Елена Осокина

Золото для индустриализации: Торгсин

Предисловие ко второму изданию

Моим родителям и их поколению посвящаю

У этой книги – довольно длинная история и счастливая судьба. Она вышла в 2008 году в издательстве РОССПЭН, стала бестселлером, а затем библиографической редкостью. Десять лет спустя я написала небольшую книгу «Алхимия советской индустриализации: Время Торгсина» для научно-популярной серии «Что такое Россия», которую издает «Новое литературное обозрение». В этой книге были представлены основные выводы моего исследования Торгсина, но в силу ее популярного характера и специфики этой серии отсутствовали атрибуты научной монографии – сноски на источники, таблицы, объяснение статистических расчетов, детализация анализа и др.

«Алхимия советской индустриализации» вызвала большой читательский интерес. В 2019 году книга стала лауреатом премии «Просветитель» как по результатам народного голосования, так и по мнению жюри. Успех свидетельствовал об интересе к теме Торгсина и востребованности этого исследования, не потерявшего со временем свою научную и общественную значимость. Поэтому я с энтузиазмом приняла предложение «Нового литературного обозрения» в полном объеме переиздать мою «большую» книгу о Торгсине 2008 года. Благодарю весь коллектив издательства и прежде всего его руководителя Ирину Дмитриевну Прохорову за интерес к моим работам. Особая благодарность – Татьяне Тимаковой, прекрасному редактору, с которой мы выпускаем уже третью книгу.

Поскольку со времени первого издания книги прошли годы, а историческая наука не стояла на месте, я внесла изменения в текст при подготовке второго издания. В основном они касаются включения новых исследований в раздел историографии. Кроме того, я изменила структуру книгу, более четко разделив ее на части. Отдельные сюжеты, например биографии председателей Торгсина, получили дальнейшее развитие благодаря письмам читателей, которые поделились со мной собственными исследованиями и семейными преданиями. Однако мои основные выводы о сути и роли Торгсина в истории советской индустриализации и голода 1930-х годов за десятилетие, прошедшее со времени выхода первого издания книги, не изменились. Они прошли проверку временем на научную добросовестность и прочность.

Вступление: случайная находка

«Былое нельзя воротить – и печалиться не о чем»?

Из Булата Окуджавы

В начале 1990-х годов, работая над книгой «За фасадом „сталинского изобилия“»[1], я нашла в Российском государственном архиве экономики отчет о работе торговой организации «Торгсин». Авторы отчета утверждали, что в первой половине 1930-х годов – решающее время для советской индустриализации – Торгсин купил у населения ценностей, достаточных для покрытия пятой части расходов на импорт промышленного оборудования, технологий и сырья. В отдельные годы вклад Торгсина был и того выше. В 1933 году ценностей, собранных через Торгсин, хватило, чтобы оплатить треть расходов СССР на промышленный импорт. В тот год по объемам валютной выручки Торгсин перегнал главных добытчиков валюты для страны – экспорт хлеба, леса и нефти. Это открытие потрясло меня. Благодаря роману Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» и мимолетным упоминаниям в научной литературе я знала, что такое Торгсин, но не предполагала, что вклад этой торговой организации в финансирование промышленного рывка был столь значительным.

Проблема методов и ресурсов форсированного промышленного развития СССР была одной из центральных в огромной историографии советской индустриализации. Особенно остро она обсуждалась в 1970–1980-е годы. В то время как советские ученые, следуя ленинскому тезису о решающем значении промышленности и рабочего класса (под руководством Коммунистической партии), доказывали, что главным источником индустриализации был рост внутрипромышленных накоплений[2], на Западе историки и экономисты спорили о роли сельского хозяйства и коллективизации в обеспечении инвестиций для развития промышленности[3]. Однако в этих дебатах ни в СССР, ни на Западе ничего не было сказано о роли Торгсина. Вклад Торгсина остался неоцененным. В книге «За фасадом „сталинского изобилия“» я посвятила Торгсину специальную главу, но сюжет заслуживал большего.

Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами на территории СССР, сокращенно Торгсин (18 июля 1930 – 1 февраля 1936), появилось в годы острого валютного кризиса первой пятилетки. Вначале малозначительная контора Мосторга, Торгсин продавал за валюту антиквариат иностранным туристам в Москве и Ленинграде, снабжал иностранных моряков в советских портах и иностранцев, работавших в СССР. Четвертого января 1931 года Торгсин получил всесоюзный статус[4], а в июне открыл двери советским гражданам, которые в то время могли покупать товары в Торгсине за царский золотой чекан и в счет переводов валюты из-за границы, а затем и в обмен на бытовое золото (украшения, предметы утвари и быта). Со временем Торгсин стал принимать от населения серебро, платину, бриллианты и другие драгоценные камни, а также произведения искусства.

В 1932–1935 годах советские люди снесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота! Это – эквивалент порядка 40 % «гражданской»[5] промышленной золотодобычи в СССР за тот же период. В те же годы золотой вклад гулаговского «Дальстроя» составил всего лишь немногим более 20 тонн. Но значение Торгсина для страны и истории не исчерпывалось его экономическими достижениями. Торгсин выполнил важную социальную миссию, дав миллионам людей возможность выжить в голодные годы первых пятилеток.

