Джоржио Нардонэ, Джулио Де Сантис

Патологическое сомнение. Мыслю, следовательно страдаю

COGITO ERGO SOFFRO

Quando pensare troppo fa male

PONTE ALLE GRAZIE

Научный редактор канд. психол. наук Е. Первышева

© 2011-20, Adriano Salani Editore

© 2022, ООО «И-трейд»

***

Если есть решение, то почему ты переживаешь?

Если нет решения, то почему ты переживаешь?

Пролог

Кажется очевидным, что думать слишком много или думать неправильно может стать причиной проблем. Однако, возможно трудно представить, как с помощью последовательной и строгой логики можно прийти к безумным выводам, если исходной точкой является сомнение, которое нельзя разрешить рационально. Следующий пример проясняет как это происходит.

Примерно пятнадцать лет назад я принимал у себя в кабинете одного человека, которого послали ко мне после попытки самоубийства. Он выбросился с пятого этажа, но к счастью или к сожалению, в зависимости от того, как на это посмотреть, при падении, вместо того чтобы разбиться о землю, он приземлился на брезент грузовика, который смягчил удар. У него было несколько переломов, но он выжил. Его чрезвычайный поступок был попыткой положить конец страданиям, от которых, как считал пациент, он не мог избавиться. Чтобы убедить меня в этом, он рассказал мне свою грустную и гротескную историю. Он был государственным служащим, довольным своей работой и счастливым браком с замечательной женщиной, которая, помимо выдающихся женских достоинств, продемонстрировала впечатляющие профессиональные навыки, достигнув значительных успехов в профессии бухгалтера. Пара казалась всем «идеальной»: они оба были красивыми, элегантными, умными, общительными, и никто не мог представить себе их злосчастное грядущее. Мужчина сообщил, что в какой-то момент в его голове начала медленно закрадываться навязчивая мысль, которая переросла в сомнение, которое он обязательно должен был развеять: «Как я могу быть полностью уверен в том, что она мне не изменит?»

Анализируя это утверждение, читатель сразу поймет, что никто не может найти единственного логичного и обнадеживающего ответа: вопрос является «неразрешимым», поскольку он задает условие, при котором не существует корректного – с формальной точки зрения – ответа. Следовательно, следуя исключительно рациональным путем невозможно было бы прийти к утешительному выводу. Однако мужчина, одержимый необходимостью развеять сомнения, начал контролировать жизнь своей жены; женщина, со своей стороны, не подавала никаких признаков ни снижения желания, ни ухудшения отношения к мужу. На самом деле, мужчина не обнаружил ничего подозрительного в поведении своей любимой, и получил дополнительное подтверждение ее преданности и безупречного поведения. Но червь сомнения к этому времени поглотил всю его способность к успокоению: только подвергнув свою жену испытанию, мужчина мог быть уверен, что жена никогда ему не изменит. Поэтому он придумал посылать ей в офис десять дней подряд красную розу с анонимной запиской. Молодая женщина была настолько встревожена ухаживаниями, что решила довериться коллеге, которая также была ее лучшей подругой, выразив обеспокоенность возможной реакцией мужа, если он узнает о происходящем. Подруга настоятельно посоветовала ей ничего не рассказывать, чтобы избежать чрезмерной реакции мужа, и заверила ее, сказав, что, скорее всего, ухаживание закончится само собой или когда таинственный жених предстанет перед ней и получит резкий отказ. Однако она не предполагала, что это ловушка, сооруженная самим же мужем: мужчина интерпретировал такое поведение, как первое доказательство неверности своей жены и продолжил доставлять ей цветы в течение нескольких дней. Затем, после короткого перерыва, он велел доставить жене букет из тринадцати роз и записку с указанием времени и места первой встречи. Женщина в панике снова попросила подругу о помощи, и они вместе решили пойти на встречу, чтобы убедить поклонника прекратить ухаживания. Незадолго до указанного времени подруги вышли из офиса, сели в машину и поехали к месту встречи, чтобы прояснить ситуацию и положить конец этой истории раз и навсегда. Добравшись до места назначения, коллега предложила своей подруге выйти и пойти на встречу, пока она паркуется. Женщина вышла из машины и прошла через площадь к фонтану: она и представить себе не могла, что ее муж, скрывающийся за кустами, получил бы таким образом окончательное доказательство неверности своей жены. Мужчина увидел в неуверенной походке женщины прямо-таки тревогу и волнение по поводу встречи и, в приступе неистового возбуждения, вышел и набросился на нее, заявляя, что хочет разорвать отношения. Наконец прибыла и коллега, которая нашла свою подругу на земле, пораненную и в слезах, и она тщетно пыталась убедить мужа в том, как дела обстоят на самом деле. В последующие дни мужчина, будучи в плену своего параноидного убеждения, попросил развод.

Он сам рассказал мне, как через несколько недель он пришел в себя и – точно так же, как когда Астольфо вернул Орландо потерянный разум[1] – он осознал проблему. Он всячески пытался извиниться и попросить прощения у своей жены, которая, тем не менее, проявила непреклонность, не желая больше иметь с ним ничего общего. Охваченный отчаянием, мужчина решил покончить с собой, но, заявил он саркастически, судьба снова обернулась против него.

Несомненно, это яркий случай, когда недоразумение может привести к трагедии. Но если мы проанализируем историю детально, мы ясно увидим, как необходимость получить конкретный логичный ответ на вопрос, несводимый к одним лишь рассуждениям, например, доверие к партнеру, может привести к совершенно ошибочным выводам, даже если путь к ним кажется безупречно логичным.

Помимо трагического примера, который мы рассмотрели, в повседневной жизни почти каждого из нас думать и переосмысливать вещи, и, в частности, выбор, который необходимо сделать, является, пожалуй, наиболее частой проблемой, источником беспокойства, страданий, а часто собственного бессилия и неспособности строить отношения. В этом смысле мы можем сказать, что реальная психическая патология, возникающая из сомнения, – это только самая вершина гораздо больших трудностей, типичных для современного человека, который оказывается перед лицом острых критических решений или сталкивается с отсутствием определенности. Перефразируя название самого известного труда Фрейда, мы можем определить современное «мыслю, следовательно страдаю», как настоящую «психопатологию повседневной жизни».

Корни этого явления теряются в глубокой древности. Изначально именно природные элементы, физические и атмосферные явления указывали, как действовать, затем человек начал открывать свои собственные способности, принимая решения и глубже размышляя над своим выбором. История процесса, благодаря которому современный человек научился принимать решения с помощью логики и рациональности, долгая и трудоемкая, и до сих пор имеет множество пробелов в отношении таких терминов, как интеллект и способность рассуждать.

Помимо споров между эволюционистами, детерминистами и креационистами[2], а также между психологами, философами, антропологами, биологами, этологами, то, по поводу чего пока ещё все они согласны, что современный человек в процессе умственного и практического прогресса развил иллюзию способности контролировать и управлять всем. Но, как это очевидно, в повседневной жизни, какими бы высокими ни были наши интеллектуальные, научные и технологические способности, которые продолжают расти, эта иллюзия рушится в прах перед лицом невозможности контролировать случай и, например, некоторые заболевания или многочисленные индивидуальные и социальные явления. По факту я могу проходить медицинские обследования, но это не уберегает меня от болезней. Точно так же, каким бы благоразумным ни было мое поведение, я никогда не устраню риск несчастных случаев.

Несмотря на эти очевидные вещи, наша архаичная потребность в безопасности заставляет нас искать утешения во внушающей доверие истине; поиск истины для современного человека, освободившегося от эзотерических и гадательных практик, проходит через познавательное развитие и рациональное мышление. Таким образом, картезианское «мыслю» становится главным инструментом в противостоянии собственной неуверенности и страхам. Однако, когда эта рациональность доводится до крайности, она превращается из ресурса в ограничение; это случается, когда вы пытаетесь применить её к явлениям, к которым ее применение не подходит, таким как иррациональные страхи, сомнения, противоречивые любовные отношения; это ситуации, в которых логика превращается в ловушку.

Может показаться слишком сильным утверждать, что сегодня мы наблюдаем, как современный человек, сталкиваясь с важными решениями, колеблется между двумя крайностями: с одной стороны, он обращается к сомнению и критическому мышлению для достижения конкретных выводов, с другой – к вере в провозглашенные истины: научные, идеологические или религиозные. Однако, взглянув внимательнее, можно заметить, что на самом деле обе эти позиции являются двумя сторонами одной медали или, если хотите, двумя крайностями, которые в конечном итоге соприкасаются друг с другом. Тот, кто делегирует свой выбор защищающей и обнадеживающей вере, должен будет иметь дело со своей собственной ответственностью, и наоборот, тому, кто хочет выбирать свободно, опираясь только на плоды собственного рационального мышления, придется иметь дело с критическими ситуациями, которые логика не может разрешить, полагаясь, таким образом, на решения далекие от рациональных.

Как пишет Сартр: «Мы не всегда делаем то, что хотим, но мы все равно несем ответственность за то, кто мы есть» (1932/2005). Помимо споров о науке или идеологии объектом, на котором необходимо сосредоточить наше внимание, становится изучение мыслительных процессов, которые приводят к выбору и решениям, а также изучение способов, которыми эти процессы могут развиваться в соответствии с их собственной внутренней логикой, от правильных до неправильных, от здоровых до нездоровых, от функциональных до дисфункциональных по своему назначению. Другими словами, речь идет об анализе того, как наша способность рассуждать и разрешать сомнения может вызвать риск возникновения еще более сложных проблем.

Философ и психиатр Жан-Этьен Эскироль утверждал, что в большинстве случаев то, что мы называем безумием, следует понимать как процесс, посредством которого «неправильные исходные посылки, развиваемые с убедительной логикой, приводят к ошибочным выводам» (Esquirol, 1805). Как мы далее постараемся рассмотреть, ход рационального мышления иногда приводит к критическим ситуациям, которые обезоруживают и приводят к «заблуждениям надежды» и даже обращению к вере. Как уже проясняет Ницше (1882/1971) в Веселой Науке, «люди в условиях неопределенности принимают за истинную реальность, которая, как им известно, является ложной, а затем, действуя на ее основе, убеждают себя в ее правдивости». Это и есть тот процесс, который современные логики и психологи определяют как самообман, подчеркивая скорее его пользу, чем недостоверность, лежащую в его основе. Следовательно, мышление, как важнейшая основа человеческой деятельности, может стать, как это часто случается сегодня, источником глубоких страданий: от тирании сомнения до неспособности принять решение, от непрерывного критического переосмысления своих идей до сомнений; эти процессы становятся настоящей психологической патологией.

Всё же очевидно, что человек не может перестать задавать себе вопросы или сомневаться: помимо того, что это является важной чертой нашей естественной эволюции, это ещё и способ управления реальностью и развитием наших способностей.

Сомнение – это трамплин для творческого мышления, но в то же время это движущая сила навязчивых мыслей. В первом случае сомнение управляемо и направляемо, что приводит к открытию новых областей для развития идей; во втором случае с сомнением борются и подавляют его, и поэтому оно становится мучителем, который не дает покоя мыслям.

Однако разница заключается в том, как мы формулируем вопросы и сомнения и как ищем ответы. Рассмотрим, например, историческую «проблему выбора», описанную в средние века философом Джованни ди Буридано: осёл, помещенный в условия наличия двух равноудаленных и одинаковых по размеру стогов сена, умирает от голода, потому что не может выбрать тот или иной стог; этот образ по сей день является примером болезненного способа мышления, в котором преобладают сомнения; конечно, в современном мире, имеется значительная разница – возможности выбора становятся гораздо более многочисленными. Подумайте, как предлагает психолог Барри Шварц, о простом решении купить пару джинсов: мы хотим, чтобы они были удобными, облегающими, узкими, классическими, винтажными…? Сталкиваясь с таким количеством возможностей, выбор становится затруднительным. В данном случае парадокс заключается в том, что по мере увеличения числа вариантов сложность выбора возрастает (Schwartz, 2004). Другой пример – нерешительность относительно того, какой из партнеров является наиболее подходящим, когда у нас их два на выбор, но в действительности они дополняют друг друга: выбор становится невозможным. В области науки мы ссылаемся на сложность выбора между разными, но одинаково обоснованными теориями, объясняющими явление. Это вариант, представленный гиперрационализацией, избыточностью рассуждений, вплоть до неспособности действовать в адекватные сроки: слишком дотошный анализ деталей превращается в ловушку. Это перверсия рассуждений, основанная на предположении, что перед тем, как действовать, необходимо рационально определить наиболее «правильное» решение. Представьте себе, что этот процесс применяется в тех случаях, когда в принципе невозможно получить адекватные и правильные решения, то есть, когда, двигаясь изначально от неправильных вопросов мы воображаем, что придем к правильным ответам. Мы никогда не должны забывать предостережение Канта (1788/1974): «Прежде чем оценивать правильность ответа, нужно оценить корректность вопроса».

К сомнениям насчёт того, что нам еще предстоит сделать, добавляются сомнения относительно того, что мы уже сделали, например, когда мы думаем, что «было бы лучше сделать так или, может быть, вот так», «если бы я поступил иначе…». Эта мысленная пытка максимально безысходная, потому что сосредоточена на прошлом, которое уже невозможно изменить.

Этот краткий обзор дисфункциональных типов рассуждений, основанных на сомнениях, – лишь небольшая вводная часть того, что мы попытаемся рассмотреть на этих страницах, а именно того, как наше рациональное суждение может перестать быть здоровым и функциональным способом управления и превратиться в ловушку, которая беспрерывно мучает нас, в извращенной динамике между вопросами и ответами, не имеющими разрешения, в своего рода символическом путешествии от разумных вопросов к патологическим сомнениям.

Однако, если мы проанализируем выражение «мыслю следовательно страдаю» с прагматической точки зрения стратегического решения проблем, можно будет определить подходящие рычаги, для воздействия на наш способ рассуждения, мышления и осмысления, чтобы он снова стал эффективным инструментом, а не ловушкой разума. Таким образом, будут выявлены стратегии, необходимые для корректировки нашего самообмана, его превращения из дисфункционального в функциональный, а также для определения того, что привело к формированию проблемы, чтобы использовать это, как ключ к ее решению. На самом деле, если есть проблема, то есть и решение.

Философия сомнения

История мысли и сомнения рождаются одновременно. Мы можем утверждать, что, когда человек начал систематически думать о себе и своей реальности, возникли первые фундаментальные сомнения и неуверенности. Тем не менее, великие эпические тексты всех культур планеты указывают на то, что дилеммы, вопросы, риски и сомнения на протяжении многих веков разрешались исключительно героическим способом. «Илиада» и «Одиссея», несомненно, представляют собой лучший пример этой эпической традиции в нашей культуре.

В последующие столетия процесс мышления становится стратегией преодоления трудностей, с которыми человек сталкивается на пути своего существования, рассуждением, направленным на очень конкретные цели, такие как искусство мореплавания, передовые методы рыбной ловли, военные стратегии и, параллельно, ораторское искусство, то есть искусство убеждения. Кроме того, в этом отношении параллелизм между Востоком и Западом кажется точным, даже если характеризуется специфическими приоритетами. В древнем эллинском мире ораторское искусство становится не только инструментом убеждения, но и искусством рассуждать о существовании. Достаточно подумать о труде Горгия «О небытии или о природе» (Diels & Kranz, 1923/1981), где сомнения являются краеугольным камнем свободной мысли, в которой человек, по словам Протагора, «является мерой всего, и того, что существует и того, чего не существует».

Эта философская позиция, исключающая любую возможность существования высших существ, которые предписывают и направляют человека, фокусируется на развитии способности человека стратегически управлять реальностью, другими и самим собой. В древнем Китае мысль, запечатленная в действии, находит свое максимальное выражение в Мудром Стратеге, который представляет собой того, кто благодаря наблюдению за природой и ходом событий умудряется изобретать стратагемы, позволяющие управлять другими и окружающей действительностью, возвышая при этом самого себя. В течение этого длительного периода сомнения и дилеммы представляли собой вызовы и стимулы для улучшения человеческой «производительности»: успешные действия представляли собой единственный критерий достоверности мысли. И только впоследствии возникнут философские размышления.

Сократ благодаря великой работе Платона становится фигурой искусного мыслителя. Помимо того факта, что свидетельства о жизни Сократа отнюдь не создают нам образа человека, полного добродетелей и лишенного пороков (Emanuele, 2004), здесь важен тот факт, что с этого исторического момента мир идей и мысли становится Олимпом человечества: продуктивные действия перестают быть целью мышления, поскольку философская мысль начинает питать сама себя. Поиск Истины становится конечной и наиболее важной целью философского исследования, которое, хотя и использует сомнение как главный инструмент этого исследования, имеет своей целью его устранение для достижения высшего знания.

Если мы проанализируем сократовское сомнение[3] и майевтику[4], из этого ясно выявляется то, что, действуя через целенаправленные вопросы, можно «вытащить наружу» внутреннюю сущность человека, которая соответствует божественной сущности. Следовательно, как только достигается истина, сомнения исчезают.

Однако именно благодаря работе Платона мир идей берет верх над практическим измерением. Вся работа ученика Сократа в своей основе направлена на доказательство высшей ценности истины, то есть мира «абсолютных идей», определяющего все остальное. Сомнение больше не является стимулом, позволяющим освободить знание, строго контролируемое рамками неоспоримых, абсолютных идей: в книге Республика Платон поддерживал необходимость перевоспитания тех, кто питал сомнения относительно истины, которое должно было проводиться в структурах, которые чем-то напоминают современные тюрьмы, построенные вдали от городов. Для Платона знание исходило, как свет от Бога, поэтому чем дальше человек находился от этого источника света, тем он был невежественнее и примитивнее, в то время как тот, кто приближался к миру абсолютных идей через знание и веру, возвышался над глупостью и становился философом.

Можно сказать, что платонизм представляет собой первую великую идеологию западного человека, то есть модель знания, которой следует придерживаться как настоящей религиозной веры, тем более что в этом случае само божество излучает мудрость, которую люди могут черпать.

Аристотель, ученик Платона, сформулирует логические принципы, которые сделают эту философию применимой к миру действий и фактов. Его логика, которая на протяжении более двадцати веков будет оставаться основой классической логики, по сути, направляет человека в познании вещей с помощью точного метода, направленного на исключение сомнений и приведение к познанию «истины». Принципы «исключения третьего» и «непротиворечивости»[5], по сути, представляют собой необходимые инструменты для достижения конечного знания. Концепции истинного или ложного без альтернатив и непротиворечивости в качестве критериев оценки процесса познания становятся строгими инструментами для исключения сомнений и амбивалентностей, тем самым проецируя кодифицированный человеком порядок на мир вещей. Эта форма перехода от платоновского мира абсолютных идей к области аристотелевской логики как инструмента правдивого анализа реальности пробуждает в западном человеке, помимо веры в абсолютное знание, исходящее от Бога, также иллюзию рационального контроля над реальностью через строгость логики.

Имея в виду эти два мощных эффекта экзистенциальной уверенности, мы не можем удивляться тому, как это видение сохранялось на протяжении веков, играя основополагающую роль в западной мысли. Не принимались во внимание теории скептиков[6] или стоиков, которые, беря за основу сомнение, как метод познания, противоположного абсолютной истине и древним формулировкам логических парадоксов, таких как знаменитый парадокс лжеца[7], должны были бы поставить в кризисное положение веру в абсолютное знание. И, наконец, безрезультатной была попытка историков, таких как Плутарх, Ксенофонт и Лукиан, через биографии великих исторических персонажей и рассказы об их деяниях вызвать к жизни эпическое и героическое видение, с исторической строгостью возобновляя гомеровскую традицию, которая, однако, как мы хорошо знаем, часто граничила с биографическими рассказами.

С приходом великих монотеистических религий, в частности христианства на Западе, сомнение становится опасностью, своего рода вирусом, который следует искоренить из человеческого сознания: любая форма знания, вызывающая вопросы о существовании Бога или Священных Писаний запрещена.

Одним из самых ярких примеров было разрушение христианами роскошной библиотеки Александрии в Египте, в которой было собрано более восьмидесяти тысяч папирусов, содержащих знания различных культур, с которыми Александр Великий столкнулся во время своего эпического завоевания на Востоке. По сути, библиотека была символом его вселенской империи.

Святой Августин будет первым, кто снова рассмотрит сомнение с философской точки зрения: епископ из Гиппона будет использовать вопросы, направленные на самих себя (автореферентные), как доказательство истины. Августин первым показал противоречивость сомнения: сомневаться во всем невозможно, потому что нельзя сомневаться в самом сомнении. На самом деле, даже агностик, утверждая, что у него нет никакой уверенности принимает как должное убеждённость в том, что уверенности нет, тем самым вступая в противоречие с самим собой.

Сомнение является для Августина обязательным этапом на пути к достижению истины; более того, вспоминая Сократа, Августин утверждал, что сомнение само по себе было выражением истины, потому что я не мог бы сомневаться, если бы не было истины, которая как раз освобождает от сомнений. Следовательно, истина не может быть познана сама по себе, но только в форме опровержения ошибки, и раскрывается в способности сомневаться в ложных иллюзиях, затмевающих путь к ней.

Интересно отметить, как Августин рассматривает действительно щекотливую тему для веры: удовольствие и искушение плоти, подводя их к той высшей любви, чувству, исходящему непосредственно от Бога.

В средневековье мастера Схоластики, возобновляя учение Августина и древнюю эллинскую риторику, через кажущиеся неразрешимыми сомнения и дилеммы продемонстрировали – с помощью строгих рассуждений – как истина Божья, при любых условиях, побеждает сомнения людей. Нельзя недооценивать, что именно в этот период зародились университеты, которые являются колыбелью академических знаний, не случайно основанные мастерами Схоластики. Среди наиболее важных представителей – св. Фома Аквинский и Абеляр.

Несколько веков спустя, в семнадцатом веке, Декарт (Descartes, 1637/2001) выстроит свой рационализм на сомнении и на знаменитом «Мыслю, следовательно, существую», которое достигается упражнениями в радикальном и систематическом сомнении. Начав сомневаться в чувствах, Декарт легко пришел к выводу, что, как нас учат галлюцинации, иногда эти чувства обманывают нас: поэтому мы не можем основывать заключение на них. Однако иногда, продолжает он, чувства не обманывают нас; чтобы усомниться в своих чувствах, нам нужна шокирующая гипотеза, предположение, что мы спим, которая ставит под сомнение нашу бдительность, когда мы считаем, что мы бдительны. Другими словами, Декарт утверждает, что, если во сне нам все кажется правдой и мы не можем отличить свои переживания от состояния бодрствования, у нас нет средств утверждать, что вся наша жизнь и все наши чувства – не что иное, как сон. Поэтому, заключает он, мы не можем верить в то, что ощущения помогают нам в познании внешнего мира. Таким образом, Декарт выдвигает гипотезу злого гения, обманывающего нас даже в самых верных истинах. Декарт начинает сомневаться во всем, но находит выход, заявляя, что несмотря на то, что можно сомневаться во всем, чтобы сомневаться, человек должен существовать: «Cogito ergo sum», я сомневаюсь, я думаю, следовательно, я существую.

