премьер-министр Штюрмер в 1917 году рассказывал на следствии:

«Дело было так. Распутин последнее время стал много кутить, и охранка его жаловалась, что нет никакой возможности за ним наблюдать, потому что за ним приезжают разные моторы ночью и увозят его. Куда они едут – неизвестно. Он не желает, чтобы за ним следили, его охраняли. У него бывала масса народу, целый ряд посетителей и целый ряд… таких, которые вместе с ним уезжали. Стало быть, нужно было поставить человека, который знал бы приблизительно, кто из лиц приезжающих мог быть опасным, нежелательным, чего низшие агенты не могли сделать. Вот тут был нужен Манасевич-Мануйлов. Это и было на него возложено. Он знал всех. Он был у него в семейство вхож»[74].

Хорошо знавшая Распутина Вера Баркова, дочь Манасевича-Мануйлова, вспоминала:[75]

«Окружен он был группой поклонниц, с которыми он находился в связи. Проделывал он свое дело с ними совершенно открыто, нимало не стесняясь. Он «щупал» их и вообще всех женщин, которые допускались до его столовой или кабинета, и когда он или они этого хотели, вел их при всех тут же к себе в кабинет и делал свое дело. Пьяный он чаще сам приставал к ним, когда он бывал трезв, чаще инициатива исходила от них… Часто я слышала его рассуждения, представлявшие какую-то смесь религиозной темы и разврата: он сидел и поучал своих поклонниц: «Ты думаешь, я тебя оскверняю? Я тебя не оскверняю, а очищаю». Вот это и была его идея. Он упоминал еще слово «благодать», т. е. высказывал ту идею, что сношением с ним женщина получает благодать»[76].

Иногда «очищения», проводимые «старцем» с женщинами, заканчивались отнюдь не «благодатью», а нешуточными скандалами.

На допросе в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывший директор Департамента полиции Степан Белецкий показал:

«В день своего Ангела, 10-го января, рано утром, Распутин в сопровождении двух охранявших его агентов отправился в церковь. Долго и истово молился. По возвращении домой его встретил Комиссаров и от имени Хвостова и Белецкого вручил ему ценные подарки и для него и для семьи. Вручил и деньги. Распутин был очень доволен. Принесли поздравительную телеграмму из дворца. Обрадованный несказанно «Старец» сейчас же отправил в Царское Село телеграмму: «Невысказанно обрадован. Свет Божий светит над вами. Не убоимся ничтожества».

Еще больная, А.А. Вырубова поздравила по телефону и, хотя Распутин требовал, чтобы приехала, она не приехала. Еще со вчерашнего вечера в квартиру то и дело приносили подарки от разных лиц: мебель, картины, серебро, посуду, цветы, ящики вина, пироги, кренделя, торты. Пачками поступали письма и телеграммы. Много лиц разного положения явилось поздравить лично. Дарили деньги и ценные вещи. Более близких приглашали в столовую. Там с полудня за обильно уставленным всякими яствами и винами столом шло угощение. Пили много. К вечеру сам именинник свалился с ног. Его увели и уложили спать. Вечером один из рестораторов прислал полный ужин на много персон. К ужину были приглашены только близкие друзья.

Ужин вскоре перешел в попойку. Явился хор цыган поздравить именинника. Пошла музыка, песни, танцы. Начались «Чарочки». Пустился в пляс и сам протрезвившийся и вновь начавший пить именинник. Веселье шло крещендо и скоро перешло в оргию. Цыгане, улучив минуту, уехали. Перепились и мужчины и дамы… Несколько дам заночевали у «Старца».

Утром на следующий день все время звонил телефон. Явились мужья заночевавших у «Старца» жен. Грозило колоссальным скандалом. Мужья требовали впустить их в спальную. Пока домашние уговаривали мужей, уверяя их, что дамы уехали от них еще вчера вечером, филеры в это время спасали двух дам и вывели их черным ходом. А затем увели черным ходом и Распутина. Уже после этого обязательная Акилина попросила ревнивых мужей лично убедиться, что в квартире их жен нет, что те и сделали.[77]

Распутин же, проспавшись и опохмелившись, послал Вырубовой с именин бутылку мадеры, цветы и фрукты. Вырубова рассказала Царице, как трогательно дружески прошли у «Старца» именины дома, среди родных и близких. Как именинник был счастлив, что Их Величества не побоялись поздравить его открыто телеграммой, как он был дома весел и очарователен»[78].

* * *

Насчёт так называемых «банных оргий». Были ли они на самом деле, или всё-таки происки «шпионов» и выдумки полицейских, в том числе – Джунковского? Так вот, были. Но в отношении бань у Распутина имелся свой, исключительно «философский», взгляд…

Вот что показал, ссылаясь при этом на рассказ самого Распутина, на следствии в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывший чиновник особых поручений Департамента полиции Иван Манасевич-Мануйлов:

«Он [Распутин] рассказывал мне следующее: «Будучи в Сибири, у меня было много поклонниц, и среди этих поклонниц есть… дамы, очень близкие ко двору». «Вот, – говорит, – они приехали ко мне туда (т. е. в Сибирь), и тогда, – говорит, – они хотели приблизиться к Богу… Приблизиться к Богу можно самоунижением. И вот, я тогда повел всех великосветских дам – в бриллиантах, в дорогих платьях, – повел их всех в баню (их было 7 женщин), всех их раздел и заставил меня мыть. Вот унизились перед Богом, и этим унижением, так сказать…»»[79]

В своих мемуарах протопресвитер Шавельский приводит свой разговор с духовником Царской семьи, сменившим епископа Феофана после того, как тот выступил против Распутин[80]а:

«О. Васильев не отрицал ни близости Распутина к царской семье, ни его огромного влияния на царя и царицу, но объяснял это тем, что Распутин, действительно, – человек, отмеченный Богом, особо одаренный, владеющий силой, какой не дано обыкновенным смертным, что поэтому и близость его к царской семье и его влияние на нее совершенно естественны и понятны. О. Васильев не называл Распутина святым, но из всей его речи выходило, что он считает его чем-то вроде святого.

– Но ведь он же известный всем пьяница и развратник. Слыхали же, наверное, и вы, что он – завсегдатай кабаков, обольститель женщин, что он мылся в бане с двенадцатью великосветскими дамами, которые его мыли. Верно это? – спросил я.

– Верно, – ответил о. Васильев. – Я сам спрашивал Григория Ефимовича: правда ли это? Он ответил: правда. А когда я спросил его: зачем он делал это, то он объяснил: «для смирения… понимаешь ли, они все графини и княгини и меня грязного мужика мыли… чтобы их унизить».

– Но это же гадость. Да и кроме того: постоянное пьянство, безудержный разврат – вот дела вашего праведника. Как же вы примирите их с его «праведностью»? – спросил я.

– Я не отрицаю ни пьянства, ни разврата Распутина, – ответил о. Васильев. – Но… у каждого человека бывает свой недостаток, чтобы не превозносился. У Распутина вот эти недостатки…»[81]

Философия философией, но, как писал известный психиатр В. Бехтерев, «…если кто и хотел бы понимать все, что известно относительно покорения дам высшего общества грубым мужиком Распутиным с точки зрения гипнотизма, то он должен не забывать, что, кроме обыкновенного гипнотизма, есть еще «половой» гипнотизм, каким очевидно, обладал в высокой степени старец Распутин»[82].

Он был несносен, этот отвратительный «старец», имевший странные «недостатки». Но как-то постоянно… оказывался необходим.

* * *

Зимой 1915 года Распутин явил новое «чудо».

Анна Вырубова:

«…Я ушла от Государыни в 5 часов и с поездом 5.20 поехала в город. Села в первый вагон от паровоза, первого класса; против меня сидела сестра Кирасирского офицера, г-жа Шиф. В вагоне было много народа. Не доезжая 6 верст до Петербурга, вдруг раздался страшный грохот, и я почувствовала, что проваливаюсь куда-то головой вниз и ударяюсь о землю; ноги же запутались, вероятно, в трубах отопления, и я почувствовала, как они переломились. На минуту я потеряла сознание. Когда пришла в себя, вокруг была тишина и мрак. Затем послышались крики и стоны придавленных под развалинами вагонов раненых и умирающих. Я сама не могла ни пошевельнуться, ни кричать; на голове у меня лежал огромный железный брус, и из горла текла кровь. Я молилась, чтобы скорее умереть, так как невыносимо страдала… Помню, я кричала вне себя от неописуемых физических страданий… Прибывший врач, подойдя ко мне, сказал: «Она умирает, ее не стоит трогать!» […]

Когда я пришла в себя, Государыня наклонилась надо мной, спрашивая, хочу ли я видеть Государя. Он пришел. Меня окружали Их Величества и Великие Княжны. Я просила причаститься, пришел священник и причастил меня Св. Тайн…

Помню, как вошел Распутин и, войдя, сказал другим: «Жить она будет, но останется калекой». Замечательно, что меня не обмыли и даже не перевязали в эту ночь. Меня постоянно рвало кровью; мама давала мне маленькие кусочки льда – и я осталась жить»[83].

Как считал жандармский генерал А. Спиридович, произошедшее на железной дороге сыграло исключительную роль в отношениях между Вырубовой и Распутиным: [84]

«Катастрофа с Вырубовой вернула к ней ослабевшие очень в последнее время симпатии Ее Величества. Катастрофа послужила к сближению подруг, дружба которых приходила к концу. А с возвратом подруги становится ближе ко дворцу и старец Григорий, который, с началом войны, отошел было в сторону и потерял прежнее внимание Их Величеств. Катастрофа пролила и новый свет на отношения между Распутиным и Вырубовой. Было распространено мнение, будто бы они были в близких интимных отношениях. Так говорили кругом. И тем более я был поражен, когда лейб-хирург Федоров сказал мне, что делая медицинское исследование госпожи Вырубовой еще с одним профессором вследствие перелома бедра, они неожиданно убедились, что она девственница. Больная подтвердила им это и дала кое-какие разъяснения относительно своей супружеской жизни с Вырубовым, с которым она была разведена. Это обстоятельство, исключавшее физическую близость между Распутиным и Вырубовой, заставило тогда очень задуматься над сущностью их отношений»[85].

«Старец» спас очередную жизнь. На сей раз – жизнь фрейлины и самой близкой подруги императрицы – Анну Вырубову. Всё происходило на глазах Александры Фёдоровны. Распутин для неё уже давно не был обыкновенным человеком. Теперь Аликс окончательно уверовала, что имеет дело со Сверхчеловеком…

Из воспоминаний Т.А. Аксаковой-Сиверс:

«…Отдельные лица пытались открыть глаза царю и царице на создавшееся положение. Воспитательница царских дочерей Софья Ивановна Тютчева (внучка поэта) официально заявила государю, что считает неудобным захождение Распутина в спальню великих княжен, на что получила ответ: «Если императрица это допускает, в этом ничего не может быть плохого». С. И. Тютчева подала в отставку, и её отставка была принята. После чего в Царское, с целью вразумления, поехала Великая княгиня Елисавета Фёдоровна. Разговор между сестрами закончился тем, что Александра Фёдоровна указала Елисавете Фёдоровне на дверь и крикнула: «Out!» (Так, во всяком случае, говорили в окружении Великой княгини.)

Владимир Фёдорович Джунковский (московский губернатор) был смещён только за то, что подал рапорт о безобразном поведении Распутина в зале ресторана «Стрельна».

Бывали даже моменты, когда под давлением общественного мнения Распутина приходилось удалять от двора, но как только он уезжал, по каким-то непонятным причинам наследник Алексей, страдавший гемофилией, начинал истекать кровью. Распутина срочно вызывали из родной Тюмени, наследник поправлялся, и вера в святого старца ещё более укреплялась…»[86]

Самый, пожалуй, большой скандал (с которым многие связывали причину отставки генерала Джунковского) Распутин устроил по приезде в Москву в марте 1915 года. [87]

Вот что писал генерал А. Спиридович:

«…Распутин закутил с небольшой компанией у Яра. Напился он почти до потери рассудка, говорил всякий вздор, хвастался знакомством с высокопоставленными лицами, плясал непристойно, полуразделся и стал бросаться на хористок. Картина получилась настолько непристойная и возмутительная, что администрация обратилась к полиции… Скандал получил такую громкую огласку в Москве, что растерявшийся Градоначальник, Свиты Его Величества генерал-майор Адрианов, друживший с Распутиным, выехал также в Петербург с докладом о случившемся»[88].

Несмотря на очевидность случившегося, многие отрицали сам факт скандала, называя это «газетной уткой». Тем не менее документы подтверждают обратное:

«5 июня 1915 г. № 291834

Совершенно секретно. Лично

Его превосходительству г-ну товарищу

министра внутренних дел, командующему отдельным

корпусом жандармов (Джунковскому).

По сведениям Пристава 2 уч. Сущевской части г. Москвы полковника Семенова, 26 марта сего года, около 11 час. вечера, в ресторан «Яр» прибыл известный Григорий Распутин вместе с вдовой потомственного почетного гражданина Анисьей Ивановной Решетниковой, сотрудником московских и петроградских газет Николаем Никитичем Соедовым и неустановленной молодой женщиной. Вся компания была уже навеселе. Заняв кабинет, приехавшие вызвали к себе по телефону редактора-издателя московской газеты «Новости сезона», потомственного почетного гражданина Семена Лазаревича Кугульского и пригласили женский хор, который исполнил несколько песен и протанцевал «матчиш» и «кэк-уок». По-видимому, компания [89]имела возможность и здесь пить вино, так как опьяневший еще больше Распутин плясал впоследствии «Русскую», а затем начал откровенничать с певичками в таком роде: «Этот кафтан подарила мне ‘старуха’, она его и сшила», а после «Русской»: «Эх, что бы «сама» сказала, если бы меня сейчас здесь увидела». Далее поведение Распутина приняло совершенно безобразный характер какой-то половой психопатии: он будто бы обнажил свои половые органы и в таком виде продолжал вести разговоры с певичками, раздавая некоторым из них собственноручные записки с надписями вроде «люби бескорыстно», прочие наставления в памяти получивших их не сохранились. На замечания заведующей хором о непристойности такого поведения в присутствии женщин Распутин возразил, что он всегда так держит себя пред женщинами, и продолжал сидеть в том же виде. Некоторым из певичек Распутин дал по 10–15 руб., беря деньги у своей молодой спутницы, которая затем оплатила и все прочие расходы по «Яру». Около 2 часов ночи компания разъехалась.

Об изложенном, вследствие телеграфного приказания от 31 минувшего мая за № 1330, имею честь донести Вашему Превосходительству.

Полковник Мартынов»[90].

Генерал Адрианов, возглавлявший московскую полицию, явился в Царское Село, чтобы лично доложить Государю о скандале в «Яре». Одет с иголочки, в парадной форме. Но комендант Императорских дворцов генерал-майор Свиты В. Н. Воейков останавливает его. Потом они уединяются в комендантский кабинете и о чём-то долго беседуют. Возвратившись в Москву, генерал Адрианов отправит секретную депешу о том, что никакого скандала «г-н Распутин» в «Яре»… не устраивал.

Николаю всё расскажет генерал Джунковский: как в своей докладной записке, так и в личной беседе во время аудиенции у Государя.

Случившееся слегка напугало «старца», но наказания как такового от «Папы» не последовало. Ничего удивительного, что через пару месяцев Распутин, будучи в Москве, вновь закатится с цыганами в скандальный «Яр»…

* * *

Обратим внимание на фамилию подписавшего секретное донесение на имя шефа жандармов генерала Джунковского: Мартынов. Жандармский полковник Мартынов в июне 1915 года, в соответствии с приказом № 127 от 1914 г. по Отдельн[91]ому корпусу жандармов, являлся начальником Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в г. Москве – то есть возглавлял всю жандармскую службу во второй столице. [92]

Нам же Мартынов интересен вот по какому поводу. В тридцатые годы он написал интереснейшие мемуары «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов» («My service in the Special Corps of Gendarmes»), которые были опубликованы уже посмертно в семидесятые годы, а у нас появились лишь в 2004 в составе сборника ««Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений». В своих записках Александр Мартынов, в частности, довольно правдиво рассказывает о нашумевшей отставке жандармского генерала Джунковского, которая долгие годы неразрывно связывалась с претензиями последнего к Распутину.

Владимир Фёдорович Джунковский был слишком значимой фигурой на имперской внутриполитической шахматной доске, чтобы его можно было отправить в отставку, не вызвав при этом разного рода толки. Достаточно сказать, что до того, как стать командующим Отдельным корпусом жандармов (1913–1915 гг.), он занимал пост московского вице-губернатора (1905–1908 гг.), а позже – и генерал-губернатора (1908–1913 гг.); был зачислен в Свиту Его Величества по гвардейской пехоте. 25 января 1913 года Высочайшим указом Джунковский был назначен товарищем министра внутренних дел и шефом Корпуса жандармов. В сравнении с хвостовыми и белецкими – величина гигантская! И вдруг – в «скоропостижную» отставку…

Вообще, отдельный Корпус жандармов выполнял функции политической полиции. Возглавлявший его полицейский чиновник автоматически становился товарищем министра внутренних дел – то есть как и глава Департамента полиции. Будучи генерал-адъютантами, оба в иерархии Министерства внутренних дел Российской империи занимали ключевые должности и имели прямой доступ к императору. Данный факт говорит сам за себя.

Как это часто случается, проходя службу в силовых органах, генерал Джунковский окружил себя не только друзьями, но и опасными врагами, одним из которых был Феликс Феликсович Юсупов-старший, граф Сумароков-Эльстон. Возглавив в мае 1915 года Московский военный округ и получив должность главноначальствующего над г. Москвой, уже через полтора месяца Юсупов, будучи не в силах оперативно пресечь антигерманские погромы, покинул кресло высокого начальника.

Погромы магазинов, принадлежавших русским немцам, начались уже в первые дни войны. Впрочем, громили не только магазины. Так, с каким-то особенным ожесточением было разгромлено германское посольство. Привратника, сбежавшего на крышу, добили прямо там. Ворвавшаяся в посольский особняк толпа била стёкла, выбрасывала в окна мебель красного дерева, мрамор и антикварную бронзу эпохи Возрождения.

Из доклада жандармского полковника Сизова министру внутренних дел Маклакову: «Так что, ваше превосходительство, германцы начисто выгореть изволили».

Череда жестоких погромов продолжалась весь первый год войны. Но особого накала антигерманские настроения достигли в мае 1915 года, когда стали приходить неутешительные известия с фронта об отступлении русской армии. В Москве заговорили о немецких шпионах и «прусском засилье» в экономике и правительстве.

28 мая громят аптеку Феррейна на Никольской, в самом центре Москвы. Найденные там 80 литров спирта ещё больше разогрели толпу: пошли грабить дальше. Из крупных та же участь постигла парфюмерную фабрику Брокара (ныне «Новая заря») и аптеку Келлера, где были выпиты даже настойки от вшей.

К вечеру громили уже не только немецкие магазины, но и любые, попавшиеся на глаза. Погромщикам почему-то особенно не нравились рояли: вандалы пинали их сапогами, проламывали и, разломав на части, выбрасывали на улицу.

Иногда дело доходит до убийств. На фабрике Шредера выволокли хозяина-немца, его жену и двух детей и, растерзав, утопили в сточной канаве. На винных складах Генке были обнаружены 32 убитых в пьяной драке…

Обувную фабрику «Скороход» погромщики просто не могли обойти стороной. Когда кто-то напомнил, что она, эта фабрика, не немецкие, на него посмотрели как на чумного:

– И чё? Ведь обувь-то больно хороша…

Через три дня по приказу князя Юсупова в Камергерском переулке войска открыли по погромщикам огонь на поражение. В крови убитые и раненые. А ещё – раздражение в обществе.

В результате, князь Юсупов-старший «попал под раздачу».

Тем не менее чета Юсуповых во всём винила именно генерала Джунковского, который всячески противился повышению графа и даже не пытался скрывать этого. Во время аудиенции у императора 1 июня 1915 года шеф жандармов изложил монарху свое отрицательное мнение о Юсупове, которого царь планировал назначить Московским генерал-губернатором.

14 июня на заседании Совета министров в Ставке Юсупов, объясняя причины московских погромов, всю вину возложил на МВД и, в частности, на генерала Джунковского, объясняя это тем, что Министерство внутренних дел якобы покровительствовало немцам и возвращало из ссылки удаленных из Москвы германских подданных. Это и возмутило, наконец, простой народ, оправдывался Юсупов. Однако подобные обвинения для Николая II ничего не значили; гораздо серьёзнее выглядело нарушение служебной тайны, связанной с антираспутинским докладом, о котором вскоре узнали те, кому не следовало знать.

Когда 1 июня Джунковский докладывал императору о московских погромах, тогда же сообщил и о посещении Распутиным в марте месяце московского ресторана «Яр».

– Разрешите, Ваше Величество, продолжить расследование деятельности Распутина, – обратился к царю глава Корпуса жандармов.

– Я вам не только разрешаю, – ответил Николай, – но я вас даже прошу сделать это! Но, пожалуйста, чтобы все эти доклады знал я и вы. Путь это будет между нами…

– Слушаюсь, Ваше Величество, – щёлкнул каблуками Джунковский.

Однако жандармский генерал совершил грубую ошибку: он поделился тайной с великим князем Дмитрием Павловичем, от которого о приватном договоре с царём узнали все. И теперь Джунковскому приходилось за это расплачиваться.

После того как против Джунковского ополчились не только Юсуповы, но и Хвостов, министр внутренних дел князь Щербатов, бывший товарищ председателя Государственной Думы князь В. М. Волконский, а также некоторые влиятельные лица, царь оказался готов уволить Джунковского, предложив вместо него назначить сенатора Белецкого. Для увольняемого это выглядело настоящей пощёчиной: незадолго до этого, в январе 1914 года, генерал уволил Степана Белецкого с поста директора Департамента полиции.

Приходится признать: император слишком просто расставался с преданными ему людьми. И это выйдет для него боком: скоро Николая II предадут все!

Как бы то ни было, нарушение Джунковским служебной тайны оскорбило чувства Александры Фёдоровны, которая уже 22 июня в своём письме мужу впервые назовёт его «моим врагом», упирая на то, что «клеветники должны быть наказаны». «Ах, мой дружок, – продолжала императрица в письме Николаю, – когда же, наконец, ты ударишь кулаком по столу и прикрикнешь на Джунковского и других, которые поступают неправильно?»

Как видим, Александра Федоровна после случившегося была вне себя от гнева. Но! В переписке нет ни слова об увольнении генерала: императрица всего лишь требует от мужа, чтобы он был более самостоятелен и не поддавался влиянию даже таких людей, как Джунковский.

Теперь вернёмся к полковнику Мартынову. Как вспоминал бывший начальник Московского охранного отделения, история отставки Джунковского – это история его «апельсинной корки», ибо генерал «поскользнулся на «немцах», а не, как явствует по другой версии, по поводу якобы враждебного для Распутина доклада Царю!»

Вот что писал Мартынов:

«…Мне как-то позвонил по телефону помощник московского градоначальника полковник В.И. Назанский… и попросил меня принять одну даму. «Очень красивая дама», – прибавил Назанский шутливо. Дело шло об её муже, каком-то австрийском бароне, проживающем в плену, кажется, в Нижнем Новгороде; «красивая дама» же была француженкой. Полковник Назанский уверил меня, что переписка об этом австрийском бароне проходила по делам моего отделения. Мне пришлось согласиться, хотя я знал, что только теряю время.

Через несколько минут мне доложили, что какая-то иностранка желает меня видеть. В кабинет вошла действительно очень красивая женщина, лет двадцати-тридцати, высокого роста темная шатенка, с очень правильными чертами лица, несколько вызывающего типа красоты, и стала взволнованно на французском языке умолять меня помочь ее мужу переехать из Нижнего Новгорода в Москву. Она усиленно напирала на свою французскую национальность, на то, что мы, русские, и она, француженка, политические друзья и что я, «от которого зависит все», должен помочь ей. Я всячески уклонялся от оказания этой помощи, доказывая мое скромное служебное положение, при котором я бессилен что-либо сделать для нее, но моя просительница становилась все настойчивее и пускала в ход все чары своей красоты. Уходя из моего кабинета, она пыталась обнять меня и приблизила губы ко мне, но, видя холодную непреклонность, переменила обращение в шутку и, уходя, обещала мне «после войны» лучшую встречу! Дама была очень напористая, из типа фильмовых и роковых Мата-Хари.

Рассказывая потом полковнику Назанскому о посещении француженки, я узнал от него, что она так же вела себя и с ним.

Француженка уехала в Петербург хлопотать у «самого Джунковского». Через некоторое время, как я узнал из газет, в Государственной думе Пуришкевич произнес одну из своих пламенных речей, обвиняя представителей государственной власти в попустительстве врагам родины, и привел целый список немецких пленных (в числе которых значился и муж француженки, моей просительницы), которым без достаточных оснований сделал разные поблажки товарищ министра внутренних дел генерал Джунковский. Государь остался очень недоволен, и генерал Джунковский немедленно был отстранен от должности. Играла ли при этом какую-нибудь роль его позиция в вопросе о Распутине, я не знаю. Думаю, что не играла вовсе»[93].

Таким образом, генерал Джунковский, как считают некоторые историки, имел неосторожность брать на себя ответственность по покровительству лиц, заподозренных в шпионаже.

Относительно ходатайства «роковой Мата-Хари» сам генерал вспоминал:

«Мне было очень жаль, что я не мог ответить Хвостову на его обвинения по поводу моего распоряжения о возвращении из Вологды «поручика запаса венгерских войск, прикосновенного к шпионажу», так как Хвостов не назвал его фамилии, и я, конечно, не мог припомнить этого случая. Потом уже я получил справку в Департаменте – действительно, я распорядился его вернуть. Это был барон Букович, женатый на француженке. О нём ходатайствовал сербский митрополит, ручались за него Ф.И. Тютчев и член Московской губернской земской управы Родионов… Контрразведывательное отделение мне сообщило, что есть основание подозревать в нем военного разведчика, но оснований объяснить мне не могло»[94].

Результат: товарищу министра внутренних дел и шефу Корпуса жандармов пришлось подать в отставку. «Записка» Государя князю Щербатову, в которой «настаивалось» на немедленном уходе генерала Джунковского, датируется 10 августа 1915 года. Дабы сохранить лицо, Джунковскому ничего не оставалось, как надеть маску непримиримого «антираспутинца».

В разведке сгорают на мелочах или… из-за женщин. Хотя в случае с генералом Джунковским имела место явная «подстава».

* * *

«Тюмень, Тобольской губ., 30, VI. Вчера около 12-ти часов дня, какая-то женщина, подойдя к шедшему по улице с. Покровского Григорию Распутину, ранила «старца» ударом кинжала в живот. Кинжал застрял на глубине 3 1/2 вершков. Распутин упал, обливаясь кровью, и тотчас же потерял сознание. Почитатели «старца» немедленно по телеграфу вызвали из Тюмени врачей. Положение раненого внушает серьезные опасения».

Московская газета «Русское слово»,

1 июля 1914 года.

Итак, постепенно Распутин становится при Дворе не только «Другом» и семейным советчиком, но и главным советником Императорской четы во многих вопросах, в том числе – политических. И это многих настораживало.

Действительно, с благоговением относясь к императрице, Распутин преклонялся перед всем немецким. Скажем так: германцев он уважал. «Старец» был одним из немногих, кто однозначно был против войны с кайзером. Быть может, именно ему, человеку, с чьим мнением безоговорочно считались при Дворе, суждено было не допустить мировую кровавую бойню – по крайней мере, без участия в ней России.

Однако всё изменил случай. 29 июня 1914 года, на следующий день после фатального выстрела в Сараево, на Распутина также было совершено покушение. Причём случилось это не в столице, а в Сибири, в его родном селе Покровском под Тюменью. Некая Хиония Гусева, вообразив себя второй Шарлоттой Корде, хлеборезным ножом пырнула «старца» в живот.

Из рапорта прокурора Омской судебной палаты министру юстиции (№ 2521):

«Имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, что 29-го (16-го) минувшего июня, около 3 часов дня крестьянин с. Покровского, Тюменского уезда, Тобольской губернии Григорий Распутин, вернувшийся накануне из Петербурга в названное село, вышел из своего дома на улицу за ворота. В это время к нему подошла мещанка города Сызрани Симбирской губернии Хиония Козьмина Гусева и, выхватив из-под платка кинжал, ударила им Григория Распутина в живот. Распутин бросился бежать по улице. Гусева погналась за ним, но Распутин, схватив с земли палку, ударил ею Гусеву по голове. Сбежавшимся на крик народом Гусева была задержана. Распутину оказана медицинская помощь сначала врачом села Иевлева Высоцким, а затем, по доставлении Распутина в Тюмень, хирургом Тюменской городской больницы Владимировым, но степень тяжести причиненного Распутину поранения пока не определена»[95].

Сама Хиония Гусева, объясняя мотивы своего преступления, заявила, что считает Григория Распутина «ложным пророком и даже антихристом», ибо «в действительности его пакостные дела указали, что он развратник и клеветник»[96].

Арон Симанович вспоминал:

«К поклонницам Илиодора принадлежала Гусева, также знакомая Распутина, крестьянка с провалившимся носом. Она получила от Илиодора приказание убить Распутина. В село Покровское она явилась еще до приезда туда Распутина, часто посещала дом Распутина и не вызывала ни малейшего подозрения. Однажды Распутин получил из Петербурга телеграмму. Он привык за доставку телеграмм давать чаевые. На этот раз телеграмма была вручена не ему, а одному из членов семьи. Распутин спросил, не забыли ли дать на чай, и, получив отрицательный ответ, он поспешил за доставившим телеграмму. Гусева его поджидала и подошла к нему со словами: «Григорий Ефимович, подай Бога ради милостыньку». Распутин начал искать в своем кошельке монету. В этот момент Гусева ударила Распутина в живот спрятанным перед тем под платком ножом. Так как на Распутине была одета лишь рубашка, то нож беспрепятственно вонзился глубоко в тело. Тяжело раненный, с распоротым животом, Распутин побежал к дому. Кишки выступали через рану, и он держал их руками. Гусева бежала за ним, намереваясь ударить его еще раз. Но Распутин был еще в силах подобрать полено и выбить им у Гусевой нож из рук. Гусеву окружили прибежавшие на крики люди и изрядно избили. Бесспорно, над ней был бы устроен самосуд, но Распутин попросил за нее. Рана оказалась очень опасной. Врачи считали чудом, что он остался живым. Он употреблял какие-то целебные травы и свое исцеление приписывал исключительно им»[97].

Расследование показало, что за Гусевой стоял находившийся в эмиграции иеромонах Илиодор (в миру Сергей Труфанов) – злейший распутинский враг. Но когда вышли на истинного виновника (читай – заказчика) покушения, всем уже было не до него: вовсю полыхала Мировая война.

Когда Труфанов окажется в Америке, он напишет книгу «Марфа Сталинградская», в которой объяснит выбор именно этой несчастной девушки:

«Собрание избрало трех самых красивых девушек… они должны были заманить и убить Распутина… Но Хиония сказала: «Зачем губить красивых женщин, жизнь которых впереди? Я женщина убогая и никому не нужная… я одна предам его казни. Батюшка, благословите меня заколоть его, как пророк древний заколол лжепророков»…»[98]

Вопрос о том, был ли удар Хионии случаен или, как полагают некоторые, всё же подстроен недругами Трона, до сих пор является предметом неисчерпаемых исследований для историков. Как бы то ни было, в марте 1917 года документы Гусевой затребовал новый министр юстиции Керенский. Ознакомившись с материалами дела, Александр Фёдорович распорядился освободить пациентку психиатрической лечебницы Хионию Гусеву от принудительного лечения. Так преступница оказалась на свободе.

Амнистия Керенского тяжело аукнулась. 29 июня 1919 года на паперти Храма Христа Спасителя Гусева нанесла ножевой удар патриарху Тихону. И вновь… была амнистирована!

«Но на этот раз, – пишет Олег Шишкин, – уже не как сумасшедшая девственница-сифилитичка, а как мать двоих красноармейцев»[99].

* * *

…Октябрь четырнадцатого года оглушил жителей столицы чудовищной новостью: достопочтенная Мария Андреевна, супруга самого Григория Григорьевича Елисеева, владельца известных всей России сети гастрономов, неожиданно для всех (особенно для него – столичного всезнайку-обывателя) взяла и… повесилась на собственной косе. И тут горожан как прорвало: оказывается, раздор в доме именитого купца первой гильдии и поставщика изысканной снеди к столу самого Государя-императора назревал очень даже давно, а виною происшествия называли некую молодую замужнюю даму с отнюдь не редкой фамилией Васильева, которая, на горе пятидесятилетней Марии Андреевне, оказалась почти вдвое моложе.

Ещё летом, когда слух о «нечестивом поведении» супруга лишь коснулся ушей законной жены, бедняжка, не в силах снести позора, пыталась покончить с собой: бросалась в холодную Неву и вскрывала с отчаянья вены. Обошлось, спасли добры люди. А тут… Видать, не углядели – ни челядь, ни сыновья.

Вновь ахнул Петроград аккурат через три недели: стало известно, что вдовец Елисеев ведёт под венец новую избранницу. Что тут началось – крик, шум и суета, а также уйма всяких сплетен – одна сумбурнее другой.

А потом всё разом как-то поутихло, успокоилось, заповседневило. Не до сплетен вдруг стало петербуржцам (то бишь, конечно, петроградцам, за пару месяцев так и не освоившихся в полной мере с переименованием «бурга» в «град»). Не то чтоб к слухам их страсть поубавилась, но [100]избирательным стал петербуржец. Настороженным. И лишь заслышав вести с фронта, вдруг затихал и, почти не дыша, подавался весь в слух.

И неспроста. В последних числах августа 1914-го в лесах Восточной Пруссии была окончательно разгромлена 2-я русская армия генерала Самсонова. Несмотря на то что войска дрались геройски, три русских корпуса, угодив в немецкий «котёл» в районе Танненберга, были обречены. Большая часть наших войск оказалась в германском плену; разрозненные и блокированные в лесах полки и батальоны, не пожелавшие сложить оружие, немцы уничтожили. К своим вышли единицы. 30 тысяч убитых; свыше 90 тысяч военнопленных. [101]

Больше всего досталось тринадцатому и пятнадцатому корпусам. Так, из всего тринадцатого корпуса благополучно вышли с боями только две роты 142-го Звенигородского пехотного полка (15 офицеров и около 150 солдат). Вернулись организованно, сохранив полковое знамя. Зато вся 8-я артиллерийская бригада пятнадцатого корпуса после выхода из окружения была представлена… единственным поручиком, чудом оставшимся в живых.

Германия праздновала крупную победу: Берлин встретил 60 железнодорожных составов с богатыми трофеями.

Судьба же командующего 2-й армией генерала Самсонова оказалась трагичной.

Генерал от кавалерии Александр Васильевич Самсонов был одним из уважаемых военачальников русской армии. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и выпускник Николаевской академии Генерального штаба, в период Русско-японской войны 1904–1905 гг. он командовал знаменитой 1-й Сибирской казачьей дивизией, сражавшейся под Ляояном и Мукденом. За геройство, проявленное на полях сражений, Самсонов был награжден орденом святого Георгия 4-й степени и золотой саблей с надписью «За храбрость».

После войны Александр Васильевич долгое время занимал должность генерал-губернатора Туркестана (по совместительству являлся войсковым атаманом Семиреченского казачьего войска). Первую мировую Самсонов встретил на Кавказе, где с женой и детьми проводил отпуск. Оттуда же был вызван в Варшаву принимать командование над 2-й армией.

А в это время Ставкой уже был утверждён план секретной Восточно-Прусской операции, согласно которому, 2-й армии во взаимодействии с 1-й армией генерала П. Ренненкампфа надлежало, совершив у[102]скоренный марш, смять 8-ю армию рейхсвера. Срочность операции диктовалась просьбой союзников (в частности – Франции) о помощи отвлечь на себя силы германских войск.

Войска Самсонова двинулись в обход Мазурских озер на север, Ренненкампфа – от Немана на запад. Однако в середине августа вырвавшиеся вперёд на территорию Восточной Пруссии корпуса 2-й армии оказались в кольце. Союзников, впрочем, это ничуть не волновало: немцы, перебросив-таки в Восточную Пруссию часть своих войск, дали французам желаемую передышку.

Однако подобная «передышка» для союзничков далась нам высокой ценой.

Воевавший у Ренненкампфа великий князь Олег Константинович запишет в дневнике: «Обоз далеко. Все остались без кухни, без ничего. 14 дней в одном белье… Я сам зарезал 20 кур. У солдат нет табака, папирос. Делюсь с ними тем, что присылают из дома».

Его два брата, великие князья Гавриил и Игорь, воевали в гусарском эскадроне. Гавриил вспоминал:

«Кони бредут по брюхо в вязком болоте, падают, затягиваются топью, исчезают. Гусары без коней ползут по болоту, некоторых больше не видно на поверхности. Игоря затянет до самого подбородка, над топью только голова и поднятые руки. С трудом вырвал его. Немцы, увидев, что мы тонем, ушли дальше».

22-летний великий князь Олег Константинович будет смертельно ранен.

Мало кто знал, что Самсонов и Ренненкампф питали друг к другу сильную неприязнь. Известно, например, что они не разговаривали ещё со времён Русско-японской войны, а однажды лишь вмешательство императора предотвратило между ними дуэль. Многие историки в гибели армии генерала Самсонова винят именно командующего 1-й армией, который якобы умышленно промедлил с поддержкой наступления.

За месяц до трагедии в полки подчинённых Самсонову соединений ушёл его приказ, в котором, в частности, говорилось: «Попадать в плен позорно. Лишь тяжелораненый может найти оправдание».

И вот наступило 17 августа. Разгром армии и массовая сдача в плен подчинённых повлияли на командующего удручающе. Тяжело дыша (Самсонов страдал бронхиальной астмой), генерал безразлично брёл сквозь лесную чащу за своим отступающим штабом. Вот совсем недавно он принял какой-то доклад, вот его видели что-то записывавшим в блокноте, а потом… потом он пропал. Офицеры его штаба догадывались: пользуясь сгустившимися сумерками, генерал Самсонов сознательно отстал.

Для себя командующий уже всё решил. Вслед уходящему штабу где-то в глубине леса раздался глухой одиночный выстрел…[103]

* * *

О чём бы ни судачили, «старец» Распутин был против войны. И об этом не раз говорил сам. Это же подтверждают и бывшие государственные деятели Российской империи.

Из показаний на допросе в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства лидера кадетов Павла Милюкова:

«…К войне он относился отрицательно. Я имел случай это удостоверить перед войной. Тут была одна из корреспонденток, жена итальянского журналиста, которая мне сообщила о своем непременном желании познакомиться с Распутиным и спрашивала, о чем его спросить. Это было до объявления войны, я узнал, что она готовится, и просил спросить Распутина, будет война или нет. Она довольно искусно пробралась к нему, получила его доверие и задала ему этот вопрос; он сказал: да, говорят, война будет, они затевают, но, Бог даст, войны не будет, я об этом позабочусь. …О нём как о германском посреднике говорить не приходится…»[104]

А вот что в 1919 году вспоминала Матрёна Распутина:

«Отец был горячим противником войны с Германией. Когда состоялось объявление войны, он, раненный Хионией Гусевой, лежал тогда в Тюмени, Государь присылал ему много телеграмм, прося у него совета и указывая, что министры уговаривают Его начать войну. Отец всемерно советовал Государю в своих ответных телеграммах «крепиться» и войны не объявлять. Я была тогда сама около отца и видела как телеграммы Государя, так и ответные телеграммы отца. Отец тогда говорил, что мы не можем воевать с Германией; что мы не готовы к войне с ней; что с ней, как с сильной державой, нужно дружить, а не воевать. Это его так сильно расстроило, что у него открылось кровотечение из раны»[105].

С началом войны императрица уже полностью находится под влиянием своего «Друга».

К середине 1915 года «шапкозакидательский» энтузиазм лета 1914 года развеялся как дым. На фоне тяжёлого экономического состояния дел, вызванного неготовностью Российской империи вести затяжную войну, между Ставкой и Правительством возник нешуточный конфликт: назревало двоевластие. Царь был вынужден срочно выехать в Могилёв.

Там же, в Ставке, куда прибыл с министрами Николай, было решено «для примирения с общественностью» заменить министра юстиции Ивана Щегловитова Александром Хвостовым, а обер-прокурора Священного Синода Владимира Саблера – Александром Самариным. Министр внутренних дел Николай Маклаков должен был сдать дела князю Николаю Щербатову, а военный министр Владимир Сухомлинов – Алексею Поливанову. Распутин потерял сон: в правительственных кулуарах у него появились непримиримые враги.

Понимала это и императрица. И её письма Николаю в Ставку говорят сами за себя:

«Извини меня, но я не одобряю твоего выбора военного министра… Разве он такой человек, к которому можно иметь доверие? Можно на него положиться? Как бы я хотела быть с тобою и узнать причины, побудившие тебя его назначить!.. Не враг ли он нашего Друга, что всегда приносит несчастье?»[106]…

«Он [Распутин] просит тебе передать, чтобы ты обращал меньше внимания на слова окружающих тебя, не поддавался бы их влиянию, а руководствовался бы собственным инстинктом. Будь более уверенным в себе и не слушайся других, и не уступай тем, которые знают меньше твоего… Он очень жалеет, что ты не поговорил с ним обо всем, что ты думаешь, о чем совещался с министрами и какие намерен произвести перемены. Он так горячо молится за тебя и за Россию, и может больше помочь, если ты с Ним будешь говорить открыто»[107]…

«…На сердце такая тяжесть и тоска! Я всегда вспоминаю, что говорит наш Друг. Как часто мы не обращаем достаточного внимания на Его слова! Он так был против твоей поездки в Ставку, потому что там тебя могут заставить делать вещи, которые было бы лучше не делать. Здесь дома атмосфера гораздо здоровее, и ты более верно смотрел бы на вещи, – возвращайся скорее… Теперь я понимаю, почему Григ был против твоей поездки туда. Здесь я могла бы помочь тебе. Боятся моего влияния… У меня сильная воля, я лучше других вижу их насквозь и помогаю тебе быть твердым. Когда Он советует не делать чего-либо и Его не слушают, позднее всегда убеждаешься в своей неправоте…»[108]

С обер-прокурором Священного Синода Владимиром Саблером Распутин был в прекрасных отношениях, ибо, не стесняясь, говорил про него:

– Цаблер-то мне в ноги недавно поклонился. За то, что его в прокуроры доспел…

А вот возглавившего Синод Самарина «старец» люто ненавидел, называя «подлецом». Возможно, именно это обстоятельство сказалось на краткой карьере последнего: продержавшись на посту с июля по сентябрь 1915 года, новый обер-прокурор был уволен. В один день. Хотя, как шептались, в одну ночь. Прибыв в Ставку, он был любезно принят Николаем, который пригласил к ужину, с интересом внимая рассказу прокурора о столичных делах. Самарин вернулся в Петроград полный сил и энергии работать и дальше не покладая рук.

Хотя на самом деле всё для него сложилось из рук вон плохо. Наутро после ужина с Самариным царь написал премьеру коротенькую записку:

«Я вчера забыл сказать Самарину, что он уволен. Потрудитесь ему это сказать».

Пост обер-прокурора Синода занял родственник министра МВД Хвостова Александр Волжин. После того как Хвостова выпнули из МВД, вслед за ним лишился должности и Волжин. Коррупция в чистом виде.

В этот момент наступает некий перелом. Французский посол в России Жорж Морис Палеолог даже называет конкретную дату – 29 августа 1915 года. С этого дня цензура и полиция прекращают защищать Распутина от всякой критики в газетах. Хотя и три года назад цензуре не удалось перекрыть серию статей, осуждающих Распутина за крайнюю безнравственность (согласно ст. 1001 Угол. Уложения, за порнографию).

Кампанию против Распутина возглавила газета «Биржевые ведомости», рассказывавшая о его недостойном поведении, разврате, скандальных связях с высшим чиновничеством и духовенством, а также интригах и воровстве.

Вскоре после выхода столь разгромной статьи Распутин жаловался сопровождающему его полицейскому охраннику:

– Да, парень, душа очень скорбит, от скорби оглох…

– Что случилось? Почему это у вас так? – спросил охранник.

– Да потому, парень, что неладное творится в стране, да проклятые газеты пишут обо мне, раздражают, придется судиться…

В том же августе 1915 года Николай II принимает на себя командование армией вместо великого князя Николая Николаевича. Решение императора было воспринято правительством и остальными Романовыми в штыки: «распутинский след» пугал больше пруссаков. Если Николай будет постоянно находиться в Ставке, то кто же будет править в столице – конечно «немка»! Мужик и «немка» – хороши правители. Измена!..

Иван Солоневич: [109]

«В 1914–1917 годах самое страшное изобретение революции было сделано петербургской аристократией. Это – распутинская легенда… Царица – изменница, шпионка и любовница пьяного мужика. И Царь, который все это видит и терпит. И армия, которая за все это платит кровью. Итак, лозунг был найден… Царь – дурак, пьяница и тряпка. У него под носом его жена изменяет с изменником Распутиным, он ничего не видит – Царя нужно менять»[110].

С этого времени начинается развёрнутая кампания по дискредитации Верховной Власти. Под ударом оказались устои российской Монархии.

* * *

Влияние Распутина на дела Империи многим не давало покоя.

«Радикальный» депутат Государственной Думы монархист-черносотенец Владимир Пуришкевич писал: [111]

«Все то чистое и честное, что по временам дерзает возвысить свой голос у царского трона против него, подвергается немедленной немилости и опале. Нет того административного поста, как бы высок он ни был, который гарантировал бы безопасность вельможе, дерзнувшему указать царю на недопустимость дальнейшего влияния Распутина на ход русской политики и государственных дел. Где честнейший и благороднейший А.Д. Самарин, занимавший пост обер-прокурора святейшего Синода? Он уволен. Он оказался не на месте, ибо не мог мириться с ролью исполнителя распутинской воли…

Где начальник дворцовой канцелярии князь Владимир Орлов? Он высказался против Распутина и должен был немедленно покинуть двор. Где генерал В.Ф. Джунковский? Его постигла та же участь, несмотря на тесную близость его к царю. Где фрейлины княжны Орбелиани и Тютчева, бывшая столько лет воспитательницей великих княжон? Их нет при дворе, ибо они дерзнули поднять свой голос против Распутина… В силе лишь тот, кому покровительствует этот гад…»[112]

Депутат-монархист Василий Шульгин:

«Есть страшный червь, который точит, словно шашель, ствол России. Уже всю середину изъел, быть может, уже нет и ствола, а только одна трехсотлетняя кора еще держится… И тут лекарства нет… Здесь нельзя бороться… Это то, что убивает… Имя этому смертельному: Распутин!!!»[113]

Крик души.

С началом Мировой войны, когда росчерком пера решались судьбы десятков тысяч русских солдат и офицеров, такое влияние могло крайне отрицательно сказаться как на ходе военных действий, так и на репутации самих Романовых. Николай же, несмотря на крайне негативное отношение к «старцу» великих князей и так называемого высшего света, не мог не считаться с мнением «их Друга». Как подозревали великие князья, подписанные императором Высочайшие приказы, которые в условиях военного времени должны были незамедлительно исполняться, порой нашёптывались императрице её «Другом»…

Всё это было очень опасно. И, в первую очередь, для обороноспособности Империи. В столице открыто заговорили о некоем параллельном самодержавии. А ещё… об измене.

* * *

Квартира «старца» на Гороховой теперь уже ничем не напоминала «фонд взаимопомощи» для нуждающихся: с началом войны она приобрела некие черты государственного учреждения. Достаточно сказать, что Распутин уже не бегал по «нужным людям» и министрам. По меткому выражению г-на Пуришкевича, отныне они сами стекались к нему, как осы на дыню, дабы решать свои насущные дела.

«В общем разряде «наших» у Распутина числилась значительная клика, – вспоминал начальник Петроградской «охранки» генерал Глобачёв. – Тут были и сановники, и банкиры, и спекулянты, и офицеры, и духовенство, и великосветские дамы, и проститутки и проч. и проч. Весь этот люд толкался к Распутину, искал с ним близости, главным образом из-за личных выгод, зная его влияние на Императрицу и Государя. Сановники упрочивали свое положение, спекулянты и банкиры набивали карманы, проводя через Распутина крупные правительственные подряды и сделки, военные домогались высших назначений в армии, дамы хлопотали за своих мужей, лица духовные добивались лучших приходов и епархий. Я не могу указать все те назначения и дела, которые провел Распутин, но некоторые из них сохранились у меня в памяти, Так, например, своими назначениями исключительно были обязаны Распутину: министр внутренних дел Алексей Николаевич Хвостов, товарищ его Степан Петрович Белецкий, министр внутренних дел Штюрмер, министр внутренних дел Протопопов, обер-прокурор Св. Синода Раев, министр юстиции Добровольский, митрополит Питирим, епископ Варнава, главнокомандующий Северо-Западным фронтом ген. Рузский и т. д. Мне нетрудно было вперед определить, кто намечается на какой-либо высокий пост, так как Распутин, бывший все время под охраной моих людей, в то же время был и под их наблюдением, и ни одно из его конспиративных свиданий с лицами, домогавшимися назначения, не ускользало из их поля зрения. Эти свидания и переговоры иногда длились месяцами и не всегда увенчивались успехом. Генерал Рузский после неудачного командования Западным фронтом был отставлен от командования и вновь назначен командующим Северным фронтом по протекции Распутина. Однако, несмотря на это, в революционных кругах считался своим человеком, поэтому после переворота его фонды в глазах Временного правительства стояли высоко до тех пор, пока об его назначении не стало известно новой власти, что и послужило истинным поводом увольнения его в отставку.

Крупные сделки и подряды проводили через Распутина банкиры Манус и Рубинштейн. Оба часто устраивали для Распутина обеды и попойки. От всех сделок известный процент шел в пользу Распутина: иногда он довольствовался тем, что ему давали, иногда спорил и требовал большего. Деньги шли на содержание дома и на благотворительные дела. После его смерти все наличие, найденное в его доме судебным следователем, составляло сумму в 3000 рублей. Много помогал Распутин лицам, осужденным за разные преступления, ходатайствуя о смягчении их участи или о помиловании. Между прочим, бывший военный министр ген. Сухомлинов, содержавшийся во время производства о нем следствия в Петропавловской крепости, был освобожден благодаря продолжительным просьбам и хлопотам его жены у Распутина. Были даже случаи полного освобождения от наказания лиц, осужденных судом, в порядке монаршей милости…

Из лиц придворных Распутина посещала на его квартире только фрейлина Анна Александровна Вырубова, которая служила постоянной связью его со двором. Между ними никаких интимных отношений, о чем так много говорилось после переворота, не было. Расследование, произведенное Временным правительством, вполне это подтвердило. Свидания Распутина с Государем и Государыней происходили в Царском Селе на даче Вырубовой»[114].

Министр внутренних дел Хвостов и его заместитель Белецкий сносили все обиды до поры до времени. После того как мечты Хвостова занять кресло премьер-министра рухнули с назначением на эту должность «распутинца» Штюрмера (его «старец» называл старикашкой на веревочке), за Распутиным началась настоящая охота. [115]

Алексей Хвостов, долгое время имевший репутацию ярого сторонника Распутина, вдруг решительно ополчился. Мало того, он дал тайное поручение директору Департамента полиции Степану Белецкому и главе охраны «старца» генералу Комиссарову ликвидировать «объект». Для последних это явилось большой неожиданностью; другое дело, что возразить открыто шефу те не решились. Какое-то время подчинённым пришлось дезинформировать Хвостова, изображая большую активность. [116]

Вот что показывал на допросе в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства генерал-майор М. Комиссаров:

«Хвостов был в полной уверенности, что он будет председателем совета министров. …Ходили слухи, что Хвостов назначен благодаря Распутину, а Хвостову, понятно, не хотелось иметь кличку распутинца… Хвостов одновременно заставлял Распутина, чтобы он провел его в председатели совета министров, и в то же время хотел так или иначе выжить его из Петрограда. И когда он встречался с ним, он уговаривал его уехать… В это время как раз узнается о том, что Распутин завел сношения со Штюрмером… Тогда у Хвостова сразу изменилось отношение к Распутину, и он говорил, что нужно устроить скандал, чтобы Григория убрать вон во что бы то ни стало, исколотить его, но не потихоньку, а так, чтобы он непременно попал в участок, – словом, разыграть форменный скандал. Это первое. А когда потом председателем совета министров был назначен Штюрмер, Хвостов попросту хотел его ликвидировать… Да, хотел убрать. Он мне об этом несколько раз говорил совершенно определенно. Чуть не с ножом к горлу приставал, и один раз позвал меня и говорит: «Вот 100 тысяч, пожалуйста». Я на него посмотрел и говорю: «Извините, Алексей Николаевич, я никогда разбоем не занимался»… Он показывает мне деньги, 100 тысяч, – две пачки по 50 000 рублей, и говорит: «По всей вероятности, вам придется уехать заграницу». Я говорю: «Мне уезжать заграницу не придется, потому что я убийства не признаю, и вы меня извините»… В Царском Селе было сказано, чтобы меня немедленно убрать из Петрограда и, так как освободилось ростовское градоначальство, то меня назначили ростовским градоначальником»[117].

Когда Хвостов понял, что его указания попросту саботируются, он привлёк к убийству некоего Ржевского. Но не тут-то было! Ржевский был арестован и под угрозой уголовного преследования, что называется, поплыл, раскрыв весь план покушения.

Степан Белецкий:

«На почве ареста Ржевского последовал окончательный разрыв моих отношений с А. Н. Хвостовым. Я уже показывал о том, что Ржевского я совершенно не знал, что прием его в агентуру последовал по личному желанию А.Н. Хвостова, что с первого раза Ржевский произвел на меня неприятное впечатление, в виду чего я уклонился от дачи ему каких-либо поручений…

Я указал Глобачеву, чтобы при аресте Ржевского был произведен у него установленный обыск, и вся переписка его, вне зависимости от этого дела, была тщательно осмотрена означенным офицером для доклада мне. Затем, в целях скорейшего проведения этого дела через особое совещание, я просил… параллельно с дознанием… составить доклад особому совещанию с проектом заключения о высылке Ржевского в Сибирь, в Томскую губернию. Несмотря на отданные мною распоряжения и установленное наблюдение за Ржевским, я, тем не менее, почти ежедневно торопил Глобачева о скорейшем оформлении переписки о Ржевском…

…Пока Ржевский был на свободе, хотя и под наблюдением, я переговорил с Комиссаровым и выяснил ему необходимость нам отмежеваться от Хвостова, но так, чтобы, не выдавая А.Н. Хвостова… заставить Распутина некоторое время до ареста Ржевского просидеть дома, во избежание ответственности за недостаточность охраны Распутина, в случае каких-либо непредвиденных нами в данное время возможностей. В виду этого, сообщив А. Н. Хвостову, что для осуществления задуманного им плана ликвидации Распутина необходимо приступить к отводу Комиссарова от Распутина, я поручил Комиссарову заявить Распутину, что вследствие его частых тайных, без предупреждения филеров, отлучек и кутежей на стороне, несмотря на его, Комиссарова, уговоры, он отказывается вести с ним какие-либо сношения и охранять его, во избежание неприятностей для себя, в случае если что-нибудь, при таких условиях, случится с ним, Распутиным, и потому отходит от него… Давши такое указание Комиссарову, я, зная Распутина, был уверен, что Распутин насторожится, будет сидеть дома некоторое время…»[118]

Однако шила в мешке не утаишь. Информация о планировавшемся покушении дошла до Распутина и Вырубовой, а от последней – до императрицы. Хвостов запаниковал и быстренько убрал Белецкого из Петрограда, организовав его назначение иркутским генерал-губернатором. Но министр пошёл дальше, публично обвинив Распутина в шпионаже на Германию, не соизволив привести убедительных на то доказательств.

Генерал Спиридович:

«Хвостов первый пустил тогда клевету, что Распутин немецкий шпион. Министр-авантюрист не постеснялся лично передать эту сплетню представителям прессы, заявив, что Распутин принадлежит к группе «интернационального шпионажа». Хвостов всюду говорил, что с ним согласен, его поддерживает Дворцовый Комендант и это придавало вес его словам и окрыляло его. А Воейков, как нарочно, отсутствовал»[119].

«Старец» видел, что тучи над его головой сгущаются, и однажды был вынужден чуть ли не пасть в ноги генералу Спиридовичу.

Позже тот вспоминал:

«Распутин в голубой шелковой рубахе, в поддевке, черных бархатных шароварах, высоких лаковых сапогах, чистый и причесанный, казался встревоженным. Поцеловавшись трижды, он поблагодарил меня, что я сразу их принял. Сели в гостиной. Теребя бородку, «Старец» стал жаловаться, что ему не на кого положиться. – «Нет, паря, верных людей… Все убийцы». Он жаловался, что Хвостов хочет его убить. Он хотел и просил, чтобы я взял на себя его охрану и охранял бы его моими людьми. Тогда он будет спокоен, а то его убьют. «Все убийцы»… Я стал успокаивать его, что Петербургское Охранное Отделение очень хорошо охраняет. Но что ни я, ни мой отряд, мы не можем его охранять, не имеем права. Что у нас одна забота, одна обязанность – это охрана Государя и его семьи. Вы знаете это отлично, Григорий Ефимович. Ведь, кроме Государя с Семьей и Императрицы-матери, мы никого не охраняем. Даже великих князей и тех охраняет Петербургское Охранное Отделение. Я старался быть убедительным. Он слушал внимательно, впиваясь в меня пытливо. Казалось, он хотел прочесть мои мысли. Глаза его кололи, как иглы. Казалось, он понял. Казак доложил, что готов чай. Пошли в столовую. Распутин попросил мадеры. Ее не оказалось. Случайно нашлась бутылка шампанского. Он обрадовался. Выпив стаканчик, два – повеселел, стал речистей. Рассказал, что у него произошло встреча со Штюрмером у митрополита. Все сходилось с тем, что мне уже было известно. Хотят, чтобы он уехал, а он не уедет. Никуда. Ни за что»[120].

Кончилось тем, что в марте 1916 года Алексей Хвостов был уволен с поста министра без каких-либо наград – по сути, выброшен на улицу. Императрица Александра Фёдоровна, которая в немалой степени способствовала назначению Хвостова по рекомендации Распутина, была сильно разочарована столь неудачным выбором.

«Я в отчаянии, – писала Аликс 2 марта Николаю, – что мы через Григория рекомендовали тебе Хвостова. Мысль об этом не даёт мне покоя. Ты был против этого, а я сделала по их настоянию…»[121]

Разразившийся скандал существенно подорвал репутацию как правительства, так и Государя.

Впрочем, «неудачных выборов» оказалось слишком много. С середины 1915 года до отречения Николая II от престола сменилось шесть (!) министров внутренних дел. После Николая Маклакова был князь Щербатов: продержался 3 месяца; уволен за газетную статью о Распутине. После Щербатова – Алексей Хвостов: 7 месяцев; уволен за интригу против «старца». Далее в течение пяти месяцев министерство возглавляет лично премьер-министр Штюрмер, которого сменит другой Хвостов – Александр Алексеевич, усидевший в кресле всего 2 месяца. Его место займёт Александр Протопопов.

Не лучше обстояли дела и в Министерстве юстиции. После Щегловитова министром станет Хвостов – вернее, Хвостов-второй, или тот самый Александр Алексеевич, который потом займёт министерское кресло МВД вместо Штюрмера. Хвостова в Минюсте сменит Александр Макаров, который до этого уже побывал министром внутренних дел. После убийства Распутина Минюст возглавит Николай Добровольский.

Военное ведомство: Поливанов, Шуваев, Беляев… Широкому кругу лиц фамилии абсолютно неизвестные.

Чехарда…

* * *

Переломным моментом в истории с Распутиным станет знаменитая речь в Государственной думе лидера Кадетской партии Павла Милюкова, который 1 ноября 1916 года, стоя на трибуне, набросился с резкой критикой на некоторых высокопоставленных чиновников (в том числе – на премьер-министра Штюрмера, а также – на Распутина), назвав их изменниками. [122]

«Делая вид, что у него имеются какие-то документы, – вспоминал очевидец, – Милюков резко нападал на правительство и особенно на премьера Штюрмера, оперируя выдержками из немецких газет. Он упоминал имена Протопопова, митрополита Питирима, Манасевича-Мануйлова и Распутина и назвал их придворной партией, благодаря победе которой и был назначен Штюрмер и которая группируется «вокруг молодой царицы». Милюков заявлял, что от Английского посла Бьюкенена он выслушал «тяжеловесное обвинение против того же круга лиц в желании подготовить путь к сепаратному миру». Перечисляя ошибки правительства, Милюков спрашивал неоднократно аудиторию: «Глупость это или измена?» – и сам, в конце концов, ответил: – «Нет, господа, воля ваша, уже слишком много глупости. Как будто трудно объяснить все это только глупостью». Дума рукоплескала оратору»[123].

Ничего удивительного, что речь была моментально подхвачена европейской прессой. «Глупость или измена?» – неслось со всех сторон, в том числе – из-за рубежа; провокационная фраза постепенно проникала в сознание каждого, будь то чиновник, фабричный рабочий или солдат. Это было некое обвинение всем и сразу – в том числе Монарху. Хотя суть сказанного больше походила на намеренное оскорбление, своего рода подлую пощёчину…

Алексей Варламов:

«Когда-то декабристы разбудили Герцена. Милюков разбудил Пуришкевича с Юсуповым, князем Дмитрием Павловичем и еще несколькими людьми. Даже не разбудил, они уже давно бодрствовали, но подтолкнул их к решительным шагам. Образно говоря, взвел курок на том пистолете, который выстрелил полтора месяца спустя»[124].

* * *

Когда обстановка неприязни и даже ненависти вокруг «старца» накалилась до предела, в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года наступила развязка: Григорий Распутин-Новый был убит во дворце князя Юсупова на набережной Мойки в Петрограде.

Столичный дворец был подарком Юсупову его матери – княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой. В своё время она слыла в Империи богатейшей женщиной, немалые средства тратившей на благотворительность. (Не зря её родословная тянулась аж от племянника Магомета!)

«Женщиной редкой красоты и глубокой духовной культуры» назвал Юсупову один из современников. Она была умна, очаровательна, очень независима и обладала актёрским даром. Известно, например, что Станиславский звал княгиню в свою труппу. Среди драгоценных реликвий княгини числились такие, как уникальный бриллиант «Полярная Звезда» в несколько десятков каратов, ещё более редкая жемчужина из коллекции испанского короля Филиппа II «Пелегрина» и… золотые серьги самой Марии-Антуанетты.

Тётушка испанского короля, принятая однажды княгиней Юсуповой, вспоминала:

«На обеде хозяйка сидела в парадном платье, шитом брильянтами и дивным восточным жемчугом. Статна, гибка. Кокошник, по-нашему диадема, также в жемчугах и брильянтах. В жемчужных снизках, тяжелых золотых браслетах с византийским узором, серьгах с бирюзой и жемчугом и в кольцах, сияющих всеми цветами радуги, княгиня была похожа на древнюю императрицу».

Некоторые считают, что именно наследие погибшей на гильотине французской королевы однажды принесло в когда-то счастливое семейство русских аристократов непоправимое горе.

В браке с Феликсом Юсуповым-старшим, графом Сумароковым-Эльстон (генерал-адъютант, бывший некоторое время командующим Московским военным округом), княгиня Зинаида Николаевна имела двух сыновей – Николая и Феликса. В 1908 году 25-летний Николай влюбился в некую Марину фон Гейден, которая, к несчастью, уже была помолвлена с конногвардейским лейтенантом графом Арвидом Монтейфелем. Уехав в преддверии свадьбы в Париж (видимо, за свадебными аксессуарами), Марина якобы случайно встретила там Николая. Как бы то ни было, Монтейфелю быстро сообщили, что видели его избранницу в обществе Юсупова. Жених вспылил и вызвал Николая на дуэль.

Князь Ф. Юсупов:

«…Николай ничего нам не рассказывал, совершенно замкнулся в себе. Наконец признался мне, что дуэль на днях… Я к родителям. Отец с матерью требуют его к себе. Но их он заверил, что все хорошо и ничего не случится… До сих пор помню матушкины счастливые глаза. «Про дуэль все ложь, – сказала она. – Николай был у меня. Они помирились. Господи, какое счастье! Я так боялась этой дуэли. Ведь ему вот-вот исполнится двадцать шесть лет!» И тут она объяснила, что странный рок был над родом Юсуповых. Все сыновья, кроме разве что одного, умирали, не дожив до двадцати шести. У матушки родилось четверо, двое умерли, и она всегда дрожала за нас с Николаем. Канун рокового возраста совпал с дуэлью, и матушка была сама не своя от страха. Но сейчас она плакала от радости…

Наутро камердинер Иван разбудил меня, запыхавшись: «Вставайте скорей! Несчастье!..» Охваченный дурным предчувствием, я вскочил с постели и ринулся к матушке. По лестнице пробегали слуги с мрачными лицами. Мне на вопросы никто ничего не ответил. Из отцовской комнаты донеслись душераздирающие крики. Я вошел: отец, очень бледный, стоял перед носилками, на которых лежало тело брата. Матушка, на коленях перед ними, казалось, обезумела…

Узнал я подробности дуэли. Она состоялась ранним утром в имении князя Белосельского на Крестовском острове. Стрелялись на револьверах в тридцати шагах. По данному знаку Николай выстрелил в воздух. Гвардеец выстрелил в Николая, промахнулся и потребовал сократить расстояние на пятнадцать шагов. Николай снова выстрелил в воздух. Гвардеец выстрелил и убил его наповал. …Это уже не дуэль, а убийство»[125].

После трагедии, случившейся со старшим братом, Феликс стал единственным наследником огромного юсуповского состояния. Свою мать Феликс Феликсович Юсупов-младший обожал безмерно. «Матушка была восхитительна, – вспоминал он. – Высока, тонка, изящна, смугла и черноволоса, с блестящими как звезды глазами. Умна, образованна, артистична, добра. Чарам ее никто не мог противиться. Но дарованьями своими она не чванилась, а была сама простота и скромность…»[126]

Женившись на племяннице императора – красавице и большой умнице Ирине Романовой,[127] – Юсупов-младший был доволен и супругой, и жизнью вообще. Одно его раздражало – близость к Трону «грязного мужика»…

«Если убить сегодня Распутина, – говорил Юсупов адвокату Василию Маклакову, – через две недели Императрицу придется поместить в больницу для душевнобольных. Ее душевное равновесие исключительно держится на Распутине; оно развалится тотчас, как только его не станет. А когда Император освободится от влияния Распутина и своей жены, все переменится: он сделается хорошим конституционным монархом»[128].

Итак, Распутина решено было убить. В группу заговорщиков, планировавших на импровизированной вечеринке совершить убийство, помимо князя Феликса Юсупова, вошли великий князь Дмитрий Павлович Романов (влюблённый в одну из великих княжон, Ольгу Николаевну, Дмитрий дал себе слово расправиться со «святым чёртом»), депутат Государственной Думы Владимир Пуришкевич, а также поручик Александр Сухотин и доктор Станислав Лазоверт.

Попойка и само убийство происходили под весёлую песенку, звучавшую в тот вечер во дворце, где вовсю имитировалась праздная вечеринка у княгини Ирины Александровны, супруги Феликса Юсупова. Одну и ту же пластинку крутили снова и снова.

В те годы под эту легкомысленную мелодию кривлялась вся Америка. Это была знаменитая «Янки Дудл». Под неё убивали Распутина…

* * *

Как расправились с Распутиным, подробно изложено в воспоминаниях участников событий – князя Феликса Юсупова и Владимира Пуришкевича. Их свидетельства помогут нам представить картину трагедии той злополучной ночи с 16 на 17 декабря 1916 года.

Итак, из дневника Владимира Пуришкевича:

«22 ноября. Вчера вечером я был у Юсупова. Я приехал в 8 час., когда он был еще один.

Через полчаса вошел молодой офицер Преображенского полка, поручик С[ухотин], показавшийся мне человеком малоподвижным, но энергичным, а еще через 10 минут не вошел, а влетел в комнату высокий статный красавец, в котором я немедленно узнал великого князя Дмитрия Павловича.[129]

Мы познакомились друг с другом и, не откладывая дела в долгий ящик, принялись за обсуждение вопроса о способе ликвидации Распутина.

Выяснилось, что Распутин давно ищет случая познакомиться с молодой графиней П., известной петроградской красавицей, бывающей в доме Юсуповых.

«Графини сейчас в Петрограде нет, – заявил нам хозяин Ф.Ф. Юсупов, – она в Крыму и в Петроград даже не собирается, но при последнем посещении моем Распутина я заявил ему, что графиня на днях возвращается в Петроград, где будет несколько дней, и что если он, Распутин, хочет, то я могу его с нею познакомить у себя в доме в тот вечер, когда графиня будет у моих родных. Распутин с восторгом принял это предложение и просил заблаговременно только предупредить его о дне, когда у нас будет графиня, дабы в свою очередь устроиться так, чтобы в этот день «она», т. е. императрица, не позвала бы его в Царское Село»…

После продолжительного обсуждения поставленных Юсуповым вопросов мы пришли к единогласному заключению о необходимости покончить с Распутиным только путем отравления его, ибо местоположение дворца Юсуповых на Мойке, как раз против полицейского участка, расположенного по ту сторону реки, исключало возможность стрельбы из револьвера, хотя бы и в стенах подвального этажа, в коем помещалась столовая молодого Юсупова, куда он предполагал провести Распутина, привезя его к себе во дворец в намеченный день.

Вместе с тем стало совершенно очевидным, что четырех лиц недостаточно для удачного выполнения намеченной операции, ввиду нежелания нашего привлекать к делу кого-либо из прислуги и необходимости иметь своего верного шофера, без коего все дело казалось нам неосуществимым.

Я предложил взять в качестве такового старшего врача моего отряда, работавшего в течение двух лет со мной на войне, д-ра С.С. Лазаверта. Предложение мое было принято, и, побеседовав на тему о политическом положении России, еще полчаса, мы расстались…»[130]

Князь Феликс Юсупов-младший:

«Распутина я собирался принять в полуподвальных апартаментах, которые для того отделывал… К одиннадцати в подвале на Мойке все было готово. Подвальное помещение, удобно обставленное и освещенное, перестало казаться склепом. На столе кипел самовар и стояли тарелки с любимыми распутинскими лакомствами. На серванте – поднос с бутылками и стаканами. Комната освещена старинными светильниками с цветными стеклами. Тяжелые портьеры из красного атласа спущены. В камине трещат поленья, на гранитной облицовке отражая вспышки. Кажется, отрезан ты тут от всего мира, и, что ни случись, толстые стены навеки схоронят тайну.

Звонок известил о приходе Дмитрия и остальных. Я провел всех в столовую. Некоторое время молчали, осматривая место, где назначено было умереть Распутину. Я достал из поставца шкатулку с цианистым калием и положил ее на стол рядом с пирожными. Доктор Лазоверт надел резиновые перчатки, взял из нее несколько кристалликов яда, истер в порошок. Затем снял верхушки пирожных, посыпал начинку порошком в количестве, способном, по его словам, убить слона»[131].

В. Пуришкевич:

«В чашки мы поналивали немного чаю, на тарелочках оставили кусочки пирожного и кекса и набросали немного крошек около помятых несколько чайных салфеток; все это необходимо было, дабы, войдя, Распутин почувствовал, что он напугал дамское общество, которое поднялось сразу из столовой в гостиную наверх.

Приведя стол в должный вид, мы принялись за два блюда с птифурами. Юсупов передал д-ру Лазаверту несколько камешков с цианистым калием, и последний, надев раздобытые Юсуповым перчатки, стал строгать яд на тарелку, после чего, выбрав все пирожные с розовым кремом (а они были лишь двух сортов: с розовым и шоколадным кремом) и отделив их верхнюю половину, густо насыпал в каждое яду, после чего, наложив на них снятые верхушки, придал им должный вид. По изготовлении розовых пирожных мы перемешали их на тарелках с коричневыми, шоколадными, разрезали два розовых на части и, придав им откусанный вид, положили к некоторым приборам.

Засим Лазаверт бросил перчатки в камин, мы встали из-за стола и, придав некоторый беспорядок еще и стульям, решили подняться уже наверх»[132].

Ф. Юсупов:

«В комнате царило молчанье. Мы взволнованно следили за его действиями. Осталось положить яд в бокалы. Решили класть в последний момент, чтобы отрава не улетучилась. И еще придать всему вид оконченного ужина, ибо я сказал Распутину, что в подвале обыкновенно пирую с гостями, а порой занимаюсь или читаю в одиночестве в то время, как приятели уходят наверх покурить у меня в кабинете. На столе мы все смешали в кучу, стулья отодвинули, в чашки налили чай. Условились, что, когда я поеду за «старцем», Дмитрий, Сухотин и Пуришкевич поднимутся в бельэтаж и заведут граммофон, выбрав музыку повеселей. Мне хотелось поддержать в Распутине приятное расположение духа и не дать ему ничего заподозрить…»[133]

Из воспоминаний начальника Петроградского охранного отделения генерал-майора Константина Глобачёва:

«Часто Распутин отпускал агентов раньше установленного времени, заявляя, что больше в течение данного дня уже ни выезжать, ни выходить не будет. Так было и в трагический для него вечер 16 декабря 1916 года. В 10 часов вечера он сказал агентам, что больше никуда не выйдет и ляжет спать, а потому агенты могут идти домой; между тем он отлично знал, что за ним приедет кн. Юсупов в 12 час. ночи, что видно из того, что когда позвонили с черного хода, то он спросил: «Это ты, маленький» (так он называл Юсупова) и сейчас же, надев шубу и галоши, вместе с ним и вышел. Можно вперед было предугадать, что если на Распутина будет покушение, то во время одного из его кутежей, ибо он всегда мог по пасть в западню на такую приманку, как вино и женщины»[134].

В. Пуришкевич:

«Мы поднялись в гостиную. Юсупов вынул из письменного стола и передал Дмитрию Павловичу и мне по склянке с цианистым калием в растворенном виде, каковым мы должны были наполнить до половины две из четырех рюмок, стоявших внизу в столовой за бутылками через двадцать минут после отъезда Юсупова за Распутиным.

Лазаверт облачился в свой шоферский костюм. Юсупов надел штатскую шубу, поднял воротник и, попрощавшись с нами, вышел. Шум автомобиля дал нам знать, что они уехали, и мы молча принялись расхаживать по гостиной и тамбуру у лестницы вниз.

Было тридцать пять минут первого. Поручик С. пошел проверить, в порядке ли граммофон и наложена ли пластинка; все было на месте.

Я вынул из кармана отдавливавший его мой тяжелый «соваж» и положил его на стол Юсупова.

Время шло мучительно долго. Говорить не хотелось. Мы изредка лишь перебрасывались отдельными словами и, посоветовавшись о том, можно ли курить и не дойдет ли дым сигары или папиросы вниз (Распутин не хотел, чтобы сегодня, в день его посещения, у князя Юсупова были гости мужчины), стали усиленно затягиваться: я сигарой, а С. и Дмитрий Павлович папиросами.

Без четверти час великий князь и я, спустившись в столовую, налили цианистый калий, как было условлено, в две рюмки, причем Дмитрий Павлович выразил опасение, как бы Феликс Юсупов, угощая Распутина пирожным, не съел бы второпях розового и, наливая вино в рюмки, не взял бы по ошибке рюмки с ядом. «Этого не случится, – заметил я уверенно великому князю, – Юсупов отличается, как я вижу, громадным самообладанием и хладнокровием».

Исполнив свое дело, мы вновь поднялись наверх, чутко прислушиваясь к малейшим звукам, доходившим с улицы.

«Едут!» – полушепотом заявил я вдруг, отходя от окна»[135].

Ф. Юсупов:

«Спустились. Не успев войти, Распутин скинул шубу и с любопытством стал озираться… Последний раз попытался я уговорить его уехать из Петербурга. Отказ его решил его судьбу. Я предложил ему мина и чая. Увы, не захотел он ни того, ни другого. «Неужели почуял что-нибудь?» – подумал я. Как бы там ни было, живым ему отсюда не выйти.

Мы сели за стол и заговорили… Он говорил, а я одно думал: заставить его выпить вина и съесть пирожные. Наконец, переговорив свои любимые разговоры, Распутин попросил чаю. Я скорей налил ему чашку и придвинул печенье…

Только после того я предложил ему эклеры с цианистым калием. Он сперва отказался.

– Не хочу, – сказал он, – больно сладкие.

Однако взял один, потом еще один… Я смотрел с ужасом. Яд должен был подействовать тут же, но, к изумлению моему, Распутин продолжал разговаривать, как ни в чем не бывало.

Тогда я предложил ему наших домашних крымских вин. И опять Распутин отказался. Время шло. Я стал нервничать. Несмотря на отказ, я налил нам вина. Но, как только что с печеньем, так же бессознательно взял я неотравленные бокалы. Распутин передумал и бокал принял. Выпил он с удовольствием, облизнул губы и спросил, много ль у нас такого вина. Очень удивился, узнав, что бутылок полные погреба.

– Плесни-ка мадерцы, – сказал он.

Я хотел было дать ему другой бокал, с ядом, но он остановил:

– Да в тот же лей.

– Это нельзя, Григорий Ефимыч, – возразил я. – Вина смешивать не положено.

– Мало что не положено. Лей, говорю…

Пришлось уступить.

Все ж я, словно нечаянно, уронил бокал и налил ему мадеры в отравленный. Распутин более не спорил.

Я стоял возле него и следил за каждым его движением, ожидая, что он вот-вот рухнет…

Но он пил, чмокал, смаковал вино, как настоящие знатоки. Ничто не изменилось в лице его. Временами он подносил руку к горлу, точно в глотке у него спазма. Вдруг он встал и сделал несколько шагов. На мой вопрос, что с ним, он ответил:

– А ничего. В горле щекотка.

Я молчал ни жив ни мертв.

– Хороша мадера, налей-ка еще, – сказал он.

Яд, однако, не действовал. «Старец» спокойно ходил по комнате.

Я взял другой бокал с ядом, налил и подал ему.

Он выпил его. Никакого впечатленья.

На подносе оставался последний, третий бокал.

В отчаянье я налил и себе, чтобы не отпускать Распутина от вина.

Мы сидели друг против друга, молчали и пили.

Он смотрел на меня. Глаза его хитро щурились. Они словно говорили: «Вот видишь, напрасны старания, ничего-то ты мне не сделаешь».

Вдруг на лице его появилась ярость. Никогда прежде не видал я «старца» таким.

Он уставился на меня сатанинским взглядом. В этот миг я испытал к нему такую ненависть, что готов был броситься задушить его.

Мы молчали по-прежнему. Тишина стала зловещей. Казалось, «старец» понял, зачем я привел его сюда и что хочу с ним сделать. Точно шла меж нами борьба, немая, но жуткая. Еще миг – и я бы сдался. Под его тяжелым взором я стал терять хладнокровие. Пришло странное оцепенение… Голова закружилась…

Когда я очнулся, он все так же сидел напротив, закрыв лицо руками. Глаз его я не увидел.

Я успокоился и предложил ему чаю.

– Лей, – сказал он глухо. – Пить хочется.

Он поднял голову. Глаза его были тусклы. Казалось, он избегал смотреть на меня.

Пока я наливал чай, он встал и снова стал ходить взад-вперед. Заметив на стуле гитару, он сказал:

– Сыграй, что ль, веселое. Я люблю, как ты поешь.

В этот миг мне было не до пенья, тем более веселого.

– Душа не лежит, – сказал я.

Однако ж взял гитару и заиграл что-то лирическое…

Время шло. На часах – половина третьего ночи… Два часа уже длится этот кошмар. «Что будет, – подумал я, – если нервы сдадут?»

Наверху, кажется, начали терять терпенье. Шум над головой усилился. Не ровен час, товарищи мои, не выдержат, прибегут.

– Что там еще такое? – спросил Распутин, подняв голову.

– Должно быть, гости уходят, – ответил я. – Пойду посмотрю, в чем дело.

Наверху у меня в кабинете Дмитрий, Сухотин и Пуришкевич, едва я вошел, кинулись навстречу с вопросами.