Чем дольше я работала над темой Торгсина, тем сильнее становилось мое убеждение, что случайная архивная находка открыла исследовательский Клондайк. Торгсин представлял захватывающую историю изобретательности и изворотливости советского руководства, а также уникальный пример крупномасштабного валютного предпринимательства пролетарского государства. Впервые и единственный раз в советской истории руководство страны разрешило своим гражданам платить в советских магазинах (торгсинах) иностранной валютой, золотым царским чеканом и другими ценностями[6]. В интересах индустриализации Торгсин фактически легализовал валютную проституцию, а в погоне за золотом превзошел «органы госбезопасности» – ОГПУ/НКВД, которые конфисковывали валютные ценности граждан силой. Но Торгсин был детищем не только сталинского руководства, но и общества. Во многом благодаря инициативе и настойчивости людей операции Торгсина вышли за пределы золото-валютных и стали включать многие другие виды ценностей. Миллионы советских покупателей определили и социально-культурный облик Торгсина. В преимущественно крестьянской стране немногие элитные торгсины деликатесов и модных товаров затерялись среди сотен неприглядных и грязных валютных лабазов, которые мешками продавали голодным гражданам ржаную муку, крупу и другие жизненно необходимые товары обыденного спроса.

Десятилетиями Торгсин хранил свои тайны. Его главными покупателями оказались вовсе не иностранцы, как утверждало название, а советские граждане, которые отдали свои сбережения на промышленное развитие страны. В числе тайн Торгсина было и то, что, скупая ценности у населения дешевле их мировой цены, пролетарское государство продавало продукты и товары своим соотечественникам в несколько раз дороже экспортной цены, по которой торговало этими товарами за границей. История Торгсина полна парадоксов. «Капиталистические» (рыночные) методы его работы служили делу построения социализма. Несмотря на заслуги перед страной, Торгсин так и не добился признания сталинского руководства, оставшись в политическом языке эпохи символом мещанства и обывательщины. Но не будем забегать вперед – это лишь немногие из открытий, о которых расскажет книга.

Эта книга – результат огромной архивной работы и научного анализа сотен документов, но моей целью было рассказать о сложном просто и интересно. Повествование о Торгсине следует хронологии событий – от рождения к взлету, а затем закату деятельности этой торговой организации. По мере развития рассказ обрастает тематическими сюжетами, среди которых – захватывающие биографии председателей Торгсина, валютная проституция портовых торгсинов на службе у индустриализации, дилемма белого эмигранта, который, помогая родственникам, оставшимся в СССР, укреплял ненавистный ему советский строй, а также истории золота, серебра, бриллиантов, социальные портреты покупателей и продавцов, рассказы о том, что люди покупали в Торгсине и сколько стоил «Форд», перипетии сотрудничества и соперничества Торгсина и ОГПУ/НКВД и, наконец, открытие тайн и осмысление парадоксов Торгсина. Каждая глава является самостоятельным рассказом и интересна сама по себе, собранные же вместе, эти истории представляют трагическое время Торгсина во всей его сложности и богатстве деталей.

Исследование Торгсина не только открывает неизвестную и захватывающую страницу истории отечества; анализ его деятельности позволяет сделать и концептуальные выводы о принципах функционирования советской экономики, особенностях повседневной жизни в СССР и путях развития советской потребительской культуры, а в конечном счете увидеть новое в сталинизме. Дебатам историков о сталинизме и советском социализме, а также роли исследования Торгсина в понимании этих явлений ушедшего столетия посвящена заключительная часть книги.

Эта книга вводит в научный оборот большой массив статистики 1930-х годов – данные о советском экспорте, золотоскупке и золотодобыче, показатели работы Торгсина и некоторых особо важных экспортных объединений страны и др. В этом качестве книга послужит источником первичной информации для историков и экономистов. В книге представлены и мои собственные расчеты экономических показателей: золотодобыча СССР, рентабельность Торгсина, себестоимость добытого им золота и золота ГУЛАГа и др.

Читатель наверняка уже заметил разное написание слова «торгсин». Словосочетание типа «Ленинградский Торгсин» означает «Ленинградская контора Торгсина». С маленькой буквы в единственном и множественном числе слово «торгсин(ы)» употребляется как синоним слова магазин(ы) Торгсина.

Эта книга состоялась благодаря помощи многих людей – моей семьи и друзей, коллег, случайных знакомых и даже незнакомцев. Моя благодарность им огромна. Без их помощи книга лишилась бы уникальных материалов. Я в неоплатном долгу перед Сергеем Журавлевым и Татьяной Смирновой, Евгением Кодиным и Демьяном Валуевым, Дагласом Нортропом и Хуршидой Абдурасуловой, Андреем Сазановым, Криспином Бруксом и Терри Мартином, Андреем Горчаковым и Инной Давидович, которые, каждый по-своему, помогли мне в сборе материалов для этой книги. В этой связи знаменательны несколько историй.

В конце 1990-х годов, находясь в Смоленске на конференции, я сделала запрос о возможности поработать в местном архиве в фонде Торгсина. Но узнала, что архивное хранилище находится в аварийном здании и доступа туда нет. Ничего не изменилось и через несколько лет, когда в начале нового тысячелетия я поинтересовалась положением дел. Однако Евгений Кодин, историк, профессор Смоленского педагогического института, договорился с администрацией архива, отправил машину и перевез фонд Торгсина в безопасное место в читальный зал архива. Если бы не он, архив Смоленского Торгсина все еще бесполезно пылился бы в полуразрушенном хранилище, а из этой книги исчезли бы многие важные страницы.