Как понятно читателю, господствующая западная философия, начиная с Сократа, практикует сомнение как логический прием или методологический критерий для достижения Истины, если не догмы. Это терминологическое противоречие не должно нас удивлять именно в силу того факта, что этот результат имеет большую успокоительную силу с экзистенциальной точки зрения.

Несколько столетий спустя рациональная аргументация в противовес эмоциональным порывам найдут наиболее яркое выражение у Канта. Он, по сути, потратил свою жизнь на доказательство того, как хорошо сделанное и правильное умозаключение может привести к разрешению любых сомнений и к познанию истины. Более того, именно в силу своей аналитической строгости Кант советовал уделять большое внимание постановке вопросов прежде, чем искать на них ответы. По сути, он утверждал, что не может быть правильных ответов на неправильные вопросы и что мнимая неразрешимость проблемы рождается из неправильного вопроса, а не из неправильного ответа.

Если Кант представляет собой самую вершину философии разума, то самый знаменитый философ при жизни, Гегель, был тем, кто вывел рационализм за пределы разума, превратив его в идеалистическую догму: философия и ее аргументы становятся догматическими системами мышления, или, говоря социологическим термином, идеологией.

Неслучайно именно начиная с гегелевского идеализма мы являемся свидетелями появления великих политических идеологий: с одной стороны, марксизма, который вводит диалектический материализм в качестве ключа к объяснению реальности и сводит все к классовой борьбе, с другой – тоталитаризм, основанный на строгой социальной иерархии и на угнетении низших классов.

В этот период большого подъёма идеологии, сомнение и дилеммы имеют тенденцию исчезать, если не считать трёх философов, которые не случайно считаются сторонниками иррационализма: Шопенгауэра (1819/2009), Кьеркегора (1972) и Ницше (1882/1971). У Шопенгауэра мрачное видение человека и его неконтролируемые внутренние движения создавали неумолимо пессимистический образ человеческого существования. Сомнения относительно справедливого, несправедливого, правильного и неправильного привели Кьеркегора к драматическому обращению религии, в некотором смысле сравнимому с настоящим бредом преследования. Ницше, автор некоторых из самых лучших, полных необычайной остроты и ясности ума страниц в истории мысли и рассуждения, который в наше время стал одним из самых цитируемых и подвергнутых переоценке философов, был заклеймен философом-вдохновителем фашизма и нацизма, и поэтому почти игнорировался философскими кругами.

После идиллии между разумом и религиозной верой, продлившейся тысячелетия, история мысли периода Просвещения, начиная с Французской революции и далее, развивается в сторону тесной связи между рациональностью и великими идеологиями; великая успокаивающая сила веры и философии уступает место надежде на перемены во имя «справедливости» современных идеологий, догматизм переходит от веры к политическому движению. И в этом случае сомнения разума будут развеяны верой в идеи, считающиеся бесспорными.

Параллельно с этим, начиная со второй половины девятнадцатого века, возникает другое великое движение, обещающее победу над сомнениями и дилеммами человечества: наука. Позитивистское доверие к научным знаниям вскоре стало своего рода верой, а также надеждой на освобождение от любого зла и улучшения условий жизни человека.

В то время как вторая надежда в основном сбылась, первая все еще далека от реализации несмотря на то, что в этом направлении было также получено много результатов. Для нашего изложения важно, что концепция научной истины заменила концепцию религиозной истины, став своего рода alter ego, а именно инструментальным знанием, которое может позволить современному человеку достичь все более полного контроля над реальностью и миром.

Лишь в начале двадцатого века предельная уверенность в науке и ее возможности привести нас к объективному познанию терпит крах именно в силу самых передовых научных открытий и методологических размышлений.

Гёдель с его формулировкой теоремы о неразрешимости[8] одним махом разрушил крепость логического позитивизма Гильберта (Gödel, 1988/1999). Демонстрируя невозможность познания системы теми, кто в нее включен, Гёдель разрушил идею объективного познания, то есть научной истины. После него Гейзенберг (Heisenberg, 1930/1953) с помощью принципа неопределенности[9] дополнительно продемонстрировал влияние экспериментатора и его инструментов на объект и результат эксперимента.

Демон сомнения – в этом случае методологического – привел к развеиванию иллюзии о науке как средстве для формулирования обнадеживающих объяснений о дилеммах человека и его существовании.

Неслучайно именно в этот исторический период возвращается также формальная логика, чтобы активно заниматься неразрешимыми математическими или лингвистическими дилеммами с помощью аристотелевской логики «сключения третьего». Бертран Рассел (Russell, 1993/1999), например, развивая теорию типов в логике[10], пытался найти выход из парадоксов, что, как бы изящно ни казалось, не является решением парадоксального утверждения. Даже медицина и психология были подвержены сомнению относительно всех патологий, не поддающихся эмпирическому объяснению. Фрейд (Freud, 2000) предложил ответ на это научное и экзистенциальное затруднение, которое на протяжении многих десятилетий представляло своего рода надежное убежище, настолько, что его психоанализ был определен Поппером (1963/1972) как «религия нашего времени».

В строго философском контексте первая половина двадцатого века характеризовалась также феноменологическими позициями и экзистенциализмом, который, вопреки религиозным воззрениям, делал акцент на неизбежном приговоре человека к «жизни ради смерти», тем самым поджигая фитиль мрачного безысходного пессимизма. Эта неутешительная философская точка зрения проявляет свои самые крайние формы в «Мифе о Сизифе» Альбера Камю (1942/1947). В этом эссе лауреат Нобелевской премии по литературе сравнивает жизнь с историей Сизифа, обреченного на вечное толкание огромного валуна на вершину горы, с которой он каждый раз скатывается вниз, как в извращенной бесконечной игре. Таким образом, автор ставит дилемму: что правильнее: жить или покончить жизнь самоубийством, сам выбирая второй вариант. Но, к счастью читателей того времени, Камю использует этот аргумент, чтобы предложить свое решение мрачных экзистенциальных воззрений через так называемую философию абсурда: поскольку человек живет, чтобы умереть, он оказывается лишь мимоходом в этой вселенной, имеет смысл попытаться как можно больше насладиться оставшимся отрезком времени существования, взяв на себя обязательство сделать его лучше.

В мире науки во второй половине двадцатого века Карл Поппер вернул важность методологических сомнений и опровержений[11] как инструмента познания, более того его эпистемология стала фундаментальным критерием для проверки знания.

Однако никакое объяснение не могло окончательно освободить человека от вопросов, касающихся его самого и окружающей действительности. Как пишет Витгенштейн, «любое объяснение – это гипотеза, но никакое гипотетическое объяснение не может успокоить или уверить человека, когда он влюблен» (Витгенштейн, 1979). С одной стороны, на протяжении веков «раскрытые истины» играло фундаментальную роль экзистенциального успокоения; с другой стороны, развитие научных знаний и логических инструментов привело к иллюзии, что возможно контролировать все, и потом сама же наука опровергла эту обнадеживающую идею.

Как заявил Уотсон (1930) много лет назад, парадокс науки состоит в том, что чем больше накоплено знаний, тем больше головоломок предстоит разгадать. Если мы увеличим способность линзы улавливать даже мельчайшие детали, более глубокое познание приведет нас к новым явлениям, которые необходимо будет открыть и объяснить.

Медицина, например, почти до нуля снизила смертность от сепсиса в западных странах; в то же время, благодаря техническому прогрессу было открыто множество новых заболеваний, от которых еще не найдено эффективное лечение. Таким образом, познания, которые обнадёживают, приводит к ещё большему беспокойству. Эмиль Чоран (1952/1993) пишет: «Кто не страдал из-за познания, тот ничего не знал».

В третьем тысячелетии человек все еще бьется над вопросами, которые по своей природе не могут быть решены с помощью чисто рациональных рассуждений: это сомнения по поводу обстоятельств, которые мы не в силах контролировать. Великий ученый и родоначальник современной конструктивистской эпистемологии[12] Хейнц фон Фёрстер (Foerster & Broecker, 2010) в одной из своих последних книг оспаривает многие вопросы, заданные одной исследовательницей, как неразрешимые, то есть сформулированные на основе логически неразрешимых дилемм, таких как вопросы личной этики или иррациональные эмоции. Действительно, в этих случаях решение меняется в зависимости от принимаемой точки зрения; не существует однозначного правильного ответа.

Современный человек буквально впадает в кризис перед лицом всего неразрешимого именно в силу своих способностей к рассуждению и широте приобретенных знаний, поскольку это тревожно, непосильно и неконтролируемо. В последние десятилетия мы наблюдаем возрождение религиозных интегрализмов; всё легче встретить людей, которые усмирили свои сомнения, отдаваясь вере и ее самым строгим требованиям.

Однако для современного Запада такой побег души невообразим: многие не готовы отказаться от «свободы воли» в пользу фундаменталистского культа, как бы сильно ни верили и, следовательно, вера их не защищает от мучительных сомнений; наоборот, именно эта внутренняя драма может заставить их чувствовать себя виноватыми перед верой. Ко всему этому добавляется современная парадоксальная информационная ловушка: чем больше мы знаем, тем более четкой становится реальность; чем больше у нас вариантов, тем больше сомнений в правильности выбора.

Доступ к постоянно растущему количеству информации благодаря современным технологиям создаёт человеку сложность, с которой часто невозможно справиться. Логикам хорошо известно, что избыток информации обнуляет знания, и, живя в мире, где для того, чтобы совершить простую покупку любого продукта необходимо покорить огромный поток информации, представьте, насколько этот «парадокс избытка» может усложнить нашу жизнь перед лицом действительно важных решений.

Шерлок Холмс Сэра Артура Конан Дойла (Дойл, 1995) провозглашает: «Идеальный мыслитель – это тот, кто на основе огромного количества информации умеет принять во внимание только ту, что действительно полезна». Однако для этого недостаточно быть умным или культурным: действительно необходимо длительное упражнение в умении дискриминировать информацию, но это специфическая тема для профессионалов в области решения проблем, а не для большинства, которое не относится к этому сообществу.

Представим, например, что у нас появилось сомнение в своем состоянии здоровья. На основе этого вопроса мы начнем собирать информацию, касающуюся всех показателей риска возможных заболеваний, и вскоре мы поймем, что мы вошли в лабиринт возможностей, которые вместо того, чтобы успокаивать нас, увеличивают наши сомнения и страхи. Если мы продолжим в том же духе, у нас возникнет потребность в постоянных медицинских обследованиях, но мы обнаружим, что никакой медицинский анализ не может гарантировать нам уверенность в том, что мы не заболеем, несмотря на хорошее состояние здоровья. И парадоксальным образом мы увеличиваем наши сомнения и страхи, пока они не превратятся в навязчивую идею: настоящую ипохондрическую патологию с психосоматическими симптомами, которая со временем из-за физиологических изменений, связанных с наличием высокого уровня тревожности, вызывает реальное повреждение органов.

Отталкиваясь от сомнений, движимые наилучшими намерениями, в результате разумного поиска обнадеживающих ответов приходят к наихудшему результату, а именно возникновению патологии.

Неразрешимые дилеммы современного человека являются результатом попытки контролировать неконтролируемое с помощью силы знания. Но, как мы показали, само знание может стать источником неведения и страданий.

Когда в нашем уме возникает неразрешимое предположение, которое вызывает вопросы, на которые невозможно дать правильный и окончательный ответ с помощью рациональной логики, следует вспомнить указание Канта (1788/1974): «Прежде чем пытаться найти ответы, необходимо оценить правильность постановки вопроса». Следовательно, либо мы идем по канату амбивалентностей, противоречий и парадоксов, либо, сталкиваясь с такими дилеммами, мы должны блокировать попытки давать ответы, поскольку в этом случае логика поиска ответов непригодна. Мы рискуем запутаться в бесконечной игре: каждая попытка найти ответ вместо того, чтобы рассеять, будет подпитывать новые сомнения. Эта извращенная динамика является источником постоянной неуверенности и глубоких страданий, и, если ее не заблокировать, она может перерасти в настоящую психическую патологию.

Суммируя, мы никогда не должны забывать последнее суждение Логико-философского трактата Витгенштейна (1922 г.): «О чём нельзя говорить, о том лучше молчать».

Психология сомнения Когитоцентризм: неуверенность в поисках уверенности

Мысль, ее достоинства и недостатки составляют основной объект наблюдения и изучения не только философии, но и психологии. Однако, если философия сосредотачивается на критериях нашего образа мышления, рассуждения, аргументирования, объяснения, то есть динамик, касающихся отношений между процессом мышления и мыслью, в психологии все сложнее. В действительности психологические науки, помимо мышления, занимаются нашими действиями и чувствами. Это означает, что, в то время как для философии созерцание и рассуждение представляют собой две основные структуры, психология же должна исследовать восприятие, активацию психофизиологических механизмов, эмоциональные реакции, когнитивные процессы, память, речь, коммуникацию и, наконец, сложности отношений с самими собой, другими и миром на уровне мышления и действий. Однако, поскольку психология является молодой наукой и находится под сильным влиянием, с одной стороны, философско-гуманистических дисциплин, а с другой – биологических и медицинских дисциплин, в ней есть как области углубленного изучения уже известных идей, так и совершенно новые области.

Если мы проанализируем фундаментальные течения, в истории психологии мы можем наблюдать своего рода «когитоцентризм», это общая тенденция почти всех психологических подходов подчеркивать преобладание мысли – как самой благородной части – над всеми остальными, хотя это не подтверждается результатами исследований, которые часто указывают нам, что, напротив, наши действия определяются менее благородными сторонами.

Сократовский девиз «познай себя» отзывается таким глубоким эхом, что, кажется, его невозможно заставить замолчать. Это означает, что даже психология сделала традиционную рациональную логику основой своего метода и имеет тенденцию отвергать или клеймить как несерьёзные все явления и процессы, основанные на «амбивалентности», хотя сталкивается с ними каждый день. Другими словами, желание сохранить этот критерий в рамках дисциплины, изучающей отношение разума с самим собой, с другими и миром, сложную реальность, в которой часто невозможно объяснить явления классическим рациональным способом, это тенденция найти им искусственное объяснение, которое вписывается в обнадёживающую ординарную логику.

Как мы рассмотрим далее, это форсирование, это желание любой ценой объяснить логически все, что не поддаётся логике, ведет к ошибкам в оценках и, прежде всего, к дисфункциональному принятию решений. Точно так же желание свести все к контролируемым системам знания – это высочайший самообман, чтобы избежать сомнений, возникающих из-за отсутствия уверенности и из-за невозможности объяснить реалии нашего существования. Как сказал бы Кришнамурти (1956), когда неуверенность в поисках уверенности доминирует над нами, «мысль становится нашим врагом».

Фактически, в психологии человека потребность в уверенности – это нечто, что выходит далеко за пределы области мышления и что коренится в первичных эмоциях. Это означает, что перед лицом определенных страхов «аргументы разума так же неэффективны, как уловки надежды» (Cioran, 1952/1993). Поэтому попытка контролировать наши самые архаичные страхи с помощью рациональных способов с треском проваливается. Более того, эта попытка использовать разум для управления ощущениями и эмоциями, которые активируются через каналы восприятия и психофизиологические реакции, не опосредованные корой головного мозга, а древней корой, приводит к тому, что страх, вместо того чтобы уменьшиться, растет и превращается в панику. Этот феномен был не только описан пациентами с эмпирической точки зрения, но также исследован в лабораторных условиях благодаря измерениям активности мозга, который подвергали пугающим импульсам; из этих исследований стало известно, как первичные физиологические реакции страха опосредуются подкорковыми структурами и как паническая реакция возникает только после активации коры головного мозга (Sirigatti, Stefanile & Nardone, 2008).

Этот парадокс обычно не начинается с непосредственного опыта, переживаемого как пугающий, а с гипотетических сомнений в том, что могло бы случиться, вплоть до запуска серии попыток контроля, ведущих к потере контроля. Другими словами, субъект, задавая себе вопрос о том, как предотвратить или избежать реакции страха перед лицом определенной ситуации, начинает рассуждать, чтобы найти обнадеживающие ответы на сомнения и преодолеть нежелательное состояние. К сожалению, поступая так, он порождает ряд вопросов и ответов, которые никогда не могут быть достаточно обнадеживающими, загоняя себя в ловушку своего собственного внутреннего лабиринта рассуждений. Внутренний диалог и мысленная полемика

Второй болезненный путь, который связан с динамикой сомнения, намеренное решение отвергать навязчивые мысли, которые нарушают наше умственное спокойствие. В этом случае борьба идет между мыслью и мышлением: если мы мыслим разумно, мы пытаемся устранить необоснованную или просто неудобную мысль. Однако, как указывает древняя мудрость, «решить не думать о тебе – это уже думать о тебе». Мы снова сталкиваемся с парадоксом. Кто из нас не пережил разочарования и мучений, пытаясь стереть болезненное воспоминание из памяти и, тем не менее, получить противоположный результат? Например, ошибки, которые мы не можем себе простить, или когда события развивались не так, как нам хотелось бы, или когда мы чувствуем себя виноватыми; это ситуации, когда мы хотели бы стереть из головы мучительные мысли, которые беспокоят нас, но чем больше мы боремся с ними или пытаемся отвлечься, тем сильнее они проникают и отзываются эхом в нашей голове.

Этот тип мучений может быть направлен как на то, что уже произошло, на то, что происходит, или на то, что только должно произойти. Ловушка «стараться не думать» может касаться прошлого, настоящего и / или будущего. Нас может мучить что-то, что мы не можем больше изменить, потому что это уже произошло, или что-то, что мы делаем, но в реализации чего сомневаемся, или что-то, что мы должны сделать, размышляя о рисках и преимуществах или о том, как лучше спланировать. Возможные осложнения практически бесконечны.

Еще один психологический вариант активизируется потребностью рассеять сомнения и найти ответы относительно возможностей стать тем, кем вы бы не хотели стать, или возможности совершать действия, противоречащие вашим ценностям, убеждениям или моральным нормам. Некоторые примеры касаются обретения абсолютной уверенности в невозможности совершения преступления или действия против своей воли, например, мать, которая хочет заглушить в себе сомнения в возможности причинить вред своему ребенку, или мужчина, который хочет быть уверен, что не совершит педофильных действий, или уверенность в вечной любви к своему партнеру, не предавая его даже в воображении, или уверенность в безупречности своих решений для всех. Сомнение через попытку его рационально разрешения порождает серию неразрешимых дилемм, на которые, однако, субъект отчаянно ищет ответ именно с помощью критериев рационального мышления. Таким образом, он не только включается в механизм логически некорректных вопросов, как дилемм, нарушающих обычную логику, но и в лабиринт правильных ответов, поскольку они структурированы с помощью рациональной логики, но которые, с другой стороны, не в состоянии развеять сомнения. Последствия этого разлада между неразрешимыми вопросами и ответами, которые не могут быть обнадеживающими, обычно представляют собой настоящий психологический «сбой» и состояние постоянного возбуждения.

Более того, когда мы ищем успокоения и утешения в словах других – попытка не слишком частая из-за стыда, мешающего открыть свои сомнения другим, – ухудшение ситуации почти неизбежно: если собеседник не является специалистом, его рекомендации с высокой вероятностью усилят сомнения вместо того, чтобы уменьшить их.

Подводя итог, мы можем таким образом классифицировать типы психологических сомнений, которыми субъект пытается управлять самостоятельно и которые способны вызывать страдания, иногда очень сильные:

– попытка рационального контроля над нашими ощущениями, эмоциями и соответствующими физиологическими реакциями, или парадокс «контроля, который ведет к потере контроля»;

– попытка заглушить неудобные и пугающие мысли, или парадокс «думать о том, чтобы не думать»;

– попытка найти точные и обнадеживающие ответы на неразрешимые дилеммы, или ловушка «правильных ответов на неправильные вопросы».

Сомнение, разделенное с другими и делегирование

Если, как мы видели на предыдущих страницах, человек пытается избежать ловушки сомнения, делегируя ответственность за выбор и действия другим, то ситуация может только ухудшиться. Делегирование из-за сложности

Если в мире науки методологические сомнения представляют собой основу для исследования и проверки результатов, то в повседневной жизни мудрое обдумывание различных возможностей выбора, если становится чрезмерным, может превратиться в непрекращающееся сомнение, которое делает даже самый банальный выбор сложным и трудоемким.

Как мы уже видели, и если вспомнить пример Мартина Селигмана[13], в наши дни дело еще больше усложняется из-за очень большого количества и разнообразия предложений. Необходимы энциклопедические знания, чтобы иметь возможность исследовать и сравнивать ценность каждого отдельного варианта с другими, со значительными затратами времени и энергии для принятия решения.

Неслучайно выбор часто делается скорее на волне эмоций, ощущений, чем в результате адекватного процесса анализа и оценки или, как это часто бывает, путем обращения к предполагаемому эксперту в данной области. Давайте представим, например, обед в изысканном ресторане: меню богатое и составлено на языке шеф-повара, чтобы понять его в большинстве случаев требуется переводчик. Мы начинаем пролистывать список блюд, и мы просим объяснений у мэтра по поводу множества деликатесов, который старательно раскрывает нам секреты, но, опять же, мы не определились с выбором, поскольку заманчивых вариантов так много. Таким образом, обычно мы просим совета у мэтра, который, как и шеф-повар, будет очень доволен, что мы ему это делегировали и подаст нам самое лучшее, по его мнению, блюдо!