– Ну, что? Готово? Кончено?

– Яд не подействовал, – сказал я.

Все потрясённо замолчали.

– Не может быть! – вскричал Дмитрий.

– Доза слоновья! Он все проглотил? – спросили остальные.

– Все, – сказал я.

Посовещались наскоро и решили, что сойдем в подвал вместе, кинемся на Распутина и задушим. Мы стали спускаться, но тут я подумал, что затея неудачна. Войдут незнакомые люди, Распутин перепугается, а там Бог весть на что этот черт способен…

С трудом убедил я друзей дать мне действовать одному.

Я взял у Дмитрия револьвер и сошел в подвал…

Он, ясновидец, не видит, что за спиной у меня револьвер, что вот-вот я наведу его на него!

Я машинально повернул голову и посмотрел на хрустальное распятие на поставце, потом встал и подошел ближе…

– Вы, Григорий Ефимыч, – сказал я, – лучше посмотрите на распятие и Богу помолитесь.

Распутин глянул на меня удивленно, почти испуганно. В глазах его я увидел новое, незнакомое мне выраженье. Была в них покорность и кротость. Он подошел ко мне вплотную и заглянул в лицо. И словно увидел в нем что-то, чего не ожидал сам. Я понял, что настал решающий момент. «Господи, помоги!» – сказал я мысленно.

Распутин все так же стоял предо мной, неподвижно, ссутулившись, устремив глаза на распятье. Я медленно поднял револьвер.

«Куда целиться, – подумал я, – в висок или в сердце?»

Дрожь сотрясла меня всего. Рука напряглась. Я прицелился в сердце и спустил курок. Распутин крикнул и рухнул на медвежью шкуру.

На миг ужаснулся я, как легко убить человека. Одно твое движенье – и то, что только что жило и дышало, лежит на полу, как тряпичная кукла.

Услыхав выстрел, прибежали друзья…»[136]

В. Пуришкевич:

«Не медля ни одной секунды, все мы, стоявшие наверху, не сошли, а буквально кубарем слетели по перилам лестницы вниз, толкнувши стремительно своим напором дверь столовой: она открылась… и нам представилась следующая картина: перед диваном, в части комнаты в гостиной, на шкуре белого медведя лежал умирающий Григорий Распутин, а над ним, держа револьвер в правой руке, заложенной за спину, совершенно спокойным, стоял Юсупов, с чувством непередаваемой гадливости вглядываясь в лицо им убитого «старца».

Крови не было видно: очевидно, было внутреннее кровоизлияние и пуля попала Распутину в грудь, но, по всем вероятиям, не вышла.

Первым заговорил великий князь, обратившись ко мне:

– Нужно снять его поскорее с ковра, на всякий случай, и положить на каменные плиты пола, ибо, чего доброго, просочится кровь и замарает шкуру; давайте снимем его оттуда.

Дмитрий Павлович взял убитого за плечи, я поднял его за ноги, и мы бережно уложили его на пол ногами к уличным окнам и головою к лестнице, через которую вошли.

На ковре не оказалось ни единой капли крови, он был только немного примят упавшим телом.

Молча окружили мы затем труп убитого, которого я сейчас увидел в первый раз в жизни… Сейчас я стоял над этим трупом, и меня волновали самые разнообразные и глубокие чувства…

Он не был еще мертв: он дышал, он агонизировал. Правой рукою своею прикрывал он оба глаза и до половины свой длинный, ноздреватый нос; левая рука его была вытянута вдоль тела; грудь его изредка высоко подымалась, и тело подергивали судороги. Он был шикарно, но по-мужицки одет: в прекрасных сапогах, в бархатных навыпуск брюках, в шелковой богато расшитой шелками, цвета крем, рубахе, подпоясанной малиновым с кистями толстым шелковым шнурком. Длинная черная борода его была тщательно расчесана и как будто блестела или лоснилась даже от каких-то специй.

Не знаю, сколько времени простоял я здесь; в конце концов раздался голос Юсупова: «Ну-с, господа, идемте наверх, нужно кончать начатое». Мы вышли из столовой, погасив в ней электричество и притворив слегка двери…

Был уже четвертый час ночи, и приходилось спешить.

Поручик С. наскоро облачился поверх своей военной шинели в шикарную меховую шубу Распутина, надел его боты и взял в руки его перчатки; вслед за ним Лазаверт, уже несколько оправившийся и как будто успокоившийся, облачился в шоферское одеяние, и оба они, предводительствуемые великим князем Дмитрием Павловичем, сели на автомобиль и уехали на нем к моему поезду с тем, чтобы сжечь одежду Распутина в моем классном вагоне, где к этому часу должна была топиться печь, после чего им полагалось на извозчике поехать до дворца великого князя и оттуда на его автомобиле приехать за телом Распутина в Юсуповский дворец.

Мы с Феликсом Юсуповым остались вдвоем…»[137]

Ф. Юсупов:

«Распутин лежал на спине. Временами лицо его подергивалось. Руки его свело судорогой. Глаза были закрыты. На шелковой рубашке – красное пятно. Мы склонились над телом, осматривая его.

Прошло несколько минут, и «старец» перестал дергаться. Глаза не раскрылись. Лазоверт констатировал, что пуля прошла в области сердца. Сомнений не было: Распутин мертв. Дмитрий с Пуришкевичем перетащили его со шкуры на голый каменный пол. Мы потушили свет и, замкнув на ключ подвальную дверь, поднялись ко мне.

Сердца наши были полны надежд. Мы твердо знали: то, что сейчас случилось, спасет Россию и династию от гибели и бесчестья.

Согласно плану, Дмитрий, Сухотин и Лазоверт должны были изобразить, что отвозят Распутина обратно к нему домой, на случай, если все же была за нами слежка. Сухотин станет «старцем», надев его шубу и шапку. С двумя провожатыми «старец»-Сухотин уедет в открытом автомобиле Пуришкевича. На Мойку они вернутся в закрытом моторе Дмитрия, заберут труп и увезут его к Петровскому мосту.

Мы с Пуришкевичем остались на Мойке. Пока ждали своих, говорили о будущем России, навсегда избавленной от злого ее гения. Могли ль мы предвидеть, что те, кому развязали мы руки, в этот исключительно благоприятный момент не захотят или не смогут и пальцем пошевелить!

За разговором появилось вдруг во мне смутное беспокойство. Неодолимая сила повела меня в подвал к мертвецу.

Распутин лежал там же, где мы положили его. Я пощупал пульс. Нет, ничего. Мертв, мертвей некуда. Не знаю, с чего вдруг я схватил труп за руки и рванул на себя. Он завалился на бок и снова рухнул.

Я постоял еще несколько мгновений и только собрался уйти, как заметил, что левое веко его чуть-чуть подрагивает. Я наклонился и всмотрелся. По мертвому лицу проходили слабые судороги.

Вдруг левый глаз его открылся… Миг – и задрожало, потом приподнялось правое веко. И вот оба распутинских зеленых гадючьих глаза уставились на меня с невыразимой ненавистью. Кровь застыла у меня в жилах. Мышцы мои окаменели. Хочу бежать, звать на помощь – ноги подкосились, в горле спазм.

Так и застыл я в столбняке на гранитном полу.

И случилось ужасное. Резким движеньем Распутин вскочил на ноги. Выглядел он жутко. Рот его был в пене. Он закричал дурным голосом, взмахнул руками и бросился на меня. Пальцы его впивались мне в плечи, норовили дотянуться до горла. Глаза вылезли из орбит, изо рта потекла кровь.

Распутин тихо и хрипло повторял мое имя.

Не могу описать ужаса, какой охватил меня! Я силился высвободиться из его объятья, но был как в тисках. Меж нами завязалась яростная борьба.

Ведь он уж умер от яда и пули в сердце, но, казалось, сатанинские силы в отместку оживили его, и проступило в нем что-то столь чудовищное, адское, что до сих пор без дрожи не могу о том вспомнить.

В тот миг я как будто еще лучше понял сущность Распутина. Сам сатана в мужицком облике вцепился в меня мертвой хваткой.

Нечеловеческим усилием я вырвался.

Он упал ничком, хрипя. Погон мой, сорванный во время борьбы, остался у него в руке. «Старец» замер на полу. Несколько мгновений – и он снова задергался. Я помчался наверх звать Пуришкевича, сидевшего в моем кабинете.

– Бежим! Скорей! Вниз! – крикнул я. – Он еще жив!

В подвале послышался шум. Я схватил резиновую гирю, «на всякий случай» подаренную мне Маклаковым, Пуришкевич – револьвер, и мы выскочили на лестницу.

Хрипя и рыча, как раненый зверь, Распутин проворно полз по ступенькам. У потайного выхода во двор он подобрался и навалился на дверку. Я знал, что она заперта, и остановился на верхней ступеньке, держа в руке гирю.

К изумлению моему, дверка раскрылась, и Распутин исчез во тьме! Пуришкевич кинулся вдогонку»[138].

В. Пуришкевич:

«Одну секунду я остался оторопевшим, но до меня совершенно ясно стали доноситься снизу чьи-то быстрые грузные шаги, пробиравшиеся к выходной двери во двор, т. е. к тому подъезду, от которого недавно отъехал автомобиль.

Медлить было нельзя ни одного мгновения, и я, не растерявшись, выхватил из кармана мой «соваж», поставил его на feu и бегом спустился по лестнице.[139]

То, что я увидел внизу, могло бы показаться сном, если бы не было ужасною для нас действительностью: Григорий Распутин, которого я полчаса тому назад созерцал при последнем издыхании, лежащим на каменном полу столовой, переваливаясь с боку на бок, быстро бежал по рыхлому снегу во дворе дворца вдоль железной решетки, выходившей на улицу, в том самом костюме, в котором я видел его сейчас почти бездыханным.

Первое мгновение я не мог поверить своим глазам, но громкий крик его в ночной тишине на бегу: «Феликс, Феликс, все скажу царице!» – убедил меня, что это он, что это Григорий Распутин, что он может уйти, благодаря своей феноменальной живучести, что еще несколько мгновений, и он очутится за воротами на улице, где, не называя себя, обратится к первому случайно встретившемуся прохожему с просьбой спасти его, так как на его жизнь покушаются в этом дворце, и… все пропало. Естественно, что ему помогут, не зная, кого спасают, он очутится дома на Гороховой, и мы раскрыты.

Я бросился за ним вдогонку и выстрелил.

В ночной тишине чрезвычайно громкий звук моего револьвера пронесся в воздухе – промах.

Распутин поддал ходу; я выстрелил вторично на бегу – и… опять промахнулся.

Не могу передать того чувства бешенства, которое я испытал против самого себя в эту минуту. Стрелок, более чем приличный, практиковавшийся в тире на Семеновском плацу беспрестанно и попадавший в небольшие мишени, я оказался сегодня неспособным уложить человека в 20-ти шагах.

Мгновения шли… Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательно прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногою в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами.

Я был уверен, что сейчас его песня действительно спета и что больше ему не встать.

Простояв над ним минуты две и убедившись в том, что сторожить его больше бесполезно, я быстрыми шагами направился обратно через ту же маленькую дверь во дворец, но помню ясно, что в промежуток моей стрельбы по Распутину по панели на улице прошло два человека, из коих второй, услышав выстрел, кинулся в сторону от решетки и побежал.

– Что делать? Что делать? – твердил я себе вслух, пройдя в гостиную. Я один; Юсупов невменяем; прислуга в дело не посвящена, труп лежит там у ворот, каждую минуту может быть замечен случайным прохожим, и пойдет история»[140].

Ф. Юсупов:

«Во дворе раздалось два выстрела. Только бы его не упустить! Я вихрем слетел с главной лестницы и понесся по набережной перехватить Распутина у ворот, если Пуришкевич промахнулся. Со двора имелось три выхода. Средние ворота не заперты. Сквозь ограду увидел я, что к ним-то и бежит Распутин.

Раздался третий выстрел, четвертый… Распутин качнулся и упал в снег.

Пуришкевич подбежал, постоял несколько мгновений у тела, убедился, что на этот раз все кончено, и быстро пошел к дому.

Я окликнул его, но он не услышал.

На набережной и ближних улицах не было ни души. Выстрелов, вероятно, никто и не слышал. Успокоившись на сей счет, я вошел во двор и подошел к сугробу, за которым лежал Распутин. «Старец» более не подавал признаков жизни»[141].

В. Пуришкевич:

«Простояв над ним минуты две и убедившись в том, что сторожить его больше бесполезно, я быстрыми шагами направился обратно через ту же маленькую дверь во дворец, но помню ясно, что в промежуток моей стрельбы по Распутину по панели на улице прошло два человека, из коих второй, услышав выстрел, кинулся в сторону от решетки и побежал…

Нет, решил я, раз дело пошло не так, как мы рассчитывали сначала, то и дальше должно пойти своим путем. Положим, выстрел Юсупова в комнатах прислуга могла не слышать, но нельзя допустить мысли, чтобы два солдата, сидящие в передней у главного входа, могли не услыхать четырех громчайших выстрелов во дворе из моего «соважа», и я быстрыми шагами направился через тамбур к главному подъезду.

При виде меня два сидевшие там солдата сразу вскочили.

– Ребята, – обратился я к ним – я убил… – При этих словах они как-то вплотную придвинулись ко мне, как бы желая меня схватить… – …я убил, – повторил я, – убил Гришку Распутина, врага России и царя.

При последних моих словах один из солдат, взволновавшись до последней степени, бросился меня целовать, а другой промолвил:

– Слава богу, давно следовало.

– Друзья, – заявил я, – князь Феликс Феликсович и я надеемся на полное ваше молчание. Вы понимаете, что, раскройся дело, царица нас за это не похвалит. Сумеете ли вы молчать?

– Ваше превосходительство, – с укоризной обратились ко мне оба, – мы русские люди, не извольте сомневаться, выдавать не станем.

Я обнял и поцеловал того и другого и попросил их немедленно оттащить труп Распутина от решетки во дворе и втянуть его в маленькую переднюю, что находилась у лестницы перед входом в столовую.

Распорядившись этим и узнав, куда прошел Юсупов, я направился к нему, чтобы его успокоить»[142].

Ф. Юсупов:

«Тут из дома выскочили двое моих слуг, с набережной показался городовой. Все трое бежали на выстрелы. Я поспешил навстречу городовому и позвал его, повернувшись так, чтобы сам он оказался спиной к сугробу.

– А, ваше сиятельство, – сказал он, узнав меня, – я выстрелы услыхал. Случилось что?

– Нет, нет, ничего не случилось, – заверил я. – Пустое баловство. У меня нынче вечером пирушка была. Один напился и ну палить из револьвера. Вон людей разбудил. Спросит кто, скажи, что ничего, мол, что все, мол, в порядке.

Говоря, я довел его до ворот. Потом вернулся к трупу, у которого стояли оба лакея. Распутин лежал все там же, скрючившись, однако, как-то иначе.

«Боже, – подумал я, – неужели все еще жив?»

Жутко было представить, что он встанет на ноги. Я побежал к дому и позвал Пуришкевича. Но он исчез. Было мне плохо, ноги не слушались, в ушах звучал хриплый голос Распутина, твердивший мое имя. Шатаясь, добрел я до умывальной комнаты и выпил стакан воды. Тут вошел Пуришкевич.

– Ах, вот вы где! А я бегаю, ищу вас! – воскликнул он.

В глазах у меня двоилось. Я покачнулся. Пуришкевич поддержал меня и повел в кабинет. Только мы вошли, пришел камердинер сказать, что городовой, появлявшийся минутами ранее, явился снова. Выстрелы слышали в местной полицейской части и послали к нему узнать, в чем дело. Полицейского пристава не удовлетворили объяснения. Он потребовал выяснить подробности.

Завидев городового, Пуришкевич сказал ему, чеканя слова:

– Слыхал о Распутине? О том, кто затеял погубить царя, и отечество, и братьев твоих солдат, кто продавал нас Германии? Слыхал, спрашиваю?

Квартальный, не разумея, что хотят от него, молчал и хлопал глазами.

– А знаешь ли ты, кто я? – продолжал Пуришкевич. – Я – Владимир Митрофанович Пуришкевич, депутат Государственной думы. Да, стреляли и убили Распутина. А ты, если любишь царя и отечество, будешь молчать.

Его слова ошеломили меня. Сказал он их столь быстро, что остановить его я не успел. В состоянии крайнего возбуждения он сам не помнил, что говорил.

– Вы правильно сделали, – сказал наконец городовой. – Я буду молчать, но, ежели присягу потребуют, скажу. Лгать – грех.

С этими словами, потрясенный, он вышел. Пуришкевич побежал за ним.

В этот миг пришел камердинер сказать, что тело Распутина перенесли к лестнице. Мне по-прежнему было плохо. Голова кружилась, ноги дрожали. Я с трудом встал, машинально взял резиновую гирю и вышел из кабинета.

Сходя с лестницы, у нижней ступеньки увидел я тело Распутина. Оно походило на кровавую кашу. Сверху светила лампа, и обезображенное лицо видно было четко. Зрелище омерзительное.

Хотелось закрыть глаза, убежать, забыть кошмар, хоть на миг. Однако к мертвецу меня тянуло, точно магнитом. В голове все спуталось. Я вдруг точно помешался. Подбежал и стал неистово бить его гирею. В тот миг не помнил я ни Божьего закона, ни человеческого.

Пуришкевич впоследствии говорил, что в жизни не видел он сцены ужаснее. Когда с помощью Ивана он оттащил меня от трупа, я потерял сознанье»[143].

В. Пуришкевич:

«Мы проходили через тамбур как раз в то время, когда солдаты Юсупова втаскивали труп в переднюю там, у лестницы, внизу.

Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю, данную ему Маклаковым, и, повернувшись обратно, бросился вниз по лестнице к трупу Распутина. Он, отравлявший его и видевший, что яд не действует, стрелявший в него и увидевший, что его и пуля не взяла, – очевидно, не хотел верить в то, что Распутин уже мертвое тело, и, подбежав к нему, стал изо всей силы бить его двухфунтовой резиной по виску, с каким-то диким остервенением и в совершенно неестественном возбуждении.

Я, стоявший наверху у перил лестницы, в первое мгновение ничего не понял и оторопел, тем более что и к моему глубочайшему изумлению Распутин даже и теперь еще, казалось, подавал признаки жизни.

Перевернутый лицом вверх, он хрипел, и мне совершенно ясно было видно сверху, как у него закатился зрачок правого, открытого глаза, как будто глядевшего на меня бессмысленно, но ужасно (этот глаз я и сейчас вижу перед собою).

Но вслед за сим я пришел в себя и крикнул солдатам скорее оттащить Юсупова от убитого, ибо он может забрызгать кровью и себя и все вокруг и в случае обысков следственная власть, даже без полицейских собак, по следам крови, раскроет дело.

Солдаты повиновались, но им стоило чрезвычайных усилий оттянуть Юсупова, который как бы механически, но с остервенением, все более и более возраставшим, колотил Распутина по виску.

Наконец князя оттащили»[144].

Ф. Юсупов:

«Тем временем Дмитрий, Сухотин и Лазоверт в закрытом автомобиле заехали за трупом.

Когда Пуришкевич рассказал им о том, что случилось, они решили оставить меня в покое и ехать без меня. Завернули труп в холстину, погрузили в автомобиль и уехали к Петровскому мосту. С моста они скинули труп в реку…

Предвидя, что завтра начнутся допросы и обыски, если не хуже, и что понадобятся мне силы, я лег и заснул мертвым сном…»[145]

* * *

Воспоминания всегда субъективны. Хотя бы потому, что автор пытается выставить в них собственную персону намного лучше, чище и благороднее, чем она есть на самом деле. Что уж говорить о правдивости описываемых событий!

В этой связи, говоря о воспоминаниях наших героев, писатель Алексей Варламов справедливо заметил: «Двое из убийц – Пуришкевич и Юсупов – оставили свидетельства о том, как убийство Распутина происходило, однако верить обоим трудно. Дневник Пуришкевича меньше всего похож на дневник, мемуары Юсупова – на мемуары. И то и другое литературно обработанная публицистика»[146].

Надеюсь, после прочитанного у тебя, дорогой читатель, сложилась чёткая картина произошедшего. Уверен, лучше всего запомнилось то, что случилось во дворе близ Юсуповского дворца. Так вот, к этой заключительной сцене громкой трагедии предлагаю отнестись очень-таки сдержанно.

Григория Распутина убил НЕ Феликс Юсупов. И даже НЕ депутат-монархист Пуришкевич.

Тот и другой не рассказали главного: после того как Распутин выбежал из дома во двор, и прозвучали выстрелы Пуришкевича, «старца» добивали.

Распутина убил некто третий.

…Декабрьской ночью шестнадцатого года,

Когда лишь месяц глубоко не спал,

Великий князь Романовского рода

В подвале дома «старца» убивал.

И Революция – блудница момента,

Как будто только этого ждала!

За то, что мы кричали: «Власть – Советам!», —

С нас строго спросит маузер в Че-Ка.

Юнкер В. Марьин

Глава II

…И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут.

Лк 12:48

Убийство же его [Распутина] – одна из самых темных страниц в истории русского общества, и вопрос о его виновности остается неразрешенным.

Фрейлина А. Вырубова

Санкт-Петербург, 2011 г.

…На том месте, где когда-то застрелили Григория Распутина, в наши дни ничего не напоминает о той ночной трагедии. Сегодня там… детская площадка.

Об этой детской площадке разговор особый.

Приехав как-то в Санкт-Петербург, мы с супругой решили посетить знаменитый Юсуповский дворец. Был жаркий июньский полдень, но лёгкий ветерок с Невы позволял дышать полной грудью. Миновав площадь у Исаакия, мы вышли на Мойку и вскоре были на месте.

При покупке билетов на специальную экспозицию, посвящённую убийству Распутина, выяснилось, что до начала экскурсии ещё минут тридцать. Ну, тридцать так тридцать, где-то их нужно было скоротать. Решили устроиться поблизости и, заприметив на ближайшей детской площадке скамеечку, побрели туда. Присели, достали столь необходимый при подобных «вылазках» термос и затеяли неторопливый разговор. Хотя, по правде сказать, наш разговор больше походил на монолог, потому как, будучи сильно взволнован предстоящим событием, говорил, в основном, я один.

– Интересен даже не сам дворец, – делился я своими мыслями с супругой, – а место, где убили «старца». Ведь случившееся в подвале Юсуповского дворца – это одно; другое дело – место во дворе, где всё было кончено…

К нашему удивлению, экскурсия закончилась относительно быстро. Мы воочию познакомились со ставшим легендарным подвалом, куда Феликс Юсупов заманил Распутина; и с дверным зеркальным лабиринтом, с помощью которого князь надеялся окончательно запутать «гостя», перекрыв тому все пути к бегству. Поразили нас и уникальные манекены главных героев минувшей драмы, выполненные в стиле кукол мадам Тюссо.

И вот, наконец, мы очутились у неприметного выхода на первом этаже дворца.

– Снаружи эту дверь не сразу и заметишь, – пояснил нам гид. – Но именно через неё Распутин и выскочил во двор соседнего дома…

Выйдя на набережную Мойки, мы немедля двинулись к торцу здания: хотелось теперь уже с улицы увидеть загадочную дверь. Так и есть, прикрытая кустом то ли сирени, то ли другого какого дерева, она почти слилась с кирпичной старинной стеной. И всё же дверь была!

Но что это? Получается, в том далёком декабре 1916-го Распутин выскочил именно туда, где сегодня разбита детская площадка, по периметру которой разместилась пара уютных скамеек. Бывает же: по всему выходило, что местом убийства «старца» являлся участок, где как раз и стояла скамеечка, на которой мы менее часа назад ожидали экскурсию.

Место давней трагедии, как оказалось, не требовало тщательных поисков: то место было перед нами…

* * *

Во время описываемых событий император Николай II находился в Главной ставке своей армии, расквартированной в Могилёве. В шесть часов вечера 17 декабря в Ставке Верховного главнокомандующего с пометкой «срочная» была получена важная телеграмма.

Отправителем «молнии» был министр внутренних дел А. Протопопов:

СРОЧНАЯ

СТАВКА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

ПОЛКОВНИКУ РАТКО[147]

«В ночь с 16 на 17 у дома 94, на Мойке, принадлежащего князю Юсупову, постовой городовой услышал несколько револьверных выстрелов и вскоре был приглашен в кабинет молодого князя Юсупова, где находился он сам и неизвестный, назвавшийся Пуришкевичем. Последний сказал: «Я Пуришкевич. Распутин погиб. Если ты любишь царя и Родину, то будешь молчать». О чем городовой доложил по начальству. Произведенным сегодня с утра расследованием установлено, что кто-то из гостей Юсупова около трех часов ночи стрелял в примыкающем к дому 94 садике, имеющем вход непосредственно в кабинет князя, причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора. Стрелявший был в военно-походной форме. При ближайшем осмотре на снегу садика найдены следы крови. При расспросах у градоначальника молодой князь показал, что в ту ночь у него была пирушка, но Распутина не было, а стрелял Великий князь Дмитрий Павлович в дворовую собаку. Труп собаки обнаружен зарытым в снегу. Расследованием на месте жительства Распутина на Гороховой, 64, дознано: 16 декабря в десять часов вечера Распутин отпустил, как это он обычно делал, бывшую при его квартире охрану и мотор, заявив, что больше сегодня не выйдет, а будет спать. Опросом прислуги и домового дворника установлено, что в 12 с половиною часов ночи к дому подъехал большой крытый парусиной мотор, в котором были неизвестный и шофер. Неизвестный черным ходом прошел в квартиру Распутина, где последний, по-видимому, его поджидал, так как встретил как знакомого и вскоре вместе с ним тем же ходом вышел на улицу, сел в мотор и поехал по Гороховой в направлении Морской. До сих пор Распутин домой не возвращался и принятыми мерами не разыскан. Есть много оснований полагать, что он убит в саду Юсуповых, а тело вывезено за город и скрыто. К следствию не приступлено за отсутствием объекта преступления, а расследование в порядке 23 статьи Военного положения Министром внутренних дел поручено генералу для поручений Попову. По получении новых данных буду телеграфировать дополнительно»[148].

Телеграмму полковник Ратко передал лично Главнокомандующему. Полученная информация была для него крайне неприятна. По прочтении сообщения Николай поморщился. Хотя в душе пытался себя успокоить.

Во-первых, Распутин просто-напросто мог оказаться живым и здоровым – не впервой, подобное уже случалось, пропадал месяцами. Но было и другое (что намного серьёзнее): во всей этой пока непонятной, но явно уголовной, истории были замешаны приближённые к Трону лица – великий князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов-младший.

Тем временем Александра Фёдоровна, как явствовало из её вечерней телеграммы, уже перешла к активным действиям.

«Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез, – писала Государыня Николаю 17 декабря. – Вчера А. видела его, и он сказал ей, что Феликс просил Его приехать к нему ночью, что за Ним приедет автомобиль, чтоб Он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит.

Полиция приступила к розыску, и тогда следователь вошел в Юсуповский дом – он не смел этого сделать раньше, так как там находился Дмитрий. Градоначальник послал за Дмитрием. Феликс намеревался сегодня ночью выехать в Крым, я попросила Калинина его задержать.

Наш Друг эти дни был в хорошем настроении, но нервен, а также озабочен из-за Ани, так как Батюшин старается собрать улики против Ани. Феликс утверждает, будто, он не являлся в дом и никогда не звал Его. Это, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что Его только увезли куда-то… Я не могу и не хочу верить, что Его убили. Да смилуется над нами Бог»[149].

18-го числа Государыня после обедни телеграфирует мужу:

«Только что причастилась в домовой церкви. Всё ещё ничего не нашли. Розыски продолжаются. Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужасное. Не теряю пока надежды. Такой яркий солнечный день. Надеюсь, что ты выедешь сегодня. Мне страшно необходимо твое присутствие»[150].

В три сорок пять императрица отправит новую телеграмму:

«Срочно. Приказала Максимовичу твоим именем запретить Д(митрию) выезжать из дому до твоего возвращения. Д(митрий) хотел видеть меня сегодня, я отказала. Замешан главным образом он. Тело еще не найдено. Когда ты будешь здесь? Целую без конца»[151][152].

Супруга, по сути, вынуждала Николая срочно приехать в столицу: «…Мне страшно необходимо твое присутствие».

После обеда хмурый император отправится в аппаратную и протянет полковнику Ратко текст телеграммы жене: «Выезжаю в 4:30».

Действия Александры Фёдоровны, взявшей ход расследования в свои руки, противоречили всем правовым нормам: императрица явно переборщила, превысив полномочия. Мало того, разъярённая Аликс требовала, чтобы помещённого под домашний арест великого князя судил военно-полевой суд! Это было слишком.

Ровно в 16:30 царский поезд отошёл от могилёвского перрона. Царь курил и рассеянно смотрел в окно вагона…

«…Возмущён и потрясён, – пишет в ответной телеграмме, отправленной из Орши, Николай. – В молитвах и мыслях вместе с вами. Приеду завтра в 5 часов… Благословляю и целую»[153].

А в это время в Ставке шло бурное ликование! Прибывший в Могилёв генерал-адъютант Татищев объявил дежурному офицеру, что в Петрограде убит Распутин.

– Поздравляю, господа! – не выдержал один из штабных офицеров. – Шампанского!..

Чаще всего среди ликующих слышались фамилии князя Юсупова и депутата Пуришкевича…

* * *

Первая информация о произошедшем во дворце Юсуповых и исчезновении Распутина легла на стол начальника сыскной полиции Петрограда ранним утром 17 декабря. Доклады городовых – 2‐го участка Адмиралтейской части Ефимова (полицейская будка которого находилась на противоположной от дворца стороне реки Мойки) и 3‐го участка Казанской части Власюка – явились бесценным кладезем информации.

Как докладывал Ефимов, «кто‐то из гостей Юсупова около трех часов ночи стрелял в примыкающем к дому 94 садике, имеющем вход непосредственно в кабинет князя, причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора. Стрелявший был в военно‐походной форме»[154].

Что, в первую очередь, бросается в глаза: во-первых стрелявших было не два-три, а один; причём, судя по всему, это и был убийца; во-вторых, полицейский точно указывает место преступления: «стрелял в примыкающем к дому 94 садике, имеющем вход непосредственно в кабинет князя»; и в-третьих, этот самый стрелявший «был в военно‐походной форме».

На следующий день, 18 декабря, Ефимова вызывают в жандармское управление, где, по сути, единственный и самый ценный свидетель вновь повторяет то, что видел минувшей ночью:

«В ночь на 17 декабря я стоял на посту на Морской улице, возле д. № 61. В 2 ч. 30 м. ночи я услыхал выстрел, а через 3–5 секунд последовало еще 3 выстрела, быстро, один за другим, звук выстрелов раздался с Мойки, приблизительно со стороны дома № 92. После первого выстрела раздался негромкий, как бы женский крик; шума не было слышно никакого. В течение 20–30 минут не проезжал по Мойке никакой автомобиль или извозчик. Только спустя полчаса проехал по Мойке от Синего моста к Поцелуеву какой‐то автомобиль, который нигде не останавливался. О выстрелах я дал знать по телефону в 3‐й Казанский участок, а сам пошел в сторону выстрелов. На Почтамтском мостике я увидел городового Власюка, который тоже слыхал выстрелы и, думая, что они произведены на Морской улице, шел ко мне навстречу с целью узнать, где и кто стрелял. Я сказал, что выстрелы были произведены в районе д. № 92 по Мойке. После этого я возвратился на пост и больше ничего не видел и не слыхал. Помню, что со времени, как раздались выстрелы, до 5–6 часов утра я не видел других, проезжавших по Мойке автомобилей, кроме вышеуказанного»[155].

Что мы видим? В поле зрения попадает «какой‐то автомобиль, который нигде не останавливался»; кроме того, на сей раз Ефимов не сообщает о стрелявшем «в военно‐походной форме», высказавшись менее определённо: «я услыхал выстрел, а через 3–5 секунд последовало еще 3 выстрела, быстро, один за другим». И ещё одно: Ефимов чётко указал количество произведённых выстрелов – их было четыре.

Теперь о Власюке. Как выяснилось, он появился у дворца Юсуповых только через полчаса. А до этого встретил на Почтамтском мостике городового Ефимова, рассказавшего ему о стрельбе, после чего у дома № 92 поговорил с местным дворником. Но дворник лишь пожимал плечами: никаких, мол, выстрелов не слышал. Именно в это время в поле зрения полицейского появились две человеческие фигуры. [156]

Из показаний Степана Власюка:

«В это время я увидел через забор, что по двору этого дома идут по направлению к калитке два человека в кителях и без фуражек. Когда они подошли, то я узнал в них князя Юсупова и его дворецкого Бужинского. Последнего я тоже спросил, кто стрелял, на это Бужинский заявил, что он никаких выстрелов не слыхал, но возможно, что кто‐либо из баловства мог выстрелить из пугача. Кажется, что и князь сказал, что он не слыхал выстрелов. После этого они ушли, а я, оставшись здесь и осмотрев двор через забор и улицу и не найдя ничего подозрительного, отправился на свой пост»[157].

Минут через двадцать к постовому Власюку подошёл дворецкий князя Юсупова, господин Бужинский, предложивший проследовать за ним во дворец Юсуповых. Как объяснил дворецкий, полицейского хотел видеть сам князь.

Вот что показал Власюк жандармскому подполковнику Попелю:

«Минут через 15–20, как я возвратился на пост, ко мне подошёл упомянутый выше Бужинский и заявил, что меня требует к себе князь Юсупов. Я пошел за ним, и он привел меня через парадный подъезд дома № 94 в кабинет князя. Едва я переступил порог кабинета (находится влево от парадной, вход с Мойки), как ко мне подошел князь Юсупов и неизвестный мне человек, одетый в китель защитного цвета, с погонами действительного статского советника, с небольшой русой бородой и усами. Имел ли он на голове волосы или же был лысым, а также был ли он в очках или нет, – я не приметил. Этот неизвестный обратился ко мне с вопросами: «Ты человек православный?» «Так точно», – ответил я. «Русский ты человек?» «Так точно». «Ты меня знаешь?» «Нет, не знаю», – ответил я. «А про Пуришкевича слышал что‐либо?» «Слышал». «Вот я сам и есть. А про Распутина слышал и знаешь?» Я заявил, что его не знаю, но слышал о нем. Неизвестный тогда сказал: «Вот он погиб, и если ты любишь Царя и Родину, то должен об этом молчать и никому ничего не говорить». «Слушаю». «Теперь можешь идти». Я повернулся и пошел на свой пост. В доме была тишина, и, кроме князя, неизвестного и Бужинского, я никого не видел»[158].

Показания Власюка также чрезвычайно ценны: во-первых, он сообщил, что Распутина убили; и во-вторых, назвал первых подозреваемых, которых следовало срочно разыскать и допросить.

* * *

Но на этом треволнения городового Власюка в то утро не закончились. Вскоре к нему, совершая очередной обход полицейских постов, подошёл околоточный надзиратель Колядич, которому Власюк был вынужден сообщить о происшествии на поднадзорной ему территории. После этого они оба отправились к Юсуповскому дворцу. Обойдя дом с заднего двора, околоточный стал высматривать автомобили и свежие следы. Опросив дворника дома № 92, Колядич хотел было побеседовать с дворецким князя Бужинским, но тот, как сообщил Власюк, решительно отказался, сославшись на усталость.

Итак, в 6:00 17 декабря городовой Власюк, в присутствии околоточного надзирателя Колядича, докладывал о происшествии приставу 3‐го участка Казанской части полковнику Рогову. После доклада Рогова по инстанции пристав и городовой были вызваны к полицмейстеру Казанской части генералу Григорьеву. После услышанного последний распорядился о проведении дознания.

В 8:00 на квартире Распутина раздался звонок. В надежде, что это вернулся хозяин, домашние кинулись открывать, но их ожидало разочарование: то были полицейские. Проведя опрос родственников и прислуги, стражи порядка покинули квартиру.

В 10:00 во дворец тестя Юсупова (на Мойку, 106, где жил Феликс) прибывает полицмейстер Григорьев. Что бы ни писал позже сам Феликс Феликсович в своих мемуарах, сегодня уже точно известно, что этот визит был связан с инициативой Юсупова, которому толки об убийстве Григория Распутина в его доме были «весьма неприятны». Поэтому он попытался убедить полицмейстера, что слухи «возникли из‐за незначительного эпизода стрельбы Великого князя Дмитрия Павловича в собаку, убитую последним»[159].

Когда генерал Григорьев уже собирался раскланяться и сообщил князю, что всё услышанное от него сегодня же передаст градоначальнику Балку, Юсупов выразил желание, чтобы полицейский сообщил градоначальнику о намерении Феликса встретиться также и с ним, причём – сегодня же.

Юсупову нужно было во что бы то ни стало покинуть бурливший слухами Петроград. Следовало где-то отлежаться, заняв оборону. И Феликсу было всё равно, куда ехать: например, в крымское имение в Кореизе. Лучшая оборона – нападение; у нападающего больше шансов победить. Для этого следовало, прежде всего, обезопасить себя.

Для начала он отправил некое оправдательное письме императрице:

«Ваше Императорское Величество, спешу исполнить Ваше приказание и сообщить все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возлагают. По случаю новоселья ночью 16-го декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Великий князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12 ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам. Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: «Слишком много хочешь знать» и повесил трубку. Когда он говорил, то было слышно много голосов. Вот все, что я слышал в этот вечер о Григории Ефимовиче. Вернувшись от телефона к своим гостям, я им рассказал мой разговор по телефону, чем вызвал у них неосторожные замечания. Вы же знаете, Ваше Величество, что имя Григория Ефимовича во многих кругах было весьма непопулярно. Около 3-х часов у меня начался разъезд, и, попрощавшись с Великим князем и двумя дамами, я с другими пошел в свой кабинет. Вдруг мне показалось, что где-то раздался выстрел. Я позвонил человека и приказал ему узнать, в чем дело. Он вернулся и сказал: «Слышен был выстрел, но неизвестно откуда». Тогда я сам пошел во двор и лично спросил дворников и городовых, кто стрелял. Дворники сказали, что пили чай в дворницкой, а городовой сказал, что слышал выстрел, но не знает, кто стрелял. Тогда я пошел домой, велел позвать городового, а сам протелефонировал Дмитрию Павловичу, спрося, не стрелял ли он. Он мне ответил след., что, выходя из дома, он выстрелил неск. раз в дворовую собаку и что с одной из дам сделался обморок. Тогда я ему сказал, что выстрелы произвели сенсацию, на что он мне ответил, что этого быть не может, т. к. никого кругом не было. Я позвал человека и пошел сам на двор, и увидел одну из наших дворовых собак убитой у забора. Тогда я приказал человеку зарыть ее в саду. В 4 часа все разъехались, и я вернулся во дворец Вел. князя Александра Михайловича, где я живу. На другой день, т. е. сегодня утром, я узнал об исчезновении Григория Ефимовича, которое ставят в связи с моим вечером. Затем мне рассказали, что как будто видели меня у него ночью и что он со мной уехал. Это сущая ложь, т. к. весь вечер я и мои гости не покидали моего дома. Затем мне говорили, что он кому-то сказал, что поедет на днях познакомиться с Ириной. В этом есть доля правды, т. к., когда я его видел в последний раз, он меня просил познакомить его с Ириной и спрашивал, тут ли она. Я ему сказал, что жена в Крыму, но приезжает числа 15 или 16-го декабря. 14-го вечером я получил от Ирины телеграмму, в которой она пишет, что заболела, и просит меня приехать вместе с ее братьями, которые выезжают сегодня вечером. Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен всем случившимся и до какой степени мне кажутся дикими те обвинения, которые на меня возводятся.

Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству,

Феликс»[160].

Визит к генералу Балку для Юсупова оказался успешным. Градоначальник заявил, что объяснений, данных князем утром генералу Григорьеву, вполне достаточно для того, чтобы Феликса не задерживать. Но предупредил, что Государыня императрица распорядилась произвести обыск в Юсуповском дворце на Мойке.

– Эти ночные выстрелы, – вздохнул генерал. – Они кажутся императрице слишком подозрительными…

– Но в доме на Мойке, – возразил Юсупов, – проживает моя супруга – родная племянница Его Величества. Жилища членов Императорской фамилии неприкосновенны! Обыск просто невозможен без санкции самого императора.

Генерал в знак согласия кивнул головой и ордер на обыск отозвал.

* * *

Теперь Феликсу следовало «подложить соломку», дабы выдержать удар со стороны следственных органов. И главный подозреваемый решается позвонить прокурору Петроградской судебной палаты г-ну Завадскому, предложив тому встретиться. [161]

Завадский напрягся: ведь он как раз собирался допросить князя. Поэтому после звонка Юсупова немедленно перезвонил министру юстиции Макарову. Министр, как ни странно, тоже напрягся и приказал Завадскому прибыть к нему к пяти вечера вместе с прокурором Петроградского окружного суда фон Нандельштедтом.[162]

Однако, когда вечером оба прокурора прибыли к шефу, их ждало разочарование: Юсупов опередил обоих, явившись к министру юстиции раньше всех.

Вот что об этом вспоминал сам Ф. Юсупов:

«В министерстве была та же суматоха, что и в полиции. Макарова увидал я впервые. Он мне сразу понравился. Был он немолод, сед, худ, с приятным лицом и мягким голосом.

Я объяснил ему цель визита и повторил по его просьбе байку свою, которую знал уже назубок.

Когда я заговорил о пьяном Пуришкевиче, министр перебил.

– Пуришкевича я прекрасно знаю. Он не пьет. Кажется, он даже член общества трезвенников.

– Так вот на сей раз он изменил своим трезвенникам. Да и как не изменить, когда я праздновал новоселье. А если он вообще, как вы говорите, не пьет, так ему и капли хватило, чтобы напиться.

Под конец я спросил у министра, будут ли еще допрашивать или иным образом терзать моих слуг. Они крайне встревожены, тем более что вечером я отбываю в Крым.

Министр успокоил меня: сказал, что допросов, по-видимому, достаточно. Заверил, что обыска не позволит и никаких сплетен слушать не станет.

Я спросил, могу ли уехать из Петербурга. Ответил он, что могу. И выразил сожаление по поводу причиненного беспокойства. Но все ж осталось у меня впечатленье, что ни он, ни Григорьев с Балком не очень-то поверили моим россказням»[163].

Выйдя от министра, Феликс облегчённо вздохнул: вот теперь можно было спокойно отправляться в Крым…

* * *

«Утром 17 декабря 1916 года полицейскими властями г. Петрограда были получены сведения об исчезновении проживающего в столице крестьянина Тобольской губернии, Тюменского уезда Покровской волости, села Покровского Григория Ефимова Распутина, он же Новых».

Из Всеподданнейшей Записки на Высочайшее имя[164].

…Обвести юристов вокруг пальца молодому злоумышленнику, пусть даже и княжеского рода, конечно же не удалось. Полицейская машина дознания (а потом – и следствия) была запущена. Оперативными мероприятиями руководил опытный сыщик – судебный следователь по важнейшим делам Петроградского окружного суда В. Середа. Понятно, что Феликса не трогали лишь потому, что он был приближён к Монарху. [165]

В первый же день доблестные столичные сыщики взяли обнаруженные на снегу во дворе дома № 92 сгустки крови и сделали соскобы бурых пятен на двери, ведущей в соседний двор, и в самом Юсуповском дворце, отправив всё это для лабораторного исследования.

Из Представления прокурору Петроградской судебной палаты от прокурора Петроградского окружного суда от 12 января 1917 года за № 36:

«…Следственной властью обращено внимание на имевшиеся на внутренней стороне… двери засохшие брызги, по-видимому крови, в виде небольших круглой формы красно-бурых пятен, а также свежую окраску простенков, между которыми помещается эта дверь»[166].

Стоит ли говорить, что и про собаку, о которой так распинался Юсупов, никто не забыл. С этого и начали: а была ли собачка? Как оказалось, была: за дворцом полицейские быстро обнаружили труп собаки «со следами огнестрельной раны в сердце»[167].

Рапорт прокурора Петроградской судебной палаты министру юстиции от 9 февраля 1917 года за № 1129:

«Допрашиваемый также в качестве свидетеля денщик отца князя Юсупова Иван Нефедов показал, что он гостей, бывших на вечеринке, не видел и знает только, и то с чужих слов, что среди них был Великий князь Дмитрий Павлович. Найдя при входе в саде дома № 92 убитую собаку, он, по приказанию князя Юсупова, снес ее в сад при доме № 94, причем труп собаки он пронес через маленькую одностворчатую дверь, ведущую из садика дома № 92 в столовую и кабинет князя, и через столовую в коридор, а затем в сад дома № 94. В столовой в это время никого не было, так как гости все тогда уже разошлись»[168].

Следует заметить, денщик Нефедов, дабы замести следы, постарался на славу. Вернее сказать, наследил на славу. Вот что прокурор Петроградского окружного суда г-н Нандельштедт докладывал прокурору Петроградской судебной палаты 10 февраля 1917 года (№ 1177):

«…Имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, что произведенное в лаборатории Женского медицинского института исследование пятен крови, оказавшихся на двери дома князя Юсупова, не установило, что это человеческая кровь»[169].

По всему выходило, что в ту ночь действительно, как уверял князь Юсупов, убили собаку.

Но в истории с собачкой вышла нестыковка: соскобы крови, взятые в самом дворце и отправленные в лабораторию, показали, что кровь… человеческая. [170]Пристреленный кем-то несчастный пёсик Фрало оказался ни при чём: это было явное прикрытие чего-то более серьёзного.

Известно, что через пару дней после случившегося великий князь Андрей Владимирович в своем дневнике записал: «Около 3-х утра он (Дмитрий Павлович) вышел из дома с двумя дамами, и на дворе на него бросилась собака, которую он пристрелил из браунинга»[171]. Таким образом, убийство собаки всё-таки оказалось делом рук великого князя Дмитрия Павловича. Он пристрелил её в том же самом дворе.

Впереди, понимали сыщики, их ожидало много интересного.

Назревал большой скандал…

* * *

Тем временем министр внутренних дел Александр Дмитриевич Протопопов подписывает приказ № 573 о произведении следствия по делу исчезновения Григория Распутина. Главным дознавателем назначен главноначальствующий над Отдельным корпусом жандармов генерал для поручений при МВД П. Попов. Тот факт, что дело было возложено на этого полицейского, говорит о многом: генерал Попов в течение двух лет являлся начальником Петроградского охранного отделения.[172]

Случившееся для всех оказалось полной неожиданностью.

Вот что о той ночи вспоминал бывший министр А. Протопопов:

«В ночь убийства Распутина, часов около 12, я отвёз сестру Воскобойникову на вокзал и после заехал к Распутину. Жених его дочери, кавказец-офицер Симоник (фамилии его не знаю и лично не видел), пытался застрелиться. По этому случаю я и заехал к Распутину, жалея его и думая, что он горюет о случившемся. Пробыл у него минут 10; видел только его одного: он сам отворил мне дверь. О намерении своем куда-либо ехать в эту ночь он не говорил»[173].

* * *

Аркадий Францевич Кошко считался непревзойдённым сыщиком. В его активе насчитывались сотни раскрытых преступлений – в том числе тяжких и самых запутанных. Сделанное «гением русского сыска» трудно переоценить. Его умом восхищались не только в Российской империи, но и в европейских сыскных бюро.

Когда в охваченной Февральской революцией стране стали громить полицейские участки, стало понятно: нужно было спасать хоть что-то. Судя по воспоминаниям Кошко в «Очерках уголовного мира царской России», даже в те суровые дни начальнику уголовного сыска удалось из следственного дела об убийстве Распутина сохранить фотоальбом с уникальными криминалистическими снимками. Сыщик ничуть не сомневался: фотоальбом представлял собой ценнейший материал. Однако, когда в стране начались повальные обыски, альбом, как вспоминал, пришлось уничтожить.[174]

К сожалению, революция безжалостно расправлялась не только с отдельными документами, но и с целыми архивами. Считается, что во время пожара было уничтожено и основное следственное дело об убийстве Григория Распутина. Тем не менее его искали целое столетие – колчаковский следователь Н. Соколов, премьер Керенский, глава небезызвестной ЧК Ф. Дзержинский, писатели В. Пикуль и Э. Радзинский, а также сонм учёных и исследователей. Тщетно.

Хотя кое-что всё же всплывало.

Документальный вакуум, как и вакуум вообще, не терпит пустоты. Поэтому рано или поздно чем-то замещается. Так и с утраченным следственным делом об убийстве Распутина. О нём вновь вспомнили летом 1932 года; тогда берлинская газета «Tempo» сообщила, что известная и очень авторитетная немецкая антикварная фирма К. W. Hiersemann приобрела некую архивную редкость – следственное производство по делу об убийстве Распутина. Сообщалось также, что это был 250-листный том, содержавший протоколы допросов свидетелей, произведенных следователем Ставровским и генералом полиции Поповым, а также заключения экспертов-криминалистов. Как уверяла газета, раритет был приобретён у одного русского эмигранта.

Эмигрантская газета «Последние новости», выходившая в Париже, не преминула рассказать об этом в своей статье «Следственные акты об убийстве Распутина»[175]. Статья всколыхнула эмигрантское сообщество; многие сомневались в подлинности дела. Одним из первых откликнулся проживавший в Чехословакии бывший прокурор Петроградской судебной палаты Сергей Завадский, который, как мы помним, в декабре 1916 года начинал вести это дело, связанное с событиями в Юсуповском дворце.

Завадский, в частности, писал:

«Известие о покупке дела содержит указание на то, что допросы свидетелей производились следователем Ставровским и генералом Поповым. Но следствие об убийстве Распутина было возбуждено мною по должности прокурора Петроградской судебной палаты, и предложение о том я дал судебному следователю по важнейшим делам Петроградского окружного суда Середе (а не Ставровскому). В.Н. Середа производил и местный осмотр, и исследование крови, пропитавшей снег во дворе у дворца кн. Юсупова (по вопросу, человеческая она или, как утверждал кн. Юсупов, собачья), и допросы свидетелей, и вскрытие тела Распутина… [176]

Я не отвергаю возможности истребования дела царем… Исчезновение следствия просто может быть объяснено тем, что здание Петербургского окружного суда было подожжено и сгорело 28 февраля 1917 г., а в здании находились камеры всех петроградских следователей»[177].

Редакция газеты известила читателей «Последних новостей», что «Актами по делу об убийстве Распутина заинтересовалось известное берлинское издательство Ульштейна, которое признало их подлинными»[178]. Но, к сожалению, публикации сенсационных материалов так и не последовало…

Читателям же и исследователям оставалось уповать на те скудные материалы, которые в 1917 году опубликовал в своём первом номере журнал «Былое».

Но… ищущий да обрящет. Несколько лет назад писателю и тележурналисту Олегу Шишкину, занимавшемуся поиском искомых материалов многие годы, удалось-таки напасть на след канувших в Лету документов. Как выяснилось, часть секретных папок из архива Министерства юстиции Российской империи оказалась в Центральном государственном историческом архиве МВД СССР в Москве (ныне – Государственный архив Российской Федерации); именно там исследователю и посчастливилось найти то, что он так долго искал. Нет, это не было то самое следственное производство – скорее, некий его дубликат, который вело 3-е уголовное отделение Первого департамента Министерства юстиции Российской империи.

Вот как сам Олег Шишкин пишет об этом:

«У этого конкретного сбора документов была локальная цель – стать разъяснением и начальной доказательной базой для всеподданнейшей записки царю, проектом которой и открывается папка. Поэтому в нее подшивались различные прокурорские представления, отчеты о допросах, мнения экспертов-криминалистов по делу об убийстве Распутина: ход следствия порождал особый юридический прецедент, который мог разрешить только монарх. Подготовка всеподданнейших отчетов, всеподданнейших ходатайств и всеподданнейших записок входила в функцию Первого департамента Минюста, часто связанных с делами законодательного характера. Благодаря этому и появилось 751-е дело, которое выглядит как особая прокурорская отчетность с впечатляющим множеством фактов, которых мы не найдем, например, в полицейских документах по делу об убийстве Распутина»[179].

Обращает на себя внимание тот факт, что данное следственное дело об убийстве Распутина находилось в Государственном архиве Российской Федерации многие годы; другое дело, что с 1960 до 2015 год, то есть более полувека, если судить по запросам, папка находилась в некоем забвении. В связи с тем, что последние пять лет материалы дела у исследователей вновь пользуются спросом, вряд ли стоит писателя О. Шишкина считать неким первооткрывателем чего-то неизученного. Заслуга писателя в другом: он сделал эти материалы, связанные с убийством Распутина, достоянием гласности, за что ему нижайший поклон.

И ещё. О. Шишкин называет обнаруженные материалы «делом № 751», имея в виду архивный номер папки, под которым она зарегистрирована сегодня. Замечу, в советский период эта папка имела несколько другой номер – 751/1917. Что будет с ней дальше, где и под каким номером она окажется в другой раз, сказать сложно. Тогда как изначально, в сентябре 1917 года, регистрационный номер «ДЕЛА» 3-го уголовного отделения Первого департамента Министерства юстиции Российской империи был 339. Поэтому, на мой взгляд, было бы правильнее называть его «Делом № 339».

После столь важного, на мой взгляд, отступления предлагаю, уважаемый читатель, продолжить наше, по сути, детективное повествование…

* * *

Исчезновение Распутина повергло Царскую семью в некое жуткое оцепенение. Царь и его окружение уже давно привыкли жить под Его гипнозом. В радости ли, в горе тень Распутина непременно присутствовала рядом с каждым из них. И лишиться «старца», как оказалось, для Аликс было равносильно лишиться частицы себя.

Распутин понимал силу своего влияния на «Маму». Зная ненависть к себе со стороны великих князей Романовых, однажды он решает навсегда привязать императрицу к себе, а с ней – и всех остальных. Он составляет некое завещание, нелепое по форме и странное по содержанию. И когда показал его царице, то по её реакции понял, что не ошибся: судя по реакции Александры Фёдоровны, «завещание» должно было стать его самым надёжным «оберегом».

Приведём это «завещание» полностью:

«Дух Григория Ефимовича Распутина Новых из села Покровского. Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января я уйду из жизни. Я хочу русскому народу, папе, русской маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне и они прольют мою кровь, то их руки останутся замаранными моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течение двадцати пяти лет не будет в стране дворянства. Русской земли царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, то есть детей и родных не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ. Я ухожу и чувствую в себе Божеское указание сказать русскому царю, как он должен жить после моего исчезновения. Ты должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен заботиться о твоем спасении и сказать твоим родным, что я им заплатил моей жизнью. Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись. Будь сильным. Заботься о твоем избранном роде.

Григорий»[180].

Секретарь Распутина Симанович лично передал «пророчество» императрице, которая, прочитав его, содрогнулась. А потому ничего не стала показывать Николаю.[181]

Но, узнав, что в похищении «старца» (и, возможно, в убийстве!) напрямую замешаны великий князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов-младший (тоже родственник, хоть и не прямой!), Аликс потеряла сон…

Бывший министр внутренних дел А. Протопопов рассказывал:

«От кн. Тархановой я слышал, что Симанович, имевший магазин золотых вещей, ведет дела Распутина, имеет на него влияние, что он умный и часто у нее бывает. Я его видел два раза после убийства Распутина (раньше его не видел). В день убийства Симанович приехал ко мне вместе с монахом, – имени которого не помню, рассказать об исчезновении Распутина и просил разыскивать его, живого или мертвого (он предполагал, что Распутин убит); во второй раз он приходил просить о разрешении ему права жительства, причем был вместе с своими двумя сыновьями-гимназистами… При назначении министром юстиции Н.А. Добровольского я слышал, что он затруднен в деньгах. Я предлагал ему кредит у себя, чтобы дать ему возможность не должать по векселям и уплатить их. Денег он у меня не брал. Я слышал позже от Тархановой, что у Симановича имелись векселя Добровольского кажется на 30 тысяч рублей»[182].

Из дневника великой княжны Ольги Николаевны: «Суббота 17 декабря. Весь день сидели с Мамой. Отец Григорий с ночи пропал. Ищут везде. Ужасно тяжело»[183].

Фрейлина Анна Вырубова:

«Утром 17 декабря ко мне позвонила одна из дочерей Распутина (которые учились в Петрограде и жили с отцом). Она сообщила мне с некоторым беспокойством, что отец их не вернулся домой, уехав поздно вечером с Феликсом Юсуповым. Известие это меня удивило, но в данную минуту особого значения я ему не придала. Приехав во дворец, я рассказала об этом Государыне. Выслушав меня, она выразила свое недоумение. Через час или два позвонили во дворец от Министра Внутренних Дел Протопопова, который сообщал, что ночью полицейский, стоявший на посту около дома Юсуповых, услышав выстрел в доме, позвонил. К нему выбежал пьяный Пуришкевич и заявил ему, что Распутин убит. Тот же полицейский видел военный мотор без огней, который отъехал от дома вскоре после выстрелов. Государыня приказала вызвать Лили Дэн (жену морского офицера, с которой я была очень дружна и которую Государыня очень любила). Мы сидели вместе в кабинете Императрицы, очень расстроенные, ожидая дальнейших известий. Сперва звонил Великий Князь Дмитрий Павлович, прося позволения приехать к чаю в пять часов. Императрица, бледная и задумчивая, отказала ему. Затем звонил Феликс Юсупов и просил позволения приехать с объяснением то к Государыне, то ко мне; звал меня несколько раз к телефону, но Государыня не позволила мне подойти, а ему приказала передать, что объяснение он может прислать ей письменно. Вечером принесли Государыне знаменитое письмо от Феликса Юсупова, где он именем князей Юсуповых клянется, что Распутин в этот вечер не был у них. Распутина он действительно видал несколько раз, но не в этот вечер. Вчера у него была вечеринка, справляли новоселье и перепились, а уходя, Великий Князь Дмитрий Павлович убил на дворе собаку. Государыня сейчас же послала это письмо Министру Юстиции. Кроме того, Государыня приказала Протопопову продолжать расследование дела и вызвала Военного Министра, генерала Беляева (убитого впоследствии большевиками), с которым совещалась по этому делу»[184].

Французский посол в Петрограде Морис Палеолог вспоминал:[185]

«Суббота, 30 декабря 1916 г. Около семи часов вечера превосходный осведомитель, состоящий у меня на жаловании, сообщает мне, что Распутин был убит сегодня ночью во время ужина во дворце Юсупова. Убийцы, говорят, молодой князь Феликс Юсупов, который женился в 1914 г. на племяннице царя, в. к. Дмитрий Павлович и Пуришкевич, лидер крайней правой в Думе. В ужине принимали участие две-три женщины из общества. Новость пока еще хранится в строгом секрете.[186]

Прежде чем телеграфировать в Париж, я пытаюсь проверить полученное сообщение…

Вечером новость распространяется в яхт-клубе. В.к. Николай Михайлович отказывается верить.

– Десять раз уже, говорит он, – сообщали нам о смерти Распутина. И каждый раз он воскресал более могущественный, чем когда-либо.

Он, однако, телефонирует председателю совета министров Трепову, который отвечает ему:

– Я знаю только, что Распутин исчез; я предполагаю, что он убит. Я не могу знать ничего больше: начальник «Охранки» взял дело в свои руки»[187].

Наступило кратковременное затишье перед бурей.

Николай и Аликс по-прежнему надеялись на чудо.

События развивались стремительно: вскоре сыщики напали на след. Причём – в прямом смысле: на Большом Петровском мосту была найдена… [188]калоша.

* * *

«Справка.

Коричневый ботик № 10 фирмы „Треугольник“, найденный на Большом Петровском мосту на Неве сего числа, в 3 часа ночи, был предъявлен дочерям разыскиваемого Григория Распутина-Нового, Марии и Варваре Распутиным-Новым, проживающим в доме № 64 по Гороховой улице; причем они ботик признали за принадлежащий их отцу, как по размеру, так и по наружному его виду. Ботик также признали за принадлежащий Распутину-Новому находившиеся в квартире два агента Охранного отделения, швейцариха и господин Симанович.

18 декабря 1916 года.

Надзиратель сыскной полиции Михайлов»[189].

Буря не заставила ждать себя долго.

В этот раз чуда не произошло: находясь в поезде, в два часа дня следующего дня (18 декабря), проезжая Малую Вишеру, Государь получил от супруги телеграмму, в которой говорилось, что Распутина… «нашли в воде».

Иллюзии рассеялись.

Найденная калоша принадлежала Распутину. Впрочем, и кровь, обнаруженная на Большом Петровском мосту, как догадались сыщики, принадлежала тоже ему.

«Личный секретарь» Распутина Арон Симанович вспоминал:

«С деревянного моста сбросили Распутина в воду, которая около моста была незамерзшей. Было очень трудно найти то место, где тело Распутина было сброшено в воду. Но мой сын Семен нашел около моста галошу Распутина. Мы также заметили следы крови, которые вели к одной проруби.

В полуверсте от этого места на льду мы нашли тело Распутина. Оно было сильно занесено снегом. По-видимому, Распутин выбрался из воды и потащился по льду, и только благодаря сильному морозу он погиб; шуба на нем была продырявлена пулями в восьми местах. Его правая рука была развязана и приподнята, как бы для сотворения крестного знамения»[190].

Да-а, Арон Симанович ещё тот сказочник!

Из полицейского протокола № 1740 от 17 декабря 1916 года:

«Произведя досмотр, было установлено, что на Большом Петровском мосту, на четвертом пролете, на панели и устоях имелись следы крови незначительные, здесь же была обнаружена мужская калоша; теплый ботик коричневого цвета № 10 фирмы «Треугольник»»[191][192].

Министр внутренних дел Протопопов о первых находках срочно телеграфировал императору (Николай ещё находился в пути):

«Дополнение предыдущей телеграммы сообщаю: вчера днем на Большом Петровском мосту внизу устоя была найдена калоша, которую признали принадлежащей Григорию. На перилах мостах усмотрены следы крови. По показаниям прислуги Григорий уехал ночью вместе с князем Юсуповым.

Управляющий МВД.

Зашифрована и отправлена 18/ХII 1 час, 35 минут ночи»[193].

Морис Палеолог:

«Воскресенье, 31 декабря 1916 г. Тело Распутина остается неразысканным.

Царица обезумела от горя; она умоляла царя, который находится в Могилеве, немедленно вернуться ней. Мне говорят, что убийцы – князь Феликс Юсупов, в. к. Дмитрий Павлович и Пуришкевич. За ужином не было дам. В таком случае, как же Распутина заманили в дворец Юсупова…

Судя по тому немногому, что мне известно, присутствие Пуришкевича сообщает драме ее настоящее значение, ее политический интерес. В. К. Дмитрий, изящный молодой человек двадцати пяти лет, энергичный, горячий патриот, способный проявить храбрость в бою, но легкомысленный, импульсивный, как мне кажется, необдуманно впутался в эту историю. Князь Феликс Юсупов, двадцати восьми лет, обладает живым умом и эстетическими наклонностями; но его дилетантизм слишком склонен к нездоровым мечтам, к литературным образам Порока и Смерти, и я боюсь, что он видел в убийстве Распутина прежде всего сценарий, достойный его любимого автора, Оскара Уайльда… Пуришкевич, которому перевалило за пятьдесят, наоборот, человек идеи и действия. Он поборник православия и самодержавия…

Понедельник, 1 января 1917 г. По распоряжению царицы, генерал Максимович, адъютант царя, арестовал вчера в. к. Дмитрия, который оставлен под надзором полиции в своем дворце Невском проспекте»[194].

Тем временем 18 декабря водолазы буквально метр за метром обследуют дно Малой Невки недалеко от моста. Пробыв в воде до самой ночи ([195]до 22 часов), они были вынуждены констатировать, что поиски оказались безрезультатны.

Тело обнаружат лишь на следующий день…

* * *

А Петербург кипит от слухов! Тем более что эти слухи (один страшнее другого!) подогревают газетчики.

Вот что писала «Русская воля» 19 декабря:

«Русск. вед.» телефонируют из Петрограда: 17 декабря по городу с утра распространились слухи об исключительном по своей обстановке загадочном преступлении. Рассказывают, что 17 декабря, ночью, к дому по Гороховой, в богатом автомобиле подъехали 2 представителя великосветского общества, вызвали хозяина квартиры и вместе с ним отправились в находящийся в центре города богатый особняк родовитого сановника. В этом особняке происходил раут, после которого произошла загадочная смерть лица, приехавшего туда.

В начале шестого часа утра к городовому, занимавшему пост на набережной Мойки, между Синим и Полицейским мостами, подошел неизвестный и заявил, что он был свидетелем убийства совершенного у подъезда особняка и назвал имя убитого, будто бы выстрелами из револьвера, причем стрелявшие молодые люди положили труп в стоявший у подъезда автомобиль и быстро уехали.

Городовой немедленно отправился к особняку, вызвал дворника, дал знать полиции, последняя – прокуратуре. В начале седьмого часа уже было приступлено к дознанию. Уверяют, что дознанием установлен факт нападения на убитого, когда в начале шестого утра он уехал из особняка. Нападение было совершено представителем великосветской молодежи, присутствовавшим вместе с убитым на вечере.

В Таврическом дворце среди депутатов сначала царила такая версия: убитый был приглашен на раут в один из аристократических домов и оставался позже других. В 6 час. утра он вышел в сопровождении хозяина и сел вместе с ним в его автомобиль. Место шофера занял другой представитель аристократической молодежи. Убийство было совершено в автомобиле. Неизвестно, где находится как труп, так и автомобиль.

По другой версии, циркулирующей в Таврическом дворце, приписывающей убийство тому же представителю аристократии, убийство произошло следующим образом: в полночь молодой аристократ приехал за одним лицом, привез его к себе домой, где было совершено убийство, затем тело отвезено было в автомобиле другим лицом. Тогда же виновник убийства, пригласив городового, сообщил о происшедшем. По этой версии, автомобиль с телом исчез.

Убийство явилось соглашением нескольких молодых людей из высшего аристократического круга. Они бросили жребий, кому убить. Жребий пал на сына сановника, занимавшего недавно видный административный пост. Молодому человеку около 30 лет, красивой наружности, женат на высокопоставленной особе. Слухам об убийстве в Думе сперва не хотели верить, однако, из вполне достоверного источника, факт исчезновения лица подтвердился.

Вместе с тем стало известно, что циркулирует такая версия: несколько времени назад прибывший в Петроград из своего имения на Кавказе молодой аристократ остановился в своем доме. В виду того, что он собирался скоро опять уехать, он собрал друзей, в числе которых находился также один одет в форменное платье.

Около 11 час. вечера приехало в автомобиле лицо в сопровождении какой-то дамы. Ужин затянулся до 3 ч. ночи. Гости стали расходиться. Остались только лицо и мужчина в форменном платье. В 4 ч. ночи раздались 4 выстрела, услышанные городовым. Он направился к дому, около которого находился автомобиль владельца особняка.

В это время из дверей дома вышел человек, одетый в форменное платье. Между ним и городовым произошел следующий диалог:

– Я член Г. Думы, – сказал человек в форменном платье, и назвал фамилию одного из правых депутатов.

– Ты слыхал про меня?

– Слыхал, – ответил городовой.

– Ты патриот? – последовал вопрос.

– Да, – ответил городовой.

– Тогда слушай, – продолжал человек в форме, – сейчас мною убит… при этом он назвал фамилию убитого.

В это время со двора особняка был вынесен труп какого-то человека, одетого в шубу.

Он вместе с человеком в форме положили труп в автомобиль и направились к Мариинской площади. Городовой немедленно отправился в участок и доложил приставу. Чины полиции прибыли к особняку и увидели, начиная от дверей дома, где стоял автомобиль, кровь. Полиция собрала кровь в банку и уведомила прокуратуру. Допросили прислугу, которая заявила, что ничего не слыхала. Говорят, допрошенный владелец после допроса выехал в имение на Кавказ.

Человек в форме в виду некоторых соображений не допрошен. Следствие передано следователю г. Середе. До поздней ночи труп не найден.

В Петрограде много говорили о внезапном отъезде молодого кн. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона с супругой на Кавказ. Супруги уехали 17 декабря. Незадолго до отъезда граф посетил министра юстиции Макарова…

В субботу, 17-го декабря, на снегу, недалеко от скрещения дорог Крестовского и Петровского островов, по направлению к промоине на М. Невке, обнаружены следы крови. В связи с этим вчера, в течение всего дня, в М. Невке производились водолазные работы. Предполагают, что в этом месте спущен в воду труп убитого в ночь на 17-е декабря при загадочной обстановке человека»[196].

Слухи, слухи… По крайней мере, обывателю уже была названо одно реальное имя – князя Феликса Юсупова-младшего.

* * *

Его Высокопревосходительству

Господину Министру юстиции

Прокурора Петроградского окружного суда

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

«В 9-м часу утра, 19 сего декабря в реке Малой Невке, саженях в 100 от Большого Петровского моста, был обнаружен примерзший ко льдине труп с признаками насильственной смерти, оказавшийся Григорием Распутиным /Новых/. Об этом заведующим IV Дистанции Петроградской речной полиции полковником Кланским было сообщено судебной власти»[197].

Найти утонувший в проруби труп – дело трудное, хлопотное и непредсказуемое. Зачастую «зимних утопленников» находят лишь по весне – раздувшихся и изуродованных до неузнаваемости. И это – в лучшем случае; в худшем – их просто теряют навсегда…

Распутина разыскали через двое суток. Около восьми утра 19 декабря городовой речной полиции некто Иван Андреев, пробуя ломом в ожидании водолазов толщину льда, обнаружил небольшую промоину с вмерзшим в лёд куском сукна. Поработав ломом, полицейский вырубил край собольего воротника: под ломом оказался утопленник, обращённый лицом вниз. По всему выходило, что это был тот самый покойник, которого, сбившись с ног, уже двое суток искали все столичные полицейские.

Таким образом, тело Распутина нашли почти сразу. И тому имелись достаточно веские причины. Во-первых, на поиски «старца» были брошены лучшие полицейские и жандармские кадры города; а во-вторых, помогли обстоятельства.

Вот что по этому поводу вспоминал следователь Середа в личной беседе с великим князем Андреем Владимировичем:

«На трупе была шуба, надетая внакидку и застегнутая на два крючка. К ногам трупа был привязан груз. Это был мешок из тонкой материи, привязанный к ногам и наполненный тяжестью, но материя в воде размокла, груз прорвался и остался один мешок, который, между прочим, послужил уликой против Юсупова, т. к. материя сходилась с обстановкой его квартиры. При падении шуба раскрылась и образовала воздушный колокол. Отсутствие груза способствовало тому, что труп не пошел ко дну, а из полыньи прошел течением до края, где шуба, как плывшая, примерзла ко льду, а льдинки, набегавшие сверху, прикрыли труп сверху и образовали корку, к которой он и примерз»[198].

Когда тело утопленника вынесли на берег, полицейские, дабы избежать наплыв зевак, распорядились накрыть его рогожей. Одновременно о находке было сообщено по команде. Вскоре к мосту между Крестовским и Елагиным островами прибыли районный полицмейстер генерал-майор Галле, начальник Петроградского охранного отделения генерал-майор Глобачёв, товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант Курлов и жандармский генерал-майор Попов. [199]

После осмотра тела на месте об этом было доложено министру внутренних дел Протопопову.

Из материалов «Дела № 339»: «Приступивший… к производству предварительного следствия по признакам преступления, предусмотренного 1454 ст. Уложения Наказ. судебный следователь по важнейшим делам Середа, прибыв на место нахождения трупа, произвел осмотр последнего и обнаружил, что он одет был в две рубашки – в верхнюю, голубого цвета с вышитыми рукавами и воротом, и нижнюю, белую, темно-синие штаны и сапоги с высокими голенищами. Ноги трупа были перевязаны веревкой. На затылке и в области затылочной кости справа оказалась рваная рана с неровными краями, и лицо ниже лба было покрыто кровью. Кроме того, пятна крови были заметны на рубахе спереди в области правой стороны груди. Весь труп оказался совершенно замерзшим, вследствие чего снятие одежды и дальнейшее исследование причин смерти путем его вскрытия оказалось невозможным и отложено до оттаивания трупа»[200].

В 11 часов на Большом Петровском мосту работают уже сам прокурор Завадский и следователь Середа.

Последний вспоминал:

«Осмотр местности показал: мотор, шедший со стороны города к Крестовскому острову, сперва шел посередине моста и у пятого устоя взял влево к панели. Здесь виднелись пятна крови, и снег на балюстраде против этого места смешан на протяжении около аршина. Судя по пятнам крови, один человек вынимал труп убитого, прислонил к балюстраде, и затем, взяв за ноги, перекинул через перила, но так неудачно, что труп головой ударился об устои, видны следы крови, ботик тут же застрял, а затем труп упал в воду»[201].

А вот что в своих воспоминаниях поведал прокурор Завадский:

«На Распутине, когда его извлекли из воды, была надета голубая шелковая рубашка с вышитыми золотыми колосьями: на шее у него висел нательный большого размера крест с надписью сзади: «Спаси и сохрани», а на руке оказался браслет из золота и платины с застежкою, на одной стороне которой изображен был двуглавый орел, а на другой буква Н с римской цифрой II. Значительная часть рубашки залита была кровью, которая скоро начала разлагаться и заражать воздух следственной камеры зловонием»[202].

После этого утопленника осталось опознать.

С опознанием прошло без всяких осложнений. В полицейский участок, куда был перенесён труп, явились хорошо знавшие покойного люди – епископ Исидор и секретарь Распутина, купец первой гильдии Арон Симанович. Оба сразу же опознали в покойном Григория Ефимовича Распутина.

Из заключения судебного врача:

«При осмотре шубы на ней никаких повреждений, соответствующих ранам, обнаруженным на теле, найдено не было, ввиду чего эксперт Косоротов высказал заключение, что в момент нанесения Распутину ран последний был одет лишь в две рубахи, без шубы»[203].

* * *

Из дневника великой княжны Ольги Николаевны:

«Понедельник 19-го дек. Окончательно узнали, что отец Григорий убит, должно быть, Дмитрием и брошен с моста у Крестовского. Его нашли в воде. Как тяжело и писать не стоит. Сидели и пили чай с Лили и Аней и все время чувствовался отец Григорий с Нами»[204].

Анна Вырубова:

«Жуткие были дни. 19-го утром Протопопов дал знать, что тело Распутина найдено. Полиция, войдя в дом Юсуповых на следующее утро после убийства, напала на широкий кровяной след у входа и на лестнице и на признаки того, что здесь происходило что-то необычайное. На дворе они в самом деле нашли убитую собаку, но рана на голове не могла дать такого количества крови… Вся полиция в Петрограде была поднята на ноги. Сперва в проруби на Крестовском острове нашли галошу Распутина, а потом водолазы наткнулись на его тело: руки и ноги были запутаны веревкой; правую руку он, вероятно, высвободил, когда его кидали в воду, пальцы были сложены крестом… Когда в столице узнали об убийстве Распутина, все сходили с ума от радости; ликованию общества не было пределов, друг друга поздравляли… От восторга впадали в истерику»[205].

Морис Палеолог:

«Вторник, 2 января 1917 г. Тело Распутина нашли вчера во льдах Малой Невки у Крестовского острова, возле дворца Белосельского. До последнего мгновения царица надеялась, что «Бог сохранит ей ее утешителя и единственного Друга». Полиция не разрешает печатать никаких подробностей драмы. Впрочем, «Охранка» продолжает свои расследования в такой тайне, что еще сегодня утром председатель совета министров Трепов отвечал на нетерпеливые вопросы в. к. Николая Михайловича:[206]

– Клянусь вам, в. к., что все делается без меня и я ничего не знаю из следствия.

Узнав позавчера о смерти Распутина, многие обнимали друг друга на улицах, шли ставить свечи в Казанский Собор. Когда стало известно, что в. к. Дмитрий был в числе убийц, стали толпиться у иконы св. Дмитрия, чтоб поставить свечу.

Убийство Григория – единственный предмет разговора в бесконечных хвостах женщин, ожидающих в дождь и ветер у дверей мясных и бакалейных лавок распределения мяса, чая, сахара и пр. Они рассказывают друг другу, что Распутин был живым брошен в Невку, одобряют это пословицей: «Собаке – собачья смерть»…»[207]

После процедуры опознания было решено вывезти покойного из Петрограда, отправив тело в Чесменскую богадельню (за Московской заставой, в шести верстах от столицы), поближе к Царскому Селу. Туда же письмом судебного следователя для вскрытия был приглашён авторитетный патологоанатом и судмедэксперт, профессор кафедры судебной медицины Военно-медицинской академии Дмитрий Петрович Косоротов.

* * *

…Императорский поезд прибыл в Петроград вечером 19 декабря. Николай был хмур; впрочем, веселиться не было ни причин, ни времени. «Святой старец» мёртв, а убийцы пока на воле. На следующий день он отстранит министра юстиции Александра Макарова от занимаемой должности, назначив ново[208]го – Николая Добровольского. «Вот и пусть этот Добровольский пошевелится, – размышлял Николай. – Поизвелись сыщики, одни болтуны-бумагомаратели…»

Новый министр юстиции быстро понял правила игры и отдал распоряжение произвести аутопсию тела Распутина хоть ночью!

Ночью так ночью. Как пишет О. Шишкин, накануне вскрытия судмедэксперт отдыхал в ресторане «Вена», где вместе с однокашниками праздновал 37-ю годовщину окончания Военно-медицинской академии. Во время ужина Косоротова вызвали к телефону и сообщили, что его ожидают товарищ прокурора и следователь, требовавшие срочно прибыть, чтобы немедленно начать вскрытие[209].

В 21:00 20 декабря комиссия прибыла в покойницкую Чесменской богадельни.

Корреспондент «Русской воли» Еремей Лаганский писал:

«Перед вскрытием, в 11 час. вечера, в богадельню прибыли обе дочери Распутина и некая дама под густой чёрной вуалью. Передавали, что это была Александра Фёдоровна.

Во время вскрытия по приказу градоначальника священнику богадельни было предложено совершить заупокойное богослужение с расчетом закончить его в полчаса. Однако в этот момент успел приехать верный друг Распутина, обязанный ему епископской кафедрой, Исидор, который совершил заупокойное богослужение»[210].

Ну а мы, дорогой читатель, подошли к апогею нашего повествованию – патологоанатомическому исследованию трупа (с данными судебно-медицинской экспертизы).

Из материалов «Дела № 339»:

«При судебно-медицинском осмотре и вскрытии трупа Григория Распутина, произведенном профессором Косоротовым при содействии полицейских врачей Никитина и Значковского, у него были обнаружены огнестрельные раны на лбу, в нижней части грудной клетки и на спине, на правой стороне поясничной области, сопровождавшиеся внутренними кровоизлияниями и повреждением вещества мозга, печени, желудка и правой почки. По мнению названных врачей, смерть Распутина последовала от обильной потери крови вследствие кровотечения как внутреннего, так и наружного, что обусловило постепенный упадок сил и потемнение сознания, а затем наступила смерть. Первое по времени ранение, по мнению врачей, было нанесено в нижнюю левую часть грудной клетки, образовавшее огнестрельный канал через желудок и печень с выходным отверстием в правой стороне. Рана была причинена с близкого расстояния, о чем свидетельствует обильная копоть. Одновременно почти с означенной раной была, по мнению врачей, нанесена рана на правой стороне поясничной области. Означенная рана, также огнестрельная, имеет вид канала, проходящего от позвоночника через костное вещество и оканчивающегося слепым концом с левой стороны брюшной полости, откуда была удалена деформированная пуля. Наконец, третья рана на лбу была, по мнению врачей, нанесена уже умирающему, находившемуся в состоянии агонии и притом с близкого расстояния, на что указывает ожог кожи лба. Все указанные раны, по заключению врачей, являются безусловно смертельными. Кроме этих повреждений, были обнаружены на теле потерпевшего и другие, как то: обширные повреждения костей правой половины головы, но все они, по мнению врачей, произошли после смерти и притом случайно, по-видимому, от ушибов при падении мертвого тела с высоты.

Обнаруженный при вскрытии трупа спиртный запах из черепной полости и содержимого желудка, а также состоящих слизистых оболочек этого органа указывает, по мнению врачей, на то, что покойный в момент наступления смерти находился в состоянии алкогольного опьянения»[211].