Я работала над книгой так долго, что казалось, уже не только семья и друзья, но и коллеги-историки знали, что я пишу о Торгсине. Профессор Гарварда Терри Мартин, работая над своими сюжетами, нашел в архиве материалы судебного дела заместителя председателя Торгсина Муста и сделал для меня копии. Мой однокурсник, историк и археолог Андрей Сазанов, нашел для меня в Российской государственной библиотеке, которую мы по старой привычке все еще называем Ленинкой, любопытную брошюру – инструкцию по приемке и оценке драгоценных металлов в Торгсине 1933 года издания. Куратор архива видеозаписей Института Фонда Шоа Криспин Брукс рассказал мне о существовании огромного массива интервью с очевидцами и жертвами украинского голода. Криспин Брукс, который сам занимается историческими исследованиями на материалах этого архива, передал в мое пользование выдержки из показаний людей, в которых упоминается Торгсин[7].

Спасибо тем, кто стоял у истоков этого исследования, – Юрию Павловичу Бокареву, который в конце 1980-х годов посоветовал мне заняться историей советской торговли и потребления; Николаю Кременцову, с которым в 1994 году, будучи стажерами Института Кеннана в Вашингтоне, мы обсуждали мою самую первую статью о Торгсине. Огромное спасибо и всем тем, кто помогал мне на заключительном этапе работы над книгой – прочитал рукопись и высказал замечания, а также в беседах или переписке со мной обсуждал Торгсин: Юрию Павловичу Бокареву, Линн Виоле, Юрию Марковичу Голанду, Юкке Гронову, Сергею Журавлеву и Юрию Слёзкину.

Российский государственный архив экономики был главным архивом для этого исследования. Хочу сердечно поблагодарить директора РГАЭ Елену Александровну Тюрину и работников читального зала в хранилище за помощь в работе и неизменное дружеское отношение ко мне. Прошло уже много лет, но я вспоминаю время, проведенное в этом архиве, с теплыми чувствами и признательностью к этим людям.

Моя особая благодарность принадлежит первому издателю этой книги – коллективу РОССПЭН и его директору Андрею Константиновичу Сорокину, которые дали ей путевку в жизнь.

Книга написана при поддержке Национального фонда гуманитарных исследований (National Endowment for the Humanities), США. Грант этого фонда на год освободил меня от преподавания и позволил закончить рукопись.

Эту книгу я посвящаю родителям, Анне Петровне и Александру Андреевичу Осокиным, а вместе с ними – всему поколению рожденных в сталинские 1930-е.

Надеюсь, что открытия этой книги увлекут читателя, как они увлекли меня.

Часть 1

Страна Торгсиния

Глава 1

Конторка Мосторга

Малопримечательное событие – Торгсин родился. Иностранные моряки и туристы – первые клиенты Торгсина. Магазин на «котиковой улице». «Хочешь жить в СССР – имей рубли»: экстремизм валютной монополии. «Вам доллары прислали, но вы их не получите»: советский покупатель пробивается в Торгсин

Специальная контора по торговле с иностранцами на территории СССР, сокращенно Торгсин, была создана 18 июля 1930 года постановлением Наркомата торговли СССР[8]. Имя было явно больше самого явления. В момент создания Торгсин представлял всего лишь небольшой отдел в системе столичной торговли, которой заведовал Мосгорторг[9]. К концу 1930 года Торгсин вышел за пределы столицы и стал превращаться во всесоюзную организацию. Его представительства и конторы появились в некоторых республиках, краях и областях, но пока они были еще настолько слабы, что самостоятельного статуса не имели, теряясь среди других отделов местных торгов[10]. Четвертого января 1931 года Торгсин получил статус всесоюзного объединения Наркомата внешней торговли, однако до его действительно общенационального взлета оставался еще целый год.

До Торгсина торговое обслуживание иностранцев было распылено между многими организациями. Появление Торгсина стало частью общего процесса государственной централизации и монополизации, проходившего на рубеже 1920–1930-х годов. Создавая Торгсин, правительство стремилось сконцентрировать валютные торговые операции с иностранцами на территории СССР в одном ведомстве[11]. Задача, поставленная перед Торгсином, была ясна – не допустить, чтобы иностранцы, приезжавшие в СССР, увозили валюту домой.

До ноября 1930 года Торгсин занимался главным образом снабжением иностранных судов и советских кораблей заграничного плавания. Список первых торгсиновских контор повторял географию морских портов СССР: Евпаторийская, Архангельская, Новороссийская, Владивостокская, Таганрогская, Батумская…[12] Работа предстояла большая. До появления Торгсина портовая торговля была обязанностью Совторгфлота[13], однако тот выполнял ее хаотично и без должного валютного эффекта. Как сетовало руководство Торгсина, принимая дела от Совторгфлота, «опыта концентрированного обслуживания иностранцев и снабжения иносудов» ни у кого не было[14]. Иностранные капитаны, зная это, затоваривались продовольствием, предметами первой необходимости и строительно-ремонтными материалами заранее, до захода в советские порты.

Среди первых клиентов Торгсина были также иностранные туристы и иностранцы, проезжавшие транзитом. Торговля Торгсина шла в киосках гостиниц «Интуриста» в Москве и Ленинграде, а также в павильонах на пограничных пунктах – последний шанс заполучить валюту покидавших пределы СССР иностранных граждан. Затем Торгсин открыл свой первый универсальный магазин. В ноябре 1930 года Комиссия по разгрузке Москвы передала Торгсину бывший Михайловский дом на углу Петровки и Кузнецкого моста для организации универмага «закрытого типа». Выбор места был удачный и вряд ли случайный. До революции и в годы нэпа Петровка была сосредоточием модных магазинов. В народе ее называли «котиковой» улицей: в лучшие времена там гуляли дамы, одетые дорого и по последней моде[15]. В начале 1930-х улица выглядела не столь блистательно, но былая слава жила.