Нечто подобное происходит, когда нам нужно купить, например, платье, и мы сталкиваемся с большим выбором. И здесь мы ищем выход, делегируя выбор тому, кто, по нашему мнению, более способен на это. Парадокс заключается в том, что, когда возможность выбора превышает определенный числовой порог, за пределами которого требуются значительные усилия по оценке и значительная трата времени, она превращается в свою противоположность, а именно в отказ от нашей ответственности за выбор, таким образом делегируя решение предполагаемому «эксперту». Эта динамика не ограничивается только тривиальными вещами, такими как выбор блюда в ресторане или платья, но также распространяется на важные вопросы. Ловушка в данном случае заключается в невыносимости состояния неуверенности: единственный выход – делегировать ответственность за выбор. Демократическое делегирование

Если мы применим механизм, о котором мы только что говорили, к семейной реальности, мы можем обнаружить подобное явление в отношении выбора, связанного с тем, что правильно/неправильно, справедливо/несправедливо для ребенка. Например, родитель может задаться вопросом, какой вид спорта лучше всего подходит для 10-летнего ребенка, и может подумать о футболе, поскольку он дает возможность социализации, развлечения и, возможно, успеха в футболе, или о плавании, с помощью которого сын сможет развить внушительное и стройное телосложение или даже о регби, которое в дополнение к телосложению сможет формировать характер и способность сотрудничать, а также борьба или дзюдо, которые смогут развить упорство и способности страдать ради достижения цели; и еще он мог бы выбрать гольф, с помощью которого он мог бы научиться думать, прежде чем действовать. Как видите, вариантов много, и каждый подкреплен серьезной причиной, так что можно сразу подумать о том, чтобы ребенок занимался более чем одним видом спорта, если бы не было других многочисленных обязательств, которые нужно совмещать. Таким образом, наиболее частым способом принятия решения становится делегирование ответственности за выбор ребенку, оправдывая себя также идеологическим самообманом, что это «демократично». Это является очень сильной мотивацией, особенно для тех родителей, у которых в свое время были авторитарные отец и/или мать, и которые не хотят подвергать своего ребенка таким же принуждениям. Опираясь на этот критерий выбора, кажущийся разумным, вскоре начинают отдавать себе отчет, что столкнулись с фактом, который слишком часто игнорируется, а именно с тем, что ребенок в возрасте от шести до десяти лет не в состоянии оценить, какая деятельность больше всего соответствует его характеристикам, или что может помочь ему в полной мере раскрыть свой потенциал или исправить его недостатки. На выбор ребенка, очевидно мотивированный его желаниями, вместо этого влияют многие другие факторы, которые, в действительности, не делают его ни свободным, ни спонтанным. Фактически, дети выбирают одно занятие, а не другое, движимые настроением момента: мальчики могут выбирать футбол, потому что на них косвенно влияет страсть отца или они впечатлились им, благодаря СМИ, могут выбрать баскетбол, потому что им занимается лучший друг; точно так же маленькая девочка может выбрать танцы, потому что это мечта ее матери, или то, чем занимаются ее друзья, или, вообще, дети могут выбрать игру на музыкальном инструменте, чтобы избежать занятий, где им приходится сталкиваться со сверстниками.

Более того, делегирование ответственности за выбор ребенку не означает защиту его свободы выбора и спонтанности, а также не гарантирует, что решение будет успешным. Родители должны помнить, что их роль заключается в том, чтобы направлять своих детей до тех пор, пока они не станут автономными и независимыми, в противном случае они возносят на алтарь своей личной неуверенности и псевдодемократических отношений со своими детьми делегирование собственной ответственности, что приводит к еще большей нерешительности и незащищенности у тех, кто в этом возрасте нуждается в том, чтобы его направляли к раскрытию своих способностей и ресурсов, а не оставляли на волю судьбы.

Делегирование из-за неспособности

Есть люди, которые делают делегирование полномочий принципом жизни, как уловку, позволяющую избежать сомнений и неуверенности. У этих людей неуверенность и сомнения в правильности выбора настолько глубоки, что они вынуждены постоянно просить поддержки, а иногда и конкретной помощи. Эта динамика, которая может показаться крайним случаем, на самом деле является одной из самых частых ситуаций, наблюдаемых за последние двадцать лет. Как свидетельствует одна из наших работ 2001 года (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001), эволюция семьи и общества в направлении все более гиперопекающих моделей создает людей, неспособных брать на себя ответственность и, следовательно, нерешительных и неуверенных перед лицом критического выбора.

Если родители кажутся решительными и обнадеживающими, часто возникает тенденция делегировать выбор им, но если отец и мать относятся к категории делегирующих полномочия, ситуация становится еще более сложной.

Если партнер надежен и защищает, часто возникает тенденция делегировать ответственность ему / ей, так что часто пары в конечном итоге держатся на взаимодополняемости между неуверенным и делегирующим субъектом и другим решительным и обнадеживающим.

Это явление не опасно само по себе, но становится таковым, когда переходит в крайность, превращаясь в реальный источник личной неспособности и постоянных сомнений в своем потенциале. Амбивалентный механизм, который выстраивается во взаимодействии между делегирующим лицом и человеком, который его поддерживает, запускает модель, которая становится чрезмерной, гипертрофированной: «Я делегирую тебе ответственность за это решение, поскольку у меня есть сомнения или уверенность в том, что я не смогу принять его сам/сама; с другой стороны, ты, движимая /движимый лучшими намерениями, помогаешь мне, взяв на себя ответственность за это вместо меня». Такой способ рассуждений несмотря на то, что позволяет мне чувствовать себя спокойным, защищенным, уверенным, доказывает также мою неспособность принимать решения от первого лица. Это двойное сообщение производит в равной степени двоякий эффект: с одной стороны, оно заставляет меня чувствовать себя в безопасности, с другой – оно подтверждает и усиливает сомнения в моих личных способностях. Повторение этого сценария с течением времени дает противоречивый результат, поскольку то, что защищает меня и в то же время дисквалифицирует меня, впоследствии заставит меня почувствовать себя еще более неспособным и приведет к тому, что у меня будет все больше и больше необходимости делегировать другим ответственность за мой выбор: то, что должно было освободить меня от мучительных сомнений и нерешительности, заключит меня во все более глубокую неуверенность и недоверие самому себе.

Таким образом, тип «сомнения-тирана», с которыми справляются контрпродуктивным образом на межличностном уровне следующие:

– Я успокаиваюсь, делегируя решения другим, чтобы не напрягаться и свести к минимуму сложности, которые создает для меня жизнь, а именно: я не выбираю, потому что это слишком сложно, но я соглашаюсь с выбором других, отказываясь от усилий и передавая свои полномочия другому;

– Я считаю правильным делегировать решения, которые я не способен принять тому, о ком, напротив, я должен заботиться, а именно: я впадаю в самообман, что поступаю демократично, когда прошу кого-то взять на себя мои обязанности;

– Я успокаиваю себя, делегируя другим «способным» то, что, по моему мнению, я неспособен делать, а именно: я не позволяю себе научиться доверять себе и своим ресурсам. Когнитивный самообман

Чтобы избежать неуверенности и мучений сомнениями человек разработал различные стратегии. В психологической литературе мы сталкиваемся, в частности, с двумя, настолько частыми, что их можно определить как психологическую «еформацию» современного человека: теория когнитивного диссонанса Леона Фестингера (1953) и самообман убеждения других, чтобы убедить самих себя.

Когнитивный диссонанс относится к феномену эмоционального кризиса, который возникает, когда после совершения выбора возникает сомнение в отношении других возможных вариантов выбора. Например, когда мы решаем купить автомобиль, мы собираем информацию, которая позволяет нам сделать выбор и купить определенную модель. На этом этапе мы не можем избежать сомнений в том, что мы сделали лучший выбор, сравнивая купленный автомобиль с другими аналогичными моделями. Здесь человеческая психология прибегает к очень эффективному средству, чтобы получить уверенность в обоснованности сделанного выбора. Фактически, то, что наблюдается у большинства людей, покупающих автомобиль, – это тенденция заново исследовать, перечитывать и говорить о достоинствах купленного автомобиля, а также о недостатках конкурирующих моделей. Этот когнитивный самообман позволяет нам укрепить веру в то, что мы сделали наилучший выбор, и устраняет чувство тревоги и страдания, возникающее из-за сомнения в том, что мы сделали неудачный выбор.

Любой интеллектуал сочтет уменьшение когнитивного диссонанса доказательством человеческой глупости. На самом деле речь идёт об эмоциональном и когнитивном механизме, который затрагивает всех нас, создателями и одновременно жертвами которого являемся мы сами. В доказательство этого понаблюдайте, как тенденция искать идеи, информацию, данные, подтверждающие наши убеждения, мысли или выбор не в пользу конкурирующих возможностей, является феноменом, который наблюдается на всех уровнях интеллектуального, социального и культурного развития. Следовательно, не следует со «снобистско-философской» позицией относить эту динамику только к неразумным или малообразованным людям! Напротив, это ещё один когнитивный самообман или иллюзия, что знание может освободить нас полностью от человеческих потребностей. В конце концов, мы уже видели, что делегирование выбора знанию, научной или религиозной философской истине является наиболее древним, но все еще актуальным способом сдерживания умственного червя сомнения. Однако, когда этот ментальный прием становится преобладающей тенденцией, который субъект использует, чтобы успокоить свои внутренние противоречия, феномен трансформируется в умственную ригидность и неспособность к критическому отношению в форме психопатологии навязчивых состояний. Мы имеем в виду расстройство, обычно характеризующееся навязчивыми идеями, мысленными образами, определенными фиксациями, которые преследуют человека и врезаются в ум навязчивым образом; иногда возникают агрессивные порывы, мысли и неудержимое желание совершить поступки против своей воли. Из этих импульсов рождается чувство вины, которое трансформируется в меры предосторожности, в силу сомнения в возможности совершить эти ужасные действия или в том, что они были невольно совершены. Когда возникают эти сомнения, часто прибегают к ритуалам контроля или просят заверений, которые превращают расстройство в обсессивно-компульсивное. Чаще всего встречаются навязчивые идеи, связанные с предполагаемым заражением, с необходимостью хранить все предметы в определенном порядке, но, прежде всего, с повторяющимися сомнениями, которые заставляют субъектов задаваться вопросом выключили ли они газ, оставили ли дверь открытой до такой степени, что они начинают думать даже о том, что могли стать виновниками несчастного случая со смертельным исходом не отдавая себе отчета. В случае обсессивно-компульсивного расстройства человек, у которого есть такие сомнения, испытывает сильное беспокойство, которое заставляет его создавать несколько причудливые ритуалы контроля, которые призваны ослабить беспокойство, вызванное сомнением, такие как постоянная проверка газового крана, повторение успокаивающих мысленных формул, совершение определённых движений, которые не имеют ничего общего с необходимостью разрешить первоначальное сомнение.

Убедить других, чтобы убедить себя

Убеждение других чтобы убедить себя можно определить как интерактивный самообман, поскольку его основа носит чисто межличностный характер, тогда как в предыдущем случае она была в основном индивидуальной. Феномен состоит в упорстве, с которым человек пытается убедить других в обоснованности его аргументов, убеждений, действий с целью убедить самого себя в правильности его точки зрения. Например, я изменяю своему партнеру, разговариваю с другом и пытаюсь убедить его во всевозможных веских причинах, по которым я совершил этот проступок. Чем больше мне удается склонить его к моей точке зрения, тем больше я уменьшаю свое чувство вины, пока не убеждаюсь, что поступил правильно и что, возможно, я мог бы сделать это раньше. Основываясь на этом гротескном явлении, люди, совершившие неприглядные поступки, умудряются превратиться в жертву и, следовательно, снять с себя чувство вины. В этом случае также последователи «чистоты мысли» могут возразить, что связное и согласованное рациональное рассуждение освобождает нас от умственных сомнений. К сожалению, однако, как показывают нам история и повседневная жизнь, мы пытаемся убедить других в действенности принципов разума, чтобы поверить в этот метод.

И снова, как и в предыдущем случае, если этот механизм обобщить на все ситуации, а не только на те, которые обозначены критическими моментами, мы столкнемся с истерической и параноидальной психопатологией. Теоретически подобно истерии или нарциссическому расстройству личности, демонстративная личность характеризуется чрезмерной эмоциональностью с тенденцией избегать эмоциональной ответственности и постоянным и поиском внимания и одобрения, часто с помощью провокативно-соблазняющего поведения. Эти люди легко поддаются влиянию, поскольку зависимы от других, любят манипулировать другими, эгоцентричны, незрелы в отношениях и со слабой личной идентичностью, даже если они демонстрируют большую уверенность в себе. Часто они ведут себя театрально и раскованно, нередко проявляются параноидальные черты характера. Люди с параноидальным отношением уверены, что все имеют что-то против них, они никому не доверяют. Наиболее распространенное параноидальное состояние – это вера в то, что их преследуют, за ними шпионят или что у других могут быть плохие намерения по отношению к ним, вплоть до психоза с бредовым содержанием. Чья-то ошибка трактуется как измена, шутка становится атакой, комплимент становится элегантным способ выражения критики; предложение помощи, даже если оно исходит от близкого человека, превращается в признание недееспособности. Сознание, которое контролирует осознание

Сомнение, когда оно становится навязчивой идеей и умственной пыткой, если подвергнуть его тщательному анализу, основанному на функциях ума, может быть рассмотрено, как вторжение сознания в осознание своих действий; своего рода внутренний судья, который с позиции превосходства оценивает наши действия и мысли, подвергая сомнению их обоснованность и правильность.

Уильям Джеймс (1890/1965) наблюдает, как «потоки сознания» являются результатом постоянного взаимодействия между восприятием, действием, опытом, эмоциями и мыслью, которые построены как отражение, абстрагированное от происходящих процессов, но которое также становится их неотъемлемой частью, поскольку влияет и находится под влиянием этой психологической динамики. Осознание же касается ощущения и протекания собственного бытия и действий без когнитивной абстракции, отделяющей себя от опыта. В связи с этим Сальвини и Боттини (2011) в своем тщательном анализе исследований сознания, вслед за работами Дж. Джеймса, подчеркивают, что сознание, будучи репрезентацией реальности, опосредовано языком и символическими кодами, используемыми человеком, для придания смысла воспринимаемой реальности. Следовательно, то, что говорит нам сознание, не является чем-то конкретным и осязаемым, а представляет собой продукт сложной динамики между разумом и чувствами, и разума с самим собой. Это представление, опосредованное символическими кодами опыта, которое отделяется от реальности и становится её суровым судьей, настолько, что метафорически определяется как «неудобный жилец, который обитает в нас» (Salvini, Bottini, 2011). Когда этот беспокойный обитатель с высокомерием вторгается в нашу жизнь, он вмешивается в наши переживания и наш жизненный опыт, изменяя чувства и значения. Даже такие часто используемые высказывания, как «у вас должна быть чистая совесть, чтобы быть спокойным», или «вы страдаете, потому что у вас нечистая совесть», или «вы должны примириться со своей совестью», ясно указывают на то, как наш неудобный умственный жилец рассматривается в роли строгого судьи.

Как мы неоднократно подчеркивали, тот факт, что на протяжении тысячелетий продукты сознательного мышления считались Олимпом природы и человеческого опыта, привело к тому, что они чаще всего переоцениваются по отношению к опыту чувств, а также сознательному и бессознательному восприятию явлений, которые мы называем «реальными». Слишком часто забывают предупреждение св. Фомы: «В разуме нет ничего, что не прошло бы сначала через чувства».

Фрейд (1983/1985) также осознавал это и фактически разделил компоненты личности на «Я», «Оно» и «Сверх-Я». Последнее представляет собой «отцовский закон», который контролирует, оценивает и осуждает требования «Оно», то есть инстинктивные побуждения, в то время как «Я» пытается посредничать между трансгрессивными тенденциями и репрессиями, чтобы найти психический баланс.

Господство высшего интеллекта, великими сторонниками которого являются Платон и Гегель, побуждает человека отдавать предпочтение плодам размышлений и умозрений сознания, а не опыту и практическому осознанию. Гегель (1837/1981) утверждал: «Если факты не согласуются с теорией, тем хуже для фактов».

«Мысль возвышает, действие обезображивает»: эта позиция интеллектуального снобизма продолжает буйствовать и находит поддержку даже в некоторых формах психологии, которые слишком ориентированы на когнитивные процессы. Однако важно учитывать, что этот дисбаланс становится источником проблем для человека, когда предположения субъекта попадают в ловушку неразрешимых вопросов и дилемм, которые он пытается разрешить исключительно через процессы рационального размышления. Например, если бы у меня было сомнение, что я педофил, я мог бы годами думать об этом, не находя выхода рационально. Я, вероятно, начну сознательно следить за своими чувствами в отношении детей, и в этот момент моя совесть будет атаковать осознание: желание определить мои чувства в конечном итоге повлияет на них, давая мне новые сомнения, а не обнадеживающие ответы.

Следует помнить, вслед за Бертраном Расселом (1910/1951), что каждой наблюдаемой реальностью следует управлять с помощью инструментов ее «логического порядка». Следовательно, оценки сознания следует применять только к универсуму абстрактных идей и концепций, а не к опыту, конкретным фактам, проектам и действиям; таким же образом осознание своих чувств и действий должно относиться только к миру прямого взаимодействия с конкретным опытом.

Поэтому сознание должно помогать нам оценивать наши восприятия и мысли, приводя нас к наилучшему выбору посредством размышлений до и после проживания опыта: если размышления вторгаются в текущий момент, возникает риск изменения условий ситуации.

Другой яркий пример – это вопросы такого типа: «что это означает? В чем глубинный смысл того, что я переживаю?» Такие вопросы обычно задают себе, когда делают что-нибудь приятное. Непосредственным эффектом является блокирование переживаемых приятных ощущений и переход от отношений с текущим опытом к отношениям между задающим вопросы «я» и тем «я», которое должно ответить на вопрос.

Осознание красоты того, что вы чувствуете, например, при созерцании великолепной панорамы, полностью затуманивается сознательным размышлением о значении всего этого. Мысль вторгается в процесс ощущений и, следовательно, нейтрализует их.

Если бы читатель хотел сознательно постоянно портить себе жизнь, он мог бы просто заставить себя задумываться над глубоким смыслом всего того, что он переживает. Фактически, это одна из инструкций, предложенных Полом Вацлавиком в книге «Как стать несчастным без посторонней помощи» (1983).

Современному человеку действительно необходимо сбалансировать вес, придаваемый различным взаимозависимым психологическим функциям, научиться чередовать: разрешая себе жить и переживать, а затем укрываться в башне для размышлений из слоновой кости, абстрагируясь от ощущений, чтобы выработать адекватные суждения, которые обогащают опыт, а не ограничивают его или загоняют в ловушку.

Сомнение как патология

Формы психологической патологии – это не застывшие классы проблем, а модели взаимоотношений с самим собой, другими, миром, которые становятся дисфункциональными, когда становятся ригидными (Nardone & Balbi, 2008). Нездоровые способы восприятия и реакций находятся под заметным влиянием культурной, социальной и биологической эволюции, но, прежде всего, постоянных научных и технологических достижений, а также постоянного роста способности человека управлять реальностью. Как уже было сказано, чем больше мы способны размышлять, анализировать, изучать и решать проблемы, тем больше мы подталкиваем наш разум к дальнейшему исследованию различных областей реальности. Действительно, великий эпистемолог Карл Поппер (1963/1972) утверждал, что «жизнь – это целый ряд проблем, которые необходимо решить» и что «ем выше приобретенные навыки, тем сложнее будут проблемы, для которых необходимо будет найти решение». Извращение разума Думать за пределами разумного

Как это ни парадоксально, чем больше развивается человек, тем сложнее становится его жизнь, даже если благодаря развитию собственных навыков и способностей он решил проблемы, от которых страдали предыдущие поколения. Эта предпосылка необходима для понимания того, как современный человек склонен использовать до патологических крайностей те процедуры логической строгости, которые при правильном использовании позволяют решать почти все проблемы и задавать вопросы, приводящие его к невозможным областям знания, таким как следующее выражение: «Подумайте о той мысли, которая думает о вас, о которой вы никогда и думать не думали». Если читателя увлечет попытка рационального решения этой головоломки, он попадет в бездну мыслей, из которой нет выхода.

Например, сомнение, очень частое возникающее у молодых мужчин, связано с сексуальными наклонностями: «Я гетеросексуален, гомосексуален или бисексуален?» Очевидно, ответ на этот вопрос лежит в чувствах человека, а не в его рассуждениях. Но если я пытаюсь изучить и контролировать свои реакции на различные эротические стимулы, например, глядя на красивую женщину или глядя на красивого мужчину, пытаясь контролировать то, что я чувствую, неизбежно моя попытка сознательно контролировать то, что я должен чувствовать искажает мое восприятие: ощущения будут подвержены влиянию взаимодействия между разумом и чувствами.

Это запускает явно сбивающий с толку феномен восприятия и познания, когда намерение пролить свет на свои естественные сексуальные наклонности отбрасывает зловещие тени и питает сомнения. Это порочный круг между мыслями и чувствами, который усложняет проблему, а не решает ее. Бедный человек, который попал в собственную ловушку, обычно вынужден искать дополнительные доказательства своей сексуальной идентичности, вплоть до проведения на практике реальных сексуальных экспериментов, чтобы проверить их влияние на себя самого, которые вызывают дополнительную неопределенность и замешательство, сопровождающиеся в большинстве случаев чувством вины или дискомфорта. В самых крайних случаях эти субъекты теряют конкретный контакт с реальностью, постоянно окружённые бесконечными сомнениями относительно собственной сексуальной идентичности. В этом случае мы имеем дело с сомнением, которое ведет к поиску истины не только посредством рассуждений, но и посредством конкретных экспериментов. Можно сказать, что применяется буквально эмпирический экспериментальный метод, который, если в научных исследованиях играет роль проверки гипотез, здесь становится лопатой, с помощью которой люди копают себе яму под ногами. Пример извращения разума: «Как я могу быть уверен, что психически здоров?»

На основании этого вопроса Риккардо, студент-медик, который впоследствии планировал специализироваться в психиатрии, сначала начал размышлять на основе полученных ранее знаний. Не найдя окончательного ответа, он затем попытался углубиться в предмет, изучая тексты и читая научные статьи, но, к сожалению, он не пришел к исчерпывающим выводам. Таким образом, он задал этот вопрос своему профессору психиатрии, который, ссылаясь на один из базовых принципов своей дисциплины, заявил, что разница между здоровым человеком и душевнобольным состоит в том, что первый имеет правильное и адекватное чувство реальности, а второй либо его не имеет совсем или оно неадекватное, в зависимости от имеющейся патологии. На полученный на уроке ответ юноша задает вопрос: «В чем собственно состоит чувство реальности? Как его можно определить однозначно?» Профессор рассердился и сухо сказал: «Все это знают, потому что это очевидно».

Ясно, что это не могло быть адекватным ответом на такой прямой вопрос, который потребовал бы конкретных доказательств и неоспоримого определения.

Молодой человек, на самом деле, этими вопросами открыл ящик Пандоры психиатрии, поскольку он затронул самые эпистемологически недоказуемые аргументы, а именно тот факт, что понятие чувства реальности – это лингвистический трюк понятийного аппарата, который на самом деле не может быть продемонстрирован, и который заставляет нас искать убежище в ряде других диагностических категорий, часто также недоказуемых.