Ещё один документ из материалов «Дела № 339»:

«По заключению врачей-экспертов, производивших вскрытие трупа, смерть Распутина последовала от обильной потери крови, вследствие этих ранений, и в воду было погружено уже мертвое тело»[212].

Одновременно с подлинными документами из прокурорского дела приведём выдержку из воспоминаний профессора Косоротова, опубликованных в 1917 году в газете «Русская воля»: [213]

«…Вся правая сторона головы была раздроблена и сплющена вследствие ушиба трупа при падении с моста. Смерть последовала от обильного кровотечения вследствие огнестрельной раны в живот. Выстрел произведен был, по моему заключению, почти в упор, слева направо, через желудок и печень с раздроблением этой последней в правой половине. Кровотечение было весьма обильным. На трупе имелась также огнестрельная рана в спину, в области позвоночника, с раздроблением правой почки, и ещё рана в упор, в лоб (вероятно, уже умиравшему или умершему). Грудные органы были целы и исследовались поверхностно; но никаких следов смерти от утопления не было. Легкие не были вздуты, и в дыхательных путях не было ни воды, ни пенистой жидкости. В воду Распутин был брошен уже мёртвым»[214].

А вот что 9 марта 1917 года о причинах смерти Распутина писала газета «Русское слово»:

«20 декабря в 10 час. веч., в покойницкой Чесменской кладбищенской церкви проф. Косоротов произвёл вскрытие и наружный осмотр трупа.

На трупе следующие повреждения: на середине лба, на уровне лобных бугров, имеется круглое отверстие, проникающее не только через кожу, но и через кость в полость черепа. В углу правого глаза веко надорвано. Правая ушная раковина размозжена и разорвана на множество маленьких клочков. Сзади, справа, на волосяной части головы сплошной щелевидный разрез кожи. Волосы на голове и бороде обильно смочены кровью. На левой стороне груди круглое отверстие. Внутренним осмотром установлено, что вещество мозга издаёт лёгкий спиртной запах. Под рубахой большой нательный золотой крест и браслет цепочкой с брелоком из золота и платины. […]

На вопрос о причинах смерти Распутина врачи дали следующие заключения.

Повреждения печени, желудка, правой почки; от начавшегося кровоизлияния постепенный упадок сил. Смерть могла наступить в течение 10–20 минут. В воду бросили уже мёртвое тело. В момент смерти покойный находился в состоянии опьянения. Первая пуля прошла через желудок в печень. Этот безусловно смертельный выстрел был произведен на расстоянии около 20 сантиметров. Огнестрельная рана в правую сторону поясницы, нанесенная приблизительно одновременно с первой, тоже смертельная: разрушена правая почка. Пуля в голову прошла мозг. Рана также смертельная, но причинена уже умиравшему в агонии.

Распутин во время убийства был без шубы. Он мог находиться в стоячем положении. В лоб стреляли, когда тело уже лежало. Нельзя сказать, что стреляли из одного револьвера…»[215]

Морис Палеолог:

«После того, как профессор Косоротое осмотрел труп и констатировал следы ран, он ввел в залу, где происходило вскрытие, сестру Акилину, эту молодую послушницу, с которой Распутин познакомился когда-то в Охтайском монастыре. По письменному распоряжению царицы, она приступила с одним только больничным служителем к последнему одеванию трупа. Кроме нее, никто не был допущен к покойнику; его жена, дочери, самые горячие его поклонницы тщетно умоляли разрешить им видеть его в последний раз.

Благочестивая Акилина, бывшая одержимая, провела половину ночи в омовении тела, наполнила благовониями его раны, одела в новые одежды и положила в гроб. В заключение она положила ему на грудь крест, а в руки вложила письмо императрицы»[216].

Распутин умер уже тогда, во дворе дома № 92, близ Юсуповского дворца. После «контрольного выстрела» в голову смерть наступила мгновенно…

* * *

Если вы считаете, что с судебно-медицинским заключением история закончена, то заблуждаетесь. Ибо долгое время исследователи имели дело исключительно с так называемым фальшивым протоколом вскрытия, впервые опубликованным в книге французского автора Алена Руле. Познакомимся с ним и мы, а заодно – сравним точки соприкосновения.

Итак, ещё один протокол вскрытия трупа Г. Распутина:

«По распоряжению следователя г-на Середы.

Нижеподписавшийся, профессор Косоротов, произвел исследование и вскрытие трупа Распутина 20.12.1916 в 10 часов вечера в морге Чесменской больницы. Тело было опознано двумя дочерями, племянницей покойного, его секретарем и разными свидетелями. Труп мужчины примерно пятидесяти лет, ниже среднего роста, одетого в вышитую голубую рубаху, под которой белая рубашка. Ноги обуты в высокие шевровые сапожки, связаны веревкой, та же веревка связывает запястья. Светло-шатеновые волосы, как бы обрамляя и усы – длинные, растрепаны, окровавлены. Рот полуоткрыт, зубы сжаты. Лицо ото лба покрыто кровью. Рубашка также окровавлена.

Можно констатировать три огнестрельные раны.

1. Первая пуля проникла в левую часть груди, прошла через желудок и печень.

2. Вторая вошла в правую часть спины и прошла через почку.

3. Третья поразила жертву в лоб и вошла мозг.

Баллистический анализ

Первые две пули были выпущены в стоявшую жертву. Третья поразила жертву, лежащую на земле.

Пули выпущены из револьверов разных калибров.

Исследование мозга:

Вещество мозга имеет резкий запах алкоголя.

Исследование желудка:

Желудок содержит около двадцати столовых ложек коричневой жидкости с запахом алкоголя. Никаких следов яда не обнаружено.

Исследование легких:

В легких содержится некоторое количество воды, что позволяет предположить, что жертва еще дышала, когда ее бросили в воду.

Раны:

На левом боку зияющая рана, нанесенная каким-то острым предметом или шпорой.

Правый глаз вылез из орбит и упал на лицо. В углу правого глаза разорвана эпидерма.

Правое ухо вывернуто и разорвано.

На затылке рана, нанесенная тупым предметом.

Лицо и тело жертвы носят следы ударов, нанесенных каким-то гибким и твердым предметом. Гениталии разорваны, по-видимому, тем же предметом.

Причины смерти:

Кровотечение раны в печени и правой почке должны были привести к быстрой потере сил. Смерть должна была наступить через десять или двадцать минут. В момент смерти покойник был в состоянии опьянения. Первая пуля прошла желудок и печень. Этот смертельный удар был нанесен с расстояния в 20 см. Рана с правой стороны, нанесенная почти в то же время, что и первая, была также смертельна; она прошла через правую почку. Жертва в момент убийства стояла на ногах, шубы не было. Когда стреляли в лоб, была уже на земле»[217].

Сразу отмечу: достаточно убедительно. Однако, зная сегодня истинные данные патологоанатомического вскрытия, читать данный документ можно разве что с ознакомительной целью, но никак не с экспертной. И в данном контексте необходимо сказать следующее.

Во-первых, даже при поверхностном ознакомлении с документом видно, что на его характер и содержание существенно повлияли как слухи, так и широко известные мемуары Юсупова и Пуришкевича. Отсюда – пули, выпущенные из разных калибров; вода в лёгких; разорванные гениталии «каким-то гибким и твердым предметом». А как вам «на левом боку зияющая рана, нанесенная каким-то острым предметом или шпорой»? Шпора – это явный намёк на великокняжеский ботфорт! [218]

А во-вторых, как бы странно ни прозвучало, но автор данного «Протокола», безусловно, был ознакомлен с истинным документом, то есть имел дело с его оригиналом. Поэтому остаётся только гадать – кто был этот автор?

Ну и в-третьих: резаная рана на спине утопленника – откуда она?

Вот что по этому поводу пишет О. Шишкин:

«Опытный патологоанатом, Косоротов не придал значение резаной ране, посчитав ее посмертной. Причина проста: в 1916 году основными орудиями речной полиции при вылавливании трупа из полыньи зимней реки были багор, лом и так называемые кошки. Городовые острыми крюками старались подцепить утопленника, чтобы выволочь тело на лед. А если труп вмерз, то его колотили ломом, выковыривая из льда. Посмертные раны в этом случае были почти неизбежны… Разгадка проста: режущий удар в спину был произведен ломом или багром во время извлечения тела и к убийству в подвале отношения не имел»[219].

Ну что ж, теперь многое становится ясным.

* * *

Приведённые выше документы не только снимают некоторые вопросы, но одновременно и озадачивают. Хотя ответ на главный мы уже получили: «в воду было погружено уже мёртвое тело».

Зато появляется главная нестыковка – выстрел в голову, который иначе как «контрольным выстрелом» не назовёшь. Ни князь Юсупов, ни депутат Пуришкевич в своих воспоминаниях об этом и словом не обмолвились. Но именно этот факт (хотелось бы верить) может вывести нас на истинного убийцу Григория Распутина…

Вскрытие предоставило следствию ещё одну улику – «деформированную пулю». Пуля – наиважнейшая из улик! Скажу больше: не будь этой пули, возможно, мы никогда бы не узнали имени убийцы.

Вот что по этому поводу в феврале 1917 года сообщил великому князю Андрею Владимировичу следователь Середа:

«Из трёх пуль одна только застряла. Пуля в оболочке, деформированная, но определить, какой системы револьвер, нельзя; так как подобные пули пригодны для целого ряда револьверов»[220].

Из материалов «Дела № 339»:

«Осмотром извлеченной из трупа упомянутой пули через эксперта оружейного мастера Александра Мордвинова установлено, что размер этой пули – 7,65 мм и подходит она к пулям автоматического пистолета «Браунинг» /F.N./ или же другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета»[221].

Сказать по правде, последняя строчка баллистической экспертизы – «или же другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета» – меня насторожила: подобная экспертная интерпретация существенно усложняет задачу. Согласно этому заключению, орудием убийства мог быть как браунинг, так и оружие другой системы, похожей на него.

Но это ещё не всё. В материалах «Дела № 339» находим следующее:

«На поставленные эксперту Косоротову дополнительные вопросы он высказал заключение, что при нанесении Распутину ран туловища он мог находиться в стоячем положении. Рана же головы, при его росте и предшествовавшем кровотечении, была нанесена, когда он уже лежал, выстрелом из револьвера в лоб. По виду ран невозможно сказать, произведены ли они выстрелами из одного и того же револьвера или из разных и были ли эти раны причинены несколькими лицами или последовательно одним и тем же лицом»[222].

Таким образом, баллистическая экспертиза следователей больше запутала, нежели помогла. Сколько было убийц – один, двое, трое? Из чего стрелял (стреляли) убийца (убийцы) – из браунинга или из «другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета»?

Как ни покажется странным, после вскрытия тела и проведения судебно-криминалистической экспертизы дело постепенно заходило в тупик. И это при том, что имена троих убийц «старца» уже знал весь Петроград: 25-летний великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов (29 лет) и депутат Владимир Пуришкевич, который был старше всех – 46 лет.

Жандармский генерал Глобачёв:

«Совершив этот преступный акт, исполнители его, руководствовавшиеся, несомненно, идейными побуждениями – оказать услугу Родине, освободив престол от влияния так называемой «темной силы», достигли результата чрезвычайно неблагоприятного, на который, может быть, и не рассчитывали. Мало того, что Распутин в глазах его бывших почитателей приобрел ореол мученика, убийство его такими людьми, как Юсупов и Пуришкевич, да еще в соучастии с Великим князем Димитрием Павловичем, еще больше подорвало в обществе уважение к Верховной власти, поставив ее в весьма двусмысленное положение. С одной стороны, закон требовал наказания убийц, а с другой, нельзя было ставить на суд дело с именем великого князя Димитрия Павловича – члена императорского дома. Лично же для себя убийцы популярности не приобрели, а уважение многих потеряли.

Большое было зло – приближение к трону мужика Распутина, но еще худшее было зло – убийство его при таких обстоятельствах»[223].

Зло – всегда цепочка: с малого начинается большее, а потом уже всё вверх ногами. Лао Цзе…

* * *

А как же гроб с телом Распутина? «Старца» тайно похоронят в дальнем углу дворцового Александровском парка.

Пока телом убитого занимались патологоанатомы, в парке Царского Села всю ночь трудились солдаты – они копали могилу. Руководил работами начальник воздушной охраны царской резиденции артиллерийский полковник Мальцев. Приходилось спешить: утром на панихиду «старца», как понимал Мальцев, явятся важные персоны.

Генерал Спиридович вспоминал:

«Акулина убирала тело. Наступило уже 21 число. Приехали епископ Исидор и друг покойного Симанович. Уложили в гроб. Акулина положила в гроб икону, которую 16 числа А. А. Вырубова привезла Распутину от Императрицы. Она была привезена из Новгорода. На оборотной стороне Государыня, все Великие Княжны и А. А. Вырубова написали свои имена.

Епископ Исидор отслужил заупокойную обедню (чего не имел права делать) и отпевание. Говорили после, что митрополит Питирим, к которому обратились об отпевании, отклонил эту просьбу. В те дни была пущена легенда, что при вскрытии и отпевании присутствовала Императрица, что дошло и до Английского посольства. То была типичная очередная сплетня, направленная против Императрицы.

После отпевания дубовый гроб был погружен в фургон и, в сопровождении родных и Акулины, направлен к Царскому Селу, к месту погребения. Это место находилось к северо-востоку от так называемой Елевой дороги Царскосельского Александровского парка, между парком и деревней Александровкой, у опушки леса. Оно было куплено А.А. Вырубовой для постройки на ней подворья. Там уже была приготовлена могила, куда гроб и опустили в присутствии священника Федоровского Собора отца Александра Васильева. Приехали порознь А.А. Вырубова и г-жа Ден. Было серое, морозное утро»[224].

Журналист Еремей Лаганский: [225]

«Около четырёх часов ночи приехал из Петрограда автомобиль с переодетыми городовыми, которым был передан положенный в цинковый гроб труп Григория Распутина, предварительно заколоченный в деревянный ящик. По-видимому, один Исидор знал, куда повезут труп, но он свято хранил доверенную ему тайну. В течение всего дня перед вскрытием в богадельню прибывали какие-то лица, по преимуществу женского пола, тщательно скрывающие свое лицо и имя. Уже к моменту выноса тела примчалась на автомобиле некая сестра милосердия, по-видимому Анна Вырубова. Она привезла с собою бельё и белое покрывало для трупа. Ровно в четыре часа ночи 21 декабря ящик с гробом вынесли, поставили в закрытый автомобиль и увезли в направлении к Царскому Селу»[226].

Раньше всех у могилы появилась Акилина Лапнинская. В 8.30. рядом с ней выросла фигура отца Александра. Минут через десять после священника подошла фрейлина Вырубова, а вслед за ней и царь Николай в сопровождении императрицы и дочерей.

После пятнадцатиминутной литии (сокращённой панихиды) все разошлись. Остались только Акилина и Вырубова.

Из дневника Николая II:

«21 декабря. Среда… В 9 часов поехали всей семьей мимо здания фотографии и направо, к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17 декабря извергами в доме Ф. Юсупова, стоял уже опущенный в могилу. Отец Александр Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой. Погода была серая при 12 градусах мороза. Погулял до докладов… Днем сделал прогулку с детьми…»[227]

Фрейлина Анна Вырубова:

«…Протопопов спрашивал совета Ее Величества по телефону, где его похоронить. Впоследствии он надеялся отправить тело в Сибирь, но сейчас же сделать это не советовал, указывая на возможность по дороге беспорядков. Решили временно похоронить в Царском Селе, весной же перевезти на родину. Отпевали в Чесменской богадельне, и в 9 часов утра в тот же день (кажется, 21 декабря) одна сестра милосердия привезла на моторе гроб Распутина. Его похоронили около парка, на земле, где я намеревалась построить убежище для инвалидов. Приехали Их Величества с Княжнами, я и два или три человека посторонних. Гроб был уже опущен в могилу, когда мы пришли; духовник Их Величеств отслужил короткую панихиду, и стали засыпать могилу. Стояло туманное холодное утро, и вся обстановка было ужасно тяжелая: хоронили даже не на кладбище. Сразу после короткой панихиды мы уехали. Дочери Распутина, которые одни присутствовали на отпевании, положили на грудь убитого икону, которую Государыня привезла из Новгорода»[228].

Митрополит Питирим отказался от заупокойной по причине того, что «убийство Распутина его слишком расстроило».

Морис Палеолог:

«Пятница, 5 января, 1917 г. Чтобы направить в другую сторону предположения и искания общего любопытства, «Охранка» распространяет слух, что гроб Распутина был перевезен не то в Покровское, возле Тобольска, не то в монастырь на Урале. В действительности, похороны очень таинственные происходили вчера ночью в Царском Селе.

Гроб был закопан под иконостасом в строящейся часовне на опушке императорского парка, близ Александровска, в часовне св. Серафима… Царица потребовала себе окровавленную сорочку «мученика Григория» и благовейно хранит ее, как реликвию, как палладиум, от которого зависит участь династии»[229].

Земная юдоль «старца» Григория закончилась…

* * *

Тот зимний день шестнадцатого года, когда из полыньи промёрзшей Невки достали бездыханное скукоженное тело Распутина, жизнь Российской державы и её подданных ничем из ряда вон выходящим не отличалась от дней минувших – таких же мрачных и пасмурных. Разве что новыми слухами о «старце» – и не более. Каждого волновало другое: все с нетерпением ждали перелома в ходе затянувшейся войны, грохотавшей где-то у западных границ.

А там всё шло своим чередом. Как сообщали газеты, на Румынском фронте командиром 8-го корпуса был недавно назначен блистательный генерал Деникин. Готовясь к очередному наступлению, Антон Иванович был занят одним: в новеньких генерал-лейтенантских погонах он объезжал вверенные ему войска. В те же дни у румынской границы принимал 2-ю бригаду Уссурийской конной дивизии герой Брусиловского прорыва полковник Пётр Врангель.

Где-то рядом, на Юго-Западном фронте, воюют отважный фельдфебель Василий Чапаев и вчерашний военный фельдшер, а ныне – младший унтер-офицер Николай Щорс. По соседству, в лейб-гвардии Московском полку, проходит службу ещё один унтер-офицер – Семён Будённый; командует той частью молодой полковник Яков Слащёв.

В Севастополе, махнув рукой на сон и отдых, над секретными оперативными картами денно и нощно просиживает новый командующий Черноморским флотом вице-адмирал Александр Колчак. Он разрабатывает сложнейшую Босфорскую операцию – высадку морского десанта в Константинополе и Черноморских проливах. А ещё молодой флотоводец переживает бурный роман с любимой женщиной – Анной Тимирёвой.

А на другом конце Империи – в забытом всеми Туруханском крае – отбывают срок политические ссыльные: Иосиф Сталин, Яков Свердлов, Лев Каменев и Филипп Голощёкин. Им, к слову, в Сибири намного вольготней, чем прочим соратникам по борьбе, очутившимся в тюрьме. Так, в печально известной «Бутырке» томятся каторжане-туберкулёзники Феликс Дзержинский и Нестор Махно. Эти двое даже не догадываются, как близка свобода: через пару месяцев ворота узилища распахнёт Февральская революция. Не зная об этом, они очень страдают, особенно Махно, который из-за обострившейся чахотки лишён единственной радости – подымить самосадом.

Единственный человек, который в те дни искренне радовался всему и вся, был каторжанин Григорий Котовский. В июне 1916 года Одесский военно-окружной суд приговорил его к смертной казни. Казалось, для удалого «уркагана с одесского кичмана» всё закончилось – и грабежи, и налёты, и даже… любовь. Но не таков оказался Котовский, чтобы так запросто отдать свою жизнь! Он составляет трогательное письмо некой Надежде Владимировне Желиховской. На первый взгляд, чем могло помочь какое-то письмо к замужней женщине? Действительно – ничем, если б адресатом не была супруга командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова, в чьём подчинении и находился Одесский военно-окружной суд. Закончится тем, что командующий смертный приговор отменит, и Котовский «отделается» бессрочной каторгой.

А за границей, в далёком Цюрихе, преспокойно живёт-поживает некто Владимир Ульянов, более известный под партийной кличкой «Ленин». В декабре 1916-го он заканчивает свой очерк «Империализм как высшая стадия капитализма» и сближается со швейцарскими социал-демократами, в частности – с Фрицем Платтеном. И конечно же у него и в мыслях нет ехать куда-то в Россию.

В эти дни большевик Ульянов как-то особенно нервозен, и часто, бросая на пол очередную газету, повторяет: «Нет, не успеть… Нет, не дожить…» А иной раз вместе с Надежной Константиновной и вовсе исчезает за город, где, закинув грузное тело в седло скрипучего велосипеда, гонит что есть мочи куда глаза глядят…

От всей этой неразберихи далёк житель Екатеринбурга – скромный человек с щёточкой усов под носом. Его имя Яков Юровский. В столице Урала бывший фельдшер пользуется заслуженным авторитетом: на одной из улиц города он недавно открыл модное фотоателье и часовую мастерскую.

Жизнь степенно текла по давно установившимся правилам: кто-то воевал, кто-то делал карьеру, кто-то мечтал, кто-то торговал… Нескончаемая людская суета. И никому, казалось, не было дела до смерти Распутина, кроме, пожалуй, них – императора Николая II и его супруги Александры Фёдоровны. Он и Она хорошо помнили слова «старца» о том, что со смертью Их Друга погибнет и Семья. А с ними пропадёт и Россия.

Никогда, наверное, в Августейшем семействе не было большего отчаяния, чем в те последние дни перед Рождеством семнадцатого года. Императорская чета неожиданно оказалась во власти предчувствий…

* * *

Следствие тем временем продолжалось.

Подозреваемые в тяжком преступлении лица пока даже не отделались лёгким испугом. У Пуришкевича имелась так называемая депутатская неприкосновенность. Впрочем, он не стал искушать судьбу и запросился на фронт. Вместе с ним уезжал и доктор Лазоверт. А чтобы от депутата окончательно отстали, частенько притворялся пьяным: с пьяного какой спрос? (На самом деле Пуришкевич всегда считался трезвенником.) Но вот «извергов», как называл Феликса и великого князя Дмитрия Павловича царь, хотя он и освободил их из-под ареста, однако высылал из Петрограда: Феликса – в фамильную усадьбу «Ракитное» в Курской губернии; великого князя – в Персию, в распоряжение начальника экспедиционного корпуса генерала Баратова.

Прощаясь на вокзале с тестем, великим князем Александром Михайловичем, Дмитрий Павлович чуть не плакал: он искренне завидовал остававшимся в Петрограде родственникам. Совсем скоро их всех расстреляют. В живых останутся только Феликс и Дмитрий…

Несмотря на то что дело об убийстве Распутина находилось под личным контролем императора, следствие стало явно пробуксовывать. Вмешавшись в работу следственных органов, Николай сам создал серьёзную юридическую коллизию. Действительно, со времён Петра монаршая воля считалась основополагающей; другое дело, что законы никто не отменял. Например, судебный устав Александра II от 1864 года, который, ограничивая права императора в области судопроизводства, оставлял за ним лишь право помилования. Хотя и помиловать царь мог только после вынесения решения по делу. Вот такие дела.

В случае же с убийством Распутина первой все правила нарушила императрица Александра Фёдоровна, самочинно отдав распоряжение отправить под домашний арест великого князя Дмитрия Павловича. Неслыханное дело! Николаю ничего не оставалось, как принять правила игры: Юсупова – в символическую ссылку, великого князя – на войну.

Во всём этом имелась одна неувязка: несмотря на судебный устав, докажи следственные органы, что в убийстве действительно замешан великий князь, прокуратура спокойненько умыла бы руки, отдав это дело на усмотрение императора. Но если убийцей оказался Юсупов – тогда царь становился простым «наблюдателем процесса».

Поэтому следствие тормозило. Ведь работники прокуратуры, дабы допросить Юсупова, были вынуждены ездить к чёрту на кулички, в Курскую глухомань, теряя и время, и нервы. Феликс кочевряжился и не желал ничего рассказывать! Такую же тактику поведения (молчать) заняла и его прислуга, в том числе – дворецкий Бужинский, оказавшийся ещё тем «крепким орешком». Старик от всего отпирался, поэтому ему пришлось давать очную ставку с городовым Власюком, о разговоре с которым той ночью дворецкий, как оказалось, вчистую «запамятовал».

Из Представления прокурору Петроградской судебной палаты от прокурора Петроградского окружного суда от 10 января 1917 года за № 29:

«9-го сего января судебным следователем по важнейшим делам Ставровским была дана очная ставка свидетелям городовому Власюку и дворецкому князя Юсупова Бужинскому, разошедшихся в своих показаниях относительно лица, пригласившего городового в особняк князя Юсупова в ночь на 17 декабря. Власюк остался при своём первоначальном показании, что его пригласил Бужинский, которого он знает около 2 лет, и несмотря на то, что в указанную ночь было очень темно, и улицы были плохо освещены, ошибиться он не мог. Бужинский же утверждал, что позвал Власюка не он»[230].

А вот что читаем в письме главы Первого департамента Министерства юстиции Александра Степанова к великому князю Николаю Михайловичу:

«Вся прислуга Юсуповых заявила, что она ничего не знает и никого не видела, установлено только, что стол был накрыт на 8 кувертов, но у стола никто не служил, поэтому кто был, неизвестно. Дворецкий Бужинский, спрошенный по поводу синего сукна со стола, в которое были завернуты ноги Распутина, заявил, что такого сукна в доме Юсуповых никогда не было, и при этом так густо покраснел, что следователю стало ясно, где истина. Однако это личное впечатление следователя в протокол не занесено и никакой роли при направлении дела играть не может»[231].

Из воспоминаний Анны Вырубовой:

«…Юсуповы и компания не окончили своего дела. Теперь, когда все их превозносили, они чувствовали себя героями. Великий Князь Александр Михайлович отправился к Министру Юстиции Добровольскому и, накричав на него, стал требовать от имени Великих Князей, чтобы дело это было прекращено. Затем, в день приезда Государя в Царское Село, сей Великий Князь заявился со старшим сыном во дворец. Оставив сына в приемной, он вошел в кабинет Государя и также от имени семьи требовал прекращения следствия по делу убийства Распутина; в противном случае оба раза он грозил чуть ли не падением престола. Великий Князь говорил так громко и дерзко, что голос его слышали посторонние, так как он почему-то и дверь не притворил в соседнюю комнату, где ожидал его сын. Государь говорил после, что он не мог сам оставаться спокойным, до такой степени его возмутило поведение Великого Князя; но в минуту разговора он безмолвствовал. Государь выслал Великих Князей Дмитрия Павловича и Николая Михайловича, а также Феликса Юсупова из Петрограда. Несмотря на мягкость наказания, среди Великих Князей поднялась целая буря озлобления. Государь получил письмо, подписанное всеми членами Императорского дома, с просьбой оставить Великого Князя Дмитрия Павловича в Петрограде по причине его слабого здоровья. Государь написал на нем только одну фразу: «Никому не дано права убивать». До этого Государь получил письмо от Великого Князя Дмитрия Павловича, в котором он, вроде Феликса Юсупова, клялся, что он ничего не имел общего с убийством»[232].

Именно тогда, дорогой читатель, и появилось то самое «Дело № 339», ставшее, как пишет О. Шишкин, «кратким изложением пропавшего основного дела об убийстве Распутина». Дабы прокурор Петроградской судебной палаты (Завадский) мог по первому требованию министра юстиции (сначала Макарова, потом – Добровольского) направить «дубликат» через Минюст на Высочайшее усмотрение, то есть на рассмотрение императора Николая II. Удивляешься мудрости г-на Завадского: ведь так и случилось!

Глава сыскной полиции Российской империи Аркадий Францевич Кошко пишет:

«…На совещании у министра было решено направить все производство на высочайшее усмотрение, что, однако, не было выполнено до февральского переворота»[233].

Никто тогда не догадывался, что через считанные дни мир перевернётся вверх тормашками…

* * *

Я внимательно просматриваю «Дело № 339», пытаясь вникнуть в заключительную часть Проекта всеподданнейшей Записки по 3-му уголовному отделению Первого департамента Министерства юстиции, составленного начальником этого отделения А.В. Оссовским на Высочайшее имя. Судя по всему, г-ну Оссовскому, на чьи плечи выпал столь неблагодарный труд, пришлось немало попотеть, и многочисленные исправления, сделанные в тексте документа, говорят сами за себя. Впрочем, как и тот факт, что заключительная часть Проекта составлена… в двух редакциях.

Вчитаемся в этот документ:

«По приведенным соображениям и имея ввиду, что по силе статьи 222 Учреждения Императорской Фамилии право суждения о Членах Императорского Дома, нарушивших закон, принадлежит царствующему Императору, Верховной Власти, коего, как Главы Дома и неограниченного Самодержца, предоставлено отрешать преступившего от принадлежащих ему прав Члена Императорской Фамилии и поступать с ним яко преслушным воле Монаршей, а, с другой стороны, принимая во внимание, что на основании статьи 207 Уст. Угол. Суд. все соучастники преступления судятся в одном высшем суде и что таким образом дальнейшее производство настоящего дела и привлечение к ответственности всех причастных к нему лиц возможно только при соблюдении указанной статьи 222 Учреждения Императорской Фамилии, судебный следователь Петроградского окружного суда по важнейшим делам Ставровский, производивший расследование дела об убийстве Распутина, 16 февраля 1917 года постановил представить настоящее дело чрез прокурора Петроградского окружного суда на мое распоряжение.[234][235]

Рассмотрев подлинное по этому делу производство, я, со своей стороны, нахожу, что за всеми принятыми до сего времени следственной властью мерами к раскрытию обстоятельств убийства Распутина истинные виновники такового остались однако не выясненными, и в деле имеются указания лишь на поименованных выше лиц, которые могли быть заподозрены, с большей или меньшей степенью вероятия, только в укрывании его преступления. Однако совершенно исключительные условия настоящего дела, лежащие как в личностях этих последних, так и в личности потерпевшего и самой обстановке преступления, требуют особливой осмотрительности при суждении виновности упомянутых лиц».

Осторожность, с которой написаны эти строки, буквально бросается в глаза. Кроме того, в последнем абзаце высокими полицейскими чинами сделана важная, на их взгляд, поправка: вместо выделенного мною словосочетания «как в личностях этих последних» написанное ранее «прикосновенных к нему лиц» было зачеркнуто. Составлявшим Проект всеподданнейшей Записки на Высочайшее имя крайне не хотелось, чтобы в документе звучали фамилии лиц, имевших отношение к Императорской Фамилии. Мало того, не должно было быть даже слова о какой бы то их прикосновенности к этому делу.

А вот и вердикт – точнее, заключительная часть Проекта всеподданнейшей Записки. Она, как уже было сказано, составлена в двух редакциях.

Первая редакция звучала так: «Испрашивая Высочайших Вашего Императорского Величества указаний, не благоугодно ли будет Вашему Величеству, в уважение изложенных выше соображений, Всемилостивейше повелеть всех лиц, прикосновенных к убийству крестьянина Григория Распутина (Новых), простить и само дело навсегда предать забвению».

Однако первоначальная трактовка выделенных словосочетаний, по-видимому, смутила высоких полицейских чинов, в результате чего простым карандашом были внесены некоторые изменения, связанные опять-таки с неприкосновенно высокопоставленных лиц (к сожалению, расшифровать их не представилось возможным). Тем не менее последняя фраза осталась неизменённой: «навсегда предать забвению».

Результатом «проб и ошибок» и стало появление второй (и, как полагали чиновники, основной), более обтекаемой, редакции: «Повергая изъясненные соображения относительно порядка дальнейшего направления дела об убийстве крестьянина Григория Распутина (Новых) на Высочайшее Вашего Императорского Величества благовоззрение, приемлю долг всеподданнейше испрашивать Высочайших Вашего Императорского Величества по сему делу указаний»[236].

Итак, проследим цепочку.

После того как прокурор Петроградской судебной палаты (С. Завадский) представил новому министру юстиции вещественные доказательства по делу об убийстве Григория Распутина, исполняя [237]словесное приказание министра (рапорт от 28 декабря за № 13596), делом занимается Первый департамент Минюста, в ведении которого, согласно распределению, установленному законом 4 декабря 1895 года, помимо прочего, входило составление всеподданнейших отчётов и производство по судебным делам. Интересно, что первоначально, начиная с января 1917 года, делом об убийстве Распутина занималось первое уголовное отделение (ДЕЛО № 30), но затем было передано третьему отделению (ДЕЛО № 339). Третье уголовное отделение в системе Минюста являлось временным органом, просуществовавшим тем не менее с 1905 до 1917 года.

Именно в этот период (декабрь-февраль) Первый департамент Министерства юстиции занимается сбором всей информации по этому делу для составления всеподданнейшей Записки министра юстиции на Высочайшее имя – то есть на имя Николая II. 16 февраля 1917 года прокурором Петроградской судебной палаты на имя министра юстиции отправлен последний рапорт (№ 1289), в котором говорится: «Имею честь представить при сем Вашему Высокоблагородию дело об убийстве крестьянина Григория Распутина (Новых) ввиду постановления судебного следователя по важнейшим делам Петроградского окружного суда Ставровского от сего 16 февраля»[238].

В конце февраля 1917 года работа по составлению Проекта всеподданнейшей Записки на Высочайшее имя Министерством юстиции была закончена.

Следственное производство было отправлено в Императорскую канцелярию за неделю до отречения Николая II.

* * *

Уже в марте извлечённый гроб с телом Распутина решено было перезахоронить на Волковом кладбище в Петрограде. Но из-за неразберихи тех дней всё закончилось тем, что 11 марта 1917 года покойника кремировали. Хотя «кремировали» в данном случае звучит слишком громко: Распутина самочинно, почти по-разбойничьи, сожгли.[239]

Морис Палеолог:

«23 марта 1917 г. Вчера вечером гроб Распутина был тайно перенесен из царско-сельской часовни в Парголовский лес, в пятнадцати верстах от Петрограда. Там на прогалине несколько солдат под командой саперного офицера соорудили большой костер из сосновых ветвей. Отбив крышку гроба, они палками вытащили труп, так как не решались коснуться его руками, вследствие его разложения и не без труда втащили его на костер. Затем, все полили керосином и зажгли. Сожжение продолжалось больше шести часов, вплоть до зари. Несмотря на ледяной ветер, на томительную длительность операции, несмотря на клубы едкого, зловонного дыма, исходившего от костра, несколько сот мужиков всю ночь толпами стояли вокруг костра, боязливые, неподвижные, с оцепенением растерянности наблюдая святотатственное пламя, медленно пожиравшее мученика «старца», друга царя и царицы, «божьего человека». Когда пламя сделало свое дело, солдаты собрали пепел и погребли его под снегом»[240].

Еремей Лаганский (журнал «Огонёк», 1926 г.):

«По деревянным доскам и балкам мы карабкаемся наверх, чтобы лучше разглядеть разрытую под самым срубом могилу старца. Но уже опять смеркалось, и в черной зияющей под нами дыре ничего не видно. Я спускаюсь вниз, снимаю пальто и шляпу, чтобы удобнее пролезть в узкое отверстие, проделанное солдатами в основании сруба, откуда можно заглянуть в самую могилу. Однако несколько солдат уже опередили меня. Здесь темно, и только спички в руках солдат и зажженная лучина мерцающими огоньками освещает белесоватую массу на самом дне дыры. Глаз привыкает к темноте, и я несколько отчетливее различаю обстановку.

На небольшой глубине, аршина в полтора [105 см], в земле вырыто отверстие, шириною не более аршина [70 см], откуда виднеется развороченная свинцовая крышка гроба, открывающая покойника до груди. Лицо трупа совершенно почернело. В темной длинной бороде и волосах куски мерзлой земли, на лбу черное отверстие от пулевой раны.

Со всех сторон из гроба торчат куски пакли и распоротого полотняного савана. Голова покоится на шелковой кружевной подушке. Остальная часть туловища вместе с гробом еще покрыта землею: кап. Климову нужно было только убедиться в том, что найденный в гробу покойник – есть именно Григорий Распутин.

Вследствие темноты и почерневшего лица покойника я затрудняюсь безошибочно определить в нем Распутина. Мало ли кто мог быть здесь погребен, тем более что весьма осведомленные лица говорили, что труп Распутина отправлен на его родину. Мной овладевают сомнения, и глаза в этом мрачном подземелье невольно ищут доказательств. Внезапно я получаю их. Сомнений больше нет. Под бородой я замечаю какой-то широкий квадратный блестящий предмет, наклоняюсь со спичкой и вынимаю небольшую деревянную икону Богородицы, без всяких украшений и оправы…

На солдат моя находка производит большое впечатление. Слышны меткие остроты и иронические замечания. Кап. Климов просит меня отдать ему икону для передачи коменданту Царского Села подполк. Мацневу. Как ни жалко расстаться с этим «историческим» документом, подчиняюсь необходимости. Между тем слух о находке трупа быстро распространяется по городу и среди гарнизона, отовсюду, по узкой тропинке, среди вековых деревьев парка, видны торопливые фигуры солдат, спешащих к Серафимовской часовне. Подходят и обыватели»[241].

Из воспоминаний очевидца:

«С помощью студентов-милиционеров и конюхов, привезенных мною, мы стали рубить березки для костра и обливать бензином, натащили привезенной бумаги.

Из-под снега тем временем был вырыт гроб.

Плотная массивная цинковая крышка была открыта и, несмотря на мороз, смрад разложения неприятно ударил в нос.

В лучах огня занимавшегося костра я увидел теперь совершенно открытым и ясным сохранившееся лицо Григория Распутина. Выхоленная жиденькая борода, выбитый глаз, проломленная у затылка голова. Все остальное сохранилось.

Руки, как у живого. Шелковая рубашка в тканных цветах казалась совсем свежей. […]

Труп Распутина вынули из гроба. Он оказался набальзамированным и, по уверению одного из очевидцев, лицо Распутина было нарумянено. Труп и костер были обильно политы бензином и подожжены. Это было часов в 5 утра, и только через несколько часов сожжение было окончено»[242].

Что ж, православные, жгите

Труп мой на темном мосту,

Пепел по ветру пустите…

Кто защитит сироту?

Эти пронзительные строки от имени «старца» Григория напишет Николай Гумилёв. Через четыре с половиной года его расстреляют, сбросив тело в безымянную могилу…

Убийство Распутина ничего не изменило – лишь сильнее стал революционный накал и ненависть к Романовым.

«Могли ли мы тогда предполагать, что те лица, которым смерть Распутина развязывала руки, с таким преступным легкомыслием отнесутся к совершившемуся факту, к своим обязанностям? – писал в своих воспоминаниях князь Ф.Ф. Юсупов. – Нам в голову не приходило, что жажда почёта, власти, искание личных выгод, наконец, просто трусость и подлое угодничество у большинства возьмут перевес над чувствами долга и любви к Родине»[243].

Но каким бы кудесником ни являлся Распутин, он был и оставался… мужиком. А мужик при царском дворе, допущенный к «Августейшему телу» самим императором, – это, извините, уже оскорбление всем остальным. И не просто оскорбление – звонкая пощёчина!

Пощёчины не прощаются – после них вызывают на дуэль. При отсутствии дуэльного кодекса налетают дружной, озлобленной толпой. Конец наступает, когда за дело берутся тяжёлые мозолистые руки «гегемонов», требующих во время революций не хлеба и зрелищ, а хлеба и… крови.

И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними.

Лк 6:31

И если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: каюсь, – прости ему.

Лк 17:4

Глава III

Решение самой трудной задачи обычно напрямую зависит от способа найти наиболее простой вариант с ней справиться.

А. Конан-Дойл

Широк, слишком широк человек. Я бы сузил.

Ф. Достоевский

…И вновь о вакууме: природа не терпит пустоты. Следственное дело (проект всеподданнейшего доклада) об убийстве Григория Распутина, как уже было сказано, министром юстиции Российской империи Добровольским было отправлено Николаю II за неделю до его от[244]речения. Однако прокурорская папка с секретными материалами до монарха не дошла.

7 января 1917 года председатель Государственной думы Михаил Родзянко, получив аудиенцию у Государя, докладывал:

«…Ни для кого не секрет, что императрица помимо вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом и что по ее желанию неугодные быстро летят со своих мест и заменяются людьми, совершенно неподготовленными. В стране растет негодование на императрицу и ненависть к ней… Не заставляйте, Ваше Величество, чтобы народ выбирал между Вами и благом Родины».

Сжав голову обеими руками, Николай удивлённо спросил:

– Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?..

Помолчав некоторое время, Родзянко ответил:

– Да, Ваше Величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути…

Достоверно известно, что решение о прекращении уголовного дела об убийстве Распутина утверждалось уже при новой власти в лице небезызвестного министра юстиции Керенского.

Вообще, будущий премьер Александр Фёдорович Керенский всегда отличался некими странностями в поведении. Знавший его лично известный советский журналист Генрих Боровик в нашем с ним разговоре как-то заметил, что Керенский был этаким мотыльком, порхающим сам по себе. Вот и в случае с уголовным делом по факту убийства Распутина он поступил так, как посчитал нужным. Практически единолично, без долгого обсуждения.

Уже 4 марта 1917 года распоряжением министра участникам убийства – князю Юсупову-младшему и великому князю Дмитрию Павловичу – было разрешено вернуться в Петроград.

В результате, имена преступников, убивших «старца», широкой общественности так и не были названы. По крайней мере, официально. Неофициально же вплоть до выхода в свет «Дневников» В. Пуришкевича («Убийство Распутина», Киев, 1918 г.; Париж, 1924 г.) и мемуаров князя Ф. Юсупова («Конец Распутина», Париж, 1927 г.) об истинных убийцах говорили лишь то, что слышали от других. То есть пересказывали пересказанное. [245]

Таким образом, долгое время история убийства Распутина ходила лишь в виде слухов, домыслов и сплетен. Впрочем, в условиях Гражданской войны и послевоенной разрухи это событие на какое-то время даже успело забыться. С выходом же воспоминаний скончавшегося на войне бывшего депутата Думы Пуришкевича и находившегося в эмиграции князя Юсупова всё встало на свои места: участники событий достаточно подробно рассказали читателям о произошедшем той декабрьской ночью в Юсуповском дворце на Мойке. На долгое время все успокоились, тем более что были поимённо названы те, кто стрелял в Распутина.

К слову, мемуары принесли Феликсу Юсупову неплохие дивиденды, причём не только финансовые, но и репутационные: считаясь «убийцей Распутина», князь пользовался немалым уважением в русской эмигрантской среде, тем более что многие в бытность свою проживания на родине люто ненавидели «старца» и всё, что с ним было связано. Одно время Юсупов-младший буквально уповал на лаврах, которые на его чело возложили бывшие противники самодержавия.

Тем не менее воспоминания, на мой взгляд, всегда субъективны. Их правдивость способен оценить лишь очевидец – человек, который в момент описываемых событий находился рядом, всё видел и всё слышал. Но дело в том, что тех, кто хоть что-то видел или что-то слышал, бывает не так-то просто разыскать.

Поэтому случай с убийством Распутина, когда одно и то же событие чуть ли не одновременно описали два очевидца, по сути, уникален. Именно по этой причине, дабы читатель мог сравнивать истинность произошедшего, я почти полностью процитировал акт трагедии по воспоминаниям В. Пуришкевича и Ф. Юсупова. Уверен, это позволило читателю самостоятельно проанализировать случившееся. Ведь даже поверхностный анализ показывает, что в мемуарах одного и другого есть элементы надуманности, своего рода литературного беллетристицизма. Но главное даже не в этом: главное, что при внимательном так называемом параллельном прочтении можно найти различия в описании одной и той же сцены, момента, действия; причём эти различия порой достаточно существенные.

Какова бы ни была истинность воспоминаний наших героев, ввиду недоведённого до конца следственного дела и утраты материалов расследования вопрос об истинном убийце Григория Распутина уже столетие висит в воздухе. Мало того, с годами само убийство «старца» превратилось в некую БОЛЬШУЮ ТАЙНУ. А где загадки и тайны – там всегда находится место для разного рода толкований и фальсификаций. (Природа не терпит пустоты!) Ничего удивительного, что всё это время эти самые фальсификации следовали за громким делом одна за другой, выявляя на свет Божий то фальшивый протокол вскрытия «старца», то сенсационную находку материалов дела, то интервью выплывших из неоткуда родственников участников событий и т. д.

Сенсации, как известно, всегда взывают к осторожности. Даже если они основаны на архивных материалах. Так, по мнению британского писателя-детектива Ричарда Каллена, среди заговорщиков был ещё один – некий Освальд Райнер, английский агент и студенческий товарищ по Оксфорду князя Феликса Юсупова. Именно этот человек, считает Каллен, и произвёл так называемый «контрольный выстрел» в голову Распутина[246]. Этого же мнения в своей книге «Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина» придерживается ещё один британец, историк Эндрю Кук[247]. А российский писатель и тележурналист Олег Шишкин в книге «Последняя тайна Распутина» доказывает, что это была целая спецоперация британских спецслужб.

Версия англичан достаточно убедительна, но отнюдь не доказательна. Тем более, уж извините, с этих британцев станется: не так давно их премьер в очередной раз удивил мир, бездоказательно ткнув пальцем куда-то в небо. От целенаправленной бредятины относительно массового отравления подданных Туманного Альбиона вымышленными агентами с Востока невозможно было даже смеяться – только плакать! Однако континентальная Европа, услужливо вильнув позвоночником, незамедлительно приняла стойку «фас!». А ведь брякнуть и доказать – понятия абсолютно разные. Бредятина, если верить англосаксам, не требует доказательств.

Но мы отвлеклись. Найденное О. Шишкиным в архиве Министерства юстиции Российской империи прокурорское следственное дело, связанное с убийством Распутина, по многим моментам расставляет точки над «i». Благодаря этому сегодня исследователи располагают всей документальной базой (если хотите – фактурой) в этой запутанной истории. Говоря же о расследовании самого Олега Шишкина, то в своей новой книге он соглашается с англичанами, называя убийцей британского спецагента Освальда Райнера.

Тем не менее книга, которую, читатель, ты держишь в руках, могла вообще не состояться, если б автор согласился с мнением именитых коллег. Но, к счастью или к сожалению, у меня на этот счёт имеется своя точка зрения. Причём, нижеизложенные умозаключения зародились ещё в студенческие годы; сегодня же, с появлением новых архивно-документальных данных, я лишь убеждаюсь в правильности своей первоначальной версии.

Итак, в путь, дорогой мой читатель!..

* * *

Обстоятельства… Они решают всё. А если и не всё, то, по крайней мере, способны повлиять на те или иные действия, мотивы этих действий, да и на поведение в целом. Именно на них мы и сосредоточим своё внимание. От обстоятельств зависит многое: они помогают делать правильные выводы.

Обстоятельство № 1.

Если верить воспоминаниям Пуришкевича и Юсупова, главными виновниками (то есть убийцами) странным образом изначально оказались, по сути, неподсудные лица. Говоря о «неподсудности», я имею в виду, что с большой долей вероятности виновные (которые могли быть названы лишь по приговору суда) вследствие вмешательства императора не сильно рисковали понести заслуженное наказание.

При первом же ознакомлении с воспоминаниями мемуаристов невольно приходишь к мысли, что их авторы явно что-то недоговаривают. Когда же прочтёшь «мемуары» несколько раз – в этом уже ничуть не сомневаешься.

Взять, к примеру, самый «пиковый» эпизод, где Пуришкевич убивает Распутина, стреляя убегающему в спину: бежит, стреляет… потом прицеливается, вновь стреляет… А где, спрашивается, в это время находился Юсупов? Давайте посмотрим:

Ф. Юсупов:

«Во дворе раздалось два выстрела. Только бы его не упустить! Я вихрем слетел с главной лестницы и понесся по набережной перехватить Распутина у ворот, если Пуришкевич промахнулся. Со двора имелось три выхода. Средние ворота не заперты. Сквозь ограду увидел я, что к ним-то и бежит Распутин. Раздался третий выстрел, четвертый… Распутин качнулся и упал в снег. Пуришкевич подбежал, постоял несколько мгновений у тела, убедился, что на этот раз все кончено, и быстро пошел к дому. Я окликнул его, но он не услышал…»

В. Пуришкевич:

«Простояв над ним минуты две и убедившись в том, что сторожить его больше бесполезно, я быстрыми шагами направился обратно через ту же маленькую дверь во дворец…

– Что делать? Что делать? – твердил я себе вслух, пройдя в гостиную. Я один; Юсупов невменяем; прислуга в дело не посвящена, труп лежит там у ворот, каждую минуту может быть замечен случайным прохожим, и пойдет история».

Что мы видим? Явное расхождение в изложении событий. И, если верить депутату Пуришкевичу, Юсупов-младший не только «вихрем не слетал» с главной лестницы, но и никуда не «нёсся по набережной перехватить Распутина у ворот». Судя по всему, бедный Феликс находился в некой прострации от пережитого…

Впрочем, подобных нестыковок встречается немало.

«Ребята, я убил… – заявляет Пуришкевич солдатам охраны. – Я убил Гришку Распутина, врага России и царя».

«Мы убили Распутина и стреляли сейчас по нему…» – это Пуришкевич скажет уже городовому.

Пришлось. И кричать, и убеждать. Потому как расправиться с Распутиным по-тихому не получилось: выстрелы привлекли внимание посторонних, в том числе – городовых.

В тот же день уже весь Петроград знал: убийство совершили двое – депутат-черносотенец Пуришкевич и князь Юсупов-младший. У первого имелась так называемая депутатская неприкосновенность; ну а судьбу единственного наследника самой состоятельной дворянской фамилии Российской империи, причём находящегося в родстве с императором, мог решить… лишь сам император.

Знал Петроград и другое: в этой грязной истории странным образом оказался замешан один из Дома Романовых – великий князь Дмитрий Павлович, двоюродный брат царя Николая. И данный факт обескураживал! Хотя все понимали: какой с князя мог быть спрос – так, с гуся вода. Выходило, привлекать к ответственности, в общем-то, было некого.

Был Распутин – и нет Распутина.

Вообще, убийство Григория Распутина с точки зрения уголовно-правовой составляющей – классический пример группового надругательства над личностью, закончившегося гибелью жертвы. Здесь собран чуть ли не весь «букет» состава преступления.

Виновность участников преступления во всей красе: их вина представлена в форме прямого умысла. [248]То есть злоумышленники осознавали общественную опасность своего деяния, предвидели неизбежность наступления общественно-опасных последствий, а также желали их наступления.

Прослеживаются все стадии совершения преступления: приготовление к нему, покушение на преступление и его оконченность. Правда, последнее якобы из-за некачественного яда едва не вылилось в так называемое негодное покушение; тем не менее цель (убийство) была достигнута.

Преступление было совершено группой лиц по предварительному сговору, то есть организованной группой. Известные нам лица отличились в соучастии в преступлении; причём это самое соучастие имело сложный характер: между участниками преступления имело место распределение ролей. Так, организаторами убийства Распутина были князь Ф. Юсупов и депутат В. Пуришкевич; остальные (включая организаторов) – исполнители. Мало того, Пуришкевич явился подстрекателем для того же доктора Лазоверта, своего подчинённого, принявшего в преступлении самое непосредственное участие.

Роль в покушении на Распутина великого князя Дмитрия Павловича, казалось бы, очевидна: это активный пособник. Причём в самом широком диапазоне: он помогал как физически, так и способствовал успеху спланированного группового преступления интеллектуально. Хотя это только на первый взгляд. Так ли это на самом деле, нам предстоит выяснить. Если же копать глубже, то пособником, безусловно мог быть назван и адвокат Василий Маклаков, имевший, судя по всему, к данному покушению самое непосредственное отношение.

Преступная группа, сложившаяся для однократного осуществления особо тяжкого преступления, отличалась сплочённостью, организованностью (в частности – наличием лидеров), замкнутостью, тщательной конспирацией и, как уже было сказано, распределением ролей. В царские времена подобные сообщества назывались шайками. Таким образом, в данном случае мы имеем дело с шайкой Юсупова-Пуришкевича.

Несмотря на то что в Уголовном Уложении, Высочайше утверждённом 22 марта 1903 года, упоминание о шайке (участие в которой, к слову, усиливало наказание) имеется, однако определение этого понятия как такового отсутствует. Хотя шайка понималась как один из видов соучастия.

Наказание за убийство («О лишении жизни») в Уголовном Уложении 1903 года было закреплено в 22-й главе. Статья 455 указанной главы гласила: «Виновный в убийстве… 6) шайкою… наказывается: каторгою без срока или на срок не ниже десяти лет».

Итак, за убийство Распутина участникам этого преступления, будь они обычными гражданами, грозило максимальное наказание в виде бессрочной каторги. Так что все соучастники этого громкого преступления, по сути, несостоявшиеся каторжане. Впрочем, данное обстоятельство ничего не меняет: эти люди – преступники.

* * *

Обстоятельство № 2.

А теперь, что называется, пошагово. Step by step, как говорят британцы: шаг за шагом.

Самые ценные показания по делу Распутина дал городовой 2‐го участка Адмиралтейской части Ефимов. Эти показания – по «горячим следам». Что видел и слышал – о том и рассказывал: «…Кто‐то из гостей Юсупова около трех часов ночи стрелял в примыкающем к дому 94 садике, имеющем вход непосредственно в кабинет князя, причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора. Стрелявший был в военно‐походной форме».

Из показаний городового Ефимова получается, что, во-первых, он заметил именно стрелявшего, то есть убийцу; и во-вторых, этот самый стрелявший имел одну отличительную особенность: он «был в военно‐походной форме». Есть ещё и третье: этим самым убийцей, если верить городовому, оказался «кто‐то из гостей Юсупова».

Данная информация чрезвычайно важна. Другое дело – как на неё, на эту информацию, посмотреть. На мой взгляд, именно заявление Ефимова о том, что стрелявший был одет в «военно-походную форму», многих исследователей сбивало с толку: в военном сразу видели английского спецагента. А раз британец – ба, да это же наилепший друг Юсупова Освальд Райнер! Всё сходится, господа присяжные заседатели, вот и сказочке конец. Нате вам на блюдечке истинного убийцу Распут[249]ина.

Беда большинства исследователей в том, что они явно недооценивали грамотность городового Ефимова: малый оказался не промах, и в военной форме, судя по всему, неплохо разбирался (наверняка бывший служивый). Скажи он, что стрелявший был просто «военным» или же «в военной шинели», «в кителе» или «британском френче» – это бы в корне изменило ход расследования, по крайней мере, нашего с вами, дорогой читатель.

В соответствии с «Правилами о форме одежды генералов, штаб и обер-офицеров, состоящих на действительной военной службе, в запасе и отставке», в русской армии в годы Первой мировой войны имела место форма военного времени (или походная). Главное её отличие заключалось в наличии так называемого походного снаряжения образца 1912 года: поясного коричневого ремня типа «Сэм Браун», плечевой и поясной портупеи. Два плечевых ремня шли параллельно спереди и перекрещивались сзади. Справа на поясе располагалась кобура для табельного оружия. Кроме того, через правое плечо (на восточный манер) надевалась портупея для ножен шашки. Имелись также полевая сумка и бинокль; офицерский вещмешок возился в обозе.

Городовой Флор Ефимов оказался настоящим молодцом! Вряд ли он смог бы различить звёзды и знаки на погонах (к тому времени они заменялись на защитного цвета), но русского армейского офицера служивый признал безошибочно. Именно поэтому из его показаний вытекает…

* * *

Обстоятельство № 3.

Стрелявший, которого успел заметить городовой Ефимов, вне всякого сомнения, являлся офицером Русской императорской армии. Такой вывод делаем из того, что он: во-первых, не был солдатом; и во-вторых, не являлся иностранным военнослужащим.

Насчёт солдата. Нижний чин не мог оказаться «кем‐то из гостей Юсупова». Ну а если бы это действительно был солдат, то на нём наверняка бы сидела солдатская шинель; если без шинели – то он выбежал бы в утеплённой гимнастёрке. В любом случае городовой признал бы в нём не только солдата, но, уверен, даже унтера. Не признал.

Что касается иностранного военнослужащего, тут следует заметить следующее. Русская военная форма, несмотря на то что в 1907 году, сразу после Русско-японской войны, приобрела относительно однообразный серо-зелёный цвет (цвет хаки), тем не менее отличалась своими специфическими особенностями, в частности, как уже было сказано, наличием походного снаряжения. В годы Первой мировой войны офицерам пришлось распрощаться с галунными золотыми погонами; офицерский корпус был вынужден надеть защитные кители и гимнастёрки, а в зимнее время – шинели солдатского сукна; погоны также стали защитного цвета, со звёздочками цвета хаки. Впрочем, к концу 1916 года офицерское обмундирование уже было весьма разномастным. Походное снаряжение можно было носить как поверх кителя, так и поверх шинели – в зависимости от времени года, обстоятельств и команд начальников.

К сожалению, городовой Ефимов в своих показаниях не указал, был стрелявший в шинели или без неё. Однако полицейский вряд ли бы спутал русского офицера с каким-то другим. Да он и не спутал. Будь иностранец, Ефимов так бы и заявил: стрелявший был в военной форме (скажем, во френче) иностранного образца. Но тот пояснил вполне доходчиво: «был в военно‐походной форме». Куда уж понятнее.

И последнее. Английский агент, стрелявший в Распутина, вряд ли мог быть в офицерской военно-походной форме русской армии. Наверное, этот Освальд Райнер мог позволить себе какой-нибудь британский френч или гражданский костюм и жилетку. Но вряд ли он стал бы перетягивать себя ремнями! Какой резон иностранному агенту щеголять по российской столице (пусть и ночной) в военной форме? Это нонсенс, говоря английским языком. Да и вообще, форма носится не для красоты и даже не для удобства: военная форма, в первую очередь, обязывает. Например, при случае следовать туда, куда укажет военный патруль; то есть велик риск без надобности угодить, скажем, в комендатуру, где общими фразами не отделаться. Сомнительно, чтобы такой расклад устроил британского агента, пусть и под прикрытием влиятельнейших друзей. Военный всегда на виду; а цель любого агента (читай – шпиона) быть почти невидимым, слиться если не с толпой, то хотя бы с ландшафтом. А одинокий военный в ночной столице воюющего государства – это дуб посреди пустыни!

Так что не было никакого резона иностранному разведчику отправляться на ночь глядя в Юсуповский дворец в военной форме, и уж тем более – ряженым. Разве что на маскарад; но в ту ночь карнавал у Юсуповых не объявлялся. Хотя стоит заметить: в поведении главных участников драмы оказалось много маскарадного: переодетый в профессионального шофёра д-р Лазоверт; шут-Сухотин, намеревавшийся щеголять в шикарной шубе убитого; да и сам Феликс, организовавший во дворце скоморошью вечеринку, мало чем отличался от своих глуповатых подельников. Приходится признать: маскарад со скоморохами всё-таки имел место быть, правда, его целью оказалось не всеобщее веселье, а организация спланированного убийства.

* * *

Обстоятельство № 4.

Местом убийства Григория Распутина явился примыкавший к Юсуповскому дворцу дворик соседнего дома № 92. Это же подтверждает свидетель – всё тот же городовой 2‐го участка Адмиралтейской части Ефимов.

18 декабря, когда Ефимова вызвали в жандармское управление, он заявит: «…В 2 ч. 30 м. ночи я услыхал выстрел, а через 3–5 секунд последовало еще 3 выстрела, быстро, один за другим, звук выстрелов раздался с Мойки, приблизительно со стороны дома № 92».

Как видим, показания городового совпадают с заявлениями Пуришкевича и Юсупова, указавших место убийства – во дворе соседнего дома.

Налицо и полное совпадение со временем убийства.

Из воспоминаний Ф. Юсупова: «Время шло. На часах – половина третьего ночи… Два часа уже длится этот кошмар. «Что будет, – подумал я, – если нервы сдадут?»…»

Вот что значит один внимательный городовой!

* * *

Обстоятельство № 5.

Орудием убийства, как показала баллистическая экспертиза, оказался «автоматический пистолет «Браунинг» /F.N./» калибра 7,65 мм. Тем не менее эксперт отметил, что «размер этой пули… подходит к пулям или же другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета».

Исследователями сломано немало копий, чтобы доказать принадлежность орудия убийства Распутина к оружию слабого боя. В основном, это основывалось на том, что рана головы якобы оказалась слепой, то есть пуля осталась в ткани мозга. Откуда взялись эти утверждения, говорить не берусь, ибо при вскрытии тела была обнаружена лишь единственная пуля – в брюшной полости. И это при том, что череп тоже вскрывался. Не приходится сомневаться, что ранение в голову имело выходное отверстие. Следовательно, выстрел был произведён из оружия сильного боя, каким и является пистолет 7,65 mm Browning.

Мы не будем останавливаться здесь на истории пистолета бельгийской фирмы «Фабрик Насьональ». У нас задача другая: узнать, мог ли русский офицер носить это оружие в своей кобуре, в которой, как мы понимаем, положено было находиться не какому-нибудь «бульдогу» или «Смит & Вессон», а табельному револьверу?

Здесь история такая. 13 мая 1895 года указом Николая II на вооружение русской армии был принят «3-линейный револьвер системы Наган обр. 1895 г.». Револьвер оказался неплохим: лёгким, неприхотливым, с хорошим боем. Но Русско-японская война выявила его главный недостаток – так называемое мешкотное заряжание.

Объясню: «мешкотное» означает медленное. Посудите сами. Нажал на курок семь раз, выпустил семь пуль – и всё, револьвер мёртв. Далее нужно: первое, изъять пустые гильзы; и второе, вновь вставить в семь гнёзд готовые к бою патроны. Один нюанс: гильза у револьвера после выстрела не экстрагировалась, оставаясь в барабане. Стрельнул три раза – три стреляных гильзы; семь раз – семь гильз, одна к одной, все на месте. В барабане. Гильзы обычно вынимались оттуда специальным шомполом-экстрактором или попросту вытряхивались, правда, с трудом.

Вот и получается, что «мешкотно». В бою такая «мешкотность» зачастую стоила жизни. Последняя война с японцами показала: личное оружие должно быть автоматическим. Именно это сподвигло многих офицеров-фронтовиков покупать на собственные деньги у частных торговцев так называемые «автоматические револьверы». Вскоре это стихийное явление стало массовым: табельный бельгийский револьвер братьев Наган заменялся на «автоматику» – браунинг, люгер или маузер. Тот факт, что наган значительно устарел, понимали и в военном министерстве, но средств на перевооружение не хватало. Тем не менее Главному артиллерийскому управлению (ГАУ) было поручено разобраться, какие из современных пистолетов наиболее подходят для «самовооружения».

И результат не заставил себя ждать: в 1907 году при «Высочайшем одобрении» был издан приказ № 74, разрешавший офицерам иметь в строю не штатные револьверы, а личные пистолеты. В этом же приказе военное ведомство рекомендовало для офицерского вооружения 9-мм бельгийский «браунинг» № 2 (обр. 1903 г.), 9-мм германский «люгер» (Р-08 «парабеллум») и 7,63-мм германский «маузер» С-96.

Несколько позднее к списку добавились американские «Savage» (тот самый «соваж» обр. 1907 г.) и «Colt» (обр. 1911 г.). Названные образцы оружия разрешалось носить в строю, в кобуре на поясе, вместо штатного «нагана». Но и это не всё. Кроме вышеупомянутых пистолетов, имелся и другой список оружия, рекомендованного для ношения офицерами при форме вне строя. Так вот, в этот список, в частности, входили 7,65-мм бельгийский «браунинг» (обр. 1910 г.) и 7,65-мм австрийский «штайер» (обр. 1909 г.).

Из всего этого можно сделать простой вывод: стрелявший офицер, которого успел заметить городовой, вполне мог стрелять из браунинга 7,65 мм калибра.

* * *

Обстоятельство № 6.

В убийстве Григория Распутина участие третьего бесспорно. Именно этот, третий, судя по всему, и произвёл «контрольный выстрел». Участники трагедии, депутат Пуришкевич и князь Ф. Юсупов, с самого начала целенаправленно укрывали этого третьего.

Открываем мемуары:

В. Пуришкевич:

«Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательно прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой».

Ф. Юсупов:

«На теле его обнаружены были две раны, нанесенные огнестрельным оружием: одна в области груди, около сердца, другая на шее».

Эти признания могут свидетельствовать, во-первых, что оба (Пуришкевич и Юсупов) даже не подходили к убитому после последнего выстрела; и во-вторых, что их целью было сокрытие имени третьего. Ближе к истине последнее. Каждый из соучастников не мог не знать о том, последнем, выстреле в лоб.

Как пишет Пуришкевич, после произведённых выстрелов в «старца» он «подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногою в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами».

Получается, когда депутат подбежал к жертве, Распутин был ещё жив! Следовательно, «контрольный выстрел» был произведён позже. Но тогда это был бы пятый выстрел! Налицо нестыковка. Пуришкевич явно лжёт!

Не заметить на трупе входное отверстие от пули на лбу было невозможно. Но ни Феликс Юсупов, ни Пуришкевич не говорят об этом ни слова.

Впрочем, Юсупов лгал с самого начала. Удивительно, как князь не запутался в столь изощрённом клубке вранья. Уже в день убийства, как мы помним, он отослал императрице некое оправдательное письмо, оказавшееся полностью ложным; потом примерно то же самое повторил на допросе.

«Протокол

1916 года, декабря «18» дня, в г. Петрограде, я, Отдельного корпуса жандармов генерал-майор Попов на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

«Зовут меня – Феликс Феликсович Юсупов – граф Сумароков-Эльстон.

От роду имею 29, вероисповедания православного.

Проживаю – в Дворце Великой княжны Ксении Александровны в г. Петроград.

На предложенные мне вопросы отвечаю: с Григорием Ефимовичем Распутиным я познакомился около пяти лет тому назад в доме Марии Евгеньевны Головиной. В последние годы встречался с ним два раза в доме Головиных. В настоящем 1916 году встретил его в ноябре месяце тоже в доме Головиных, причем он произвел на меня гораздо лучше впечатление, чем в предыдущие годы. Так как я чувствую боль в груди и медицинское лечение не приносит мне осязательной пользы, я говорил по данному поводу с Марией Головиной, и она мне посоветовала съездить на квартиру к Распутину и с ним поговорить, так как он многих излечил и сможет быть мне полезным. В конце ноября я отправился к Распутину вместе с Головиной, Распутин делал надо мной пассы, после которых мне показалось, что будто бы наступило некоторое облегчение в моей болезни. Во время моих последних посещений Распутина последний, между прочим, сказал мне: «мы тебя совсем поправим, только нужно еще съездить к цыганам, там ты увидишь хороших женщин и болезнь совсем пройдет». Эти фразы Распутина произвели на меня неприятное впечатление. Около 10 декабря Распутин позвонил мне по телефону и предложил поехать к цыганам, но я отказался под предлогом того, что у меня на другой день должны быть экзамены. Во время свиданий Распутин заводил разговоры о моей супруге, где и как мы живем, и высказывал желание познакомиться с моей супругой, на что я сказал уклончиво, что, когда возвратится жена из Крыма, можно будет увидеться, но сам не хотел Распутина водить в свой дом.

Я отделывал спешно помещение в моем доме на Мойке № 94, и Великий Князь Дмитрий Павлович предлагал мне устроить у себя вечеринку по поводу новоселья. Решено было пригласить на вечеринку Владимира Митрофановича Пуришкевича, несколько офицеров и дам из общества. По вполне понятным причинам я не хочу называть фамилии дам, бывших на вечеринке. Не хочу называть и фамилии офицеров, присутствовавших на вечеринке, так как это может возбудить какие-либо толки и повредить этим офицерам, буквально ни в чем не виноватым, по службе. Вечеринка была назначена на 16 декабря. Чтобы не стеснять дам, я приказал прислуге все приготовить для чая и ужина, а потом не входить. Большинство гостей должны были приехать не с парадного подъезда дома № 94 по Мойке, а с бокового хода от дома № 92, ключ от какового входа я имел лично. В столовой и кабинете приготовлено было для гостей все в исправности. Около 11½ часов вечера приехал Великий Князь Дмитрий Павлович с парадного подъезда, а потом съехались и все остальные гости. Все дамы приехали, безусловно, с бокового подъезда от дома № 92, а как приезжали мужчины, не помню. Собравшиеся пили чай, играли на рояле, танцевали и ужинали. Около 12½-1 часа ночи приблизительно я поднялся в свой кабинет в этом же помещении и тут раздался звонок. Оказалось, что по телефону говорил Распутин и приглашал меня приехать к цыганам, на что я ответил, что не могу, так как у меня гости. Распутин советовал бросить гостей и ехать, но я отказался. На вопрос мой Распутину, «откуда он говорит», он не хотел мне сказать. Вопрос этот я задал Распутину, потому что при разговоре по телефону слышны были голоса, шум и даже визжание женских голосов, отчего я вывел заключение, что Распутин говорит не из дому, а из какого-нибудь ресторана от цыган. После этого разговора я спустился в столовую к гостям сказал им: «Господа, сейчас со мной говорил Распутин и приглашал ехать к цыганам», на что последовали со стороны гостей шутки и остроты, предложение поехать, но все остались и продолжали ужинать. Около 2½-3 часов ночи две дамы пожелали ехать домой и вышли боковым ходом, с ними уехал Великий Князь Дмитрий Павлович. Когда они вышли, я услышал выстрел во дворе, почему позвонил и приказал какому-то из служителей посмотреть. Возвратившийся служитель доложил, что все уехали и на дворе ничего нет. Тогда я сам вышел во двор и во дворе увидел лежащую у решетки убитую собаку.

…Я приказал позвать с улицы городового, которому сказал, что, если будут спрашивать о выстрелах – скажи, что убил собаку мой приятель. Бывший в это время в кабинете Пуришкевич стал что-то говорить городовому, что он говорил, я полностью не слышал»…»[250]

Ложь от начала до конца.

Тем не менее версию относительно «невинности» вечеринки, на которой настаивал сам Юсупов, официальные власти поддержали, решив именно так доложить Государю.

Из Проекта всеподданнейшей Записки на Высочайшее имя: «…

В ту же ночь с 16 на 17 декабря у молодого князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона происходила в его отдельном небольшом помещении во дворце его матери, княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой, графини Сумароковой-Эльстон (д. № 94 по Мойке, близ Поцелуева моста) пирушка, устроенная князем для празднования «новоселья» по случаю окончания отделки этого помещения. На пирушке присутствовали около восьми приглашённых мужчин и дам, но из всего состава гостей князь Юсупов, допрошенный на предварительном следствии в качестве свидетеля, счёл возможным назвать лишь его императорское Высочество Великого князя Дмитрия Павловича и члена Государственной думы Пуришкевича»[251].

Может, г-н Пуришкевич оказался со следователями более откровенен? Ничуть не бывало! То же издевательство над следствием: ложь без края и границ…

Из протокола допроса В. Пуришкевича судебным следователем Петроградского окружного суда по важнейшим делам Ставровским от 10 февраля 1917 года:

«Вечером 16-го декабря минувшего года я находился в гостях у молодого князя Феликса Феликсовича Юсупова графа Сумарокова-Эльстона в его доме № 94 по набережной реки Мойки. Кроме меня там было несколько человек, с которыми меня познакомили, но при представлении фамилии их я не расслышал. Когда я ушел с этой вечеринки, в точности не помню, но утверждаю, что не засиделся, так как на 17-е число утром мною были приглашены осматривать вверенный мне поезд Красного Креста члены Государственной думы, которым я его и показывал 17-го числа в 9 часов утра…

На Ваш вопрос, следователь, был ли во время вечеринки приглашен в кабинет молодого Юсупова городовой и разговаривал ли я с ним, отвечаю, что не помню этого. Ни на этой вечеринке, ни вообще никогда Распутина я не видел. Об убийстве Распутина я узнал из газет, и никаких других сведений у меня об этом нет. На вопрос Ваш, следователь, слышал ли я выстрелы во время вечеринки, отвечаю, что не помню»[252].

Допросом подозреваемых в убийстве занимались опытные «зубры» от следствия, обмануть которых было не так-то просто. Князю и депутату не поверили. Вывести их на чистую воду и стало задачей следствия.

Ничего удивительного, что судебный следователь Петроградского окружного суда по важнейшим делам Ставровский в ходе расследования делает следующий вывод: [253]

«Изложенные обстоятельства, не исключая в себе указаний на лиц, непосредственно совершивших самое убийство Распутина, тем не менее с достаточной определенностью устанавливают, что это убийство совершено или в отдельном помещении молодого князя Юсупова, во дворце князя Юсупова или же в садике соседнего с дворцом дома. При этом с большей вероятностью можно допустить, что Его Императорскому Высочеству Великому князю Дмитрию Павловичу, князю Феликсу Феликсовичу Юсупову графу Сумарокову-Эльстону и члену Государственной думы Пуришкевичу могут быть известны прямые виновники упомянутого убийства и сама его обстановка, но, оберегая доброе имя и покой гостей, присутствовавших на пирушке, происходившей в ночь на 17 декабря, князь Юсупов и действительный статский советник Пуришкевич, по-видимому, не желая назвать этих виновников по именам и с полной откровенностью описать все обстоятельства убийства, и таким образом навлекают на себя подозрение в укрывательстве насильственного лишения жизни Григория Распутина»[254].

Оба соучастника преступления прекрасно знали, как всё обстояло на самом деле; знали и того, кто сделал последний выстрел. Но лучше всего они усвоили другое: называть это имя было нельзя…

* * *

Обстоятельство № 7.

Британский след исключается априори.

Англичане большие фантазёры. Признаюсь, я их понимаю: витания в облаках и наглая ложь зачастую помогают англосаксам повысить собственное реноме. И в результате какой-нибудь лондонский спецагент выглядит этаким «усатым тараканищем», страшнее которого нет никого на свете.

Возможно, именно поэтому так называемая «британская версия» убийства Распутина коварным «агентом 007» тех лет, неким Освальдом Райнером, утвердилась чуть ли не официально. Пока «никчемные» русские князья занимались невесть чем, из ниоткуда выныривает отчаянный агент Бонд (Джеймс Бонд!) и пристреливает ненавистного сектанта. Действительно, кто б его, сермяжно-лапотного и неубиваемого, смог пристрелить, если не доблестный агент МИ-6? [255]

Теперь давайте поразмыслим. Заговорщиков было… раз… два… три… Ну да, пятеро. И однажды между ними состоялся секретный преступный сговор. Правда, большой секретностью, как оказалось, там и не пахло: вскоре о намерении Юсупова убить «старца» узнал его шурин, великий князь Андрей Александрович, а вслед за ним и другой – великий князь Фёдор Александрович (родные братья жены Феликса, Ирины Александровны Романовой).

Итак, пятеро заговорщиков. У каждого – свой мотив участия в этом деле; хотя цель – одна: убрать с политической сцены царского «кукловода» Распутина. И с чего бы вдруг этим «патриотам» (так каждому в сценарии заговора виделась своя роль) было вовлекать в серьёзное дело кого-то со стороны? Тем более – иностранца, пусть даже и «сочувствующего»? Так что вряд ли они планировали заманить «старца» в ловушку лишь для того, чтобы там с ним хладнокровно расправился чужеземный киллер – Джеймс Бонд или как там его.

Сказать по правде, «британская версия» в деле об убийстве Распутина мне изначально была неинтересна. Хотя бы потому, что англосаксы в последние десятилетия настолько скомпрометировали себя в качестве циничных лжецов, что любая информация оттуда – будь то заявления недалёких западных политиков (и даже премьер-министров!) или лживых авторов неправдоподобных (говоря их языком – фейковых) публикаций, – не оставляет камня на камне от надежды отыскать в грязном ворохе их информации о нас толики истинной правды. Европейцы, на мой взгляд, вообще разучились называть вещи своими именами, раз за разом подминая факты под себя.

Так что формула о том, что англосаксонская правда почти всегда есть outrageous lie[256] для многих в России, к сожалению, давно аксиома. Именно поэтому разбираться в «британской версии» убийства Распутина я принципиально не собирался.

Но всё же пришлось. После того как однажды в читальном зале «ленинки» в разговоре с одним известным историком на данную тему в ответ на моё: – Да врут они всё! – не услыхал буквально следующее:

– А это ещё нужно доказать! В таких делах всё просто: на любой, пусть даже нелепый, фейк следует давать компетентный ответ. В этом вся суть: не доказал обратное – ложь окажется правдой. Так что докажи, друг мой, что англосаксы вновь несут околесицу…

И мой знакомый, конечно, прав. А я… Я листаю очередную книгу. Её название – «Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина»[257]; автор – некто Эндрю Кук (Andrew Cook), британец. И мистер Кук при прочтении мною его книги даже не догадывался, что сей труд о трагических событиях в далёкой России кто-то в этой самой России будет читать не с восторгом (как он, наверное, давно привык), а с нескрываемым предубеждением. Ведь англичане истинные асы в таком неблаговидном деле, как незаслуженно выставлять себя героями. Поэтому, дорогой читатель, выдаваемую за факт информацию в книге м-ра Кука, не выдерживающую критики в отношении её достоверности, я буду отмечать как FAKE.

Так что извините, мистер Кук.

Впрочем, следует признать, как писатель Эндрю Кук оказался на высоте: лёгкий стиль изложения и некоторое знание материала делают его книгу довольно занимательной в плане исследовательского интереса. Другое дело, что самонадеянность британца буквально бросается в глаза: с некой ленцой отсылая читателя к истинным первоисточникам (жандармским генералам Спиридовичу и Глобачёву, следователю Завадскому, великим князьям, фрейлине Вырубовой и пр.), в то же время автор частенько ссылается на оголтелых русофобов и конечно – своих англоязычных соотечественников: то есть тех, кто что-либо слышал много раз пересказанное. А ссылки на сэров, пэров и британских министров – это, извините, рассуждения ни о чём. Даже послания в Лондон от главы резидентуры британской SIS в Петрограде сэра Сэмюэля Хора можно воспринимать исключительно как собрание слухов и домыслов.

Но мы не об этом. Мы – о фактах; вернее – о фейках, которых в книге британца выявилось предостаточно. Потому что, как оказалось, м-р Кук не только мастер литературного, но и фейкового жанра, ибо, будучи англосаксом, склонен передёргивать, причём тонко и конечно – в свою пользу. Что для исследователя категорически недопустимо.

Итак, FAKE № 1.

«Снова и снова Царица и Распутин убеждали Николая назначить какого-нибудь проходимца на важный государственный пост, чтобы только позлить союзников, возмущавшихся его бездарной деятельностью… Николай соглашался исправить ошибку, но, как правило, ничего не делал. И он, и Александра Фёдоровна имели личный денежный интерес в союзе с тёмным мужиком. Кажется невероятным, что сказочно богатый Романов мог брать деньги за государственные назначения, но, похоже, так оно и было»[258].

Насколько я понимаю, в последней строчке «но, похоже» – это не что иное, как знаменитое «highly likely», то есть – «может быть». И нет никакого сомнения, что автор этих строк, Эндрю Кук, явно перегибает палку! Ни сам Николай Александрович Романов, ни его супруга, Александра Фёдоровна, ни мать царя, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, кто бы как к ним ни относился, никогда не были замечены ни в лихоимстве, ни в мздоимстве. Явный наговор! Подобные строки – целенаправленный фейк: мистер Кук не стесняется вымарывать грязью российский Трон, выказывая Романовых этакими коррупционерами британского толка, готовыми за барыши продавать Империю – оптом и в розницу. Автор, вне всякого сомнения, highly likely, спутал своих, английских, монархов с российскими – более чистоплотными нравственно.

Утверждение британца настолько абсурдно, что даже издатели, не в силах согласиться с автором, делают ссылку: «Это бездоказательное, ничем не подкреплённое утверждение мы оставляем на совести автора»[259].

Таким образом, ситуация с «совестью автора» становится ясна уже на 149-й странице его 400-страничного изложения. Впрочем, это только начало.

FAKE № 2.

Голословные обвинения в адрес монаршей четы у автора сплошь и рядом. Например, это:

«Придавленный огромной ответственностью при отсутствии власти Царь погрузился в тихую депрессию. Его апатию часто отмечали очевидцы. Когда он не делал того, что требовала супруга, он вскоре впадал в состояние прострации. Поговаривали, что его либо спаивают, либо посадили на наркотики, упоминая в связи с этим фамилию Бадмаева, но в то время при общей практике лечения опиатами он мог их просто получать от своего домашнего врача Боткина»[260].