В продаже в первом универмаге Торгсина были филателия, ковры, меха, антиквариат, а также винно-водочные изделия и некоторые продовольственные товары экспортного качества. Желанный и дефицитный для советского покупателя ширпотреб – ткани, одежда, обувь – был исключен из ассортимента продаж. Он не представлял интереса для иностранцев и лишь привлекал ротозеев[16]. Товары поступали от Мосторга, и цены на них были от 10 до 50 % выше советских экспортных цен на аналогичные товары[17]. Политика советского правительства – продавать внутри СССР дороже, чем за границей, – продолжалась и после того, как Торгсин открыл двери советским гражданам. Она особенно расцвела в период массового голода – время печального триумфа Торгсина.

В начале 1931 года, вслед за Москвой, у Торгсина появились свои магазины и в Ленинграде: небольшой универмаг в гостинице «Октябрьская» и несколько киосков – табачный, кустарно-экспортный и продуктовый – в «Европейской»[18]. Антикварный магазин Торгсина, который вначале был частью универмага, в октябре 1931 года стал работать самостоятельно, напрямую подчиняясь Ленинградской конторе Торгсина[19]. По путевке райкома партии туда пришел новый директор. Как и многие другие чиновники, занятые продажей художественных ценностей иностранцам, он мало смыслил в антиквариате, но был предан партии.

Не удивительно, что деятельность Торгсина в Ленинграде в «интуристский период» его существования имела ярко выраженную антикварную специфику. Город был наполнен художественными ценностями. Многое было накоплено за двухсотлетнюю историю Санкт-Петербурга – молодой столицы Российской империи. Революция превратила город в депозитарий ценностей – частные лица с началом смуты передали свои ценности на хранение в Эрмитаж – как оказалось, безвозвратно. Кроме того, с приходом к власти большевиков в хранилища Эрмитажа стали свозить конфискованные художественные коллекции со всей страны.

Вначале только иностранцы, кратковременно пребывавшие в СССР, могли покупать в Торгсине[20]. Инструкции правительства запрещали продажу товаров иностранным гражданам, если те постоянно или долговременно находились в СССР. В их число попали сотрудники иностранных посольств и миссий, концессионеры, служащие иностранных фирм, тысячи специалистов и рабочих, приехавших в СССР на стройки социализма по идеологическим соображениям или спасаясь от депрессии на Западе. Этих иностранцев должен был обслуживать Инснаб – государственное торговое предприятие, которое имело сеть своих закрытых распределителей[21]. В годы карточной системы первой половины 1930-х годов продажа в них была нормирована и шла исключительно на советские деньги.

Изначальный запрет иностранцам, длительно проживавшим в СССР, покупать товары за валюту в Торгсине противоречил экономической целесообразности. Запрет был одним из проявлений экстремизма государственной валютной монополии в СССР на рубеже 1920–1930-х годов, страстным поборником которой в то время выступал Наркомат финансов[22]. Хотя иностранцам разрешалось иметь при себе наличную валюту, Наркомфин пытался до минимума ограничить сферу ее использования в качестве средства платежа внутри СССР. Так, при торговом обслуживании иностранных судов валютные операции были ограничены расчетами с капитаном[23]. Чаще всего наличной валюты у иностранных матросов не было. Их покупки записывали на счет парохода. Зафрахтовавшая судно компания затем оплачивала счета Торгсина. Немногочисленные иностранные туристы[24], приезжавшие посмотреть первое коммунистическое государство, согласно постановлениям Наркомфина, не имели права платить иностранной валютой внутри СССР. Наркомфин требовал, чтобы туристы платили за услуги и товары, в том числе и в Торгсине, не «эффективной валютой» – иностранными деньгами[25], а советскими рублями «валютного происхождения».

По внешнему виду отличить простой рубль от рубля валютного происхождения было невозможно, но разница между ними была существенная. Валютными считались те рубли, которые иностранец получил в результате легального обмена ввезенной в СССР валюты. Всякий раз, когда иностранный турист в СССР платил рублями за товары экспортного качества, он должен был предъявлять квитанции Госбанка СССР об обмене валюты. Другим легальным средством платежа были валютные чеки[26]. Финансовые органы, таким образом, хотели быть уверены в том, что валюта из бумажников иностранных туристов попала советскому государству, а не ушла на черный рынок, где обменный курс был более привлекательным, чем официальный. Более того, иностранные туристы обменивали валюту на рубли в Госбанке «без права обратного обмена». Неконвертируемость советских денег заставляла иностранных туристов тратить все рубли валютного происхождения в СССР. Ввезенная в СССР валюта могла потерять свой легальный статус, если по истечении трех месяцев после въезда в страну владелец не положил ее на специальный счет в банке[27].

Советское государство стремилось держать под контролем валютные средства и тех иностранцев, которые приезжали работать в СССР по контракту. Контракт определял, какая часть зарплаты будет выплачена в валюте, а какая в рублях. Валютная часть зарплаты не выдавалась на руки иностранцу, а переводилась на его банковский счет за границей. Жить же в СССР он должен был на рублевую часть своей зарплаты. Вначале, в 1930–1931 годах, валютные выплаты, как и сама зарплата иностранных специалистов, были щедрыми – советское правительство ожидало, что «преимущества планового хозяйства», соединенные с профессиональным опытом и технологиями Запада, совершат чудо, но этого не случилось. Разочарование и крайняя нужда государства в валютных средствах привели к тому, что правительство при заключении договоров с иностранными специалистами стало урезать как саму зарплату, так и ее валютную часть.