Но помимо правильности эпистемологического исследования молодого выпускника-медика, его настоящей проблемой была мучившая его дилемма, то есть поиск четких, ясных и недвусмысленных доказательств, которые привели бы его к уверенности в том, что он умственно здоров. Потому что, как хорошо знают все студенты, изучающие психиатрию и психологию, когда мы изучаем клинические классификаторы болезней, мы сразу понимаем, что у всех нас есть ощущения, мысли и действия, которые, по крайней мере частично, могут входить в рамки психической патологии. Следовательно, попытка студента изучить психопатологические классификации, чтобы убедиться, что у него нет расстройства, вызвала у него новые сомнения, заставив его идентифицировать некоторые патологические классы, в которых он мог бы хотя бы частично увидеть себя: навязчивые черты с неудержимым принуждением к поиску истины, связанные с перепадами настроения между депрессивным и гипоманиакальным. Из-за растущей путаницы студент продолжал собирать информацию по этой теме, пренебрегая другими предметами и приостановил свою учебу в университете: его ум был полностью поглощен дилеммой. Таким образом, он решил обратиться к ряду важных личностей в этой области, но даже этот прием оказался безуспешным. На самом деле, он проконсультировался с восемью разными известными психологами и психиатрами и задал им свой вопрос, на который все они дали свои ответы, но не развеяли сомнения. Однако каждый из восьми «светил» сформулировал диагноз, который в большинстве случаев был очень близок к тому, который студент поставил самостоятельно. Все приглашали его на терапию. Возмущенный молодой человек не принял предложение и продолжил самостоятельно думать, размышлять и собирать дальнейшие аргументы о своей одержимости, проводя часы за повторным изучением текстов и статей в надежде рано или поздно найти определенный ответ на его неразрешимую дилемму.

К счастью, в этот момент родители, обеспокоенные и обезоруженные перед лицом проблемы своего ребенка, вынудили его пойти на консультацию к специалисту, и на этот раз не для того, чтобы помочь ему развеять сомнения, а для того, чтобы вылечить его уже явный недуг (рассказ продолжается в главе «Заключительная часть терапии»).

Гиперрационализация: «Ты должен быть абсолютно уверен, прежде чем действовать»

Второй тип, явно менее злополучный, чем предыдущий, встречается у людей, которые из-за сомнения в том, что правильно, а что неправильно, больше не могут действовать. Также в этом случае есть своего рода перенос научного метода, то есть попытка проанализировать явление с как можно большего количества точек зрения, чтобы прийти к наиболее правильным выводам и наиболее подходящему выбору в контексте взаимоотношения разума с самим собой. Человек, постоянно сомневающийся в обоснованности любого предположения, терпит бедствие от релятивизма, относительности любой возможности, неспособный ни к какому результату и решению. Снова возвращается демон неразрешимых суждений (Von Foerster, 1982/1987) или утверждений, создающих реальность, в которой логико-рациональная когнитивная деятельность порождает периодически повторяющиеся (рекурсивные) петли, настоящие вихри, в которых можно заблудиться. Этот тип патологического сомнения может быть выражен как в анализе чего-либо в поисках исчерпывающего объяснения, что порождает все более запутанные рассуждения, так и возникать перед лицом решения или поведения, которого следует придерживаться: постоянный поиск «однозначно правильного», неизбежно приводит к блокировке действий. Пример гиперрационализации: хочу действовать безошибочно

Квадратные очки в синей технологичной оправе, короткие безупречно стриженные волосы, идеально выглаженный серый костюм, галстук и рубашка в тон. Давид был идеальным образцом успешного биржевого трейдера. Получив диплом математика, он посвятил себя этой профессии около десяти лет назад с выдающимися результатами, но за последние два года он почти свел на нет свой успех. Он сообщил, что больше не может действовать адекватно, ограниченный изучением плюсов и минусов каждого выбора. Прежде чем приступить к биржевой сделке, он изо всех сил пытался принять наиболее правильное решение, основанное на статистических расчетах и вероятностных оценках, которые он в значительной степени разработал сам за время работы благодаря своему математическому образованию. Он также заявил, что, когда он начал работать на фондовой бирже, его решения были более интуитивными, безусловно не случайными, но он определенно быстрее наблюдал за рыночными тенденциями и принимал решения по сделкам, которые в большинстве случаев давали положительные результаты. Со временем он предпринял попытку формализовать своего рода строгую модель, чтобы делать еще более точные выводы, но таким образом его способность схематизировать и интуитивно приходить к успешным действиям превратилась в громоздкий способ анализа и контр-анализа до полной блокировки. На тот момент он фактически не мог развеять сомнения относительно наилучшего выбора, или он принимал правильное решение, но поздно.

Как умный и подготовленный человек, Давид понимает, что его проблема связана с невозможностью больше принимать быстрые решения, он попал в ловушку бесконечной серии логических и математических рассуждений, которые должны были привести его к повышению его производительности, но которые, наоборот, полностью его подавили. Он также осознавал тот факт, что биржевые операции нельзя свести к чисто рациональным рассуждениям. Кроме того, как и в случае с прогнозами погоды, Давид знал, что шансы правильно предсказать эволюцию тенденций фондового рынка чрезвычайно ограничены и что они не могут быть подвергнуты строгим вероятностным расчетам, поскольку на них влияют неконтролируемые факторы. Однако этого осознания было недостаточно, чтобы избежать его мысленных игр, которые теперь превратились в неуправляемый компульсивный механизм, своего рода наказание Данте: тот, кто хотел бы сделать предсказуемым и контролируемым то, что непредсказуемо и неконтролируемо, будет свергнут непреодолимым неконтролируемым и контрпродуктивным влечением (рассказ продолжается в главе «Заключительная часть терапии»). Внутренний инквизитор В любом случае ты виноват

Один из самых болезненных вариантов патологического сомнения – это сомнение, основанное на чувстве вины, реальном или воображаемом, которое субъект приписывает себе, как если бы инквизитор постоянно приковывал его к прошлым или будущим ошибкам. Внутренний инквизитор, по сути, мучает человека до такой степени, что вымогает у него признание в совершенном преступлении или в преступлении, которое он может иметь желание или намерение совершить, своего рода современный Торквемада[14], который пытает подозреваемого в ереси или колдовстве до тех пор, пока это не заставит его сдаться и признать свою вину, даже если он невиновен. Неслучайно, когда это расстройство распространяется повсеместно, значительно возрастает риск самоубийства: такая крайность воспринимается как настоящее освобождение от мучений.

Франц Кафка (1948/1962) предлагает нам наиболее выразительный образ этой душевной пытки, описывая того, кто был осужден за преступление, которого он не совершал, но в котором он признался: «Из камеры он видит, что во дворе строят виселицу. Он убежден, что это для него. Ночью ему удается сбежать из камеры, он выбегает во двор, забирается на виселицу и вешается сам».

Часто это расстройство, основанное на сомнении в своей виновности и структурированное в форме терзаний за собственные действия, мысли и желания, ошибочно принимается за бред преследования. К сожалению, этот диагноз приводит к контрпродуктивному эффекту, то есть к укоренению умственной динамики сомнения в поисках определенности; на самом деле, на психиатрическом уровне он может как служить подтверждением вины в том случае, если человек признает, что он психически болен и в силу этого совершает преступные действия, так и, напротив, служить оправданием чувства вины, поскольку человек является жертвой темных сил, которые управляют его поведением. Таким образом, в обоих случаях патология поддерживается, а не уничтожается.

Пример внутреннего инквизитора: «Могу ли я быть детоубийцей?»

Почти пятнадцать лет назад мы получили запрос на срочную терапию из полицейского управления Ареццо для человека, который обратился в полицейский участок, признав себя виновным в сексуальном насилии и убийстве двух детей, которое произошло двумя днями ранее в Умбрии. Однако следователи быстро поняли, что это невозможно: мужчина в момент совершения преступления находился дома с женой и детьми. Более того, в его признании отсутствовали детали и доказательства, которые уже были на руках у следователей.

Однако тех, кто брал показания этого человека, больше всего удивило то, что, когда его обвинили в фальсификации, в отличие от мифомана, который настаивает на поддержке своей собственной версии, он горячо поблагодарил их за то, что они опровергли его страшные сомнения в том, что он может быть убийцей двух бедных детей.

Действительно, после того как он услышал новости по радио и увидел детали, собранные следователями по телевидению, он вошел в состояние патологического сомнения относительно возможности изнасилования и убийства детей в припадке безумия. Состояние отчаяния, в которое он впал, вынудило его пройти крайнее парадоксальное испытание – признать свою вину, чтобы получить неопровержимые доказательства своей невиновности. Это то, что с ясным и разумным пониманием он рассказал во время нашей первой психотерапевтической встречи, на которой также выяснилось, что подобные, хотя и менее поразительные, эпизоды уже имели место в прошлом.

Клиническая картина, которая была быстро обрисована, была картиной человека, страдающего от сомнений в способности совершать чудовищные поступки, будучи охвачен неудержимым раптусом. Не сумев самостоятельно найти неопровержимые доказательства невозможности временного превращения в монстра, он попросил заверений у заслуживающих доверия и авторитетных людей, а не просто у родственников и друзей. Мужчина уже обращался к специалистам, которые каждый раз успокаивали его, тем самым подавляя возникающие сомнения, но не искореняя патологии. Обратите внимание, что в периоды между одним сомнением и другим этот мужчина был успешным предпринимателем, «образцовым» мужем и отцом двух прекрасных дочерей, что, конечно же, не похоже на очевидный случай психического расстройства (история продолжается в главе «Заключительная часть терапии»). Внутренний саботажник Что бы ты ни делал, ты ошибёшься

Другая форма патологического сомнения – чувствовать себя «оплошавшим»: что бы вы ни делали, вы все равно ошибётесь. Философ С. Кьеркегор предлагает нам прекрасное представление: «Женись и ты пожалеешь, не женись – все равно пожалеешь; женишься или не женишься, ты все равно пожалеешь; женишься ли или не женишься, ты будешь сожалеть в любом случае. Смейся над абсурдностью мира, и ты пожалеешь об этом; плачь над абсурдностью мира, и ты пожалеешь об этом; смейся или плачь, ты все равно пожалеешь; будешь ли смеяться над ней или плакать, ты все равно пожалеешь об этом. Поверь девушке, и ты пожалеешь об этом; не верь девушке, и ты тоже пожалеешь; поверишь ей или не поверишь – в обоих случаях ты пожалеешь об этом; поверишь ли ты ей или не поверишь, ты будешь сожалеть в любом случае. Повесься, и ты пожалеешь об этом; не вешайся и пожалеешь, повесишься или не повесишься, пожалеешь; повесишься ты или нет, ты пожалеешь об этом в любом случае».

Опять же, основа патологической динамики – это непрекращающийся поиск уверенности, который неизбежно ведет к постоянной неуверенности. В жизни бывают редкие ситуации, когда можно прийти к уверенности в том, что поступил как нельзя лучше. Более того, внутренний саботажник, даже перед лицом успешного действия, подчеркивает, что человек мог бы вести себя еще лучше или что он мог бы действовать раньше, вызывая тем самым недовольство. Когда это дисфункциональное взаимодействие между разумом с самим собой применяется к выбору, эта тенденция замедляет принятие решений и делает их утомительными, громоздкими и болезненными. Поэтому, даже если события будут успешными, вы выйдете из боя ранеными и истощенными.

В этом случае наиболее частой диагностической ошибкой является определение таких людей как депрессивных. Опять же, этот диагноз может стать радикальным подтверждением неспособности человека управлять реальностью или алиби своего положения: в любом случае результатом будет стремление укрепить расстройство, а не разрушить его. Пример внутреннего саботажника: чем я хочу заниматься, когда вырасту?

Елена была молодой девушкой, единственным ребенком матери-учителя и отца-инженера. Она всегда была примерной дочерью, хорошо училась в школе, успешна в балете, общительна и имела много поклонников. Кажется, человек обречен на успех во всех сферах жизни, но, к сожалению для нее, после окончания средней школы с отличием, выбор вуза превратился в неразрешимую дилемму. Молодая девушка мучается: поступить на инженерный факультет, чтобы пойти по стопам отца и ради очевидных преимуществ, которые она могла бы получить, или последовать за страстью к чему-то творческому, но, тем не менее, имеющему отношение к науке. Двумя другими возможными вариантами были архитектура, которая казалась ей более творческой, чем строгая инженерия, и, в качестве альтернативы, медицина, дисциплина, сочетающая научную строгость с интуицией и личными качествами. Елена не могла решить эту дилемму. Постоянный анализ плюсов и минусов вместо того, чтобы развеять сомнения, еще больше усложнял выбор. Не имея возможности выйти из этого в одиночку, она начала обсуждать это со своими родителями и своим парнем, попытка, которая, однако, дала результаты, отличные от тех, на которые она рассчитывала. Ее отец утверждал, что Елена должна чувствовать себя свободно в своем выборе, но, по его мнению, с учетом затрат и выгод, инженерное дело было бы наиболее удобным выбором; с другой стороны, мать, восхваляя ее дар ума и человечности, думала, что ее дочь больше подходит для медицины; ее парень, студент-архитектор, очевидно, был склонен к своей дисциплине. Таким образом, к сомнениям Елены добавились противоречивые мнения близких ей людей и чувство вины за возможность сделать выбор, который мог бы не оправдать ожиданий ее близких.

К рациональной добавилась дилемма, связанная с эмоциями и отношениями: «Что бы ты не сделал, ты ошибёшься». Елена решила обратиться к психологу-специалисту по образовательной и профессиональной ориентации, который подверг девушку батарее тестов и мотивационных интервью. Восторженный вывод специалиста заключался в том, что, учитывая ее высокий IQ, личные качества и умение строить отношения, а также ее целеустремленность, Елена могла сделать любой выбор, поскольку она могла с успехом завершить любой курс профессионального обучения. Вместо энтузиазма, который выводы психолога должны были вызвать у Елены, они вызвали еще большее разочарование: «Если я могу делать все, то еще сложнее узнать, какой выбор лучше».

Драматическим итогом всего этого блуждания в поисках рационального решения проблемы стало прибежище в единственном, что для Елены было несомненным: заняться танцами, откладывая решение поступить в университет. Елена решила взять год отсрочки для принятия решения относительно выбора университета, а тем временем переехать в Лондон, чтобы продолжить свое обучение танцам на профессиональном уровне в известной академии. Это решение сначала имело успокаивающий эффект, серьезное занятие танцами отвлекло ее от мучительных сомнений. Однако по возвращении из Лондона, после успешного завершения интенсивного семестра и получения диплома учителя первого уровня, ситуация не улучшилась, а еще больше усложнилась.

Фактически появилась еще одна возможность, а именно продолжить карьеру учителя балета, превратив таким образом страсть в профессию.

Таким образом, Елена снова оказалась в кризисе, и ее все больше и больше охватывали сомнения относительно того, что было лучшим выбором для нее и для ее жизни. К этому времени она ни о чем другом не думала и не говорила ни о чем другом, и неспособность справиться с этим заставила ее прекратить любые действия. Кончилось тем, что Елена заперлась в доме на несколько недель, перестала ухаживать за собой, пока в отчаянии не решила обратиться за помощью к специалисту, но не учебно-профессионального, а клинического типа (история продолжается в главе «Заключительная часть терапии»).

Внутренний преследователь Ты не можешь быть на высоте

Подобно тому, как застенчивый и неуклюжий молодой человек может столкнуться с хулиганом, который преследует его своими домогательствами и издевательствами, так и разум могут постоянно беспокоить навязчивые мысли, вызывающие страх и неуверенность: это преследующие сомнения. Обычно этот тип расстройства поражает людей, занимающих ответственные должности, мучая их тем, что они не на должном уровне, что они могут потерпеть фиаско, и это покажет всем их настоящую неспособность и слабость; или это может поразить людей, которые на самом деле не уверены в себе, подвергая их постоянному стыду за неспособность справиться даже с ситуациями с незначительной ответственностью. В отличие от внутреннего инквизитора, который обвиняет и осуждает, и саботажника, который при любом случае указывает пальцем на ошибки, преследователь демонстрирует неспособность противостоять ситуациям. Сомнение возникает как вопрос: «Смогу ли я это сделать? Смогу ли я справиться с этой ситуацией? Могу ли я выполнить мою миссию и не сломаться?»

Очевидно, что эти вопросы помещают человека в состояние постоянного напряжения и неуверенности, но настоящий патологический перелом наступает, когда человек пытается выйти из своего состояния, прибегая к разуму, то есть в поисках рациональных доказательств, чтобы победить иррациональное сомнение. Как и в других случаях, дилеммы эмоционального характера подпитываются желанием заставить их умолкнуть с помощью рациональных рассуждений: повторение этой динамики отвечает за структурирование расстройства. Пример внутреннего преследователя: ты потерпишь сокрушительный крах

Марко – молодой выпускник факультета экономики престижного университета, который только что специализировался в одном из самых престижных M. B. I. Все шло хорошо в его жизни, пока, по его словам, не поступили первые серьезные предложения о работе, которые вызвали первые сомнения в его реальных навыках и способности взять на себя роль менеджера. До тех пор, пока речь касалась только учёбы и сдачи даже очень сложных экзаменов, у него не было проблем, все было запланировано и под контролем, но теперь Марко чувствует себя как солдат под огнем, напуганный и сомневающийся в своих способностях сражаться и победить. Он пытается рассуждать объективно и приходит к выводу, что все великие менеджеры должны были пройти это первоначальное испытание, но в то же время он думает, что, возможно, они были более уверены и решительны, чем он. Затем, глубоко задумавшись, он понимает, что разумно сомневаться в своих способностях, пока не подвергнешь себя испытаниям. Но в равной степени верно и то, что, если ты подвергнешь себя проверке без достаточной решимости, ты рискуешь потерпеть неудачу: возможно, чтобы не бросаться в бой и не рисковать катастрофой, необходимо подготовиться еще лучше.

Таким образом, Марко откладывает свое вступление на рынок труда, чтобы продолжить обучение. К сожалению, прокрастинация не помогает преодолеть неуверенность в себе, но делает ее более серьезной.

Так, молодой выпускник приступает к обучению управленческому общению, но вскоре понимает, что, особенно в его случае, решение вернуться к обнадеживающей позиции студента ему не очень помогает, поскольку он пробует свои силы в изучении коммуникативных стратегий и методов, включающих сопутствующие упражнения с коллегами по курсу, и это снова заставляет его столкнуться со своими страхами, которые, вместо того, чтобы уменьшиться, усилились; фактически, к его страхам теперь добавился страх публичных выступлений, постоянно подпитываемый сомнением в своей способности находить правильные слова и правильно их расставлять.

Внутренний преследователь заставил Марко избегать столкновения с реальностью, которую он так старательно изучал; этот поступок, поначалу освобождающий, подтверждал и демонстрировал его сомнения, пока они буквально не заполнили его разум, заставляя его думать, что он не подходит для этой роли. Ситуация становится невыносимой, и Марко решает обратиться за помощью к специалисту (история продолжается в главе «Заключительная часть терапии»). Патологическое делегирование Ты должен делегировать тому, кто лучше тебя

Это случай чрезмерного делегирования ответственности за свой выбор, когда полномочия передаются другим, которых считают более способными, из-за чувства собственной неспособности или неуверенности, когда нужно совершить выбор. Люди этого типа постоянно тревожатся и перед лицом даже самых простых решений впадают в кризис, находя обнадеживающим выход делегировать полномочия другим. С этой целью они могут делегировать полномочия кому угодно, лишь бы избавиться от невыносимого бремени делать выбор. Пример патологического делегирования: как ввести ребенка в кризис

Лука был очень счастливым ребенком: он хорошо учился в школе, у него было много друзей, с которыми он любил играть в футбол, волейбол или баскетбол. Однако однажды мать, разговаривая с семейным врачом, засомневалась, что было бы лучше: чтобы Лука занимался спортом серьезно или чтобы он продолжал играть в свое удовольствие. Врач, ссылаясь на свои медицинские знания, утверждал, что для здоровья ребенка было бы лучше регулярно заниматься спортом. На этот ясный и прямой ответ женщина ответила другим вопросом: «Какой вид спорта для него будет лучше?» Врач, под влиянием вопроса, начал рассуждать: «Для силы и гармонии тела плавание было бы лучше, но есть проблемы с инфекциями в бассейнах, с переходом из тепла в холод зимой есть с риск заболеть; футбол, с другой стороны, доставляет удовольствие и помогает научиться сотрудничать с другими, но он не является полноценным для развития действительно сбалансированного тела, и существует риск того, что, чтобы последовать за мечтой стать чемпионом, Лука будет пренебрегать учёбой; баскетбол более полноценен, чем футбол, с точки зрения нагрузки на суставы и мышцы, но он искажает осанку и походку. Конечно, художественная гимнастика полноценна, но требует больших усилий, и она не для всех, к чему добавляется риск чрезмерной кальцификации мышц и связанного с этим снижения роста. Короче говоря, непросто понять, что будет лучше! Дети также должны иметь право выбора… мой сын, например, выбрал теннис, хотя мы знаем, что это не адекватный вид спорта для здорового телосложения, поскольку одна часть тела развивается больше, чем другая, создавая асимметрию в плечах, руках и груди и часто, как следствие, сколиоз».

Мать, которая искала определённости, уехала с еще более глубокой неуверенностью и сомнениями, но в одном она была уверена, что без регулярных занятий спортом Лука не сможет расти наилучшим образом, он все равно должен заниматься спортом. Мальчик пытался сопротивляться этому навязыванию, но мать не сдалась, а отцу тоже понравилась идея, что у сына будет страстное увлечение спортом.

Бедный Лука, таким образом, оказался в положении, когда ему пришлось принять то, что он не выбирал, и, более того, испытывать к этому страсть. Для знатоков парадокса это типично: «Ты должен это делать, потому что я тебя заставляю, и тебе это должно нравиться!» В результате мы не можем не испытывать отвращения к тому, что обязательно должно нам нравиться.

Однако этим пытки для Луки не ограничились: родители, не зная, какое спортивное занятие лучше всего, потребовали, чтобы их сын сам выбрал. Как бы говоря: «Выбери сам наказание, которое тебе больше нравится».

Лука начал заниматься футболом, но вскоре почувствовал, что тренер и товарищи по команде отвергли его и он остался в стороне, потому что он играл не очень хорошо. Его мать, видя, что он в кризисе, посоветовала ему сменить вид спорта и перейти на плавание, начать базовые курсы, затем изучить стили и, наконец, специализироваться на тех, которые ему больше подходят. Но, к её сожалению, Лука не любил воду и поэтому отказался заниматься плаванием. Она настаивала, но сын настаивал еще больше, пока мать не была вынуждена уступить. Итак, Лука начал заниматься баскетболом: наконец, казалось, что все идет правильно, потому что мальчик, казалось, согласился не только на регулярные тренировки, но и, похоже, получал удовольствие.

Однако семейную безмятежность вскоре затмили облака успеваемости в школе: учителя вызвали родителей, так как у сына были плохие оценки, и поэтому было бы хорошо не отвлекать его внеклассными занятиями, требующими слишком больших усилий. Они предложили ему приостановить свои занятия спортом, чтобы наверстать упущенное в школе. Сын восстал против этого решения, агрессивно напав на мать как словесно, так и физически. Мать, находящаяся в глубоком кризисе, снова обратилась за советом, на этот раз к психологу, который не мог не подчеркнуть, что ее вина в том, что она заставила своего сына, ранее безмятежного, сделать что-то против его воли, поместив его в невыносимое и патогенное состояние.

Таким образом, мать получила искомую уверенность: уверенность в том, что она все сделала неправильно, и в том, что она под влиянием своих сомнений и тревог стала создателем катастрофы, которую она могла теперь только наблюдать со стороны (история продолжается в главе «Заключительная часть терапии»).