В этом абзаце только одно правда: личным врачом императора действительно был лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин. Всё остальное – ложь. Никакой «тихой депрессии» и уж тем более «прострации» у Николая Александровича никогда не отмечалось. Он был достаточно жизнелюбив, наш последний император, которого мы так безжалостно казнили. И когда его угнетали какие-то мысли, просто шёл… колоть дрова. Потом обтирался по пояс холодной водой – и вновь принимался за дела.

Вот, например, что вспоминал об императоре Николае II его камердинер Терентий Чемодуров:

«За время моей почти 10-летней службы при Государе я хорошо изучил Его привычки и наклонности в домашнем обиходе и по совести могу сказать, что бывший Царь был прекрасным семьянином. Обычный порядок дня был таков: в 8 часов утра Государь вставал и быстро совершал свой утренний туалет; в 8 1/2 пил у себя чай, а затем до 11 часов занимался делами; прочитывал представленные доклады и собственноручно налагал на них резолюции. Работал Государь один, и ни секретарей, ни докладчиков у него не было. От 11 до 1 часу, а иногда и долее, Государь выходил на приём, а после часу завтракал в кругу своей семьи. Если прием представлявшихся Государю лиц занимал более положенного времени, то Семья ожидала Государя и завтракать без Него не садилась. После завтрака Государь работал и гулял в парке, причем непременно занимался каким-либо физическим трудом, работая лопатой, пилой или топором. После работы и прогулки в парке – полуденный чай. От 6 до 8 часов вечера Государь снова занимался у Себя в кабинете делами. В 8 часов вечера Государь обедал, затем опять садился за работу до вечернего чая в 11 часов вечера. Если доклады были обширны и многочисленны, Государь работал далеко за полночь и уходил в спальню только по окончании всей работы… Перед отходом ко сну Государь принимал ванну. Кроме того, Государь аккуратно вел дневник и писал иногда до глубокой ночи»[261].

«Нравственные облики покойных Государя и Государыни, – пишет генерал М. Дитерихс, – обрисовываются более полно в рассказах лиц, случайно ставших близко к интимной жизни Царской Семьи уже в революционный период, то есть лиц, как бы наблюдавших за жизнью Семьи со стороны и не принадлежавших раньше к придворной среде. По отзывам всех этих лиц, Государь был человек умный, образованный и весьма начитанный. Он обладал громадной памятью, особенно на имена, и являлся чрезвычайно интересным собеседником. Он хорошо знал историю и любил серьезные исторические книги. Любил Он физический труд, и жить без него не мог, в этом Он был воспитан с детства.

Доброта и простота чувствовались в Нем при Его обращении с людьми; ни малейшей надменности или заносчивости в Нем не было. Он был замечательно предупредителен и внимателен к другим… В своих потребностях Государь был очень скромен: берег одежду, не позволял себе в этом лишней траты и сплошь да рядом можно было видеть на нем потертые, но исправно починенные и вычищенные штаны и износившиеся сапоги. Вина Он почти не пил: за обедом Ему подавался портвейн или мадера и Он выпивал не больше рюмки. Он любил простые русские блюда: борщ, щи, кашу. Был он весьма религиозен; ни ханжества, ни суеверных предрассудков в Нем не было. Он был истинный русский христианин по вере и строгий исповедник догматов Православной Церкви… Отличительной чертой в Его натуре, наиболее Его характеризовавшей, было свойство доброты, душевной мягкости. Это был человек замечательно добрый… Вместе с тем Он был замечательно выдержанный, спокойный и бесхитростный человек… Про отношение и чувства Государя к России, нельзя их выразить словами, что Он любил Россию. Россия для Него была почти тем же, что была христианская вера…»[262]

Набожность, трудолюбие и любовь к родному Отечеству – всё это у императора Николая II было в избытке. И слышать от кого-то про пьянство и наркотики, якобы свойственные российскому монарху, русскому человеку просто неприятно. Подобные заявления – чистой воды мерзость! В такие моменты мы обычно говорим: «Побойтесь Бога!».

Вы случаем не воинствующий атеист, мистер Кук?

FAKE № 3.

Рассказывая о фрейлине Анне Вырубовой, автор, в частности, пишет:

«Её отец был придворным, и девочка вращалась в самом избранном круге. Юсупов вспоминал, как он дразнил её в школе. Молва уже приписывала ей лесбийскую связь с Государыней, когда в 1907 году она вышла замуж»[263].

Относительно «лесбийской любви» – гнусная ложь. Хотя и тонкая, ибо м-р Кук свой вымысел пытается замаскировать за некой оборонительной стенкой под названием «молва». Однако обвинение слишком серьёзное (автор, по-видимому, вновь спутал Виндзор с Царским Селом), чтобы на него не обратили внимание даже редакторы, которые в сноске пишут: «Едва ли стоит в исследовании, претендующем на объективность, приводить в качестве иллюстрации «молву» и «сплетни»… Императрица Александра Фёдоровна до самой своей мученической смерти была порядочной, глубоко религиозной женщиной и верной любящей женой». (Не знаю, как вам, но мне эти ребята (я о редакторах) начинают нравиться.)

FAKE № 4.

«Оставленный без протокольно заверенной союзнической поддержки для ведения войны, Царь был не в состоянии получить займы ни в Америке, ни в самой Великобритании и в конечном итоге должен был бы искать сепаратного мира с Германией. Фактически Николая отдали на растерзание Распутину, Вырубовой и Царице. Он был слаб, а они играли на самых потаенных струнах его души».

Неправда. Нравственная планка последнего российского императора не поддаётся переоценке: Николай II был кристально чист. И рассуждать о том, что Главнокомандующий Русской армией мог бы заключить с Вильгельмом сепаратный мир, способны были разве что британцы, которые этого сильно опасались. Отсюда провокации и подлые выдумки.

Обратим внимание на следующие строки: «…и в конечном итоге должен был бы искать сепаратного мира с Германией». И вновь – пресловутое «бы», то есть «highly likely»!

Вообще, британскому автору ситуация в России в годы Первой мировой войны видится в каком-то абсолютно вывороченном свете: осталось только дописать о медведях с балалайками вдоль Невского! Хотя, будем справедливы, меж строк проскальзывает и доля правды: «союзнички», не связанные специальным договором о военной поддержке, искренне желали ослабления обеих Империй – Российской (Романовых) и Германской (Гогенцоллернов). Британский лев мечтал только об одном: наблюдать за битвой русского медведя с прусским орлом. И такое двурушничество «союзникам» вполне удалось.

Ну а издатели книги вновь не выдерживают: «Из многочисленных исторических источников и исследований, изданных в последнее время, становится очевидным тот факт, что Император Николай II никогда не помышлял о сепаратном мире с Германией»[264].

Вот ещё, FAKE № 5.

«Несмотря на все предсказания Распутина, с объявлением войны в 1914 году народные толпы горячо приветствовали Императора, а он очень любил лесть»[265].

Да, действительно, русский народ вплоть до Февральской революции буквально боготворил Царскую семью, несмотря на все старания либералов и демократов всякого толка исказить истинное состояние дел в Империи. А вот насчёт лести, до которой царь Николай якобы был падок, мистер Кук вновь слукавил: российский император не был замечен ни в нарциссизме, свойственном британскому королю Георгу V, ни в ограниченности Вильгельма II. Николай II и все члены Семьи отличались скромностью, трудолюбием и честностью. Ну а мистер Кук, по-видимому, опять кого-то с кем-то перепутал.

Идём дальше. Пятая глава книги Кука называется вполне предсказуемо: «Тёмные силы». И это тоже неспроста. Ведь откуда-нибудь из Лондона Российская империя виделась этаким «монстром на глиняных ногах», буквально нашпигованная этими самыми «тёмными силами». Целая глава посвящена описанию «врагов» Британской империи и «чудовищ» в человеческом обличье, с которыми доблестным британским «джеймсбондам» и предстояло сразиться.

Если верить м-ру Куку, русские сановники «вместе с Государыней Александрой Фёдоровной работали над подготовкой сепаратного мира». Далее он продолжает: «Задачей этой группы, поставленной германским Генштабом, было убедить Распутина возглавить вместе с Царицей борьбу за скорейшее подписание мира. …Николай Второй… должен был бы отречься от престола шестого декабря (в день своего Святого) в пользу наследника Алексея. Это позволило бы Александре как регентше при малолетнем сыне подписать мирный договор…»

Далее – про Манифест с реформами, о раздаче земли крестьянам и прочее.

Да, Распутин действительно был против войны и всячески ратовал за её прекращение. А вот насчёт «группы, поставленной германским Генштабом», «отречения от престола шестого декабря», а также об «Александре-регентше» – всё это, безусловно, бредятина, не подтверждённая фактами. Дабы подкрепить её (бредятину), мистер Кук даже не поленился сослаться на некоего фон Хокен Эстена, якобы утверждавшего, что «Распутин был среди вдохновителей манифеста»[266].

Напомню: Распутин не мог быть «вдохновителем манифеста» по определению: он был неграмотен. Только об этом все эти «сэры», «пэры» и прочие «фоны» почему-то постоянно забывали. Любой мало-мальски значимый манифест – он манифест и есть: юридически выверенный документ, который ещё нужно суметь составить. Но никак не смятая записка из одного предложения с десятком ошибок и непонятных фраз… Конечно, «вдохновителю» совсем не обязательно корпеть над составлением «чего-то заумного». Но опять же повторюсь: в дурной головушке не сидеть хорошей мыслёнушке. Распутин и Манифест. Это что-то совсем уж из ряда вон выходящее!

Поэтому говорю как специалист: бред неизлечим; если же степень обострения зашкаливает – это настоящая беда. Пояснять что-либо глубже, думаю, не имеет смысла. А данный фейк – пусть будет FAKE № 6.

Министр внутренних дел Российской империи Александр Протопопов на страницах Эндрю Кука предстаёт заклятым врагом. Это и понятно, ведь он, не будучи под влиянием союзников, занял кресло «лояльного» британцам Александра Хвостова. Так что в глазах мистера Кука новый министр – участник «дичайших и разнузданных оргий», да и вообще – сифилитик:

«…Александр Дмитриевич уже давно тайно снюхался с Распутиным. Они встретились в 1915 году у их общего друга Петра Бадмаева, сибирского доктора, освоившего методы тибетской медицины. Запущенное венерическое заболевание, приобретённое за много лет участия в дичайших и разнузданных оргиях, довело Протопопова до такого состояния, что его единственной надеждой стали сомнительные лекарства Бадмаева. По всем клиническим признакам у него начинался прогрессивный паралич как следствие третичного сифилиса»[267].

Вся эта история, уточняет автор, описана у некоего Фрица Варбурга, с которым Протопопов, будучи тогда товарищем председателя Государственной думы, якобы тайно встречался в Стокгольме для обсуждения условий сепаратного мира[268].

Опять же как специалист пытаюсь найти взаимосвязь третичного люэса с сепаратным миром. А также определить «преступную» цепочку, связывающую «сибирского доктора» Бадмаева с немцами. К сожалению, мне никак не удаётся соединить воедино винегрет в головах британцев с действительным положением вещей…

Одним словом, FAKE № 7.

Не забыл Эндрю Кук и про евреев.

«Российские евреи, – пишет он, – вообще в массе своей придерживались пронемецких взглядов, от души желая Германии победы. Как отмечал сэр Бернард Пэрис в записке, адресованной Министерству иностранных дел, «было бы трудно обвинять их за это» ввиду жесточайших погромов и повседневных бытовых оскорблений»[269].

Сэр Бернард Пэрс (Пэрес) в начале века считался чуть ли не лучшим знатоком царской России, тем более что какое-то время даже работал здесь, а по возвращении домой преподавал русскую историю в Ливерпульском университете. В годы Первой мировой войны был корреспондентом The Daily Telegraph на русском фронте. Видимо, именно поэтому мистеру Куку вдруг подумалось, что сэру Пэрсу можно доверять окончательно и бесповоротно, запамятовав, что тот также был неизлечимым русофобом.

А вот знать простую истину, что погромы в Европе случались повсеместно, а не только в России (в основном, в Польше и на Украине), британцу, видимо, оказалось не по силам. Хотя, прежде чем писать о российских евреях, «мечтавших» жить при немцах, мог бы пролистать старые западные газеты. Уже в те годы уровень антисемитизма в германской среде был достаточно высок. А ещё через двадцать лет эти самые немцы покажут истинную гримасу своего отношения и к евреям, и ко всему человечеству в целом. Такие вот британские эксперты.

Меня же до слёз пробрало куковское «…придерживались пронемецких взглядов, от души желая Германии победы». Подумалось: это издёвка такая? Хотя – нет: FAKE № 8.

Ну и конечно о лорде Китченере, который, если верить Куку, [270]«серьёзно интересовался российскими делами и… задолго предвидел катастрофу».

Итак, о Китченере – это FAKE № 9.

«Он [Китченер] несколько раз в течение весны 1916 года выступал в кабинете министров с предупреждениями относительно тёмных сил в России, – пишет Э. Кук. – В итоге секретных дипломатических увертюр, Царь согласился принять делегацию с лордом во главе… Наряду с переговорами о поставках боеприпасов Китченер собирался убедить Царя в разрушительном влиянии Распутина на англо-русские отношения и в настоятельной необходимости назначения истинно патриотического правительства…

Хотя Ллойд-Джордж и Китченер, конечно, расходились во взглядах перспективы российской императорской системы и на достоинство Русской армии, они были абсолютно едины в одном – в вопросе о Распутине»[271][272].

Немая сцена. Я понимаю мистера Кука: тяжело писать о стране, в которой ты не жил, а знал лишь понаслышке из времён «холодной войны»: «правь, Британия!» – и всё в этом духе. Поэтому повторяю: в этом чтиве сильно не хватает медвежат…

В данном утверждении м-ра Кука правдивой является лишь одна строчка: «Царь согласился принять делегацию с лордом во главе…». Всё остальное – за гранью.

В 1916 году положение Романовых, как уже говорилось, было прочно. По крайней мере, российский Трон казался незыблемым, несмотря на серьёзную Фронду со стороны великих князей и думской оппозиции. Император, взяв на себя роль этакого локомотива, единолично возглавил управление огромной Империей и истекающей кровью воюющей армией. Так что Николаю было не до интриг: находясь в Ставке в Могилёве, ни о каком сепаратном мире, как уверяют нас британцы, он даже не помышлял. Интриги союзников, конечно, раздражали, до было не до них; тем более что «союзнички», как всегда, заботились исключительно о своих интересах.

Читая мемуары британских и французских деятелей, не устаёшь удивляться, как они навязывают своё видение событий, рассказывая о свободном общении с царём. Стоит напомнить, что все эти воспоминания (того же сэра Бьюкенена) были написаны уже после известных событий 1916–1917 годов. Поэтому после расстрела Царской семьи можно было писать что угодно: бумага стерпит! И о «доверительном» общении с Николаем II, и о «возмущении» союзников Распутиным, якобы высказываемом ими царю наедине. Так вот, не было этого! Потому что существовали тонкости придворного регламента и этикета, а также строгий протокол.

Николай Александрович Романов никогда не был с кем-то запанибрата – тем более с союзниками. Разве что им (союзникам) это, highly likely, всего лишь показалось. Так вот, достоверно известно, что когда в 1916 году м-р Бьюкенен (напомню: сэр Джордж Бьюкенен являлся чрезвычайным и полномочным послом Соединённого Королевства в Санкт-Петербурге) осмелился было открыто поставить перед Николаем II вопрос о создании так называемого «министерства доверия», после этого ход к царю британцу, по сути, был закрыт: Бьюкенена монарх перестал принимать. Ибо наглый иностранец, ничтоже сумняшеся, много на себя взял: он полез в дела суверенной страны – огромной Российской Империи! И это следовало понимать. Отсюда и нескрываемое неудовольствие императора.

Теперь представьте, что в Петербург плывёт лорд Китченер для серьёзной встречи с российским монархом, на которой британец, как уверяет нас автор книги, «собирался убедить Царя в разрушительном влиянии Распутина на англо-русские отношения и в настоятельной необходимости назначения истинно патриотического правительства». И это при том, что «Царь согласился принять делегацию с лордом во главе…». То есть Николая II британская миссия вообще не вдохновляла, а уж о каком-то разговоре о Распутине! и вовсе не могло быть речи.

Вообще, тема Распутина во время аудиенций с российским императором была закрыта для всех. Табу! Не удивлюсь, что Бьюкенен, осмелев, как раз и нарушил этот запрет, за что и поплатился. И вряд ли бы английский военный министр, окажись он в Петербурге, поднял этот вопрос. Нонсенс! Это было личным делом Августейшей семьи. Всё остальное – слухи, не стоящие ничего. Как, скажем, слухи об очередной любовнице лорда Китченера, которые конечно же никто никогда не стал бы обсуждать.

Для подтверждения этого в который раз обратимся к воспоминаниям фрейлины Анны Вырубовой. Относительно интриг английского посла и реакции на эти действия со стороны Государя она писала следующее: «Государь заявил мне, что он знает из верного источника: английский посол, сэр Бьюкенен, принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств, и у него в посольстве чуть ли не заседания с Великими Князьями по этому случаю. Государь добавил, что намерен послать телеграмму королю Георгу с просьбой, воспретить английскому послу вмешиваться во внутреннюю политику России, усматривая в этом желание Англии устроить у нас революцию и тем ослабить страну ко времени мирных переговоров. Просить же об отозвании Бьюкенена Государь находил неудобным. «Это слишком резко», – так выразился Его Величество»[273].

Так что цена выдумок самого посла – ломаный грош в чёрный день: тот ещё врунишка. А вот Николай II был абсолютно прав, усмотрев «желание Англии устроить у нас революцию». Главной целью британской дипломатии было не свернуть шею взбалмашному Вильгельму, а повергнуть Россию в хаос. Англосаксонская idée fixe на все времена.

Если продолжать в том же духе и дальше, то, перечислив десятка два этих самых фейков, мне придётся сворачивать свою книгу и переключаться на критическую статью в адрес английского «коллеги». А это никак не отвечает целям и задачам нашего повествования: пусть этим занимаются профессиональные критики. Я же позволил себе всего лишь не согласиться с британцем в связи с его явными измышлениями в стиле «highly likely».

Добавлю лишь, что притягивание фактов за уши – ещё одна неприглядная сторона творчества английского писателя Эндрю Кука. И снова замечу: делает он это тонко, если не сказать – изощрённо.

Так, дабы доказать, что выстрел в лоб жертве (речь о Распутине) был сделан из британского офицерского револьвера «Webley», он привлекает к расследованию судебного патологоанатома профессора Деррика Паундера, который, комментируя результаты баллистической экспертизы, отмечает, что «…наличие рваных краёв позволяет предположить, что пуля в момент входа увеличилась в диаметре». Дальше – больше: «Собственно входное отверстие равно шести миллиметрам в диаметре, а рваная рана вокруг – от двенадцати до пятнадцати. Такую рану может оставить только большая безоболочная пуля»[274].

Спорно, мистер Паундер. Далеко не всегда рваные края раны оставляет так называемая безоболочная (или безоболочечная) пуля.

Впрочем, наше с вами мнение уже никого не интересует. Общение патологоанатома с «историком» Куком заканчивается предсказуемым вердиктом: «Только «Вэблей» с его безоболочными пулями мог оставить рваную рану вокруг входного отверстия»[275].

Браво, мистер Кук! Такой напористости можно позавидовать. И не ваша вина, что в Государственном архиве Российской Федерации обнаружилось то самое «Дело № 339», где чёрным по белому сказано: «Осмотром извлеченной из трупа упомянутой пули через эксперта оружейного мастера Александра Мордвинова установлено, что размер этой пули – 7,65 мм. и подходит она к пулям автоматического пистолета «Браунинг» /F.N./ или же другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета».

А что, спросите, делать с британским экспертным заключением? Правильно – в корзину…

Посему – резюмируем. Мистер Кук как историк-эксперт оказался ещё тот. Поэтому, стоит ли удивляться, что «контрольный выстрел» в лоб Распутина, если верить Эндрю Куку, сделал именно британский агент-разведчик, который ночью, в форменной одежде и с табельным английским револьвером «Webley» в самый критический момент оказался на месте преступления. Ведь это он, доблестный младший лейтенант Освальд Райнер, как выясняется, контролировал всю операцию этих неуклюжих русских. А когда стало ясно, что те с задачей (конечно же!) не справились, highly likely, тяжело вздохнув, подбежал к раненому «старцу» и, не раздумывая, нажал на курок. «Правь, Британия!»…

Да, и под занавес поинтересуемся у «исследователя», откуда у него такая уверенность в участии британцев в операции по ликвидации «старца»? Как уверяет мистер Кук, при написании книги в его арсенале имелось достаточно свидетельских заверений родственников тех английских агентов, которые в описываемый период работали в Петрограде, в частности, Стивена Элли и Джона Скейла. Так, о причастности их отца к заговору поведали обе дочери Скейла – Бетти и Мюриэл. По словам обеих, отец рассказывал, что он участвовал в планировании убийства, но сам при этом не участвовал и не присутствовал[276].

Родные Уильяма Комптона, шофёра при петроградском англо-российском госпитале, не раз возившего как Освальда Райнера, так и Джона Скейла, также обмолвились, что их пращур что-то там вспоминал о подготовке некой секретной операции[277].

Знаете, все эти «воспоминания» – «планировал», но «не участвовал» и «не присутствовал», – это опять же ни о чём. И даже не highly likely. Это – чистой воды фольклор.

Занавес…

* * *

Обстоятельство № 8.

Пятеро злоумышленников оказались сообщниками отнюдь не случайно. Судя по всему, их тандем сложился закономерно.

Действительно, как пятеро заговорщиков нашли друг друга; а если быть точнее, как тройка (великий князь Дмитрий Павлович, князь Юсупов-младший и поручик Сухотин) вышла на пару Пуришкевич-Лазоверт?

Для начала давайте разберёмся, что объединяло двух князей – великого князя Дмитрия Павловича и отпрыска древнего рода князя Юсуповых Феликса Феликсовича-младшего? Так вот, не удивляйтесь: интимная гомосексуальная связь. Князья… являлись любовниками. Да, для нас с вами (даже сегодня) всё это дико; а для них (даже тогда) выглядело вполне нормально. Хотя о ненормальности подобных отношений сказано ещё в Ветхом Завете. Впрочем, что нам до дворянского грехопадения…

«Его гомосексуальные наклонности были известны всем, – вспоминал, рассказывая об интимной стороне жизни Феликса, князь Алексей Щербатов. – Позднее я видел его в женском платье и слышал рассказ, как принц Уэльский ухаживал за ним, приняв за женщину»[278].

Интересно, что великий князь Дмитрий Павлович никогда не был «одним из» многочисленных родственников рода Романовых: он пользовался особым доверием монаршей четы. Являясь женихом великой княжны Ольги Николаевны, считался практически «своим». Понимал это и сам Дмитрий, укрепивший на крыле собственного автомобиля императорский штандарт.

Анна Вырубова:

«В последний раз мы были в Ставке в ноябре 1916 г. Его Величество уезжал с нами, а также его многочисленная свита и Великий Князь Дмитрий Павлович. Помню, как последний сидел на кушетке, где лежала Государыня, и рассказывал ей всевозможные анекдоты; дети и я работали тут же, смежная дверь в отделение Государя была открыта, и он занимался за письменным столом. Изредка он приходил к дверям с папироской в руках и, оглядывая нас своим спокойным взглядом, вдруг от души начинал смеяться какой-нибудь шутке Великого Князя Дмитрия Павловича. Вспоминая это путешествие, я после думала: неужели тот же Великий Князь Дмитрий Павлович через три недели мог так сильно опечалить и оскорбить Их Величества?..»[279]

О порочной связи «Димы» члены Семьи прекрасно знали и по этому поводу сильно переживали. По крайней мере, будущему тестю, императору Николаю II, оставалось лишь тешить себя мыслью, что связь с Юсуповым – всего лишь юношеское баловство. А вот императрица Александра Фёдоровна была категорически против такого зятька! (И понять несостоявшуюся «тёщу» можно.)

Таким образом, с одной парой мы разобрались. А вот как быть с Сухотиным? Он-то с какого боку оказался в столь дружной компании? Думается мне, всё с того же.

Передо мною хорошо сохранившаяся старинная фотография 1915 года из фондов ЦГАКФФД, на которой запечатлены члены Императорской семьи среди персонала и раненых лазарета Юсупова (Литейный проспект, 42). Здесь великие князья Андрей и Дмитрий Александровичи, великая княгиня Ксения Александровна (в одежде сестры милосердия), вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, князь Феликс Юсупов, княгиня Ирина Юсупова, великий князь Фёдор Александрович и прочие. В первом ряду обращает на себя внимание один раненый, чья рука лежит на… колене Фёдора Александровича. Так вот, этот раненый и есть поручик Сергей Сухотин. Каково?

Как по мне, то воспитанный человек при посторонних смутится прикоснуться даже к собственной жене, не говоря уж о прочих. А тут – руку на коленце… великому князю. И – фото на память! К слову, великий князь Фёдор Александрович являлся шурином Феликса Юсупова, то есть родным братом его супруги Ирины Александровны Романовой. Не удивлюсь, если и Сухотин с великим князем тоже были… интимными партнёрами. Теперь понятно, что все трое являлись друзьями-приятелями и однокашниками-вольнодумцами одного гомосексуального круга.

Теперь о парочке Пуришкевич-Лазоверт.

Формировался тандем также закономерно. Скорее, это был некий деловой симбиоз: с одной стороны – депутат со связями и «отрядом Красного Креста» вкупе с «санитарным поездом»; с другой – некий заграничный доктор (а может, интерн-недоучка), вынырнувший из стен Парижского университета. В любом случае, смекнул Пуришкевич, этот шустрый поляк хорошо разбирался в лекарствах.

Два слова о докторе Лазоверте. Согласитесь, эскулап (не побоюсь его назвать «доктор смерть») во всей этой истории предстаёт некой «тёмной лошадкой». Вообще, что мы знаем о нём?

Врач санитарного поезда депутата Думы Пуришкевича Станислав Сергеевич Лазоверт родился в Варшаве. О себе [280]рассказывал, что он «…доктор медицины Парижского университета, был интерном, был мобилизован как врач»[281]. В некоторых публикациях фигурирует как «капитан медицинской службы» и «заведующий санитарными учреждениями действительного статского советника Владимира Митрофановича Пуришкевича», хотя на самом деле, скорее всего, являлся вольноопределяющимся врачом.

Но вот что интересно: в дореволюционном «Российском медицинском списке», содержащем имена практикующих в Российской империи врачей (в том числе – получивших врачебный диплом за рубежом), имя Лазоверта отсутствует. Зато достоверно известно другое: до того, как Лазоверт оказался в санитарном поезде Пуришкевича, он «был при генерале Жанене». [282]Считается, что именно французский генерал и привёз в Россию этого то ли доктора, то ли недоучившегося интерна. Как бы там ни было, вскоре Лазоверт оказался в том самом «санитарном поезде Отряда Пуришкевича», где сумел неплохо освоиться.

Судя по всему, это был «отряд Красного Креста», в составе которого этот самый «санитарный поезд» выполнял довольно-таки специфическую функцию. По крайней мере, в его составе не было никаких вагонов с ранеными, перевязочных и операционных. Он (поезд) чем-то напоминал появившийся позже знаменитый «поезд Троцкого» – небольшой уютный состав из пары-тройки вагонов, доставлявших на фронт медикаменты и передвижную библиотеку для господ офицеров и владевших грамотой нижних чинов. В мае 1916 года «санитарный поезд Пуришкевича» был показан императору, которому тот очень понравился.

Из дневника Николая II от 29 мая 1916 года:

«После завтрака поехал с Алексеем на станцию; видели эшелон Куринского полка и два вагона Пуришкевича – пох. библиотека и пох. аптека, с кот. он разъезжает по фронтам»[283].

Так же восторженно Николай сообщает об этом своей супруге, Александре Фёдоровне, в письме от 1 июня 1916 года:

«…Забыл упомянуть о нашем посещении поезда Пуришкевича. Это не санитарный поезд – в нем 3 вагона с библиотекой для офицеров и солдат и полевая аптека, очень хорошо оборудованная и рассчитанная для обслуживания трех армейских корпусов. Он с нами обедал и рассказал много интересных подробностей! Удивительная энергия и замечательный организатор! В этом поезде совсем нет сестер, одни мужчины. Я осмотрел поезд, когда он стоял на нашей платформе, где я смотрел войска, отправляющиеся на юг».

Как доложил Пуришкевич Николаю II, его «санитарный поезд» был «полевой аптекой… рассчитанной для обслуживания трех армейских корпусов».

Кому война, кому – мать родна: доктор Лазоверт, развозя по корпусам медикаменты и книжки для офицеров, умудрился заслужить аж два солдатских «георгия»!

Сказать по правде, этот «капитан медицинской службы», с его двумя солдатскими георгиевскими крестами, изначально вызывает у меня некую настороженность. Скажу больше: вряд ли он являлся офицером русской армии, проявившим героизм на полях сражений…

Как мы поняли, «санитарный поезд» Пуришкевича предназначался не для оказания медицинской помощи и транспортировки раненых и больных, а совсем для другого – для доставки на фронт необходимых лекарств и перевязочных материалов. «Полевая аптека». А это, извините, совсем другой коленкор. Тот, кто на фронте имеет доступ к перевязочным материалам, этиловому спирту, медикаментам и обезболивающим средствам (в том числе – наркотического ряда), приобретает немалый вес и значимость, причём не у «солдатушек-ребятушек», а среди генералитета и чинов армейского руководящего состава. Грешно обсуждать чужие фронтовые награды, но что-то мне подсказывает, солдатские «георгии» Лазоверта появились на его груди не за просто так…

В те буйные годы среди дворянских сынков и всякого рода интеллигентов отмечался некий «кокаиновый бум». Вспомним, хотя бы, знаменитую «Кокаинетку» Александра Вертинского, написанную им в 1916-м:

Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?..

Поэту Вертинскому хорошо был известен «эффект кокаина». Как Эфрону и Цветаевой, Маяковскому и Брик… И талантливому молодому поэту Поплавскому, ставшему наркоманом и сгоревшему от патологической страсти в эмигрантских трущобах Парижа… Рыба гниёт с головы: больше всего баловались «марафетом» в высших слоях общества. И не нами замечено: в гомосексуальных кругах «кокс» всегда шёл на «ура».

К чему это я? Да всё к тому же – о прочной связке между князьями и депутатом с доктором-аптекарем. Вне всякого сомнения, именно «марафет» влёк богатейшего развратника Империи к тем, у кого имелся, по сути, неограниченный доступ к наркотикам. У одного была уйма денег (Юсупов), у другого – уйма «кокса» (Пуришкевич). Как результат – выгодная дружба-симбиоз богатых шалопаев с «нужным человеком». Ну а какой-то там Распутин – дело десятое или, скажем, сто десятое. Был бы жив приснопамятный Столыпин, глядишь, и его принялись бы травить, взрывать и резать. В дурной головушке не усидеть хорошей мыслёнушке…

Так что о мотивах преступления в данной ситуации смешно даже рассуждать. Ясно одно: лично каждому из них «старец» Распутин не сделал ничего такого, за что его можно было убивать.

Имеется и вторая составляющая формирования преступной группы Юсупова-Пуришкевича: это яд. Тот самый цианистый калий, который главному организатору заговора проще всего было достать именно через «походную аптеку» Пуришкевича, чем где-то на стороне. (Разговор об этом впереди.)

Яд и наркотики – два ключевых обстоятельства, ставшие, на мой взгляд, цементирующей спайкой шайки, осуществившей самое громкое преступление в последние дни существования Российской империи.

* * *

Обстоятельство № 9.

Из пяти заговорщиков как минимум двое могли быть «в военно-походной форме». Причём один из них, надо понимать, и был тем самым офицером, который произвёл «контрольный выстрел». Кто же он?

План заговорщиков отличался конкретикой и не был лишён здравого смысла. (Хотя на выходе оказался никудышным!) Ещё раз напомню его, правда, словами В. Пуришкевича:

«Заседание наше длилось около двух часов, и мы сообща выработали следующий план: В назначенный день, или, вернее, ночь, мы все собираемся у Юсупова ровно в 12 часов ночи. В половине первого, приготовив все, что нужно, в столовой у Юсупова, помещающейся в нижнем этаже его дворца, мы поднимаемся наверх, в его кабинет, откуда он, Юсупов, выезжает к 1 ч. ночи за Распутиным на Гороховую в моем автомобиле, имея шофером д-ра Лазаверта.

Привезя Распутина к себе, Юсупов проводит его прямо в столовую, подъехав к ней со двора, причем шофер должен вплотную подогнать автомобиль к входной двери с таким расчетом, чтобы с открытием дверцы автомобиля силуэты выходящих из него не были бы видны сквозь решетку на улицу кому-либо из проходящей публики как по эту сторону Мойки, так и по ту, где в № 61 находится полицейский участок и помимо всего могут прогуливаться шпики, ибо нам неизвестно, уведомляет ли всегда и уведомит ли на этот раз также Распутин своих телохранителей, где он проводит добрую половину ночи.

По приезде Распутина в дом Юсупова д-р Лазаверт, скинув с себя шоферские доспехи, по витой лестнице, ведущей от входа мимо столовой в гостиную князя, присоединяется к нам, и мы, т. е. Дмитрий Павлович, я, С. и Лазаверт, становимся наверху у витой лестницы на всякий случай, дабы оказать помощь находящемуся внизу, в столовой, Юсупову в случае необходимости, если бы внезапно дело пошло не так, как нужно.

После смерти Распутина, которая, по нашим соображениям, должна была бы наступить через десять – пятнадцать минут по его прибытии во дворец и в зависимости от дозы выпитого им в мадере яда, князь Юсупов подымается наверх к нам, после чего мы все спускаемся обратно в столовую и, сложив в узел возможно большее из одежды Распутина, передаем это поручику С., который, облачившись в распутинскую шубу (С. по комплекции и росту в шубе может быть принят шпиками, коих мы все-таки опасались, за Распутина, прикрыв лицо поднятым воротником) и взяв узелок вещей Распутина, выходит с великим князем во двор и садится в автомобиль, на коем д-р Лазаверт опять за шофера; автомобиль направляется к моему поезду на Варшавский вокзал, где к этому времени в моем классном вагоне должна быть жарко затоплена печь, в каковой моя жена и жена д-ра Лазаверта должны сжечь все то из одежды Распутина, что привезут С. с великим князем.

Вслед за сим Лазаверт и его пассажиры погружают мой автомобиль на платформу, входящую в состав поезда, и засим пешком или на извозчиках отправляются на Невский во дворец великого князя Сергея Александровича, откуда, сев в автомобиль великого князя Дмитрия Павловича, возвращаются уже в этом автомобиле на Мойку, во дворец Юсупова, и, опять-таки со двора, подъехав вплотную к дому, поднимаются в гостиную, где князь Юсупов и я должны поджидать их возвращения.

Вслед за сим, спустившись все вместе в столовую, мы оборачиваем труп в какую-либо подходящую материю и, уложив мумию в крытый автомобиль великого князя, отвозим его в заранее намеченное место и бросим в воду, привязав к телу цепями двухпудовые гири, дабы труп не всплыл случайно на поверхность через какую-либо прорубь, хотя это представлялось нам едва ли возможным, ибо вследствие жестоких морозов все в Петрограде и его окрестностях реки, речки и каналы были покрыты толстым слоем льда, и приходилось подумать и подыскать место, свободное от ледяной коры, куда мы могли бы опустить труп убитого Распутина. На этом закончилось наше заседание»[284].

Нам бы всё это не мешало запомнить…

Как видим, никто из пяти заговорщиков не хотел марать руки кровью. Сообща подсыпать в пирожные и рюмки с вином цианид – это одно; другое дело – палить из пистолета и выглядеть, как мясники в базарный день. Поэтому каждый хотел всего лишь играть ту роль, которая ему была отведена: кому-то выглядеть радушным хозяином; кому-то садиться за руль автомобиля; кому-то – разыгрывать живым мертвеца; кому-то – улаживать отношения с властями на случай непредвиденных обстоятельств…

Возможно, на случай провала планировался и некий «план Б». Но что такое «план Б»: он всегда означает провал основного; а дальше – куда уж вывезет… Хотя события показали, что никакого «плана Б» у злоумышленников не было и в помине! Лишь цель: ликвидировать «старца». Скорее всего, когда всё пошло не по плану, у Феликса Юсупова сдали нервы. Схватив браунинг, он ринулся к омерзительному «старцу». Через какое-то время раздался выстрел.

Попытка побега «мертвеца» застала всех врасплох! Хотя, если верить воспоминаниям наших «мемуаристов», «все» – это лишь двое: Феликс Юсупов и Пуришкевич. Первый то ли в полуобмороке, то ли бьётся в истерике… И тогда за беглецом бежит вооружённый «соважем» депутат. Стреляет раз… другой… И всё мимо! Своё отчаяние Владимиру Митрофановичу блестяще удалось отразить в дневнике:

«Не могу передать того чувства бешенства, которое я испытал против самого себя в эту минуту. Стрелок, более чем приличный, практиковавшийся в тире на Семеновском плацу беспрестанно и попадавший в небольшие мишени, я оказался сегодня неспособным уложить человека в 20-ти шагах».[285]

Демагог. Потому что, пока депутат, мучимый своим бессилием, пытался «заставить себя сосредоточиться», другой, бежавший вместе с ним, оказался более подготовленным: один выстрел – и «старец» упал. Подбежавший к упавшему Пуришкевич и тот, другой, видят следующую картину: Распутин «лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами».

Депутат, глядя на этого ненавистного ему «бессмертного» человека, в отчаянии пинает его ногой. Но тот, другой, далёк от сантиментов. Когда на фронте лошадь ломает ногу, её безжалостно пристреливают в ухо. Стрелять в ухо раненному в позвоночник «старцу» было как-то не по-человечески.

Времени для размышлений не было. Убийца выстрелит жертве в лоб…

Теперь о тех, кто мог быть «в военно-походной форме».

Двое – Пуришкевич и Лазоверт – однозначно вне игры. Первый – сугубо штатский, хотя и начальник «отряда Красного Креста» и «санитарного поезда». Как описывал его городовой Власюк, это был «человек, одетый в китель защитного цвета, с погонами действительного статского советника, с небольшой русой бородой и усами».

То есть, как ни покажется странным, Пуришкевич… был в форме. Но однозначно – не в военно-походной, с ремнём и портупеей, а в чиновничьем кителе.

Вот что в Проекте всеподданнейшей Записки по 3-му уголовному отделению докладывал на Высочайшее имя начальник этого отделения А.В. Оссовский: «…Приблизительно в пятом часу утра того же 17 декабря упомянутый городовой Власюк, по его показанию, был позван со своего поста одним из служащих князя Юсупова во дворец и введен в комнату, где находились сам князь Юсупов и неизвестный «чиновник в военной форме», назвавший себя членом Государственной думы Пуришкевичем»[286].

А д-р Лазоверт в ту ночь был задействован в качестве водителя автомобиля. Хотя якобы являлся «капитаном медицинской службы» и «главным врачом санитарного отряда Красного Креста». Уже будучи в Америке, он станет называть себя «полковником русской армии». Любил доктор это – присваивать себе звания и называться Георгиевским кавалером. Впрочем, у всех свои слабости.

Быть в офицерской форме этот «Colonel Stanislaus de Lazovert» (в Штатах мы его видим уже дворянином!), конечно, мог. Но не в тот раз. Потому что, как уже было сказано, его внешний вид должен был выдавать в нём заправского шофёра: именно он доставил Распутина из дома на Гороховой в Юсуповский дворец. Следует заметить, Пуришкевич и сам Лазоверт к делу подошли серьёзно.

Вот что об этом пишет в мемуарах Пуришкевич:

«Видел доспехи, приобретенные д-ром Лазавертом сегодня за 600 руб. по моему поручению: шоферская доха, нечто вроде папахи с наушниками, и шоферские перчатки. Лазаверт облачался во все это при мне и выглядит типичным шофером – хлыщеватым и нахальным. Все купленное он свез до времени в гостиницу Асторию, в которой живет в дни наших наездов в Петроград»[287].

Таким образом, вскоре после выстрела Юсупова, если верить мемуарам последнего, д-р Лазоверт, сев за руль автомобиля, покинул дворец и не мог участвовать в дальнейших действиях. В крагах и шофёрском кожаном шлеме, в тот момент он больше походил на какого-нибудь Козлевича за рулём ильф-петровской «Антилопы гну», но никак не на убийцу.

Третий – князь Феликс Юсупов. Он находился у себя дома, да ещё встречал важного гостя, поэтому вряд ли мог быть перетянутым ремнями-портупеями, да ещё с кобурой на боку. Тем не менее Феликс… тоже был в военной форме. И, надо думать, то была форма пажа.

Именно в ней Пуришкевич впервые увидел Юсупова при их знакомстве 21 ноября 1916 года:

«Сегодня, ровно в 9 час. утра, ко мне приехал князь Юсупов. Это молодой человек лет 30-ти в форме пажа, выполняющий, очевидно, военный ценз на звание офицера. Мне он очень понравился и внешностью, в которой сквозит непередаваемое изящество и порода, и, главным образом, духовной выдержкой. Это, очевидно, человек большой воли и характера: качества мало присущие русским людям, в особенности из аристократической среды»[288].

Внимательно прочтём следующие строки из воспоминаний Юсупова: «Нечеловеческим усилием я вырвался. Он упал ничком, хрипя. Погон мой, сорванный во время борьбы, остался у него в руке. «Старец» замер на полу. Несколько мгновений – и он снова задергался. Я помчался наверх звать Пуришкевича, сидевшего в моем кабинете».

Как видим, Распутин во время борьбы с Юсупова «сорвал погон».

Есть ещё кое-что. Из показаний Власюка:

«В это время я увидел через забор, что по двору этого дома идут по направлению к калитке два человека в кителях и без фуражек. Когда они подошли, то я узнал в них князя Юсупова и его дворецкого Бужинского…»

Таким образом, князь Юсупов был «в кителе». Удивительно, что не только он один, но и его дворецкий Бужинский. Заметим, «китель» – отнюдь не «военно-походная форма», о которой показал городовой Ефимов.

Теперь о четвёртом – великом князе Дмитрии Павловиче. Окончив Офицерскую кавалерийскую школу, он официально числился по военному ведомству (с апреля 1915 года – поручик Русской императорской армии); служил в лейб-гвардии Конном полку. На момент описываемых событий даже являлся шефом двух полков – Фанагорийского 11-го гренадёрского и Лейб-гвардии 2-го стрелкового Царскосельского.

Итак, перед нами самый что ни на есть поручик русской армии. Причём – находящийся на действительной военной службе. Так что заподозрить великого князя в убийстве «старца» очень даже можно, причём без всякой натяжки. Хотя и здесь имеет место один нюанс: именно великий князь Дмитрий Павлович вместе с д-ром Лазовертом (который сел за руль) покинул Юсуповский дворец, не предполагая, что Распутин ещё жив. По крайней мере, так, судя по записям Пуришкевича, было запланировано; и так писали в своих опусах оба «мемуариста».

Жертву добьют уже после отъезда Дмитрия Павловича и Лазоверта. Выходит, они оба ни при чём.

Кто остаётся в активе? Ах, да – пятый: некто Сухотин, Сергей Михайлович.

Странное дело, во всех воспоминаниях и даже в описаниях той трагической ночи этот человек как бы ненароком оказывается где-то на самых задворках событий – он почти незаметен. Сухотин – некая тень среди всех этих князей, депутатов и докторов. Этакий мальчик на побегушках, «подай-принеси». Мало того, в своём дневнике Пуришкевич его даже не называет; зато проговаривается, когда упоминает: «поручик С.». Полностью его фамилия прозвучит лишь в мемуарах князя Феликса Юсупова «Конец Распутина», изданных в Париже в 1927 году.

Неужели Сухотин в группе заговорщиков и есть тот самый военный, о котором широкой публике даже не сразу стало известно?

Давайте посмотрим. Сергей Сухотин – бывший фронтовик Первой мировой, был ранен. До войны учился в Лозаннском университете; в 1911 году он вернулся в Россию и поступил в качестве вольноопределяющегося в Лейб-гвардии 4-й стрелковый Императорской Фамилии полк. На фронте командовал 7-й ротой в Лейб-гвардии 1-м стрелковом полку в составе Гвардейского корпуса генерала Безобразова. За боевые заслуги был награжден орденами Св. Анны и Св. Владимира 4-й степени. В марте 1915 года поручик Сухотин будет тяжело контужен. Находясь в госпитале, в своей записной книжке он запишет: «немецкие аэростаты бросали бомбы»[289]. С 17 апреля находится в Юсуповском лазарете в Царском Селе, откуда своей знакомой сообщит:

«…Контужен я был 29 марта в спину, что отразилось на ногах… Сюда приехал 10 дней тому назад… Лечат меня ваннами и электризацией»[290].

К концу апреля Сухотин «уже начал ходить с палочкой»[291].

Тем не менее лечение офицера продолжалось вплоть до января 1916 года. В феврале он уже вновь на фронте, в расположении своего полка. Но контузия даёт о себе знать. «Головные боли подчас нестерпимые»[292], – пишет он в одном из писем. В результате, по состоянию здоровья ротного Сухотина сначала отстраняют от командования боевой ротой, поручив возглавить роту при обозе, а потом и вовсе отзывают с фронта. С 1 мая 1916 года Сергей Сухотин числится в резерве чинов Петроградского Окружного Военно-санитарного управления при Главном управлении Генерального штаба[293]. Согласно приказу о назначении, с 1 июня 1917 года поручик Сухотин служит переводчиком в военно-статистическом отделе Главного управления по заграничному снабжению (Главзаграна) Военного министерства.

Пуришкевич в своём дневнике называет Сухотина «поручиком Лейб-гвардии Преображенского полка». Но это не так; депутат, по-видимому, плохо знал военную биографию этого человека.

Из личной жизни Сергея Михайловича Сухотина (1887–1926) известно следующее. Из потомственных дворян Тульской губернии; был сыном предводителя Новосильского уездного дворянства и члена I Государственной думы Михаила Сергеевича Сухотина от первого его брака с Марией Николаевной, урожденной Боде-Колычевой. После смерти матери отец вторично женился на Татьяне Львовне Толстой, родной дочери Льва Николаевича Толстого. Общение с великим классиком, по-видимому, оказало влияние на мировоззрение подростка: в 1904 году он покидает Морской кадетский ко[294]рпус и уезжает в Швейцарию, где поступает на филологический факультет Лозаннского университета.

В августе 1909 года в Ясной Поляне Сергей Сухотин знакомится со своей будущей женой, 12-летней девочкой-вундеркиндом Ириной Горяиновой, ставшей популярной пианисткой (сценический псевдоним «Ирина Энери»). Ей всегда были рады в великосветских салонах и даже в Царском Селе.

Вот строки Николая Гумилева:

То слышится в гармонии природы

Мне музыка Ирины Энери…

В мае 1916 года Ирина Горяинова и Сергей Сухотин обвенчаются. Именно супруга введёт нашего героя в богатейшее семейство князей Юсуповых. Как вспоминал современник, Ирина Энери «была большая приятельница княгини Ирины Юсуповой и целые почти дни проводила у нее во дворце. Поэтому Сухотин был в дружеских отношениях с князем Юсуповым и принимал деятельное участие в заговоре убийства Распутина». Кроме того, пианистке покровительствовала мать Феликса Юсупова, княгиня Зинаида Николаевна. В 1917-м у пары родится дочь Наталия. Ничего удивительного, что крестными родителями девочки станут именно Юсуповы.

Всё это очень интересно, однако нас, прежде всего, интересует связь Сухотина с военным ведомством. («Тепло», и даже очень. Но не «горячо».)

Весной 1916 года поручика Сухотина признают негодным к строевой службе. Именно этот факт, на мой взгляд, многих исследователей изначально вводил в заблуждение. Ведь всё понятно: Феликс Юсупов взял инвалида-Сухотина «на дело» исключительно для того, чтобы исполнить роль этакого «мальчика на побегушках». Что интересно: и следователи, попав на эту удочку, серьёзно прокололись: они «отставника» даже ни разу не удосужились вызвать на допрос! Какой прок возиться с каким-то раненым фронтовиком, который, и так понятно, очутился в дурной компании чисто случайно? Тем более что те, кого они допрашивали, о нём даже не вспоминали, а если и говорили, то как бы между прочим. Удивительно, но Сухотин по-настоящему вообще никого не заинтересовал.

Из рапорта прокурора Петроградской судебной палаты министру юстиции:

«При допросе 5-го сего февраля в имении «Ракитное» Курской губернии судебным следователем Петроградского окружного суда по важнейшим делам Ставровским по делу об убийстве крестьянина Григория Распутина (Новых) в качестве свидетеля князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон… никого назвать не пожелал, кроме Великого князя Дмитрия Павловича и члена Государственной думы Пуришкевича. Кроме того, князь Юсупов пояснил, что в числе гостей у него действительно был офицер одного из стрелковых полков – Сергей Михайлович Сухотин»[295].

Дворецкий Юсуповых Бужинский во время очной ставки с городовым Власюком показал, что

«…вечером 16-го минувшего декабря к князю Юсупову вместе с Великим князем Дмитрием Павловичем приехал офицер Сухотин, которого он, Бужинский, знает лишь по фамилии, но в какой он служит воинской части, ему не известно»[296].

Это же подтвердила и прислуга, показав, что среди присутствующих в тот вечер у Юсупова был и «поручик Сухотин»[297].

А вот теперь – «горячо»! «Офицер одного из стрелковых полков»… «Приехал офицер Сухотин… в какой он служит воинской части… не известно»… «Поручик Сухотин»…

И это несмотря на то что г-н Пуришкевич во время дознания вообще не обмолвился об этом соучастнике. Ни слова, ни полслова! Будто среди заговорщиков этого самого Сухотина и не было вовсе! Лишь в дневнике упоминал некоего «поручика С.».

Не знаю, как вам, но мне везде бросаются в глаза два ключевых слова: «офицер» и «поручик». Вот она, «изюминка»!

Чуть конкретнее. Поручик Сухотин был признан негодным к строевой службе. И этот момент ключевой. Для человека, далёкого от военной службы, списанный по ранению военный вроде как уже штатский, отслуживший своё, и говорить после этого об офицере можно разве что в прошедшем времени. Вероятно, именно поэтому дознаватели и следователи (а позже и исследователи) рассматривали данного фигуранта очень-таки поверхностно. И правда, что с такого взять, если он самый что ни на есть «подай-принеси».

Вот, друзья мои, мы и подошли к самому интересному.

В военное время нестроевая служба – она нестроевая и есть: не в окопе, когда в атаку на вражеские пулемёты, а там, где более спокойно. Например, в тыловом учреждении, будь то госпиталь, вещевой склад, мобилизационное или интендантское управление. Смотря кто где. Но в военное время куда бы офицер ни был направлен, везде его ждёт военная служба: при штатной форме, с табельным оружием, суточными дежурствами и прочими «прелестями и тяготами» защитника Отечества.

О Сухотине. В феврале 1916 года, будучи эвакуирован с фронта, он поступает в резерв чинов Главного управления Генерального штаба.

В июне 1917 года Сухотина направляют в Главное управление по заграничному снабжению (Главзагран) Военного министерства. Хорошее знание иностранных языков (в частности – французского) позволило офицеру продолжить службу военным переводчиком. Достоверно известно, например, что зимой 1917 года поручик Сухотин принимал участие в работе Петроградской союзнической конференции.

И вот что важно: когда в июле месяце 1917 года, уже служа в Главзагране, Сухотин с супругой (Горяиновой-Сухотиной) отправились в отпуск в Финляндию, в отпускном билете было отмечено, что офицер «имеет право на проезд в Финляндии как в военной форме, так и в статском платье»[298]. Это ещё раз подтверждает, что он – действующий офицер; причём до июня 1917 года проходил службу в составе одного из Управлений при Генеральном штабе.

Получается, в нашем распоряжении не один, а целых два поручика русской армии. И данный факт полностью меняет вектор нашего расследования. Надеюсь, вы со мной согласитесь, что впору кричать: «Очень горячо»!

* * *

Обстоятельство № 10.

Цианистый калий не подействовал.

На этот счёт имеется масса различных мнений.

Начнём с того, что цианистый калий – отнюдь не самое ядовитое вещество на Земле. Достаточно сказать, что никотин и стрихнин в десятки раз более ядовиты. Так, смертельная токсическая доза на 1 кг веса лабораторного животного в 50 % случаев (LD_50) для цианида калия равна 10 мг/кг; для никотина – 0,3; тетродотоксина, выделяемого рыбой фугу, – 0,01 мг/кг; рицина, содержащегося в семенах клещевины, – 0,0001 мг/кг; а для токсина столбняка – 0,000001 мг/кг. Наиболее ядовит ботулинический токсин – 0,0000003 мг/кг [299].

Ряд исследователей считает, что яд в случае с Распутиным, будучи «старым», выдохся. Неплохая версия, и мы ею непременно воспользуемся.

Могло ли такое вообще произойти? Теоретически – да. Правда, для этого следует кое-что вспомнить из школьного курса общей химии. Цианистый калий (KCN) – соль синильной (цианистоводородной) кислоты (HCN), достаточно слабой (слабее угольной, образующейся при растворении углекислого газа в воде). Ничего удивительного, что хранение этой соли на влажном воздухе чревато существенными изменениями: под воздействием углекислого газа (CO_2) и влаги (H_2O) цианистый калий постепенно превращается в безвредный гидрокарбонат и крайне нестойкую синильную кислоту.

Если соскучились по формулярной химии – пожалуйста: KCN + H_2O + CO_2 = HCN + KHCO_3.

Другое дело, что в быту подобная реакция достаточно редка. Она, скорее, исключение из правил, чем само правило. И чаще всего, как уверяют химики, с ней сталкиваются… энтомологи.

Химик Елена Стрельникова пишет:

«Энтомологи использовали (и до сих пор используют) небольшие количества цианида калия в морилках для насекомых. Несколько кристаллов яда кладут на дно морилки и заливают гипсом. Цианид медленно реагирует с углекислым газом и парами воды, выделяя циановодород. Насекомые вдыхают отраву и погибают. Заправленная таким образом морилка действует более года»[300].

Некоторые убеждены, что при отравлении Распутина сладости (вернее – содержащаяся в них глюкоза) частично дезактивировали цианид. Здесь тоже приостановимся.

Действительно, сахар и сера обезвреживают цианиды. Ещё в 1915 году немецкие химики Рупп и Гольце, работавшие в интересах германской военной промышленности, выяснили, что глюкоза, соединяясь с синильной кислотой и другими цианидами, подвергается гидролизу, образуя нетоксичное соединение – так называемый циангидрин.

И вновь химия: KCN + H_2O = HCN↑ + KOH.

Конечные соединения в данной цепочке – циановодород (синильная кислота) и едкое кали. Циановодород способен легко присоединяться к молекуле глюкозы и прочих сахаров, в составе которых содержится карбонильная группа. Вещества, которые образуются в результате реакции циановодорода с карбонильной группой, и есть циангидрины. Они безвредны. Выходит, добавив в вино цианид, на выходе получим… пшик. Правда, есть одно «но»: это только в теории. И факт того, что в годы Первой мировой войны синильная кислота была на вооружении французской армии в качестве отравляющего вещества, подтверждает: циановодород – опаснейший яд. Что случится на самом деле, если предполагаемая жертва выпьет такую смесь, можно только догадываться: с большой долей вероятности можно говорить… о летальном исходе.

Да, и мы забыли о едком кали.

Гидроксид калия – тоже отрава. Это сильная щелочь, калиевый щёлок. При попадании внутрь в высокой концентрации соединение способно вызвать ожог слизистых, их отёк и даже кровотечение – вплоть до перфорации пищевода и желудка. Если наружно – то капелька этой щелочи выжигает бородавку. Убедительно? Напомню: именно калиевый щелок широко используется для растворения засоров канализационных труб.

Так что употребить на десерт отравленные пирожные, запив их мадерой с синильной кислотой и едким щелоком, – это слишком фантастично, чтобы оказаться правдой. Понятно, что Распутин мужиком был могучим – но не настолько же!

Если верить Юсупову и Пуришкевичу, яд был внедрён в пищу жертве в кристаллическом (подсыпан в птифуры) и жидком (добавлен в вино) виде. Данный факт свидетельствует о серьёзности намерений князя Юсупова, подготовившегося к «акции» с некой подстраховкой: если яд не подействует через пирожные, рассуждал Феликс, то наверняка окажется эффективен в мадере. (С химией у нашего героя, по-видимому, были проблемы.) К удовольствию князя, «старец», как писал Юсупов, «клюнул» на обе приманки: и сладости откушал, и винца попил. Как уверяют химики и доктора, минут через пять-десять для жертвы всё должно было закончиться летальным исходом. Однако Распутин оставался огурцом: ел, пил, разговаривал и даже балагурил. С отравлением ничего не получилось.

В чём причина – в дезактивации?

Данная реакция, в первую очередь, должна была произойти в растворе, то есть в вине, где присутствие глюкозы несомненно. Мадера (в оригинале – мадейра) – креплёное вино, с относительно высоким содержанием сахара. Так, в крымской мадере, которую предпочитал пить Распутин, сахара содержится что-то около 3 г/100 куб. см – то есть 30 грамм на литр вина. Много это или мало? Отвечу философски: немало.

При попадании цианида в мадеру в бокале мог возникнуть так называемый гидролиз, о котором мы уже упоминали. И на выходе – вино не вино, но нечто относительно менее ядовитое для организма.

А вот с пирожными сложнее, ибо условий для дезактивации в данном случае было значительно меньше, если не сказать, что этих самых условий не было вовсе. Объясню. Если смешать щепотку цианида с таким же количеством сахарного песка (кристаллы обоих очень схожи), то в результате получим некую смесь: смесь сахарного песка и калиевой соли синильной кислоты – ни больше, ни меньше. И сколько ни мешай-перемешивай эту самую смесь, ничего сверхъестественного не произойдёт. Реакция начнётся лишь при условии растворения смеси в воде или другом каком растворе. Что это за химическая реакция – не столь важно; важнее другое: то будет реакция дезактивации.

Хотя о степени обезвреживания яда сказать навскидку сложно. Если смесь была, скажем, в соотношении 1:1, то вряд ли отрава станет менее опасной; но вот когда это соотношение раз в десять окажется не в пользу цианида, в таком случае риск серьёзно отравиться снизится существенно.

Теперь представьте, что человек болен сахарным диабетом. Тогда всё меняется: при попадании в организм небольших порций цианидов организм такого больного способен самостоятельно обезвредить себя благодаря повышенному содержанию глюкозы в крови. Всё зависит от дозы яда и от количества сахара в крови. Впрочем, для нас это ничего не значит: Распутин не любил и почти не ел сладкого, что указывает на отсутствие у него явлений сахарного диабета.

Сознаюсь, мне, как человеку, не являющемуся поклонником Бахуса, долгое время казалось, что любимое вино Распутина, которым, кстати, его и травили, являлось классическим красным – с его-то терпкостью и «едва уловимым ароматом калёных орешков, вишнёвых косточек и лёгкой горчинкой». Впрочем, когда виноделы и дегустаторы начинают подобные измышления насчёт «горчинки», «орешков» и «ароматных косточек», меня, дилетанта, это всегда смущает: выдумать можно всё что угодно – вплоть до лёгкого привкуса слюны опоссума! Другое дело, что всё это – с «лёгким привкусом» лукавства: о цвете и вкусе, как известно, не спорят.

Однако на самом деле мадера далека от вишнёво-красного цвета уже потому, что это белое вино. Вот и цвет её чаще янтарный, с различными отклонениями в зависимости от добавок. И говорю об этом не для того, чтобы показать свою осведомлённость, нет.

Знать данное обстоятельство следует для другого. Одно дело, когда химическая реакция происходит в красном вине, где изменения цветовой гаммы малозаметны. А вот если в прозрачном (полупрозрачном) светлом вине – тогда ситуация иная: видимые невооруженным взглядом изменения могут броситься в глаза – скажем, муть или подозрительный осадок. Могло ли это быть в нашем случае?

Да, и как пишут, следует навсегда забыть о «запахе горького миндаля», который якобы обычно так и витает над солями синильной кислоты. Возможно, и витает, только этот запах, если верить пишущей братии, способны были распознать разве что искушённые в химии специалисты вроде Руппа или Гольце, но никак не князь Юсупов и уж тем более «старец» Распутин, которые, надо полагать, вряд ли могли отличить горький миндаль от сладкого. А уж о запахе – и говорить не приходится.

Так, химик А. Клещенко ещё четверть века назад заявил, что запах синильной кислоты совсем не похож на миндальный[301].

Но дело, думаю, в другом. Обоняние носит черты индивидуальности: кто-то истинный «нюхач», кто-то – вообще ничего не ощущает. И в своей уникальной книге «Тихие убийцы. Всемирная история ядов и отравителей» Питер Макиннис полностью подтверждает эту мысль:

«В детективных романах непременно упоминается аромат горького миндаля, который связан с цианистым натрием, цианистым калием и цианистым водородом (синильной кислотой), однако лишь 40–60 процентов обычных людей способны хотя бы почувствовать этот специфический запах»[302].

Как видим, в лучшем случае лишь каждый второй способен почувствовать «что-то этакое», название которому «запах горького миндаля». Думаю, среди читателей найдётся не много тех, кто когда-нибудь нюхал этот самый горький миндаль. Он несъедобен, а на вкус, как говорят, очень горький. Плюс ко всему – ядовитый. И чего, скажите-ка, его нюхать? Но, главное, где? – ведь он у нас не растёт.

И всё же зададимся вопросом: могла ли в нашем случае произойти дезактивация яда, пусть даже частичная? Отвечу: вполне. Князь Юсупов пишет, что цианистый калий всё же подействовал: в какой-то момент «старцу» сделалось нехорошо – запершило в горле, появилась тошнота, гостя замутило. Другое дело, что все эти симптомы отравления как-то подозрительно быстро сошли на нет. Поэтому нашлись и такие, кто предположил: а не принимал ли Распутин какой-нибудь антидот – скажем, не бросил ли в рот кусочек колотого сахара? Но это вряд ли: антидот можно принять, хотя бы предположительно зная, чем тебя будут травить.

* * *

Пока писал эти строки, поймал себя на мысли, что нечто подобное мне уже где-то встречалось. И пирожные, и цианистый калий, который не подействовал. Возможно, так бы ничего и не вспомнил, если б не словосочетание «слоновья доза», прочитанное в мемуарах г-на Пуришкевича. Ну конечно, вспомнил однажды, это же Катаев!

У Валентина Катаева есть один рассказ – про циркового слона Ямбо, которого по причине его буйства решили отравить. Что из этого вышло, читайте сами:

«…Слон неожиданно сошел с ума и стал беситься, испуская зловещие трубные звуки, каждый миг готовый сорваться с цепи и ринуться по улицам города, ломая все на своем пути. Куликово поле вдруг стало опасным местом, и лишь немногие смельчаки решались приблизиться к балагану Лорбербаума, где бушевал обезумевший слон. Они рассказывали разные небылицы, мгновенно облетавшие город… Тихие минуты были еще страшнее припадков буйства, когда слон приседал на хвост, пытаясь разорвать короткую цепь, прикованную к его передней ноге, крутился волчком и, подняв к небу хобот, издавал воинственные трубные звуки, заставлявшие всех вокруг дрожать от страха…

В течение целой недели город занимался исключительно слоном… В газетах каждый день появлялись врачебные бюллетени о состоянии здоровья слона. Оно то ухудшалось, то улучшалось. Печатались интервью с городскими общественными деятелями и популярными врачами, которые в большинстве считали, что слон Ямбо сошел с ума на эротической почве, испытывая тоску по своей подруге слонихе Эмме, оставшейся в Гамбурге у Гагенбека, так как скряга Лорбербаум не захотел купить их вместе…

Ходили слухи, будто ночью у Ямбо был такой припадок ярости, что пришлось вызвать пожарную команду из Бульварного участка, которая из четырех брандспойтов поливала свесившегося слона до тех пор, пока он не успокоился. На следующий день припадок бешенства повторился с новой силой. Слон разорвал цепь, и его с трудом удалось снова заковать. Положение с каждым часом становилось все более трагическим. Городская управа заседала непрерывно, как революционный конвент: она требовала, чтобы Лорбербаум убирался из города вместе со своим сумасшедшим слоном или согласился его уничтожить.

Лорбербаум упрямился, ссылаясь на большие убытки, но в конце концов вынужден был согласиться, чтобы Ямбо отравили: другого выхода не было. В один миг распространились все подробности предстоящего уничтожения слона. Его решили отравить цианистым кали, положенным в пирожные, до которых Ямбо был большой охотник. Их было сто штук, купленных на счет городской управы в известной кондитерской Либмана, – два железных противня, сплошь уложенных пирожными наполеон с желтым кремом. Пирожные привез на извозчике представитель городской врачебной управы в белом халате и форменной фуражке.

Я этого не видел, но живо представил себе, как извозчик подъезжает к балагану Лорбербаума и как служители вносят пирожные в балаган, и там специальная врачебная комиссия совместно с представителями городской управы и чиновниками канцелярии градоначальника с величайшими предосторожностями, надев черные гуттаперчевые перчатки, при помощи пинцетов начиняют пирожные кристалликами цианистого кали, а затем с еще большими предосторожностями несут сотню отравленных пирожных и подают слону, который берет их с противня хоботом и проворно отправляет одно за другим в маленький, недоразвитый рот, похожий на кувшинчик; при этом глаза животного, окруженные серыми морщинами толстой кожи, свирепо сверкают неистребимой ненавистью ко всему человечеству, так бессердечно разлучившему его с подругой, изредка слон испускает могучие трубные звуки и старается разорвать проклятую цепь, к которой приклепано кольцо на его морщинистой ноге.

Съев все пирожные, слон на некоторое время успокоился, и представители властей отошли в сторону для того, чтобы издали наблюдать агонию животного, а затем по всей форме констатировать его смерть, скрепив акт подписями и большой городской печатью.

…О, как живо нарисовало мое воображение эту картину, которая неподвижно стояла передо мной навязчивым, неустранимым видением трудно вообразимой агонии и последних содроганий слона… Я стонал в полусне, и подушка под моей щекой пылала. Тошнота подступала к сердцу. Я чувствовал себя отравленным цианистым кали. Поминутно в полусне я терял сознание. Мне казалось, что я умираю. Я встал с постели, и первое, что я сделал – это схватил «Одесский листок», уверенный, что прочту о смерти слона.

Ничего подобного! Слон, съевший все пирожные, начиненные цианистым кали, оказывается, до сих пор жив-живехонек и, по-видимому, не собирается умирать. Яд не подействовал на него. Слон стал лишь еще более буйным. Его страстные трубные призывы всю ночь будили жителей подозрительных привокзальных улиц, вселяя ужас.

Газеты называли это чудом или, во всяком случае, «необъяснимым нонсенсом»…»[303]

Оказывается, «нонсенсы» случаются не только с людьми…

* * *

Наши рассуждения о цианистом калии без авторитетного мнения специалистов выглядят, согласитесь, довольно-таки неубедительно. Рассуждать – одно, досконально разбираться – совсем другое.

Как ни странно, знакомые химики, к которым я обращался за разъяснениями, в своих оценках цианистых соединений оказались достаточно осторожными. Хотя едины в некоторых утвердившихся постулатах, популярно озвученных одним из них.

– Разговоры о том, что цианистый калий в сухом виде нестоек, ошибочны, – говорит мой визави. – Поэтому о так называемом «выдыхании» его кристаллов говорить вряд ли стоит: кристаллы не «выдыхаются», в сухом виде они могут храниться годами, не подвергаясь какому-либо изменению, как, скажем, кристаллы соли или сахара.

Теперь о синильной кислоте. Это летучая жидкость, обладающая запахом горького миндаля. Везде пишут, что этот запах слабый – не соглашусь: он резкий! При температуре приблизительно двадцать шесть градусов по Цельсию кислота закипает. Её пары несколько легче воздуха, в чём и опасность. Образуется в результате реакции гидролиза при попадании цианистого калия в водную среду; а в осадке остаётся едкое кали. Что ещё важно: эти два вещества – циановодород и едкое кали способны вступать в обратную реакцию, то есть, взаимодействуя, они образуют… цианистый калий. Таким образом, в пробирке с синильной кислотой и едким кали обычно присутствует и цианистый калий; содержимое такой пробирки – всегда яд!

О Распутине. В тот злополучный вечер он, насколько известно, пил любимую им мадеру. Это крепленое вино с высоким содержанием сахара. Из сахарозы, как известно, путём гидролиза образуется глюкоза – антидот синильной кислоты. Могла ли глюкоза, содержавшаяся в мадере, повлиять на ядовитый состав напитка? Не исключено. Но дело не в этом – суть в другом: содержание бокала с вином, будь то мадера или какой-нибудь херес, не перестало быть ядовитым! И вот почему: лишь небольшая часть синильной кислоты вступает в реакцию гидролиза. И если тот же Распутин пил вино, куда были всыпаны якобы «слоновьи» дозы цианистого калия, независимо от интенсивности произошедшей в вине реакции, жертва всё равно употребляла опасный яд. Далее всё зависело от дозы, массы тела человека, наличия у него хронических заболеваний, состояния защитно-иммунных сил и прочее.

Правда, есть один нюанс: жертва покушения не могла не почувствовать, во-первых, резкий – очень резкий! – запах горького миндаля, исходящий от синильной кислоты. Даже если этот запах Распутину был незнаком, он бы его всё равно почувствовал и, скорее всего, насторожился. Осадок, лёгкая муть? Это могло остаться незамеченным… Но выпить синильную кислоту, не почувствовав постороннего запаха, вряд ли возможно. Ни с вином, ни с пирожными…

А если бы Распутин всё-таки выпил это злосчастное вино да ещё закусил отравленными птифурами – что могло случиться тогда? Специалисты-биохимики категоричны в одном: цианиды чрезвычайно опасны, ведь они блокируют так называемое тканевое дыхание.

Мнение доктора медицинских наук, профессора, заведующего кафедрой клинической биохимии и лабораторной диагностики ФПК и ПП Ижевской государственной медицинской академии Е. Г. Бутолина:

– Попадая в клетку, глюкоза превращается в глюкозо-6-фосфат, который и является источником энергии для биохимических реакций большинства тканей организма. Без энергии клетка нежизнеспособна, поскольку прекращаются все обменные процессы: синтез необходимых веществ, распад «отработанных» биополимеров, утилизация и обезвреживание токсических соединений. Все энергетические превращения в клетке происходят в митохондриях, являющихся своего рода энергетическими станциями клеток; их основная функция – окисление органических соединений (в первую очередь – глюкозо-6-фосфата) и использование освобождающейся при их распаде энергии для генерации (накопления) электрического потенциала. Этот сложный процесс и есть тканевое дыхание, в ходе которого происходит переброска электронов и протонов по так называемой дыхательной цепи. Участниками дыхательной цепи являются различные ферменты, в том числе – железосодержащие ферменты цитохромы. Переброска электронов и протонов происходит последовательно от одного фермента к другому. В ходе переброски возникает разность электрических потенциалов между участниками дыхательной цепи, что приводит к образованию энергии.

Известно, что цианиды блокируют переброску электронов в самом конце дыхательной цепи, между цитохромами, что делает невозможным образование энергии: вся энергия рассеивается в виде тепла, биохимические реакции прекращаются, сама же клетка погибает. И всё это происходит достаточно быстро. Если определенное количество цианидов успело проникнуть в клетку, в митохондрии, дезактивация в таком случае невозможна, поскольку глюкозо-6-фосфат, находящийся в клетке (свободной глюкозы в клетке нет), не способен обезвреживать данные яды. Токсический эффект во многом зависит от дозы ядовитого вещества: чем больше доза, тем больше вероятность воздействия цианидов на процесс тканевого дыхания в клетке.

Скрупулёзное объяснение профессором Бутолиным механизма воздействия цианистых соединений на живую клетку в контексте нашего разговора чрезвычайно важно. И объясню – почему.

Во-первых, становится абсолютно понятно, что токсический эффект цианидов (впрочем, как и большинства ядов) прямо пропорционален их дозе: больше доза – эффективнее результат. И на ум тут же приходит «слоновья» доза, всыпанная отравителями в пирожные, предназначенные для Распутина.

Во-вторых, мы теперь знаем, что цианистый калий действует не напрямую, как, скажем, концентрированная кислота или щелочь при взаимодействии со слизистой пищеварительного тракта, а несколько опосредованно, то есть в результате сложной биохимической реакции, прерывая дыхательную цепь так называемого тканевого дыхания.

О чём это говорит? Лишь об одном: цианиды воздействуют на живой организм «достаточно быстро», но не мгновенно! И это, пожалуй, самое главное.

На эту особенность цианистого калия впервые (но с некоторым запозданием) обратили внимание почти три десятилетия спустя нацисты, а если быть точнее – эсэсовская верхушка Третьего рейха. Сорок пятый год явился апогеем массовых самоубийств.

Самураи – те оказались хладнокровнее: выходили на площадь перед императорским дворцом и совершали ритуал харакири-сеппуку. Торжественно и чинно, с сохранением попранной было чести. Навыка, правда, хватало не у всех (откуда он, навык?); в таких случаях подходил сотоварищ и с размаху отрубал у истекавшего кровью неудачника то, что за минуту до этого называлось головой.

В Германии над такой дикостью только посмеивались: к чему средневековые изуверства, когда существуют более гуманные способы уйти в мир иной? Например, ампула с цианистым калием, спрятанная либо в передней части мундирного воротника, либо – прямо где-нибудь во рту, скажем, в зубной коронке. А потому эсэсовские головорезы, ничего не боясь, вытворяли такое, что от их зверств до сих пор кровь в жилах стынет. Ибо были уверены: отвечать ни за что не придётся. Ампулу с цианидом надкусил – и нет тебя. А на нет, как известно, и суда нет.

Массовое безумство началось уже в апреле 1945-го: эсэсовцы травились поодиночке и группами. Тогда-то и стало понятно: их обманули! Смерть от цианида не была мгновенной и лёгкой, как обещалось. Цианистый калий – яд для мучений! Да, некоторым «счастливчикам» хватало пяти-десяти минут, чтобы, крикнув пресловутое «хайль!», отправиться в ад вслед за бесноватым фюрером. Но многим выпадала совсем иная участь – умирать в долгих муках и корчах, агонируя часами! Заветная ампула с цианидом оказалась отнюдь не универсальным топором, удар которого в средние века уравнивал лорда и босяка, доходягу и толстяка. Цианистый калий действовал избирательно – в зависимости от дозы, весовой категории и здоровья индивидуума в целом.

Ничего удивительного, что быструю смерть от яда заполучили гитлеровские изуверы-коротышки Генрих Гиммлер и Йозеф Геббельс (последний – вместе с супругой). Что не скажешь о «бесноватом фюрере».

Адольф Шикльгрубер, если и был параноиком, то разве в карикатурах славных Кукрыниксов. И отдавал себе отчёт в том, что в случае поражения придётся отвечать. За себя, за своих солдат и за Германию в целом. Но, оглядываясь назад, натыкался на миллионные горы трупов, уничтоженных по его, германского фюрера, вине. А потому отвечать не хотелось. Как, впрочем, и болтаться на верёвке. Жуткое это дело – отвечать за растерзанных женщин, детей и стариков.

Пришлось готовиться к лёгкому уходу. Сначала приказал отравить таблеткой цианида любимую овчарку Блонди, любезно подаренную Борманом. Агонии пса не видел – да и не хотел: главное, что та издохла. А потом дошёл черёд и до них: сначала Ева Браун, потом – Адольф. И если кто-то думает, что самым сильным ударом для фюрера в минувшей жизни стал разгром его дивизий под Сталинградом, то глубоко ошибается. Самым страшным кошмаров наяву для Шикльгрубера станут те несколько последних минут, когда он вдруг с ужасом осознает, что страшный яд, который должен был убить мгновенно, не подействовал! (Откуда ему было знать, что доза, оказавшаяся эффективной для овчарки, на человека могла подействовать с предсказуемым запозданием.)

Шикльгрубер запаниковал. Он уже не обращал внимания на первые признаки удушья и головокружение. Испуганный фюрер был в гневе: его подло провели! (На Еву даже не хотелось смотреть: сидя в кресле с закрытыми глазами, та затихла и не шевелилась.)

Адольф Шикльгрубер привык доводить начатое до конца. И когда у фюрера вдруг возникли подозрения, что его обманули, он воспользовался подстраховкой. Взяв со столика заряженный вальтер, Гитлер выстрелил себе в висок…

Прежде чем сделать какие-то выводы, необходимо собрать воедино имеющиеся факты.

А факты таковы.

Первое. Если в одну из рюмок князь Юсупов действительно влил раствор с цианидом, то вино (не говоря уж о пирожных!), независимо от произошедших в нём химических реакций, представляло собой смертельно опасный яд.

Второе. Если жертва покушения употребила энное количество этого яда, в таком случае организм подвергся прямому воздействию цианида с вполне предсказуемыми последствиями.

И третье. Результат воздействия яда напрямую зависел от дозы.

Распутин не просто ел пирожные – он их запивал мадерой. Таким образом, сладости и вино поедались воедино! Пусть вино оказалось частично дезактивировано; но пирожные продолжали оставаться смертельно опасными. Независимо от количества цианида, оказавшись в растворе, он должен был незамедлительно вступить в реакцию. Как мы помним, д-р Лазоверт всыпал яда в птифуры «слоновью» дозу! Отрава запивалась немалыми порциями мадеры, так что вряд ли отравляющий эффект яда мог полностью сойти на нет.

Вопрос в другом: была ли эта самая «слоновья» доза?

Даже если в мадере оказался слабенький ядовитый состав, то в пирожных-то, судя по всему, был чистейший цианид. Цианистый калий не мог не подействовать!

Если, конечно…

* * *

Если, конечно, яд в кристаллах, а также и в растворе не был… подменён неким порошком.

Давайте разбираться.

Во-первых, как вспоминал Пуришкевич, цианистый калий был получен Юсуповым от известного адвоката Василия Маклакова: [304]

«24 ноября… Ровно в 10 часов в автомобиле Дмитрия Павловича приехал он сам с Юсуповым и поручиком С. Я познакомил их с д-ром Лазавертом, и мы приступили сообща к дальнейшему обсуждению нашего плана, причем князь Юсупов показал нам полученный им от В. Маклакова цианистый калий как в кристалликах, так и в распущенном уже виде в небольшой склянке, которую он в течение всего пребывания своего в вагоне то и дело взбалтывал».

Однако в 1923 году в предисловии к парижскому изданию «Дневника» Пуришкевича В. Маклаков писал буквально следующее:

«Дневник Пуришкевича – вовсе не дневник; это только литературная форма… Что это не дневник, я убеждаюсь ещё и потому, что нахожу в нём такие неточности, которые… необъяснимы для дневника… Неверность и несообразность находится и под 24 ноября. Пуришкевич рассказывает, будто в этот день Юсупов показал ему и другим цианистый калий в кристалликах и в растворе, который он якобы получил от меня…. Но это утверждение и несообразно: каким образом 28 ноября могли меня впервые приглашать к участию в убийстве, как рассказывает Пуришкевич, если уже 24-го я снабдил их цианистым калием? Это опять удел «воспоминаний», естественной забывчивости и невнимательного изложения»[305].

Как видим, Маклаков всячески отрицает своё участие в заговоре, не говоря уж о том, что именно он снабдил Юсупова цианистым калием. Тем не менее много лет спустя Василий Алексеевич неожиданно для всех стал уверять обратное: будто бы яд заговорщикам передавал, однако то была якобы вовсе не отрава, а… невинный аспирин (по другим данным – лимонная кислота). Заметим, то же самое чуть ли не «на смертном одре» заявлял и д-р Лазоверт. Но… где те лица, которым Лазоверт всё это говорили? Их нет. Как нет и единственной ссылки на какого-либо «очевидца». А на нет, как говорится, и суда нет. Следовательно – слухи.