В самом конце 1930 года Наркомфин наконец-то отменил искусственное ограничение, которое к тому же повсеместно нарушалось, и официально разрешил иностранцам, длительно проживавшим в СССР, покупать в Торгсине, но только за советские рубли «валютного происхождения», то есть за счет уменьшения валютной части зарплаты, уходившей за границу[28]. Продажа изделий из драгоценных металлов и камней допускалась только с разрешения Наркомфина. Из Наркомфина вновь повторили, что прием иностранной валюты, наличной или в чеках, в оплату товаров на внутреннем рынке от иностранцев, длительно проживающих в СССР, категорически запрещается.

Экстремизм государственной валютной монополии мешал выполнению валютного плана Торгсина, поэтому, несмотря на протесты Наркомфина, Торгсин продавал товары иностранным туристам и иностранцам, длительно проживавшим в СССР, за наличную валюту и «забывал» проверять справки о происхождении советских рублей[29]. По мере обострения государственной валютной нужды Наркомфин вынужден был ослаблять хватку. Не имея возможности остановить практику продаж иностранцам за валюту, Наркомфин стал требовать, чтобы Торгсин хотя бы принимал только ту валюту, которую иностранец имел право вывезти из СССР[30]. Иными словами, Торгсин не мог просто получать в оплату за товары доллары или фунты стерлингов, он должен был убедиться, что эта валюта «не снята с вольного рынка», а была легально ввезена в СССР. В мае 1931 года в связи с развитием деятельности Торгсина Наркомфин «для упрощения техники торговли» отменил и это правило, разрешив Торгсину не требовать у иностранцев документов о происхождении валюты.

Советская пограничная таможня следила за тем, сколько валюты иностранец ввозил и вывозил из СССР. Иностранный турист не мог вывезти валюты больше, чем он ввез, или даже столько же, сколько ввез. Вычету подлежал прожиточный минимум. В июне 1931 года прожиточный минимум для иностранцев был установлен в размере 10 руб. в сутки[31]. Кроме того, согласно инструкции Наркомата торговли и Наркомата финансов от 8 июля 1930 года, купленные иностранными туристами товары, и особенно изделия из драгоценных металлов и камней, могли быть вывезены только в счет ввезенной валюты. Продавцы в Торгсине должны были предупреждать покупателей об этом и ставить на расчетные квитанции магазина «погасительный штамп» – «В счет обратного вывоза валютных ценностей»[32]. Таможенники при выезде иностранцев из СССР производили сложные расчеты, решая, сколько валюты разрешить к вывозу. Они сверяли данные о ввозе и обмене валюты, счета на покупку товаров с «погасительными штампами» и высчитывали прожиточный минимум на период пребывания в СССР. По настоянию Наркомфина Торгсин при продаже товаров обязан был учитывать прожиточный минимум иностранца, то есть следить, чтобы иностранец не тратил больше той суммы, что была указана в разменной квитанции Госбанка – документе об официальном обмене валюты[33]. Только в мае 1933 года Наркомфин, принимая во внимание выгодность торгсиновской торговли, согласился пересмотреть правило о вывозе драгоценностей в счет «валютной нормы» иностранцев и разрешил им беспрепятственный вывоз купленных в Торгсине ценностей[34].

Появление Торгсина вело к расширению сферы легальных валютных операций в СССР, поэтому в обсуждении вопроса о целесообразности и пределах деятельности Торгсина участвовали все валютные ведомства, в первую очередь Политбюро и его «золотые» комиссии, а также Наркомфин, Госбанк, Наркомвнешторг и, разумеется, ОГПУ. Наркомфин был не единственным, кто противился расширению легальных валютных операций в стране. Против Торгсина как «ненужной инстанции» выступили в регионах и некоторые полномочные представительства ОГПУ[35]. Формальным доводом к тому была «политическая нецелесообразность» – боязнь недовольства, которое могли вызвать у рабочих элитные магазины для иностранцев.

В документах нет других объяснений неприязненного отношения ОГПУ к Торгсину, но представляется, что здесь сыграл роль конфликт ведомственных интересов. С появлением Торгсина, вокруг которого роились валютные спекулянты, у ОГПУ, призванного бороться с черным рынком, прибавилось работы. В последующие годы взаимоотношения Торгсина и ОГПУ/НКВД были противоречивы. Органы государственной безопасности видели в Торгсине удачливого соперника в деле добывания золота и валюты, но и невольного помощника: Торгсин непреднамеренно выявлял «держателей ценностей», а ОГПУ/НКВД для выполнения собственного валютного плана оставалось лишь провести аресты и конфискации среди торгсиновских клиентов.

Наркомат иностранных дел СССР вначале тоже возражал против открытия магазинов Торгсина на центральных улицах, а также против его широкой рекламы[36]. Протесты НКИД объяснялись боязнью недовольства иностранцев, длительно проживавших в СССР, в числе которых были и представители дипломатического корпуса. Изначальный запрет покупать товары в Торгсине ущемлял их права. После того как дипломатов допустили в Торгсин, возражение НКИД отпало.