Терапевтическое сомнение

Перед безысходными сомнениями и попытками решений, которые приводят к дальнейшим осложнениям, терапевтическое вмешательство может заключаться только в разрыве порочного круга между невозможными вопросами и неразрешимыми ответами. И снова гиппократовская идея «подобное лечится подобным» представляет собой метод разработки действительно эффективных терапевтических решений; необходимо войти в логику патологической системы и подорвать ее функционирование с помощью ее же принципов. Для этого мы должны быть осторожны, чтобы не попасть в ловушку желания предложить ответы на сомнения и дилеммы, которые предлагают пациенты, поскольку, таким образом мы, наоборот, можем стать неотъемлемой частью патологической рекурсивной системы.

Следовательно, первая фундаментальная терапевтическая позиция будет заключаться в том, чтобы не давать человеку успокаивающих объяснений, определенных диагнозов или каких-либо указаний, которые пациент мог бы неправильно использовать в качестве ответа на свои сомнения, считая это более надежным, поскольку оно предложено экспертом. Фактически риск в этом случае заключается в создании механизма делегирования ответственности за каждое решение психотерапевту. Если терапевт совершит эту ошибку, его будут постоянно мучить, даже за пределами терапевтического пространства, отчаянные просьбы пациента дать ответы на самые разрозненные сомнения. Таким образом, терапевт не только не помогает ему выбраться из умственной ловушки, но и становится его сообщником.

Этот первый пункт должен озадачить рьяных психотерапевтов и психиатров, готовых предлагать пациентам псевдонаучные объяснения: это могло бы заставить их почувствовать себя влиятельными в своей роли, но сделало бы их жертвами настоящего преследования вопросами, на которые нужно будет ответить, и вскоре привело бы к неспособности разрешить сомнения, терзающие пациента.

Прежде всего, необходимо противопоставить просьбе пациента дать обнадёживающие ответы серию хорошо продуманных вопросов, чтобы человек столкнулся с динамикой, которая подпитывает расстройство, а не с содержанием своих сомнений, раскрывая форму и механизмы, которые порождают патологическое сомнение вместо того, чтобы заглушать его на семантическом уровне. На практике это означает способность помочь пациенту открыть, как работает его проблема вместо того, чтобы удовлетворять его просьбы о немедленном успокоении. Для этого необходимо разрушить тенденцию задавать себе вопросы и необходимость давать на них ответы. Сам по себе этот маневр дает начало реструктурированию дисфункциональных способов, которые человек применяет в попытке уменьшить свой дискомфорт. Более того, если вопросы терапевта могут направить ответы на понимание контрпродуктивного эффекта поиска ответов на неразрешимые дилеммы, это работает как своего рода «немедленное просветление», которое позволяет человеку почувствовать, насколько опасно упорствовать в этом направлении: таким образом создается терапевтический страх, который противопоставляется патологическому страху.

Направлять человека через его ответы на стратегически ориентированные вопросы к раскрытию функционирования расстройства и того, как его собственные неуспешные попытки бороться с ним подпитывают расстройство, вызывает немедленную реакцию отвержения к методам, считавшимися прежде действенными. Принципиально важно, чтобы человек пришел к этим заключениям посредством процесса, изоморфного процессу его патологии: с помощью вопросов, которые создают ответы, в данном случае терапевтических.

Используется та же логика, которая структурирует расстройство, задавая направление на его исчезновение. В случае, если я позиционную себя экспертом, который успокаивающе отвечает на сомнения пациента, я все равно буду использовать ту же логику, что и логика расстройства, но вместо того, чтобы переориентировать его на саморазрушение, я усилю его структурирование и в конечном итоге подпитаю само расстройство.

Патологические сомнения противопоставляются терапевтическим сомнениям. Например, если человек встаёт перед дилеммой: «Как я могу быть уверен, что я не педофил?» ему задается вопрос: «Возможно ли прийти к окончательно обнадеживающему ответу на эту дилемму или невозможно прийти к такому безоговорочному утверждению?»

Как может быть ясно специалисту по логике, терапевтический вопрос не ориентирует человека на поиск выхода, который следует логическому направлению его вопроса, но переориентирует его на оценку правильности вопроса с точки зрения реальной возможности ответа. Возвращаясь к демону неразрешимых суждений классической формальной логики, если дилемма, которую я задаю себе, принадлежит этой типологии, логически правильный ответ невозможен. Следовательно, следуя указаниям Канта, этот вопрос нужно ставить под сомнение, а не отвечать на него.

Самый обычный ответ на подобный стратегически ориентированный вопрос: «Я считаю, что нет ответа полностью обнадеживающего и который будет актуален всегда». На этом этапе следующий вопрос будет: «Но, если у вас есть сомнения, на которые невозможно дать точный и окончательный ответ, но вы все же будете пытаться искать его, вы в итоге успокоитесь или будете терзаться еще больше?»

Очевидно, что этот вопрос ориентирует ответ, таким образом, что человек может ответить только «уду терзаться еще больше». И, отвечая таким образом, он начнет не только понимать неразрешимую логическую дилемму, на которую он хотел бы найти ответ, но и почувствует, насколько контрпродуктивно и опасно продолжать его извращенную умственную игру. Он также начнет понимать, что выход из страдания представлен не поиском ответов, а сомнением в правильности своих вопросов.

Лингвистический анализ показывает, как этот диалогический прием переводит внимание с семантики на прагматику коммуникации, поскольку вместо того, чтобы оставаться на логическом уровне приписываемого смысла, он ориентирует анализ на структуру высказывания, которая определяет его эффекты.

Этот тип логической операции предикатов [15] открывает возможность уйти от динамики дилеммы без решений и патологических сомнений. С терапевтической точки зрения этот маневр представляет собой реструктурирование способа восприятия сомнения, так, что вместо обсуждения значений изменяют рамку, в которую заключены эти значения. Изменяя таким способом логическую структуру предиката, полностью меняются и эффекты приписываемого смысла. Более того, как учат нас логики, когда мы сталкиваемся с предположениями, на которые нет точного ответа, разница заключается в принимаемой точке зрения. Таким образом, в нашем случае терапевтическое сомнение, относящееся к правильности структуры патологического сомнения, используется для того, чтобы последнее разрушило само себя, благодаря тому факту, что точка зрения, с которой пациента побуждают рассматривать дилемму, устраняет основы, на которых она держалась.

Поэтому, при наличии патологического сомнения, терапия заключается в устранении того, что его питает, а именно попыток дать ответ на неразрешимом логическом уровне, чтобы перейти к другому типу логики, который разрушит сомнение. Эта операция не так проста, как может показаться чисто формальному анализу: пациенту, страдающему этой патологией недостаточно объяснения, каким бы детальным оно ни было!

Как неоднократно объяснялось в других наших работах, в рамках терапевтического процесса нужно стремиться к изменению восприятий и ощущений, которые питают патологические реакции. Для этого недостаточно понять, как работает проблема, необходимо сделать так, чтобы человек испытал новые переживания, которые способны изменить его эмоции по отношению к тому, что он считает проблемным. Фактически, только благодаря этому типу эмоционально – корректирующих переживаний, согласно понятию, введенному Францем Александром (1946), люди могут осуществлять реальные терапевтические изменения.

В нашем случае, благодаря рациональной виртуозности, которая разрушает патологические механизмы, основанные на том, что мы определили как «извращение разума», человека приводят к необходимости выполнять предписания, которые ему будут даны. Во время терапевтического диалога необходимо сначала демонтировать логическую структуру проблемы и поддерживающий ее порочный круг, демонстрируя и давая пациенту почувствовать, что он может выйти из него, следуя предписанию анализировать сомнения новым методом. Следовательно, от диалогической фазы переходят к предписывающей фазе, которая требует от человека, страдающего патологическим сомнением, настойчивости и усердия в постоянном применении на практике логики, альтернативной той, которая питает его расстройство.

За последние пятнадцать лет в нашем Центре Краткосрочной Стратегической терапии в Ареццо мы разработали чрезвычайно утонченную технику проведения клинического интервью и превращения даже одного разговора в эффективную форму терапевтического изменения.

Как мы увидим подробно, первый компонент представлен именно стратегическими вопросами, направленными на разрушение восприятий, убеждений, парадоксов, противоречий, питающих патологические мыслительные схемы.

Второй компонент, не менее важный и который иногда опережает первый в ходе терапевтических диалогов, представлен реструктурирующими перефразированиями или «возвратом» пациенту своего рода резюме его утверждений или ответов на вопросы, чтобы убедиться, что терапевт правильно понял то, что изложил пациент. Цель этого состоит в том, чтобы достичь возрастания согласия как по поводу детального определения проблемы, так и о способах ее поддержки и подпитки. Таким образом, без прямого принуждения пациента, мы приведем его к смещению точки зрения на проблемную ситуацию и выявлению того, как его собственные попытки бороться с ней в конечном итоге питают её. Так, косвенно мы создадим у пациента новое видение проблемы, которое в буквальном смысле приведёт его к осознанию того, как функционирует ловушка, которую он построил вначале, а в конечном итоге сам в неё же и попал. Эффект от этого открытия обычно представляет собой своего рода «озарение», открывающее альтернативные восприятия и реакции.

Для этой цели, как ясно из примеров, используемый язык является как логическим, так и аналогическим, то есть как указательным и объяснительным, так и перформативным, вызывающим ощущения. Во время терапевтического диалога детальный объяснительный логический анализ чередуется с аналогическими образами, метафорами, примерами и афоризмами, вызывающими ощущения. Все это делается для того, чтобы общаться посредством активации правого и левого полушария головного мозга, как на интеллектуальном, так и на эмоциональном уровне, с целью вызвать реальное изменение на уровне восприятия и понимания. Этот результат, на самом деле, необходим для того, чтобы человек мог строго следовать терапевтическим предписаниям.

После того, как эта критически важная начальная фаза вмешательства будет завершена, переходят к предписанию терапевтической техники, специально ad hoc разработанной для этого типа расстройства. Другими словами необходимо, чтобы человек мог постоянно применять против сковывающих его сомнений и дилемм терапевтическую стратагему, способную немедленно заблокировать этот извращенный процесс. Этот специфический терапевтический маневр, как мы увидим, представляет собой прагматическое осуществление того, что было сказано до сих пор, то есть блокирование патологических ответов для подавления патогенных вопросов.

Человек с такой патологией должен постоянно придерживаться правила «прекращать» любую попытку отвечать на вопросы, вызванные сомнением, чтобы прекратить подпитывать и развеять его.

Но почему блокировать ответы, а не вопросы, вызванные сомнениями? Если терапевт предложит, что, к сожалению, часто случается, не задавать вопросы или попытаться заблокировать сомнения, это, скорее всего, вызовет новый парадокс «думать о том, чтобы не думать» и «контролировать то, что вы не можете контролировать», и в конечном итоге подпитывая то, от чего хотели бы избавиться. Поэтому необходимо выбрать, как кажется, более трудный путь, который позволяет достичь исчезновения сомнений путем блокировки ответов. Чтобы прояснить этот аспект, воспользуемся известным примером. Крестьянин отправился на рынок, переправившись на лодке через реку, отделяющую его землю от города, и, совершив выгодную сделку, купил козу, капусту и волка, не учитывая, что по дороге домой он столкнётся с серьезной проблемой. Действительно, подойдя к реке, крестьянин понял, что небольшая лодка может вместить, помимо него самого, только один из купленных товаров: «Как я могу спасти козу и капусту?» Если бы он отвёз сначала козу, а потом капусту, коза съела бы капусту, когда он отправился бы за волком; если бы он сначала отвёз козу, а потом волка, волк съел бы козу, пока крестьянин вез капусту.

У этой проблемы нет быстрого и очевидного решения, тогда как размышляя над ней, можно найти более сложное решение, которое предполагает логический скачок по сравнению с обычными рассуждениями. Фактически, наш крестьянин может сначала переправить через реку козу, а затем волка, но только взяв козу обратно и оставив ее на другой стороне, с которой он должен забрать капусту, затем оставить капусту вместе с волком и, наконец, вернуться за козой. Только тогда он спасет козу и капусту.

В этом ключе, со стратегической точки зрения блокирование ответов для подавления вопросов и устранения сомнений означает выбрать с виду более сложное и медленное решение, но способное устранить сложность проблемы и помочь её разрешить, вместо того чтобы напрямую бороться с тем, что вызывает проблему.

В философии стратагем это означает «отправиться позже, чтобы прибыть раньше» и «загнать врага на чердак и убрать лестницу» (Nardone & Balbi, 2008 «Бороздить море втайне от небес»).

Клинический пример

Чтобы еще больше прояснить терапевтическую процедуру, разработанную в ЦСТ в Ареццо, мы опишем здесь весь терапевтический процесс, от первого сеанса до терапевтического разблокирования. Пациент

Молодой человек, высокий, атлетичный, явно красивый, с мужественными чертами лица, с вежливыми и утонченными манерами. Он работает младшим менеджером в серьезной компании, и поэтому он встречается со многими людьми, управляет сотрудниками и ведет переговоры с многочисленными клиентами. Он живет один в городе, не в том, в котором он родился. Он доволен своей работой, и он также был бы доволен своей жизнью, если бы в течение нескольких лет его не беспокоила одна проблема. Первая сессия

Определение проблемы

Беспокойство, которое преследует пациента, выражается в сильном смущении, вплоть до явного покраснения, когда он находится в центре внимания. Это происходит из-за его ужасных сомнений в том, что другие могут подумать, что он человек с нетрадиционной сексуальной ориентацией, то есть что он гомосексуал, педофил, любитель транссексуалов, или что он любит заниматься экстремальным сексом, вплоть до извращений. Мучения усилились именно из-за его работы, которая ставит его в центр внимания разных групп людей. Более того, проблема не ограничивается рабочим контекстом, но также распространяется на личную жизнь и интимные отношения, в которых он часто сталкивается с вопросом, может ли он быть тем человеком, которым он абсолютно не хочет быть. Контрпродуктивные попытки борьбы с проблемой

Как типично в этих случаях, постоянный способ борьбы с сомнениями представлен рациональным поиском доказательств на основе фактических данных, которые бы недвусмысленно демонстрировали, что пациент никогда не сможет осуществить то, что его тревожит. Фактически, до сих пор он вел себя однозначно гетеросексуально и никогда не испытывал каких-либо парафилий. Тем не менее сомнения преследуют его постоянно, и попытки контролировать их с помощью логики безуспешны. Эта внутренняя борьба часто заставляет его изолироваться, превращая его в жертву своего рода «ментального похищения». Терапевтические техники

Во время первого сеанса, используя стратегически нацеленные вопросы и перефразируя его ответы, мы быстро пришли к четкому определению расстройства и к согласию по всем его характеристикам. Более того, всплыл контрпродуктивный эффект попыток давать рациональные ответы на иррациональные вопросы, и пациент был вынужден оценить как опасный результат своей тенденции избегать ситуаций, воспринимаемых как неловкие; такое поведение вместо того, чтобы уменьшить страх, усиливает его.

Используя как рациональный, так и метафорический язык, добились того, что молодой человек смог понять и почувствовать, как его попытки бороться с расстройством производят противоречивый логический эффект: сначала они уменьшают тревогу вследствие сиюминутного спасения от мучений, а затем подпитывают ее.

В конце первого сеанса вместо того, чтобы дать прямое предписание блокировать ответы, чтобы аннулировать вопросы, как это делается в менее драматичных случаях, пациенту было предложено провести своего рода эмпирическое исследование того какие недвусмысленные сигналы говорят о том, что другие думают о нем плохо.

В практическом смысле в последующие дни ему следует внимательно изучать поведение и отношение к себе, которые указывают на то, что другие считают его сексуальным извращенцем. Это предписание, используемое в качестве терапевтической стратагемы для тех, кто страдает от мании преследования или так называемой «социальной фобии» (Nardone, 2009), имеет цель обезоружить убеждения пациента. Действительно, тот, кто страдает от сомнений, которые мучают его, мало наблюдает за другими и прислушивается прежде всего к себе, как сломанная кукла с глазами, обращенными внутрь, неспособная ясно видеть происходящее снаружи. Вторая сессия

Терапевтические эффекты

На второй встрече молодой человек с удивлением заявляет, что, внимательно наблюдая за людьми, которых он встречал, в поисках неопровержимых доказательств того, что его подозревают в нетрадиционной ориентации или сексуальных извращениях, он не обнаружил ничего из этого, напротив, получил четкие сообщения об одобрении: да приятно быть привлекательным и нравиться другим, особенно женщинам. Он сообщает, тем не менее, что всегда знал об этом, потому что у него никогда не было проблем во взаимоотношениях с противоположным полом. Однако его удивило то, что он не нашел ни у кого сигналов, которые, по его мнению, были источником его патологического убеждения. Если это и помогло развенчать одно из его предыдущих убеждений, то этого, конечно, недостаточно, чтобы устранить полностью сомнения. Они продолжают бушевать в его голове, хотя, как он признает, неприятные симптомы покраснения и смущения значительно уменьшились. Терапевтические маневры

Как обычно, когда пациент сообщает о положительных результатах, подчеркиваются его личные ресурсы, которые эти достижения демонстрируют, после чего переопределяется восприятие проблемы на основе достигнутых изменений. В связи с этим было отмечено, что теперь битва фактически происходит внутри него и что враг гнездится в его разуме, а не во взглядах и отношениях других, и что, следовательно, мы должны были вмешаться непосредственно на этом уровне.

Предписания

Сохраняется указание «продолжать искать» подтверждение своих убеждений на основании оценок других. Действительно, применяя это на практике, пациент может продолжать активно наблюдать события вовне и, благодаря этому отвлекать внимание от постоянного взгляда внутрь себя и мучений от путаницы сомнений в попытках найти обнадеживающий ответ. После ему дают предписание, специально ad hoc разработанное для его расстройства: «Имей в виду, что никто не может напрямую блокировать атакующие нас сомнения, но мы все в состоянии блокировать ответы на вопросы, которые они перед нами ставят, надо помнить, что рациональный ответ на иррациональное сомнение порождает новые сомнения, до такой степени, что мы выстраиваем мысленный лабиринт, в котором в конечном итоге теряемся». Третья сессия

Терапевтические эффекты

Пациент проявляет энтузиазм, потому что ему стало намного лучше. Он утверждает, что буквально применил не только первое указание, которое он уже считал полезным, но и другое, гораздо более сложное. Он говорит, что вначале было трудно обуздать желание найти ответ на сомнения, которые его мучили, но затем, с титаническими усилиями, ему удавалось сдержать импульс и он обнаруживал, что тем самым сомнения уменьшались и часто таяли, как снег на солнце. Таким образом, впервые за долгое время он почувствовал, что его разум свободен от призраков, и смог насладиться состоянием, как он называет «состояние благодати». Однако, добавляет он, некоторые сомнения все еще сохраняются и заставляют его искать обнадеживающие ответы. Терапевтические маневры

Как и на предыдущей сессии, сначала было отмечено, насколько пациент действительно хорошо и усердно применял такие утомительные и стрессовые указания и как все это подтверждает его ресурсы, необходимые для полного решения проблемы; после чего было переопределено – в свете конкретных доказательств, – что блокирование ответов является способом подавления вопросов и развеивания сомнений. Более того, столкнувшись с его настойчивым заявлением о том, что это упражнение ему казалось невозможно применить к некоторым особенно опасным формам сомнения, мы добавили еще одну терапевтическую технику. Предписания

Мы подтвердили продолжение применения обоих прежних указаний, добавив следующее: «Каждый раз, когда ты сталкиваешься с теми сомнениями, которые все еще заставляют тебя искать обнадеживающие ответы, потому что они слишком беспокоят тебя, возьми ручку и бумагу и перенеси на бумагу весь свой внутренний умственный диалог, то есть буквально запиши в точности вопросы и ответы, которые ты на них даёшь. При желании ты так же можешь добровольно обострить этот спор. Это означает, что, когда у тебя возникает сомнение, у тебя будет две возможности: либо заблокировать ответы, чтобы заглушить вопросы, и развеять таким образом сомнения, либо записать все дословно, что происходит в твоей голове, доведя это до крайности».

Эта техника имеет цель создать настоящий эффект отвращения, поскольку для человека, который боится быть педофилом, буквально записать вопросы, основанные на этом сомнении, и соответствующие ответы, это все равно что просить тех, кто боится воды, прыгнуть в нее. Таким образом надо добиться того, чтобы человек, дабы избежать реальности, которой он боится, блокировал ответы даже на те вопросы, на которые он раньше не мог не ответить. Ubi maior, minor cessat: создать больший страх, который победит меньший. Четвертая сессия

Молодой человек с иронической улыбкой заявляет, что, когда он впервые взял ручку и бумагу и начал записывать ход своих мыслей, у него случился своего рода анафилактический шок, и его разум внезапно взял курс в другом направлении, стирая идеи, которые мучили его. С тех пор каждый раз, когда возникал вопрос, основанный на сомнении в возможности стать педофилом, достаточно было взять ручку, чтобы они немедленно исчезли. Этот действительно удивило его и, прежде всего, заставило его почувствовать себя способным избавиться от всех призраков, которых порождал его разум: впервые я почувствовал, что доминирую над навязчивыми идеями, а не подчиняюсь им. Терапевтические маневры

Принимая во внимание поразительные результаты, полученные пациентом, было еще раз подчеркнуто, насколько молодой человек продемонстрировал свои личные способности и ресурсы в борьбе с таким всепроникающим и инвалидизирующим заболеванием и как – благодаря совместной работе – он теперь имеет технические инструменты, пригодные для того, чтобы сохранять его мысли от призраков, которые когда-то там прятались. Предписания

По очевидным причинам пациенту назначается придерживаться курса, следуя трем предписаниям и следя за тем, чтобы посредством регулярных упражнений, они со временем из произвольных практик превратились в спонтанные привычки. Действительно, как его разум посредством повторения внутреннего диалога между вопросами и ответами смог автоматизировать патологические сомнения, точно так же он будет действовать теперь, пока применяемые терапевтические приемы не превратятся в новый способ управления умственными процессами, которые могли бы превратиться в мучительные сомнения.

Пациента наблюдают еще на протяжении четырех сессий, с увеличением временного интервала между ними: первая сессия через один месяц, вторая через три месяца, четвертая через шесть месяцев, чтобы закрепить полученные результаты и сделать его более сознательным и уверенным в своих ресурсах.

Заключительная часть терапии

Чтобы прояснить терапевтический путь, разработанный для лечения патологического сомнения, и его адаптацию к различным формам расстройства и к особенностям пациентов, ниже описывается заключительная часть историй лечения патологий, представленных в предыдущей главе. Как я могу быть уверен, что психически здоров

Когда я впервые встретил молодого человека и его родителей, ситуация казалась поистине безысходной. Плохо выглядящий сын с длинной бородой и потерянным взглядом сел, сохраняя напряженную позу, голова опущена вниз, в то время как одна нога судорожно дёргалась; обессиленная мать расплакалась, прежде чем заговорить, в то время как отец с явным волнением начал излагать проблему.