Во-вторых (внимание!), вряд ли бы Феликс Юсупов стал искать смертельный яд на стороне, если один из заговорщиков – депутат Пуришкевич – возглавлял целый санитарный отряд, с поездом и походной аптекой. Для князя проще всего было бы испросить энное количество цианида в этой самой аптеке, если, конечно, яд там имелся.

Думаю, имелся. «Королём ядов» цианистый калий стал, как считают, где-то в тридцатые годы XX столетия. А до этого на его промышленное производство и хранение смотрели, в общем-то, сквозь пальцы.

Упомянутая мною химик Елена Стрельникова по этому вопросу пишет:

«Нобелевский лауреат Лайнус Полинг рассказывал, как его снабжал цианистым калием для изготовления морилок завхоз стоматологического колледжа. Он же и научил мальчика обращаться с этим опасным веществом. Дело было в 1912 году. Как видим, в те годы к хранению «короля ядов» относились довольно легкомысленно»[306].

Тем не менее ни о Маклакове, ни о Лазоверте как о лицах, причастных к доставке цианистого калия, Юсупов нигде не обмолвился. Хотя из двух подозреваемых чаша весов, на мой взгляд, больше склоняется именно к доктору-аптекарю. Возможно, именно по этой причине очередная встреча Пуришкевича и Юсупова 24 ноября состоялась в санитарном поезде.

Вот как её описывает Пуришкевич:

«Ровно в 10 часов в автомобиле Дмитрия Павловича приехал он сам с Юсуповым и поручиком С. Я познакомил их с д-ром Лазавертом, и мы приступили сообща к дальнейшему обсуждению нашего плана, причем князь Юсупов показал нам полученный им от В. Маклакова цианистый калий как в кристалликах, так и в распущенном уже виде в небольшой склянке, которую он в течение всего пребывания своего в вагоне то и дело взбалтывал. Заседание наше длилось около двух часов…»[307]

Говоря о Лазоверте, следует заметить, он просто физически не мог подменить цианид в Юсуповском дворце в ночь совершения убийства; да и в санитарном поезде – тоже нет. Зато всё могло произойти по-тихому, если б «яд», заранее приготовленный по приказу Пуришкевича д-ром Лазовертом для Юсупова, был тут же князю и передан.

Таким образом, в ту роковую ночь с 16 на 17 декабря 1916 года князь Юсупов «достал из поставца шкатулку», в которой, вполне мог храниться некий порошок (но никак не цианистый калий!), загодя полученный от соучастников из числа преступной группы.

И в-третьих. Описание внешнего вида «цианида» у «мемуаристов» сильно разнится.

Вот что по этому поводу пишет Юсупов: «Доктор Лазоверт надел резиновые перчатки, взял… несколько кристалликов яда, истер в порошок…»

Пуришкевич:

«Приведя стол в должный вид, мы принялись за два блюда с птифурами. Юсупов передал д-ру Лазаверту несколько камешков с цианистым калием, и последний, надев раздобытые Юсуповым перчатки, стал строгать яд на тарелку…»

Замечу: «истирать в порошок» и «строгать» – понятия, в общем-то, разные. Хотя бы потому, что «строгать» можно что-либо более крупное, нежели мелкие кристаллики вещества: например, кусок мела или, скажем, сахарную головку. И здесь можно сказать следующее: г-н Пуришкевич, скорее всего, либо просто не видел происходящего на самом деле, либо – запамятовал: вряд ли д-р Лазоверт «строгал яд на тарелку». А вот на слова доктора, которые приводит Юсупов: «посыпал начинку порошком в количестве, способном, по его словам, убить слона…», – противопоставить что-либо сложно.

Но что это был за «смертельный порошок»?

* * *

Обстоятельство № 11.

В трагической истории, связанной со «сверхъестественной живучестью» Распутина, имеют место два мифа.

Первый: неуязвимость Распутина по отношению к «слоновьим» дозам цианистого калия.

Второй: «чудесное воскрешение» Распутина после тяжёлого ранения его князем Юсуповым.

МИФ ПЕРВЫЙ

Вот как это описывает князь Ф. Юсупов:

«Мы сели за стол и заговорили… Он говорил, а я одно думал: заставить его выпить вина и съесть пирожные. Наконец, переговорив свои любимые разговоры, Распутин попросил чаю. Я скорей налил ему чашку и придвинул печенье. Почему печенье, неотравленное?..

Только после того я предложил ему эклеры с цианистым калием. Он сперва отказался.

– Не хочу, – сказал он, – больно сладкие.

Однако взял один, потом еще один… Я смотрел с ужасом. Яд должен был подействовать тут же, но, к изумлению моему, Распутин продолжал разговаривать, как ни в чем не бывало. […]

– Яд не подействовал, – сказал я. Все потрясённо замолчали.

– Не может быть! – вскричал Дмитрий.

– Доза слоновья! Он все проглотил? – спросили остальные.

– Все, – сказал я».

Вопросы относительно отравления напрашиваются сами собой.

Самый главный: ел ли Распутин на самом деле отравленные пирожные? Ведь «старец» не особо жаловал сладкое. Да что там – он вообще не терпел сахара!

Ещё раз вспомним, что по этому поводу вспоминала Матрёна Распутина: «Мяса он не ел до самой своей смерти. Его обед всегда состоял из одной ухи. Кроме того, он еще употреблял редиску и любил квас с огурцами и луком. Больше этих кушаний он ничего дома не ел. Вставал он всегда рано и шел обязательно к ранней обедне. После этого он приходил домой и пил чай с черными сухарями или кренделями».

«Чёрные сухари» и даже кренделя – это далеко не сладкие пирожные-«птифуры». Знали ли об этом сами «отравители»? Не могли не знать. Как прекрасно были осведомлены о любимом вине «старца» – мадере, которая в тот вечер присутствовала на столе. Но именно на этом оба и «прокололись» – как Пуришкевич, так и Юсупов.

И это при том, что «старец» никакие пирожные обычно и за еду-то не считал: потому что просто этого не ел! Кто-то не ест сало, кто-то – не пьёт какао, кто-то – терпеть не может кипячёное молоко. Распутин сторонился сладкого. Как исключение – креплёное вино мадера. И это было общеизвестно.

Таким образом, можно предположить, что в тот вечер Распутин отнёсся к княжескому угощению в виде сладких пирожных весьма прохладно. Не исключено, что всё-таки надкусил один-два бисквита и… отстранился. Не понравились, слишком сладкие. Наверняка отхлебнул вина. Но опять же – что это было за вино? Юсупов уверял сотоварищей, будто «старец» съел всё! И хоть бы что. Но так ли это было на самом деле? Судя по всему, князь сказал не всю правду. Но что он скрыл?

И второй вопрос: если Распутин действительно ел пирожные, напичканные цианидом, то – почему выжил? Ведь десятой доли того огромного количества яда, который для него всыпал в пищу д-р Лазоверт, хватило бы уложить армейский взвод! Как писал В. Маклаков, «…не я дал Юсупову цианистый калий, или, точнее, то, что ему выдали за цианистый калий; если бы он был подлинный, никакая живучесть Распутина его не спасла бы».

Тем не менее – напомню: профессор Косоротов, производивший вскрытие тела Распутина, и словом не обмолвился не только о наличии каких-либо признаков отравления цианидами (покраснение кожных и слизистых покровов, ярко-красное окрашивание венозной крови, а при вскрытии черепной коробки – резкий запах горького миндаля), но даже не оставил и намёка на это. А ведь доктор Косоротов в те годы считался авторитетнейшим столичным экспертом в области судебной медицины. Но он ничего не заметил.

Быть может, никаких признаков отравления просто не было?

Тогда что же было?

Был миф. То есть сказка, сочинённая для доверчивого читателя господами Пуришкевичем и князем Юсуповым. Некий выдуманный акт общеизвестной истории о том, как Распутин, употребив «слоновьи» дозы цианистого калия, остался цел и невредим.

МИФ ВТОРОЙ

«Чудесное воскрешение» Распутина, связанное с его сверхживучестью, – тоже сказка.

Но, прежде чем об этом говорить, нам следует определиться. А если выразить мысль более точно, то даже не определиться, а уверовать в то, о чём писал Феликс Юсупов-младший, рассказывая о своей отчаянной борьбе с Распутиным, который, «будучи застрелен», вдруг ожил и даже «сорвал погон». Так вот, в зависимости от степени этого самого уверования когорта наших с вами читателей-единомышленников разделится как минимум на две части, причём не факт, что равные. Впрочем, не в этом суть.

Ибо истина в другом. С такими тяжёлыми ранениями, какие позже у «старца» обнаружит патологоанатом, человек, истекая кровью, во-первых, вряд ли бы, оставшись при этом в живых, продержался так долго; а во-вторых, Распутин, будучи тяжело ранен в живот, если и мог выбежать во двор, то, скорее всего, в некой стрессовой горячке, причём – сразу после выстрела. Следовательно, без всяких «падений» и долгих «лежаний». Именно тогда-то вслед за ним и кинулись все остальные, цель которых заключалась в одном-единственном: добить.

Остаётся открытым вопрос: как долго Григорий Распутин пролежал в подвале, будучи раненным?

Юсупов:

«Мы с Пуришкевичем остались на Мойке. Пока ждали своих, говорили о будущем России, навсегда избавленной от злого ее гения… За разговором появилось вдруг во мне смутное беспокойство. Неодолимая сила повела меня в подвал к мертвецу.

Распутин лежал там же, где мы положили его. Я пощупал пульс. Нет, ничего. Мертв, мертвей некуда. Не знаю, с чего вдруг я схватил труп за руки и рванул на себя. Он завалился на бок и снова рухнул…»

Пуришкевич: «…Перед диваном, в части комнаты в гостиной, на шкуре белого медведя лежал умирающий Григорий Распутин, а над ним, держа револьвер в правой руке, заложенной за спину, совершенно спокойным, стоял Юсупов, с чувством непередаваемой гадливости вглядываясь в лицо им убитого «старца»…

Дмитрий Павлович взял убитого за плечи, я поднял его за ноги, и мы бережно уложили его на пол ногами к уличным окнам и головою к лестнице, через которую вошли…

Молча окружили мы затем труп убитого, которого я сейчас увидел в первый раз в жизни… Сейчас я стоял над этим трупом, и меня волновали самые разнообразные и глубокие чувства…

Он не был еще мертв: он дышал, он агонизировал…

Не знаю, сколько времени простоял я здесь; в конце концов раздался голос Юсупова: «Ну-с, господа, идемте наверх, нужно кончать начатое». Мы вышли из столовой, погасив в ней электричество и притворив слегка двери…

Был уже четвертый час ночи, и приходилось спешить…»

Из всего этого делаем вывод: судя по всему, «старец» пролежал на полу не менее двадцати минут, пусть – все тридцать. И можно только догадываться, как в это время хлестало из сосудов повреждённых органов! Поэтому двадцать-тридцать минут для такой опасной травмы, по сути, фатальны. А остаться при этом дееспособным (и суметь побежать!) – уже нечто из области фантастики. Наиболее реалистичный расклад таков: ничего подобного, скорее всего, просто не было. Скажу откровеннее: я почти уверен, что вокруг этого эпизода Феликс-фантазёр в который раз нагородил чушь.

Тем не менее написанное пером – не вырубишь топором! Те самые десятки минут, когда тяжелораненый, истекая кровью, умирал в подвале дворца, умело маскируются как в мемуарах Юсупова, так и Пуришкевича. Хотя логика подсказывает: всё это за гранью! Ибо у Распутина почти не было шансов остаться в живых.

Если заметили, в предыдущем предложении мне пришлось оставить крохотный плацдарм для отступления – наречие «почти». Ведь, если верить Юсупову, Распутин не только выжил, но и едва не сбежал с места покушения! И всё же для тех, кто уверовал в написанное князем, мне волей-неволей придётся дать объяснение, как подобное вообще могло произойти.

В хирургии есть такое понятие – прободная язва желудка. Патология достаточно серьёзная; возникает у лиц, страдающих язвенной болезнью. При самом неблагоприятном течении этой болезни язва изъедает стенку желудка в месте её локализации, и его содержимое (в том числе – кровь и соляная кислота) оказывается в брюшной полости. По сути, врач имеет дело с проникающим ранением, но только не снаружи, а изнутри.

Клиническая картина при прободении ужасна: с первых же минут возникает болевой шок. Сильнейшая боль в области желудка буквально валит человека с ног. О её нестерпимости говорит утвердившийся в медицине термин – «кинжальная боль». Любое движение (не говоря уж о кашле!) вызывает резкое усиление нестерпимых «кинжальных» резей.

Очень быстро боль распространяется по всему животу. Человек, едва не теряя сознание (иногда – теряя), валится на бок или ложится на спину, держась при этом за живот. Брюшная стенка в это время втянута и недвижима даже при дыхании, превращаясь в неподвижную «доску». Артериальное давление больного снижается, пульс становится реже; лицо несчастного бледнеет, тело – в холодном поту. Некоторые кричат от боли; но, как правило, таким не до крика: они просто тихо стонут или молча страдают.

Так вот, при проникающем огнестрельном ранении живота состояние Распутина было значительно хуже. У «старца», судя по результатам патологоанатомического вскрытия («огнестрельный канал через желудок и печень»), без преувеличения, имело место смертельное ранение. То есть, помимо болевого шока, отмечалась большая кровопотеря. Шок + кровопотеря = смерть. Хирургический постулат. Правда, бывает всякое. Во-первых, многое зависит от объёма кровопотери и степени болевого шока; а во-вторых, от экстренности и уровня оказания первой медицинской помощи.

Впрочем, мы о другом. Каковы возможности человека при проникающем ранении живота? Отвечу: они крайне ограничены. Раненый способен совершать незначительные движения, слегка менять положение, дышать наконец. Но всегда – рефлекторно держась за больной живот, который «ударяют кинжалом». Так что человек, если что-то и может, то совсем немного. В любом случае, в таком состоянии он никогда не сможет бежать!

И я знаю лишь единственный случай, когда тяжело раненный в живот человек не только быстро вышел из болевого шока, но и, пролежав где-то с полчаса, встал и побежал: это был Распутин.

Но не слишком ли много я на себя беру? Действительно, читатель вправе задать справедливый вопрос: а что об этом думают сами оперирующие хирурги, у которых и опыт, и медицинский стаж несопоставимы с автором данных строк?

Звоню в Ижевск, моему первому преподавателю хирургии – заслуженному врачу Российской Федерации Мальчикову Аркадию Яковлевичу, блестящему хирургу, профессору, доктору медицинских наук. Я мог бы долго рассказывать об этом удивительном человеке, спасшем на своём веку не сотни и не тысячи – десятки тысяч человеческих жизней! Но, боюсь, для этого потребуется писать отдельную книгу. Читателю интересно будет знать, что Аркадий Яковлевич в 1995 году возглавил вновь организованную в Ижевской государственной медицинской академии кафедру хирургических болезней факультета повышения квалификации и профессиональной переподготовки врачей, которой, к слову, руководит и поныне. Его кандидатская диссертация звучала так: «Сравнительный анализ резекции желудка и селективной проксимальной ваготомии на функциональное состояние печени и поджелудочной железы»; докторская – «Лапароскопические операции при стационарозамещающих формах организации медицинской помощи». Если заметили, обе диссертационные работы доктора Мальчикова связаны с операциями в брюшной полости. При этом он автор более сотни научных работ, многих изобретений.

Ничего удивительного, что именно Аркадий Мальчиков на базе одной из больниц Ижевска в своё время организовал первое в Удмуртии специализированное торакоабдоминальное хирургическое отделение – то есть своего рода центр, где до сих пор спасают пациентов, проводя операции на грудной клетке и в брюшной полости. Словом, авторитетнейший эксперт!

Моё обращение к «кудеснику от хирургии», как показалось, его самого ничуть не удивило: слишком много учеников, друзей, знакомых, а также влиятельных лиц разного уровня звонят именитому доктору, обращаясь к нему как к последней инстанции. И это понятно.

Другое дело, что на мой вопрос о возможности нашего героя после столь тяжёлого ранения прийти в себя, подняться и даже побежать, ответ доктора Мальчикова слегка обескуражил:

– Подобное вполне возможно. В медицине случается и не такое. Если за полчаса этот Распутин из пяти или пяти с половиной литров крови потерял, скажем, три или чуть больше, то оставшиеся два литра продолжали циркулировать по телу. При сильном сердце и хорошей работе лёгких он мог ещё какое-то время оставаться живым и, придя в себя после первых минут посттравматического шока, даже встать. Другое дело, если речь идёт о торакоабдоминальном ранении – когда, помимо органов брюшной полости, вовлекается грудная клетка с лёгкими и плеврой, – в таких случаях состояние раненого усложняется в разы, а шансы выжить значительно уменьшаются. Говоря же о Распутине, если верить очевидцам, то его, вне всякого сомнения, можно было спасти, окажи медицинскую помощь в те самые полчаса и даже час…

Вот так. Есть над чем призадуматься.

Звоню ещё одному доктору медицинских наук – на сей раз в Санкт-Петербург, однокашнику, профессору Военно-медицинской академии им. С. М. Кирова Одину Виталию Ивановичу. Но и профессор Один, пусть и не хирург, в своих суждениях далёк от категоричности.

– Почему описанное князем Юсуповым не могло случиться с Распутиным? – уже доктор Один спрашивает меня. – Да запросто! Многое зависит от характера ранения. Какое-то время обильное внутреннее кровотечение мог сдерживать главный «страж живота» – сальник…

Трудно не согласиться с профессором. Тем более что Виталий Иванович продолжает рассуждать:

– Этот «старец», он же являлся личностью поистине незаурядной. В некоторых публикациях адепты Распутина называют его «последним волхвом». Волхвом он был, или колдуном, а может, как сегодня говорят, экстрасенсом, в любом случае этот человек владел практикой заговоров и знал толк в траволечении. Отсюда, по всей видимости, и его умение, как показывают факты, останавливать кровотечения – в том числе у цесаревича Алексея. С другой стороны, описаны случаи невропатических геморрагий, когда человек своей волей вызывал у себя кровотечение. Почему бы, к слову, не предположить обратное? По большому счёту, «феномен Распутина», на мой взгляд, ещё до конца не изучен…

Коллегам, конечно, большое спасибо. Но я пошёл ещё дальше, поинтересовавшись тем же у нынешних, более молодых и зарекомендовавших себя достаточно грамотными докторами, причём – успешно практикующими. Так вот, их ответ меня ещё более обескуражил. По крайней мере, двое из коллег, работающих ныне в известных московских клиниках, заявили буквально следующее: если бы речь шла о дне сегодняшнем, то подобная ситуация при столь тяжёлом ранении могла наблюдаться… при передозировке метамфетаминами.

Что ж, мои коллеги подтвердили главное: многое зависит от степени адаптации человека к той или иной патологии, пусть даже если она является тяжёлой огнестрельной травмой с повреждением внутренних органов.

В чём секрет «феномена Распутина», связанного с его непонятной живучестью? Ладно бы, если этот «старец» после тяжелейшего проникающего ранения в живот всего лишь оклемался. Но он едва не сбежал! Именно поэтому я продолжаю сомневаться…

Допустим, Юсупов не соврал, и всё, им написанное, – чистейшая правда. В таком случае, уважаемый читатель, наш дальнейший разговор пойдёт в несколько иной ипостаси. Произошедшее с Распутиным отнюдь не чудо, как может показаться некоторым. И дело даже не в его сверхъестественных способностях – нет. Об этом уже сказано-пересказано столько, что даже как-то неловко пересказывать. Просто у любого правила, будь то даже аксиома, может всегда найтись некое исключение.

Так вот, с проникающей раной живота бежать, оказывается, можно, если…

* * *

Итак, ходить, бежать (и даже прыгать!) с проникающей раной живота можно, если… не чувствовать боли.

Оба мифа – об «отравлении» и последующем «чудесном воскрешении» – тесно взаимосвязаны.

Историческое исследование – всегда из разряда non fiction. Поэтому самая большая опасность при написании работ данного жанра – не скатиться в fiction, то есть в фантастику, пусть и научную. Ибо факты – суть и опора любого серьёзного автора, не склонного к фантазийным измышлениям.

Тем не менее всё, с чем тебе, мой терпеливый читатель, придётся ознакомиться ниже, поневоле заставит задуматься: уж не перепутал ли автор книжные жанры? Действительно, дабы не прослыть большим выдумщиком, гораздо проще было бы согласиться с британцами, заявлявшими, что незадолго до своей смерти доктор Лазоверт, выполняя клятву Гиппократа, вместо яда подсыпал Распутину некий безвредный порошок. Но факты, изложенные «мемуаристами», говорят сами за себя. Хотя и перевирались участниками событий столь откровенно и часто, что, уж извините, приходится ходить по лезвию бритвы, стараясь отделить зёрна от плевёл, которые наши «летописцы» намешали вагон и маленькую тележку…

Отравление Распутина и его «чудесное воскрешение» однозначно вызывают сомнения. И в этой связи из двух десятков «самых сенсационных» версий случившегося хотел бы на суд читателей предложить единственную – зато какую! Признаюсь, она мне очень нравится. И знаете – почему? Потому что из разряда non fiction.

«Старца» могли нашпиговать «слоновьими» дозами – нет, не аспирина и даже не лимонной кислоты, которую приписывали адвокату Маклакову. Вообще, информация о том, что Маклаков передавал цианистый калий Феликсу Юсупову через некоего студента, крайне сомнительна. Как сомнительно и признание адвоката, заявившего, будто он вместо цианида передал князю лимонную кислоту (об этом заявлял Пуришкевич). Все эти признания и заявления – всего лишь неправдоподобные слухи. Хотя бы потому, что Василий Маклаков в 1923 году в предисловии к парижскому изданию «Дневника» Пуришкевича (см. Приложение № 1) высказался вполне официально, чёрным по белому расставив точки над «i»: как, когда и почему. В своём предисловии Маклаков, по сути, от всего открестился. Поэтому вряд ли ему после своего публичного разъяснения в будущем пришло в голову что-либо разъяснять дополнительно.

Прочность самой крепкой цепи зависит от надёжности её наиболее слабого звена. Этим слабым звеном в связке заговорщиков явился тот, который, казалось бы, должен был проявить наибольшее хладнокровие: Станислав Лазоверт. Этот человек в данной истории мог сыграть совсем не ту роль, которая на него была возложена сообщниками, так как изначально вряд ли являлся невинной овечкой.

Врач по образованию, задействованный работать по специальности в санитарном поезде своего сообщника, депутата Пуришкевича, в этой преступной группе он отвечал: а) за «протравку» цианистым калием продуктов питания (в частности – сладостей), предназначенных для жертвы; и б) за профессиональную констатацию факта смерти Распутина в случае его гибели.

И в первый момент, судя по воспоминаниям «мемуаристов», им показалось, что со своими задачами доктор справится блестяще:

Пуришкевич:

«Приведя стол в должный вид, мы принялись за два блюда с пти-фурами. Юсупов передал д-ру Лазаверту несколько камешков с цианистым калием, и последний, надев раздобытые Юсуповым перчатки, стал строгать яд на тарелку, после чего, выбрав все пирожные с розовым кремом (а они были лишь двух сортов: с розовым и шоколадным кремом) и отделив их верхнюю половину, густо насыпал в каждое яду, после чего, наложив на них снятые верхушки, придал им должный вид… Засим Лазаверт бросил перчатки в камин».

Юсупов:

«Я достал из поставца шкатулку с цианистым калием и положил ее на стол рядом с пирожными. Доктор Лазоверт надел резиновые перчатки, взял из нее несколько кристалликов яда, истер в порошок. Затем снял верхушки пирожных, посыпал начинку порошком в количестве, способном, по его словам, убить слона. В комнате царило молчанье».

Дело оставалось за малым – «убить слона»…

Таким образом, если верить «мемуаристам», Лазоверт, во-первых, действительно добавлял в пирожные (мы не говорим о вине) некий порошок; во-вторых, судя по конечному результату, в пирожные был добавлен не цианид; в-третьих, подмена по внешнему виду сильно напоминала искомый яд; и в-четвёртых, «безвредный порошок» оказался не столь уж безвредным.

Хотя не всё ли равно, какой из безобидных порошков был всыпан в пирожные – аскорбинка ли, ацетилсалициловая (аспирин) или лимонная кислоты… Да хоть таблетки от кашля! Тот, кто совершил подмену, своей целью ставил единственное – не допустить отравление «старца» от цианистого калия.

Я не зря упомянул таблетки от кашля. В те годы они пользовались большим спросом для купирования приступов кашля больных туберкулёзом, поэтому их можно было найти повсеместно. Как тот же аспирин или лимонную кислоту. Но! Название этих безобидных, на первый взгляд, таблеток выглядело безобидно тогда, сто лет назад, но только не сегодня. Ибо тогдашние таблетки от кашля назывались… героин. (Барабанная дробь!) Лишь при качественном обезболивании (а это могут обеспечить препараты опиоидного ряда) тяжело раненный в живот человек был способен не только выйти из шокового состояния, но передвигаться и… даже бежать!

Но что же произошло, откуда на столе появился наркотик?!

Парижский доктор с польскими корнями Станислав Лазоверт был тёртым калачом. И когда получил от патрона (Пуришкевича) задание раздобыть сильный яд, понял, что от столь щекотливого дела ему не отвертеться. Неприятным было другое: эти депутаты и князья вознамерились его, Стаса Лазоверта, обвести вокруг пальца, сделав главным душегубом-отравителем. А самим, стало быть, остаться чистенькими?..

Цианид достать, конечно, можно, но нужно ли? Чуть что – легавые сразу на него и выйдут; причём с учётом уровня жертвы – не простые легавые, а жандармы! И потянется ниточка… И ведь докопаются же! Вот если вместо смертельного яда…

Мысли в голове Лазоверта витали, как кудри у гуттаперчивой куклы. Цианид можно заменить. Например… вполне безобидными таблетками от кашля «Heroin hydrochloride» всеми уважаемой фармацевтической фирмы «Bayer AG». Его в санитарном поезде – бери не хочу! Ну и пусть, что в Штатах уж два года как лавочку прикрыли, но не в Европе же, да и не в России, где – нате вам, господа хорошие, будьте здоровы, не кашляйте! [308]

Лазоверт врал сам себе. Он уже давно знал: американцы не дураки; они первые заметили, что этот самый героин пострашнее морфина будет. Этот яд – что джин из бутылки: схватит за горло – не отпустит, пока не убьёт! Почти мгновенное привыкание. Это не опий.

Отраву можно подсыпать в еду – в торт, например, или в пирожные… Да-да – в пирожные! Но только побольше… В десерт и в вино – в ту же мадеру. Ничего, растворится. Чем больше – тем лучше. Поест-попьёт и… Героин – невидимая смерть. Эти самые «таблетки от кашля» – словно игла в сердце: сразу не заметишь, но действие скажется незамедлительно. Чем глубже воздействие – тем сильнее поражающий эффект; следовательно, ближе трагичный финал. Опасность одноразового воздействия большого количества таблеток – в их передозировке. Героиновая передозировка и есть та самая «игла в сердце».

Всё это д-р Лазоверт не мог не знать. И прекрасно понимал, что «старец» вряд ли помрёт быстро, но… Но, скорее всего, отключится от передозировки. А уж там вы, господа хорошие, действуйте, как хотите: душите, топите… Кому какое дело, что «старец» этот, быть может, ещё будет жив…

Главное заключалось в другом: даже если этот Распутин умрёт, никто и никогда не сможет предъявить обвинение в его преднамеренном отравлении. Передозировка лекарственного препарата и отравление ядом – абсолютно разные вещи! И никакие жандармы не страшны. Вина за смерть от передозировки лекарства, по сути, ненаказуема: поди докажи! Ну а констатировать exitus letalis не составит труда. Как там у старика Парацельса: omnibus venenum, et omnes medicina. Всё – яд, всё – лекарство. То и другое определяет доза. В этот раз дозу будет определять он, доктор Лазоверт. И это будет его личной тайной.

Впрочем, внимательно наблюдать за тем, как поведёт себя мужик-выпивоха, пожалуй, будет некому. В этот вечер им всем придётся здорово поработать. А тяжёлый труд требует помощи, и от кокаина, надо думать, никто не откажется. Но это не его, Лазоверта, забота – патрона. Вот пусть и думает…

Так что на сервированном столе в Юсуповском дворце вместо цианистого калия вполне могли появиться истолчённые таблетки, казалось бы, невинного «средства от кашля» под названием «Heroin hydrochloride». Препарата, который не только помогал при кашле, но и… снимал любую боль.

В ту роковую ночь об этом мог знать всего лишь один человек – тот, кому было поручено самое ответственное дело.

В своих воспоминаниях Пуришкевич, тщательно скрывая основные факты, раз за разом проговаривается, углубляясь в детали. Так, очередной отрывок из его дневника всё расставляет по своим местам:

«…– Где Лазаверт? – спросил я поручика С. по уходе Юсупова.

– Не знаю, – ответил последний, – должно быть, у автомобиля.

«Странно», – подумал я и намеревался уже спуститься за ним, как вдруг увидел его, бледным, осунувшимся, входящим в дверь кабинета.

– Доктор, что с вами? – воскликнул я. – Мне стало дурно, – прошептал он, – я сошел вниз к автомобилю и упал в обморок, к счастью ничком, снег охладил мне голову, и, только благодаря этому я пришел в себя. Мне стыдно, В.М., но я решительно ни к чему не гожусь.

– Доктор, доктор! – проходя в это время мимо нас и качая головой, промолвил Дмитрий Павлович. – Вот не сказал бы.

– Ваше высочество, – разводя руками и как бы извиняясь, ответил Лазаверт, – виноват не я, а моя комплекция.

Мы оставили Лазаверта в покое, предоставив его самому себе, и стали ждать…»[309]

«Дурнота» д-ра Лазоверта случилась сразу после того, как стало ясно, что «яд», подсыпанный им в пирожные и вино, не подействовал. Возможно, он понял, что ошибся – то ли с дозировкой, то ли с пропорцией; по сути, этот «капитан медицинской службы» провалил всю операцию. Отсюда и такое «нервическое» поведение. Головой в снег – что ж, иногда помогает; особенно во время горячки на нервной почве…

Из воспоминаний князя Алексея Щербатова:

«Как-то я спросил Феликса:

– Ты уверен, что доктор Лазоверт положил яд? Может быть, он этого не сделал, чтобы представить убийство ещё более скандальным?

– Трудно теперь сказать. Всё возможно…»[310]

Барабанная дробь…

* * *

От версий перейдём к обстоятельствам.

Как любил говаривать известный литературный персонаж, лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Если лёд трогается – наступает пора надувать паруса. В нашем случае – резюмировать вышесказанное и двигаться дальше.

Итак, мы уже не раз ловили наших «баснописцев» на многочисленных неточностях и лжи, поэтому их утверждения достаточно спорны. Впрочем, спорить никто не собирается. Наша задача намного скромнее: идя пошагово, рассуждать и анализировать. Анализ же показывает следующее.

Взглянув на вещи более реально, признаем: вряд ли Распутин съел «слоновью» дозу яда, как то уверял Юсупов. Хотя мадеру, видимо, всё-таки испил (наличие спиртного в желудке засвидетельствовано в материалах патологоанатомического вскрытия). Однако замертво не упал. Хотите знать – почему? Отвечу: потому что не успел. Распутина застрелили.

Данное утверждение (об отравлении «слоновьими» дозами цианида) доверчивому читателю ловко подброшено обоими «мемуаристами». Наверное, потому, что изначально планировалось расправиться с Распутиным именно таким путём. Другое дело, что в последний момент что-то пошло не так.

В любом случае, попади цианид в организм жертвы в большом количестве, финал оказался бы предсказуем. Но трагедии не произошло. Тем не менее участники покушения с таким упоением описывали, как Распутин съел чуть ли не все пирожные, после чего чувствовал себя вполне нормально. Для чего было об этом писать? Всё просто: убийцам хотелось изобразить «старца» этаким неубиваемым монстром, которого ни яд не берёт, ни пуля.

Кстати, о пуле; вернее – о том самом первом ранении Распутина Феликсом Юсуповым. По воспоминаниям князя, после выстрела в упор («в грудь») Распутин, как показалось стрелявшему, упал замертво. Однако случившееся далее показалось Юсупову страшным сном – самым ужасным из его кошмаров: оклемавшись, «старец» накинулся на убийцу, завязав с ним борьбу, а потом, вырвавшись, выбежал на улицу.

Что же произошло? Можно бы, конечно, предположить наличие наркотической симптоматики. Во-первых, выраженный обезболивающий эффект; и во-вторых, в этот момент Распутин напоминал раненного зимой медведя – агрессивного и смертельно опасного. Ну а всё остальное (тошнота и пр.) могло свидетельствовать разве что о явлениях интоксикации.

Вот ещё одно от Юсупова:

«…Вдруг левый глаз его открылся… Миг – и задрожало, потом приподнялось правое веко. И вот оба распутинских зеленых гадючьих глаза уставились на меня с невыразимой ненавистью. Кровь застыла у меня в жилах. Мышцы мои окаменели. Хочу бежать, звать на помощь – ноги подкосились, в горле спазм. Так и застыл я в столбняке на гранитном полу…»

Это что-то новое: «зеленые гадючьи глаза». То есть, как можно понять, на князя неотрывно смотрели неподвижные точки зрачков. Следовательно, если глаза у умиравшего «старца» не были расширены от боли и ужаса, которые в тот момент ему приходилось претерпевать, а вместо этого – «гадючьи глаза», в таком случае можно бы предположить, во-первых, так называемый миоз зрачков; а во-вторых, паралич взора. Характерные признаки опиоидного отравления…

Да, могло… да, может быть… да, следует предположить… И всё же ничего не сходится. А всё потому, что история с тяжёлым ранением и «чудесным воскрешением»… тоже сказка. Этакая мнимая быль от нашего неисправимого сказочника князя Юсупова.

Достаточно глубоко разобравшись с последствиями тяжёлого ранения в брюшную полость, мы пришли к выводу, что случившееся с Григорием Распутиным могло действительно произойти. Если бы не временной фактор. Ибо в подобных случаях тяжесть ранения и время – самые важные обстоятельства, от которых напрямую зависит жизнь.

О тяжести ранения Распутина мы знаем из воспоминаний профессора Косоротова: «Выстрел произведен был, по моему заключению, почти в упор, слева направо, через желудок и печень с раздроблением этой последней в правой половине».

То есть ранение оказалось намного тяжелее и опаснее, если бы были повреждены всего лишь петли кишечника. Впрочем, не только живот. Как показал судебно-медицинский осмотр, «…первое по времени ранение, по мнению врачей, было нанесено в нижнюю левую часть грудной клетки, образовавшее огнестрельный канал через желудок и печень с выходным отверстием в правой стороне». Таким образом, оказалась вовлечена и грудная клетка. Если знать, что между грудной клеткой и брюшной полостью находится некая перегородка – так называемая диафрагма, – то становится понятно, что была повреждена и она. Несмотря на то что патологоанатомом не были упомянуты рёбра, тем не менее очевидно, что не обошлось без перелома одного-двух рёбер – следовательно, плевры и части лёгкого.

Что получаем на выходе? На выходе – сочетанное торакоабдоминальное ранение. При огнестрельном ранении лёгкого, желудка и печени время для спасения тяжелораненого идёт не на часы – на минуты! И если Распутин после выстрела князя Юсупова, упав, пролежал бы на полу те самые полчаса, всё было бы кончено. Даже будучи живым, он вряд ли смог бы подняться. Не говоря уж о том, чтобы кинуться бежать. Как, спрашивается, будучи почти мертвецом, он смог вступить в схватку, да при этом ещё и «сорвать погон» у Юсупова? А потом, вырвавшись, ещё и выбежать из подвала, устремившись в ночную темень?..

Подобное утверждение, на мой взгляд, не выдерживает никакой критики (и логики). Массивное кровотечение, травматический шок, а также гемо– и пневмоторакс (кровь и воздух в плевральной полости) сделали бы своё дело.

Поэтому возвращаемся к исходному постулату: шок + кровопотеря = смерть.

Кстати, первое в истории описание торакоабдоминального ранения находим в сцене расправы Одиссея с женихами Пенелопы в поэме Гомера «Одиссея»:

«…Так он сказав, из ножен, ободрившийся, выхватил меч свой,

Медный, с обеих сторон заощренный, и с криком ужасным

Прянул вперед. Но навстречу ему Одиссей богоравный

Выстрелил; грудь близ сосца проколола и,

в печень вонзившись,

Крепко засела в ней злая стрела. Из руки ослабевшей

Выронил меч он, за стол уцепиться хотел и, споткнувшись,

Вместе упал со столом; вся еда со стола и двудонный

Кубок свалилися наземь; он об пол стучал головою,

Болью проникнутый; ноги от судорог бились; ударом

Пяток он стул опрокинул; его, наконец, потемнели

Очи…»

Прошу обратить внимание на последнюю строчку: «потемнели очи». Это ещё раз подтверждает опасность данного ранения: оно, по сути, смертельное.

Таким образом, и Юсупов, и Пуришкевич, рассказывая об известных событиях, явно «прокололись» на мелочах. Рассказывая об отравлении, князь Юсупов описывает, как Распутин чуть ли не с удовольствием умял все отравленные цианидом пирожные. Хотя на самом деле «старец» вряд ли это было так: «старец» не терпел сладкого. Да и от вина поначалу упорно отказывался. В любом случае, цианистый калий в организм предполагаемой жертвы если и попал, то в крайне малом количестве.

Говоря о тяжелой торакоабдоминальной травме, следует отметить, что и в данном случае буйная фантазия Юсупова увела его значительно дальше собрата по перу – г-на Пуришкевича; хотя и тот, уверен, в детстве всем прочим книгам предпочитал романы Жюля Верна. (Я слишком суров к «мемуаристам», но, согласитесь, они этого заслужили: выгораживая настоящего убийцу, настрочили столько всякого, что не сразу разгребёшь.)

Рассказывая о причинах смерти Распутина, профессор Косоротов вспоминал: «Первая пуля прошла через желудок в печень. Этот безусловно смертельный выстрел был произведен на расстоянии около 20 сантиметров…»

Так что первый выстрел по своим последствиям был смертельным. Пролежав, истекая кровью, 20–30 минут, тяжелораненый, даже придя в сознание, вряд ли мог бы подняться. А вот броситься наутёк – однозначно нет! Так что утверждение князя Юсупова ложно.

Вывод: ни отравления Распутина «слоновьими» дозами цианида, ни последующего «чудесного воскрешения» и странной борьбы с князем Юсуповым не было. Всё это – сказки наших «мемуаристов». А если исходить из объективных фактов (в частности, учитывая результаты посмертного вскрытия), то «отравление» и «борьба» – единый конгломерат лжи. БОЛЬШОЙ МИФ от князя Юсупова и г-на Пуришкевича.

* * *

Обстоятельство № 12.

Князь Юсупов и депутат Пуришкевич тщательно хранили ТАЙНУ.

…Контрастный душ, как говорят, полезен для здоровья. Стало быть, и для упорядочивания мыслей. В здоровом теле – здоровый дух. Так, кажется, взывал к патрициям военный трибун Ювенал.

Поручик Сухотин не мог стрелять в Распутина: ведь он, если верить «мемуаристам», незадолго до роковых выстрелов тоже убыл на автомобиле вместе с великим князем Дмитрием Павловичем и милашкой д-ром Лазовертом. Так что – холодный душ…

После всего этого мне видятся за спиной злорадные улыбки скептиков и разочарованные лица читателей, кто с таким интересом шёл по следам моего расследования. Ведь на выходе-то, получается, тупик. И что теперь?

Но наберёмся терпения.

Предлагаю оглянуться назад – к началу нашего расследования; точнее, к самому первому показанию в этом деле, который дал городовой Ефимов. Этот самый городовой, и я уже об этом говорил, оказался на высоте. Будь моя воля, поставил бы на месте, где когда-то стояла его полицейская будка, монумент со скромной табличкой: «Бдительному полицейскому». Флор Ефимов этого точно заслужил.

Помните, я отметил в его показаниях важные моменты: во-первых, он видел убийцу; во-вторых, полицейский точно указал место преступления: «стрелял в примыкающем к дому 94 садике, имеющем вход непосредственно в кабинет князя»; и в-третьих, поведал, что убийца «был в военно‐походной форме».

Но было ещё одно: «…причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора».

И если всё это сложить в единое целое, то на выходе получаем… сложившуюся мозайку. Да, где-то по её краям не хватает пары-тройки звеньев, но в общем контексте эту самую мозайку можно считать сложенной, а произошедшее назвать достоверным фактом.

Самое последнее дело в криминальном расследовании – это использование фольклора. Внедрение фантастических выдумок изначально чревато провалом. Однако в запутанном «деле Распутина» лёгкая фольклорная дымка, на мой взгляд, окажется даже к месту. Так вот, мы прибегнем к извечной сказочно-русской триаде: утка-яйцо-игла.

Воспоминания очевидцев той роковой ночи, с учётом наличия неимоверного количества несовпадений и откровенной лжи, преследовали одну цель: не дать просочиться информации, которая бы раскрыла важную ТАЙНУ. Если исходить из триады, то «мемуары» («Дневники» В. Пуришкевича и «Конец Распутина» Ф. Юсупова) явились для общественности некой «публицистической уткой», укрывшей в своих недрах «яйцо», которое и есть ТАЙНА. Только раскрыв тайну (если хотите – расколов яйцо), мы непременно выйдем на «иглу»: в данном случае – на дуло пистолета искомого убийцы.

Как видите, я пытаюсь упростить задачу, надеясь подобрать под её решение некий алгоритм: УТКА-ТАЙНА-УБИЙЦА.

Итак, что мы знаем об «утке»: это воспоминания князя Ф. Юсупова и бывшего депутата Пуришкевича. С учётом того, что «Дневник» последнего впервые вышел в 1918 году, а «Конец Распутина» Юсупова – в 1927-м, – можно смело предположить, что князь, сидя за написанием собственных впечатлений от пережитого, волей-неволей был вынужден кое-что подгонять. Именно поэтому, на мой взгляд, такая схожесть общей канвы повествования. Справедливости ради замечу: Пуришкевичу блестяще удалось сохранить завесу тайны, и не увидеть этого Юсупов просто не мог. Поэтому он пытался писать примерно таким же языком – чуть туманно, с недомолвками, предоставляя читателю возможность для собственного додумывания…

Предупреждаю, наша задачка далеко не из простых, ибо нас, читатель, ждёт «развилка» как минимум из трёх дорог. Но есть и хорошая новость: по двум из них за нас с вами уже пробежались. Во-первых, «мемуаристы», которые, как вы знаете, давно всё рассказали (что убийцы они сами и есть); и во-вторых, британцы вкупе с теми, кто поддержал их версию (что убийца – агент Secret Service, некий Освальд Райнер). Нам же предстоит выйти на единственную «нехоженую тропу» – ту самую, которая и выведет на истинного убийцу.

Так что – вновь в дорогу, мой друг! На поиски нужной тропы…

Начну с подсказки: нам следует найти некий камень преткновения, мешающий расследованию. То есть, мы начинаем разматывать ниточку, потом идём-идём и натыкаемся на этот самый «камень», который даёт нашим изыскам, что называется, «от ворот поворот». Но это не всё. Данный «отворотно-поворотный» фактор будет считаться «камнем преткновения» лишь в том случае, если он повторится несколько раз. Даже если это случится дважды, мы обязаны будем обратить на него внимание.

Вы поняли, о чём я? Мы пойдём в определённом направлении, пока не наткнёмся на объективное препятствие; потом будем вынуждены вернуться на исходную, чтобы продолжить поиск в другом направлении. И не отступимся до тех пор, пока не упрёмся… в аналогичное препятствие. Это и явится поводом призадуматься.

Итак, думаем… (Надеюсь, вам приходилось собирать кубик Рубика?)

Впрочем, кубик Рубика я никогда не любил, называя его «похитителем времени». А у нас этого времени не так уж много: если мысль ускользнёт – потом ищи-свищи её…

Великий князь Дмитрий Павлович был человеком военным: профессиональный кавалерист; и, как мы помним, даже являлся шефом двух полков, в том числе – Лейб-гвардейского. Но он не мог стать убийцей по простой причине: великий князь уехал. Следовательно, какие могут быть претензии к отпрыску славных Романовых?

Доктор Лазоверт, наш любимый персонаж, этакий неудавшийся душегуб-отравитель. Но и он, этот хитрец, как видим, «не в теме»: ещё до убийства «старца» тоже убыл на автомобиле с великим князем Дмитрием Павловичем (причём сидел за рулём).

Ну и скрытый под завесой таинственности «поручик С.»: Сергей Сухотин. Военный переводчик, преданный друг великого князя Дмитрия Павловича и Феликса Юсупова и, надо думать, одного из его шуринов (а их у Юсупова было аж шесть!), для которого Распутин и Вырубова – главные враги Российской империи! Уж этот-то точно бы выстрелил в голову ненавистному «старцу». Но и он… уехал. На автомобиле. Вместе с первыми двумя…

(Уже не «горячо»: перед нами – «доменная печь»!)

Вот он, камень преткновения! Тот самый ключ к разгадке ТАЙНЫ.

Заглянем в «мемуары».

Пуришкевич:

«Был уже четвертый час ночи, и приходилось спешить. Поручик С. наскоро облачился поверх своей военной шинели в шикарную меховую шубу Распутина, надел его боты и взял в руки его перчатки; вслед за ним Лазаверт, уже несколько оправившийся и как будто успокоившийся, облачился в шоферское одеяние, и оба они, предводительствуемые великим князем Дмитрием Павловичем, сели на автомобиль и уехали на нем к моему поезду с тем, чтобы сжечь одежду Распутина в моем классном вагоне, где к этому часу должна была топиться печь, после чего им полагалось на извозчике поехать до дворца великого князя и оттуда на его автомобиле приехать за телом Распутина в Юсуповский дворец.

Мы с Феликсом Юсуповым остались вдвоем…»

Ф. Юсупов:

«Сомнений не было: Распутин мертв. Дмитрий с Пуришкевичем перетащили его со шкуры на голый каменный пол. Мы потушили свет и, замкнув на ключ подвальную дверь, поднялись ко мне… Согласно плану, Дмитрий, Сухотин и Лазоверт должны были изобразить, что отвозят Распутина обратно к нему домой, на случай, если все же была за нами слежка. Сухотин станет «старцем», надев его шубу и шапку. С двумя провожатыми «старец»-Сухотин уедет в открытом автомобиле Пуришкевича. На Мойку они вернутся в закрытом моторе Дмитрия, заберут труп и увезут его к Петровскому мосту.

Мы с Пуришкевичем остались на Мойке…»

Обратим внимание на последние строки из цитируемых мною отрывков первого и второго:

Пуришкевич: «Мы с Феликсом Юсуповым остались вдвоем…»

Ф. Юсупов: «Мы с Пуришкевичем остались на Мойке…»

Теперь уже не приходится сомневаться: Феликс Юсупов действительно «шлифовал» свои воспоминания, краешком глаза поглядывая в записи своего подельника. «Остались вдвоем…» «Остались на Мойке…» Пара словосочетаний – ключевая, потому что это и есть КЛЮЧ. Аналогичным словосочетанием оба автора как бы отсекают остальных участников преступления от заключительной сцены драмы. Что бы дальше ни происходило – те трое как бы не у дел! Данные словосочетания, по сути, алиби для остальных: их не было в момент убийства – следовательно, и спроса с тех, убывших на автомобиле, никакого.

Что мы видим? Вы правы: налицо сокрытие соучастников преступления.

Так вот, мы вышли на искомую «тропу»: когда добивали жертву, они были там. Все трое. А если вместе с Юсуповым и Пуришкевичем – все пятеро.

* * *

Обстоятельство № 13.

Шуба как улика.

Если все пятеро в момент убийства на самом деле были во дворце, то ситуация в корне меняется. Впрочем, не будем гадать на кофейной гуще, а в который раз займёмся анализом событий.

Согласно плану заговорщиков, как пишет Пуришкевич, с шубой Распутина должны были поступить следующим образом:

«…Сложив в узел возможно большее из одежды Распутина, передаем это поручику С., который, облачившись в распутинскую шубу… и взяв узелок вещей Распутина, выходит с великим князем во двор и садится в автомобиль, на коем д-р Лазаверт опять за шофера; автомобиль направляется к моему поезду на Варшавский вокзал, где к этому времени в моем классном вагоне должна быть жарко затоплена печь, в каковой моя жена и жена д-ра Лазаверта должны сжечь все то из одежды Распутина, что привезут С. с великим князем».

Запомним это. Хотя бы потому, что план заговорщиков окончательно провалился.

О провале этого плана говорит сам Пуришкевич в заключительной части своего «Дневника»:

«Уже в пути я заметил, что в карете оказались и шуба Распутина, и его боты. «Почему это не сожжено в поезде, – спросил я д-ра Лазаверта, – как было условлено, и вы все это привезли обратно?»

«Потому, – ответил он, – что шуба целиком в печь не влезла, само собою разумеется, а ваша жена сочла невозможным заняться распарыванием и разрезыванием этой шубы на части и сжиганием ее по кускам.

У нее даже на этой почве вышло столкновение с Дмитр. Павловичем, и шубу, и боты так и пришлось привезти обратно. Мы сожгли его верхнюю поддевку, перчатки и, не помню, еще что-то».

«Шубу и калоши придется выбросить с трупом в воду», – добавил он»[311].

На этот раз в «мемуарах» Пуришкевича в кои-то веки просачивается правда: шуба Григория Распутина (да и его обувь тоже) не была сожжена в вагонной топке, как это планировалось изначально. Это же повторяет и полицейский следователь Середа: «На трупе была шуба, надетая внакидку и застегнутая на два крючка. К ногам трупа был привязан груз».

Таким образом, шубу никто не сжигал. А раз так, то, может, данный атрибут распутинской одежды никто никуда и не увозил? Отсюда закономерный вывод: если шубу не увозили, следовательно, те, кто должен был это сделать (великий князь Дмитрий Павлович, доктор Лазоверт и поручик Сухотин), из Юсуповского дворца никуда не отлучались.

Пролистаем фрагмент из мемуаров Ф. Юсупова:

«Тем временем Дмитрий, Сухотин и Лазоверт в закрытом автомобиле заехали за трупом. Когда Пуришкевич рассказал им о том, что случилось, они решили оставить меня в покое и ехать без меня. Завернули труп в холстину, погрузили в автомобиль и уехали к Петровскому мосту. С моста они скинули труп в реку…»

«Холстина» из уст Юсупова вызывает вопросы. Вот выдержка из материалов «Дела № 339»:

«…он [Распутин] одет был в две рубашки – в верхнюю, голубого цвета с вышитыми рукавами и воротом, и нижнюю, белую, темно-синие штаны и сапоги с высокими голенищами. Ноги трупа были перевязаны веревкой».

А поверх этих рубах оказалась шуба, «надетая внакидку и застегнутая на два крючка». Всё. О какой-либо холстине – ни слова.

Тем не менее г-н Пуришкевич пишет другое. Он вспоминает «какую-то синюю материю», которая, как ему показалось, «была оконная занавеска». Якобы в неё, если верить депутату, и завернули тело. Да, такая действительно была. Только вовсе не занавеска, а… столовая скатерть.

Из письма главы Первого департамента Министерства юстиции Александра Степанова к великому князю Николаю Михайловичу:

«Дворецкий Бужинский, спрошенный по поводу синего сукна со стола, в которое были завернуты ноги Распутина, заявил, что такого сукна в доме Юсуповых никогда не было, и при этом так густо покраснел, что следователю стало ясно, где истина».

Вот оно что: ноги мертвеца были обвязаны сукном. И, судя по всему, это и была скатерть. Стало быть, та самая «холстинка», о которой упоминал Юсупов.

Далее отчётливо слышу голос скептика: шубу надели уже в автомобиле, пока везли к реке, ну а холстину – выбросили. Вариант. Только и об этом – тоже нигде ни слова.

Тот факт, что распутинскую шубу друзья-подельники на самом деле куда-то отвозили, очень сомнителен. Представьте: шубу и обувь отвозят к поезду Пуришкевича, где сжигать эти вещдоки категорически отказываются (кто бы сомневался – они же не лезут в топку!). И что дальше? А дальше с этой разнесчастной шубой (и ботами!) великий князь(!) и двое остальных тащатся ко дворцу другого великого князя за другим автомобилем… На извозчике? Пешком?! С шубой и ботами?! Дурь несусветная. Делать им нечего, особенно – великому князю! Хотя, конечно, уже сев в другой автомобиль, злоумышленники могли вернуться за вещдоками к санитарному поезду Пуришкевича, а оттуда (прихватив шубу!) – помчаться к Юсуповскому дворцу. Но тут уже не выдерживает временной фактор: долго, нелепо и как-то по-глупому. Но, главное, чересчур замысловато. Любое усложнение требует дополнительного времени. А его-то, увы, как раз и не было…

И лишь после этого, дорогой читатель, попытаемся ворох мыслей и фактов привести в некое состояние равновесия. Как мы поняли, в момент убийства Распутина все сообщники были во дворце: Юсупов, Пуришкевич и те трое, которые якобы уехали на автомобиле. Они уедут, но вскоре… после «контрольного выстрела».

Вновь читаем показания городового Ефимова:

«…Кто‐то из гостей Юсупова около трех часов ночи стрелял… причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора. Стрелявший был в военно‐походной форме».

Когда всё было кончено, злоумышленники и один из солдат охраны дворца поспешно сели в автомобиль и умчались подальше от места преступления.

* * *

Обстоятельство № 14.

Из тех, кто мог быть в «военно-походной форме», лишь один являлся истинным убийцей, произведшим «контрольный выстрел». Кто он?

Как мы выяснили, искомыми офицерами могли оказаться либо великий князь Дмитрий Павлович, либо – поручик Сухотин.

Ну что ж, неплохо для экспериментального алгоритма. Если в подозреваемые включить ещё и пресловутого англичанина Райнера, то получается, из шести лиц мы вышли на двух искомых. То есть две трети за ненадобностью могут отпасть; в распоряжении поиска всего лишь треть от целого. Не победа, конечно, но успех налицо. Тем не менее – не повод расслабляться!

А потому – продолжим думать и рассуждать. Для чего прокрутим картинку с самого начала…

Если я скажу, что воспоминания князя Юсупова и депутата Пуришкевича – сплошная ложь от начала до конца, то конечно же буду неправ. В их повествовании сохранена канва событий в целом, хотя утаено главное; а если быть точнее – сокрыта достоверная картина убийства царского фаворита и, как следствие, имя того, кто последним нажал на курок. Таким образом, истинный убийца оказался в тени, благополучно избежав как наказания, так и всеобщего порицания. Чтобы теперь воссоздать целостную картину преступления, от нас с вами, дорогой читатель, с учётом имеющихся материалов дела и документальных подтверждений, потребуется напрячь всё своё воображение.

Итак, с Гороховой, 64, Распутина действительно забрал князь Феликс Юсупов и увёз на автомобиле отряда Красного Креста Пуришкевича, за рулём которого находился переодетый в профессионального шофёра доктор Лазоверт. Цель злоумышленников известна: под предлогом познакомить «старца» с женой князя Ириной заманить его ночью в Юсуповский дворец. На Мойку, 94, они приезжают после часа ночи, ближе к двум. Распутин и Юсупов заходят в дом (как писали «мемуаристы», через боковой подъезд). Что было дальше – мы узнаём из воспоминаний князя и депутата. Для гостя накрыт стол, на котором рюмки с вином, фрукты и пресловутые пирожные-птифуры, нашпигованные ядом.

Затем, если верить князю Юсупову, ему удаётся убедить «старца» отведать отравленные «птифуры» и попить «мадерцы», как называл вино Распутин. Но, странное дело, яд не подействовал! Феликс понимает: съедено и выпито достаточно для того, чтобы упасть – и дух вон! Но ничего подобного не случилось.

Юсупов:

«Мы сидели друг против друга, молчали и пили.

Он смотрел на меня. Глаза его хитро щурились. Они словно говорили: «Вот видишь, напрасны старания, ничего-то ты мне не сделаешь»…»

Как вам это: «сидели друг против друга, молчали и пили»? Сидя друг против друга, они пили, но не ели. Причём, Распутин, как пишет Юсупов, «уставился на меня сатанинским взглядом…» Всё правильно, Распутин был тёртым калачом, и при его сумасшедшей подозрительности «старцу» многое здесь не понравилось. Например, наложенные горкой на столе пирожные, которые он не любил. Интуиция «старца» могла дать фору звериной. Странный взгляд и бегающие глазки юного князя – всё это тоже настораживало. Что-то явно затевалось, а потому князюшка беззастенчиво тянул резину. Вот и вино Феликс пил с нескрываемым отвращением… А потому гость в основном налегал на чай – хоть тот и был пойло пойлом. Ох, юлит князь! Тяжко…

– Где жена? – грубо спросил у Юсупова.

– Скоро будет, – как-то чересчур быстро ответил князь.

Поведение Юсупова раздражало и настораживало одновременно.

Ирина всё не появлялась. Князь старался заболтать «старца», но тот уже начинал выходить из себя. Едва сдерживал чувства и Юсупов. Следовало действовать – но как, с чего начать?!

Никакого плана «Б» на тот случай, если яд не подействует, у злоумышленников не было. Имелся план «А» – основной и единственный. Главное, считал Юсупов, было заманить «старца» во дворец и убедить его отведать злосчастные «птифуры» либо – испить «мадерцы». Всё. Далее – действовать, как задумали изначально: сымитировать выезд Распутина из дворца, после чего по-тихому избавиться от тела и… разбежаться. Классика уголовного жанра.

Но если великие планы рушатся из-за незначительной мелочи, то в данном случае не было даже этого: просто изначально всё пошло наперекосяк. Уже через полчаса после приезда «старца» в Юсуповский дворец стало понятно: это провал. Распутин не был бы Распутиным, если б не раскусил этого смазливого князька. Потому-то с самого начала ему в этом дворце стало как-то тоскливо. Не нравился и бегающий взгляд хозяина: глазки Феликса, не находя себе места, шныряли, как у распутной девки. Глядя на князя в упор, Григорий Ефимович всё никак не мог поймать этот ускользающий, испуганный взгляд. Ба, да он перепуган, с чего бы? Но и этого было достаточно, чтобы понять: перед ним опасный человек. Ибо испуганный – всегда опасен.

Но и остальное: накрытый стол, пирожные, вино, музыка откуда-то сверху, суетливость хозяина – всё это свидетельствовало лишь о том, что вокруг… единый сгусток опасности. Этакое неведомое зло. Западня!

В. Пуришкевич:

«…Время шло, мирная беседа внизу продолжалась, а собеседники, очевидно, не пили и не ели еще ничего.

Наконец, слышим, дверь снизу открывается. Мы на цыпочках бесшумно кинулись обратно в кабинет Юсупова, куда через минуту вошел и он.

– Представьте себе, господа, – говорит, – ничего не выходит, это животное не пьет и не ест, как я ни предлагаю ему обогреться и не отказываться от моего гостеприимства…»[312]

Княгиня всё не появлялась. Феликс уже дважды бегал за ней, играл на гитаре и даже спел какой-то романс, а Ирины всё не было. Нехорошо. Происходило что-то непонятное, да и поведение хозяина очень настораживало. Неужели ревнует? Окажись сейчас рядом Ирина-ладушка, быть может, он бы и поверил этому вертлявому юнцу, который не в силах защитить даже собственную жену. От кого – от него, мужика! Сопляк, размазня…

Ф. Юсупов:

«Мы молчали по-прежнему. Тишина стала зловещей. Казалось, «старец» понял, зачем я привел его сюда и что хочу с ним сделать. Точно шла меж нами борьба, немая, но жуткая. Еще миг – и я бы сдался. Под его тяжелым взором я стал терять хладнокровие. Пришло странное оцепенение… Голова закружилась…»

В груди щемило. Буквально давило булыжником. Явный признак тревоги. Редко, но в последнее время подобное случалось: так задавит, что впору стонать. Не молод уж, а сколь покушений натерпелся… Вспомнить дурочку эту… как её… Хиония… Ох, душа грешная! С бабами дело иметь – блуд несусветный. До сумасшествия доведут…

– Ну, так где княгинюшка-то? – привстал из-за стола Распутин. – Где?! – хлопнул, набычившись, по столу. – Зови, не томи…

– Сейчас, Григорий Ефимович, сейчас… – пролепетал, побледнев, Феликс. – Немного подождите… Выпейте винца, скоро вернусь… – Феликс кинулся к двери. – Она вот-вот будет…

Если не явится и сейчас – впору отсюда убираться! Полночи просидеть и… оказаться на бобах! Этот бегает-бегает, а бабы всё нет! Не дело. Пора уносить ноги…

В. Пуришкевич:

«Через минут пять Юсупов появился в кабинете в третий раз.

– Господа, – заявил он нам скороговоркой, – положение все то же: яд на него не действует или ни к черту не годится; время уходит, ждать больше нельзя; решим, что делать. Но нужно решать скорее, ибо гад выражает крайнее нетерпение тому, что графиня не приходит, и уже подозрительно относится ко мне…»[313]

При этом странно повёл себя великий князь Дмитрий Павлович, который, если верить всё тому же Пуришкевичу, довольно быстро пошёл на попятную:

«Ну что ж, – ответил Великий князь, – бросим на сегодня, отпустим его с миром, может быть, удастся сплавить его как-нибудь иначе в другое время и при других условиях».

Однако такой поворот событий никого не устраивал.

– Ни за что! – воскликнул Пуришкевич. – Выпущенный сегодня, он ускользает навсегда! Разве он поедет к Юсупову завтра, если поймет, что сегодня был им обманут… Живым Распутин отсюда выйти не может, не должен и не выйдет!..

Решено! Они убьют «старца» здесь и сейчас.

Ф. Юсупов:

«Посовещались наскоро и решили, что сойдем в подвал вместе, кинемся на Распутина и задушим. Мы стали спускаться, но тут я подумал, что затея неудачна. Войдут незнакомые люди, Распутин перепугается, а там Бог весть на что этот черт способен…

С трудом убедил я друзей дать мне действовать одному».

Схватив браунинг, Феликс спустился вниз.

Пути назад не было. Эту миссию – убить Распутина, – Феликс, изначально взяв на себя, должен был довести до конца. Другого выхода, понимал князь, не было.

Вот он, долгожданный миг! Перед ним бородатый «старец», а в руке – пистолет. Распутин и пистолет. Эти два слова для него давно слились в одно мечтательное целое. Сейчас или никогда!

Сжав губы, князь нажал на курок…

* * *

Все пули, попавшие в ту ночь в «старца», оказались выпущены из браунинга. Или «другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета». Мы не будем сейчас заниматься нюансами баллистической экспертизы, в частности – рассуждать, из какого ещё пистолета с аналогичным калибром могли были быть произведены выстрелы. Будем считать, что стреляли именно из браунинга калибра 7,65 мм.

Итак, первый выстрел был произведён в подвале дворца князем Феликсом Юсуповым. Как мы знаем, пуля, вопреки заключению д-ра Лазоверта, поразила не сердце, а внутренние органы – желудок и печень, пройдя навылет. Как «старец» при столь массивной внутренней кровопотере, якобы пролежав на полу энное количество времени, не истёк кровью, сказать трудно.

Но мы не об этом. Мы – о пистолетах. Оружие в ту ночь во дворце имелось. Правда, с ним ещё необходимо разобраться. По крайней мере – с количеством стволов: так три или четыре? Для нашего расследования это чрезвычайно важно. Ещё важнее – выбраться из силков юсуповского лукавства.

Передо мной два издания воспоминаний Ф. Юсупова: «Конец Распутина» (Париж, 1927 г.) и «Мемуары» в 2-х книгах, изданные в начале пятидесятых там же, в Париже (переизданные в 2019 году московским издательством «Захаров»).

Читаем и сравниваем:

«Наверху, у меня в кабинете, великий князь Дмитрий Павлович, Пуришкевич и поручик Сухотин с револьверами в руках бросились ко мне навстречу». («Конец Распутина», 1927 г.)

«Наверху у меня в кабинете Дмитрий, Сухотин и Пуришкевич, едва я вошел, кинулись навстречу с вопросами». («Мемуары», 1952 г.)

Что видим: суть одна, но явное различие в уточнении: трое указанных лиц были вооружены пистолетами!

Зато совсем не отличается другой эпизод:

«Я взял у Дмитрия револьвер и сошел в подвал». (1927 г.)

«Взяв у великого князя револьвер, я спустился в столовую». (1952 г.)

Тогда как быть с воспоминаниями Пуришкевича:

«Не успел я произнести эти слова, как Юсупов быстрым, решительным шагом подошел к своему письменному столу и, достав из ящика его браунинг небольшого формата, быстро повернулся и твердыми шагами направился по лестнице вниз»?

Теперь давайте-ка всё это воедино.

Во-первых, г-н Пуришкевич в который раз мог что-то запамятовать или перепутать, что, как мы помним, с ним уже случалось. А во-вторых, Ф. Юсупов в разные годы дублирует одно и то же: «револьвер» им был взят у великого князя. В результате, получаем следующее: в ту злополучную ночь оружие имелось: а) у великого князя Дмитрия Павловича, чьим оружием и воспользовался Феликс Юсупов; б) у депутата Пуришкевича, который, как писал он сам, был вооружён «тяжелым «соважем»» («Savage Model 1907»). (Догадайтесь с одного раза: чем в наши дни знаменит пистолет «соваж»? Так вот, любой справочник вам подскажет, что именно этот пистолет… использовался В.М. Пуришкевичем при убийстве Григория Распутина!) Ну и в) у поручика Сухотина. Сам князь Юсупов и доктор Лазоверт, если верить всему написанному, были безоружны.

О браунинге. Вообще, данную марку пистолета называли «никудышным конкурентом кольта». Пусть так. Главное, что этот самый «никудышный конкурент» с кольтом имел общего лишь то, что также являлся пистолетом, а не револьвером (хотя, заметим, Юсупов браунинг великого князя постоянно называет «револьвером»). Да и пуля, найденная в теле жертвы, как мы помним, оказалась выпущена именно из браунинга. Таким образом, депутат Пуришкевич к убийству «старца» имеет разве что «ширмочное» отношение, не более. Подумаешь, стрелял-стрелял – и не попал. Мало ли кто в кого и когда стрелял. Вот и Пуришкевич стрелял. В Распутина. Но… не попал, бывает.

А вот князь Феликс Юсупов попал. Правда, не «в сердце», как диагностировал д-р Лазоверт, а в органы брюшной полости. По факту Распутин оказался тяжело ранен, но не убит. О пуле, прошедшей навылет, в полицейских отчётах и донесениях – ни слова. Значит, не нашли. Как и гильзу. Тем не менее – почему не нашли пулю? То ли плохо искали, то ли ребята из команды Юсупова-Пуришкевича позаботились: долго ли сковырнуть, скажем, из какого-нибудь косяка?.. Интересно, кто мог это сделать – Пуришкевич, Лазоверт или всё же «поручик С.»? Пока д-р Лазоверт «виртуозно» констатировал смерть жертвы… пока искали гильзу и пулю… пока думали, как быть дальше… Время! Его сильно не хватало.

Отметим главное: пистолетов в этой драме было три: «соваж» Пуришкевича и два браунинга – великого князя Дмитрия Павловича и Сергея Сухотина. Всё совпадает: двое последних – поручики. Вооружённые браунингами офицеры.

Именно один из них и произведёт «контрольный выстрел».

Поздравляю, мы вплотную подошли к финалу нашего расследования.

Звук выстрела прозвучал оглушительным ударом грома среди гробовой тишины. Затаившиеся за дверью четверо человек одновременно вздрогнули. Свершилось! Грохот из-за двери – это сигнал к активным действиям. Все кинулись вниз, в «столовую». Рванув дверь комнаты, они буквально ввалились туда и… очутились в кромешной тьме.

В. Пуришкевич:

«Не медля ни одной секунды, все мы, стоявшие наверху, не сошли, а буквально кубарем слетели по перилам лестницы вниз, толкнувши стремительно своим напором дверь столовой: она открылась, но кто-то из нас зацепил штепсель, отчего электричество в комнате сразу потухло. Ощупью, обшарив стенку у входа, мы зажгли свет, и нам представилась следующая картина: перед диваном, в части комнаты в гостиной, на шкуре белого медведя лежал умирающий Григорий Распутин, а над ним, держа револьвер в правой руке, заложенной за спину, совершенно спокойным, стоял Юсупов, с чувством непередаваемой гадливости вглядываясь в лицо им убитого «старца»…»[314]

Ф. Юсупов:

«Услыхав выстрел, прибежали друзья. На бегу они задели электрический провод, и свет погас. Во тьме кто-то налетел на меня и вскрикнул. Я не сходил с места, боясь наступить на труп. Свет, наконец, наладили. Распутин лежал на спине…»

Оба – Пуришкевич и Юсупов – в один голос уверяют, что Распутин лежал на полу и агонизировал.

Но так ли было на самом деле? С огромной долей вероятности можно говорить, что ситуация развивалась с точностью до наоборот. За то время, пока горе-злоумышленники возились со штепселем, жертва, раненная и испуганная, вскарабкавшись по ступеням вверх, успела выскользнуть из дома через боковую дверь в соседний дворик.

До спасительной калитки оставалось несколько шагов… И «старец» обязательно бы убежал, если б его не остановила… пуля.

Догнать – не являлось для преследователей самоцелью. Этот Распутин никому и даром не был нужен – хватит, натерпелись! Другое дело, что он не нужен был живой. «Старца» любой ценой следовало добить. Здесь и сейчас! Немедленно!

Первым, чуть замешкавшись с «соважем», выбежал наверх Пуришкевич. Бабахнув пару раз в сторону беглеца, он только всполошил всю округу. Секунда-другая – ещё выстрел. «Старец» охнул и осел… Далее началась агония. Распутин по-прежнему был жив. Оставалось последнее – добить.

Слова Феликса о том, что он «вихрем слетел с главной лестницы и понесся по набережной перехватить Распутина у ворот, если Пуришкевич промахнулся» – неправда: никуда он не бегал, находясь в крайней степени растерянности. Князюшка уже вряд ли мог куда-либо выйти: вино и острые ощущения сделали своё дело – в тот момент он был, мягко говоря, недееспособным. За «старцем» бежит… Нет, за ним бегут.

Кто были эти преследователи? С большой долей вероятности можно говорить лишь об одном из них – о Пуришкевиче. Бывший депутат с такой проникновенностью потом опишет, как целился и стрелял в Распутина, что не поверить в это просто невозможно.

Итак, за «старцем» бегут Пуришкевич и… другой. С этим, другим, выбор невелик: либо великий князь Дмитрий Павлович, либо – «поручик С.». Один из двух, без вариантов! На чашу весов я бы положил за Сухотина. И вот почему.

В моём представлении российский император Николай I отнюдь не является «Николаем-Палкиным», а Николай II – «Николаем-Кровавым». Ложь, запущенная большевиками для оболванивания собственного народа. Хотя кое с чем соглашусь: произошедшее с Империей в 1917 году во многом на совести слабых Романовых. Так вот, вряд ли бы великий князь Дмитрий Павлович гнался за жертвой с пистолетом в руках, пусть даже эта жертва была Распутин. В это трудно поверить и ещё труднее представить. Согласитесь, не барское это дело гоняться за каким-то «старцем», а потом его, безоружного и раненого, ещё и добить выстрелом в лоб. Не по Сеньке шапка. Да и вообще, не комильфо. И совсем уж не комильфо выглядело бы, если б он занимался шубой Распутина и сжиганием её в какой-то топке. Слишком грязновато для великого князя, не находите?

Другое дело – Сухотин. Пуришкевич как стрелок оказался никудышным. Но тот, который бежал вместе с ним, промазать не мог. На то и офицер. Он бежал в той самой «военно-походной форме», которую сразу распознал опытный городовой Ефимов; стало быть, при ремнях-портупеях и с оружием в кобуре на боку. Бежавший рядом умел хорошо стрелять и мог убивать. В ту ночь его личным врагом и, как он считал, врагом Российской империи был этот жалкий мужик, маячивший впереди, и которого никак не мог прикончить ни яд, ни выстрел в упор «в сердце».

Промахнуться, понимал офицер, он сейчас просто не мог, не имел на то права! Пуришкевич сопевший поблизости, выглядел довольно жалко; даже хлипкая дамочка где-нибудь в тире при городском парке смотрелась бы уверенней. Следовательно, не стоило терять времени…

Тем не менее слова Пуришкевича, что «живым Распутин отсюда выйти не может, не должен и не выйдет», прочно засели в голове. Что ж, значит, не выйдет!

Офицер выхватил из кобуры браунинг и, почти не целясь, выстрелил в маячивший впереди силуэт. Первый же выстрел оказался удачным: жертва рухнула в снег. Когда стрелок подбежал ближе, он увидел, что «старец» ещё подавал признаки жизни, хотя встать уже был не в силах. Оставлять Распутина, который ещё минуту назад угрожал Феликсу, что «всё скажет царице», было нельзя. С него станется – расскажет!

На размышления не оставалось и секунды. Хладнокровно приставив дуло браунинга ко лбу корчившегося старика, убийца… нажал на курок.

То была первая жертва грядущей революции.

Но мы недоговорили о великом князе.

Напомню, вооружённых людей было трое – великий князь Дмитрий Павлович, поручик Сухотин и Пуришкевич. Таким образом, в погоню должны были броситься именно они. Однако догонять «старца» были вынуждены лишь Пуришкевич и Сухотин. А всё потому, что к этому моменту Дмитрий Павлович, если верить Юсупову, оказался безоружен: его пистолет за пару минут до этого взял Феликс (что он и подтверждает во всех своих воспоминаниях).

Вообще, суетливость злоумышленников сыграла с ними злую шутку. Ведь если бы не злополучный штепсель, выдернутый кем-то впопыхах, всё могло пойти совсем по иному сценарию. В комнату, где Юсупов ранил «старца», через считанные секунды врывается разъярённая группа людей. Увидев карабкающегося по ступенькам Распутина, они непременно набросились бы на него и, надо думать, тут же прикончили. По-тихому, не разбудив всю округу и не встревожив караульных полицейских.

Свет! Из-за вырванного штепселя погас электрический светильник, и всё погрузилось во тьму. Кто-то в темноте едва не сбил с ног Юсупова. Пока разбирались что да где, потеряли не менее минуты. Минута, едва не ставшая для «старца» спасительной! По крайней мере, её хватило, чтобы выкарабкаться из ловушки во двор. Когда появился свет, злоумышленники… обомлели: Распутин исчез! Нет, «старец» не лежал ни на какой шкуре белого медведя – это выдумки. Он сбежал!

Тогда-то в погоню и кинулись двое. Великий князь, конечно, мог подбежать к Юсупову… мог вырвать у него свой браунинг… мог проверить его боеготовность… мог взвести на боевой… Мог, мог, мог… Но всё это – время! А его-то как раз и не было. Так что бежали двое. Кто – мы уже знаем.

Остальным оставалось единственное: созерцать.

* * *

Обстоятельство № 15.

План «Б».

1) Огласка. Злоумышленники заметают следы.

План «Б», о котором ранее даже не помышляли, навязал себя сам. Главная цель – убийство Распутина – была достигнута. Но всё остальное оказалось безнадёжно провалено.

Во-первых, со скрытностью операции можно было попрощаться. Громкие хлопки нескольких выстрелов не могли не привлечь полицейских, чьи будки были расставлены вокруг дворца практически по периметру. И через каких-нибудь 20–30 минут, понимали злоумышленники, сюда нагрянет уйма легавых. Именно поэтому всё, что так тщательно планировалось – переодевание в распутинскую доху, уезд к чёрту на кулички, дабы сжечь одежду «старца» и пригнать большой автомобиль для транспортировки трупа, – теперь всё это летело коту под хвост!

Во-вторых (да уж, это «во-вторых»!): следовало что-то делать с телом! От трупа Распутина следовало избавляться, желательно побыстрее…

Перво-наперво – оттащить окровавленное тело со двора. Этот растреклятый двор на виду любого, прохаживающегося вдоль Мойки. Не ровен час, окровавленный труп заметит какой-нибудь постовой или дворник. Не убивать же и их!.. Благо есть помощники – те же солдаты из охраны дворца и конечно – прислуга князя. Хоть кто-то… По крайней мере, слуги все свои, они будут молчать.

Но – кровь?! Этот серпантин чёрной распутинской крови – как быть с ним?! Ведь бурые пятна буквально посюду во дворце – на дверных ручках, косяках и стенах… Быстро не замоешь, не затрёшь… Зачистить, соскоблить?.. Ремонт! Только ремонт во дворце, в ходе которого всё зачистится, закрасится, забелится… Мысль о ремонте кто-то подскажет Юсупову потом, когда эта ужасная ночь окажется позади.

Но сейчас – тело! Что с ним – куда?!! Главное – как?! То есть – чем вывезти?..

План «А» разрабатывался целый месяц: думали, болтали, корчили умные рожи, пили кофей и вино… А в результате – всё по плану «Б»: здесь и сейчас, немедленно!

Если, конечно, вернуться к изначальному, то вот он, труп Распутина! Маскируйся, сжигай шубу, меняй автомобили… Этакий маскарад наяву.

Но нет, всё в трубу. Огласка. Громкие выстрелы превратили старания заговорщиков в пыль. Теперь не отвертеться, не отболтаться… И как быть… сдаваться?! Кто-то негромко предложит и это. Пискнул и затих. Нервы на пределе у каждого: за такое можно и кулаком по носу. Поэтому – лучше молчать. Молчать и действовать. И делать всё слаженно, сообща, обдуманно. Но кто сказал, что на размышление есть время?! Всё время в минусе! Его просто нет, каждая минута – против. Ещё одна… и ещё… Хорошо, что под рукой – солдаты…

В. Пуришкевич:

«Я обнял и поцеловал того и другого и попросил их немедленно оттащить труп Распутина от решетки во дворе и втянуть его в маленькую переднюю, что находилась у лестницы перед входом в столовую.

Распорядившись этим и узнав, куда прошел Юсупов, я направился к нему, чтобы его успокоить».

Когда солдаты внесли убитого Распутина на лестницу, у Феликса возникла мысль: нужно, чтобы обнаруженный труп «старца» было трудно узнать. Эту ненавистную, бородатую физиономию следует изувечить! Именно тогда князь вспомнил о маклаковской резиновой гире, лежавшей у него в кабинете.

Ф. Юсупов:

«…Пришел камердинер сказать, что тело Распутина перенесли к лестнице. Мне по-прежнему было плохо. Голова кружилась, ноги дрожали. Я с трудом встал, машинально взял резиновую гирю и вышел из кабинета.

Сходя с лестницы, у нижней ступеньки увидел я тело Распутина. Оно походило на кровавую кашу. Сверху светила лампа, и обезображенное лицо видно было четко. Зрелище омерзительное.

Хотелось закрыть глаза, убежать, забыть кошмар, хоть на миг. Однако к мертвецу меня тянуло, точно магнитом. В голове все спуталось. Я вдруг точно помешался. Подбежал и стал неистово бить его гирею. В тот миг не помнил я ни Божьего закона, ни человеческого…»

В. Пуришкевич:

«Мы проходили через тамбур как раз в то время, когда солдаты Юсупова втаскивали труп в переднюю там, у лестницы, внизу.

Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю, данную ему Маклаковым, и, повернувшись обратно, бросился вниз по лестнице к трупу Распутина. Он, отравлявший его и видевший, что яд не действует, стрелявший в него и увидевший, что его и пуля не взяла, – очевидно, не хотел верить в то, что Распутин уже мертвое тело, и, подбежав к нему, стал изо всей силы бить его двухфунтовой резиной по виску, с каким-то диким остервенением и в совершенно неестественном возбуждении».

Ну да, Феликс несколько «перевозбудился». Но отнюдь не оттого, что якобы впал в некое проявление психоза: он дубасил мёртвое лицо с одной-единственной целью: сделать его неузнаваемым. Конечно, его слегка мутило, поташнивало – даже, может, выворачивало. Но всё, что князь в тот миг делал, совершалось им вполне осознанно.

То был настоящий бой. А в бою либо ты, либо – тебя!

Тем более что враг уже у ворот.