Ну а что же советские граждане? Вначале правительство запрещало им не только покупать товары в Торгсине, но даже заходить в его магазины. Директивы Наркомфина грозно напоминали, что принимать иностранную валюту от советских граждан в уплату за товары категорически воспрещается. Чтобы не искушать советского потребителя и не привлекать ротозеев, Торгсину не рекомендовалось прибегать к широкой рекламе и оформлять витрины. Плакаты предупреждали: «Магазин обслуживает только интуристов и транзитных пассажиров». Делу недопущения советских граждан в Торгсин помогало и то, что основной ассортимент его магазинов – антиквариат, ковры, меха – не привлекал большинство населения страны, жившей впроголодь.

Однако среди советских граждан даже в худшие времена в истории страны были те, кто «при валюте» и с золотишком. Изобретательность людей не знает предела, так что уверенно можно сказать, что в Торгсин даже в начальный «интуристский» период его существования нелегально проникали и советские покупатели. Тем более что, согласно инструкции, прямой вопрос «Вы – иностранец?» считался в Торгсине нежелательным, а просьба предъявить документы допускалась только в случае полной уверенности, что в магазин проник чужак. Да, нелегко приходилось работникам Торгсина: по инструкции, они должны были не только определить, какой доллар поступил к оплате – легально ввезенный в страну или «снятый с вольного рынка», какой рубль они держали в руках – простой или валютного происхождения, но и по внешним признакам решить, кто перед ними – советский человек или иностранец. В случае обнаружения «чужака» милиция и ОГПУ конфисковывали товары и валюту.

Валюта у советских людей была. Она лежала в кубышках, оставшись от царского времени, нелегальной торговли времен Гражданской войны и валютных операций нэпа. Валюта продолжала поступать в СССР из-за границы контрабандой. В соседних с Россией странах Прибалтики и Польше, а также во Франции и Китае российские эмигранты открывали фирмы, которые брались нелегально доставить валюту по адресу. Местные газеты пестрели подобными объявлениями. Валюта приходила советским гражданам от родственников и друзей за границей, вложенная в письма и посылки. Черный рынок служил главным механизмом перераспределения и распространения валюты внутри страны.

В начале 1930-х годов едва ли не единственным легальным способом получить валюту для советских людей были банковские и почтовые переводы из-за границы. Но и в этом случае Наркомфин проводил, по его собственным словам, политику «жесткого зажима», стараясь оставить как можно больше «эффективной валюты» у государства, а получателям переводов вместо долларов и фунтов всучить рубли по официальному обменному курсу. В соответствии с директивой Наркомфина, в начале 1930-х годов банки имели право выплачивать в валюте по платежным поручениям из-за границы не более четверти переведенной суммы, остальное выдавали в рублях. Но и эту валюту советские люди могли получить только со скандалом при категорическом требовании и угрозе отсылки перевода назад[37]. Иностранцы в СССР не составляли исключения. При получении денежных переводов из-за границы основная часть суммы выплачивалась им в рублях.

Ситуация начала меняться летом 1931 года с распространением небеспочвенных слухов о том, что Торгсин скоро будет обслуживать советского покупателя. В этих условиях люди стали более решительно отказываться от получения рублей по переводам из-за границы, требуя выплат в валюте. Массовые отказы от заграничных переводов заставили финансовые органы принять меры. Однако и в этом случае Наркомфин пытался решить проблему «безналичным способом», максимально сохранив государственную валютную монополию – на руки валюту не выдавать, а переводить на счет Торгсина. К тому же вначале Наркомфин запрещал переводить всю сумму валютного перевода на Торгсин[38]. Ленинградская областная контора Госбанка даже пыталась определить «норму перевода валюты» на Торгсин. По мнению ее руководителей, пяти долларов в месяц было бы достаточно для покупки необходимых товаров в дополнение к существовавшим в то время продовольственным пайкам.

Документы свидетельствуют, что давление, шедшее «снизу», от общества, привело к расширению легальных валютных операций в стране. В августе 1931 года Всеукраинская контора Госбанка сообщала в Москву:

В городе (Харьков. – Е. О.) циркулируют слухи, что магазин «Торгсин» будет продавать разные товары за инвалюту всем без исключения гражданам. В силу этих слухов многие переводополучатели упорно настаивают на выдаче им инвалюты по переводам и воздерживаются от получения (рублей. – Е. О.) по переводам. Если до сего времени мы могли убедить нашу клиентуру в том, что ей инвалюта не нужна (курсив мой. – Е. О.), то с открытием магазина «Торгсин» нам это никак не удастся, и мы, очевидно, вынуждены будем выплачивать по всем без исключения переводам наличную валюту.

Показателен ответ Москвы: если граждане угрожают отправить перевод назад, беспрепятственно перечисляйте деньги на Торгсин[39]. Сообщения, поступавшие из отделений Госбанка в Одессе, Ленинграде, Киеве, Тифлисе и других городах, подтверждали, что требования наличной валюты крайне участились, люди почти поголовно отказывались брать рубли, копились неоплаченные переводы, приток валюты в кассы Госбанка сократился, а то и вовсе прекратился, а банки, не дожидаясь указаний свыше, «явочным порядком» перечисляли валюту по переводам, пришедшим из-за границы на счет Торгсина[40].