Как только я выслушал рассказ о развитии проблемы, я сказал им: «Позвольте мне резюмировать, правильно ли я понимаю: ваш сын находится в отчаянном состоянии, заперт дома уже несколько недель в поиске окончательного и обнадеживающего решения вопроса, который мучает его уже давно и на который никто из многих выдающихся людей, с которыми он консультировался, не был в состоянии дать ответ. Он хотел бы получить неоспоримый ответ, подтверждающий, что он в здравом уме, и результатом его отчаянных поисков стал диагноз психического заболевания, поставленный семью выдающимися специалистами. Поэтому мне кажется, что определенность достигнута!»

Пока я высказывал свою точку зрения, молодой человек, казалось, очнулся от оцепенения, его нога перестала дергаться, и он начал внимательно меня рассматривать. В конце моего резюмирующего перефразирования он ответил: «Да, именно так. Мой поиск критерия психического здоровья привел меня к безумию, но, к сожалению, я не могу выбросить эту навязчивую идею из головы: найти окончательный ответ на свой вопрос. Я чувствую себя попавшим в ловушку этой идеи». Поскольку мы достигли первого важного согласия, его можно было использовать для внедрения точки зрения, альтернативной жесткому способу восприятия реальности пациентом. С этой целью я сказал: «Ну, если ты хорошо подумаешь, то, с тобой случилось то, что всегда происходит в психиатрии, то есть, когда вывод о том, что является здоровым, делается через определение болезни, и ты испытал это на собственном опыте, изучая болезни; это довольно серьезная методологическая ошибка, даже если она остается основополагающим критерием исследований в данной дисциплине. К твоему сожалению, ты ошибочно пошел дальше, пытаясь диагностировать здоровый ум, и ты подтвердил на примере твоего личного опыта тот факт, что можно отличить тех, кто здоров, от тех, кто страдает психическими и поведенческими расстройствами, на основании имеющихся симптомов и расстройств».

Молодой человек, в этот момент полностью активизировавшийся, начал спорить о том, что с эпистемологической точки зрения это совершенно неверно, оперируя многочисленными доказательствами, полученными в результате своих исследований. Я внимательно слушал, выражая свое изумление по поводу его образованности, но я снова утверждал, что не на уровне теоретических, эпистемологических и методологических изысканий, а на уровне наблюдаемого опыта, он представляет собой доказательство возможности различать здоровых и безумных через обнаружение явных симптомов расстройств. В этот момент молодой человек сказал мне: «Значит, вы говорите мне, что единственное реальное доказательство того, что я вменяем, – это вести себя так, как ведет себя нормальный человек? На что я ответил: «Ровным счётом так». Он ответил: «Это тавтология, самореференциальное утверждение».

Я наконец перетащил его на мою сторону, побудив оценить правильность информации и вопросов с чисто формальной точки зрения. «Конечно, ты прав, это утверждение референциальное и тавтологическое, но это продукт неразрешимого вопроса или дилеммы, на которую невозможно дать абсолютно правильный ответ, потому что критериев разума недостаточно, чтобы развеять сомнение, которое стоит за вопросом. В нашем случае существует множество гипотез, но ни одна из них не подтверждена абсолютно, так же как это случается гораздо чаще, чем можно подумать, в мире науки, а не только в обычной жизни. Допущение, которое необходимо доказать, принимается как валидное и становится основой для ряда предположений, которые определяют деятельность в этом секторе. Если задуматься, то же самое происходит в том, что неправильно считается точной наукой, то есть в математике».

Мой аргумент ошеломил пациента. Затем, с явным удивлением, он заявил: «Я никогда не рассматривал это с такой точки зрения, потому что, как вы мне сказали, на самом деле я испортил свою жизнь, желая найти окончательное объяснение, применяя метод, который из-за своей структуры и функционирования полностью увёл меня с пути и заставил меня опустить руки и плыть по течению. Фактически, теперь, когда я смотрю на это с этой точки зрения, я понимаю, что невозможно дать ответы на вопросы, относящиеся к реальности, о которой у человека нет окончательного объективного знания». Я тут же ответил: «Ну-ну… так в чем же проблема? В ответах, которые ты хочешь найти, или в вопросах, которые ты себе задаешь?» Очевидно, что это вопрос, который ориентирует ответ определенным образом, и молодой человек сразу сказал: «Ясно, что проблема – это вопросы, на которые невозможно ответить». Я настоял: «Хорошо… но ты все это время продолжал искать ответы вместо того, чтобы анализировать правильность твоих вопросов! Молодой человек, словно в акте покаяния и самобичевания, с иронической улыбкой сказал: «Правильно, я истязал себя в поисках чего-то, что было невозможно найти, поскольку это даже не существует».

После долгой беседы, которую родители наблюдали как зрители сюрреалистического зрелища, молодой человек встал и сказал: «Было поучительно поговорить с вами! Я бы хотел обсудить с вами и другие темы». Я ответил: «С удовольствием!». С того момента молодой человек возобновил учёбу на медицинском факультете, получил ученую степень, а затем поступил на специализацию по психотерапии. Наши последующие сеансы были великолепными беседами на научные, философские и психологические темы: теперь ему было совершенно ясно, что, желая пересечь «ничейную землю» в поисках истины в последней инстанции, как в легенде об Улиссе, можно потеряться.

Слишком много думать и бездействовать

Случай Давида мог показаться в некотором отношении простым в решении, учитывая его осведомленность и ясность в оценке своей проблемы и того, как она работает. На самом деле это может быть иллюзией неопытного психотерапевта, поскольку это противоречит здравому смыслу: чем мы осознаннее и умнее, тем мы более устойчивы к изменениям. Следовательно, если бы сразу же было достигнуто соглашение о том, что источником его затруднения и его навязчивой идеи было желание совершать абсолютно точные выборы в мире, где все непоследовательно и изменчиво, было бы не так просто найти стратагему и разблокировать ситуацию. В остальном, Давид очень ясно понимал, что попытка ответить на вопрос, который ежедневно мучил его, представляет собой его ловушку. Дело было в том, что он не мог из нее выбраться. Следовательно, необходимо было найти способ внести изменения с помощью чего-то разумного для него, но не прямого предписания изменения: другими словами, обмануть разум, который обманывает его, чтобы выбраться из обмана.

Поэтому я ему предложил провести эксперимент: мы договорились о минимальной ставке, экономически не рискованной для него, чтобы играть каждый день на бирже. Её нужно было разделить на три части и использовать тремя разными способами: первую нужно было вкладывать случайным образом; то есть, как только он открывает терминал и видит, что на фондовом рынке ведутся операции, он выбирает случайную инвестицию без каких-либо рассуждений или предположений. Вторую, нужно было играть на основе интуиции, то есть наблюдая за происходящей динамикой и делая быстрый выбор, не основанный на долгих рассуждениях и расчетах. Третий – потратить столько времени, сколько необходимо, на попытки вычислить, предсказать и предположить лучший выбор. Гений математики был очень заинтригован моим предложением и сказал: «Я действительно хочу посмотреть, что работает лучше всего! Более того, мне это кажется забавным экспериментом!». Таким образом был активирован первый обман для ума, который обманывает сам себя: удалось сделать так, что Давид возобновил торговлю на бирже. Это в любом случае должно было бы стать первым шагом для разблокирования ситуации. Каждый день мужчина, отвлекаемый любопытством по поводу возможных результатов трех способов выполнения своих операций, старательно инвестировал минимально согласованную сумму денег. Когда мы встретились снова, две недели спустя, он принес очень точное графическое изображение, состоящее из числовой таблицы и аналогового изображения тенденций, наблюдаемых в результате его выборов. Он выглядел очень удивленным и, прежде всего, пораженным результатами: лучшие результаты были получены при интуитивном выборе, за которым следовали результаты случайного выбора, в то время как результаты, полученные при обоснованном выборе, были менее удовлетворительными. Свидетельства позволили ему прикоснуться к чему-то, что поистине удивило его: случайность срабатывала даже лучше, чем его трудоемкие рассуждения! Когда я указал ему, что спустя долгое время ему удалось совершить операции, с искренним удивлением, широко открыв глаза, он улыбнулся и сказал: «Я только сейчас это понимаю, это потрясающе!» Затем я подробно объяснил ему стратагему, которую применил с основной целью вывести его из положения беспомощной жертвы его умственных затруднений. Результаты эксперимента меня тоже заинтриговали, поэтому мы вместе решили сохранить те же предписания, так как две недели были слишком коротким временем, чтобы рассматривать результаты как неоспоримые. Спустя три недели Давид вернулся с теми же графиками, которые показали, что его интуитивный выбор сохранял наивысшее показатели среди результатов и явно отличался как от случайного, так и от гиперрационального выбора. Он также сообщил, что на третьей неделе, учитывая положительные результаты, он начал серьезно инвестировать суммы денег с помощью метода интуитивного выбора и что, откровенно говоря, операции принесли существенную прибыль. Тут он задал мне очень острый вопрос: «Как вы считаете, чем объясняется тот факт, что у меня получается лучше, когда выбираю интуитивно, чем когда я углубленно думаю?» Я ответил: «Когда ты действуешь на основе оперативного осознания, твой разум объединяет, выбирает и различает возможности, не становясь жертвой сомнений, которые подрывают доверие к твоим способностям». На этот мой загадочный ответ он попросил меня дать более точное объяснение, поэтому я пояснил, даже точнее, чем он сам когда-либо смог бы понять, что его поиск «совершенного» решения привел к тому, что его методологические абстракции и математические спекуляции исказили его оперативное сознание, то есть процесс быстрого понимания, который позволяет нам использовать согласованно разум вместе с интуицией. Другими словами, абстрактный разум, если его определяют руководить действиями, сильно мешает взаимодействию между изобретательностью и быстрым рассуждением. То есть осознание подавляет действие: абстрактные рассуждения не должны проводиться, пока мы действуем, потому что они блокируют спонтанный поток взаимодействия между разумом и действием. Наш эксперт по математическому мышлению был определенно впечатлен моими утверждениями и прокомментировал: «Итак, я должен рассуждать и размышлять до и после, но не во время работы, потому что в противном случае это лишило бы мою способность интуитивного мышления». Итак, мы решили увидеться через месяц. Тем временем Давиду следовало продолжить работу на фондовой бирже, увеличивая, однако, использование интуитивного выбора, сводя случайный и гиперрациональный выбор к одной операции. Более того, я ему посоветовал обращать внимание на те моменты, когда его рациональное сознание вмешивается в оперативное о сознание, немедленно блокируя попытки поддерживать вопросы разума.

Через месяц Давид сообщил, что он опять стал отличным биржевым трейдером и что он постоянно следил за вторжениями своей гиперрациональности в операционные рассуждения, чувствуя себя гораздо более расслабленным и способным принимать решения, которых ежедневно требует его профессия.

Могу ли я быть детоубийцей?

Учитывая поистине удивительную картину нашего кафкианского персонажа – хотя это ни в коем случае не была литературная фантастика – проблема заключалась в том, чтобы разрушить структуру сомнения, которое превратилось в уверенность именно из-за попытки подавить его.

Понятно как субъект вошел в настоящее генерализованное измененное состояние сознания, из которого, как только он вышел, все вернулось в норму.

Во время первой встречи, используя обычную стратегию, применяемую к патологическому сомнению, я попытался заронить терапевтическое сомнение, чтобы вынести на рассмотрение вопросы инквизитора, прежде чем искать разумный ответ. На этот маневр пациент ответил: «Теперь, когда я говорю об этом с вами, мне все кажется ясным, я задаю себе глупые вопросы, на которые я ищу разумные ответы, и поэтому я начинаю бредить, что я убийца. Моя проблема в том, что эти идеи обволакивают меня, как смерч, и увлекают прочь от любой возможности рационального мышления, и у меня нет времени и сил реагировать». Это заявление еще более ясно подчеркивало тяжесть патологии. Я спросил его: «Но Ваше основное сомнение в том, что Вы являетесь преступником или что Вы можете превратиться в преступника в измененном состоянии сознания?» Пациент ответил: «Я знаю, что я не преступник, потому что я живу жизнью человека, который соблюдает правила, иногда даже чересчур. Я опасаюсь, что охваченный раптусом я могу совершить что-то ужасное, даже не осознавая этого».

Благодаря этому разъяснению, полученному с помощью стратегического вопроса, целью терапевтического вмешательства больше не было доказать пациенту, что он не преступник, а продемонстрировать ему невозможность превратиться, будучи охваченным раптусом, из респектабельного и безупречного с этической точки зрения человека в кровожадного убийцу. Для этого я начал перефразировать то, что он точно определил: я сказал, что его ситуация напомнила мне некоторые фильмы Хичкока и других старых режиссеров, в которых были странные случаи бессознательных убийц под гипнозом или охваченных «резвым безумием». Наиболее показательным был случай доктора Джекилла и мистера Хайда, из которого пациент также вспомнил великолепную телевизионную интерпретацию Джорджо Альбертацци: он сказал мне, что ужасно боялся быть похожим на этого персонажа. Я отметил, после анализа «сюжета» его проблемы, как пациент в конечном итоге реализовал именно то, чего он боялся больше всего, то есть потерял контроль над собой, именно в поисках уверенности, что он не может его потерять. Другими словами, я дал ему понять, как его попытка подавить сомнение с помощью успокаивающих ответов была тем, что привело его в измененное состояние сознания, когда он почувствовал себя виноватым в том, что придумал его разум.

Ситуация напоминала предложенный Кафкой образ самоубийцы: заключенный, который, увидев воздвигнутую во дворе виселицу, считает, что она предназначена для него, ночью сбегает из камеры, спускается во двор и вешается в одиночестве. (Кафка, 1948/1962). Героя Кафки сначала судят за преступление, которого он не совершал, затем, оказавшись в своей камере и увидев строящуюся виселицу, он думает, что это для него, совершает побег и вешается. После того, как я предложил ему этот литературный образ, он застыл с широко открытыми глазами. Мы можем утверждать, что это был его первый эмоционально – корректирующий опыт, который позволил познакомить его с терапевтической техникой, способной блокировать неудержимую спираль патологии. С тех пор, и правда, всякий раз, когда возникали ужасные сомнения и инквизиторские вопросы, пациенту приходилось блокировать поиск обнадеживающих ответов, зная, что, если бы он позволил этот процесс, его бы затянуло в водоворот и привело к измененному состоянию сознания, в котором он чувствовал бы себя виновным в преступлении, которого он не совершал. Если бы ему не удалось заблокировать импульс искать успокаивающие ответы, он должен был бы записывать все, что происходило в его уме, то есть выложить на бумагу внутреннюю дискуссию между инквизиторскими вопросами и ответами на них, позволив диспуту, прописывая каждую деталь, достигнуть насыщения.

Через неделю пациент принес несколько страниц с описанием критического эпизода, вызванного новостью, которую он услышал в новостях об изнасилованном и убитом ребенке. Он сообщил, что это чрезвычайно болезненное поведение позволило ему канализировать все свои мысли и что после часа внутренней битвы между тем, кто обвиняет, и тем, кто заявляет о своей невиновности, в какой-то момент все как будто сломалось, как когда просыпаешься от кошмара. В остальное время ему всегда удавалось блокировать свою склонность искать обнадеживающие ответы: он очень четко представлял себе образ человека, который поднимается на виселицу, чтобы повеситься после признания в преступлении, которого он не совершал.

Терапия продолжалась в течение многих сеансов, и было много страниц обвинительных дебатов, о которых сообщил пациент, который тем временем также был направлен на сознательный поиск всех новостей о чудовищных действиях, которых он всегда пытался избегать. Это дополнительное указание, как обычно происходит в таких случаях, было направлено на устранение противоречивого эффекта избегания того, что нас пугает, и в конечном итоге, напротив, приводит к усилению наших страхов и чувства неспособности (Nardone, 1993; «Страх, паника, фобия» Nardone, 2005).

Спустя одиннадцать месяцев после нашей первой встречи и длительного отсутствия каких-либо реальных кризисов, мы договорились на продолжение встреч для контрольного наблюдения через несколько месяцев. Все шло хорошо, и терапевтический эффект сохранялся до тех пор, пока несколько лет спустя человек не вернулся, чтобы попросить помощи для решения новой проблемы: хоть это и не было так серьезно, как в прошлый раз, но это заставило его обратиться за помощью к тому, кто уже смог вытащить его из беды. На этот раз мучение сосредоточилось на его жене, в которую он все еще был влюблен, хотя они были женаты уже десять лет и имели двоих детей. Червь сомнения снова залез в его голову и медленно начал проникать в его мысли и мучить его. Сомнение было связано с тем, действительно ли его жена была влюблена в него, и, как и в прошлом, проблема усложнилась из-за поиска обнадеживающего ответа, когда он подвергал жену настоящему допросу о её личной жизни до их встречи. Женщина искренне и откровенно рассказала ему все детали двух любовных историй, которые она пережила до встречи со своим мужем. К сожалению, рассказы жены совсем не успокоили ее мужа: у него закралось сомнение, что его жена больше любила мужчину, с которым была непосредственно перед их браком, который оставил ее, соблазнив и лишив невинности. Следуя своему подозрению, мужчина ежедневно допрашивал свою жену, чтобы она призналась, что она больше была влюблена в того, кто плохо с ней обошёлся; чем больше женщина пыталась объяснить мужу, что это не так, тем больше его терзали сомнения. Выслушав его, я спросил, помнит ли он работу, которую проделал много лет назад. Он ответил, что, конечно, он не может забыть, но ему кажется, что эта новая ситуация была иной: на кону был его брак и его сентиментальные отношения. Я напомнил ему литературную цитату из Кафки и дал ему понять, что и в этом случае она подходит, и что патологический процесс, происходящий теперь, еще лучше описывается средневековой историей о царе, который оказывается вынужденным судить свою возлюбленную за ересь; после изнурительных пыток она признается в своей приверженности дьяволу, за что оказывается на костре, а царь кончает жизнь самоубийством из-за невозможности перенести утрату. Только после смерти своей возлюбленной царь понял, что это была его вина, поскольку он поверил слухам, распространенным завистливыми женщинами, и попросил инквизитора пытать её, пока она не призналась.

И снова мужчина был очарован этой историей, которая метафорически описывала риск, которому он шел навстречу. Он ответил: «Хорошо, я понял, мне нужно снова начать писать». После этого мы встретились несколько раз. Он продолжил некоторые из своих тревожных внутренних споров, но быстро вышел из порочного круга патологических сомнений. За годы, прошедшие после нашей первой встречи, Этторе, так его звали, время от времени приходил ко мне на беседу: как он заявлял с улыбкой, прямо как на периодическую проверку автомобиля, эти встречи были своего рода техосмотром его нормального функционирования, способ предотвратить повторное заклинивание ещё чего-то в его сознании.

Пример внутреннего саботажника

Елена, несмотря на измождение и опухшие от слез глаза, наполняла комнату своей бесспорной красотой, грацией и элегантностью. Она мягко попросила своих родителей сесть в приемной, потому что она хотела поговорить со мной наедине, чтобы не стесняясь говорить обо всем, о чем ей хотелось. Как только её отец и мать ушли, она расплакалась. Перестав плакать, она рассказала мне о мучительной ситуации, в которой находилась, и о своих страданиях от боли, которую причиняла своим родителям, изможденным чувством беспомощности. В частности, её отец, с которым у неё всегда были прекрасные отношения и который всегда был верным ориентиром, недавно впал в депрессию, настолько, что ему пришлось пойти к семейному врачу и начать принимать антидепрессанты.

Выслушав ее рассказ, глядя ей прямо в глаза, я заявил, что мне это кажется дилеммой, из которой нет выхода: с моей точки зрения, она принадлежала к тому типу людей, которым каждый день приходится сражаться с внутренним саботажником, который постоянно нарушает спокойствие, оспаривая правильность или обоснованность любого последующего решения и действия. Я добавил: «Внутри тебя есть скептик, который внушает тебе ужасные сомнения и неуверенность в том, что ты поступаешь правильно. Я полагаю, что пока твоя жизнь была четко спланирована, скептический саботажник всегда заставлял тебя чувствовать себя в ситуации риска на опросах и выступлениях. Я также представляю, что несмотря на то, что ты всегда хорошо справлялась, этот демон внутри тебя появлялся каждый раз, и каждый раз это была новая битва. Война между тобой и другой тобой совсем не закончилась».

Пока я пытался пафосно изобразить образ ее психической проблемы, Елена смотрела на меня заворожено. Наконец она сказала: «Кажется, что вы прочитали меня изнутри, как будто вы знали меня всегда, и это кажется мне очень странным».

Я с иронией заверил ее, что я не прорицатель, а специалист по ее проблеме и что, как бы это ни казалось странно, она отнюдь не оригинальна. На что Елена тут же ответила: «Это меня очень успокаивает, потому что, если я не единственная, кто страдает от этого, значит, есть выход».

Таким образом, после того, как я её «зацепил», я почти педагогически проиллюстрировал ей, как функционирует ее проблема: когда она впервые должна была сделать совершенно свободный выбор в отношении своего будущего, перед ней открылась пропасть, которая, пока она оценивала каждую возможность, засосала её так, что она не смогла сделать выбор именно потому, что любая из возможностей могла оказаться лучшей. Проблема проистекала прежде всего из её желания сделать выбор, заставив замолчать скептика, в то время как этот её попутчик никогда бы не замолчал, никогда бы не утих, но мог бы получить воспитание и стать управляемым, то есть мог бы быть трансформирован из того, кто оспаривает выбор в того, кто советует и осуществляет контроль, а его жесткий скептицизм принимался бы не только как неизбежная, но и как полезная его черта. Затем, улыбаясь ей, я добавил: «Ты в хорошей компании, потому что мне самому пришлось сделать своего внутреннего врага другом». На эту мою шутку она отреагировала обворожительной улыбкой: «Я чувствую, что вы действительно можете помочь мне выбраться». После этого я предложил ей перестать бороться со своим альтер-эго, потому что в противном случае это – как сказал бы Шекспир – походило бы на сумасшедшего, который пытается отогнать свою тень и в ней теряется. Следовательно, вместо того, чтобы пытаться развеивать сомнения и решать вопросы, она должна была нести их с собой как свою собственную тень или как фон, который невозможно стереть. А потом я попросил ее каждый день задавать себе вопрос: «Где бы я хотела быть, чем бы хотела заниматься и с кем через семь лет?» без каких-либо расчетов, рациональной оценки или рассуждений о реальных возможностях. Другими словами, полностью отпустить фантазию и построить своего рода ежедневную направляемую мечту о том, кем она хотела бы быть, что хотела бы делать и где хотела бы жить, в каком месте и с какими людьми она хотела бы разделить всё это: своего рода фантастический фильм собственной будущей жизни. Улыбаясь, Елена ответила: «Это немного похоже на то, как в детстве я мечтала стать актрисой в Голливуде». Я ответил: «Да, правильно, никогда не поздно и не бывает неподходящего момента, чтобы мечтать. Я бы хотел, чтобы, когда мы встретимся снова, ты принесла мне все образы, которые будут приходить тебе в голову, каждый день проецируя себя в это будущее».