В. Пуришкевич:

«Один из них [солдат] принялся за исполнение моего приказания, а другого я позвал через несколько минут наверх и, услышав от него, что стоявший на посту, на углу Прачешного и Максимилиановского переулков, городовой, приходивший осведомляться о том, почему здесь стрельба, через полчаса будет сменен другим и должен будет доложить своему начальству обо всем произошедшем в его районе во время его дежурства, приказал позвать его к себе.

Через десять минут городовой был введен солдатом в кабинет»[315].

Зайди этот полицейский с подозрительным взглядом во двор соседнего дома № 92 да как следует там пошуруди – вот тебе, голубчик, и ответ: здесь сотворилось убийство. Кровищи – как после раненного лося. По всему двору стелется цепочкой – сразу всё не утопчешь, не засыплешь.

Вновь чья-то мысль: собака! Какая собака?! Любая. Убить – далее кровью пройтись по всему двору… да и по дому – с нею же. Ну да, собака… Но всё это – следы, кровь, собака – потом, потом! Главное сейчас – труп! Он ещё здесь, во дворце. Что с ним, как и куда?!

А туда же, куда планировали изначально – в прорубь Малой Невки, скинув в Большого Петровского моста. Там спасительное быстрое течение, которое этот изуродованный до неузнаваемости труп унесёт куда Макар телят не гонял.

– И концы в воду! – усмехнулся, довольный собой, задолго до этого при одобрении плана депутат Пуришкевич. – А не будет тела – не будет и дела! Важнее всего, что не будет самого Распутина!..

Но пока этот труп всё ещё рядом. И это при том, что у ворот уже шнырял городовой. По-тихому не удастся. Ни так, ни сяк. Никак. Спасёт всех единственное – отсутствие трупа. Прав Пуришкевич: нет тела – нет дела! Аксиома от г-на Пуришкевича. Как там у Пушкина: ай да Пуришкевич – ай да сукин сын!

От трупа следовало немедленно избавляться. Наряжаться в шубу и топать, как паяцы, к автомобилю Пуришкевича, потом сжигать эту паршивую шубу, чтобы затем… Забыть! Смешалось… Всё смешалось в доме Юсупова… Тело! Мёртвое тело Распутина. Звучит благозвучно, но смертельно опасно. И нужно, чтобы эта грузная туша из мяса и костей срочно оказалась в проруби…

В. Пуришкевич: «Я приказал солдатам поскорее достать где-нибудь материи, обернуть ею плотнее труп с головы до ног и туго связать его, спеленатого, веревкой»[316].

Болтающиеся ноги связали первым, что оказалось под рукой: столовой скатертью. Труп сбросят с высоты моста: если будет болтаться-мельтешить, однозначно где-нибудь зацепится и застрянет. Тело должно быть спелёнуто, как кокон. Плюс гири… Лишь тогда труп уйдёт под воду торпедой…

Дамокловым мечом по-прежнему висел насущный вопрос: кто повезёт труп? И сразу же – другой: на чём?

* * *

Обстоятельство № 16.

План «Б».

2) Кто и на чём увозил труп.

Исследователями немало времени уделено автомобилям – всем этим «Роллс-Ройсам», «Делоне-Бельвилям» и прочим «Руссо-Балтам»: кому и как долго принадлежали, их цвет, вкус и запах… Пустое. Главное – в другом: при совершении преступления вокруг Распутина «кружило» пятеро злоумышленников. Это были те самые, кто убил «старца». А все нюансы с вариациями мы уже обсудили. Конечно, многое осталось за рамками нашего расследования; но и сказано, согласитесь, немало.

Тем не менее, если есть желание, можно поговорить и об автомобилях. Ведь кое-что стоит обсудить особо.

Великий князь Дмитрий Павлович прибыл в Юсуповский дворец на своём автомобиле – на известном всему Петрограду бельгийском дубль-фаэтоне «Металлуржик» (Metallurgique 15/3 °CV), за рулём которого был неоднократно заснят как на любительских, так и на знаменитых фотографиях Карла Буллы. Он заявился самым первым. По крайней мере, об этом на допросе свидетельствовал Феликс Юсупов: «Около 11½ часов вечера приехал Великий Князь Дмитрий Павлович с парадного подъезда, а потом съехались и все остальные гости».

Данное признание указывает на то, что великий князь, явившийся в гости на собственном транспорте, был автономен, то есть в ту ночь он мог свободно перемещаться куда ему вздумается. На своём авто. И это очень важно.

Второй автомобильный фигурант – это принадлежавший депутату Пуришкевичу (вернее – его военно-медицинскому поезду) «Руссо-Балт Е 15/35 Торпедо», ходивший под тентом, цвета хаки. Это был тот самый автомобиль, который путешествовал вместе с поездом на железнодорожной платформе. Именно на нём Распутин в сопровождении князя Юсупова приехал во дворец.

Из материалов дела:

«Около часа ночи на 17 декабря 1916 года в г. Петрограде к дому № 64 по Гороховой улице, в коем проживал Распутин, подъехал на автомобиле, управляемым неизвестным шофером, молодой человек, прошедший в квартиру Распутина с черного хода. Вскоре затем Распутин в сопровождении этого лица уехал на том же автомобиле…»[317]

Третьим «засветившимся» в ту ночь транспортным средством оказалось ландо «Роллс-Ройс» – личный автомобиль князя Феликса Юсупова. О нём мы узнаём из показаний полицейского Власюка:

«Из парадной двери (№ 94) вышел один князь Юсупов и поехал по направлению к Поцелуеву мосту… Мотор был собственный князя, на котором он всегда ездил. Этот мотор я хорошо знаю, он небольшой, коричневого цвета»[318].

Вообще, история с автомобилями, на которых разъезжали герои нашей криминальной драмы, стара, как сама драма: исследователи до сих пор не пришли к единому мнению, что за «крытые» и с «открытым верхом» моторы разъезжали вокруг Юсуповского дворца в ночь убийства Распутина.

«Обнаруженный на Гатчинском шоссе автомобиль оказался принадлежащим 6 автомобильной роте, – писал глава Первого департамента Министерства юстиции А. Степанов великому князю Николаю Михайловичу. – А автомобиль, в котором перевозили тело Распутина, следователями не найден»[319].

Таким образом, машина, на которой из Юсуповского дворца было увезено тело Распутина, так и не была обнаружена. Ряд исследователей кропотливо занимался поисками некоего таинственного «закрытого автомобиля». И понять этих авторов можно: именно «закрытый автомобиль» фигурирует в нескольких показаниях свидетелей, в частности, дворника дворца Лазукова.

Из Представления прокурору Петроградской судебной палаты от прокурора Петроградского окружного суда от 23 декабря 1916 года за № 2350:

«По удостоверению дворника Лазукова, в ночь на 17 декабря он дежурил у дома князя Юсупова… с 2 часов. Вскоре после вступления его на дежурство в открытые ворота дома въехал во двор автомобиль весь закрытый и остановился у закрытой двери упомянутого дома. После этого означенный автомобиль выехал обратно, и Лазуков закрыл ворота. Спустя некоторое время Лазуков услышал выстрелы и пошёл на указанный двор справиться, не там ли стреляли. Убедившись, что во дворе никого нет, Лазуков вышел на улицу, где встретил городового, которому объяснил, что никаких выстрелов не слышал, и городовой удалился. Тотчас после этого к закрытым воротам подъехал другой автомобиль, открытый, длиннее первого, с поднятым парусиновым верхом, в котором, кроме шофера, Лазуков никого не разглядел. Пропустив автомобиль во двор, Лазуков стал чистить панель и, как заметил, этот автомобиль вскоре выехал со двора и направился по набережной Мойки в сторону Почтамтского мостика»[320].

Из аналогичного Представления от 2 января 1917 года за № 1 читаем:

«По словам Бороздина [пристава 2-го участка Адмиралтейской части], Ефимов ему доложил, что в упомянутую ночь, в третьем часу, он видел, как к особняку князя Юсупова подъехал закрытый автомобиль, из которого вышел и направился в подъезд названного особняка одетый в военную форму человек, лица которого за дальностью расстояния Ефимов не мог рассмотреть. Спустя около ½ часа Ефимов услышал во дворе того же особняка выстрел и затем слабый крик, причем разобрать, кричал ли мужчина или женщина, он не мог. Вслед за первым раздались последовательно три выстрела, вскоре после чего к названному особняку был подан автомобиль, с незажжёнными фарами, въехавший во двор особняка, откуда через короткое время выехал обратно, направившись к Синему мосту. Сел ли кто-нибудь в этот автомобиль, и клали ли в последний что-либо, Ефимов не видел»[321].

В данном вопросе, на мой взгляд, наиболее убедительным оказался опять-таки историк О. Шишкин, который вполне доходчиво, шаг за шагом, попытался убедить читателя, что тело «старца» сообщники увезли не иначе как на французском автомобиле класса люкс «Делоне-Бельвиль» тестя Феликса Юсупова, великого князя Александра Михайловича. Хотя бы потому, уверяет автор, что его крытый салон вмещал аж десять человек! Так что другого более вместительного мотора для перевозки трупа, пожалуй, было не сыскать. А за рулём – один из шуринов Юсупова, рядом с которым находился тот самый британский агент, который, без сомнения, и убил Распутина.

Со всем этим можно бы, пожалуй, согласиться, если б опять не выручил г-н Пуришкевич. Распутать клубок помогает его знаменитый «Дневник». Чем дольше читаешь эти воспоминания, тем больше восхищаешься: этот «хулиганствующий» депутат оказался настоящим «мемуарным уникумом»! Постоянно «шифруясь» и скрывая за цветистостью фраз очевидное, он раз за разом скатывается в частности и мелочные подробности, представляя картину во всей красе. И это во многом облегчает нашу задачу по распутыванию клубка.

Пуришкевич чётко и очень-таки понятненько разъяснил, как все они разместились в автомобиле:

«Теперь шофером был великий князь, рядом с ним поручик С., а в карету сели с правой стороны д-р Лазоверт, с левой я, а на трупе уместился второй солдат из слуг Юсупова, коего мы решили взять с целью помочь нам сбросить в прорубь тяжелое тело».

Вот если б этих строк не было, тогда, наверное, и можно было усомниться: то ли на десятиместном авто уехали, то ли на неведомом «закрытом автомобиле». Однако г-н Пуришкевич, сам того не ведая, разъяснил всё до тонкостей: господа разместились на сиденьях, а солдат – на трупе!

Этот факт указывает лишь на одно: мест в автомобиле было настолько мало, что солдату, хотел он этого или нет, пришлось сидеть прямо на мертвеце.

Он же, этот самый солдат, если верить следователю Середе, и скинул труп «старца» с перил моста:

«Мотор, шедший со стороны города к Крестовскому острову, сперва шел посередине моста и у пятого устоя взял влево к панели. Здесь виднелись пятна крови, и снег на балюстраде против этого места смешан на протяжении около аршина. Судя по пятнам крови, один человек вынимал труп убитого, прислонил к балюстраде, и затем, взяв за ноги, перекинул через перила…»[322]

Автомобиль не зря подъехал вплотную к перилам моста: так одному человеку было проще справиться с бездыханным грузным телом и сбросить его в полынью. Хотя, вне всякого сомнения, сбрасывать «старца» с моста солдату помогал один из пассажиров: в данном случае – поручик Сухотин.

Ещё одно откровение от г-на Пуришкевича.

Большой любитель мелочей, он так описывает последний акт драмы:

«…Раскачав труп Распутина, с силою бросили его в прорубь, бывшую у самого моста, позабыв привязать к трупу цепями гири, каковые побросали вслед за трупом впопыхах одну за другою, а цепи засунули в шубу убитого, каковую также бросили в ту же прорубь»[323].

Если я что-то не понял – поправьте: согласно воспоминаниям г-на Пуришкевича, тело и шубу сбросили в прорубь отдельно друг от друга.

Странно.

Я внимательно рассматриваю старинную фотографию из Архива Государственного музея политической истории России (Ф. III-11354-11_1). На ней вид проруби у Большого Петровского моста в Петрограде, где на деревянном плотике лежит труп извлечённого из воды Григория Распутина. Действительно, он без шубы, со связанными ногами.

Далее в который раз вчитываюсь в слова следователя Середы:

«На трупе была шуба, надетая внакидку и застегнутая на два крючка. К ногам трупа был привязан груз…»

Есть ещё один цитируемый мною ранее документ. Это заключение судебного врача:

«При осмотре шубы на ней никаких повреждений, соответствующих ранам, обнаруженным на теле, найдено не было, ввиду чего эксперт Косоротов высказал заключение, что в момент нанесения Распутину ран последний был одет лишь в две рубахи, без шубы».

Какой из всего этого делаем вывод? Их два.

Первый: труп Распутина, судя по всему, был сброшен с моста в шубе, «надетой внакидку и застегнутой на два крючка». Намокнув, с кусками льда, она оказалась слишком тяжёлой. Поэтому тело пришлось освободить от лишнего груза, лишь после этого – втащить на деревянный плот.

Второй: снятую на месте обнаружения тела шубу привезли в морг вместе с трупом для проведения судебно-криминалистической экспертизы, так как она могла помочь в расследовании преступления.

А как же тогда быть с тем, что рассказывал г-н Пуришкевич? Тут ещё проще: это ложь. Впрочем, даже не ложь, а самое настоящее признание того, что уважаемого депутата на том самом Петровском мосту, с которого сбрасывали тело «старца», просто-напросто не было.

Ай да Пуришкевич – ай да сукин сын! Этот депутат всё выложил нам на том самом блюдечке с голубой каёмочкой: кто-кто, но он точно не уезжал из дворца вместе с великим князем и поручиком Сухотиным. А если шеф оставался на месте, то рядом с ним находился и преданный вассал – доктор Лазоверт. Он – водитель автомобиля санитарного поезда Красного Креста; и если убегать с места преступления – то вместе со своим начальником. Очень даже логично.

Вот и получается, что труп Распутина вывозили… раз… два… три… Так и есть, три человека: великий князь Дмитрий Павлович, поручик Сухотин и… И солдат. Как пишет Пуришкевич, великий князь сел за руль, Сухотин – рядом с ним. Вот и разгадка: они уезжали на личном авто великого князя Дмитрия Павловича – дубль-фаэтоне «Металлуржик».

Конечно, удобнее было бы выезжать из дворца на десятиместном «Делоне-Бельвиле»; но тогда, уж извините, солдатику не пришлось бы садиться на мертвеца: места хватило бы всем – и четверым, и даже шестерым, как уверяют некоторые. Кстати, насчёт шестерых, которые, если верить англичанам, якобы грузили тело в автомобиль. Ну, грузили. Могли, к слову, помогать дворецкий Бужинский и денщик Нефедов; или другой солдат… или кто ещё из слуг… Могло быть вовсе и не шесть человек – все десять! И что с того? Главное, что уехали на автомобиле, где у солдата могло быть единственное место – верхом на трупе.

Надо понимать, что сидеть на мёртвом теле, из которого со всех сторон сочится и течёт, дело, мягко говоря, неблагодарное. Мало того, что салон автомобиля после такой поездки окажется буквально потоплен в крови, так ещё и самому не отмыться. Так что солдат сидел на трупе не по собственной прихоти. Именно так, ко всему прочему, он прикрывал тело от посторонних глаз.

Да, кстати, а как быть с показаниями дворника Лазукова и городового Ефимова, которые заявляли, что во время своего дежурства видели проезжавшие то открытый, то закрытый автомобили? Отвечу: никак. А всё потому, что тот и другой в вопросе относительно автомобилей путались.

Вот что 18 декабря 1916 года показал, будучи допрошен в жандармском управлении, Аким Лазуков:

«…В ночь на 17 Декабря с 2 часов ночи я стал чистить панель около этого дома. Около 3 часов ночи я услыхал два негромких выстрела, как бы со стороны Максимилиановского переулка, это стреляли не возле домов №№ 92 или 94; никакого автомобиля возле этих домов не было в это время. Через несколько времени подошел ко мне постовой городовой и спросил меня, здесь ли стреляли. Я ответил, что здесь я не слыхал выстрелов, а звук доносился со стороны Максимилиановского переулка. Когда я разговаривал с городовым, то Князь Юсупов с Бужинским не подходил к нам и городовой с ними не разговаривал. Больше ничего не могу показать…»[324]

В тот же день и там же Флор Ефимов показал:

«…В течение 20–30 минут после выстрела не проезжал по Мойке никакой автомобиль или извозчик. Только спустя полчаса проехал по Мойке от Синего моста к Поцелуеву какой-то автомобиль, который нигде не останавливался. О выстрелах я дал знать по телефону в 3-й Казанский участок, а сам пошел в сторону выстрелов. На Почтамтском мостике я увидел постового городового Власюка, который тоже слыхал выстрелы, и, думая, что они произведены на Морской улице, шел ко мне навстречу с целью узнать, где и кто стрелял. Я сказал, что выстрелы были произведены в районе д. № 92 по Мойке. После этого я возвратился на пост и больше ничего не видел и не слыхал. Помню, что со времени, как раздались выстрелы, до 5–6 час. утра я не видел других, проезжавших по Мойке, автомобилей, кроме вышеуказанного. Больше ничего не могу показать…»

Как видим, о каком-либо «закрытом автомобиле» ни слова.

В юриспруденции есть такое понятие: «по горячим следам». Это когда правоохранительные органы получают (в данном случае – от свидетелей) самые свежие и, следовательно, ценные показания. Временной фактор здесь играет первостепенную роль: чем быстрее – тем лучше! Потому как со временем что-то забывается, что-то додумывается, а что-то – целенаправленно утаивается.

Приведённые выше показания дворник Лазуков и городовой Ефимов дали на следующий день после случившегося – то есть «по горячим следам». Так что не верить им нет никаких оснований.

Из сообщения в «Вечернем времени» от 19 декабря 1916 года:

«…Через некоторое время по черному ходу вышло несколько лиц, с какой-то большой ношей в руках. Ношу эту положили в автомобиль и куда-то увезли».

Дубль-фаэтон великого князя Дмитрия Павловича мчался сквозь ночной Петроград. На крыле автомобиля развивался императорский штандарт – надёжный пропуск для беспрепятственного проезда сквозь все полицейские посты…

Мало ли что потом по этому поводу могли выдумать англичане?

Вновь перейдём к аналитике.

Итак, после смертельных выстрелов в «старца» первостепенной задачей злоумышленников, как уже было сказано, являлось: во-первых, немедленно избавиться от трупа; а во-вторых, срочно покинуть дворец. Было ещё и третье: к преступной группе не должен был быть прикосновенен член Императорской Фамилии (в данном случае – великий князь Дмитрий Павлович).

И в этом плане у великого князя были полностью развязаны руки: имея собственный автомобиль (на котором прибыл во дворец), он не зависел от чьего-либо транспорта, ибо, как уже говорилось, был автономен.

Так что, когда встал вопрос, кому уезжать из дворца в первую очередь и на чём, решение нашлось очень быстро: на дубль-фаэтоне «Металлуржик» Дмитрия Павловича. Великий князь занял место за рулём, поручик Сухотин рядом. Туда же, позади передних сидений, загрузили и труп Распутина, занявший всё свободное пространство. Именно поэтому пришлось взять с собой не двух, а одного солдата, который с трудом разместился на трупе. Подняв тент, беглецы помчались в сторону Большого Петровского моста.

Да-да, именно эти двое и солдат. Плюс труп. Ехать кому-то ещё не было смысла. Тем более – Пуришкевичу и д-ру Лазоверту. Говоря о последнем, следует заметить, что он своё уже отработал: и яда всыпал, как было велено; и смерть «старца» констатировал настолько «блестяще», что целое столетие после этого ходили слухи, будто Распутина скинули с моста живым. Тандем Пуришкевич-Лазоверт убудет чуть позже – на своём «Руссо-Балте», с доктором за рулём. Ну а самым последним покинет дворец непосредственный его хозяин – князь Ф. Юсупов. Это случится уже утром, около шести часов.

Вот и всё. Феликс был доволен: со «старцем» было покончено! Да, теперь его жизнь существенно усложнится, но всё это ничто в сравнении с тем, что переживал русский народ, когда у Трона находилось это безобразное чудовище. А он, князь Феликс Юсупов-младший, готов на всё! Пусть даже это всё… это всё… всё…

В то утро Феликс уснул так быстро, как засыпал, будучи ребёнком.

* * *

Обстоятельство № 17.

Заключительный аккорд депутата Пуришкевича.

Как мы помним, секретность данного громкого преступления раскрылась задолго до его окончания. И провалил всё дело – нет, не д-р Лазоверт: маску секретности сорвал… депутат Пуришкевич. Ведь именно он неожиданно для всех, в том числе – для Юсупова, – кинулся к дежурным солдатам, рассказав о том, как только что им был убит «Гришка Распутин, враг России и царя».

Через какое-то время он то же самое уже говорил городовому Власюку.

Никто не даёт ответа: почему так поступил Пуришкевич? А ответ прост: пользуясь своей депутатской неприкосновенностью (а также относительной неприкосновенностью князя Юсупова) он изначально брал всю вину на себя. Но почему?!

Вообще, поведение Пуришкевича многое объясняет. Чтобы это понять, следует вернуться немного назад – туда, где мы говорили о Петре Столыпине; в частности – о военно-полевых судах, введённых в Российской империи с лёгкой руки премьера специальным Положением Совета министров.

Несмотря на то что в апреле 1907 года данное «Положение» потеряло силу, это не коснулось военнослужащих, которых расстреливали по постановлению военно-полевых судов вплоть до Февральской революции 1917 года. Так что угодить под статью Уголовного Уложения за тяжкое преступление в 1916 году означало одно: подвергнуться риску оказаться у расстрельной стены.

В нашем случае лишь один – великий князь Дмитрий Павлович – имел некий иммунитет от расстрела, да и то – очень-таки относительный: император мог изменить меру пресечения лишь после оглашения приговора суда. (Вспомните, как императрица ратовала за расстрел великого князя!) Как бы то ни было, Дмитрия всё равно бы не казнили. Пуришкевича наверняка бы спасла депутатская неприкосновенность. За Юсупова тоже было кому заступиться.

А вот с Лазовертом сложнее. Хотя и у него имелся защитник – тот же депутат Пуришкевич. Ну и не будем забывать, что Станислав Сергеевич всё-таки находился под эгидой Красного Креста, хотя история с его офицерством и фронтовым «геройством» крайне мутная. Некоторые исследователи позже будут называть д-ра Лазоверта «агентом французских спецслужб». Не удивлюсь, что так оно и было на самом деле.

Зато поручик Сухотин, являясь офицером военного ведомства, вряд ли в случае разоблачения мог надеяться на снисхождение. Так что, поймай жандармы поручика за руку на месте преступления, и не сносить бы тому головы.

И уж кому-кому, но Владимиру Пуришкевичу – бывшему чиновнику для особых поручений при министре внутренних дел Плеве – все эти обстоятельства были хорошо известны. Как понятно и то, что поручика Сухотина в случае его задержания на месте преступления или по горячим следам просто-напросто расстреляли бы!

Странное поведение Пуришкевича заключалось в том, что он: а) выиграл время и б) позволил всем уйти.

Как это, «позволил уйти»? – спросит меня кто-то. Да вот так. Про план «Перехват» слыхали? Ну вот. Помчись эти самые городовые Ефимов и Власюк немедленно докладывать своим начальникам, что убийцы скрылись, мол, на моторе, – и такое бы началось! Все автомобили – в разработку! А их в дореволюционном Петрограде – не как сегодня: в энное количество раз было меньше. Глядишь, и нашли бы: и совпадения следов на снегу автопокрышек, и «тёмные пятна, похожие на кровь»; а там и «пальчики», оставленные злоумышленниками, отработали бы (с подачи генерала Кошко в стране уже вовсю использовался новый метод дактилоскопии). Хотя, думаю, в те годы могли обойтись и без всякой дактилоскопии: так бы прижали «субчиков» к стенке – всё бы выложили. Добровольно, так сказать, по собственной инициативе: кто, когда, с кем и почему…

Но ничего этого не случилось. А всё – по единственной причине: из-за «странного» поведения Пуришкевича, который, «положив руку на плечо» городовому, заявил, что так, мол, и так, братец, убили мы «злейшего врага царя и России» и «стреляли сейчас по нем». Но на вопрос депутата: не выдаст ли он их? – служивый ответил: «…Если спросят меня не под присягою, то ничего не скажу, а коли на присягу поведут, тут делать нечего, раскрою всю правду. Грех соврать будет…» Так что никуда городовой не помчался, доложив о случившемся не экстренно, а несколько позднее – уже под утро.

Именно поэтому удалось избежать «дикой погони» и поисков «по горячим следам». Выигранного времени преступникам хватило, чтобы, загрузив труп, увезти его и спрятать концы в воду (в самом что ни на есть прямом смысле). Тело будет найдено через двое суток. Вот что значит «неадекватное», на первый взгляд, поведение депутата Пуришкевича…

А теперь, уважаемый читатель, спешу тебя удивить: действия г-на Пуришкевича, о которых мы только что говорили, лишь лицевая сторона медали. Ибо ещё имелась оборотная.

Взять вину на себя было не главным в действиях сметливого депутата. Главное же заключалось в другом: отвлечь городового.

Вот что вспоминал Пуришкевич:

«…Услышав от него [солдата], что стоявший на посту, на углу Прачешного и Максимилиановского переулков, городовой, приходивший осведомляться о том, почему здесь стрельба, через полчаса будет сменен другим и должен будет доложить своему начальству обо всем произошедшем в его районе во время его дежурства, приказал позвать его к себе».

Ф. Юсупов:

«Я покачнулся. Пуришкевич поддержал меня и повел в кабинет. Только мы вошли, пришел камердинер сказать, что городовой, появлявшийся минутами ранее, явился снова. Выстрелы слышали в местной полицейской части и послали к нему узнать, в чем дело. Полицейского пристава не удовлетворили объяснения. Он потребовал выяснить подробности».

А вот что показал сам городовой Власюк:

«Минут через 15–20, как я возвратился на пост, ко мне подошел упомянутый выше Бужинский и заявил, что меня требует к себе Князь Юсупов. Я пошел за ним, и он привел меня через парадный подъезд дома № 94 в кабинет князя».

Как видим, полицейский явился во дворец к князю Юсупову отнюдь не по собственному инициативе или из-за любопытства. (Даже при всём желании у него не было на это дозволения от вышестоящего начальства.) Полицейского позвали. Причём известно – кто: камердинер; а приглашение было от имени самого князя. Караульному подобное приглашение показалось лестным, поэтому он отправился вслед за камердинером. На этот раз к приходу полицейского кое-что было сделано: героическую смерть по защите чести хозяина принял дворцовый пёс Фрало. Его кровь повсюду – во дворе, на лестнице подвала, в доме…

Теперь – другое. Если бы князь Юсупов пригласил к себе известного нам Флора Ефимова, то было бы непонятно, для чего он это сделал. Иное дело – караульный Власюк.

Во-первых, в отличие от Ефимова, городового 2‐го участка Адмиралтейской части, Степан Власюк нёс службу на 3‐м участке Казанской части города, к которой и относился Юсуповский дворец. То есть Власюк был территориально ответственным за происходящее в особняке, расположенном по адресу: Мойка, д. № 94.

А во-вторых, именно будка Власюка находилась перед главным входом во внутренний двор особняка. По этой причине караульный мог прекрасно видеть, кто туда въезжал, а также – выезжал. Напомню, во внутреннем дворе размещались конюшни и гаражная часть.

Полицейская будка, располагавшаяся на углу Прачечного и Максимилиановского переулков, злоумышленникам сильно мешала: в поле зрения караульного находились оба переулка с выездами из дворца. Поэтому выехать незамеченным никак бы не получилось. Так что мешала не только будка, но и сам Власюк. Полицейский находился не в том месте и не в то время. Именно поэтому его и следовало отвлечь.

Впрочем, не только отвлечь. Но и привлечь на сторону злоумышленников, как это прекрасно удалось сделать с солдатами охраны. После того как Пуришкевич рассказал им об убийстве «ненавистного Распутина», те не только восторженно встретили это известие, но и превратились в активных пособников преступления: оттащили тело со двора в дом, связали ноги верёвкой, погрузили в автомобиль, а потом, как мы помним, один из них сбросил труп с моста в прорубь.

Подобный сценарий следовало проделать и с «неудобным» городовым: сначала завлечь в дом, а потом склонить на свою сторону. Однако на деле удачной оказалась лишь первая часть затеи – привести служивого во дворец. Всё остальное назвать удачей можно с большой натяжкой.

В. Пуришкевич:

«…– Послушай, братец, – продолжал я, положив руку ему на плечо. – Ответь мне по совести: ты любишь батюшку царя и мать Россию; ты хочешь победы русскому оружию над немцем?

– Так точно, ваше превосходительство, – ответил он. – Люблю царя и отечество и хочу победы русскому оружию.

– А знаешь ли ты, – продолжал я, – кто злейший враг царя и России, мешает нам воевать, кто нам сажает Штюрмеров и всяких немцев в правители, кто царицу в руки забрал и через нее расправляется с Россией?

Лицо городового сразу оживилось.

– Так точно, – говорит, – знаю, Гришка Распутин.

– Ну, братец, его уже нет: мы его убили и стреляли сейчас по нем. Ты слышал; но можешь сказать, если тебя спросят: «Знать не знаю и ведать не ведаю»? Сумеешь ли ты нас не выдать и молчать?

Он призадумался.

– Так что, ваше превосходительство, если спросят меня не под присягою, то ничего не скажу, а коли на присягу поведут, тут делать нечего, раскрою всю правду. Грех соврать будет…»[325]

Надо отдать должное системе царской империи по отбору сотрудников в свои органы: кадры были отменные! Что в жандармерии, что, как показывает данный случай, в полиции в целом. Сюда набирали людей, прошедших военную службу, достаточно зрелых и опытных (Власюку было 48 лет, Ефимову – 59), которых за понюшку табака было не купить, тем более – обмануть лживыми лозунгами. Для таких служба – превыше всего! Неудивительно, что с первых дней так называемой Февральской революции восставшие стали громить именно жандармские и полицейские участки, откуда исходила явная угроза для разного рода бунтовщиков и социалистов.

Зная это, ещё больше жаль старого служаку Степана Власюка. Ведь, как показывает вся эта история, городовой Власюк ошибся. Покинув свой пост, он оставил подконтрольный ему участок без наблюдения. И, пока беседовал с «господами», именно в это время (за каких-то 10–15 минут!) со двора Юсуповского особняка через Максимилиановский переулок выехала та самая машина, на которой прочие члены группировки вывозили мёртвое тело Григория Распутина. В этом детективе караульный просмотрел самое главное: кто и на какой машине вывозил с места преступления труп! Потому что он просто-напросто… разговаривал. С каким-то депутатом (которого потом на допросе опознал по газетной фотографии), в присутствии молодого князя Юсупова. Для чего, собственно, и был вызван в княжеские покои.

Ничего удивительного, что, когда Власюка на следующий день будут допрашивать жандармы, тот, к их немалому удивлению, не мог показать ничего конкретного:

«…Я опять осмотрел улицу и двор, но по-прежнему все было тихо и никого не было видно. Минут через 20 ко мне на посту подошел обходной околоточный надзиратель Калядич, которому я рассказал о всем случившемся».

Власюк ничего не видел. И это было горькой правдой. Как правдой оказался и должностной проступок со стороны караульного: покинув свой пост и уйдя туда, куда позвали, полицейский своими действиями нарушил все писаные и неписаные инструкции. В результате, проглядел тот автомобиль. А потому не видел: кто это сделал, сколько было в машине человек, вывозили чего-нибудь или нет, а также (самое важное!) на каком авто скрылись злоумышленники.

Можно представить ликование Пуришкевича и Юсупова, так ловко провернувших дело! Они со свое задачей (пусть и не безупречно) всё-таки справились. Оставалась самая малость: покинуть дворец самим. Сначала на автомобиле санитарного поезда убыли депутат и доктор; после них на собственном роллс-ройсе – сам хозяин.

Да, не исключена ещё одна интрига, связанная с автомобилем санитарного поезда Красного Креста Пуришкевича. Вполне возможно, что ушлый депутат обратился к городовому Власюку с «маленькой просьбочкой»: не указывать в своём рапорте этой машины. Не видел, мол, ничего – и всё!

– А то, знаете, затаскают…

Тот утвердительно кивнул головой и своё обещание выполнил.

Поняв, что прозевали самое главное, городовой Ефимов с дворником Лазуковым позже изменят свои показания, «вспомнив» о некоем «закрытом автомобиле». Ведь тело Распутина всё-таки вывезли, значит наверняка был – был! – это разнесчастный автомобиль. А за низкую бдительность можно было и службы запросто лишиться.

Но вот что интересно: рапорта самого городового Ефимова, показавшего о закрытом автомобиле, якобы разъезжавшего в ту ночь у Юсуповского дворца, в архивах нет. На бдительного полицейского имеется лишь ссылка другого полицейского – пристава 2-го участка Адмиралтейской части Бороздина. Не удивлюсь, что непосредственный начальник караульного Ефимова прикрывал не только подчинённого, но и себя, любимого…

Кстати, некоторые исследователи ссылаются на то, что через какое-то время пришёл в себя и городовой Власюк. Он якобы видел, «…как к дому-особняку князя Юсупова подъехал светлый открытый автомобиль, после чего спустя несколько минут послышались выстрелы и женские крики. Через несколько же часов за ограду особняка был подан черный автомобиль с незажженными огнями, в котором находился какой-то темный груз, вынесенный из боковой двери особняка, после чего автомобиль уехал в неизвестном направлении…»[326]

И знаете, откуда такая информация? От следователя Ставровского. А ему всё выложил Арон Симанович – известный сыщик-фантазёр. Симанович это якобы узнал – нет, не от самого городового! С ним поделился информацией пристав 3-го участка Казанской части, которому, как он признался, обо всём доложил городовой Власюк.

Не много ли посредников? Тем более опять же никакого рапорта от самого караульного! Представляю, как пришлось попотеть приставам, выгораживая себя и своих подчинённых…

Весь мир – театр, а люди в нём – актёры. Уильям наш, Шекспир.

Дополнительно два слова о «гениальном агенте» британской Secret Service Освальде Райнере. Да, возможно, он действительно был где-то рядом с Юсуповым; но ещё ближе – к его шуринам: великим князьям Андрею и Фёдору Александровичам. Трое закадычных приятелей, как предполагают некоторые исследователи, всё это время находились вместе, причём были в курсе происходящего в Юсуповском дворце. Тем не менее данное обстоятельство, говоря юридическим языком, ничтожно. А на выходе всё то же – размышления ни о чём.

* * *

Обстоятельство № 18.

На воре и шапка горит!

В медицине существует специфическое понятие – «дифференциальная диагностика». В случаях, когда ряд однотипных симптомов присущи не одному, а сразу нескольким заболеваниям, тогда и прибегают к подобной диагностике, целью которой является отделить, или отдифференцировать, одно от другого. Делается это путём сравнивания анамнестических, клинических, лабораторных и инструментально-диагностических данных, после чего выносится так называемый окончательный диагноз.

Вот и в нашем случае, на мой взгляд, было бы неплохо провести некое отдифференцирование, прибегнув исключительно к анализу имеющихся фактов.

Первое. Возьмём за основу практически доказанный факт, что «контрольный выстрел» могли сделать лишь двое – великий князь Дмитрий Павлович и поручик Сухотин.

Второе. Обратим внимание на поведение каждого после убийства жертвы. Как мы помним, великий князь как ни в чём не бывало уехал к себе домой, после чего был подвергнут неким «репрессивным» мерам в виде домашнего ареста. Однако с приездом в столицу императора всё изменилось: после недолгого разбирательства Дмитрий Павлович был освобождён от ареста и вскорости – отправлен на фронт. «Репрессии» в отношении Феликса Юсупова вылились в ссылку в собственное имение в Курской губернии.

А вот поручик Сухотин… исчез. Как исчезают с места преступления напуганные содеянным незадачливые преступники.

Товарищ министра внутренних дел А. Степанов писал 27 января 1917 года:

«Теперь остаётся допросить только одного Сухотина, допрос которого задерживается неизвестностью его местопребывания. Надо думать, что эти показания не прибавят к следствию ничего нового»[327].

Обычно такие, как Сухотин, надеются на удачу и русское «авось». Самое интересное, что именно в тот раз «авось» сработало на все сто! Поначалу имя Сухотина соучастники преступления скрывали, пытаясь всячески принизить его роль в совершении тяжкого преступления. А вскоре из-за вспыхнувшей революции и последующей неразберихи всем стало не только не до Сухотина, но и не до убийства Распутина. Мало того, новые власти стали относиться к убийцам «старца» чуть ли не как к героям. Так что искать уже никто никого не собирался.

И третье. Я уже говорил, что воспоминания всегда субъективны – на то и воспоминания. Тем не менее…

Вот что о своём пасынке, великом князе Дмитрии Павловиче, вспоминала великая княгиня Ольга Палей, супруга великого князя Павла Александровича:

«…С порога великий князь сказал Дмитрию:

– Я знаю, что ты связан словом. Спрашивать ни о чём не стану. Только скажи: убил – не ты?

– Не я, папочка, – ответил Дмитрий, – клянусь могилой матери.

Великий князь вздохнул с облегчением, словно сбросил страшную тяжесть. Дмитрий был до слёз растроган отцовым благородством. Ни единого вопроса великий князь не задал ему, уважая слово чести… По словам Павла, он не выпытывал у сына ни имена, ни подробности, а только спросил, почему тот участвовал в этом деле. Сын ответил: потому что хотел открыть царю глаза на положение вещей»[328].

Напомню, я всегда пишу для взыскательного читателя. Именно поэтому сейчас хотел бы спросить: мог ли великий князь Дмитрий Павлович убить Распутина?

Ну а пока думаете, предлагаю очередную «информацию к размышлению» – всего лишь одно предложение из воспоминаний всё того же депутата Пуришкевича: «…Слава Богу, что рука Великого князя Дмитрия Павловича не обагрена этой грязной кровью – он был зрителем и только»[329].

Выходит, великий князь всё-таки «был зрителем»? То есть присутствовал в момент убийства «старца»? Скорее всего. Как и все остальные. Но даже сам факт присутствия великого князя заставил Юсупова и Пуришкевича отнестись к этому крайне осторожно.

Дмитрий Павлович, и я уже об этом говорил, считался из великих князей одним из самых приближённых к Семье родственников. Сын великого князя Павла Александровича от первого брака (мать, греческая и датская принцесса, а после замужества – российская великая княгиня Александра Георгиевна, умерла во время родов), он воспитывался в семье своего дяди, великого князя Сергея Александровича и его супруги Елизаветы Фёдоровны, у которых не было собственных детей. После гибели дяди в Московском Кремле от взрыва бомбы эсера Каляева Елизавета Фёдоровна удалилась в созданную ею Марфо-Мариинскую обитель милосердия, а юноша воспитывался в Царской семье. И на то были свои причины: император Николай II приходился Дмитрию двоюродным братом (оба – внуки Александра II), а Елизавета Фёдоровна являлась родной сестрой императрицы Александры Фёдоровны. Какое-то время считалось, что брак Дмитрия Павловича и великой княжны Ольги Николаевны – вопрос решённый. Но не сложилось…

К январю 1917 года ситуация в Империи всё больше и больше напоминала растревоженный улей: война обескровила державу и озлобила её население. Страна жила в ожидании существенных перемен; в воздухе витали слухи о предстоящем государственном перевороте.

Великий князь Дмитрий Павлович вполне мог претендовать на роль нового Монарха – молодого, сильного, справедливого и патриотичного. Такого, которого, как считали многие, очень не хватало огромной Империи. Поэтому репутация великого князя должна была выглядеть безупречно. Участие в покушении на Распутина в глазах многих сильно подняло реноме великого князя. Подчеркну: участие. Но никак не роль убийцы! И если бы стало известно, что именно великий князь разрядил пистолет в лоб «старца», от благородного имиджа Дмитрия Павловича не осталось бы и следа; по крайней мере, с его политическим будущем было бы покончено навсегда. И что очень важно, понимал это и сам великий князь.

Интересные воспоминания оставил нам бывший начальник Императорской дворцовой охраны генерал-майор А. Спиридович:

«В Яхт-клубе, за обедом, конечно, обсуждали сенсационную новость. Вел. Кн. Николай Михайлович, поговорив по телефону с премьером Треповым, авторитетно и громко заявлял, что весь слух об убийстве – всё это вздор и «что все это новая провокация Протопопова». Но приехавший обедать Вел. Кн. Дмитрий Павлович, поразивший всех своею бледностью, и севший отдельно за стол, сказал кому-то, что Распутин исчез и, возможно, что он убит. После обеда Вел. Князь отошел в сторону с графом Д.А. Олсуфьевым. Граф спросил, запачкал ли он свои руки в крови. «Честное слово, нет, не запачкал», – ответил Великий Князь, и рассказал, что его и князь Горчаков спросил: «Ну, что, Митя, ты убил Распутина?» На что он также отвечал категорическим нет. В обоих вопросах по тону чувствовалось сочувствие тому, что произошло. Великий Князь уехал из клуба в Михайловский театр, но привлек к себе настолько сильное внимание публики, что уехал из театра»[330].

Теперь – другое свидетельство; на сей раз – относительно роли в данной истории поручика Сухотина. В 1959 году эмигрировавший в Соединённые Штаты князь Пётр Петрович Ишеев опубликовал в Нью-Йорке интересные мемуары [331]«Осколки прошлого. Воспоминания. 1889–1959».

И вот что пишет бывший штаб-офицер для поручений при штабе Петроградского военного округа г-н Ишеев:

«…Сухотин был в дружеских отношениях с кн. Юсуповым и принимал деятельное участие в заговоре убийства Распутина. Об этом я знал от Чегодаева, а в день убийства и все его подробности. Принято считать, о чём все до сих пор писали, что Распутина убил Пуришкевич. На самом же деле в него стрелял и его фактически прикончил Сухотин. Но чтобы его не подвести, об этом решили скрыть и держать в секрете, а его выстрелы принял на себя Пуришкевич, – иначе ему бы не поздоровилось. Если Великий князь Дмитрий Павлович был сослан в Туркестан, то что бы сделали с простым поручиком??»[332]

О том, что сделали бы с «простым поручиком» Сухотиным в случае его разоблачения, мы уже говорили.

Ну и последнее свидетельство, которое, на мой взгляд, не менее важно.

Один из великих князей, Николай Михайлович Романов, незадолго до своего расстрела в 1919 году, оставил уникальные «З[333]аписки», которые в 1931 году были опубликованы в «Красном архиве». Так вот, упоминая об убийстве Григория Распутина, великий князь, зная всю подноготную дела из первых уст (от Феликса Юсупова), подтверждает, что Пуришкевич действительно стрелял в «старца».

Но главное в его рассказе не это. После выстрелов депутата, пишет Николай Михайлович, Распутин «повалился на землю уже на дворе с рычанием и пополз к одним из выходных ворот двора. Здесь настиг его Юсупов и каучуковой палкой начал добивать, пока жертва его не испустила духа. В это время подоспели на выстрелы трое остальных (Дмитрий Павлович, Сухотин и Лазоверт. – В. С.), и тело было нагружено на мотор, но от волнения врач, который должен был управлять, заводя мотор, упал в обморок. Тогда пришлось сесть на руль Дмитрию Павловичу, и вместе с прочими они укатили»[334].

Великий князь Николай Михайлович, начитавшись мемуаров, всё свалил в одну кучу. Тем не менее в его воспоминаниях проскальзывает одно важное замечание. Уважаемый читатель, мы оказались правы: в момент убийства они все были там.

* * *

Обстоятельство quintaessentia.

ПОЧЕМУ?

Почему Пуришкевич и Юсупов не хотели говорить истинную правду? Какую цель преследовали «мемуаристы», искажая действительный ход событий? В чём причина?

Причина была. И достаточно серьёзная.

Причём долго объяснять её не приходится. Напомню, убийство Распутина – по факту тяжкое уголовное преступление, осуществлённое организованной группой, закончившееся кровавой расправой и сокрытием тела жертвы покушения. Поэтому, как ни крути, всех злоумышленников, независимо от степени участия каждого в данном преступлении, можно смело называть убийцами.

Правда, имелось одно «но»: в связи с тем, что преступление носило исключительно политический характер, сами злоумышленники, а также тысячи и тысячи их сторонников убийц убийцами не считали, называя случившееся возмездием. Как полагали многие, Распутин заметно влиял не только на внутриполитическую жизнь страны, но и на внешнюю политику Империи, в том числе – на Государя императора, являвшегося, к слову, Верховным Главнокомандующим Русской армии. Распутин должен быть убит! – эти слова стали некой догмой для разного рода патриотов и сторонников русской державности. Поставив цель, они её осуществили.

Но были и другие люди – тоже тысячи, а может, миллионы. Эти – осуждали. Они судили по совести, называя вещи своими именами: палачи! И это, конечно, не нравилось Юсупову со товарищи. Называя себя патриотами, они не могли смириться с неприглядной ролью простых палачей. Даже несмотря на то что сделанное ими ужасно: заманили жертву в ловушку… попытались отравить… расстреляли, произведя «контрольный выстрел» в голову… изувечили лицо с целью затруднить опознавание трупа… тайно вывезли с места покушения, сбросили в прорубь… Убийцы. Все вместе и каждый в отдельности. По сути и духу – уголовные каторжане, избежавшие справедливого суда.

Подобных суждений злоумышленникам очень и очень не хотелось. Именно поэтому и родилась сказка, или миф, – кому как нравится. Миф о Бессмертном Мужике-Чуде-Юдище. И нелёгкой битве по его истреблению.

О том, как «слоновьи» дозы цианистого калия были всыпаны в пирожные, а в вино влита доза цианида, опять же «способная убить слона». Чудо-Юдище всё это слопало и выпило. И хоть бы что! На то и Чудище.

Далее Мужик-Чудо-Юдище, попивая отравленное вино, требует «княгинюшку»: давай её сюда, мне на растерзание! Разгневанный князь, не выдержав, стреляет в окаянного и… почти убивает. Но – нет: тот оживает. Страшный, брызгая «гадючьей» кровью, он борется с князем, как Змей-Горыныч против Добрынюшки, и даже отрывает у Феликса погон. А потом, смертельно раненный в живот, всё-таки убегает с поля брани. Как там у Тредиаковского: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»… Так что этот Распутин разве что не лаял.

Мужик-Чудовище неубиваем! Он – истинный Кащей: трави, стреляй, жги – бесполезно. Бессмертный же. Такого способны убить… настоящие Герои. Спасители Отечества. Именно они, Герои, и встали на пути Мужика-Бессмертного. И, рискуя жизнями, гадину уничтожили. Осталось последнее – запросить победные «георгии».

Так вот, Чуда-Юдища не было. Был самобытный «старец» Григорий Распутин, многим помогавший и многим мешавший. Потом этот приближённый к Трону человек был убит. С особой жестокостью: налетев сворой на беззащитную жертву, убийцы изрешетили его пулями, а затем, дабы скрыть следы своего преступления, сбросили тело в прорубь.

Юсупову и Пуришкевичу было что скрывать. В первую очередь, они скрывали правду.

А правда оказалась не из лёгких. Князь Юсупов не рассказал самого главного: в ту ночь он струсил. Следствием именно этой трусости убийство «старца» оказалось столь жестоким.

А произошло следующее. Распутин, к неудовольствию князя, мало пил и почти ничего не ел. Всё это очень не понравилось Юсупову. Он был слишком молод, этот потомок знатного аристократического рода, чтобы в полной мере уметь сдерживать свои эмоции. Феликс стал заметно нервничать, отвечал порой невпопад. Нервозность хозяина не ускользнула от внимания гостя, он насторожился. Тем не менее пахучая мадера маскировала «миндальный» запах, исходящий от отравленного бокала. В какой-то момент Григорий Ефимович, не ожидая подвоха, всё-таки принял яд.

Включился невидимый таймер механизма угнетения тканевого дыхания. Время пошло на минуты. Вес Распутина что-то около восьмидесяти, следовательно, и доза требовалась соответствующая.

А дальше начинается самое интересное. Никто уже не узнает, сколько на самом деле жертва выпила и съела ядовитого вещества.

Ф. Юсупов:

«…Я предложил ему эклеры с цианистым калием. Он сперва отказался.

– Не хочу, – сказал он, – больно сладкие.

Однако взял один, потом еще один… Я смотрел с ужасом. Яд должен был подействовать тут же, но, к изумлению моему, Распутин продолжал разговаривать, как ни в чем не бывало.

Тогда я предложил ему наших домашних крымских вин. И опять Распутин отказался. Время шло. Я стал нервничать…

…Словно нечаянно, уронил бокал и налил ему мадеры в отравленный. Распутин более не спорил.

Я стоял возле него и следил за каждым его движением, ожидая, что он вот-вот рухнет…

Но он пил, чмокал, смаковал вино, как настоящие знатоки. Ничто не изменилось в лице его».

Сразу замечу: даже читая мемуары Юсупова, становится понятно, что Распутин съел лишь малую часть отравленных пирожных, запивая их в основном неотравленным вином. Так что – никакой «слоновьей» дозы. Как доказательство – опять же временной фактор: иначе «старец» скончался бы если и не мгновенно (скажем, в течение минут пяти), то, по крайней мере, достаточно быстро. Но этого не произошло.

Произошло другое.

Сначала в поведении Распутина ничего не менялось. Однако это длилось не так долго.

Ф. Юсупов:

«Временами он подносил руку к горлу, точно в глотке у него спазма. Вдруг он встал и сделал несколько шагов. На мой вопрос, что с ним, он ответил:

– А ничего. В горле щекотка.

Я молчал ни жив ни мертв.

– Хороша мадера, налей-ка еще, – сказал он.

Яд, однако, не действовал. «Старец» спокойно ходил по комнате…

…Вдруг на лице его появилась ярость. Никогда прежде не видал я «старца» таким.

Он уставился на меня сатанинским взглядом. В этот миг я испытал к нему такую ненависть, что готов был броситься задушить его.

Мы молчали по-прежнему. Тишина стала зловещей. Казалось, «старец» понял, зачем я привел его сюда и что хочу с ним сделать. Точно шла меж нами борьба, немая, но жуткая. Еще миг – и я бы сдался…»

И Феликс «сдался». Потому что дальше случилось то, о чём князю очень-таки не хотелось рассказывать кому бы то ни было. Он сильно испугался. Ибо в глазах умирающего Распутина прочёл всё: и то, что тот догадался о западне и отравлении, и что следует немедленно спасаться!.. В глазах жертвы Юсупов увидел столько ненависти к себе, что понял: это его смертный приговор.

И тут-то нервы князя не выдержали: он рванулся, выбежал в соседнюю комнату, выхватил у Дмитрия пистолет – и бегом назад. Убить! – единственная мысль в голове. Однако, выстрелив, он чуть удержался на ногах, едва не лишившись чувств…

Всё остальное нам известно. В подвал влетели остальные; кто-то впопыхах зацепил шнур и выдернул штепсель из розетки. Пока копошились во мраке, раненому удалось выскользнуть во двор. Там-то его злодейски и добили.

Цианистый яд, попав в рот жертвы, через мгновение оказался проглочен. Смертельная игла, проскользнув вниз, ударилась о стенку желудка. Разбившись там на тысячи мелких иголочек, током крови она разнеслась по клеткам ещё минуту назад здорового и сильного организма. Самоуничтожение началось.

Когда Распутин наконец осознал, что его отравили, он вдруг заметался, хотел было вцепиться подлому князю в глотку и задушить. Но получилось только схватить погон. Испуганный князь, вырвавшись, выбежал вон, но вскоре вернулся и по-предательски выстрелил «гостю» куда-то в бок.

Неожиданно погас свет. В первый момент «старцу» показалось, что он умер. Во тьме кто-то зло чертыхался (неужто демоны в аду?!). Но нет. Нет! Свет, это просто погас свет… Чей-то голос потребовал зажечь спичку… Нащупав рукой ступеньку лестницы, Распутин, согнувшись от боли, стал карабкаться вверх. Вот и дверка во двор, спасение!..

Сзади послышались выстрелы – один, другой… Врёшь – не возьмёшь!

Он бежал что есть мочи, с надеждой глядя на спасительные чугунные ворота двора. А позади… Опалив горячим, что-то сильно ударило в спину. Онемевшие ноги, запутавшись, стали предательски цепляться за снег… Всё закружилось и куда-то понеслось. Постепенно карусель прекратилась, и над ним повисло декабрьское звёздное небо. Потом некая тень… И мрак. И тишина.

Доктор Косоротов, проводивший аутопсию тела Распутина, в акте вскрытия относительно признаков отравления ничего не отметил. Быть может, потому, что даже если подобные явления и были, то не очень выраженные. Как не стал акцентировать внимание на ранение плевры и диафрагмы, обратив свой взор на более тяжёлые сквозные раны желудка и печени.

Работая поздно ночью в плохо освещённом помещении, усталому патологоанатому было явно не до «мелочей»…

Первым свои воспоминания опубликовал Пуришкевич. Там нашло отражение всё – от отравления цианидом до «чудесного воскрешения» и почти «случайного» убийства Чудища. Мемуары Юсупова появились несколько позднее, уже в эмиграции. И у Феликса было много времени ознакомиться с тем, что написал его подельник. Поэтому поддержать Пуришкевича (к тому времени умершего от сыпного тифа) не составило большого труда. Да-да, именно всё так и было: и отравление, и «воскрешение», и наше непосредственное героическое участие. Этого неотравляемого, неубиваемого и, вообще, бессмертного, – мы его всё-таки убили! Об остальном – пусть судят читатели. Верить или не верить – исключительно их дело.

Ловко. Впрочем, Феликса можно понять. Мемуары обоих появились не на пустом месте. История с убийством Григория Распутина оказалась слишком грязной. И хотя до судебного вердикта дело не дошло, от грязи нужно было срочно избавляться. Следовало оправдываться. И они попытались сделать это публично – пером.

В убийстве Распутина многие увидели немало постыдного и мерзкого. И с этим следовало что-то делать и как-то исправлять. Ничего удивительного, что «мемуары» соучастников убийства Григория Распутина явились попыткой отмыться. Следовало показать себя в более выгодном свете, чем это было на самом деле.

Удалось ли это «мемуаристам» – судить тебе, уважаемый читатель…

* * *

Ну а в нашей расследовательской истории можно ставить заветную точку.

Тем не менее позволю себе сохранить интригу: судить, кто прав, кто виноват, и кто нажал на курок, сделав «контрольный выстрел», – предлагаю тебе, бесстрастный любитель Истории. Хотя, на мой взгляд, уже и так всё понятно. Ведь это даже не кубик Рубика, вокруг которого сломано столько копий! Отрадно, что этот ребус мы разгадывали вместе.

И, хотелось бы верить, мой друг, что мы не зря потратили драгоценное время…

Малая церковка, свечи оплывшие,

Камень дождями изрыт добела.

Здесь похоронены бывшие, бывшие,

Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Здесь похоронены сны и молитвы,

Слезы и доблесть, прощай и ура,

Штабс-капитаны и гардемарины,

Хваты-полковники и юнкера…

Роберт Рождественский

Эпилог

21 февраля 1917 года на Высочайшее имя должен был быть подготовлен проект Всеподданнейшего доклада об убийстве Григория Распутина. И в этом было что-то поистине мистическое: 21 февраля началась так называемая Февральская революция. Это был её первый день. Первый день отсчёта скатывания Российской империи в тартарары…

25 февраля в «Деле № 339» будет поставлен последний росчерк чиновничьего пера – росчерк, но далеко не последняя точка. Через несколько дней Самодержец Государства Российского император Николай II отречётся от престола. Впереди всех будет ждать катастрофа: после одной революции последует другая – на сей раз более кровавая и разорительная; потом – Гражданская война и разруха. И многие из живых будут завидовать мёртвым…

Из дневниковых записей Зинаиды Гиппиус, сделанных в конце 1918 года:[335]

«15 декабря, суббота.

…Сегодня выдали, вместо хлеба, ½ фунта овса. А у мешочников красноармейцы на вокзале все отняли – просто для себя. На Садовой – вывеска: «Собачье мясо, 2 р. 50 к. фунт». Перед вывеской длинный хвост. Мышь стоит 20 р… Многие сходят с ума. А может быть, мы все уже сошли с ума?..

29 декабря, суббота.

Мы ещё живы, но уже едва-едва, все больны… Вместо хлеба – ¼ фунта овса. Кусок телятины у мародера – 600 р. Окорок – 1000. Разбавленное молоко 10 р. бутылка, раз-два в месяц. Нет лекарств, даже йода… Почти все питаются в «столовках», едят селедки, испорченную конину и пухнут…»[336]

Если исходить из житейской мудрости, то везучие живут с деньгами, невезучие – без, а негодяи – ради. Последние Романовы, хотя и были далеко не бедными, но однозначно слыли людьми порядочными (да и статус, знаете ли, не позволял слыть дурными). А вот с везением судьба их явно обделила.

На то и судьба, что её колесо вертится быстрее, чем крылья мельницы, и те, что ещё вчера были наверху, сегодня повержены во прах. Не я заметил – славный романтик Сервантес…

* * *

В субботний день 3 марта 1917 года в Москве, в одной из казённых квартир по улице Пятницкой, 49, раздался громкий выстрел. Когда на шум прибежал запыхавшийся дворник, испуганные жильцы шепнули ему, что стреляли у Зубатовых. И хотя беспокоить надворного советника тому явно не хотелось, всё же пришлось.

Как оказалось, развернув за обедом утренние газеты, Сергей Васильевич Зубатов, бывший начальник московской «охранки» и глава Особого отдела Департамента полиции, узнал об отречении Михаила Романова. Отложив в сторону салфетку, он вышел из-за стола, прошёл в соседнюю комнату и… застрелился. Рьяный царский служака одним из первых понял: на дворе Большая Смута!

Сколько ещё таких выстрелов будет после Зубатова!

В тот же день исполком Петросовета поставил вопрос об аресте «бывшего царя» и его семьи. Из-за нерешительности Временного правительства 7 марта 1917 года появилось постановление «О лишении свободы отрекшегося императора Николая II и его супруги». В 10 часов следующего дня в Александровский дворец, где находились Николай и его семья, прибыл с караулом командующий Петроградским военным округом генерал-лейтенант Лавр Корнилов, отдавший своим подчинённым приказ о взятии под караул всех членов Семьи.

Сегодня любой, не задумываясь, скажет, что оказавшемуся не у дел царю нужно было… срочно бежать! Но это – сегодня. Тогда же никто даже не предполагал, что ситуация в России выйдет из-под контроля, что к власти придут большевики, а для Романовых (да и для всей России) жизнь скатится в апокалипсис.

А что же Николай Александрович Романов – бывший император? Подписав своё «странное» отречение, он вновь отправится в Ставку, в Могилёв. Именно там он в последний раз увидится с матерью – вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной, прибывшей к нему из Киева; потом долго будет беседовать кое с кем из великих князей.

О чём в те дни думал вчерашний российский самодержец? О чём угодно, но только не о смерти. Ведь даже арест каждый из царского окружения воспринимал всего лишь как необходимость, исходящую из обстоятельств, как некую… игру. Николай передал своему начальнику штаба генералу Михаилу Алексееву записку, в которой настоятельно требовал от Временного правительства гарантии безопасности для себя и для семьи, в том числе – беспрепятственного проезда до Романова-на-Мурмане (Мурманска). И даже оговорил пункт, в котором указал, что после окончания войны хотел бы постоянно проживать вместе с семьёй в Крыму – в облюбованной им Ливадии.

Не нужно быть учёным мужем, чтобы понять: кумачовая круговерть, круто заваренная на человеческой крови, не на шутку испугала вчерашнего самодержца. И первой, спасительной, мыслью было срочно уехать в Англию, к двоюродному брату – королю Георгу V.

Ну а теперь об упоминавшихся нами ранее англичанах. Тех самых «союзничках», которых, по крайней мере, я всегда включаю в нарицательные кавычки. После падения династии Романовых они себя покажут в полной мере.

В начале минувшего века Европа напоминала яркий букет старых, устоявшихся монарших династий – Романовы, Габсбурги, Гогенцоллерны, Виндзоры… Такие все разные и вместе с тем – почти одна семья, по крайней мере, по благородной крови – все как один близкие родственники.

По иронии судьбы, Первая мировая война велась между двоюродными братьями – Николаем II и Георгом V – с одной стороны и Вильгельмом II – с другой. Братья братьями, но интересы государства, как известно, превыше всего. У родственников ведь так: любить – так до гробовой доски, ненавидеть – так до смерти. К началу семнадцатого года ни Николай, бывший когда-то для его немецких родственников «милейшим Ники», ни его брат («душка Вилли») уже не помнили той веской причины, из-за которой заварился весь сыр-бор. И если бы в их власти было остановить время, повернув события вспять, – ох, повернули бы… ох, замирились бы, выпив за здоровье друг друга по чарочке хоть тебе водки, хоть шнапса, хоть по хрустальному бокалу от мадам Клико. Жаль только, что история не приемлет сослагательного наклонения – ни повернуть, ни остановиться и ни обняться по-родственному…

А потому, когда в воздухе запахло не только грозою, но и повеяло холодом скорой расправы, Николай мог надеяться только на Георга, того самого «милого Жоржа», с которым находился в близкой родственной связи и имел много общего. Да и внешне Николая и Георга не раз называли «братьями-близнецами».

Известен, например, такой случай. В 1894 году, в день венчания русского цесаревича с немецкой принцессой Алисой, удивлённые петербуржцы с недоумением взирали на одиноко прогуливавшегося по улицам Северной Пальмиры наследника престола – слегка грустного и задумчивого.

– А где немка-то его? – роптал меж собой обыватель. – Как так, что Наследник разгуливает один-одинёшенек, без молодой жены? Нечисто что-то, небось конец света близится…

Когда слух, обросший мелкими подробностями и существенными уточнениями («…а бакенбарды-то, слышь, ноне у него совсем не те, что были на прошлый сочельник», «…усы-то, видать, цесаревич подбривать стал короче» и т. п.) дошли, наконец, «туда, куда надо», в Зимнем от души смеялись над тем, как ловко «лопухнулся» видавший виды и тёртый-перетёртый столичный обыватель, принявший за собственного наследника «совсем другого дядю», пусть и наследника, но «англицких земель».

В марте 1917-го состоялась встреча Павла Милюкова с британским послом Джорджем Бьюкененом, а через несколько дней английский посланник заверил, что правительство его страны положительно восприняло идею приезда на берега туманного Альбиона бывшего российского императора Николая II и его семьи.

Казалось, все препятствия на пути задуманного отъезда устранены, все условности соблюдены. Однако роковые обстоятельства сыграли над обречённым семейством злую шутку. Сначала тяжело заболели корью Августейшие дети; потом, затоптавшись на месте, всерьёз призадумался над безопасностью предприятия вечно сомневающийся в себе и в других премьер Керенский; затем начались стихийные беспорядки в Петрограде. Драгоценное время было безнадёжно упущено…

В конце марта в Петрограде получили телеграмму от личного секретаря Георга V:

«Его Величество… сомневается в том, что в настоящее время разумно пригласить в Англию царскую семью не только ввиду путешествия, но и… по соображениям целесообразности».

Произошёл исторический парадокс: английский посол – за, британское правительство – за, король… против. Тот самый «милый Жорж», подавив в себе родственные чувства, предпочёл извечный «британский эгоизм», пойдя навстречу общественному мнению. Английская же общественность, видимо, «заразившись» русским нигилизмом, в этот раз неумолимо… жаждала крови. С мнением же своих подданных дальновидные британские монархи привыкли считаться: даже спустя три столетия, не забыли они пролитую на плахе невинную кровь ни Карла I, ни Марии Стюарт. Ко всему прочему, английская пресса подняла небывалую шумиху, а сам король Георг с некоторых пор стал получать оскорбительные письма, нередко – с явными угрозами.

Кончилось тем, что в мае 1917 года правительство Великобритании отказало Романовым в предоставлении спасительного убежища, аргументировав свой трусливый отказ тем, что они якобы… «прогермански настроенные». По этому же пути пошли Франция, Греция, Испания и даже Дания – выбирайся, мол, уважаемый Ники, из своего русского болота самостоятельно, а нас, уж не взыщи, оставь в покое. И как тут не вспомнить их же англичанина Шекспира, узревшего во всём людском одно лишь актёрское кривлянье…

Парадокс: Царская семья, покинутая всеми, всё же дождалась руки помощи от… кайзера Вильгельма, считавшего царских дочерей немецкими принцессами. Ну что же, хоть задним числом, спасибо ему и за это. Только в мае семнадцатого уже было слишком поздно…

В апреле 1919 года, когда над Крымом нависнет угроза захвата большевиками, вдовствующую императрицу посетит командующий британскими военно-морскими силами в Севастополе и заявит, что английский король Георг V (родной племянник) предоставляет в её распоряжение британский крейсер «Мальборо», настаивая, что отплывать нужно незамедлительно. Однако родственникам стоило немалого труда убедить Марию Фёдоровну покинуть ставшие для неё родными русские берега, где оставались самые дорогие для неё люди, о судьбе которых она так никогда и не узнает, а слухам – не поверит.

Вдовствующая императрица была уверена, что её сыновьям и внукам каким-то чудом удалось спастись из «большевистской мясорубки», и она даже запретила служить по Николаю II и членам Семьи панихиды. Убитая неизвестностью, Мария Фёдоровна оказала финансовую поддержку следователю Н. А. Соколову, занимавшемуся расследованием убийства семьи Николая II; однако, когда ей доложили, что живыми уже никого не найти, отказалась от встречи с Соколовым и не приняла собранное им досье с вещественными доказательствами.

11 апреля 1919 года британский крейсер «Мальборо», усиленно дымя, выбрал якоря и навсегда скрылся за горизонтом, увозя 72-летнюю императрицу туда, где её совсем никто не ждал. В дорожном саквояже беглянки, на самом донышке небольшой шкатулки с драгоценностями, покоилось последнее напоминание о прежней, почти сказочной, жизни. Этим напоминанием было самое скромное из «пасхальных яиц» от Фаберже – «Орден Святого Георгия», – подаренное матери старшим сыном за год до революции. Непреходящая тоска при виде миниатюрных портретов сына Николая и любимого внука Алексея заставляла сжиматься сердце.

Десять лет мучительных терзаний, превратившихся в беспросветный кошмар, сделали своё дело: 13 октября 1928 года Мария Фёдоровна скончается. Её похоронят в усыпальнице датских королей в Роскилльском соборе в Копенгагене, хотя, по свидетельству близких, усопшая всегда мечтала об одном – быть похороненной в России, рядом с любимым супругом.

Ввиду того, что личные банковские счета Романовых оказались «замороженными», бывшей императрице ничего не оставалось, как довольствоваться материальной помощью, оказываемой британской короной. Русский императорский двор в изгнании практически держался на деньги британской короны: английская королева Александра (мать короля Георга V), будучи родной сестрой Марии Фёдоровны, ежегодно выделял на содержание русского Двора ни много ни мало 10 000 фунтов стерлингов.

Рухнула и слабая надежда на то, что большевики пойдут на уступки и передадут-таки имущество великой княгини из Аничкова дворца их законной владелице (что значительно поправило бы материальное положение вдовствующей императрицы в случае его продажи за рубежом). Дьявольская последовательность ленинского правительства и тут оказалась «на высоте»: когда в столицу Туманного Альбиона из далёкого Петрограда прибыл долгожданный груз в виде нескольких громадных ящиков, выяснилось, что жест доброй воли со стороны новых хозяев России был только на словах и бумаге. Ничего ценного в посылках не оказалось; мало того, присланные в Англию каминные принадлежности (всякие совки для мусора да погнутая старая кочерга), непригодная для употребления конская упряжь и потрёпанные детские книжки, взамен уникальной императорской библиотеки, явились для Марии Фёдоровны ничем иным, как очередной веской пощёчиной от большевиков.

Но вернёмся к заветной шкатулке. Законных претендентов на её содержимое было трое – родной племянник Марии Фёдоровны датский король Христиан X, старшая дочь Ксения и её муж великий князь Александр Михайлович. (Великая княгиня Ольга Александровна, вышедшая за простолюдина, полковника Куликовского, материнских драгоценностей наследовать не могла: это была своеобразная расплата за её тихое семейное счастье.)

И тут случилось нечто. Будет намного понятнее, если это нечто обретёт для нас с вами вполне доходчивую форму: случился самый что ни на есть гнусный обман, причём с характерной холодно-вежливой миной, присущей английскому двору. Этакий обман по-семейному, или грабёж по-свойски. Суть же произошедшего в следующем.

Дело в том, что, к немалому удивлению датского короля Христиана X, приютившего в своём дворце тётушку Дагмару и имевшему свои законные виды на её драгоценности, уже через несколько дней после смерти Марии Фёдоровны выяснилось: бесценной шкатулки в Дании нет и в помине! Драгоценности давно осели… в Лондоне.

– Если вам срочно нужны наличные, – заявил Ксении при вскрытии шкатулки лукавый ювелир английского двора, – я готов взять все ценности под залог, выдав авансом сто тысяч фунтов. Остальные деньги получите позже, после продажи драгоценностей…

Наличные были нужны как никогда, поэтому великая княгиня Ксения Александровна была вынуждена дать согласие на эту грабительскую сделку; вскоре залоговые деньги оказались у сестёр (Ксении отошло 60 000 фунтов, Ольге – 40 000).

Именно этой суммой Виндзоры навсегда отделаются от законных наследниц великой княгини Марии Фёдоровны. Но что такое деньги, если сёстры лишились последней памяти не только о своей матери, но и о целой эпохе великой Империи?! Мало того, после этого семейные реликвии дома Романовых ни сами Романовы, ни их ближайшие родственники никогда не увидят. Ни бесценных драгоценностей, ни обещанных баснословных денег – ничего! Вот и верь после этого родственничкам. Особенно если они – англосаксы.

* * *

После убийства Распутина наши герои продолжали жить своей жизнью: кто-то воевал; кто-то голодал и убегал; кто-то скитался и писал мемуары… Тем не менее, возможно, загробная месть убитого «старца» начинала вычислять подельников одного за другим, чтобы так же внезапно, как и его самого, лишить земной благодати, отправив прямиком… в ад.

Тень Распутина преследовала каждого из участников того декабрьского покушения до последних их дней. Политик-монархист Пуришкевич вскоре после Октябрьского переворота по указу Дзержинского был освобождён из тюрьмы и бежал к генералу Деникину. Умер зимой 1920 года, в разгар Гражданской войны, в Новороссийске, от «сыпняка». Поговаривали, даже в тифозном бреду не раз вспоминал имя «старца».

Но есть и другая версия смерти бывшего депутата. Некоторые считали, что Пуришкевича отравили, причём не без участия личного секретаря Распутина – Арона Симановича. Ходили слухи, что убийца «святого чёрта» уже шёл на поправку, когда, по воспоминаниям того же Симановича, «…две сестры во время припадка дали Пуришкевичу выпить холодное шампанское», после чего тот уже не встал…

Великий князь Дмитрий Павлович после случившегося, как мы знаем, был отправлен в войска действующей армии в Персию, а после Февральской революции служил в британском экспедиционном корпусе в Азии. Позже жил в Лондоне и Париже, где в его фаворитках, как поговаривали, ходила сама Габриель Шанель. Осев, наконец-то, в тихой Швейцарии, в годы Второй мировой войны, будучи ещё далеко не старым, он скончался от туберкулёза лёгких. Но где бы ни был великий князь в эмиграции, он всегда становился предметом толков и пересудов как местной знати, так и многочисленных соотечественников, наводнивших в те годы Европу. И все разговоры были связаны с одним – с именем Распутина и его таинственным убийством.

Главный же герой кровавой драмы, разыгравшейся на набережной Мойки в декабре 1916-го, князь Феликс Феликсович Юсупов, поселившийся после революции в купленном им богатом особняке в Булонском лесу под Парижем, о той страшной ночи успеет написать воспоминания.

Князь Алексей Щербатов вспоминал:

«Феликса с женой Ириной революция застала за границей… Сначала открыли магазин дизайнерской одежды «Ирфе», имели хороших заказчиков, но прогорели. Потом Феликс продавал вывезенные через Крым в Италию картины, драгоценности. За одну лишь уникальную чёрную жемчужину очень большого размера, помнится, получил около двух миллионов долларов. А лучшие картины Рембрандта из его коллекции куплены несколькими музеями, в том числе вашингтонским «Меллон». Мне известно, что они много помогали русским эмигрантам. На остатки состояния Юсуповы купили здание старой конюшни, на втором этаже которой располагались жилые помещения, внизу они держали шляпную мастерскую»[337][338].

В годы Второй мировой войны генерал-изменник Власов, нанеся визит Феликсу Юсупову, попытался было привлечь уже немолодого Юсупова к сотрудничеству против Советов на стороне нацистов. Только не на того напал! У князя был свой взгляд на честь русского дворянина.

– Передай ему, – приказал он лакею, – что с предателями Родины мне разговаривать не о чем…

Феликс Юсупов умер на 81-м году жизни, пережив своего заклятого врага (Распутина) более чем на полстолетия, и остался для всех если и не спасителем России, то национальным героем – точно.

А с доктором Лазовертом судьба, как ни с кем другим, сыграла злую шутку. Рассказывали, что он, подобно прочим, вовремя сбежав из суматошной России, также осел в Париже. Постепенно обжился, отдышался, обзавёлся собственной квартиркой и даже стал выезжать на морские курорты. Как-то уехал на пару месяцев, а когда вернулся – охнул: в нижнем этаже его дома широко распахнул двери шикарный ресторан с символическим названием… «РАСПУТИН»![339]

Говорят, мнительный доктор трясущимися руками потянулся за сердечными каплями. Едва отошёл. Но ненадолго: через несколько лет, когда он жил уже в Штатах, не помогли слабому сердцем эскулапу ни капли, ни пилюли. Доктора – они ведь тоже люди…

Ну и поручик Сухотин.

После того как к власти пришли большевики, Сергей Сухотин при новой власти неплохо устроился, возглавив в апреле 1918 года Отдел заграничных металлов в Главном управлении по распределению металлов (РАСМЕКО). Но служба там не задалась: уже через полгода «за подрыв экономики государства» вместе с подельником он был приговорён к расстрелу (высшую меру заменили бессрочным тюремным заключением).

Пока находился в Таганской тюрьме, его жена, пианистка Ирина Энери, бросив на произвол судьбы их шестимесячную дочь Наталию, уехала во Францию, где вторично вышла замуж за русского эмигранта-таксиста. Умерла в 1980 году в доме для престарелых русских эмигрантов в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Выйдя на свободу, Сухотин поехал в Ясную Поляну, где одно время работал комендантом толстовского музея; в октябре 1921 года – женился на внучке знаменитого писателя Софье Андреевне Толстой. И вновь всё пошло не так.

«…Вскоре после свадьбы, – пишет в своих воспоминаниях Т. Аксакова-Сиверс, – Сухотина разбил паралич. В состоянии полного рамолисмента он теперь жил на квартире матери Софь[340]и Андреевны в одном из Пречистенских переулков и требовал немалого ухода…

Когда теткам Анны Ильиничны – Татьяне Львовне и Ольге Константиновне стало совсем невмоготу, они написали в Париж Ф. Ф. Юсупову, прося забрать своего приятеля и «сотрудника»… [341]

Юсупов ответил: «Давайте его сюда», и Толстые попросили одного из дипкурьеров (кажется, чехословацкого) довезти больного до Парижа.

В Варшаве дипкурьер на час отлучился из вагона. Когда он вернулся, Сухотина в купе не оказалось. Поезд не ждал, и курьер поехал дальше. Сухотин тем временем отправился бродить по Варшаве и, в конце концов, упал на улице. Его подобрали, приняв за пьяного, потом разобрались, направили в больницу, полечили некоторое время и в состоянии улучшения доставили в Париж, где он всё же вскоре умер»[342].

Ну а его вторая жена тем временем неожиданно для всех… вновь вышла замуж, на сей раз – за дебошира и пьяницу поэта Сергея Есенина, который через три месяца повесился. Обо всём этом Сергей Михайлович узнал уже из парижских газет. Через полгода после смерти Есенина, в июне 1926 года, в парижском пригороде Орли скончается и поручик Сухотин…

Трагично сложились судьбы и членов семьи самого Распутина.

Напомню, у «старца» в браке с Прасковьей Фёдоровной Дубровиной после смерти остались трое детей – дочери Матрёна и Варвара, а также сын Дмитрий. Когда грянула Февральская революция, всё семейство находилось в Петрограде. Однако вскоре мать и дочери убыли в родное село Покровское под Тюменью, куда после Октябрьского переворота прибыл и Дмитрий.

Они тихо-мирно жили в отцовском доме, пока в 1920 году просторный пятистенок и хозяйственные постройки не конфисковали по решению волостных властей. Интересна формулировка большевистского исполкома: «…означенное имущество нажито на средства бывшей царицы Александры, с которой Распутин кутил во всю ширь».

Несмотря на то что после «раскулачивания» Распутины считались неимущими, во время коллективизации Прасковью Фёдоровну, её дочь Варвару и сына Дмитрия выслали на полуостров Ямал («там, где каменные глыбы, лёд и метели»).

Несчастные заложники времени, они один за другим скончаются от цинги и прочих болезней. Повезёт лишь старшей из дочерей – Матрёне. Она выйдет замуж за офицера Бориса Соловьева, с которым вовремя эмигрирует во Францию. Позже семья переберётся в Соединённые Штаты, где бывшая воспитанница Смольного института будет работать танцовщицей и дрессировщицей тигров. Умрёт Матрёна Соловьёва-Распутина в 1977 году, на восьмидесятом году жизни, оставив двух дочерей.[343]

Советская власть не прощала тех, кто был прикосновенен к Семье…

* * *

И ещё о некоторых персонажах, ставших уже историческими, хотелось бы рассказать.

Пришедшие к власти большевики выжигали калёным железом всё, что было связано с Романовыми, и конечно – с Распутиным. В Петрограде они расстреляли духовника Царской семьи отца Александра Васильева; в Тобольске расправились с епископом Гермогеном (Долганёвым). Известно, что в 1918 году по благословению патриарха Тихона владыка Гермоген совершил крестный ход вокруг Тобольского кремля и специально остановился возле губернаторского дома, куда была сослана Семья. На Страстной неделе 1918 года епископ Тобольский и Сибирский Гермоген был арестован и отправлен в Екатеринбург.

В июне 1918 года на реке Туре, под Тобольском, после зверских пыток чекистами были утоплены взятые накануне заложники. Руководил палачами некто Павел Хохряков, бывший кочегар с эскадренного броненосца «Император Александр II», ставший при новой власти кровавым убийцей. Он же, председатель Тобольского Совдепа Хохряков, лично расправится и с епископом Гермогеном: связав старцу руки и прикрепив к его ногам старые металлические колосники, сбросил священника с палубы парохода «Ока». Найдя его тело, местные жители похоронили мученика в селе Покровском, около церкви, построенной на деньги, собранные «старцем» Распутиным.[344]

Из дневника Матрёны Распутиной:

«…Нашли в воде его обмотанного веревками, с руками связанными назад, мучили, говорят, его бедного страшно, ах какие мерзавцы большевики, не лучше бы им и не хуже, Господи, накажи их. Как жутко проходить мимо церкви, в особенности вечером, идешь – темно-темно и ни одного человека нет на улице, вся деревня спит. Видишь, в церковной ограде горит свеча, дьякон читает всю ночь Евангелие у Епископа Гермогена на могиле. Стараюсь реже ходить в верхний край, чтобы не видеть жуткой картины. Сегодня приехал епископ Еринарх за телом убиенного, служили панихиду»[345].

Через пару месяцев вполне по адресу найдёт свою жертву офицерская пуля: большевик Хохряков будет убит. Однако «доблесть пламенного большевика» ещё долго будет туманить сознание подрастающего поколения.