Восемнадцатого сентября 1931 года Наркомфин принял официальное решение по этому вопросу[41]. По сути оно узаконило практику, стихийно распространившуюся в регионах летом. Советские люди при поступлении на их имя перевода из-за границы получили право перечислять всю сумму или ее часть во Внешторгбанк на «особый централизованный счет № 75-а», а затем по квитанциям банка покупать товары в Торгсине. Их родственники и друзья за границей могли перевести для них деньги и напрямую на Торгсин. Этим же постановлением разрешалось переводить деньги с инвалютных счетов советских граждан, работавших за границей, на Торгсин. Остаток суммы, после вычета перечислений на Торгсин, советские граждане получали в рублях. Наркомфин в специальном разъяснении вновь повторил, что получать наличную валюту на руки советские люди могут только при категорическом требовании и не более четверти суммы перевода. Послабление было сделано лишь для иностранцев, которые могли по своему выбору взять или рубли, или валюту по денежному переводу, пришедшему из-за границы[42]. Этим же постановлением Наркомфин разрешил выдавать иностранным туристам сдачу в валюте при оплате за товары в Торгсине наличной иностранной валютой. Ранее кассиры отказывались это делать, выдавая сдачу в рублях.

Анализ начального периода работы Торгсина, проведенный в этой главе, свидетельствует о том, что руководство страны, вопреки соображениям экономической выгоды и целесообразности, тяжело расставалось с государственной валютной монополией. Опасаясь утечки валюты к частнику, который платил больше, Наркомфин пытался свернуть легальные операции с наличной валютой внутри страны. Строгий валютный режим должен был способствовать концентрации валюты в руках государства, но эффект оказался обратным. Запретив легально использовать валюту в стране, руководство страны перекрыло многие источники ее поступления в государственный бюджет. Поскольку спрос на валюту и ее предложение в стране существовали, она уходила по нелегальным каналам к частнику. На черном рынке валюту можно было выгодно продать за рубли или купить на нее дефицитные товары. Услугами валютного черного рынка пользовались не только советские люди, но и иностранцы. Так, скупка рублей по выгодному курсу на черном рынке была обычной практикой дипломатических миссий в СССР. А что еще оставалось делать? Ведь и дипломаты должны были жить в СССР на рубли[43]. Жесткая государственная валютная монополия превращала значительную часть населения страны в вынужденных валютных спекулянтов.

Между тем молох индустриализации быстро пожирал скудные валютные и золотые резервы СССР. Вопрос, где взять валюту на покупку оборудования, технологий и сырья для строившихся промышленных предприятий, стал к началу 1930-х годов для руководства страны первостепенным. Основной источник валюты – сельскохозяйственный экспорт не давал должного эффекта. В условиях великой депрессии, поразившей Запад, мировые цены на сельскохозяйственную продукцию катастрофически упали. СССР пытался компенсировать падение валютных поступлений по экспорту наращиванием физических объемов вывоза сельскохозяйственной продукции, все более обостряя дефицит продовольствия на внутреннем рынке и обрекая свой народ на голод. «Золотые» комиссии Политбюро лихорадочно искали дополнительные валютные источники, не брезгуя ничем.

Торгсин стал одним из многих золотых ручейков, которыми валюта текла в госбюджет. Но доходы Торгсина в «интуристский период» его работы, искусственно ограниченные пределами легальных валютных операций в стране, были мизерны. Парадоксально: в конце 1920-х годов ужесточение валютного режима было сделано в интересах индустриализации, но именно нужды промышленного развития затем заставили руководство страны ослабить валютную монополию. Символично, что два ведомства, финансовое и торговое, выступили выразителями двух боровшихся тенденций: Наркомфин пытался сдержать развитие легальных валютных операций в стране, а Торгсин для усиления притока валюты, от которой зависело выполнение плана его торговли, подталкивал их развитие. В этом же направлении работала и инициатива «снизу» – давление общества, пытавшегося приспособиться к жизни в условиях острого товарного и продовольственного кризиса. Находясь в тисках валютного дефицита, руководство страны расширило круг клиентов «интуристского» Торгсина, сначала, в декабре 1930 года, разрешив иностранцам, длительно проживавшим в СССР, покупать в его магазинах в счет валютной части их зарплаты. В начале осени 1931 года вышло официальное разрешение перечислять частные валютные переводы из-за границы на счет Торгсина. Наркомфин также смягчил свои требования по проверке у иностранцев документов о происхождении валюты.

Эти решения, однако, радикально не изменили суть валютных отношений в стране. Хотя в январе 1931 года контора Мосторга «Торгсин» стала именоваться Всесоюзным объединением при Наркомвнешторге СССР[44], это скорее отражало намерения, чем кардинальное изменение методов решения валютной проблемы. Пределы легальных валютных операций в стране и, следовательно, валютные пределы Торгсина до конца 1931 года оставались узкими. К тому же торговая сеть Торгсина охватывала лишь порты да несколько наиболее крупных городов. Наркомфин крохоборничал, тогда как Клондайк простирался рядом и наконец-то был открыт. С появлением официального разрешения принимать от советских людей золото в оплату за товары Торгсин превратился в один из основных валютных источников финансирования индустриализации в СССР – золотой ручеек стал полноводной рекой. Для этого руководству страны пришлось поступиться государственной валютной монополией. Несмотря на очевидную выгоду для государства, идея грандиозной кампании по выкачиванию «золотых сбережений» у населения родилась не в Политбюро. Она принадлежала директору одного из московских магазинов.