То, что может показаться детской забавой, в данном случае является настоящим терапевтическим маневром, которая предписывается одновременно с блокированием попыток борьбы с внутренним саботажником. С одной стороны прерываются неуспешные попытки решения проблемы, с другой – открывается сценарий, в котором разум субъекта может освободиться от жестких схем рациональности и расчетов, жертвой которых он является.

На следующий прием Елена пришла ухоженной, одетой элегантно, но просто, а главное улыбчивой и с горящими глазами. Она сообщила, что мысль о том, что то, с чем она всегда боролась, было частью её самой, с чем она должна была подружиться, вызвало почти немедленный эффект умиротворения, как будто противоречивые силы природы во время бури утихли и наступила гармония и безмятежность. На ум приходили сомнения и вопросы, но она избегала бороться с ними. Затем она открыла блокнот, в котором записывала свои ежедневные фантазии о своем будущем, которые в некоторых отношениях казались ей удивительными: она никогда не видела себя инженером или архитектором, скорее врачом или психотерапевтом – обе профессии помогающие, основанные на постоянном контакте с людьми. Отталкиваясь от обеих профессиональных ролей, она придумала разные варианты, от врачей без границ, которые помогают самым обездоленным людям в мире, до психотерапевта, который занимается самыми тяжелыми случаями и секретами, в которых трудно признаться. Однако больше всего ее удивило то, что она увидела себя одну, то есть без партнера рядом и вдали от родителей. Этот образ немного расстроил ее, так как ее парень и родители всегда были надежными ориентирами, и она никогда не подвергала сомнению свою любовную связь. Наконец, в своем фантастическом будущем она также увидела танцы, которыми она занимается исключительно для удовольствия, без навязчивой идеи о выступлениях и совершенствования движений.

Я спросил ее, говорила ли она обо всем этом с близкими ей людьми. Она ответила, что избегала этого, потому что, с её точки зрения, это расстроило бы их: как они смогли бы принять Елену, которую никогда раньше не знали? Что бы подумал парень? Насчет того, что она хотела быть одна. Елене было интересно, что я думаю о том, что выяснилось, но вместо того, чтобы ответить ей прямо, я задал ей другой вопрос: «Как ты объяснишь удивительный результат этой простой ориентированной на будущее фантазии?» Она заявила, что много думала об этом и что в конце концов пришла к выводу, что впервые дала волю своим мыслям, не будучи зависимой от ее родителей и парня. В ответ на это я подчеркнул: «Это все равно что сказать, что до сих пор они влияли на тебя больше, чем твои настоящие желания». Елена кивнула и у нее на глазах показались слезы, затем она сказала, что с раннего возраста она делала все, чтобы радовать свою семью: сначала она была идеальной куклой своей матери, затем, будучи подростком, преданной музой своего отца, и, наконец, она нашла себе парня в соответствии с этой моделью. Даже в танце она никогда не отклонялась от наставлений и ограничений, наложенных ее учительницей; она вспомнила эпизод, когда она, пятнадцатилетняя, после конкурса была отобрана для кордебалета Миланской школы и отказалась, потому что думала, что от ее переезда пострадают все, включая учителя танцев, которая посоветовала ей не принимать предложение, потому что она должна была быть прима-балериной, а не просто членом танцевальной труппы.

Выслушав этот рассказ о ее жизни, я задал ей вопрос, направленный на то, чтобы избежать легкого обвинения в адрес родителей: «Но ты думаешь, что твоя мать и твой отец сознательно выбрали и запланировали такое сильное влияние на твою жизнь или вы были соучастниками в этой игре: ты боялась подвергать себя риску, не имея надёжной опоры, а они хотели, чтобы ты была рядом, и это создало такую взаимозависимую связь?»

Елена сразу же ответила, что вторая гипотеза идеально описывает ее ситуацию. Я гнул свою линию: «Теперь тебе ясно, что ты хочешь делать, или тебе не ясно, что ты хочешь делать? И опять же, ты знаешь, чего хочешь и собираешься достичь этого, или знаешь, чего бы ты хотела, но думаешь, что если реализуешь это, то создашь много проблем?»

«По крайней мере, я хочу попробовать, я уже узнала о следующих вступительных экзаменах на медицинский факультет. На самом деле, я думала, что если я захочу стать психотерапевтом, я могла бы сделать это с дипломом в области медицины или психологии, но, если я решу стать врачом, я могу сделать это только с дипломом в области медицины», – ответила она.

Я воскликнул: «Но тогда ты уже решила!»

Она сказала: «На самом деле до сегодняшнего я не была так уверена, но, разговаривая с Вами, я убедилась. Теперь мне придется поговорить с моими родителями и парнем. Я уже знаю, что для моих родителей, даже если они будут беспокоиться, подойдёт все, что сможет сделать меня счастливой, в то время как мой парень, думаю, что будет возражать, потому что он очень ревнив, и я не думаю, что он сможет принять мой переезд в другой город ради учёбы».

Я снова спросил ее: «А ты не боишься его негативной реакции, раз уж до сих пор ты оправдывала его ожидания?» Елена ответила: «Да, но, если он будет возражать, угрожая разорвать наши отношения, это будет означать, что он на самом деле меня не любит».

Я встречался с красивой и умной Еленой ещё несколько раз спустя какое-то время, играя роль человека, с которым она могла сопоставлять свои идеи, но не давая ей предписаний, поскольку она сама меня об этом просила, чтобы развивать свою личную независимость и доверие к собственным ресурсам.

В настоящее время он заканчивает медицинский факультет. Время от времени она присылает мне электронные письма, чтобы держать меня в курсе, а также потому, что её намерением было специализироваться в психотерапии.

В любом случае ты ошибёшься

Как это часто бывает в таких случаях, молодой человек пришел ко мне в кабинет с точным диагнозом панических атак, поставленным психиатром, к которому он ранее обращался. Следуя этой нозографической классификации, врач назначил пациенту лечение на основе антидепрессантов и анксиолитиков. Пациент сообщил, что эта терапия сначала успокоила его тревогу и уменьшила его страдания, но через несколько месяцев ситуация даже ухудшилась из-за побочных эффектов лекарств.

Не обсуждая и не критикуя работу моего коллеги-психиатра, я начал исследовать проблему Марко, используя, как обычно, серию стратегических вопросов, чтобы выявить функционирование механизма, который приковывал его к неспособности устремиться в мир работы.

Стало ясно, что Марко чувствовал внутри себя присутствие чего-то, что его постоянно преследовало и изнуряло, заставляя его чувствовать себя неспособным, обесценивая каждый его успех, как если бы он был результатом удачи, а не его заслуг. С помощью аналогового образа я переопределил его положение как того, кто участвует в игре, в которой победа стоит ноль, а поражение оценивается вдвойне, поэтому выиграть невозможно. Распахнув глаза, Марко ответил: «Верно, я никогда не выигрываю, в конце концов я всегда проигрываю, и, если что-то идет хорошо, это всегда не моя заслуга».

Однако я указал, что во время учёбы он всегда побеждал на экзаменах. Молодой человек тут же воскликнул: «Но в университете мне не пришлось делать ничего практического и прикладного!» На самом деле, только в этих случаях Марко буквально ломался. Поэтому я спросил его, как он пытается бороться со своим внутренним преследователем. Марко сообщил, что он постоянно пытался рассуждать рационально, но это была неравная борьба, так как в конце всегда преобладали неприятные мысли, и перед лицом испытаний он либо убегал, либо терпел поражение.

Ситуация казалась синтезом преследующего сомнения и тревожного расстройства с блокировкой исполнения. Исходя из этого, мы, как обычно, продолжаем применять модель Краткосрочной Стратегической психотерапии[16]. Сначала устраняют инвалидизирующие симптомы, а затем приступают к реструктурированию мыслей и знаний, основанных на неадекватных восприятиях, способных вызвать обезоруживающие эмоции. Поэтому первое, что было предложено молодому человеку, скованному страхом и внутренним преследователем, применить основную технику для панического расстройства, то есть предписание наихудшей фантазии[17].

Через две недели молодой человек вернулся, заявив, что как бы ни было странно, в течение получаса своих наихудших фантазий он не мог почувствовать себя плохо, наоборот, его разум избегал попытки погрузиться в самые ужасные образы и, наперекор своим намерениям, он был расслаблен, а иногда даже засыпал. Я объяснил, что это и был желаемый результат, даже если этого не было сказано ранее, чтобы он открыл, какой лучший способ борьбы со страхом в моменты, когда он превращается в панику. Это открытие, вместе с обнадеживающим объяснением логики метода, заставило его почувствовать себя уверенно и утешило его. Таким образом, мы приступили, согласно протоколу, к постепенному обучению использования наихудших фантазий каждый раз, когда тревога и страх взлетали до небес, с целью произвести хорошо известный парадоксальный эффект немедленного прекращения эскалации тревоги[18].

Через несколько недель Марко приобрел способность устранять свои панические реакции, так что мы могли теперь заняться непосредственно его внутренним преследователем, который все еще свирепствовал в его сознании несмотря на то, что его симптомы были под контролем.

Я задал молодому человеку несколько вопросов, ориентирующих его в том, как успешно бороться с неприятными мыслями. Затем я спросил: «Когда ты пытаешься бороться со своим внутренним преследователем, он молчит или повышает голос и становится более агрессивным?» Ответ, как и ожидалось, был: «Чем больше я пытаюсь прекратить определенные мысли, тем они становятся сильнее. Это дуэль, в которой всегда сдаюсь я». Я перефразировал: «Стало быть, если ты продолжишь в том же духе, ситуация не изменится или ухудшится». «Наверняка», – подтвердил он.

В этот момент я задал ему ключевой вопрос: «По твоему мнению, если я предложу тебе патологическое сомнение, например, подумать о том, ты справишься или ты не справишься, или, более прямо, скажу, что ты все равно не окажешься на высоте, и ты попытаешься ответить мне, чтобы доказать мне, что это не так, какой будет эффект: ты успокоишься или ты будешь еще более возбужден?» Он ответил: «Я буду волноваться еще больше, но я должен уметь не задавать себе определенных вопросов, не давать право голосу, который говорит мне, что я не справлюсь».

С помощью серии вопросов подобного типа я заставил его воочию убедиться, как он сам, пытаясь сразиться с инквизитором, давал ему силу и власть вмешательства до такой степени, что тот подавлял его. Другими словами, только если ему удастся избегать ответов на тревожные сомнения и борьбу с инквизитором, он смог бы их прогнать. Я сказал: «Ты не можешь напрямую бороться с сомнениями, иначе ты кончишь тем, что, подпитывая их, заблудишься в лабиринтах разума, которые ты сам построишь. Вместо этого ты можешь решить заблокировать любую реакцию, как умственную, так и поведенческую, чтобы лишить свои навязчивые идеи подпитки и, как пишет мой друг Чоран, заставить их насытиться самими собой».

Я также предупредил его, что это будет тяжелая работа, для настоящих одержимых, но у него есть все необходимое, чтобы справиться! Благодаря улучшениям он возобновил обучение в школе коммуникации; затем я предложил ему небольшой эксперимент с использованием риторической уловки Цицерона, captatio benevolentiae[19]. На практике во время занятия он должен был встать и выразить свое мнение, но, что более важно, прежде чем объявить его, он должен был извиниться перед присутствующими за свои очевидные трудности при публичном выступлении. Затем ему нужно было бы продолжить, и, поскольку все присутствующие были предупреждены, он с самого начала избежал бы плохого впечатления.

Предложение поразило его. Марк был заинтригован увидеть действительно ли уловка Цицерона сработает, как он описал ее в тексте об ораторском искусстве.

Как хорошо понятно, терапия продолжилась в двух направлениях: демонтаж механизма патологического сомнения и постепенное столкновение с ситуациями, с которыми он до сих пор не сталкивался из-за страха.

На следующей встрече удивленный Марко первым делом доложил о результатах ораторского приема, описав, как все участники, включая преподавателя, были удивлены его инициативой и поражены его заявлением. Они были в таком восторге от его выступления, как по содержанию, так и по форме общения, что хвалили его.

Благодаря этому опыту он стал более активным на занятиях, и также рассказал, что участвовал в упражнениях по техникам презентации!

Упорная работа по контролю реакций в ответ на навязчивые мысли также начала приносить плоды, и Марко смог на собственном опыте убедиться, что, когда он избегал провокаций сомнения, блокируя все реакции, через некоторое время оно исчезало, а когда ему этого не удавалось, развязывалась мысленная дуэль между ним и его гонителем.

Терапевтическая работа с молодым человеком продолжалась до тех пор, пока он не научился блокировать патологические реакции на патогенные сомнения, то есть перестать реагировать на назойливость внутреннего преследователя, заставляя его исчезнуть. Тем временем, благодаря постепенному столкновению с ситуациями, которых он до сих пор боялся, Марко обрел больше уверенности в себе и через девять месяцев после нашей первой встречи начал стажировку в одной из компаний, как было предусмотрено MBA, где он учился. После шестимесячной стажировки молодой менеджер был принят на работу в крупную транснациональную компанию. В настоящее время он успешно занимается своей деятельностью и живет на 2 страны, в Лондоне и Италии. Однажды он пришел ко мне, чтобы поприветствовать меня и подарить антикварный нож для разрезания бумаги из слоновой кости, сказав, что выбрал его после прочтения моей книги «Оседлать своего тигра»: он сказал мне, что едет верхом на своем тигре и, чтобы не забыть, как он научился «побеждать без боя», он сделал картинку с милым для него изображением и с надписью: «Преследователь, иди ты в…»

Патологическое делегирование: как ввести ребенка в кризис

Я встретил делегирующую мать в глубокой депрессии, которую не успокоила даже сильная доза седативных лекарств. Женщина была убита горем от осознания своей вины и от того факта, что сегодняшняя ситуация заставляет ее страдать еще больше.

Выслушав всю историю, которую я попросил ее рассказать мне, чтобы оценить действительно ли она виновата, как все теперь утверждали, я сказал ей, что она действительно неплохо усложнила жизнь своему сыну, а затем и себе, но в этом ей помогали все, кого она просила высказать мнение и кому делегировала ответственность. Я также добавил, что родители всегда совершают определенные ошибки из лучших побуждений. «Однако сейчас важно, – сказал я, глядя ей в глаза серьезным тоном, – попытаться изменить настоящее и будущее, поскольку мы не можем изменить прошлое, и вы должны решить, взять ли на себя полную родительскую ответственность и перестать делегировать другим то, что вы должны делать самостоятельно. Имейте в виду, что ваша безысходная депрессивная реакция также является способом делегировать другим ту роль, которую никто не может играть вместо вас. Поэтому, если вы хотите продолжить в том же духе, никто не может этому помешать, но знайте, что так вы продолжите топить вас и вашего ребенка, и я не желаю вам в этом помогать. С другой стороны, если вы хотите работать над собой, чтобы стать ответственным человеком, надежным и способным вести за собой сына, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам».

Подобно солдату, который тут же встал по стойке смирно, щелкнув каблуками, женщина вытерла глаза, выпрямилась и заявила: «Я готова следовать за вами и делать все, что вы мне скажете».

Этот терапевтический маневр был направлен на то, чтобы вывести человека из положения жертвы и позволить осознать её реальные обязанности как матери по отношению к ребенку и личные обязательства по отношению к себе самой. Поэтому я предложил сделать первый шаг: вернувшись домой, объявить ее сыну и мужу, что после раскаяния за свои ошибки в период депрессии, пришло время снова встать и начать действовать по-другому; однако ей не следовало раскрывать, какими будут её новые взгляды и поведение. Второй шаг, который нужно было выполнить через несколько дней, заключался в том, чтобы начать приводить в порядок все вещи сына, разбросанные по дому, вовлекая его непосредственно в процесс уборки. Все это следовало делать без обсуждения и без лишних объяснений; ей следовало только напомнить о своем заявлении об изменении того, как будут идти дела. Затем, ежедневно, она должна была следить за тем, чтобы её сын держал свои вещи в порядке. Она ответила мне: «Это все, что мне нужно сделать?»

«Вам кажется мало для человека, который никогда не мог брать на себя иерархическую роль?» спросил я. Затем женщина уточнила: «А что, если он воспротивится и не захочет ничего делать?»

«Именно эти вопросы делают вас такой слабой. Вам нужно сделать так, чтобы ваш сын следовал вашим указаниям. Если вы позволите ему усомниться в вашем авторитете, вы больше не будете надежным родителем», – ответил я довольно сухо, прежде чем закончить приём.

Читатель должен принять во внимание, что с таким типом людей общение должно быть директивным, и эта директивность является терапевтическим приемом: это не вопрос личной холодности или жесткости, а вопрос об инструменте, который побудит человека выйти из оцепенения и начать менять своё отношение и поведение, следуя указаниям, которые помогут ему обрести уверенность в своих ресурсах.

Через несколько недель женщина вернулась, с любопытством рассказав, что это была настоящая битва с ее сыном и мужем, который был так удивлен, увидев ее такой воинственной и решительной, что вмешался, сказав: «Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь сейчас?!» Фактически, жена, сделав в тот же вечер заявление как было предписано, полностью поменяла «регистр», ставя своего сына на место изо дня в день.

После первой просьбы матери сын притворился, что не слышит, и продолжил играть в видеоигры, игнорируя её, на что она, рассерженная, взяла приставку и повелительным тоном сказала: «Если ты не хочешь, чтобы я растоптала ее, помоги мне навести порядок в доме!» Итак, удивленный такой решимостью своей матери, мальчик встал и начал вместе с ней убирать в доме, но скоро раздраженно сказал: «Мне надоело, с меня хватит» и лег на диван, включив телевизор. Реакция матери последовала незамедлительно, она выключила телевизор и твердо заявила: «Пока мы не закончим убирать все, что ты разбросал по дому, ты больше ничего не можешь делать. Я тебя предупреждала, что теперь всё будет по-другому». Затем мальчик, фыркнув, встал с дивана и продолжил выполнять команду своей матери. Однако отношения приняли явно конфликтный оттенок, когда женщина, попросившая его освободить баскетбольную сумку, заметила, что внутри уже несколько дней хранилась грязная одежда. В ярости она приказала своему сыну постирать белье. Столкнувшись с восстанием последнего, женщина впервые дала ему пощечину.

Вечером муж, возвращаясь с работы домой, определенно удивился невиданному ранее порядку, и спросил, что случилось. Его жена ответила: «Я вас предупреждала, что всё будет по-другому». Сын настаивал: «Она сошла с ума, она меня даже ударила».

Удивленный, мужчина спросил жену: «Это правда?» «Конечно», – ответила она, – «он действительно заслужил оплеуху за то, как он ответил, когда я заставила его положить грязное белье, которое несколько дней хранилось в баскетбольной сумке, в стиральную машину».

«И он постирал?» – ответил мужчина. Его жена с язвительной улыбкой кивнула и сказала: «Конечно».

Вечер закончился мирно, в отличие от других вечеров, когда сын удалялся в свою комнату, даже не закончив ужинать. Все трое сели на диван перед телевизором.

В последующие дни женщина рассказывала, что все было проще, как будто произошел скачок из одной реальности в другую. В этот момент я попросил ее подумать о том, что произошло, и о том, как все это можно было объяснить. Она ответила, что думала об этом в течение долгого времени и что, конечно же, мои резкие слова, сказанные на предыдущей сессии, и холодность, с которой я обращался с ней, открыли ей глаза на многие вещи. В частности, она осознала, что всегда избегала занимать решительную позицию, даже если она не была согласна с тем, что делали другие, и что именно эта модель поведения стала причиной многих её проблем и особенно для ее сына. Еще она рассказала мне, как с детства она всегда была кроткой и покорной: ее отец не особо вмешивался, но был суровым, в то время как ее мать, всегда присутствующая и строгая, каждый вечер сообщала мужу о неправильном или неадекватном поведении своих детей, чтобы он их наказал.

Женщина, как это типично в таких случаях, выросла с мыслью, что она никогда не станет такой же, как ее родители, и поэтому она оказалась в противоположной крайности. Мы долго обсуждали, как часто родители, чтобы не позволить своим детям испытать то, что они испытали на собственном опыте, могут из лучших побуждений создать ситуацию, противоположную той, которую они прожили сами, но в равной степени дисфункциональную для воспитания и психологического здоровья детей.

Атмосфера встречи была уже не холодной и директивной, а теплой и дружественной, и в конце концов мы договорились, что ради нее самой и ради ее сына женщина должна идти по пути принятия ответственности, обсуждая с мужем и с другими разные возможности, но реализуя от первого лица родительское поведение, необходимое в воспитательных целях.

Я встречался с синьорой в течение еще нескольких сессий для отсроченного наблюдения. Я поддерживал ее постепенный личностный рост и обретение уверенности в своих силах. Сын продолжал играть в баскетбол и снова начал хорошо учиться в школе и, прежде всего, прекратил бунтарское поведение.

Мать определенно не превратилась из делегирующего демократа в того, кто авторитарно ставит ограничения; скорее она стала надежным и авторитетным родителем, развивая прежде всего большее доверие к личным ресурсам.

Заключительные размышления: умный дает правильные ответы, мудрый задает правильные вопросы

Достигнув конечного пункта этого путешествия в самые скрытые уголки нашего разума и ловушки, разбросанные на этой все еще в значительной степени неизученной территории, становится очевидно, что слишком много размышлять, применяя обычную рациональность к нерациональным явлениям, и искать точные и окончательные ответы на неразрешимые дилеммы не только приводит к неудаче на логическом и эмпирическом уровне, но также вызывает психологические и поведенческие страдания.

Этот умственный дискомфорт, который отражается на эмоциях и восприятии реальности, может быть легким и приемлемым, средним и управляемым, хоть и с крайним напряжением и выраженным страданием, – вплоть до превращения в одну из самых тяжёлых форм психопатологии. Более того, с эпидемиологической точки зрения мы должны говорить о пандемии, поскольку эта проблема затрагивает большинство людей, имеющих право на выбор, то есть тех, кто живет в «экзистенциальной роскоши», имея возможность решать, что им делать в своей жизни. Патологическое сомнение не преследует голодного человека, прокаженного или кого-либо, кому приходится бороться, чтобы выжить, а настигает тех, чьи основные потребности удовлетворены. Фактически, извращения разума – типичная реальность богатых обществ, где человек может углубляться в свои умственные лабиринты. Страдания от сомнений – распространенное затруднение в западном обществе. Для решения этой проблемы химические и хирургические решения, лежащие в основе медицины, либо неприменимы, либо не работают, либо даже усугубляют заболевание вместо того, чтобы устранить его. Фактически, помимо того, что обещает фармацевтический маркетинг, который становится все более напористым в отношении обсессивных и компульсивных патологий, фармакологическое лечение дает очень мало результатов (Nardone, 1993; «Страх, паника, фобия» Nardone & Portelli, 2005; Nardone, 2003; Breggin, 1991; Castelnuovo, Molinari, Nardone & Salvini в печати), так же как не существует хирургических операций, способных избавить человека от сомнений. Даже вызывающая все больший интерес «нейромания» последних лет, как ее провокационно определяют Умилта и Легренци (2009), или так называемое стремление нейробиологии «фотографировать» мозг и его области не очень помогают, поскольку знание того, что если у меня навязчивая идея, то некоторые области центральной нервной системы активированы в большей или меньшей степени, не говорит мне, что делать, чтобы развеять мучительные сомнения. На самом деле, с помощью ПЭТ[20] или МРТ невозможно «сфотографировать» мысли, рассуждения и сомнения.