«Павел Хохряков… крестьянин из Вятской губернии. Матрос с корабля «Чесма», – нежно, насколько это возможно для палача, вспоминал о «герое» другой заплечных дел мастер Яков Юровский. – Скромный, тихий, мягкий человек. Прекрасный товарищ с сердцем красной девушки. …Помню случай, когда он расстрелял несколько контрреволюционеров, привезенных из Тобольска. Среди них был священник, брат епископа Гермогена. Он знал Хохрякова по Тобольску и до последней минуты верил, что Хохряков его не расстреляет. И когда он обратился к тов. Хохрякову и сказал: «Сошлите хоть на каторгу, только не расстреливайте», – Хохряков ему мягко ответил: «Вы, батюшка, не волнуйтесь. Мы вас мучить не будем. Расстреляем и всё. Без лишних страданий». Это был сын восставшего революционного народа с прекрасной душой. …Такой гармонии красоты человеческой души и железной воли солдата революции я не много встречал…[346]

(Напомню, именно Павлу Хохрякову партия незадолго до событий на реке Туре доверила доставить царских детей из Тобольска в Екатеринбург – туда, где они будут расстреляны его партийным товарищем – тем самым чекистом Юровским.)

Ужасные испытания пришлось пройти многим видным служителям Православия. Так, были зверски расстреляны митрополит Киевский и Галицкий Владимир (Богоявленский), архиепископ Пермский Андроник (Никольский), архиепископ Черниговский и Нежинский Василий (брат митрополита Киевского Василий Богоявленский). Последний был командирован Поместным Собором в Пермь во главе комиссии для расследования обстоятельств убийства архиепископа Андроника. На обратном пути красноармейцы, расстрелявшие священника в вагоне поезда (в пути между Пермью и Вяткой), выбросили тело архиепископа с моста через Каму в реку. После того как местные крестьяне похоронили Владыку и к могиле священномученика устремились паломники, большевики, выкопав тело невинно убиенного, сожгли его.

* * *

Достоверно известно, что опознание убитого Распутина и его отпевание проводил епископ Исидор.

Из показаний на следствии в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывшего директора Департамента полиции Степана Белецкого:

«…Отпевание Распутина совершил, по своему настойчивому желанию, сблизившийся с Распутиным и проведенный, по требованию Распутина, на место игумена тюменского монастыря, после отца Мартемиана, живший в Вятке епископ Исидор, с жизнью которого в Вятке хорошо был знаком ген. Комиссаров в бытность своей службы начальником управления, видевшийся неоднократно за последний период с епископом Исидором у Мануйлова.

С епископом Исидором мне пришлось тоже встретиться раза два у Распутина на квартире, затем у Скворцова и у искренней поклонницы Распутина, безупречной во всех отношениях и старой женщины, многое неодобрявшей в жизни Распутина, но приписывавшей это дурным на него влияниям многих из окружающих его лиц, вдовы военного врача, дворянки А. Гущиной, которую очень ценила и уважала А. А. Вырубова и которая в своих отношениях к Распутину личных выгод не преследовала.

Частые встречи епископа Исидора с Распутиным, его подчеркивание, путем публичных появлений с ним, своей особой близости к Распутину и его мирволение поведению Распутина на меня производили отрицательное впечатление; но теперь, когда я ясно отдаю себе отчет во всем своем и других лиц поведении в отношении Распутина, я не смею бросить епископу Исидору осуждения, так как он это делал открыто, и, понимая слабости Распутина, по-своему любил его; мы же все, не любя и отрицательно относясь к Распутину, старались из разных побуждений вселить в Распутине уверенность в нашей к нему любви»[347].

Бежавший в 1930 году на Запад протопресвитер Михаил Польский писал, что епископ Исидор [348]«умерщвлён в Самаре, будучи посажен на кол». Именно дикая по своей сути казнь епископа меня как исследователя сильно заинтересовала. И с вопросом: «Как такое вообще могло произойти?» – я решил обратиться к местным краеведам.

Как оказалось, священника казнили не в Самаре, а в губернской Вятке, где он когда-то служил[349].

Впрочем, обо всём по порядку.

Епископ Исидор (Пётр Колоколов) родился в апреле 1866 года в Санкт-Петербурге в семье учителя гимназии, коллежского асессора. В 1887 году окончил Санкт-Петербургскую духовную семинарию по первому разряду и поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию при Александро-Невской Лавре. В сентябре 1888 года был пострижен в монашество с наречением имени Исидор. В сане иеродиакона в течение трёх лет служил в Александро-Невской Лавре; в 1891 году был рукоположён в иеромонахи. Завершив академический курс со степенью кандидата богословия, стал преподавателем в Тифлисской духовной семинарии. Через два года был назначен исполняющим обязанности инспектора Санкт-Петербургской духовной академии.

С ноября 1903 года – епископ Балахнинский, викарий Нижегородской епархии; настоятель Печерского Вознесенского монастыря. Через три года, в ноябре 1906 года, назначается епископом Михайловским, викарием Рязанской епархии.[350]

О характере этого человека может свидетельствовать хотя бы один случай, описанный в «Нижегородских Епархиальных Ведомостях» (№ 23, 1904 год):

«14 ноября сего года, в восьмом часу вечера, Преосвященному Исидору, Епископу Балахнинскому, проезжавшему из Печерского монастыря в дом для религиозно-нравственных чтений при Братстве Св. Бл. Кн. Георгия, на дороге, близ Печерских выселок, был нанесен рукою удар по голове крестьянином деревни Пошатова Меленковского уезда Родионом Коноваловым, шедшим в то время по дороге с двумя товарищами, бывшими, как и Коновалов, в нетрезвом состоянии. Его Преосвященство, не зная виновного, пожелал выяснить его личность и причины, побудившие совершить сей поступок. При дознании, произведенном Нижегородским Уездным Исправником, крестьянин Коновалов показал, что вечером 14 ноября он был в состоянии нетрезвости, что признаёт себя виновным в нанесении удара лицу, проезжавшему в то время на лошади, в котором он узнал Преосвященного уже после нанесения удара, что в своем поступке он глубоко раскаивается и слезно испрашивает у Преосвященного прощения. 16 ноября крестьянин Коновалов был представлен Преосвященному, он умолял его о прощении и был прощен Преосвященным. Не довольствуясь этим, крестьянин Коновалов и два его товарища обратились к Его Преосвященству с прошением, озаглавив его «Душевное раскаяние», в коем прописали: «Вина наша перед Богом и Тобою, Владыко, велика, со злосчастного вечера мы, мучимые совестию, ни днем, ни ночью не знаем себе покоя. Как искупить нам грех свой? Воздерживаясь от разгула, будем верными сынами Церкви Бога нашего и не престанем молиться о Твоем, Владыко, здравии и благоденствии. Со слезами, на коленях просим Твоего прощения». На сем прошении Его Преосвященство изволил дать такую резолюцию: «Бог да простит просителей. Мне желательно освободить их от наказания»…»

С мая 1911 года Исидор был лишён кафедры епископа Михайловского, после чего проживал на покое в Валаамском Спасо-Преображенском монастыре. В декабре того же года назначен управляющим Омским Покровским монастырём.

В июне 1913 года Исидора освободили от управления монастырём с назначением местопребывания в Александро-Невском Филейском монастыре Вятской епархии; затем был переведён в Трифоновский Успенский монастырь той же епархии. Через три года, после серьёзного скандала, священника направили в Вологодскую епархию, откуда, благодаря заступничеству митрополита Петроградского Питирима (Окнова) он был вызволен и назначен управляющим на правах настоятеля Тюменского Свято-Троицкого монастыря. Именно там судьба свела Исидора с Григорием Распутиным, который вскоре познакомил епископа с императрицей Александрой Фёдоровной, а через неё – и с императором Николаем II.

Из письма Александры Фёдоровны супругу:

«Провела чудный вечер с нашим другом и с Исидором… Он несравненно выше митрополита [Питирима] по духу, с Гр[игорием] один продолжает то, что начинает другой, – этот епископ держится с Гр[игорием] с большим почтением. Царило мирное настроение… – это была чудная беседа!»

В последние месяцы жизни Распутина епископ Исидор становится его ближайшим другом, и, по сведениям охранного отделения, в этот период они встречались 56 раз[351]. Тогда же предполагалось назначение епископа Исидора викарием Новгородской епархии. Однако в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года Распутин был убит…

8 марта 1917 года епископ Исидор был перемещён в Свияжский монастырь Казанской епархии. Далее с июня 1917 года по день ареста, 6 сентября 1918 года, он проживал в Вятке, «в связи с невозможностью ехать лечиться на юг по поводу хронического воспаления лёгких, соединённого с астмой».

6 августа епископ Исидор вместе с иеромонахом Флавианом по обвинению в антисоветской деятельности был арестован Уральской областной чрезвычайной комиссией.

И это несмотря на то что в Вятке Исидор занимался благотворительной деятельностью. Прошение Вятского братства попечения о слепых, ходатайствовавшего за его освобождение, подтверждает это:

«Мы свидетельствуем, что епископ Исидор с утра до вечера бескорыстно трудился для детей вятского пролетариата, устроил для них приют. Для нас, слепых, со сборами и хлопотами было куплено место с шестью домами, на доходы с которых мы и живем теперь. Перед праздником Пасхи он по подписному листу собрал на содержание нашего общества около двух тысяч рублей, кроме того, выхлопотал у советской власти три тысячи рублей на наше содержание. Глубоко благодарны епископу Исидору за его труды и заботы о бедных и слепых…»[352]

А теперь о том, что в августе 1918 года делала в Вятке Уральская ЧК. Всё просто: она туда сбежала под натиском наступавших войск адмирала Колчака. Правда, до этого сильно наследила – как в Перми и её окрестностях, так и в Екатеринбурге. И почти все эти, не побоюсь данного слова, «мясники», включая Якова Юровского, очутились в губернской Вятке.

Драматические события 30 августа 1918 года сосредоточили в руках ВЧК функции дознания, суда и исполнения приговора. Орган, созданный для защиты революции, превратился в карающий меч, обагрившийся кровью тысяч россиян. Результатом убийства Урицкого и покушения на Ленина стал массовый красный террор, развязанный ВЧК. В те же страшные дни главным чекистским ведомством утверждается «Еженедельник ВЧК», в котором подробно и методично информируется о казнях, взятии заложников и отправке в концлагеря «классовых врагов». Уже в первом номере «Еженедельника» опубликованы указания – самые что ни на есть воззвания к незамедлительному действию:

«Расхлябанности и миндальничанью должен быть немедленно положен конец. Все известные правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должно быть взято значительное количество заложников. При малейших попытках сопротивления должен применяться массовый расстрел. Местные губисполкомы должны проявить в этом направлении особую инициативу. Отделы милиции и чрезвычайные комиссии должны принять все меры к выяснению и аресту всех подозреваемых с безусловным расстрелом всех замешанных в контр.р. [контрреволюционной] и белогвардейской работе. …Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора»[353].

Так, по данным сего информационного органа печати, можно было узнать, что в Нижнем Новгороде, например, менее чем за два месяца (конец августа – октябрь 1918 года) местная ЧК расстреляла 141 заложника; в Вятке только за неделю чекисты умудрились поставить к стенке почти 400 человек: 23 «бывших жандарма», 154 «контрреволюционера», 186 «офицеров» и пр. И удивляться нечему: там орудовали такие личности, как сбежавшие из Екатеринбурга цареубийцы Медведев-Кудрин и Кабанов. Медведев, кстати, с декабря 1918-го станет председателем Вятской ЧК.

Только в сентябре 1918 года в Стране Советов было расстреляно 6 185 человек, посажено в тюрьмы – 14 829, сослано в лагеря 6 407 и взято заложниками 4 068 граждан[354].

Если кто-то считает, что 3 сентября восемнадцатого года была расстреляна лишь одна Фанни Каплан, тот глубоко и наивно заблуждается: в те сентябрьские дни чекисты «зачистят» без малого сотню человек! Сама же Каплан в «чёрном списке» значилась далеко не первой, а лишь под № 33. В этом, по сути, первом послереволюционном «кровавом списке» большевиков, ознаменовавшим собой «красный террор», оказались, в основном, так называемые «бывшие»: бывший директор Департамента полиции статский советник Степан Белецкий (под № 7), бывший Министр внутренних дел Алексей Хвостов (под № 79), бывший министр юстиции Иван Щегловитов [355](под № 83) и прочие «видные деятели периода самодержавия»[356].

В день казни в тюремной церкви шло богослужение, и все были там. Их вызвали, вывели и… увезли на расстрел (в Петровский парк в Москве).

Вот что рассказывал один из очевидцев той страшной казни:

«…Одною из самых тяжелых обязанностей заключенных было закапывание расстрелянных и выкапывание глубоких канав для погребения жертв следующего расстрела. Работа эта производилась изо дня в день. Заключенных вывозили на грузовиках под надзором вооруженной стражи к Ходынскому полю, иногда на Ваганьковское кладбище, надзиратель отмерял широкую в рост человека канаву, длина которой определяла число намеченных жертв. Выкапывали могилы на 20–30 человек, готовили канавы и на много десятков больше. Подневольным работникам не приходилось видеть расстрелянных, ибо таковые бывали ко времени их прибытия уже «заприсыпаны землею» руками палачей. Арестантам оставалось только заполнять рвы землей и делать насыпь вдоль рва, поглотившего очередные жертвы ЧЕКА… Однажды, по окончании копания очередной сплошной могилы-канавы, конвойцы объявили, что на завтрашнее утро (23-го августа 1918 г.) предстоит «важный расстрел» попов и министров. На следующий день дело объяснилось. Расстрелянными оказались: епископ Ефрем, протоиерей Восторгов, ксендз Лютостанский с братом, быв. министр Внутренних Дел Н. А. Маклаков, председатель Государственного Совета И. Г. Щегловитов, быв. Министр Внутренних Дел А. Н. Хвостов и Сенатор С. П. Белецкий. Прибывших разместили вдоль могилы и лицом к ней…

По просьбе о. Иоанна Восторгова палачи разрешили всем осужденным помолиться и попрощаться друг с другом. Все встали на колени и полилась горячая молитва несчастных «смертников», после чего все подходили под благословение Преосвященного Ефрема и о. Иоанна, а затем все простились друг с другом. Первым бодро подошел к могиле о. протоиерей Восторгов, сказавший перед тем несколько слов остальным, приглашая всех с верою в милосердие Божие и скорое возрождение Родины принести последнюю искупительную жертву.

«Я готов», – заключил он, обращаясь к конвою. Все стали на указанные им места. Палач подошел к нему со спины вплотную, взял его левую руку, вывернул за поясницу и, приставив к затылку револьвер, выстрелил, одновременно толкнув о. Иоанна в могилу. Другие палачи приступили к остальным своим жертвам. Белецкий рванулся и быстро отбежал в сторону кустов, шагов 20–30, но, настигнутый двумя пулями, упал и «его приволокли» к могиле, пристрелили и сбросили.

Из слов конвоя, переданных нам рассказчиком, выяснилось, что палачи, перекидываясь замечаниями, пока они «присыпали» землею несчастные жертвы, высказывали глубокое удивление о. Иоанну Восторгову и Николаю Алексеевичу Маклакову, видимо, поразивших их своим хладнокровием пред страшною, ожидавшею их участью. Иван Григорьевич Щегловитов, по словам рассказчика, с трудом передвигался, но ни в чем не проявил никакого страха…»[357]

Известный «распутинец» Борис Штюрмер до расстрела не доживёт: 20 августа 1917 года он скончается в тюремной больнице в Петропавловской крепости. Чуть позже, в декабре 1917-го, от рук неизвестных погибнет бывший председатель Совета министров Иван Горемыкин. Манасевич-Мануйлов, выйдя в 1917 году из тюрьмы, попытается выехать за границу по поддельным документам, но на советско-финской границе будет задержан и тут же расстрелян.

27 октября 1918 года в Москве будет расстрелян последний министр внутренних дел А. Д. Протопопов; в 1919-м – министр внутренних дел А. А. Макаров.

Все эти расстрелы явились, помимо прочего, жестоким ответом Советской власти на выстрелы Фанни Каплан. Сыны новой власти, как слуги обезумевшего от крови Молоха, пощады не знали…

Вот, например, Алексей Кабанов (тот самый, что в Ипатьевском особняке лично расстрелял подростка – цесаревича Алексея). В Вятке дослужился до зам. председателя ГубЧК, став по совместительству и членом Вятского Губревтрибунала.

«Из русских палачей [Царской семьи], – писал генерал Дитерихс, – известна фамилия только одного – Кабанов. Однажды Кабанов дежурил на посту внутренней площадки; проходивший мимо Государь Император, обладавший богатейшей памятью на лица, всмотревшись в Кабанова, остановился и сказал ему: «Я вас узнаю, вы служили в Моем Конном полку». Кабанов ответил утвердительно. Рассказывал об этом эпизоде сам Кабанов Якимову, откуда последний и знал его фамилию»[358].

Не особо разговорчивым был этот Кабанов, разве что под старость, когда стал клянчить у Советской власти особую пенсию «за спецзадания». Да ещё не любил вспоминать, как в подвале Ипатьевского дома, стреляя по женщинам и детям поверх голов других палачей, он, войдя в садистский раж, ранил в палец коменданта Юровского и задел в шею Медведева (Кудрина). Не хватило чуть-чуть – положил бы обоих…

Из воспоминаний Кабанова:

«Затрещал мотор грузовой машины, и присутствующие при этом товарищи, сначала не входя в комнату, где находились приговоренные, начали стрелять через проем открытой двустворной двери. Присутствующий здесь член, то есть чекист Михаил Медведев, с первого выстрела застрелил насмерть Николая II. В это время я также разрядил свой наган по осужденным…»[359]

А вот что узнаём из «Автобиографии» Медведева (Кудрина) в личном деле члена Всесоюзного Общества Старых Большевиков (ВОСБ):

«…Затем переведён в Уральскую Областную Чрезвычайную Комиссию, в которой работал сотрудником для поручений и следователем. Из Екатеринбурга, после отступления, вместе с Уральской Обл. ЧК эвакуировался в Вятку. …Был командирован для рассмотрения бесчинств Московского Продовольственного полка в город Уржум, где был… арестован, но вскоре бежал вместе с двумя коммунарами в Нолинск, а затем в Вятку»[360].

Так что все эти в крови по макушку «орёлики» со священниками особо не церемонились: вина последних была уже в том, что являлись они «пережитками старого мира». А потому никаких реальных обвинений святым отцам предъявлено не было.

Из Постановления Уральской областной ЧК от 19 сентября 1918 года:

«Рассмотрев дело Исидора (Колоколова) – епископа и иеромонаха Флавиана, Уральская областная чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией постановила епископа Исидора (Колоколова) и иеромонаха Флавиана, как монархистов и контрреволюционеров, расстрелять. Постановление привести в исполнение в первую очередь»[361].

20 сентября 1918 года епископ Исидор был расстрелян.

Как мне рассказывала известный вятский краевед Нина Васильевна Рябкова (г. Вятские Поляны Кировской области), свидетельств того, что епископ Исидор был именно посажен на кол, не имеется. Это ошибочное мнение, считает исследователь, дошедшее до нас из мемуаров западных писателей, в частности – протопресвитера Михаила Польского. Это он писал, что епископ Исидор был посажен на кол в Самаре.

О том, что святого отца расстреляли именно в Вятке, говорит Нина Васильевна, впервые в 1998 году сообщила заведующая отделом Центра документации новейшей истории Кировской области (ныне – ГАСПИ КО) Елена Николаевна Чудиновских. Её публикация «Ближайший друг Григория Распутина расстрелян в Вятке» в краеведческом сборнике «Петряевские чтения», стала, по сути, сенсационной, так как долгое время было вообще неизвестно, где именно был казнён епископ Исидор. Кроме того, Елене Николаевне удалось найти интересные архивные материалы, подтверждающие, что убийство священника стало не одиночным актом террора на территории губернии, а одним из звеньев в спланированной акции местных чекистов. Так, известно, что, во-первых, вместе и Исидором было казнено ещё 15 человек; и во-вторых, в тот же день в городе Орлове Вятской губернии без суда и следствия был расстрелян протоиерей Михаил Тихоницкий. В 1993 году епископ Исидор был реабилитирован посмертно…

Казалось бы, столь известный в православном мире человек, поплатившийся за веру собственной жизнью, в наши дни должен бы почитаться как священномученик. Но не всё так просто. Как сообщил мне в телефонном разговоре руководитель Миссионерского и Молодёжного отделов Вятской Епархии протоирей Андрей Лебедев, вопрос с канонизацией епископа Исидора – человека многопланового и противоречивого – пока что до сих пор находится на стадии рассмотрения…

Отрадно одно, сказал о. Андрей, что сегодня, по крайней мере, уже известно место упокоения епископа…

* * *

Париж (Сент-Женевьев-де-Буа), 2013 г.

…Французское кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа. Правильнее было бы назвать его русским, но всё же оно французское. Кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа – некое зеркальное отражение московского Новодевичьего. Правда, несколько искривлённое, но всё же – отражение. Оба, как никакие другие, впитали в себя трагедию минувшего века – трагедию раскола Российской империи и русского народа. Эти кладбища в разных точках Европы – как два черепка когда-то единого целого. Генералы и маршалы, атаманы и наркомы, корниловцы и будённовцы, гардемарины и комсомольцы, Георгиевские кавалеры и Герои Советского Союза… Они даже там, на погостах, в своём старании держать ровное каре похожи как две капли воды. Да и фамилии – всё наши, знакомые до мурашек по коже. Объединённые одним – принадлежностью к России. И всё же – черепки: красные и белые. Такие одинаковые и непримиримо-разные.

Хотя «черепки» – не слишком ли скромно для всех тех людей? Как от великого до смешного, так от черепка до бриллианта – один шаг. А потому не будем скромничать: бриллианты, изумруды, рубины… Слишком уж безалаберно в минувшем веке разбрасывалась щедрая Россия истинным богатством – своими детьми. А когда опомнилась, оказалось, остались крупинки, мелкие осколки когда-то крупных самородков.

Малая церковка, свечи оплывшие,

Камень дождями изрыт добела.

Здесь похоронены бывшие, бывшие,

Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Здесь похоронены сны и молитвы,

Слезы и доблесть, прощай и ура,

Штабс-капитаны и гардемарины,

Хваты-полковники и юнкера.

Белая гвардия, белая стая,

Белое воинство, белая кость.

Влажные плиты травой зарастают.

Русские буквы – французский погост…

Это Роберт Рождественский. Неподражаемо-сильный и мудро-талантливый. Он тоже был здесь. Ещё в семидесятых, когда бывать у этих могил было не то что не принято – опасно. Но только не для гения. Ведь слово гения – как гранит: оно вечно. И при жизни, и после его смерти…

Есть ещё одно обстоятельство – увеличивающееся с каждым годом количество заброшенных русских могил в Сент-Женевьев-де-Буа. За прошедшие десятилетия эмигрантское сословие первой волны не то чтобы поредело – оно вымерло. А их потомки, слившись с французами, англичанами, немцами и прочими нациями, остались русскими разве что своими генеалогическими корнями. Другое дело, что многие из них до сих пор называют себя именно русскими. Как, например, Дмитрий де Кошко или Николай Лопухин, которого я встретил во время службы в храме Успения Пресвятой Богородицы при русском кладбище.

Странная это была служба. На двух языках – французском и русском. Происходящее в храме мне показалось неким волшебным таинством. После нежного французского душу согревали родные, с детства знакомые напевы на церковно-славянском. В какой-то момент меня охватила неописуемая благодать, этакий восторг!

Как и следовало ожидать, настоятель храма, отец Анатолий, тоже оказался из эмигрантской семьи; его мать – из рода Бартеневых, отец – француз. На мой вопрос о захоронениях на русском кладбище, священник посетовал, что да, трудности имеются. К сожалению, сказал отец Анатолий, кладбище не принадлежит русской общине – это муниципальная собственность города. Каждая могила находится на арендованной на определенный срок земле. Русских эмигрантов и их потомков здесь не хоронят уже с семидесятых годов, за исключением тех, кто приобрёл себе место на кладбище задолго до соответствующего запрета местных властей. Заплачено, скажем, за сто лет, сто лет могила будет находиться в неприкосновенности; срок аренды истёк – и на том месте может появиться новое захоронение. И в этом большая проблема. Ведь годы идут…

Я обратил внимание на сильный мужской голос, выделявшийся среди поющих. А потому не преминул познакомиться с единственным мужчиной в церковном хоре. Моим новым знакомым оказался Николай Михайлович Лопухин. Да-да, из тех самых! Прямой потомок князей Лопухиных, Оболенских и Трубецких.

Его дедом по отцовской линии был известный князь Николай Сергеевич Лопухин; бабушка – Софья Михайловна Осоргина, дочь калужского губернского предводителя дворянства, а в эмиграции – протоиерея Михаила Осоргина (женой Осоргина была княжна Елизавета Николаевна Трубецкая). Мать – княгиня Мария Васильевна Лопухина, урождённая Оболенская, дочь Василия Васильевича Оболенского. Одним словом, «голубая кровь»! Потомок русских князей, родившийся во Франции.[362]

В 1918-м князь Николай Сергеевич Лопухин с семьей отправился в китайский Харбин. Как рассказал Николай Михайлович, дедушка откупил целый вагон, сумев при этом договориться, чтобы этот вагон прицепили к составу, следовавшему на Дальний Восток. В дороге, где-то в Тюмени, родился сын – Михаил, будущий отец моего собеседника. Крёстным отцом Михаила стал Георгий Львов.

Вообще, Тюмень оказалась для князя истинным испытанием. Лопухин был арестован вместе с князем Голицыным и бывшим премьер-министром Временного правительства Львовым. Большевики обвинили их в контрреволюционной деятельности и подготовке вооруженного переворота; арестованных отправили в Екатеринбург, где в то время находилась в заключении Царская семья. (Чекисты старались создать видимость «контрреволюционного заговора» с целью освобождения Николая II.) Чудом уцелели. В 1920 году успели выехать за границу…

Родившаяся в 1921 году в Югославии, Мария Васильевна Оболенская, к слову, до последнего входила в Комитет Русского дома в Сент-Женевьев-де-Буа; князь Михаил Николаевич не так давно умер, ему также было за девяносто…

Мы долго разговариваем – о России, Франции, русских эмигрантах, на долю которых выпало столько всего.

– Трудности эмиграции, выпавшие на долю нашей семьи, – рассказывает Николай Михайлович, – заключались ещё и в том, что пришлось пережить две эмиграции – в Китай, Харбин, и во Францию. Когда Лопухины прибыли во Францию, страна в начале тридцатых переживала экономический кризис, депрессию. О том, чтобы устроиться на приличную работу, не могло быть и речи. Бабушка по материнской линии организовала чайный салон, хозяйкой которого и стала. А дедушка был вынужден работать таксистом. Вот такое лицо истинной эмиграции… Моя супруга – Бландина Никитична Струве, из потомков Петра Бернгардовича Струве, знаменитого политического деятеля, философа, экономиста и историка. У нас четверо детей, один уже журналист, живёт и работает в Канаде…

На мой вопрос, кто же всё-таки он такой – русский или всё-таки француз? – Николай Сергеевич, не задумываясь, ответил:

– Конечно, мы все русские. Были ими и остаёмся…

Могила Феликса Юсупова не так далеко от центрального входа на кладбище. Скромный православный крест из белого камня, с пятью металлическими табличками посредине. В центре конечно же табличка с именем главного героя минувшей эпохи князя Феликса Феликсовича-младшего, скончавшегося на восьмом десятке лет, в 1967 году. Судя по надписям, под этим крестом упокоились все самые близкие Юсупову люди: мать, Зинаида Николаевна (1861–1939); супруга, Ирина Александровна (1895–1970); а также дочь – графиня Ирина Шереметева (1915–1983) и её муж (зять Юсупова) граф Николай Дмитриевич Шереметев (1904–1979).

Дочь Ирину Феликс очень любил. Вот запись из его мемуаров:

«21 марта 1915 года жена родила девочку. Назвали ее Ириной в честь матери. Услышав первый крик новорожденной, я почувствовал себя счастливейшим из смертных. Акушерка, г-жа Гюнст, знала свое дело, но была болтлива, как сорока. Пользовала она рожениц при всех европейских дворах… Крестили младенца в домашней часовне в присутствии царской семьи и нескольких близких друзей. Крестными были государь и императрица Мария Федоровна. Дочь, как некогда отец, чуть не утонула в купели…»[363]

Отец Феликса, князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (1856–1928), умер в Италии и был похоронен в Риме, на кладбище Тестаччо. Старший брат Николай, погибший на дуэли, нашёл упокоение в подмосковном Архангельском…

Вторую половину жизни Феликс Юсупов-младший прожил в эмиграции. Несладкие это были годы. Сожалел ли он о той злополучной декабрьской ночи 1916 года? Если судить по его воспоминаниям – ничуть. Другое дело, что любое действие лишь тогда приносит удовлетворение, когда, говоря языком иезуитов, цель оправдывает средства. Убийство Распутина оказалось бессмысленным. Мало того, оно в немалой степени ещё сильнее расшатало Трон, показав, что и такое возможно. Февральская революция, вспыхнувшая вскоре после смерти «старца», явилась, по сути, продолжением начатого князем со товарищи разрушения; ну а «Великий Октябрь» не оставил от «старого мира» камня на камне.

Русский аристократ, богач и бонвиван, Юсупов не зря слыл англофилом. Его нетрадиционные штучки, шалости с «марафетом» и поклонение всему западному сделало ещё при жизни в России «чужим среди своих». По духу и образу жизни Феликс даже сегодня для нас больше чужак, чем свой. Россия – не Запад (и слава Богу!). А те, кто хотел чего-то другого, получил сполна – две революции, Гражданскую войну, разруху, расстрелы и тоскливую жизнь в эмиграции. К восторгу западных радетелей.

Хотя Феликс Юсупов и сегодня, пожалуй, там, у них, сошёл бы за своего. Но только не у нас. Ибо толерантность по-нашему имеет свои пределы. Сила России в её самобытности и патриархальности, что Западу изначально чуждо. И кто об этом забывает, обычно заканчивает на чужбине – скажем, на скромном погосте где-нибудь в предместье Парижа, Праги или Белграда…

Будучи во Франции, меня неотступно преследовала одна мысль: чем отличались русские эмигранты первой волны от нынешних французов, называющих себя русскими? Отличие, бесспорно, налицо. Родившиеся за границей, они там же росли, учились, устраивали семьи… И всё-таки многие из них по-прежнему называют себя русскими. Они, сегодняшние, очень похожи на тех, кто, благодаря собственным лишениям, обеспечил своим потомкам будущее. Но другие они уже потому, догадался однажды, что им… не снится Россия. В грёзах нынешних французов нет и следа Эрмитажа, петергофских фонтанов, колокольни Ивана Великого и листопада Летнего сада; они видят бульвары Монмартра, яркие огни Мулен Руж, кружева Эйфелевой башни и тихий шорох Булонского леса – всё то, до чего первым, в общем-то, не было никакого дела.

Оболенские, Лопухины, Трубецкие, Голицыны и Юсуповы… Деникин, Бунин, Тэффи и Кошко… Каждый из них, измученный очередным прожитым днём в эмиграции, ложась спать, мечтал об одном – опять увидеть масленичные блины, пасхальный ароматный кулич и рождественскую ёлку под малиновый звон колоколов.

Бывший начальник штаба Деникина и Врангеля генерал-лейтенант Пётр Семёнович Махров писал из Франции племяннику в Москву: «Если у тебя найдется время, пиши мне все впечатления о России… Все, что напишешь, будет для меня ценно и интересно… Хорошо бы иметь снимок русских мужиков и баб в обычной, рабочей обстановке… Побывай в церкви и сообщи, что услышишь и увидишь. Каков звон колоколов московских?.. Пробовал ли русский чёрный хлеб, калачи, бублики и пр.?»[364]

«Мне грезится Россия, – писал другой эмигрант, Аркадий Францевич Кошко. – Мне слышится великопостный перезвон колоколов московских, и, под флером протекших лет в изгнании, минувшее мне представляется отрадным, светлым сном: все в нем мне дорого и мило…»

Они мечтали когда-нибудь снова очутиться в России – в стране, которую навсегда потеряли…

Москва-Париж-Санкт-Петербург-

Вятские Поляны-Таруса-Москва.

2013–2021 гг.

Приложения

Приложение № 1

Вместо предисловия

к Дневнику Владимира Митрофановича Пуришкевича

ПОСЛУ РОССИИ ВО ФРАНЦИИ В. А. МАКЛАКОВУ

Милостивый государь Василий Алексеевич!

Я переиздаю «Дневник Пуришкевича», вышедший в 1918 году на юге России и посвященный убийству Распутина. Дневник участника убийства и к тому же дневник такой характерной фигуры, какою был Пуришкевич, не может не представлять исторического интереса, тем более что он касается одной из самых роковых фигур дореволюционного периода – Гр. Распутина, имя которого было в то время на устах всей России. Судя по этому дневнику, Вам, быть может, более, чем кому-либо другому, известны некоторые детали этого громкого дела.

Обращаюсь к Вам поэтому с просьбою: не согласитесь ли Вы дополнить эту страничку истории данными, о которых по каким-либо причинам не упоминает «Дневник Пуришкевича». Или, по крайней мере, не согласитесь ли Вы высказать Ваше мнение, в какой мере рассказ Пуришкевича соответствует истине.

Позволяю себе надеяться, что Вы не откажете мне в этой просьбе и тем дадите будущему читателю «Дневника» и даже истории возможность лучше разобраться и правильнее оценить события того времени.

Я. Поволоцкий, издатель

Париж, 1923 г.

В ИЗДАТЕЛЬСТВО «Я. Е. ПОВОЛОЦКИЙ И К»

Милостивый государь Яков Евгеньевич!

Ваше письмо ставит различные вопросы, на которые я и могу ответить по-разному.

Вы находите, во-первых, желательным, чтобы я дополнил дневник Пуришкевича. В этом я с Вами не могу согласиться. По делу я знаю только то, что мне говорили другие; Распутина никогда не видал, а в день его убийства находился в Москве. Все, что мне про убийство известно, я знаю только от тех, кто в нем принял участие; эти люди живы и могут, если захотят, рассказать про это сами, как Пуришкевич. Говорить же за них было бы с моей стороны некорректно. А что касается «истории», то моя совесть спокойна; все, что я знаю, я изложил в показании следователю, который вел следствие об убийстве государя и поставил исследование так широко, что занялся и убийством Распутина. Это мое показание может впоследствии пригодиться и для истории.

Конечно, этих препятствий не существует, чтобы ответить на Ваш второй вопрос: верен ли рассказ Пуришкевича? Но правильно ответить на этот вопрос нелегко.

О какой верности мы говорим? Если мы будем искать в нем фактической точности, столь естественной для дневника, то, наверное, впадем в ошибку. Дневник Пуришкевича – вовсе не дневник; это только литературная форма, которую он избрал для своих воспоминаний. Что это так, едва ли стоит доказывать; само по себе невероятно, чтобы в той суете, в которой проходило время перед убийством, Пуришкевич мог найти досуг, чтобы вести дневник, особенно в такой форме, т. е. не в виде простой записи фактов, а в виде рассказа с лирическими отступлениями, в велеречивом и декламаторском стиле. Самый этот стиль доказывает, что перед нами не дневник, а «литература». Что это не дневник, я убеждаюсь еще и потому, что нахожу в нем такие неточности, которые естественны и неизбежны в воспоминаниях, но были бы необъяснимы для дневника. Я мог констатировать их почти во всех случаях, где мог их лично проверить, т. е. когда речь шла обо мне. Вот несколько примеров.

Под 28 ноября Пуришкевич рассказывает, будто он по соглашению с Юсуповым предложил мне принять участие в убийстве; как я, услыша это предложение, «воззрился на него», «долго молчал» и потом отказался; как разговор наш кончился тем, что я стал просить его послать мне условную телеграмму в Москву, с извещением, что дело благополучно окончилось и даже установил самый текст телеграммы. После этого, по словам Пуришкевича, он только вздохнул и ему не «оставалось ничего, как согласиться на мое предложение».

Этот рассказ Пуришкевича есть сумбурное смешение различных разговоров, происходивших в разное время и даже с разными лицами, о которых Пуришкевич мог слышать только из вторых рук. Стараясь припомнить то, что происходило, он очевидно восстановил их в своей памяти и придал им форму одного разговора, между мною и им. Он не заметил при этом, что такая передача не только не соответствует действительности, но и является неправдоподобной. Я же отлично помню наш первый разговор, и потому, на этом примере, вижу, как Пуришкевич писал свои воспоминания.

Я помню это его первое обращение ко мне и даже то удивление, которое оно во мне вызвало; оно относилось исключительно к тому, что Пуришкевич оказался в заговоре. Про самый заговор я уже знал от другого участника, которого не называю только потому, что принципиально не хочу никого называть. В моем разговоре с тем лицом я отнесся к этому заговору не только скептически, но отрицательно; и разговор наш кончился так, что возобновить его было уже трудно. И вот 28 ноября (я беру дату Пуришкевича, хотя сам ее не помню) Пуришкевич мне сообщил, что он тоже в заговоре, что в нем участвуют исключительно идейные люди; он прибавил, что знает, как отрицательно я отнесся к первоначальному плану, но что мои возражения теперь устранены и что лицо, которое раньше со мной говорило, поручило ему, Пуришкевичу, узнать, согласен ли я буду возобновить с ним разговор. Ни о моем участии в убийстве, ни об отказе от этого, ни, конечно, о посылке в Москву телеграммы (разговор об этом за три недели до убийства!) в этот день не было речи. Пуришкевич назвал мне имена участников, указал день убийства и только; он не передавал даже, о чем со мной хотят говорить; да я и сам об этом не стал бы разговаривать с Пуришкевичем, так как не считал его для этого ни достаточно серьезным, ни достаточно скромным.

Разговор о телеграмме был у меня с ним гораздо позже при следующих условиях; в день убийства я, действительно, как он вспоминает, должен был быть в Москве, где был назначен мой публичный доклад в юридическом обществе о крестьянском вопросе. День был выбран, повестки разосланы, и у меня не было ни малейшего повода этот доклад отменять. Но перед самым убийством тот из участников, с которым приходилось мне говорить, стал настойчиво просить меня не уезжать из Петербурга в день убийства и быть тут на случай, если мой совет может понадобиться. Оговариваюсь, что вопреки тому, что говорит Пуришкевич, я никогда не предлагал никому из участников быть их защитником на суде; напротив, я доказывал им самым решительным образом, что процесс над убийцами Распутина в России невозможен, что такой процесс слишком взволновал бы Россию; что, с другой стороны, невозможна и безнаказанность явных убийц; что поэтому их долг делать так, чтобы они могли быть не обнаружены; что это, в сущности, будет нетрудно, так как власти, понимая значение этого дела, едва ли будут стараться убийц отыскать; что надо дать только возможность себя не найти; что поэтому заговорщики должны отказаться от тщеславного желания себя назвать, ни перед кем не хвастаться и ни под каким видом не сознаваться. Из дневника Пуришкевича видно, впрочем, что он поступил как раз наоборот, не прошло и полчаса после убийства, как он себя назвал городовому. Этот совет, не давать против себя явных улик, был причиной, почему мое присутствие как советчика могло показаться полезным; соглашаясь с этим, я сделал попытку отложить мой доклад в Москве; я телеграфировал об этом моему приятелю А. Э. Вормсу, который состоял в то время председателем юридического общества. Так как он не знал причины моего обращения, то и ответил, что это абсолютно невозможно; я получил этот ответ в самый день моего отъезда, т. е. накануне убийства.

Я должен был сообщить этот ответ тем, кто этим интересовался; но в этот день я не мог отлучиться из Думы; я был докладчиком комиссии личного состава по вопросу об исключении из Думы депутата Лемпицкого; прения по одному из предшествующих докладов неожиданно затянулись, и я не мог уйти, не рискуя пропустить свою очередь. Я не хотел говорить и по телефону, так как за разговорами по телефону из Думы была установлена полицейская слежка. Уже перед самым вечером в Думу явился Пуришкевич; я просил его передать кому следует, что мне не удалось отложить заседания и что поэтому я уезжаю. На это он мне ответил неожиданным указанием на признанную участниками политическую нежелательность моего присутствия в Петербурге во время убийства; характерную мотивировку этого мнения я привел в моем показании следователю, но не привожу его здесь. Вот тогда-то, прощаясь с ним, я просил его, если дело кончится благополучно, послать мне в Москву телеграмму; он обещал, мы установили с ним текст и свое обещание он сдержал: телеграмму я получил.

Вот как было дело, и изложение Пуришкевича показывает, что воспоминания его не дневник; если бы это был дневник, то самый разговор о телеграмме мог бы быть помечен только под 15 декабря, а не под 28 ноября. 28-го об этом не было речи; точно так же 28-го числа он не мог записать моего отказа от участия, хотя бы косвенного, в этом деле; с Пуришкевичем вообще об этом я никогда не говорил, если не считать моей просьбы передать кому нужно, что я уезжаю. Но Пуришкевич писал не дневник, а воспоминания; он вспомнил мои разговоры с ним, происходившие в разное время, вспомнил и то, что слышал от другого о моем отношении к делу; из всего этого состряпал один разговор, произвольно приурочил его к 28 ноября, не замечая тех несообразностей, которые из этого вышли. Думаю даже, что в момент, когда он это писал, он не был чужд желанию изложить дело так, чтобы мотивировать свой «вздох» и свое заключение: «типичный кадет». В момент писания своих воспоминаний Пуришкевич вновь был одержим старым кадетоедством.

Такая же неверность и несообразность находится и под 24 ноября. Пуришкевич рассказывает, будто в этот день Юсупов показал ему и другим цианистый калий в кристалликах и растворе, который он якобы получил от меня. Это неверно: не я дал Юсупову цианистый калий, или, точнее, то, что ему выдали за цианистый калий; если бы он был подлинный, никакая живучесть Распутина его не спасла бы. Но это утверждение и несообразно: каким образом 28 ноября могли меня впервые приглашать к участию в убийстве, как рассказывает Пуришкевич, если уже 24-го я снабдил их цианистым калием? Это опять удел «воспоминаний», естественной забывчивости и невнимательного изложения.

Если такие мелкие неточности обнаруживаются во всех тех очень немногочисленных случаях, когда речь идет обо мне, то трудно предположить, чтобы в остальном он был более точен. Искать поэтому в его дневнике документальной истины будет ошибочным; но это касается только тех деталей, которые могут изгладиться из памяти; в главных линиях рассказ все-таки правилен; а об убийстве Распутина писали столько вздора, почерпнутого из простых слухов и сплетен, что выслушать рассказ очевидца, хотя бы и с теми ошибками в деталях, которые неизбежны в воспоминаниях, и интересно и полезно.

Но в рассказах современников, а тем более участников, заключается обыкновенно еще та условная правда, которую принято называть «исторической». Эти рассказы ценны не только правдой, но и своими заблуждениями; даже сознательная неправда может быть характерна и способствовать пониманию эпохи и ее настроения. Дневник Пуришкевича не может не быть интересен и с этой точки зрения, но только с одной оговоркой: он рельефно и ярко изображает не столько эпоху, сколько его собственную личность. Для суждения об эпохе и людях нельзя полагаться на его отзывы и суждения; многие из них явно вздорны: Пуришкевич был человек и страстный, и пристрастный; ему не было свойственно чувство ни справедливости, ни терпимости; к тому же его суждения, и самые основные, часто менялись.

Но сам Пуришкевич играл в нашей общественности и политической жизни настолько своеобразную и заметную роль, что и его личность заслуживает если не изучения, то интереса. При этом интересна не столько самая личность, сколько возможность того оглушительного успеха, которым он пользовался в России. Трудно отрицать, что в известное время он был едва ли не самый популярный человек; правда, эта популярность была специфическая и не всем бы понравилась. Но, если Пуришкевича презирали или даже ненавидели в некоторых интеллигентских и передовых кругах, то широкая масса, которая не занималась политикой, а только читала газеты, и даже главным образом те ходовые газеты, которые всячески над ним издевались, относилась к нему все-таки дружелюбно. Если дать себе отчет в том, что могла знать о Пуришкевиче российская масса, каким она должна была его себе представлять по тем думским подвигам, которыми он прославился, по тем политическим идеям, за которые он в Думе ратовал, то его успех в большой толпе является интересной психологической загадкой. Но его дневник, со всеми неточностями и декламацией, даже с известной долей рисовки, обнажает в нем такие свойства, которых вначале не замечали. Они могут внести и некоторое объяснение в тайну его успеха. А в настоящее время, когда за короткое время революции было столько кумиров, которые так же быстро возносились, как падали, когда в самом ближайшем будущем в России будут искать новых вождей, вопрос об этой тайне не лишен интереса.

Я едва ли ошибаюсь, что отношение общественного мнения к Пуришкевичу было неодинаково в течение тех 10 лет, что он занимал общественное внимание. Пуришкевич до войны и Пуришкевич во время войны – два различных человека. До войны это величина отрицательная. Одни считали его невменяемым, а другие сознательным скандалистом; но едва ли кто видел в нем серьезного и искреннего деятеля; самые думские скандалы, из которых он сделал себе профессию, можно было объяснять только либо маккиавеллистическим желанием дискредитировать самую Думу, либо простой болезненной неуравновешенностью, связанной с тщеславным желанием заставить о себе говорить. Если бы Пуришкевич умер до войны, то о нем, вероятно, сохранилась бы только подобная память; тогда самая его широкая популярность осталась бы простой иллюстрацией к нашей политической некультурности, к инстинктивной склонности нашего народа к анархии и бесчинству.

Но война заставила переменить мнение о Пуришкевиче. Она открыла в нем черты, которых до тех пор в нем не подозревали. Она обнаружила в нем, во-первых, страсть, которая оказалась не только сильнее всех остальных, но, может быть, и их объясняла: патриотизм. В жертву ей Пуришкевич принес все, чем располагал, – свои политические симпатии, личные предубеждения и даже собственную славу. С момента войны он преобразился. Он понял, что все, чем он до тех пор привлекал общественное внимание и возбуждал к себе интерес, т. е. его крикливая партийная деятельность – вредна для России; поняв это, он сразу ее прекратил. Как он говорит в своем дневнике, в продолжение первых трех лет войны он был политическим трупом. Это правда; раньше вся его политическая жизнь заключалась в служении партийной усобице; когда он от этого отказался, прекратилась вся его жизнь. Пуришкевич всем своим существом усвоил необходимость прекращения внутренних распрей; к этому все призывали, только требуя этого от других, не от себя; но Пуришкевич предъявил это требование прежде всего к себе самому и его честно выполнил. Патриотизм Пуришкевича оказался для него, кроме того, действенным стимулом. Человек, который до войны ничего не создавал, а только разрушал, критиковал и осмеивал, – вдруг оказался организатором. По его инициативе создалась целая сеть подсобных для армии учреждений, питательных пунктов, санитарных поездов и т. п. Пользуясь своими старыми связями, своей личной известностью, он доставал деньги там, где для другого это могло бы быть недоступно; находил себе и сотрудников, которые бы не стали работать с другими; словом, он сумел использовать на общее дело весь тот капитал, который приобрел другими путями; эта работа поглощала все его внимание и интересы, учила его приемам общественной деятельности.

Но убийство Распутина открыло в нем и другую черту, которой в нем также не знали. Можно как угодно относиться к этому убийству с политической и моральной стороны. Можно считать, что оно принесло один вред; можно возмущаться и фактом, и формой убийства. Но нельзя отрицать одного: участием в этом убийстве Пуришкевич ничего не приобретал для себя; напротив, он всем рисковал, даже жертвовал, не для себя, а для родины. Он не мог ожидать, конечно, что это убийство будет первым шагом к революции. Для него лично революция, во всяком случае, была бы гибелью. Она разнуздывала страсти, которые его, с его политическими взглядами, не пощадили бы. Ибо ясно одно: как бы ни смотреть на Пуришкевича, даже злейшие его враги не предположат, чтобы он мог пойти на службу к большевикам, чтобы он продал себя им так, как продались многие из его прежних единомышленников. Но Пуришкевич ничего не выгадал бы для себя и в том случае, если бы добился цели, которую ставил: спасение монархии избавлением ее от Распутина. Если бы этим убийством ему удалось предотвратить революцию и укрепить режим, который шатался, то за такое спасение режим отомстил бы своему избавителю. То личное положение, которое сумел занять Пуришкевич, было бы все равно этим подорвано; ему бы не простили подобной услуги. И потому своим участием в убийстве Пуришкевич доказал свою искренность, свою способность жертвовать собой, своим благополучием и судьбой на пользу России.

До войны в нем не замечали этого свойства, а между тем, может быть, именно в этом лежит разгадка того особенного отношения, которое среди своих политических единомышленников вызывал к себе Пуришкевич. Народные массы инстинктивно чуяли, что он был слеплен из другой глины, чем многие из тех защитников государя и церкви, которые сейчас, уже в Советской России, служат не народу, а новой власти, реформируют Церковь или полицейский аппарат коммунистов. И дневник Пуришкевича с его лирическими излияниями, с брызжущей ненавистью к тем, кого он считал врагами России, с легкомысленными и пристрастными суждениями о лицах, с его политической наивностью, многоречивый и бессвязный, как его думские речи, дает не только опору для того, чтобы знать, как совершилось убийство, но, кроме того, даже и ключ для понимания той смуты в умах и совести людей, сбитых с толку тем, что происходило в России, которая объясняет это убийство. Его дневник – страничка общественной патологии и с этой стороны представляет исторический интерес.

Однако, чтобы не впасть в ошибку перспективы, нужно принять в расчет и время, когда Пуришкевич писал свои воспоминания. Если, как я предполагаю, он писал свои воспоминания гораздо позже убийства, то на них не могли не отразиться его позднейшие настроения. О них я могу только догадываться. После февральской революции я мало встречал Пуришкевича. Но из наших встреч вынес впечатление, что тогда он еще находился в том же настроении, в котором был во время войны. Конечно, со своей точки зрения, он не мог иначе как резко отрицательно относиться к Временному правительству, его деятельности и составу. Но он с ним не боролся, не радовался его неудачам, не говорил: чем хуже, тем лучше. Я раз встретил его в Петербурге, когда он только что вернулся с вокзала, где видел сцены анархии, которой были полны железнодорожные станции: осаду вагонов, бегство с фронта, бесчинства солдат при новой дисциплине. Он не злорадствовал, даже не умывал своих рук. «Не время разбирать, кто виноват в том, что случилось, – говорил он, – необходимо во что бы то ни стало поддерживать Временное правительство, пока оно не бросает оружия перед врагом».

Я уехал из России до большевистского переворота и Пуришкевича больше не видел; слышал, что он был заключен в Петропавловку и, несмотря на свое одиозное имя и на то, что он не скрывал своих взглядов, пользовался не только уважением, но даже расположением красноармейцев. Потом его судили; на процессе он не малодушничал, не каялся, не льстил своим судьям, как многие другие; его приговорили к сравнительно легкому наказанию, а затем он скрылся на Юг. Но, когда был заключен Брест-Литовский мир и он увидел, что, несмотря на все усилия и уступки, Россия разбита, что революция пока привела к полному краху, он озлобился и вернулся к старым позициям; он упрекал Белое движение за его половинчатость, за то, что не развертывает прежнего знамени, не договаривает до конца. Смерть позволила ему не увидать крушения Белых движений и не поставила перед ним рокового вопроса: где же тот путь, которым надо идти, когда и путь Белых движений оказался закрытым? Но в это время, когда он вспоминал о прошлом, он судил о нем по своему новому настроению; в своем дневнике он, вероятно, старался представить себе себя самого с той психологией, которая довела его до участия в убийстве Распутина; но и на себя самого и на других он уже смотрел сквозь позднейшую призму.

Вот те оговорки, которые нужно иметь в виду, чтобы судить о том, что было, по Пуришкевичу.

В. Маклаков.

Париж, 1923 г.[365]

Приложение № 2

Протокол допроса Бобкова Юлиана Ивановича

«1916 года декабря 18 дня в г. Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Попель, на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:[366]

Зовут меня – Бобков Юлиан Иванов. От роду имею 22 г., вероисповедания православного. Звание мое крестьянин Минской губернии, Новогрудского у., Герниковкой вол., с. Вольно, состою сторожем д. № 94 по Мойке. Проживаю Мойка, д. № 94.

На предложенные мне вопросы отвечаю: Я состою сторожем в доме № 94 князя Юсупова. С 9 ч. вечера до 6 утра с 16 на 17 декабря я дежурил возле дома № 94. Около 3 часов ночи я услыхал два негромких выстрела со стороны Прачешного переулка. На эти звуки я не обратил никакого внимания, полагая, что трещит мотор или же водосточные трубы. В то время, как раздались эти выстрелы или треск, я находился возле д. № 96 и сейчас же пошел к дому № 94. Осмотрев улицу около этого дома и двор дома № 92 через забор и не найдя ничего подозрительного, я опять стал ходить вдоль панели от дома № 94 до № 96. До 6 ч. утра я не видел приезда и отъезда каких-либо автомобилей от парадного хода дома № 94. Зрение у меня очень плохое, так как я ранен на войне. Никакого крика, будто бы раздавшегося после выстрелов, я не слыхал. Больше ничего не могу сказать.

Прочитано. Бобков. Подполковник Попель»[367].

Приложение № 3

Протокол допроса Лазукова Акима Кирилловича

«1916 года, декабря 18 дня, в Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Попель, на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

Зовут меня – Лазуков Аким Кириллов. От роду имею 19 лет, вероисповедания православного, звание мое крестьянин Рязанской губернии, Егорьевского уезда, Волосницкой волости, села Выш-Город, состою дворником д. 92. Проживаю Мойка, д. № 92.

На предложенные мне вопросы отвечаю: я состою дворником дома № 92 по Мойке. В ночь на 17 Декабря с 2 часов ночи я стал чистить панель около этого дома. Около 3 часов ночи я услыхал два негромких выстрела, как бы со стороны Максимилиановского переулка, это стреляли не возле домов №№ 92 или 94; никакого автомобиля возле этих домов не было в это время. Через несколько времени подошел ко мне постовой городовой и спросил меня, здесь ли стреляли. Я ответил, что здесь я не слыхал выстрелов, а звук доносился со стороны Максимилиановского переулка. Когда я разговаривал с городовым, то Князь Юсупов с Бужинским не подходил к нам и городовой с ними не разговаривал. Больше ничего не могу показать. Прочитано. Неграмотен. Подлинный подписал: Подполковник Попель»[368].

Приложение № 4

Протокол допроса Коршунова Фёдора Антоновича

«1916 года декабря 18 дня, в г. Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Попель на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

Зовут меня – Коршунов, Федор Антонов. От роду имею 30 лет, вероисповедания православного. Звание мое крестьянин Тверской губернии, Новоторжского уезда, Прудовской волости, дер. Иванцево, дворник. Проживаю Гороховая, д. № 64. На предложенные мне вопросы отвечаю: Я состою дворником в д. № 64 по Гороховой улице. В ночь на 17 декабря я был дежурным и находился на улице у ворот этого дома. Приблизительно в начале второго часа ночи к воротам подъехал большой автомобиль защитного цвета, с брезентовым верхом и окнами из «небьющегося стекла», сзади была прикреплена запасная шина. Автомобиль приехал по направлению от Фонтанки и, сделав поворот в ту же сторону, остановился. Из автомобиля вышел неизвестный мне человек, который прямо направился в калитку. На мой вопрос, к кому он идет, ответил: «К Распутину». Я открыл калитку и сказал: «Вот парадная дверь», но неизвестный ответил, что пойдет по черному ходу. Затем он быстро и прямо направился к этому ходу. По всему было видно, что этот человек очень хорошо знал расположение этого дома. Минут через 30 неизвестный вышел с Г. Е. Распутиным и, сев в автомобиль, уехали по направлению к Фонтанке. Этого человека я раньше не видел. Приметы неизвестного: выше среднего роста, среднего телосложения, лет 30, с небольшими черненькими усиками, без бороды, кажется, без очков, был одет в (большой) длинной оленьей дохе (шерсть наружу), на голове черная шапка, которую я не разглядел хорошо. На ногах у него были одеты высокие сапоги. Шофер выглядел несколько старше неизвестного, лет ему было около 35, с черными средней величины усами без бороды; одет был в черном пальто с барашковым воротником, в меховой шапке и красных длинных перчатках. Уехав, Г. Е. Распутин не возвращался домой.

Прочитано. Коршунов.

Подлинный подписал подполковник Попель»[369].

Приложение № 5

Протокол допроса Кузьмина Фёдора Кузьмича

«1916 года декабря 18 дня, в г. Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов подполковник Попель на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

Зовут меня – Кузьмин, Федор Кузьмин. От роду имею 48 лет, вероисповедания православного. Звание мое крестьянин Новгородской губернии, Боровичского уезда, Николо-Мошенской вол. д. Ляпино. Проживаю Петровский пр., д. № 11/1, кв. 11.

На предложенные мне вопросы отвечаю: 17 декабря в 12 ч. дня я заступил на дежурство на Б. Петровском мосту. Около 2 ч. дня ко мне подошли два неизвестных мне рабочих и заявили мне о виденных ими следах крови на мосту. Я пошел с ними и увидел, что на панели и на брусу перил, а также и на одном устое имеются кровяные пятна; кроме того, на льду возле устоя моста лежала одна калоша темно-коричневого цвета. На устое были видны небольшие капли крови, а не пятна. В 2 ч. дня я по приказанию околоточного Леонова достал калошу и взял ее к себе на хранение до 12 ч. ночи, когда ее потребовали в 4 Петроградский участок. Я с постовым городовым Кордюковым отнес туда ее. Прочитано. Подлинный подписал: Федор Кузьмин. Подполковник Попель»[370].

Приложение № 6

Протокол допроса Нефедова Ивана Григорьевича

«1916 года, декабря 17 дня, в гор. Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов, Генерал-Майор Попов, на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

Зовут меня – Иван Григорьев Нефедов. От роду имею 39 лет, вероисповедания молоканской секты. Звание мое – крестьянин Рязанской губернии, Касимовского уезда, Бетнинской волости, д. Рудакова. Проживаю в гор. Петрограде, рядовой 2-го запасного батальона, состою денщиком при Генерал-Адъютанте Князе Юсупове Графе Сумарокове-Эльстон.

На предложенные мне вопросы отвечаю: 16 декабря сего 1916 года около 5 часов вечера молодой Князь Феликс Феликсович мне приказал: «Сегодня у меня будут гости, накрой в столовой внизу все, что нужно к 10 часам вечера», и уехал, после этого я Князя в тот вечер не видел до ночи. Я приготовил в столовой все, что нужно: чай, вина, фрукты на 7 или 8 персон, так как это число мне указал Князь. Все было готово к 10 часам вечера. В парадном подъезде д. № 94, выходящем на Мойку, находились попеременно я и смотритель дома Бужинский. При мне в этот вечер через парадный вход в столовую и кабинет князя никто не проходил. Около 11 или 12 часов вечера я ненадолго отлучился из парадного подъезда, а когда возвратился, Бужинский мне сказал, что приехал Великий Князь Дмитрий Павлович и прошел в столовую внизу. Просидели мы с Бужинским в парадной до 4 часов утра, и в это время ни один из нас в столовую не входил, так как Князь предупредил, что будут дамы и не приказал туда входить. Гости приезжали с бокового подъезда от д. № 92 и входили прямо в столовую и в кабинет Князя, слышно было только хлопанье двери и игру граммофона. Ключ от этого бокового подъезда Князь Юсупов всегда имел при себе. Было ранее еще два-три случая таких вечеринок у Князя, и прислуга тоже в столовую и кабинет не ходила. Никаких выстрелов ни в столовой, ни на улице в ночь на 17 декабря я не слышал. Около 4 часов утра раздался звонок, по коему я вошел в кабинет Князя, где гостей уже не было, а Князь мне сказал: «Сходи во двор, посмотри, что там такое случилось». Я вышел через боковой ход во двор д. № 92, но там никого уже не было, и я ничего не заметил, о чем я и доложил Князю. Через несколько минут он опять мне позвонил и приказал еще посмотреть на дворе, так как там лежит убитая собака. Я вышел через боковую дверь во двор дома № 92 и этот раз увидел лежащую у решетки собаку, которую я поднял и оттащил в сад дома Юсупова, где она лежит и в настоящее время. После этого сам Князь вышел в парадный подъезд и приказал позвать городового, что я исполнил. Приведенный городовой прошел в кабинет Князя, какой там был разговор, я не знаю… Затем я ушел спать, и как уехал Князь, не видал. Утром 17 декабря столовую убирал я, все в столовой было в порядке; судя по количеству выпитого вина, бывшие ночью гости должны были уехать изрядно выпивши. Князь Юсупов также был в тот вечер навеселе. Убитая собака – дворняжка в доме Юсупова. Более ничего показать не имею.

Иван Григорьев Нефедов.

Отдельного Корпуса Жандармов Генерал-Майор Попов»[371].

Приложение № 7

Протокол допроса Власюка Степана Федосеевича

«1916 года декабря 18 дня, в гор. Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Попель, на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

Зовут меня – Степан Федосеев Власюк. От роду имею 48 лет, вероисповедания православного. Звание мое крестьянин Киевской губернии, Бердичевского уезда, Мало-Чернякинской волости с. Овечачево, состоящий городовым 3-го участка Казанской части. Проживаю Офицерская, д. № 28 кв. 16.

На предложенные мне вопросы отвечаю: В ночь с 16 на 17 декабря я стоял на посту на углу Прачешного и Максимилиановского переулков. Около 4 часов ночи я услыхал 3–4 быстро последовавших друг за другом выстрела. Я оглянулся кругом, все было тихо. Мне послышалось, что выстрелы раздались со стороны правее немецкой кирхи, что по Мойке, поэтому я подошел к Почтамтскому мостику и подозвал постового городового Ефимова, стоявшего на посту по Морской улице около дома № 61. На мой вопрос, где стреляли, Ефимов ответил, что стреляли на «Вашей стороне». Тогда я подошел к дворнику дома № 92 по Мойке и спросил его, кто стрелял. Дворник, фамилии его не знаю, но лицо его мне известно, ответил, что никаких выстрелов не слыхал. В это время я увидел через забор, что по двору этого дома идут по направлению к калитке два человека в кителях и без фуражек. Когда они подошли, то я узнал в них Князя Юсупова и его дворецкого Бужинского. Последнего я тоже спросил, кто стрелял; на это Бужинский заявил, что он никаких выстрелов не слыхал, но возможно, что кто-либо «из баловства мог выстрелить из пугача». Кажется, что и Князь сказал, что он не слыхал выстрелов. После этого они ушли, а я, оставшись здесь и осмотрев двор через забор и улицу и не найдя ничего подозрительного, отправился на свой пост. О происшедшем я никому пока не заявлял, так как и ранее неоднократно мне приходилось слышать подобные звуки от лопавшихся автомобильных шин. Минут через 15–20, как я возвратился на пост, ко мне подошел упомянутый выше Бужинский и заявил, что меня требует к себе Князь Юсупов. Я пошел за ним и он привел меня через парадный подъезд дома № 94 в кабинет князя. Едва я переступил порог кабинета (находится влево от парадной, вход с Мойки), как ко мне подошел на встречу князь Юсупов и неизвестный мне человек, одетый в китель защитного цвета, с погонами действительного статского советника, с небольшой русой бородой и усами. Имел ли он на голове волосы, или же был лысым, а также был ли он в очках, или нет, – я не приметил. Этот неизвестный обратился ко мне с вопросами: «Ты человек православный?» – «Так точно», – ответил я. «Русский ты человек»? – «Так точно». – «Любишь Государя и родину»? – «Так точно». – «Ты меня знаешь»? – «Нет, не знаю», – ответил я. «А про Пуришкевича слышал что-либо»? – «Слышал». «Вот я сам и есть. А про Распутина слышал и знаешь»? Я заявил, что его не знаю, но слышал о нем. Неизвестный тогда сказал: «Вот он (т. е. Распутин) погиб, и если ты любишь Царя и родину, то должен об этом молчать и никому ничего не говорить». – «Слушаю». – «Теперь можешь идти». Я повернулся и пошел на свой пост. В доме была полная тишина и, кроме князя, неизвестного и Бужинского, я никого не видел. Пуришкевича я не знаю и раньше никогда не видел, но неизвестный несколько был похож на снимок Пуришкевича, который мне вчера (17 дек.) показывал Начальник Сыскной полиции в каком-то журнале. Я опять осмотрел улицу и двор, но по-прежнему все было тихо и никого не было видно. Минут через 20 ко мне на посту подошел обходной околоточный надзиратель Калядич, которому я рассказал о всем случившемся. После этого я с Калядичем отправились к парадной двери этого же дома № 94, у подъезда мы увидели мотор «наготове». Мы спросили шофера, кому подан мотор. «Князю» – ответил он. После этого Калядич пошел в обход, а мне приказал остаться здесь и посмотреть, кто будет уезжать. Припоминаю, что, когда мы подошли к дому № 92, то Калядич вошел в комнату старшего дворника и о чем-то его расспрашивал. Когда он вышел от дворника, то я с ним пошли к дому № 94. Откуда был подан мотор, точно не знаю. Из парадной двери (№ 94) вышел один князь Юсупов и поехал по направлению к Поцелуеву мосту. Когда князь ехал, то я сказал [372]Бужинскому, выпустившему князя, чтобы он подождал Калядича, но он (Бужинский) заявил, что не спал целую ночь, а с Калядичем переговорит завтра (т. е. 17 дек.) Я, подождав еще несколько времени около этого дома и не видя никого больше, опять возвратился на свой пост. Это было уже в начале шестого часа. Минут через 10–15 возвратился с обхода Калядич, которому я рассказал о виденном, и мы опять пошли к дому № 94. Кроме дежурного дворника мы там не видели никого. Затем он отправился в участок, а я остался на месте. Около 6 ч. утра он опять пришел ко мне и позвал меня к Приставу Полковнику Рогову, которому мы доложили о всем происшедшем. После этого я ушел домой. Мотор был собственный князя, на котором он всегда ездил. Этот мотор я хорошо знаю, он небольшой, коричневого цвета. Признаков какого-либо убийства я за все это время не заметил, а разговор в кабинете князя с неизвестным я объяснил себе как бы некоторым испытанием с их стороны знания мной службы, т. е. как я поступлю, получив такое заявление. Никакого волнения или смущения князя и неизвестного во время моего разговора в кабинете, я не заметил, только неизвестный говорил «скороговоркой». Были ли они в нетрезвом состоянии, не могу сказать ничего определенного. Больше ничего я не могу сказать. Прочитано. С. Власюк. Подполковник Попель»[373].

Приложение № 8

Протокол допроса Ефимова Флора Ефимовича

«1916 года декабря 18 дня, в г. Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Попель, на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

Зовут меня – Флор Ефимович Ефимов. От роду имею 59 лет, вероисповедания православного. Звание мое – потомственный почетный гражданин, состою городовым 2 участка Адмиралтейской части. Проживаю Морская ул., д. № 61. На предложенные мне вопросы отвечаю: В ночь на 17 декабря я стоял на посту на Морской улице возле д. № 61. В 2 ч. 30 м. ночи я услыхал выстрел, через 3–4 секунды последовало еще 3 выстрела, быстро один за другим. Звуки выстрелов раздались с Мойки, приблизительно со стороны дома № 92. После первого выстрела раздался негромкий, как бы женский крик; шума не было слышно никакого. В течение 20–30 минут после выстрела не проезжал по Мойке никакой автомобиль или извозчик. Только спустя полчаса проехал по Мойке от Синего моста к Поцелуеву какой-то автомобиль, который нигде не останавливался. О выстрелах я дал знать по телефону в 3-й Казанский участок, а сам пошел в сторону выстрелов. На Почтамтском мостике я увидел постового городового Власюка, который тоже слыхал выстрелы, и, думая, что они произведены на Морской улице, шел ко мне навстречу с целью узнать, где и кто стрелял. Я сказал, что выстрелы были произведены в районе д. № 92 по Мойке. После этого я возвратился на пост и больше ничего не видел и не слыхал. Помню, что со времени, как раздались выстрелы, до 5–6 час. утра я не видел других, проезжавших по Мойке, автомобилей, кроме вышеуказанного. Больше ничего не могу показать. Прочитано. Ефимов. Подполковник Попель»[374].

Приложение № 9

Протокол допроса Кордюкова Василия Фёдоровича

«1916 года, декабря 18 дня в г. Петрограде, я, Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Попель, на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

Зовут меня – Кордюков Василий Федоров. От роду имею 36 лет, вероисповедания православного. Звание мое крестьянин Тверской губ., Бежецкого уезда, Ивановской волости и села, состоит городовым 4 Петроградского участка. Проживаю Петровский пр., д. № 8.[375]

На предложенные мне вопросы отвечаю: 17 декабря в 12 ч. дня я заступил на пост, что на Петровском проспекте, напротив дома № 8. В начале 2 часа дня мостовой сторож Федор Кузьмин заявил мне, что им обнаружены следы крови на панели и перилах 4 пролета Б.-Петровского моста. Я тотчас пошел туда и увидел кровь еще и на одном из устоев моста; а между этим устоем и смежным на льду лежал темно-коричневого цвета мужской ботинок. О виденном я сообщил в 4 Петроградский участок и местному околоточному Леонову, который составил протокол. В 2 ч. дня мостовой сторож Кузьмин в моем присутствии и Леонова достал багром этот ботинок, который был доставлен в участок. Больше ничего не могу показать. Прочитано. Городовой Василий Кордюков за № 1876. Подполковник Попель»[376].

Приложение № 10

Свидетельство очевидца уничтожения останков

Распутина (из воспоминаний Михаила Шабалина):

«…Установили гроб на штабель, отошли… На сердце – беспокойно: он хоть и мужик, Распутин, но все ж православный, христианин…

И опять не вспомнить: Купчинский ли Филипп Петрович или Кочадеев Владимир Павлович спичкой чиркнул… Оба они колдовали у основания штабеля дров, оба одновременно – в два факела – стали поджигать со всех сторон. Вспыхнули соломкой гладкие досточки, воспламенили мелкий сушняк. Пронеси и спаси!..

Выше, выше языки пламени… Освещенный дым густыми клубами потянулся в небо. Послышался утробный треск – это огонь проник в глубь штабеля, расправляет плечи. И уже высветился уголок леса – угрюмый, настороженный. И гроб высветился, неестественно засверкал в огне полированными боками…

Неужели бессильно пламя?.. Тогда и впрямь поверишь в Гришкино могущество, неземную мощь его влияния.

– Михаил! – кто-то из студентов дернул Шабалина за рукав, разогнал оторопь. – Катись оно, это зрелище. Айда за сушняком!..

– Как? Еще?.. – и увидел, что черный силуэт гроба уже объят легким невесомым пламенем и накренился, как тонущий корабль. Еще миг – и из него вывалится…

Теперь пришлось отходить от костра дальше. Высушенные морозом березы и елки кучей легли на гроб…

Шабалин опять побрел за сушняком, потом еще, еще. Вспомнилась сердобольная старушка, по простоте душевной подбросившая в костер инквизиции свою хворостинку.

Стало светать. Часы Купчинского показывали шесть. Измученные студенты валились с ног, а огромная грудь старца не хотела гореть. Вот уже и семь утра наступило…

Ротмистр решительно приблизился к костру, с силой ударил штыковой лопатой в ком, оставшийся от груди. Еще, еще… Ком стал разваливаться. Смрад паленого шибанул по ноздрям… Кто-то из студентов взял вторую лопату:

– Прости, Григорий Ефимович!..

Около восьми утра они разрубили останки того, кто недавно был всемогущим Распутиным.

Потом таскали снег, «заливали» костер, откидывали чадящие головни. Около девяти перекопали оттаявшую на штык землю, в девять пятнадцать уже ехали в город. А в десять родился документ, короткая записка, унизительная для человека, каким бы он ни был, как бы ни грешил в жизни:

«Мы, нижеподписавшиеся, между 7 и 9 часами утра совместными силами сожгли тело убитого Григория Распутина, перевезенное на автомобиле уполномоченным временного комитета Государственной думы Филиппом Петровичем Купчинским в присутствии представителя Петроградского общественного градоначальника ротмистра 16 уланского Новоархангельского полка Владимира Павловича Кочадеева. Самое сожжение имело место около большой дорогу от Лесного в Пескаревку, в лесу при абсолютном отсутствии посторонних лиц, кроме нас, ниже руки приложивших:

Кочадеев, Купчинский. Студенты Петроградского политехнического института:

С. Богачев, Р. Яшин, С. Пиро… Н. Моклович, М. Шабалин, В. Вакулов. Печать круглая: Петроградский политехнический институт, начальник охраны». Приписка ниже: «Акт был составлен в моем присутствии и подписи расписавшихся удостоверяю. Прапорщик Парвов»…»[377]

Примечания

1

Кошко, Аркадий Францевич (1867–1928), – известный русский сыщик и криминалист. Начальник Московской сыскной полиции, позднее – делопроизводитель 8-го делопроизводства Департамента полиции Российской империи; в эмиграции писатель-мемуарист. Статский советник. Закончил Казанское пехотное юнкерское училище. После службы в армии поступил рядовым инспектором в Рижскую полицию, где сделал блестящую карьеру сыщика. Был помощником начальника столичной сыскной полиции, а в 1908 году – назначен начальником Московского сыска. Создатель в органах криминального сыска фотографической картотеки и антропометрического бюро; впервые ввёл в практику новейший метод дактилоскопии. С января 1915 года А. Кошко был назначен делопроизводителем 8-го делопроизводства (сыск) Департамента полиции Российской империи. Когда после революции статский советник Кошко был вынужден эмигрировать, британцы предложили ему возглавить в Скотланд-Ярде исследовательский отдел. Автор блистательных воспоминаний. Скончался в Париже 24 декабря 1928 года; похоронен на кладбище Сент-Уэн.

2

Уголовный элемент тут же отреагировал на это новшество, и в дальнейшем за оперативниками надолго закрепилось презрительное «мусора». Лучшие сотрудники сыска поощрялись номерными значками с изображением собаки породы легавая, что послужило основанием для другого прозвища – «легавые».

3

На самом деле нужная мне квартира располагалась на четвёртом этаже. Секрет в том, что отчёт этажей во Франции отличается от нашего: считаются только жилые, а нижний, где, как правило, находятся офисные заведения, лавки и магазины, во внимание не берётся.

4

Пикуль, Валентин Саввич (1928–1990), – самый читаемый советский писатель второй половины XX века. Уже при жизни Пикуля общий тираж его книг (исключая зарубежные издания) составил примерно 20 млн. экземпляров! В 1941 году приехал с матерью в Ленинград к бабушке, где и провёл первую блокадную зиму. Весной 1942 года больной цингой и дистрофией, малыш по «Дороге жизни» был эвакуирован в Архангельск. Там, окрепнув, бежал в школу юнг на Соловках (был юнгой первого набора). С 1943 года служил рулевым-сигнальщиком на эскадренном миноносце «Грозный» Северного флота. С 1962 года жил в Риге, где и умер от приступа повторного инфаркта миокарда (16 июля 1990 года). Похоронен на рижском Лесном кладбище.

5

Государственные выпускные экзамены в вузе.

6

Юсупов, Феликс Феликсович, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967), – последний из князей Юсуповых, получивший большую известность как участник убийства Григория Распутина. Автор двух книг воспоминаний – «Конец Распутина» (1927 г.) и «Мемуары» (1952 г.). Младший сын княжны Зинаиды Николаевны Юсуповой и графа Феликса Феликсовича Сумарокова-Эльстона. После гибели в 1908 году на дуэли старшего брата Николая Феликс стал единственным наследником огромного состояния. B 1909–1912 гг. учился в Оксфорде. Бисексуал. После Октябрьской революции Юсуповы уехали в Крым, откуда эмигрировали на Запад. Выживали на средства, вырученные от продажи фамильных драгоценностей и двух полотен Рембрандта, вывезенных из России. Большую часть жизни в эмиграции семья прожила в небольшой квартире в XVI округе Парижа, на улице Pierre Guerin.

7

Юсупов Ф.Ф. Конец Распутина. Париж, 1927. С. 236.

8

Шульгин, Василий Витальевич (1878–1976), – известный политический и общественный деятель Российской империи, публицист. Из потомственных дворян. Депутат II, III и IV Государственных дум. Русский националист и монархист. Окончил юридический факультет Киевского Императорского университета святого Владимира (1900 г.). Отличался высокой эрудицией, владел несколькими иностранными языками; хорошо играл на гитаре, фортепиано и скрипке. В Государственной думе проявил себя великолепным оратором. С началом Первой мировой войны добровольцем ушёл на фронт; под Перемышлем был ранен. Во время Февральской революции вместе с депутатом Гучковым принял отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения. В ноябре 1920 года эмигрировал в Константинополь. С осени 1924 года обосновался в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. Активный участник РОВС. В качестве секретного агента РОВС с 23 декабря 1925-го по 6 февраля 1926 года побывал на территории СССР (в Киеве, Москве и Ленинграде). Был втёмную использован чекистами в так называемой операции «Трест». Поддерживая идею «русского фашизма», с началом Второй мировой войны Шульгин увидел в национал-социализме угрозу национальным интересам России. В декабре 1944 года, когда в Югославию вошли советские войска, Шульгин был задержан, вывезен через Венгрию в Москву и приговорён к 25 годам лагерей. Срок отбывал во Владимирском централе. После освобождения Шульгин под конвоем был отправлен в городок Гороховец Владимирской области, где его поместили в инвалидный дом. Умер Василий Витальевич во Владимире 15 февраля 1976 года, на девяносто девятом году жизни, от приступа стенокардии. Похоронен на владимирском кладбище «Байгуши», рядом с женой.

9

Шульгин В.В. Последний очевидец: Мемуары. Очерки. Сны. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. С. 66–67, 70.

10

В вопросе об отцовстве Павла I историки сильно сомневаются. После почти десятилетнего отсутствия детей у замужней принцессы Ангальт-Цербстской возникнет интимная связь с молодым камер-юнкером Сергеем Салтыковым. Некоторые считают, что именно Салтыков, ставший позже по велению императрицы графом, и явился отцом родившегося в 1754 году наследника Павла Петровича. «Изюминка» вопроса: история сохранила слишком мало портретов графа Салтыкова (это и понятно), но, по воспоминаниям современников, Павел I – это и есть… портрет Салтыкова.

11

Князев С. Распутины из села Покровского и их корни в Коми крае. // Генеалогический вестник. 2001. № 5.

12

Платонов О.А. Терновый венец России. Пролог цареубийства. Жизнь и смерть Григория Распутина. М.: Энциклопедия русской цивилизации, 2001. С. 325.

13

Варламов А.Н. Григорий Распутин-Новый. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 18.

14

Князь Феликс Юсупов. Мемуары. М.: Захаров, 2019. С. 172–173. (Последующие ссылки на это издание.)

15

Епископ Гермоген (в миру Георгий Ефремович Долганев или Долганёв, 1858–1918), – епископ Православной российской церкви. Черносотенец. В 2000 году прославлен в лике святых Русской православной церкви. Окончил юридический факультет Новороссийского университета и Петербургскую духовную академию со степенью кандидата богословия. В состоянии душевного припадка подверг себя самооскоплению. С 1898 года – ректор Тифлисской духовной семинарии; лично исключил из семинарии за прогулы и низкую успеваемость семинариста Иосифа Джугашвили. Во время революции 1905 года, будучи епископом Саратовским и Царицынским, проявил себя как последовательный монархист. В начале 1912 года Синод начал преследование епископов Гермогена и Илиодора, которые к тому времени вступили в конфликт с Григорием Распутиным. С марта 1917 года – епископ Тобольский и Сибирский. В июне 1918 году был утоплен чекистами в реке Туре.

16

Саблин, Николай Павлович (Саблин 2-й; 1880–1937), – русский морской офицер. Участник подавления Боксёрского восстания в Китае, Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. В 1898 году окончил Морской кадетский корпус. Начинал с должности ординарца коменданта Владивостока. В Русско-японскую войну – вахтенный начальник на крейсере «Алмаз»; принимал участие в Цусимском сражении. После войны – офицер императорской яхты «Штандарт» (1906–1911 гг.); старший офицер «Штандарта» (1911–1914 гг.). Флигель-адъютант (1912 г.). С ноября 1915 года – командир Отдельного батальона Гвардейского экипажа. После Февральской революции уволен в отставку. В Гражданскую войну состоял в Вооружённых силах Юга России (ВСЮР). В 1920 году эмигрировал. Живя во Франции, был председателем объединения Гвардейского экипажа. Скончался в Париже; похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

17

Гуль Р.Б. Я унёс Россию. В 3-х томах. М.: Б. С. Г-Пресс, 2001. Т. 2. С. 277–278.