Более того, читатель должен учитывать, что прекрасные изображения мозга и его активности – это разработки, созданные с помощью графического программного обеспечения, а не настоящие фотографии. Другими словами, это реальности, построенные с помощью языка компьютера, с помощью статистических программ, то есть смоделированных представлений, далеких от представления того, как в реальности действует мозг. И это открывает новые сомнения, а не уверенность; забавный аспект заключается в том, что сами ученые, а не только неспециалисты, часто забывают обо всем этом и считают, что они на самом деле видят мозг в компьютерных представлениях.

В любом случае, проблема патологического сомнения может быть решена только при работе с самой мыслью, используемой для самокоррекции ее контрпродуктивного применения. Следовательно, как мы пытались уточнить, патологическому сомнению следует противопоставить терапевтическое сомнение, которое устраняет семантические ловушки первого, обесценивая его дисфункциональный формально-логический механизм. Другими словами, ставя под сомнение правильность вопросов, можно заблокировать порочный круг поиска корректных ответов на некорректные вопросы. Умный дает правильные ответы, мудрый задает правильные вопросы.

Противоядием от самообманов ума является стратегический ум, который опирается на динамику сомнения, конструируя вопросы, направленные на устранение неразрешимых дилемм. Выход заключается в ликвидации проблемы и ее основы, а не в поиске содержащих решение ответов. Эмиль Чоран говорит: «Каждая навязчивая идея насыщает сама себя» (1952/1993). По сути, победа без боя – это важнейшая стратагема, чтобы противостоять всем ситуациям, которые подпитываются попытками их прояснить, например, таким как патологическое сомнение.

Максимум Логики выражается, прежде всего, в способности блокировать логические пути, ведущие к нелогичному, как более века назад указывал Ханс Вайхингер (1911/1967): «Пройти через нелогичное, чтобы достичь логичного». Это совсем не редукционизм или чрезмерное упрощение: чтобы сделать сложное простым необходимы глубокие и разносторонние знания. Библиография Русскоязычные книги

Вацлавик П., Нардонэ Дж. Искусство быстрых изменений. Краткосрочная стратегическая терапия / Дж. Нардонэ / П. Вацлавик – М.: Издательство Института психотерапии, 2006. – 192 с.

Нардонэ Дж., Сальвини А. Магическая коммуникация. Стратегический диалог в психотерапии – М.: Рид Групп, 2011. – 160 с.

Нардонэ Дж. Страх, паника, фобия. Краткосрочная терапия – М.: Издательство Института психотерапии, 2006. – 192 с.

Нардонэ Дж. Оседлать своего тигра. Стратагемы в боевых искусствах, или как справляться со сложными проблемами. – М.: Когито-Центр, 2017 – 125с.

Нардонэ Дж., Балби Э. Бороздить море втайне от небес. Логики терапевтических изменений. – М: 1000 Бестселлеров, 2019. – 152 с.

Нардонэ Дж., Портелли Кл. Обсессивно-компульсивное расстройство: понять и преодолеть. Краткосрочная стратегическая терапия. – М: 1000 Бестселлеров, 2020. – 168 с.

Психологические ловушки. Как мы создаём то, от чего потом страдаем. – М: 1000 Бестселлеров, 2020

Источники на иностранных языках

Agostino (1958). Confessioni. Milano, Rizzoli.

Alexander, F. (1946). Psychoanalytic therapy: principles and ap- plication. New York, Ronald Press.

Aristotele (2010). Frammenti. Opere logiche e filosofia. Milano, Bur Univ. Rizzoli.

Breggin, P. (1991). Toxic psychiatry. New York, St. Martin’s Press.

Camus, A. (1942). Le mythe de Sisyphe. Paris: Gallimard (trad. it. Il mito di Sisifo, Bompiani, Milano, 1947).

Castelnuovo, G., Molinari, E., Nardone, G. & Salvini, A. (in press) L’efficacia della psicoterapia. La ricerca empirica in psi- coterapia, in G. Nardone, A. Salvini (Eds.) Dizionario internazionale di Psicoterapia. Milano, Garzanti.

Cioran, E. (1952). Syllogismes de l’amertume. Paris, Gallimard (trad. it. Sillogismi dell’amarezza, Adelphi, Milano, 1993). Descarteґ s R. (1637). Discours de la meґthode. Leyde, Ian Maire (trad. it. Discorso sul metodo, Bari, Laterza, 2001).

Diels, W., Kranz, H. (1923). Die fragmente der vorsokratiker; griesch und deutsch, 3 vols. Berlin, Weidmann (trad. it. I pre- socratici. Testimonianze e frammenti, Laterza, Bari, 1981).

Doyle, A.C. (1995). Gli aforismi di Sherlock Holmes. Roma, Newton & Compton.

Emanuele, P. (2004). Filosofia a luci rosse, Milano, Adriano Salani Editore.

Esquirol, J.E. (1805). Des Passions consideґreґes comme causes, symptômes et moyens curatifs de l’alieґnation mentale [The passions considered as causes, symptoms and means of cure in cases of insanity]. Paris, Librarie des Deux Mondes.

Festinger, L. (1953). A theory of cognitive dissonance. Stanford University Press.

Freud, S. (1923). Das ich und das es. Vienna and Zurich, Internationaler Psycho-analytischer Verlag (trad. it. L’ioel’es, Bollati Boringhieri, Torino, 1985).

Freud, S. (2000). Opere di Sigmund Freud, Torino, Bollati Boringhieri.

Giannantoni, G. (1969). I presocratici. [Presocratics] Bari: Laterza.

Gödel, K. (1988). On formally undecidable propositions of Principia Mathematica and related systems, in Shanker, G. (Ed.)

(1988). Godel’s theorem. In focus. London and New York, Routledge (trad. it. Sulle proposizioni formalmente indecidibili dei Principia Mathematica e di sistemi affini, in S. G. Shanker

Ed., Il teorema di Gödel, Padova, Franco Muzzio, 1991). Hegel, G.W.F. (1837). Vorlesungen über die philosophie der weltgeschichte. Berlin, Duncker und Humblot (trad. it. Lezioni sulla filosofia della storia, La Nuova Italia, Firenze, 1981). Heisenberg, W. (1930). Die physikalischen Prinzipien der Quantentheorie. Heidelberg, Berlin: Spektrum, Akad. Verl. (trad. it. I principi fisici della teoria dei quanti, Bollati Boringhieri, Torino, 1953).

James, W. (1890). The principles of psychology Vol.1. New York: Dover Publications (trad. it. Principi di psicologia, Principato Editore, Messina, 1965).

Kafka, F. (1948) Tagebücher. Frankfurt, Fischer (trad. it. I diari, Milano, Mondadori, 1962).

Kant, I. (1788). Kritik der praktischen Vernunft. Riga, Hartknoch (trad. it Critica della ragion pratica, Laterza, Roma-Bari, 1974).

Kierkegaard, S.A. (1972). Opere. Firenze, Sansoni.

Krishnamurti, J. (1956). Commentaries on living. Ojai: Foundation of America (trad. it. Meditazione sul vivere, Mondadori, Milano, 1998).

Legrenzi, P., & Umilta`, C. (2009). Neuromania. Il cervello non spiega chi siamo. Bologna, Il Mulino.

Luciano di Samosata. (1995). Dialoghi. Torino, Utet.

Nardone G. (2003)a. Non c’e` notte che non veda il giorno. Milano, Tea.

Nardone G., Giannotti, E. & Rocchi, R. (2001). Modelli di famiglia. Milano, Ponte alle Grazie.

Nardone, G. (1993). Paura, panico, fobie. Milano, Ponte alle Grazie.

Nardone, G. (2003)b. Cavalcare la propria tigre. Milano, Ponte alle Grazie.

Nardone, G., & Portelli, C. (2005). Knowing through changing.

The evolution of brief strategic therapy. Carmarthen, Crown House.

Nardone, G., Balbi, E. (2008). Solcare il mare all’insaputa del cielo. Milano, Ponte alle Grazie.

Nardone, G., Watzlawick, P. (2005). Brief strategic therapy.

Lanham, MD, Jason Aronson, an imprint of Rowman & Littlefield Publishers Inc.

Nardone, G., Watzlawick, P., (1990). L’arte del cambiamento. [The art of change] Milano, Ponte alle Grazie.

Nietzsche, F. (1882). Die froЁhliche Wissenschaft. Chemnitz: Schmeitzner (trad. it. La gaia scienza, Mondadori, Milano, 1971).

Platone (1995). Tutte le opere. Roma, Newton & Compton. Plutarco. (1987). Le vite parallele. Milano, Bur.

Popkin, R.H., Stroll, A. (2002). Skeptical philosophy for everyone. New York, Prometheus Books (trad. it. Il dovere del dub- bio. Filosofia scettica per tutti. Milano, Il Saggiatore, 2004).

Popper, K. (1963). Conjectures and refutations. The growth of scientific knowledge. London, Routledge & Kegan Paul (trad. it. Congetture e confutazioni, Il Mulino, Bologna, 1972).

Russell, B. (1993). Dictionary of mind, Matter & Morals. New York, Carol Publishing Group (trad. it. Dizionario di logica, fisica e morale, Roma, Newton & Compton, 1999).

Russell, B.A. W., & Whitehead, A. N. (1910). Principia mathematica. Cambridge, Cambridge University Press (trad. it. I principi della matematica, Longanesi, Milano, 1951).

Salvini, A., & Bottini, R. (Eds.) (2011). Il nostro inquilino segreto. Milano, Ponte alle Grazie.

Sartre, J.P. (1947). Situations Philosophiques [Situations]. Paris, Gallimard.

Sartre, J.P. (1932). La nauseґe, Paris, Gallimard (trad. it. La nausea, Torino, Einaudi, 2005).

Schopenauer, A. (1819). Die Welt als Wille und Vorstellung.

Leipzig, F. A. Brockhaus (trad. it. Il mondo come volonta`e rappresentazione, Bari, Laterza, 2009).

Schwartz, B. (2004). The paradox of Choice. Why more is less.

New York, HarperCollins.

Senofonte. (2009). Detti memorabili di Socrate. Trapani, Screen-press.

Shakespeare, W. (1969). The tempest. Cambridge, Cambridge University Press.

Sirigatti S., Stefanile C., & Nardone, G. (2008). Le scoperte e le invenzioni della psicologia [Discoveries and inventions of psy-chology]. Milano, Ponte alle Grazie.

Vaihinger, H. (1911). Philosophie des als ob. Berlin, Reuther & Richard (trad. it. La filosofia del come se, Roma, Astrolabio, 1967).

Von Foerster, H. (1982). Observing systems. New York, Braziller (trad. it. Sistemi che osservano, Roma, Astrolabio, 1987).

Von Foerster, H., Broecker, M. S. (2010). Part of the World.

Fractals of Ethics – A Drama in Three Acts. Heinz von Foerster’s most extensive biography, Monika Silvia Broecker (Original work published 2002).

Watson, J. B. (1930). Behaviorism (revised edition). University of Chicago Press.

Watzlawick, P. (1983). Anleitung zum ünglücklich sein, München, R. Piper & Co. Verlag (trad. it. Istruzioni per rendersiinfelici, Milano, Feltrinelli, 1984).

Wittgenstein, L. (1979). Remarks on Frazer’s Golden Bough. (A. C. Miles, Trans.). Atlantic Highlands, N.J., Humanities Press. (Original work published 1931).

Wittgenstein, L. (2007). Tractatus logico-philosophicus (C. K. Ogden, Trans.). New York, Cosimoclassics. (Original work published 1922). Авторы

Джорджио Нардонэ – ученик Пола Вацлавика, имеет за плечами тридцать лет терапевтической практики и 25.000 успешно завершённых случаев. Основатель и руководитель Центра Стратегической Терапии в Ареццо (Италия), который имеет филиалы по всему миру.

Напомним о его книгах: Страх, паника, фобия; Оседлать своего тигра; Поправь меня, если я ошибаюсь; Стратегический диалог; Ошибки женщин в любви; Психологические ловушки; Искусство лгать самим себе и другим; Страх принятия решений; Благородное искусство убеждения, которые опубликованы издательством Понте-алле-Грацие.

Примечания

1

Отсылка к рыцарской поэме «Неистовый Орландо»: Орландо, потерявший разум из-за «предательства» возлюбленной, получает его обратно благодаря путешествию Астольфо на Луну, где были собраны все вещи, потерянные на Земле. – Прим. науч. ред.

Вернуться

2

Креационизм (от лат. creatio, «творение») – религиозная и философская концепция, согласно которой основные формы органического мира (жизнь), человечество, планета Земля, а также мир в целом, рассматриваются как непосредственно созданные Творцом или Богом. – Прим. науч. ред.

Вернуться

3

Сократ использовал сомнение, чтобы разрушить уверенность тех, кто считал себя «знающими», с помощью индуктивного метода, который движется от частного (что задевает чувства) к универсальному. Он использовал сомнение, чтобы склонить к истине, понимаемой как осознание самого себя, пороча любую форму знания, которая происходила не из его собственного внутреннего мира. Сомнение для Сократа – главный инструмент выявления внутренней истины.

Вернуться

4

Буквально «искусство повивальной бабки», майевтика представляет собой диалектику Сократа, метод, изложенный Платоном в диалоге «Теэтет», конечной целью которого является рождение истины, которая обитает в человеке, но которую, как алмаз, необходимо огранить через диалог.

Вернуться

5

Принцип непротиворечивости был сформулирован Аристотелем в четвертой книге «Метафизики» как высший принцип бытия и мышления: этот принцип утверждает, что невозможно, чтобы один и тот же атрибут принадлежал и не принадлежал в то же самое время и в том же самом отношении одному и тому же объекту. Принцип исключения третьего гласит, что каждое высказывание, наделенное смыслом, или истинно или ложно, или, таким же образом, из двух противоположных высказываний верно обязательно одно.

Вернуться

6

От греческого skepsis что означает сомнение, исследование. Течение скептицизма возникло в древнем мире между IV веком до н. э. и II веком н. э. и делится на три фазы: пирронизм, академический скептицизм и неоскептицизм. Согласно этому течению, невозможно познать истину и не существует абсолютного значения реальности.

Вернуться

7

Хотя некоторые приписывают формулировку этого парадокса Эпимениду с Крита, который утверждал, что «критяне – лжецы», хотя он сам является критянином, большинство относят саму формулировку Эвбулиду из Милета, который сказал: «Я лгу». Парадокс заключается в том, что, поскольку лгать означает говорить ложь, то, что я говорю, истинно, если это ложно.

Вернуться

8

Теорема Гёделя о неразрешимости, сформулированная в 1931 году, утверждает, что никакая система не может быть доказана в рамках самой себя.

Вернуться

9

Принцип неопределенности, провозглашенный в 1927 году немецким физиком Вернером Гейзенбергом, гласит, что положение и скорость частицы нельзя измерить одновременно с одинаковой точностью. Фактически, сам акт наблюдения изменяет поведение наблюдаемых объектов. Среди наиболее важных последствий для повседневного опыта – невозможность прийти к объективному, полному и беспристрастному познанию явления, если наблюдатель не в состоянии заранее узнать, как он влияет на наблюдаемый объект.

Вернуться

10

Теория типов в логике в двух словах гласит, что «любой предмет, который предполагает все элементы коллекции, не должен быть частью коллекции».

Вернуться

11

Карл Поппер со своим критерием фальсифицируемости утверждает, что любая эмпирическая система может быть опровергнута опытом посредством методологических сомнений; все, что невозможно опровергнуть, может считаться эмпирическим утверждением.

Вернуться

12

Под конструктивизмом понимается ориентация разных дисциплин, согласно которой реальность не может рассматриваться как нечто объективное, независимое от субъекта, который ее проживает, потому что именно сам субъект конструирует ее, строит и придает ей смысл, активно участвуя в её создании.

Вернуться

13

Мартин Селигман – американский психолог, основатель направления «Позитивная психология». Ему принадлежит открытие синдрома выученной беспомощности. На основе его исследований был сделан вывод о том, что беспомощность вызывают не сами по себе неприятные события, а опыт неконтролируемости этих событий. Живое существо становится беспомощным, если оно привыкает к тому, что от его активных действий ничего не зависит, неприятности происходят сами по себе и на их возникновение влиять никак нельзя. Другими словами, это приобретенный опыт, который не дает человеку даже попытаться произвести какие-то действия, ведь он заранее твердо уверен, что у него ничего не выйдет. – Прим. науч. ред.

Вернуться

14

Торквемада – основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании. Имя Торквемады стало нарицательным для обозначения жестокого религиозного фанатика – Прим. науч. ред.

Вернуться

15

Предикат (лат. praedicatum «заявленное, упомянутое, сказанное») – это утверждение, высказанное о субъекте. Субъектом высказывания называется то, о чём делается утверждение. – Прим. науч. ред.

Вернуться

16

Усовершенствованная модель Краткосрочной Стратегической Терапии, разработанная Джорджо Нардонэ и его сотрудниками в Центре стратегической терапии (C.T.S.) в Ареццо, характеризуется созданием специфических протоколов для лечения различных психологических расстройств. За последние двадцать лет, благодаря систематическому процессу «исследования вмешательства», модель оказалась важным инструментом получения знаний, применимых для решения многих человеческих проблем, от клинических до образовательных и деловых. Эта работа привела к идентификации ряда устойчивых моделей взаимодействия между человеком и его реальностью, которые стали приобретенными, спонтанными и непроизвольными «перцептивно-реактивными системами», характеризующимися определенными «попытками решения» проблемы, но которые, в действительности, ее подпитывают. Усовершенствованная стратегическая модель выходит за рамки чисто описательных классификаций психиатрии и клинической психологии в пользу «оперативной» категоризации человеческих проблем, которая помогает терапевту понять, «как» проблема функционирует и «как» можно заставить ее функционировать лучше, игнорируя предполагаемые причины. С практической точки зрения стратегический психотерапевт использует ряд гибких тактик и инструментов, которые можно адаптировать к разным пациентам и проблемам, постепенно корректируя модель вмешательства на основе эффектов, наблюдаемых во время работы. Эта модель, разработанная на базе конструктивистского эпистемологического подхода, отдает предпочтение идее о том, что люди строят свое поведение на основе своего восприятия, основанного, в свою очередь, на жизненном или воображаемом опыте. Вмешательство, направленное на изменение ситуации, должно обеспечивать другой опыт восприятия реальности, которую нужно изменить, как сказал бы Александер (1946), «эмоциональный корректирующий опыт». Это открывает путь к другим реакциям, которые в случае их консолидации приводят человека к действительному изменению восприятия реальности, что, в свою очередь, вызывает изменение также на эмоциональном, когнитивном и поведенческом уровнях. Для этого стратегический психотерапевт использует альтернативные стратегии вмешательства, которые следуют неординарной логике и приводят пациента к тому, чтобы поставить под сомнение и, следовательно, изменить его ригидные представления и действия (Nardone, 2003b). Этот процесс позволяет человеку заново открыть для себя свои ресурсы, до сих пор заключенные в «порочный круг» взаимодействия между неуспешными попытками решения и устойчивостью проблемы.

Вернуться

17

Методика, известная как «Фантазия страха», разработанная Джорджио Нардонэ в конце 1980-х годов для лечения фобических расстройств, панических атак и навязчивых состояний (Nardone&Watzawick, 1990; Nardone, 1993). Пациента просят изолироваться каждый день на полчаса и пытаться вызвать в памяти все его самые худшие страхи, фобии или навязчивые идеи, пытаясь почувствовать как можно больше тревоги и выплеснуть все реакции, которые эти страхи вызывают. Методика основана на парадоксальной логике: чем больше человек пытается добровольно вызвать тревожную реакцию, которая по своей природе является спонтанной, тем больше она блокируется согласно эффекту «будь спонтанным». Таким образом, человек переживает первый важный эмоционально – корректирующий опыт в управлении своими собственными тревогами, обнаруживая, что он, вызывая их, может их аннулировать. Во время следующих сеансов пациентам рекомендуют использовать ту же технику в течение дня по частям (5 минут наихудших фантазий 5 раз в день каждые 3 часа), а затем использовать ее только по необходимости (5 минут в момент необходимости), то есть в случае переживания эпизода тревожного типа. Благодаря усвоению этой техники пациенты научаются эффективно справляться с тревогой, и впоследствии с помощью дополнительных техник преодолеть все ограничения, которые страх привнес в их жизнь (Nardone & Salvini, в печати).

Вернуться

18

Терапевтический протокол для фобических расстройств, разработанный автором более 25 лет назад, в настоящее время представляет собой наиболее эффективное и действенное средство лечения этих заболеваний. Фактически, из десятков тысяч случаев, которые в течение десятилетий пролечили Дж. Нардонэ, его сотрудники и ученики, почти в 90 % случаев расстройство полностью преодолевается за 10 сеансов (Nardone & Watzlawick, 2005).

Вернуться

19

Лат.: снискание расположения. В краткосрочной стратегической терапии это предписание «Объявить неудобный секрет». – Прим. науч. ред.

Вернуться

20

ПЭТ, она же двухфотонная эмиссионная томография. – Прим. науч. ред.

Вернуться

Content

Джоржио Нардонэ, Джулио Де Сантис
Патологическое сомнение. Мыслю, следовательно страдаю

Пролог

Философия сомнения

Психология сомнения Когитоцентризм: неуверенность в поисках уверенности

Сомнение, разделенное с другими и делегирование

Делегирование из-за неспособности

Убедить других, чтобы убедить себя

Сомнение как патология

Гиперрационализация: «Ты должен быть абсолютно уверен, прежде чем действовать»

Пример внутреннего инквизитора: «Могу ли я быть детоубийцей?»

Внутренний преследователь Ты не можешь быть на высоте

Терапевтическое сомнение

Клинический пример

Предписания

Заключительная часть терапии

Слишком много думать и бездействовать

Могу ли я быть детоубийцей?

Пример внутреннего саботажника

В любом случае ты ошибёшься

Патологическое делегирование: как ввести ребенка в кризис

Заключительные размышления: умный дает правильные ответы, мудрый задает правильные вопросы

Источники на иностранных языках

Примечания