18

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 175.

19

Князь Голицын А.Д. Воспоминания. М.: Русский путь, 2008. С. 333–334.

20

Радзинский Э.С. Николай II. М.: АСТ МОСКВА, 2007. С. 127–128.

21

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 189–190.

22

Мельгунов С.П. Воспоминания и дневники. М.: Индрик, 2003. С. 371.

23

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 173–174.

24

Герасимов, Александр Васильевич (1861–1944), – государственный деятель Российской империи, генерал-лейтенант Отдельного корпуса жандармов. После окончания Чугуевского пехотного юнкерского училища в чине прапорщика поступает на военную службу в 61-й Резервный пехотный батальон. С 1889 года – в Отдельном корпусе жандармов: служил адъютантом Самарского, затем – Харьковского губернских жандармских управлений. С 1894 года – помощник начальника Харьковского ЖУ. В 1905–1909 гг. – начальник Петербургского охранного отделения. Был генералом для поручений при министре внутренних дел. С 1914 года – в отставке. Во время Февральской революции был арестован и находился в заключении в Петропавловской крепости. Следователь, допрашивавший его, вспоминал: «Последний – бывший начальник Петроградской охранки, – травленный волк, ко всякому… вопросу подходит осторожно, обнюхивает его со всех сторон, и отвечает на всё так, чтобы… нельзя было зацепиться. Служил, ловил, сажал, – вот и всё…» В эмиграции жил и умер в Берлине, где вёл бухгалтерию мастерской дамского платья, принадлежавшей его жене. Скончался 2 января 1944 года в Берлине в возрасте 82 лет; похоронен на кладбище Тегель.

25

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. 1–7. М.-Л.: Государственное издательство, 1924–1927. Т. 3. С. 12. (Далее – сокращённо: Падение царского режима.)

26

Анастасия (Стана) Петрович-Негош (Анастасия Николаевна, 1867–1935), – принцесса черногорская, герцогиня Лейхтенбергская и русская великая княгиня. Дочь черногорского владыки князя Николы I Негоша и Милены Петровны Вукович, дочери воеводы. Супруга 6-го герцога Георгия Максимилиановича Лейхтенбергского (в первом браке – княгиня Романовская, герцогиня Лейхтенбергская), а затем великого князя Николая Николаевича-младшего. Родная сестра великой княгини Милицы Николаевны. Вместе с тремя своими сёстрами – Еленой, Милицей и Марией – училась в Смольном институте в Петербурге. В первом браке (в котором родились 2 детей – Сергей и Мария) принцесса была несчастлива. Николай II стал крёстным отцом первенца Анастасии, сына Сергея. После развода с мужем в сорок лет в мае 1907 года, в Ялте, вторично сочеталась браком с 50-летним великим князем Николаем Николаевичем (брак оказался бездетным). Оба мужа Анастасии были внуками российского императора Николая I. Её сестра Милица была замужем за деверем (братом мужа) Анастасии – великим князем Петром Николаевичем. Супруги умерли в эмиграции. В апреле 2015 года останки Анастасии Николаевны и её супруга были перезахоронены в часовне в честь Преображения Господня на Братском воинском кладбище в Москве.

Милица Петрович-Негош (Милица Николаевна, 1866–1951), – принцесса черногорская, великая княгиня, супруга великого князя Петра Николаевича. Сестра великой княгини Анастасии Николаевны. Супруги имели четырёх детей: Марину, Романа, Надежду и Софью. Милица, её сестра Анастасия и их племянница Елена Петровна были единственными в семье Романовых нерусскими невестками, родившимися православными. Считается, что именно Милица, имевшая парижский диплом на звание почётного доктора алхимии, познакомила императрицу с магом мсье Филиппом, а потом привела и Григория Распутина. В связи с болезнью мужа (у Петра Николаевича был туберкулёз лёгких) Милица Николаевна подолгу жила за границей или в Крыму, в имении Дюльбер. После смерти мужа в эмиграции в 1931 году овдовевшая великая княгиня переехала с сыном Романом и его семьёй в Италию. Король Виктор Эммануил III был мужем её младшей сестры Елены. После захвата власти фашистами и отречения от престола короля Милица уехала в Египет. Скончалась Милица Николаевна 5 сентября 1951 года в Александрии; покоится в крипте русской православной церкви Михаила Архангела в Каннах, рядом с мужем.

27

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 172.

28

Бэттс Р., Марченко В. Духовник царской семьи. Архиепископ Феофан Полтавский, Новый Затворник. М.: Даниловский благовестник, 2010. С. 67.

29

7Вырубова А. Воспоминания. М.: Захаров, 2018. С. 106.

30

Воейков, Владимир Николаевич (1868–1947), – русский военачальник, дворцовый комендант (1913–1917 гг.), генерал-майор Свиты, доверенное лицо императора Николая II. Внук бывшего Московского генерал-губернатора В. А. Долгорукова. После окончания Пажеского корпуса начинал службу в Кавалергардском полку. В 1906 году назначен флигель-адъютантом. С августа 1907 года – командир Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка. Крёстный отец цесаревича Алексея; с декабря 1913-го – дворцовый комендант. С 1912 года – председатель Российского олимпийского комитета. В дни Февральской революции был арестован. Умер в эмиграции, в пригороде Стокгольма, в октябре 1947 года.

31

Падение царского режима. Т. 3. С. 63.

32

Дневники Императора Николая II. М.: Орбита, 1991. С. 287. (Далее – сокращённо: Дневники Императора Николая II.)

33

Романов А.М. Книга воспоминаний. М.: Вече, 2008. С. 106–107.

34

Любош С. Последние Романовы. Л.-М.: Петроград, 1924. С. 269.

35

Варламов А.Н. Указ соч. С. 59.

36

Там же.

37

Там же.

38

Написание «Новых» также имеет место быть, но оно вторично от «Новый». Поэтому правильнее – «Распутин-Новый».

39

Вырубова А. Указ. соч. С. 58–60.

40

После этого случая хирург В. Н. Деревенко был утверждён штатным лечащим врачом Наследника. Многие ошибочно считают, что в ссылку с царской семьёй в Тобольск, а потом и в Екатеринбург добровольно последовал только один доктор – Евгений Сергеевич Боткин. Это не так: лейб-медиков было двое – Боткин (терапевт) и Деревенко (хирург и лечащий врач Наследника). Однако при отправке в ссылку распоряжением Керенского доктор Боткин обязан был состоять при Царской семье, а Деревенко был назначен врачом конвоя и охраны – так называемого «оряда особого назначения». По некоторым данным, избежал расстрела по причине того, что в Екатеринбурге был привлечён к лечению жены председателя Уралоблсовета А. Белобородова – Яблонской Франциски Викторовны.

41

Там же. С. 60.

42

Дитерихс М.К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. М.: Вече, 2008. С. 326.)

43

Гучков, Александр Иванович (1862–1936), – российский политический и государственный деятель, лидер партий «Союз 17 октября» и Либеральной республиканской (1917 г.). Председатель III Государственной думы (1910–1911 гг.), член Государственного совета, Председатель Центрального военно-промышленного комитета (1915–1917 гг.). Военный (и временно – морской) министр Временного правительства (1917 г.). Из московской купеческой семьи. Брат-близнец Фёдора Ивановича Гучкова, одного из создателей «Союза 17 октября» и фактического руководителя газеты «Голос Москвы». Окончил историко-филологический факультет Московского университета (1885 г.). С 1886 – почётный мировой судья в Москве. В восьмидесятые годы предпринял рискованное путешествие в Тибет. В 1899 году вместе с братом Фёдором добровольцем отправился в Трансвааль, где участвовал в англо-бурской войне на стороне буров; был тяжело ранен в бедро. В 1903 году совершил путешествие в Македонию с целью поддержать восстание местных жителей против Османской империи. Участник Русско-японской войны; весной 1905 года, не пожелав покинуть госпиталь с ранеными в Мукдене, был пленён японцами. Будучи депутатом Государственной думы, посетил Китай, где помогал властям Китая в борьбе с чумой; участвовал в Первой балканской войне. Известный дуэлянт. Был сторонником столыпинских реформ; поддержал введение военно-полевых судов. Во время Февральской революции вместе с депутатом Шульгиным принял в Пскове отречение из рук Николая II; в марте – мае 1917 года был военным и морским министром в первом составе Временного правительства. В 1919 году по поручению генерала Деникина встречался с президентом Франции Пуанкаре и британским военным министром Черчиллем. Умер в эмиграции, в феврале 1936 года, от рака кишечника. После кремации урна с прахом была замурована в стене колумбария на парижском кладбище Пер-Лашез.

44

Варламов А.Н. Указ соч. С. 328.

45

Родзянко, Михаил Владимирович (1859–1924), – российский политический и государственный деятель, лидер партии «Союз 17 октября» («октябристов»); председатель III и IV Государственных дум. Из семьи крупного екатеринославского помещика. Окончил Пажеский корпус, откуда был выпущен в Кавалергардский полк; через пять лет вышел в запас в чине поручика. С 1906 года – работает в Государственной думе. В августе 1915 года участвовал в создании Прогрессивного блока, став одним из его лидеров. Во время Февральской революции возглавил Временный комитет Государственной думы. После Октябрьского переворота в 1917 году выехал на Дон, в Добровольческую армию; в 1920 году эмигрировал. Скончался в 65-летнем возрасте в Югославии; похоронен на Новом кладбище Белграда.

46

Там же. С. 140.

47

Чуковский К.И. Илья Репин. М.: Искусство, 1969. С. 96–97.

48

Убийцей оказался сотрудник охранки некий Дмитрий Богров ((Мордко Гершкович Богров, 1887–1911), имевший жандармскую кличку Аленский. Богров – личность скользкая, сравнить которую можно, пожалуй, лишь с небезызвестным Азефом. После задержания (был схвачен на месте) по приговору военно-окружного суда повешен в ночь на 12 сентября 1911 года в Лысогорском форте Киева.

49

Романов, Николай Николаевич-младший (1856–1929), – великий князь, первый сын великого князя Николая Николаевича-старшего и великой княгини Александры Петровны (урожд. принцессы Ольденбургской), внук Николая I; генерал-адъютант (1896 г.), генерал от кавалерии (1900 г.). С началом Первой мировой войны был назначен Верховным Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами Российской империи (в 1914–1915 гг. и в мартовские дни 1917 года); с 23 августа 1915 года до марта 1917 года – наместник Его Императорского Величества на Кавказе, главнокомандующий Кавказской армией и войсковой наказный атаман Кавказских казачьих войск. Пользовался большой популярностью в армии. 11 марта 1917 года прибыл в Ставку в Могилев, чтобы занять должность Верховного Главнокомандующего. Однако потом отказался от этого поста. Вскоре оставил военную деятельность и уехал в крымское имение Дюльбер. С апреля 1919 года жил в эмиграции в Италии, в Генуе, в качестве гостя итальянского короля, своего свояка. С 1922 года – во Франции. Проживал под фамилией Борисов на вилле «Тенар» в Антибе; позднее переехал с семьёй в пригород Парижа. Скончался 5 января 1929 года; похоронен в Каннах вместе с женой. В апреле 2015 года супруги были перезахоронены в Москве.

50

Янушкевич, Николай Николаевич (1868–1918), – военный и государственный деятель Российской империи; генерал от инфантерии, в 1914 году – начальник российского Генерального штаба. Окончил Николаевский кадетский корпус (1885 г.) и Михайловское артиллерийское училище (1888 г.), откуда был выпущен подпоручиком лейб-гвардии в 3-ю артиллерийскую бригаду. В 1896 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду. С февраля 1904 года – делопроизводитель канцелярии Военного министерства; затем – зав. законодательным отделом и помощник начальника канцелярии. С января 1913 года – начальник Николаевской академии Генерального штаба (в звании генерал-лейтенанта). С 5 марта 1914 года – начальник Генерального штаба. С началом Первой мировой войны назначен начальником штаба Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (в звании генерала от инфантерии). С сентября 1916 года – главный снабженец Кавказской армии. В марте 1917 года уволен со службы по болезни с мундиром и пенсией. В 1918 году арестован в Могилёве большевиками и по пути в Петроград застрелен конвоирами.

51

Сазонов, Сергей Дмитриевич (1860–1927), – российский политический и государственный деятель Российской империи; министр иностранных дел (1910–1916 гг.). Из рязанских дворян, крупный землевладелец. С 1883 года – на службе в министерстве иностранных дел. После четырёх лет работы вторым секретарём посольства в Лондоне в течение десяти лет служил в русской миссии в Ватикане. С 1907 года – посланник в США. В мае 1909 года был назначен товарищем (заместителем) министра иностранных дел; с ноября 1910 года – министр иностранных дел. Член Государственного совета (1913 г.). 7 июля 1916 года сменён на посту главы внешнеполитического ведомства Б. Штюрмером. После Октябрьского переворота – активный участник Белого движения; в 1919 году – министр иностранных дел Всероссийского правительства А. Колчака и А. Деникина. После 1920 года – в эмиграции. Скончался в декабре 1927 года в Ницце; похоронен на местном кладбище Кокад.

52

Падение царского режима. Т. 4. С. 16.

53

Горемыкин, Иван Логгинович (1839–1917), – государственный деятель Российской империи, статс-секретарь (с 1910 г.), председатель Совета министров (в 1906 г. и 1914–1916 гг.). Министр внутренних дел (1895–1899 гг.), сенатор (с 1894 г.), член Госсовета (с 1899 г.), 13-й по счету и последний действительный тайный советник 1-го класса (1916 г.). Окончил Имперское училище правоведения, после чего начал службу в Сенате. С 1873 года – в Министерстве внутренних дел. С 1882 года – товарищ (заместитель) прокурора 1-го департамента Сената; через два года – обер-прокурор 2-го департамента Сената. В 1895 году был назначен товарищем министра, потом – министром внутренних дел. В 1899 году оставил министерство и был назначен членом Государственного совета. В апреле 1906 года явился преемником С. Ю. Витте на посту председателя Совета министров; 8 июля 1906 года был заменён П. А. Столыпиным. С 30 января 1914 по 20 января 1916 года вновь занимал пост председателя Совета министров. После Февральской революции 1917 года был арестован; в мае 1917-го с учётом возраста был амнистирован. Убит во время разбойного нападения на его дачу в Сочи вместе с женой, дочерью и зятем. Был похоронен с семьёй в семейном склепе на несохранившемся Завокзальном кладбище в Сочи.

54

Соколов Н.А. Убийство Царской Семьи. Берлин: Слово, 1925. С. 71.

55

Варламов А.Н. Указ соч. С. 440.

56

Глобачёв, Константин Иванович (1870–1941), – государственный деятель Российской империи, генерал-майор Отдельного корпуса жандармов. После окончания Полоцкого кадетского корпуса поступил в 1-е Павловское военное училище. Далее в течение двух лет продолжил учёбу в Николаевской академии Генерального штаба по второму разряду. С сентября 1903 года – на службе в Отдельном корпусе жандармов. Занимал пост начальника Нижегородского (1912–1914 гг.) и Севастопольского (1914–1915 гг.) Губернских жандармских управлений. С февраля 1915 года – начальник Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в г. Петрограде. Генерал Ф. Джунковский, командующий Отдельным корпусом жандармов, в своих воспоминаниях назвал Глобачёва «отличным во всех отношениях офицером, прекрасно разбиравшимся в розыскном деле». Во время Февральской революции был арестован и находился в заключении в тюрьме «Кресты», а затем на гауптвахте в здании бывшего штаба корпуса жандармов. Незадолго до Октябрьского переворота 1917 года был освобождён. В январе 1920 года эмигрировал; жил в США. В 1930 году был приглашён в Париж на контрразведывательную работу в РОВС. В 1934 году возвратился в США, где работал коммерческим художником. Скончался 1 декабря 1941 года.

57

Глобачев К.Н. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М.: РОССПЭН, 2009. С. 80–84.

58

Соколов Н.А. Предварительное следствие 1919–1921 гг. // СосТ. Лыкова Л. А. // Российский архив (История отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.). Вып. VIII. М., 1998. С. 180–181. (Далее – сокращённо: Соколов Н. А. Предварительное следствие 1919–1921 гг.)

59

Палеолог С.Н. Около власти. Очерки пережитого. М.: Айрис-пресс, 2004. С. 81.

60

«Русский» и «Тёмный» – клички Распутина, данные ему «охранкой».

61

ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2976. Л. 4.

62

Охранное отделение (полное наименование: Отделение по охранению общественной безопасности и порядка) – сеть структурных органов Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи, ведавших политическим сыском. Впервые было создано в 1866 году при канцелярии Санкт-Петербургского градоначальника после покушения Д. Каракозова на императора Александра II. Первоначальное название «Отделение для производства дел по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге». В 1915–1917 гг. начальником Петроградского охранного отделения являлся генерал-майор К.И. Глобачёв, в Москве – А.П. Мартынов.

63

Белецкий, Степан Петрович (1873–1918), – государственный деятель Российской империи, сенатор. Из мещан, православный. После окончания в 1894 году юридического факультета Киевского университета поступил на службу в канцелярию киевского генерал-губернатора. В ноябре 1899 года был назначен правителем канцелярии ковенского губернатора; через пять лет перешёл в канцелярию виленского, ковенского, гродненского генерал-губернатора. 10 февраля 1907 года назначен самарским вице-губернатором. В июле 1909 года приглашён П. А. Столыпиным на должность исполняющего делопроизводство вице-директора Департамента полиции; участвовал в подготовке реформы полиции и паспортного устава. В 1912 году был назначен директором Департамента полиции. 28 января 1914 года пожалован в сенаторы, с производством в тайные советники. С сентября 1915-го по февраль 1916 года был товарищем (заместителем) министра внутренних дел. В феврале 1916 года освобожден от должности и назначен иркутским генерал-губернатором. После отказа выехать к месту назначения был уволен. В 1917 году арестован по постановлению Временного правительства; содержался в тюрьме Трубецкого бастиона. В 1918 году арестован ВЧК как заложник и 5 сентября 1918 года – расстрелян.

64

Джунковский В.Ф. Воспоминания. М.: Изд. им. Сабашниковых, 1997. Т. 1. С. 628.

65

Коттен, Михаил Фридрихович (1870–1917), – государственный деятель Российской империи, генерал-майор Отдельного корпуса жандармов. После окончания Полоцкого кадетского корпуса поступил в 1-е Павловское военное училище. Далее продолжил учёбу в Николаевской академии Генерального штаба. С марта 1905 года – служба в Санкт-Петербургском губернском жандармском управлении. В декабре того же года был переведён на должность заместителя начальника Московского охранного отделения Департамента полиции МВД. В 1909–1914 гг. – начальник Петербургского охранного отделения. Накануне Первой мировой войны – в разведуправлении Генштаба. В феврале 1917 года, будучи начальником штаба Кронштадтского гарнизона, был растерзан пьяной матроснёй.

66

Падение царского режима. Т. 4. С. 148.

67

ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2976. Д. 2981/а. Л. 3–4.

68

Шишкин О.А. Последняя тайна Распутина. М.: Издательство АСТ, 2018. С. 74.

69

Глобачёв К.И. Указ. соч. С. 87.

70

Падение царского режима. Т. 1. С. 22–23.

71

ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2978. Л. 4.

72

Соколов, Николай Алексеевич (1882–1924), – известный юрист, следователь по важнейшим делам Омского окружного суда, расследовавший (по поручению Верховного правителя адмирала Колчака) дела о расстреле Царской семьи и алапаевских мучеников. Окончил Пензенскую 2-ю мужскую гимназию (1900 г.), затем – юридический факультет Харьковского университета (1904 г.). В 1911 году был назначен следователем по важнейшим делам Пензенского окружного суда. После Октябрьского переворота 1917 года отказался сотрудничать с Советской властью и уволился со службы. В феврале 1919 года адмиралом Колчаком был назначен расследовать убийства царской семьи в Екатеринбурге и на Исетском руднике в Алапаевске. В период с мая по 10 июля 1919 года собрал множество вещественных доказательств, опросил сотни свидетелей, провёл десятки экспертиз. Продолжал работу как во время отступления белых, так и в эмиграции, вплоть до своей внезапной смерти в 1924 году (был обнаружен мёртвым в Париже 24 ноября 1924 года). Оставил книгу «Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н. А. Соколова», опубликованную в Париже уже после смерти автора, в 1925 году.

73

Соколов Н.А. Убийство Царской Семьи. М.: Советский писатель, 1990. С. 100. (Дальнейшие цитирования по этому изданию.)

74

Падение царского режима. Т. 1. С. 251.

75

Манасевич-Мануйлов, Иван Фёдорович (1869–1918), – деятель российских спецслужб, журналист, агент охранного отделения, чиновник для особых поручений Департамента полиции, надворный советник. Родился в семье чиновника (по некоторым данным, являлся внебрачным сыном князя Петра Мещерского). После того как его официальный отец Манасевич был сослан в Сибирь за мошенничество, был усыновлён сибирским купцом Мануйловым. Унаследовав состояние приёмного отца, вернулся в Петербург, где окончил реальное училище и поступил на государственную службу. Одновременно писал для столичных газет. С 1890 года – сотрудник «охранки». В 1904 году возглавил вновь организованное Отделение по розыску международных шпионов в составе Департамента полиции, занимавшееся контрразведывательной работой внутри страны; провел ряд успешных акций. Тем не менее был замешан в различных аферах, за что в сентябре 1906 года был уволен в отставку, сумев избежав уголовного преследования за крупную растрату. Имея тесные связи с «распутинским кружком», в значительной степени способствовал назначениям некоторых лиц на министерские посты. После Октябрьского переворота 1917 года подделывал мандаты Чрезвычайной комиссии и занимался шантажом от её имени. В 1918 году был задержан при попытке перехода границы с Финляндией по подложным документам. Расстрелян. М. Д. Бонч-Бруевич так отзывался об этом человеке: «Журналист по профессии, авантюрист по призванию… Манасевич-Мануйлов переживал неправдоподобные приключения, совершал фантастические аферы, со сказочной быстротой разорялся и богател и был снедаем только одной страстью – к наживе».

76

Соколов Н.А. Предварительное следствие 1919–1921 гг. С. 218–219.

77

Лаптинская (Лапшинская), Акулина (Акилина) Никитична (1886-?), – крестьянка Городецкого уезда Могилёвской области. Одна из ближайших поклонниц и секретарш Распутина, в последнее время проживала в его квартире. Была сестрой милосердия военного времени; делала массаж фрейлине А. Вырубовой после её тяжёлого ранения во время крушения на Царскосельской железной дороге.

78

Варламов А.Н. Указ соч. С. 448–449.

79

Падение царского режима. Т. 2. С. 36.

80

Шавельский, Георгий Иванович (1871–1951), – священнослужитель Православной российской церкви, член российского Святейшего Синода (1915–1917 гг.). В 1902 году окончил Санкт-Петербургскую духовную академию в степени кандидата богословия. Участник Русско-японской войны (в активе священника девять боёв с японцами). Был награждён орденом Св. Анны 2-й и 3-й ст. с мечами, наперсным золотым крестом из кабинета Е.И. Величества на Георгиевской ленте. В декабре 1904 года стал Главным полевым священником 1-й Маньчжурской армии (в этой должности был возведён в сан протоиерея). В 1906–1910 гг. – законоучитель в Смольном институте. В апреле 1911 года назначен протопресвитером военного и морского духовенства, с возложением митры. В годы Первой мировой войны находился в русской Ставке, откуда руководил пятитысячной армией военных священников; выезжал на фронт, бывал на передовых позициях. В апреле 1920 года эмигрировал в Болгарию. Скончался 2 октября 1951 года в Софии.

81

Варламов А.Н. Указ соч. С. 203.

82

Петроградская газета. 1917. 21 марта.

83

Вырубова А. Указ. соч. С. 74–76.

84

Спиридович, Александр Иванович (1873–1952), – государственный деятель Российской империи, генерал-майор Отдельного корпуса жандармов; в период описываемых событий – начальник Императорской дворцовой охраны. Из потомственных дворян; по материнской линии – из рода баснописца И. А. Крылова. Окончил Нижегородский кадетский корпус (1891 г.) и Павловское военное училище (1893 г.), откуда был выпущен подпоручиком. С 1899 года – служба в Отдельном корпусе жандармов. В 1906 году был назначен начальником дворцовой Охранной агентуры. В годы Мировой войны возглавлял охрану Николая II во всех его поездках и в Ставке в Могилёве. 15 августа 1916 года назначен ялтинским градоначальником. Во время Февральской революции был арестован Временным правительством, содержался в Петропавловской крепости; в октябре 1917 года освобождён из тюрьмы под денежный залог. В 1920 году эмигрировал во Францию. В 1950 году переехал в США, где через два года в возрасте 78 лет скончался.

85

Спиридович А.И. Великая война и Февральская Революция 1914–1917 гг. Нью-Йорк, 1960–1962. Т. 1. С.86.

86

Аксакова-Сиверс Т.А. Семейная хроника. Париж: Atheneum. Т. I. 1988. С. 275–276.

87

Джунковский, Владимир Фёдорович (1865–1938), – государственный деятель Российской империи. После окончания Пажеского корпуса в чине подпоручика был зачислен в 1-й батальон Лейб-гвардии Преображенского полка. В декабре 1891 года назначен адъютантом великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора. После убийства последнего полковнику Джунковскому было пожаловано звание флигель-адъютанта (1905 г.). Московский вице-губернатор (1905–1908 гг.), московский генерал-губернатор (1908–1913 гг.), товарищ министра внутренних дел и командующий Отдельным корпусом жандармов (1913–1915 гг.). С декабря 1915 г. – командир 8-й Сибирской стрелковой дивизии; в сентябре 1917 года солдатским комитетом был избран командиром 3-го Сибирского армейского корпуса. После Октябрьского переворота заключён в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, но вскоре был освобождён «ввиду хронической болезни сердца». В 1918–1921 гг. находился под арестом. В конце 1937 года 72-летнего Владимира Фёдоровича Джунковского вновь арестуют. В феврале 1938 года специальной тройкой НКВД он был приговорен к смертной казни. Расстрелян в тот же день на Бутовском полигоне.

88

Спиридович А.И. Указ. соч. Т. 1. С. 111.

89

Матчиш и кекуок – модные танцы начала XX века. Кекуок (англ. cakewalk, букв. «прогулка с пирогом») – довоенный танец американских негров. Матчиш (порт. maxixe) – бразильский парный танец, движения которого носили откровенный эротический характер. Так, танцуя матчиш, партнеры, например, могли поцеловаться.

90

Платонов О.А. Указ. соч. С. 271–272.

91

Мартынов, Александр Павлович (1875–1951), – жандармский офицер, сотрудник Охранного отделения. Получил образование в 3-м Московском кадетском корпусе и 3-м военном Александровском училище по 1 разряду. После непродолжительной службы в армии в 1899 году перешёл в Отдельный корпус жандармов в качестве младшего офицера Московского жандармского дивизиона. Занимал должности в жандармских управлениях в Москве, Санкт-Петербурге и Саратове. С апреля 1914 – начальник Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в г. Москве. После Февральской революции по обвинению в растрате какое-то время просидел в Московской губернской тюрьме. Однако весной 1918 года вместе с семьёй бежал из Москвы на Юг, в Добровольческую армию; служил в контрразведке на Черноморском флоте. После эвакуации из Крыма именно с ним бывший начальник Московского сыскного отделения Аркадий Францевич Кошко откроет в Константинополе своё детективное агентство. С 1923 года Мартынов проживал в Нью-Йорке, работая там в охранных структурах; умер в Калифорнии в возрасте 75 лет.

92

Напомню, в 1913 году генерал Джунковский упразднил часть охранных отделений, оставив только три – в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве.

93

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов. // «Охранка»: Воспоминания Руководителей охранных отделений. М.: Новое литературное обозрение, 2004. Т. 1. С. 347–348.

94

Джунковский В.Ф. Указ. соч. Т. 2. С. 626.

95

Шишкин О.А. Указ соч. С. 208–209.

96

Платонов О.А. Указ. соч. С. 183.

97

Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М.: Спецкнига, 2005. С. 164–165.

98

Радзинский Э.С. Распутин: жизнь и смерть. С/с в 7 томах. М.: Вагриус, 2005. Т. 6. С. 290. (Далее – сокращённо: Радзинский Э. С. Распутин: жизнь и смерть.)

99

Шишкин О.А. Указ соч. С. 216.

100

31 августа 1914 года специальным указом императора Николая II г. Санкт-Петербург был переименован на русский лад, получив название Петроград.

101

Самсонов, Александр Васильевич (1859–1914), – военный и государственный деятель Российской империи; генерал от кавалерии, в 1914 году – командующий 2-й армией во время Восточно-Прусской операции. Окончил Владимирскую военную гимназию в Киеве (1875 г.) и Николаевское кавалерийское училище (1877 г.), откуда был выпущен корнетом в 12-й гусарский Ахтырский полк. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1884 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба. С февраля 1889 года – столоначальник Главного управления Казачьих войск; в июле 1896 года назначен начальником Елисаветградского кавалерийского юнкерского училища. В Русско-японскую войну генерал-майор Самсонов принял командование Уссурийской конной бригадой; позднее возглавил 1-ю Сибирскую казачью дивизию. Проявил себя талантливым военачальником; был награждён золотым оружием, орденами св. Георгия 4-й степени, св. Анны 1-й степени с мечами, св. Станислава 1-й степени с мечами и получил чин генерал-лейтенанта. После войны – начальник штаба Варшавского военного округа; с 3 апреля 1907 года – наказной атаман Войска Донского. С марта 1909 года – Туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа; войсковой наказной атаман Семиреченского казачьего войска. Во время Первой мировой войны, в августе 1914 года, 2-я армия генерал Самсонова близ городка Виленберг (Восточная Пруссия) попала в окружение; сам командующий предпочёл застрелиться. Великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях писал: «То, что мировая общественность назвала «победой Жоффра на Майне», на самом деле было жертвой 150-тысячной русской армии генерала Самсонова, сознательно брошенной в расставленную Людендорфом ловушку».

102

Ренненкампф, Павел Карлович (Пауль Георг Эдлер фон Ренненкампф, 1854–1918), – военный деятель Российской империи, генерал от кавалерии. Сын эстляндского дворянина. Окончил Гельсингфорское пехотное юнкерское училище; выпущен корнетом в 5-й уланский Литовский полк. В 1881 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду. С 12 декабря 1895 года – командир 36-го драгунского Ахтырского полка. В 1899–1901 гг. – начальник штаба войск Забайкальской области. Участник китайского похода русской армии, Русско-японской и Первой мировой войн. В Русско-японскую войну командовал Забайкальской казачьей дивизией; за боевые отличия был произведён в генерал-лейтенанты. В 1914 году, будучи командующим 1-й армией, во время Восточно-Прусской операции разгромил 8-ю германскую армию. После Февральской революции арестован и помещён в Петропавловскую крепость; освобождён большевиками. Однако после отказа Ренненкампфа от сотрудничества с красными в ночь на 1 (14) апреля 1918 года был расстрелян в Таганроге.

103

Тело генерала Самсонова позже обнаружит местный мельник-поляк, который его и похоронит. С помощью того же местного жителя будет проведена эксгумация тела и опознание его погибшего женой. Супруга погибшего, Екатерина Александровна, узнает мужа по золотому медальону с фотографиями её самой и детей, на котором имелась надпись: «Помни о насъ».

104

Падение царского режима. Т. 6. С. 370.

105

Соколов Н.А. Предварительное следствие 1919–1921 гг. С. 183.

106

Платонов О.А. Терновый венец России. Николай II в секретной переписке. М.: Родник, 1996. С. 150. (Далее – сокращённо: Платонов О.А. Николай II в секретной переписке.)

107

Там же. С. 155.

108

Там же. С. 156.

109

Солоневич, Иван Лукьянович (1891–1953), – русский мыслитель, публицист, исторический писатель, общественный деятель, спортсмен и тренер (один из основоположников самбо). Автор руководства «Самооборона и нападение без оружия» для издательства НКВД РСФСР (1928 г.). Получил широкую известность как теоретик монархизма и автор книг об СССР, в частности – «Россия в концлагере». Летом 1934 года совершил побег из мест заключения в Финляндию. С 1948 года – в Южной Америке: сначала в Аргентине, потом – в Уругвае. Умер от рака желудка в апреле 1953 года; похоронен на Британском кладбище в Монтевидео.

110

Там же. С. 525.

111

Пуришкевич, Владимир Митрофанович (1870–1920), – политический деятель Российской империи, монархист, правый консерватор, черносотенец. Известный оратор Государственной думы. Из малороссийских потомственных дворян. С золотой медалью окончил Кишинёвскую гимназию; учился на историко-филологическом факультете Новороссийского университета. С 1904 по 1906 гг. – чиновник для особых поручений VI класса при министре внутренних дел В. Плеве. Затем недолго работал в хозяйственном департаменте и Главном управлении по делам печати Министерства внутренних дел. В августе 1907 года уволен со службы. Являлся одним из лидеров монархической организации «Союз русского народа»; позднее при его участии была создана новая черносотенная организация «Русский народный союз имени Михаила Архангела». Заседал в Государственной думе II–IV созывов; член правой фракции. Широкую известность Пуришкевичу принесли разного рода оскорбительные и хулиганские выходки во время парламентских заседаний, за что его неоднократно удаляли из зала заседаний Думы. В годы Первой мировой войны организовал один из лучших в Русской армии санитарных поездов, став его начальником. После Февральской революции 1917 года выступил против Временного правительства. Занимался созданием подпольных вооружённых организаций монархического толка; после Октябрьского переворота ушёл в подполье. Был арестован и приговорён к 4 годам принудительных общественных работ при тюрьме. В апреле 1918 года – выпущен Дзержинским (формальной причиной освобождения стала «болезнь сына»). Впоследствии ушёл на Юг к Деникину. В январе 1920 года скончался в Новороссийске от сыпного тифа. Имел двух сыновей – участников Белого движения. Младший, конногвардеец корнет Вадим Пуришкевич, в феврале 1920 года был убит в бою.

112

Пуришкевич В.М. Дневник. // Сб. Последние дни Распутина: Пуришкевич В.М. Дневник; Юсупов Ф.Ф. Конец Распутина. М.: Захаров, 2015. С. 66–68.

113

Шульгин В.В. Дни. 1920. М.: Современник, 1989. С. 133.

114

Глобачёв К.И. Указ. соч. С. 84–85.

115

Штюрмер, Борис Владимирович (1848–1917), – государственный деятель Российской империи. В 1872 году окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета со степенью кандидата прав. Служил в Министерстве юстиции. С 1879 по 1892 гг. заведовал церемониальной частью Министерства Императорского Двора. В 1894 году был назначен Новгородским, а в 1896 году – Ярославским генерал-губернатором. С 1902 года – директор Департамента общих дел Министерства внутренних дел. Член Государственного совета. 20 января 1916 года был назначен председателем Совета министров; одновременно – министр внутренних дел (с 3 марта по 7 июля 1916 г.). С 7 июля того же года – министр иностранных дел. Обер-камергер Двора Е.И.В. В дни Февральской революции заключён в Петропавловскую крепость, откуда по состоянию здоровья был переведён в больницу тюрьмы «Кресты», где и скончался.

116

Авторская ремарка. Дабы читатель не запутался, позволю себе напомнить, что министров внутренних дел Российской империи Хвостовых было два, причём – практически в одно время. Хвостов, Алексей Николаевич (1872–1918) – государственный деятель Российской империи, камергер Высочайшего двора, тайный советник; занимал пост министра внутренних дел в 1915–1916 гг. Являлся родным племянником Хвостова Александра Алексеевича (1857–1922), назначенного министром внутренних дел в 1916 году, через несколько месяцев после отставки Алексея Хвостова. Героем нашей истории (т. е. оскандалившегося протеже Распутина и императрицы) является Алексей Николаевич Хвостов.

117

Падение царского режима. Т. 3. С. 170–172.

118

Там же. Т. 4. С. 400, 403–404.

119

Спиридович А.И. Указ. соч. Т. 2. С. 48.

120

Там же, С. 55.

121

Там же, С. 57.

122

Милюков, Павел Николаевич (1859–1943), – видный политический деятель Российской империи, историк, публицист. Лидер Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы). С 1916 года – почётный доктор Кембриджского университета. Окончил историко-филологический факультет Московского университета (1882 г.). Главный исторический труд Милюкова – «Очерки по истории русской культуры». В 1907–1917 гг. – депутат III и IV Государственных дум. После начала Первой мировой войны – сторонник «войны до победного конца» (получил прозвище «Милюков-Дарданелльский»). Военные неудачи русской армии больно ударили лично по Милюкову: в 1915 году на австрийском фронте погиб его младший сын Сергей. 1 ноября 1916 года лидер кадетов с трибуны IV Государственной думы произнёс обличительную речь, закончив её риторическим вопросом: «Что это – глупость или измена?» Эта речь вызвала большой общественный резонанс и даже привела к отставке премьер-министра Штюрмера. После Февральской революции был министром иностранных дел в первом составе Временного правительства (март-май 1917 года). В ноябре 1918 года эмигрировал. В канун Второй мировой войны утверждал, что «в случае войны эмиграция должна быть безоговорочно на стороне своей родины»; во время войны был решительным противником фашистской Германии. Умер и похоронен в Париже.

123

Варламов А.Н. Указ соч. С. 670.

124

Там же. С. 675.

125

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 102–104.

126

Там же, С. 31.

127

Романова, Ирина Александровна (1895–1970), – княжна императорской крови, в замужестве – княгиня Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон. Из семьи великого князя Александра Михайловича (внука Николая I) и великой княгини Ксении Александровны (сестры Николая II), приходясь, таким образом, по матери внучкой Александру III, а по отцу – правнучкой Николаю I. С февраля 1914 года – замужем за князем Феликсом Юсуповым-младшим. На церемонии бракосочетания на голове Ирины сидела тиара из алмазов и горного хрусталя от фирмы Картье; а кружевная вуаль, бывшая в тот день на невесте, когда-то принадлежала королеве Марии-Антуанетте. В счастливом браке с Юсуповым (несмотря на его нетрадиционную ориентацию) родила единственную дочь Ирину (1915–1983). Будучи в эмиграции во Франции, выиграли через суд немалую сумму по иску к голливудской компании MGM, создавшей фильм «Распутин и императрица», в котором ей приписали сексуальную связь с Распутиным.

128

Варламов А.Н. Указ соч. С. 681.

129

Романов, Дмитрий Павлович (1891–1942), – великий князь; единственный сын великого князя Павла Александровича от брака с греческой принцессой великой княгиней Александрой Георгиевной, умершей через несколько дней после рождения сына. Двоюродный брат императора Николая II. После того как его отец через несколько лет после смерти матери женился повторно на бывшей жене своего подчинённого и был выслан из России, Дмитрий и его старшая сестра Мария Павловна воспитывались в семье своего дяди, великого князя Сергея Александровича, а после его гибели в 1905 году от бомбы эсера Каляева – в царской семье. Получил блестящее военное образование: окончил Офицерскую кавалерийскую школу; службу начал в Лейб-гвардии Конном Его Величества полку. В Первую мировую войну участвовал в походе в Восточную Пруссию; был награждён орденом Святого Георгия 4-й степени. После убийства Распутина и обнаружения его трупа великий князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов были арестованы по прямому приказу императрицы Александры Фёдоровны в нарушение действовавшего законодательства, но вскоре после вмешательства царя были освобождены. Распоряжением императора Дмитрий был отправлен в Персию, в отряд генерала Н. Баратова. После Октябрьского переворота в 1917 году перешёл на английскую службу, эмигрировал в Англию. В 1926 году в Биаррице женился на американке Одри Эмери, родившей в 1928 году сына Павла, ставшего светлейшим князем Романовским-Ильинским. После развода с женой в 1937 году Дмитрий Павлович жил в Нормандии, а затем из-за ухудшения состояния здоровья переехал в Швейцарию. Умер в 1942 году от туберкулёза лёгких.

130

Пуришкевич В.М. Дневник. С. 29–30.

131

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 200–201.

132

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 83–84.

133

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 201.

134

Глобачёв К.И. Указ. соч. С. 87–88.

135

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 84–85.

136

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 203–208.

137

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 92–96.

138

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 208–210.

139

Огонь.

140

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 97–99.

141

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 210.

142

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 99-100.

143

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 210–212.

144

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 101–102.

145

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 212–213.

146

Варламов А.Н. Указ соч. С. 678.

147

Полковник Ратко являлся начальником отряда связистов при Ставке.

148

ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981/а. Л. 1.

149

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. С. 646.

150

Спиридович А.И. Указ. соч. Т. 2. С. 206–207.

151

Максимович, Константин Клавдиевич (1849–1917), – военный и государственный деятель Российской империи, генерал-адъютант, генерал от кавалерии. С декабря 1915 года – помощник командующего Императорской Главной квартиры. Расстрелян большевиками.

152

Красный архив. М.-Пг., 1923. Т. 4. С. 200.

153

Спиридович А.И. Указ. соч. Т. 2. С. 207.

154

ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981/а. Л. 1.

155

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 29–29 (об.).

156

Дома № 92 и 94 на набережной реки Мойки принадлежали матери Феликса Юсупова-младшего, княгине Зинаиде Николаевне Юсуповой. В доме № 96 располагались здания Военной коллегии: Главное военно-судное управление, Николаевский кадетский корпус и др.

157

Там же. Л. 31.

158

Уголовное дело об убийстве Григория Распутина. Под ред. В. Н. Буробина. СосТ. В.А. Злобин. М.: Белый город, 2018. С. 81–82. (Далее – сокращённо: Уголовное дело об убийстве Григория Распутина.)

159

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 38.

160

ГА РФ. Ф. 640. Оп. 2. Д. 50. Л. 1–2 (об.).

161

Завадский, Сергей Владиславович (1871–1935), – юрист, переводчик, сенатор. Из потомственных дворян. С марта по май 1895 года был секретарем сенатора А. Ф. Кони в его ревизии тифлисских судебных установлений. В 1895–1897 гг. состоял в делопроизводстве IV отдела Высочайше учрежденной комиссии по пересмотру судебных уставов. В 1915–1917 гг. – прокурор Петроградской судебной палаты; с 17 по 19 декабря 1916 года вёл дело об убийстве Распутина. В 1917 году – сенатор при Временном правительстве, а также товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии (14 мая 1917 года отказался по состоянию здоровья). После Октябрьской революции выехал на Украину, где стал державным секретарём (заместителем министра юстиции) в украинском правительстве гетмана Скоропадского; в 1919 году – товарищ председателя Особой комиссии при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России по расследованию злодеяний большевиков. С 1922 года – в эмиграции в Чехословакии, где был профессором Русского юридического факультета Пражского университета. Умер в 1935 году в Праге, похоронен на Ольшанском кладбище.

162

Нандельштедт, Фёдор Фёдорович (1873–1937), – русский юрист. В 1916 году – прокурор Петроградского окружного суда, участник расследования обстоятельств убийства Григория Распутина. После 1917 года – столоначальник по делам страхования. В 1935 году репрессирован; предположительно – расстрелян.

163

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 217–218.

164

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 1.

165

Середа, Виктор Николаевич (1877–1920), – статский советник, юрист. В 1916 году – судебный следователь по важнейшим делам Петроградского окружного суда; участвовал в расследовании обстоятельств убийства Григория Распутина. После революции – сотрудник библиотеки Наркомпроса РСФСР.

166

Там же. Л. 34–34 (об).

167

Там же. Л. 3.

168

Там же. Л. 52 (об.).

169

Там же. Л. 57.

170

С 1904 года в следственных органах Российской империи стал применяться новейший метод дифференциации крови – так называемый метод Уленгута.

171

ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 9.

172

Протопопов, Александр Дмитриевич (1866–1918), – известный политик Российской империи, крупный помещик и промышленник, член Государственной думы, последний министр внутренних дел. Из потомственных дворян Симбирской губернии. Окончил 1-й кадетский корпус (1883 г.) и Николаевское кавалерийское училище (1885 г.), откуда был выпущен корнетом в Лейб-гвардии Конно-гренадёрский полк. Был женат на Ольге Павловне Носович, дочери директора Нижегородского кадетского корпуса генерал-майора П. Носовича; имел двух дочерей. В 1888–1890 годах был слушателем Николаевской академии Генерального штаба. В 1890 вышел в отставку в чине штаб-ротмистра. Член Государственной думы III и IV созыва, активный октябрист. С 20 мая 1914 года – товарищ председателя IV Государственной думы. В сентябре 1916 года был назначен управляющим Министерством внутренних дел; 20 декабря утверждён на посту министра. По мнению некоторых современников, именно бездействие Протопопова послужило причиной победы Февральской революции в Петрограде. Тем не менее накануне февральских событий Протопопов настаивал на прибытии в столицу верных воинских частей с фронта, что не было выполнено. 28 февраля был арестован и отправлен в Петропавловскую крепость; позже большевики переведут его в Москву, в Таганскую тюрьму. Расстрелян 27 октября 1918 года.

173

Падение царского режима. Т. 4. С. 31.

174

А.Ф. Кошко оказался умнее всех и в этот раз: в 1959 году исчезнувший криминалистический фотоальбом был подарен неким В.И. Афониным Музею Революции в Ленинграде. То есть он не пропал, заняв достойное место в музейном архиве.

175

См.: Последние новости. 1932. № 4172.

176

После следователя Середы «Дело Распутина», действительно, вёл судебный следователь Петроградского окружного суда по важнейшим делам Ставровский. С. В. Завадский, по-видимому, этого не знал или просто запамятовал.

177

Там же, № 4182.

178

Там же, № 4187.

179

Шишкин О.А. Указ соч. С. 6.

180

Симанович А. Указ. соч. С. 185–186.

181

Симанович, Арон Симхович (1872–1944), – российский купец 1-й гильдии, мемуарист, личный секретарь Распутина. Начинал часовщиком с капиталом в триста рублей; позже имел ювелирные магазины в Киеве и Мозыре. Нашёл себя в качестве поставщика ювелирных изделий высшей аристократии, в том числе Императорскому двору. Не чурался содержанием игорных домов и ростовщичества. После Февральской революции был арестован и заключён в столичную тюрьму «Кресты». Был выпущен под залог в двести тысяч рублей и под условие, что он как можно скорее покинет Петроград (ещё сорок тысяч рублей Симанович заплатил за услуги адвокатов). Эмигрировал в Берлин, откуда в 1924 году переехал с семьёй в Париж. Во время немецкой оккупации Франции отправлен в концлагерь Освенцим, где 31 июля 1944 года был убит.

182

Падение царского режима. Т. 4. С. 34–35.

183

Радзинский Э.С. Указ. соч. С. 200.

184

Вырубова А. Указ. соч. С. 95–96.

185

Палеолог, Жорж Морис (1859–1944), – французский политик, дипломат, писатель; с января 1914 до июля 1917 года – посол Французской республики в Российской империи. С 1880 года работал в МИД Франции после получения университетской степени по правоведению. В 1920–1921 гг. – Генеральный секретарь МИДа Франции.

186

Даты в дневнике М. Палеолога указаны по новому стилю.

187

Палеолог М. Распутин. М.: Девятое января, 1923. С. 98–99.

188

Большой Петровский мост – транспортный мост через Малую Невку, соединяющий Петровский и Крестовский острова. Длина моста чуть менее 300 метров. Выше по течению находится Лазаревский (Колтовский) мост.

189

Былое. Пг., 1917. № 1. С. 65–66.

190

Симанович А. Указ. соч. С. 181.

191

Калоши (или галоши) – непромокаемые резиновые накладки, ранее надеваемые на обувь; возможно, русское название произошло от немецкого Galosche. Первые резиновые калоши появились в продаже в Бостоне (США) в феврале 1831 года. Производство калош в России берёт начало с 1860 года, когда фабрикант Фердинанд Краузкопф учредил Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры под фирмой «Треугольник» (ТРАРМ). За высокое качество продукции Товарищество имело право маркировать изделия государственным гербом; а фабричным клеймом являлся треугольник, внутри которого указывался год учреждения товарищества – 1860, его название – «Т. Р. А. Р. М.» и место производства – «С. Петербургъ». С 1918 года, после национализации, завод был переименован в «Красный треугольник».

192

Былое. Пг., 1917. № 1. С. 66.

193

ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 19.

194

Палеолог М. Указ. соч. С. 99-101.

195

В этом рукаве Невы сильное течение, и заговорщики надеялись, что их страшный груз быстро унесёт в Финский залив. Однако тело «старца» снизу пристыло ко льду, и его быстро обнаружили.

196

Русская воля. 1916. № 5 от 19 декабря. С. 5–6.

197

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 11.

198

Источник. 1998. № 3.

199

Курлов, Павел Григорьевич (1847–1923), – государственный деятель Российской империи, генерал-лейтенант Отдельного корпуса жандармов. Окончил Николаевское кавалерийское училище; служил в Лейб-гвардии Конно-гренадёрском полку. В 1888 году окончил Военно-юридическую академию; служил в прокурорском надзоре. С 1890 года – в ведомстве Министерства юстиции (товарищ прокурора Костромского, Тверского, Владимирского, Московского окружных судов). С 1900 года – товарищ прокурора Московской судебной палаты. Курский (1903–1905 гг.) и Минский (1905–1907 гг.) генерал-губернатор. С 1907 года – начальник Главного тюремного управления Министерства юстиции. В 1909 году был назначен товарищем министра внутренних дел; чуть позже одновременно стал главноначальствующим Отдельного корпуса жандармов. После убийства в 1911 году премьер-министра П. Столыпина был уволен в отставку. В 1916 году в течение двух месяцев находился на должности товарища министра внутренних дел. В августе-сентябре 1914 года стал первым и единственным в российской истории военным генерал-губернатором Восточной Пруссии. После Февральской революции был арестован и находился в заключении в печально знаменитом Трубецком бастионе Петропавловской крепости, затем – в Выборгской одиночной тюрьме. По состоянию здоровья переведён под домашний арест. В августе 1918 года эмигрировал. Автор интересных мемуаров «Гибель Императорской России». Скончался 20 июня 1923 года в Берлине; похоронен на кладбище Тегель.

Попов, Пётр Ксенофонтович (1868–1920), – государственный деятель Российской империи, генерал-майор Отдельного корпуса жандармов. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус и 3-е Александровское военное училище. С 1894 года – служба в Отдельном корпусе жандармов: адъютант Симбирского губернского жандармского управления, помощник начальника Екатеринославского ГЖУ, помощник начальника Донского областного ЖУ по Таганрогскому округу; врид. начальника Харьковского, а позднее – Полтавского ГЖУ. С июля 1909 года – начальник Севастопольского жандармского управления; с апреля 1914 года – начальник Петербургского охранного отделения. В 1916 году назначен генералом для поручений при министре внутренних дел. В декабре 1916 года вёл расследование убийства Григория Распутина. После Октябрьской революции – участник Белого движения на востоке России. В марте 1920 года был арестован в Омске органами ЧК. Предположительно расстрелян в апреле 1920 года после рассмотрения его дела особым отделом 5-й армии.

200

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 1–1 (об.).

201

Источник. 1998. № 3.

202

Завадский С.В. На великом изломе: Отчёт гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. 8. С. 39.

203

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 16.

204

Радзинский Э.С. Указ. соч. С. 200.

205

Вырубова А. Указ. соч. С. 96–97.

206

Трепов, Александр Фёдорович (1862–1928), – государственный деятель Российской империи, министр путей сообщения, председатель Совета министров (ноябрь 1916 г.). Сын генерал-адъютанта Ф. Ф. Трепова. После окончания Пажеского корпуса поступил на службу в Лейб-гвардии Егерский полк. В 1889 году вышел в запас и поступил на службу в Министерство внутренних дел в должности чиновника для особых поручений. С 1900 года – камергер Двора; с 1905-го – егермейстер Двора. Сенатор. С 1914 года – член Государственного совета. 30 октября 1916 года возглавил Министерство путей сообщения. С ноября 1916 года – председатель Совета министров. 27 декабря того же года Высочайшим указом снят с обеих министерских должностей. После Октябрьского переворота 1917 года был арестован ЧК, но выжил и эмигрировал. Скончался 10 ноября 1928 года в Ницце, где и был похоронен на Русском кладбище.

207

Палеолог М. Указ. соч. С. 101–102.

208

Макаров, Александр Александрович (1857–1919), – государственный деятель Российской империи. Госсекретарь (1909–1911 гг.), министр внутренних дел (1911–1912 гг.) и министр юстиции (1916 г.). Действительный тайный советник. Родился в купеческой семье. После окончания юридического факультета Санкт-Петербургского университета начал службу в Министерстве юстиции. В 1884 году был выбран в мировые судьи; позднее – назначен членом окружного суда. Первый прокурор Ревельского окружного суда (1889 г.). В апреле 1894 года возглавил Нижегородскую прокуратуру, через три года – прокуратуру Московского окружного суда. В 1901 году назначен прокурором Саратовской судебной палаты; с 7 апреля 1906 года – старший председатель Харьковской судебной палаты. В мае 1906 года министр внутренних дел П. Столыпин утвердил Макарова своим заместителем (хорошо знал того по совместной работе в Саратове). Руководил полицейской частью министерства и вёл борьбу с революционным движением. С 1 января 1909 года – государственный секретарь. В 1911 году заменил убитого Столыпина на посту министра внутренних дел. Отличался жёсткими мерами: так, по поводу Ленского расстрела Макаров на заседании Государственной думы заявил: «Так было – и так будет!» 1 января 1912 года был назначен членом Государственного совета. C 7 июля по 20 декабря 1916 года – министр юстиции. После Февральской революции был арестован и заключён в Петропавловскую крепость, откуда освобождён под большой залог. Однако в 1919 году был вновь арестован большевиками и расстрелян.

209

Шишкин О.А. Указ соч. С. 148–149.

210

Русская воля. 1917. 9 марта.

211

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 13 (об.) – 14.

212

Там же. Л. 1–1 (об.).

213

Косоротов, Дмитрий Петрович (1856–1920), – известный русский судмедэксперт, доктор медицины, профессор на кафедре судебной медицины и токсикологии в Императорской военно-медицинской академии. Родился в Новочеркасске. После окончания Медико-хирургической академии (1879 г.) в течение 6 лет служил младшим врачом в 135-м Керчь-Еникальском полку. В качестве военного врача участвовал в ахалтекинской экспедиции. С 1887 года, сдав экзамен на степень доктора медицины, был назначен ассистентом Санкт-Петербургского военно-клинического госпиталя. 16 апреля 1888 года успешно защитил докторскую диссертацию на тему: «К вопросу о гнилостном отравлении». С 1898 года – профессор на кафедре судебной медицины и токсикологии в Императорской военно-медицинской академии. Был привлечён к громкому делу Бейлиса в качестве эксперта. В декабре 1916 года производил патологоанатомическое вскрытие тела Григория Распутина, годом позже сообщил подробности журналистам. Автор нескольких монографий и учебников по токсикологии и судебной медицине. Скончался 3 мая 1920 года в Петрограде (по другим источникам, был расстрелян в 1925 году).

214

Русская воля. 1917. № 8 от 10 марта.

215

Уголовное дело об убийстве Григория Распутина. С. 95, 98.

216

Палеолог М. Указ. соч. С. 103.

217

См.: Протокол вскрытия трупа Г. Распутина. // Alain Roullier, Raspoutine est innocent, Nice, France Europe, 1998. P. 514–516.

218

Впервые на это обратил внимание писатель О. Шишкин.

219

Шишкин О.А. Указ соч. С. 155–156.

220

Источник. 1998. № 3.

221

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 14.

222

Там же. Л. 16 (об.).

223

Глобачёв К.И. Указ. соч. С. 90.

224

Спиридович А.И. Указ. соч. Т. 2. С. 218.

225

Лаганский, Еремей Миронович (Магазинер; 1887–1942), – русский советский писатель, публицист и драматург, журналист, военный корреспондент. После окончания юридического факультета Петроградского университета работал корреспондентом «Русской воли». Был заведующим ленинградским отделением «Красной нивы» (1923–1931 гг.) и «Известий» ЦИК и ВЦИК; член Ленсовета, затем – сотрудник газеты авиасоединения Балтфлота. Являлся участником советско-финляндской войны; в 1941 году – сотрудник дивизионной редакции газеты «Боевая Балтийская» (Ленинградский фронт). Погиб на фронте в 1942 году.

226

Русская воля. 1917. 9 марта.

227

Радзинский Э.С. Указ. соч. С. 201.

228

Вырубова А. Указ. соч. С. 97.

229

Палеолог М. Указ. соч. С. 107.

230

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 32.

231

ГА РФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 1 (об.).

232

Вырубова А. Указ. соч. С. 98.

233

Кошко А.Ф. Очерки уголовного мира царской России. Воспоминания бывшего начальника Московской сыскной полиции и заведывающего всем уголовным розыском Империи. Париж, 1929. Т. 2. С. 133.

234

Так в тексте. Судя по всему, имелось ввиду: «…коему, как Главе Дома и неограниченному Самодержцу, предоставлено отрешать…».

235

Устава Уголовного Судопроизводства 1864 года.

236

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 4–6 (об.).

237

Напомню, что до 20 декабря 1916 года министром юстиции Российской империи был Александр Александрович Макаров; с 20 декабря того же года – Николай Александрович Добровольский.

238

Там же. Л. 53.

239

Версий случившегося много. Согласно одной из них, труп «старца» сожгли в ночь с 10 на 11 марта 1917 года в топке парового котла котельной Политехнического института.

240

Палеолог М. Указ. соч. С. 120.

241

Варламов А.Н. Указ соч. С. 704–705.

242

Там же. С. 706–707.

243

Юсупов Ф.Ф. Конец Распутина. Париж, 1927. С. 162.

244

Добровольский, Николай Александрович (1853–1918), – государственный деятель Российской империи; последний министр юстиции (1916–1917 гг.). Сенатор (1906 г.); егермейстер Высочайшего Двора (1906 г.). Из дворян. После окончания юридического факультета Санкт-Петербургского университета поступил вольноопределяющимся в Лейб-гвардии Кавалергардский полк. После увольнения служил по судебному ведомству; в частности, был судебным следователем в Петербурге. В 1880 году назначен товарищем прокурора Житомирского окружного суда. Далее служил на аналогичных должностях в Киеве и Петербурге. С сентября 1891 года – прокурор Митавского окружного суда; позднее – прокурор Рижского окружного суда. С 1899 года – губернатор Гродненской губернии. Через год – обер-прокурор Первого департамента Сената. С декабря 1916-го по март 1917 года – министр юстиции и Генерал-прокурор Правительствующего сената. После Февральской революции был арестован и заключён в Петропавловскую крепость, откуда был освобождён. Выехал в Пятигорск, где был арестован большевиками как заложник и в октябре 1918 года по постановлению ЧК расстрелян.

245

В начале двадцатых годов вышли (тоже в Париже) небольшие воспоминания Станислава Лазоверта, которые в 1923 году были переизданы в Нью-Йорке, в обширном семитомном сборнике документов о Первой мировой войне.

246

См.: Каллен Р. Распутин: роль британских секретных служб в его истязании и убийстве. Лондон: Dialogue, 2010.

247

См.: Кук Э. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М.: Омега, 2007.

248

Авторская ремарка: вину за содеянное вправе определять только суд. Рассуждения автора на эту тему направлены исключительно для детального осмысления читателем совершённого злоумышленниками преступления.

249

Райнер, Освальд Теодор (Oswald Theodore Rayner, 1888–1961), – агент британский Секретной разведывательной службы (SIS) в Российской империи в годы Первой мировой войны. По одной из версий, соучастник (и даже – убийца!) покушения на Григория Распутина. В декабре 1915 года призван в британскую армию; в звании лейтенанта направлен в резидентуру SIS в Петрограде, где служил под началом подполковника Сэмюэля Хора. В 1917 году – капитан; служил в стокгольмской резидентуре SIS: в Швеции занимался вербовкой русскоязычных граждан для последующей их заброски в советскую Россию. С 1919 года – во Владивостоке. В 1920-м являлся корреспондентом газеты «Daile Telegraph» в Финляндии; в том же году демобилизовался. В 1927 году Райнер перевёл на английский язык книгу Ф. Юсупова «Распутин: его пагубное влияние и его убийство». В память о своём русском товарище он назвал единственного сына в честь Юсупова – Джоном Феликсом. Умер в Англии в 1961 году.

250

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 14–16.

251

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 2.

252

Там же. Л. 58–58 (об.)

253

Ставровский, Владимир Дмитриевич (1869–1943), – русский юрист; в 1916 году – судебный следователь Петроградского окружного суда по важнейшим делам, участвовавший в расследовании обстоятельств убийства Григория Распутина. После революции эмигрировал. Умер в Париже.

254

Там же. Л. 3 (об.) – 4.

255

Английская аббревиатура MI – Military Intelligence; в дословном переводе – «военная разведка». МИ-6, в отличие от Ми-5 (контрразведка на территории Великобритании), это чисто внешняя разведка, которая проводит свои операции на территориях других стран.

256

Outrageous lie – наглая ложь (англ.).

257

См.: Кук Э. «Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина». М., «Омега», 2007 г.

258

Кук Э. Указ. соч. С. 149.

259

Там же.

260

Там же. С. 150.

261

Дитерихс М.К. Указ. соч. С. 319–320.

262

Там же. С. 320–321.

263

Кук Э. Указ. соч. С. 178.

264

Там же. С. 211.

265

Там же. С. 198.

266

Там же. С. 222.

267

Там же. С. 214–215.

268

Там же.

269

Там же. С. 218.

270

Китченер, Горацио Герберт, 1-й граф Китченер (1850–1916), – британский военный деятель, фельдмаршал. С декабря 1899 года – начальник штаба, а в 1900–1902 гг. – главнокомандующий британскими войсками в Англо-бурской войне (именно на его совести концлагеря для мирного населения Южной Африки). В 1902–1909 гг. – главнокомандующий британскими войсками в Британской Индии, где существенно реформировал английскую армию. С 1911 года – британский агент и генеральный консул Великобритании в Египте, фактический правитель этой страны. С августа 1914 года – военный министр Великобритании. 5 июня 1916 года лорд Китченер отплыл с визитом в Кронштадт на крейсере «Хэмпшир». Корабль подорвался на мине, установленной германской подводной лодкой U-75. Почти все находившиеся на борту крейсера, в том числе Китченер, погибли (спаслось 12 человек). Подлодка U-75 подорвалась на английской мине в Северном море через полтора года, в декабре 1917-го, и затонула со всем экипажем.

271

Ллойд Джордж, Дэвид, 1-й граф Дуйвор, виконт Гвинед (1863–1945), – британский политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916–1922 гг.). Близкий друг Уинстона Черчилля.

272

Там же. С. 208, 210.

273

Вырубова А. Указ. соч. С. 125.

274

Кук Э. Указ. соч. С. 346.

275

Там же. С. 347.

276

Там же. С. 255.

277

Там же. С. 256.

278

Князь А. Щербатов, Криворучкина-Щербатова Л. Право на прошлое. Екатеринбург: Уральский рабочий, 2011. С. 84.

279

Вырубова А. Указ. соч. С. 92.

280

Несмотря на то что в своём дневнике Пуришкевич пишет фамилию врача «Лазаверт», на самом деле его фамилия была «Лазоверт».

281

Маргулиес М.С. Вооружённая интервенция на Юге России. // Сб. Французы в Одессе. Из белых мемуаров. Л.: Красная газета, 1928. С. 204.

282

Жанен, Морис (1862–1946), – французский генерал и дипломат; в 1916 году возглавлял чрезвычайную французскую военную миссию при Ставке Верховного главнокомандующего русской армии. С августа 1918 года – командующий войсками Антанты в России. Один из главных виновником гибели адмирала Колчака.

283

Дневники Императора Николая II. С. 590.

284

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 34–36.

285

Объяснение случившемуся может быть простым: во-первых, Пуришкевич был близорук; а во-вторых, ночной двор не был освещён.

286

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 2.

287

Дневники Императора Николая II. С. 45.

288

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 26.

289

РГВИА. Ф. 95. Оп. 1. Д. 43. Запись от 5 апреля 1915 г.

290

Там же. Запись от 6 апреля 1915 г.

291

Свидзинская М. Кто вы, «поручик С.»?. М.: БИБЛИО-ГЛОБУС, 2016. С. 207.

292

Там же. С. 211.

293

РГВИА. Ф. 1525. Оп. 2. Д. 160. Л. 16.

294

Татьяна Львовна Толстая вышла замуж за Михаила Сухотина, когда у того было шестеро детей от первого брака (Сергей – третий его сын).

295

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 52–52 (об.).

296

Там же. Л. 32 (об.).

297

Там же. Л. 32.

298

Свидзинская М. Указ. соч. С. 224. // РГВИА. Ф. 1525. Оп. 2. Д. 160. Л. 9.

299

Там же.

300

Стрельникова Е. Кое-что о цианистом калии. // Химия и жизнь, 2011. № 3

301

Клещенко А. Как отравить героя. // Химия и жизнь, 1999. № 2.

302

Стрельникова Е. Указ. соч.

303

Катаев В. Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона. М.: Советский писатель, 1983. С. 177–181.

304

Маклаков, Василий Алексеевич (1869–1957), – известный русский адвокат и политический деятель. Член Государственной думы II–IV созывов. Старший брат министра внутренних дел Николая Маклакова (1871–1918), расстрелянного большевиками. В 1894 году окончил историко-филологический факультет Московского университета. Служил вольноопределяющимся в 3-й гренадёрской артиллерийской бригаде. В 1896 году экстерном окончил юридический факультет Московского университета. В 1901–1917 гг. – присяжной поверенный округа Московской судебной палаты; одно время работал вместе с Ф. Плевако. Во время Февральской революции был комиссаром Временного комитета Государственной думы в Министерстве юстиции. После Октября 1917-го организовал тайную переправу за рубеж (в США) части архивов Охранного отделения Департамента полиции. Активный участник Белого движения. В эмиграции с 1924 года возглавлял Эмигрантский комитет. Видный деятель российского масонства (с 1948 года – почётный досточтимый мастер ложи «Северная звезда»). Умер в Париже, похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

305

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 7, 11.

306

Стрельникова Е. Указ. соч.

307

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 33–34.

308

Героин изобрёл в 1874 году британский химик Чарльз Ромли Элдер Райт (1844–1894). Райт пытался сделать из морфина вещество, которое не вызывало бы наркотической зависимости. Однажды он решил подвергнуть морфин реакции ацетилирования – и получил героин. О важности своего изобретения химик даже не догадывался. Через 23 года (в 1897 году) немецкий химик Феликс Гоффманн (1868–1946) вновь синтезировал героин при помощи той же реакции. Гоффманн (к слову, именно он изобрёл и аспирин) работал на компанию «Bayer AG». Компания по достоинству оценила изобретение химика, начав продавать героин, как средство от кашля, способное избавить… от морфиновой зависимости.

309

Там же. С. 89–90.

310

Князь А. Щербатов, Криворучкина-Щербатова Л. Указ. соч. С. 85.

311

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 105.

312

23Там же. С. 86–87.

313

Там же. С. 90.

314

Там же. С. 92.

315

Там же. С. 102.

316

Там же.

317

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 1 (об.).

318

Уголовное дело об убийстве Григория Распутина. С. 75–76.

319

Шишкин О.А. Указ. соч. С. 384. // ГА РФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 1 (об.) – 2.

320

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 16.

321

Там же. Л. 25.

322

Источник. 1998 г. № 3.

323

Там же. С. 110.

324

См. Приложение № 3.

325

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 103–104.

326

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 21.

327

ГА РФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 7.

328

Княгиня Палей О. Воспоминания о России. М.: Захаров, 2005. С. 17–18.

329

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 79.

330

Спиридович А.И. Указ. соч. Т. 2. С. 205.

331

Ишеев, Пётр Петрович (1882–1974), – князь. Родился в Николаеве. Из дворян, сын офицера. Закончил Елисаветградское кавалерийское училище (1904 г.). Служба на 1 января 1909 года: 3-й уланский Смоленский императора Александра III полк; в Первую мировую войну был штаб-офицером для поручений при штабе Петроградского военного округа. В Гражданскую войну служил в Добровольческой армии и ВСЮР. С декабря 1918 года – в Одессе; с начала 1919 года – помощник командира охранной роты Ялтинского комендантского управления, секретарь Ялтинской эвакуационной комиссии. Являлся председателем комиссии по разгрузке и каботажному плаванию Ялтинского порта; с 3 октября 1920 года находился при штабе Ялтинского военно-административного района до эвакуации Крыма. Во время эвакуации – помощник коменданта парохода «Цесаревич Георгий». В эмиграции в Константинополе, Болгарии, с 1930 в – Париже, с августа 1937 года – в США. Скончался 1974 году в Нью-Йорке. Оставил мемуары «Осколки прошлого» (Нью-Йорк, 1959 г.).

332

Ишеев П.П. Осколки прошлого. Воспоминания. 1889–1959. Нью-Йорк, 1959. С. 116.

333

Романов, Николай Михайлович (1859–1919), – великий князь, первый из семи детей великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны (до замужества Цецилия Августа, принцесса и маркграфиня Баденская); внук Николая I, дядя Николая II. Генерал от инфантерии, энтомолог и историк. Юношеские годы провёл на Кавказе. Получил домашнее образование. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. (на Кавказе). В 1885 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба; в 1903 году вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта. Являлся председателем Русского Исторического и Географического обществ, доктор русской истории. Известный либерал, получивший в светских кругах прозвище Филипп Эгалите; наиболее радикальный оппонент («фрондист») Николая II. После Октябрьской революции сначала был сослан в Вологду, а 1 июля 1918 года – арестован и перевезен в Петроград. Был расстрелян большевиками в Петропавловской крепости в январе 1919 года вместе с ещё тремя великими князьями; похоронен на месте расстрела в братской могиле.

334

Романов Н.М. Записки. // Гибель монархии. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. С. 70.

335

Гиппиус, Зинаида Николаевна (по мужу – Мережковская; 1869–1945), – русская поэтесса, писательница и литературный критик; видный представитель поэтов Серебряного века. Считается идеологом русского символизма. После Октябрьской революции вместе с мужем, Д. Мережковским, эмигрировала во Францию. По её инициативе в Париже было создано общество «Зелёная лампа», объединившее самые разнообразные литературные круги эмиграции. В 1932 году в фашистской Италии с большим успехом прошла серия лекций Мережковского о Леонардо да Винчи. Вскоре после этого по приглашению Муссолини Мережковские переехали в Италию, где провели три года. Тем не менее осенью 1938 года Мережковский и Гиппиус выступили с резким осуждением «Мюнхенского сговора»; однако «Пакт о ненападении» от 23 августа 1939 года между СССР и фашистской Германией Гиппиус назвала «пожаром в сумасшедшем доме». После нападения гитлеровцев на Советский Союз Мережковский выступил по германскому радио, в котором призвал к борьбе с большевизмом. Гиппиус, «узнав об этом радиовыступлении, была не только расстроена, но даже напугана». Через полгода Мережковский скончается; но за его необдуманный поступок от Гиппиус отвернулось почти всё русское эмигрантское сообщество. Поэтесса скончалась в Париже 9 сентября 1945 года. Похоронена под одним надгробием с Мережковским на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

336

Гиппиус З.Н. Чёрные тетради (1917–1919). // Сб. Ничего не боюсь. М.: ВАГРИУС, 2004. С. 494–495.

337

Об этих картинах Ф. Юсупов писал: «Из Петербурга удалось мне вывести двух Рембрандтов из шедевров нашей коллекции: «Мужчина в широкополой шляпе» и «Женщина с веером». Довез я их легко, сняв рамы и скатав в рулоны». (Юсупов Ф. Указ. соч. С. 326.)

338

Князь А. Щербатов, Криворучкина-Щербатова Л. Указ. соч. С. 86.

339

Радзинский Э.С. Распутин: жизнь и смерть. С. 560.

340

Аксакова-Сиверс, Татьяна Александровна (1892–1981), – русская мемуаристка дворянского происхождения; дочь историка и генеалога Александра Сиверса. В 1910 году окончила Арсеньевскую гимназию в Москве, позднее училась в Императорском Строгановском Центральном художественно-промышленном училище. В годы Первой мировой войны работала сестрой милосердия. С 1928 года жила в Ленинграде; в феврале 1935 года по причине своего происхождения («из бывших») была отправлена в ссылку в Саратов. В ноябре 1937 года арестована и приговорена к 8 годам ИТЛ. В июле 1943 года по болезни была досрочно освобождена и выслана в Вятские Поляны Кировской области; работала медицинским статистиком в местной районной больнице, а также преподавательницей немецкого языка в ШРМ и местном техникуме. Весной 1967 года вернулась в Ленинград. Скончалась 2 декабря 1981 года в Ижевске, где и похоронена на Южном кладбище.

341

Заботы по уходу за больным взяли на себя мачеха Т.Л. Сухотина-Толстая и тёща О.К. Толстая (урожд. Дитерихс).

342

Аксакова-Сиверс Т.А. Семейная хроника. М.: Территория. В 2-х книгах. Кн. I. 2005. С. 373–374.

343

Жена Григория Распутина, Прасковья Фёдоровна Дубровина, и его сын Дмитрий умерли в 1933 году в Салехарде. Точная дата смерти дочери Варвары неизвестна.

344

Позднее тело епископа Тобольского и Сибирского Гермогена перевезут в Тобольск и похоронят рядом с мощами святого Иоанна Тобольского.

345

Варламов А.Н. Указ. соч. С. 741.

346

Юровский Я. Последний царь нашёл своё место. Апрель-май 1922 г. // Жук Ю.А. Исповедь цареубийц. (Подлинная история великой трагедии). М.: Вече, 2008. С. 290. // Архив Президента РФ. Ф. 3. О. 58. Д. 280. Л. 30. (Машинописная копия с рукописной правкой.)

347

Падение царского режима. Т. 4. С. 198–199.

348

Польский, Михаил Афанасьевич (1891–1960), – священнослужитель Русской православной церкви за границей, протопресвитер, богослов, публицист. Окончил Ставропольскую духовную семинарию (1914 г.). В 1921 году поступил в нелегальную Московскую духовную академию. В 1923 году за борьбу с обновленчеством был арестован и четыре с половиной месяца провёл в Бутырской тюрьме. Затем отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН), где работал сетевязальщиком и рыбаком на Филимоновой тоне вместе с архиепископом Иларионом (Троицким). В 1926 году вышел на свободу; в декабре того же года приговорён к трём годам ссылки в Коми, в Усть-Сысольск. В конце 1929 году бежал из ссылки. В 1930 году прожил несколько месяцев в Москве на нелегальном положении; потом, перейдя советско-персидскую границу, тайно покинул СССР. Жил в Палестине и Ливане. В 1938 году переехал в Великобританию; через десять лет – в США. Скончался в мае 1960 года в Сан-Франциско.

349

Чудиновских Е.Н. Расстрелян в Вятке. // Вятский епархиальный вестник. 1997. № 7.

350

Викарий (лат. vicarius – «заместитель», «наместник») – епископ, не имеющий своей епархии и помогающий в управлении епархиальному епископу.

351

Платонов О.А. Жизнь за царя. СПб: Воскресение, 1996. С. 158. // Чудиновских Е.В. Ближайший друг Григория Распутина расстрелян в Вятке. // ГАСПИ КО. 02. 03. 2015 г.

352

ГАСПИ КО. Ф. 6799. Оп. 10. Д. 11572, Л. 8.

353

Еженедельник ВЧК. 1918. № 1. С. 11. // Известия. 1918. 4 сентября.

354

Берберова Н.Н. Железная женщина. Нью-Йорк: RUSSICA PUBLISHERS Inc., 1981. С. 93.

355

Щегловитов, Иван Григорьевич (1861–1918), – государственный деятель Российской империи, криминолог, действительный тайный советник, министр юстиции (1906–1915 гг.). Последний председатель Государственного совета (в 1917 году). В 20 лет с золотой медалью окончил Императорское училище правоведения. С 1887 года – товарищ прокурора Санкт-Петербургского окружного суда; с 1894 года – прокурор окружного суда. С 1895 года – товарищ прокурора столичной судебной палаты. В 1903–1905 годах – обер-прокурор Уголовного кассационного департамента Сената. С апреля 1905 возглавлял Первый департамент Министерства юстиции. Через год назначен министром. В 1911 году стал сенатором; 1 января 1917 года был назначен председателем Государственного совета. Во время Февральской революции арестован; находился в заключении в Петропавловской крепости. Расстрелян большевиками 5 сентября 1918 года. Был трижды женат. Его первая жена, баронесса Елена Константиновна Дитерихс, сестра «последнего защитника империи» Михаила Дитерихса, в ноябре 1918 года была сожжена крестьянами в родовом имении Горки Могилёвской губернии.

356

Сопельняк Б.Н. Смерть в рассрочку. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2004. С. 552.

357

Варламов А. Н. Указ. соч. С. 741–743.

358

Сопельняк Б.Н. Указ. соч. С. 223.

359

Там же. С. 146.

360

РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Ед. хр. 1248, Л. 10.

361

ГАСПИ КО. Ф. 6799. Оп. 10. Д. 11572, Л. 25.

362

Дедом Николая Сергеевича Лопухина был Алексей Лопухин, друг М.Ю. Лермонтова.

363

Дедом Николая Сергеевича Лопухина был Алексей Лопухин, друг М.Ю. Лермонтова.

364

Юсупов Ф. Указ. соч. С. 165.

365

Родина. 2021, № 6. С. 42.

366

Попель, Иван Юлианович (1879–1919), – в Санкт-Петербургском губернском жандармском управлении с октября 1911 года. Известно, что в начале своей карьеры, в бытность ротмистром в Вологодском ГЖУ в 1911 г., через свою агентуру занимался наружным наблюдением за Джугашвили-Сталиным.

367

Пуришкевич В.М. Указ. соч. С. 5-18.

368

Уголовное дело об убийстве Григория Распутина. С. 72–73. // Былое. 1917 г. № 1 (23) (июль). С. 64–83. С частичным сохранением орфографии и стилистики оригинала.

369

Там же. С. 73.

370

Там же. С. 74–75.

371

Там же. С. 75–76.

372

С марта 1916 года начальником Петроградской уголовной сыскной полиции был Аркадий Аркадьевич Кирпичников (1882–1921). После большевистского Октябрьского переворота продолжал работать в уголовном розыске. Скончался от туберкулёза лёгких. Из воспоминаний А.Ф. Кошко: «Между тем последовало срочное распоряжение министра внутренних дел Протопопова, которым мне предлагалось напрячь все силы сыскной полиции для розыска Распутина. Подчиняясь этому приказанию, я вызвал к себе в департамент начальника Петроградской сыскной полиции Кирпичникова и предложил ему начать поиски».

373

Там же. С. 78–80.

374

Там же. С. 80–83.

375

4-й полицейский участок Петроградской части располагался по адресу: ул. Большая Зеленина, дом № 27; приставом участка в 1916 году был надворный советник Владимир Николаевич Касаткин.

376

Там же. С. 84–85.

377

Там же. С. 85.

Content

Виктор Николаевич Сенча
Григорий Распутин. Россия под гипнозом

Вместо предисловия

Глава I

Глава II

Глава III

Эпилог

Приложения

Приложение № 1 Вместо предисловия к Дневнику Владимира Митрофановича Пуришкевича

Приложение № 2 Протокол допроса Бобкова Юлиана Ивановича

Приложение № 3 Протокол допроса Лазукова Акима Кирилловича

Приложение № 4 Протокол допроса Коршунова Фёдора Антоновича

Приложение № 5 Протокол допроса Кузьмина Фёдора Кузьмича

Приложение № 6 Протокол допроса Нефедова Ивана Григорьевича

Приложение № 7 Протокол допроса Власюка Степана Федосеевича

Приложение № 8 Протокол допроса Ефимова Флора Ефимовича

Приложение № 9 Протокол допроса Кордюкова Василия Фёдоровича

Приложение № 10 Свидетельство очевидца уничтожения останков Распутина (из воспоминаний Михаила Шабалина):

Примечания