Глава 2

Золотая идея

Нэп – первое пришествие советского валютного рынка. Золотые россыпи под носом у правительства. «Добро пожаловать, Никанор Иванович! Сдавайте валюту». Золотой поворот в истории Торгсина – Браво, Ефрем Владимирович! «Время – вперед?»: Торгсин как рецидив капитализма. Главный спекулянт

Государственная монополия на золото была установлена уже в первые месяцы советской власти. Недра и их богатства были национализированы[45]. Одновременно началась охота за ценностями граждан[46]. Как не вспомнить легендарные фильмы советской поры о чекистах в поисках буржуйских тайников и кладов. Ценности, находившиеся на счетах и в сейфах банков, имениях, дворцах, музеях и тайниках, были национализированы. В период военного коммунизма в годы Гражданской войны запрещалось хранить, покупать, обменивать и продавать иностранную валюту и золото. Граждане обязаны были безвозмездно сдать ценности государству. Нарушившие запрет, если их поймали с поличным, могли поплатиться головой.

К началу нэпа, согласно действовавшему законодательству[47], конфискации подлежали, независимо от их количества в частном владении, платиновые, золотые и серебряные монеты, а также золото и платина в слитках и сыром виде. Кроме того, граждане обязаны были безвозмездно отдать государству личные и бытовые изделия из драгоценных металлов, если их количество превышало установленные правительством нормы: разрешалось иметь не более 18 золотников (порядка 77 г) золотых и платиновых изделий, не более 3 фунтов (около 1,2 кг) серебряных изделий, не более 3 каратов бриллиантов и других драгоценных камней и не более 5 золотников (около 21 г) жемчуга на одно лицо[48]. Изъятию также подлежали любые денежные средства, видимо включая и иностранную валюту[49], если их количество превышало более чем в 20 раз минимальную зарплату в данной местности. «Излишние деньги», однако, государство не отбирало, а принудительно вносило на счета владельцев в государственных сберкассах. Первый год нэпа (1921) изменил положение лишь отчасти. Сдача ценностей государству оставалась обязательной, но теперь не безвозмездно, а за денежную компенсацию по цене рынка.

Казалось, государство не откажется от жесткой политики насильственного изъятия валютных ценностей граждан, но уже следующий год принес перемены[50]. Декрет СНК от 4 апреля 1922 года отменил обязательную сдачу государству золота в изделиях, слитках и монетах. Вслед за апрельским последовали новые законодательные акты[51]. В результате в стране сформировался легальный валютный рынок. Разрешалось свободное обращение золота в изделиях и слитках внутри страны[52]. Купля и продажа золотых царских монет и иностранной валюты также разрешались, но регламентировались более жестко, чем операции с золотыми изделиями и слитками. Монопольное право на их куплю и продажу осталось у Госбанка. Эта мера была призвана не допустить превращения царских золотых монет и иностранной валюты в законные деньги – альтернативу быстро обесценивавшимся совзнакам[53]. В этом запрете заключается одно из основных отличий валютного рынка нэпа от операций Торгсина. Открыв Торгсин для советских граждан, правительство фактически разрешило использовать валютные ценности в качестве средства платежа внутри СССР.

Появившийся при нэпе легальный валютный рынок являлся частью денежной реформы червонца, проводившейся в борьбе с послевоенной разрухой и инфляцией для создания устойчивой денежной системы[54]. Жизнь легального валютного рынка нэпа была короткой – уже к концу 1926 года он был вновь загнан в подполье, – но бурной. Отцом советского легального валютного рынка можно считать одного из авторов денежной реформы Л. Н. Юровского, заместителя, а затем начальника Валютного управления Наркомфина. В период реформы червонца специалисты Валютного управления считали бесполезным запрещать людям иметь золотые монеты, хотя попытки ввести такой запрет в период нэпа были[55]. Не видели они смысла и в том, чтобы запрещать частные операции по купле и продаже золотого царского чекана и валюты. Все равно эту практику не остановишь, только загонишь в подполье; отток же чекана и валюты на черный рынок грозил ростом цен на них и на товары на вольном рынке. Лучше уж разрешить валютные сделки, чем потом биться с инфляцией.

В годы нэпа советские граждане могли свободно покупать и продавать валюту и золотые монеты на биржах[56], в отделениях Госбанка и в магазинах – там работала скупка Наркомфина, а присутствие дефицитных товаров стимулировало сдатчиков[57]. В числе других валютных прав гражданам разрешалось по официальному обменному курсу переводить родственникам и друзьям за границу валюту в сумме до 100 рублей в месяц (на бóльшие суммы требовалось разрешение), а в случае поездки за границу обменять на валюту до 200 рублей[58].

Государство активно вмешивалось в работу валютного рынка, используя в основном экономические методы его регулирования. Госбанк и Наркомфин проводили «валютные интервенции» для укрепления только что введенного в обращение червонца[59]. В Наркомфине в августе 1923 года для этого специально создали Особую часть[60]. Во главе ее стоял человек Юровского – Л. Л. Волин[61]. Цель валютных интервенций состояла в том, чтобы, удовлетворяя спрос людей и организаций на золотые монеты и валюту, поддерживать на вольном рынке обменный курс червонца по отношению к доллару на уровне официального обменного курса. Для этого агенты Особой части, среди которых были и профессиональные «валютные спекулянты», продавали и покупали на официальных и черных биржах и на «американках» золотые монеты и иностранную валюту по рыночной цене. Золотые монеты и валюта, которые Госбанк и Наркомфин выбрасывали через своих агентов на внутренний валютный рынок во время интервенций, понижали их рыночную стоимость по отношению к червонцу. Валютные интервенции проводились организованно и осознанно, но государство действовало по законам рынка. Политбюро санкционировало валютные интервенции, а Экономическое управление ОГПУ, чьи секретные агенты следили за работой бирж, контролировало их. Агенты Особой части Наркомфина, проводившие валютные интервенции, были зарегистрированы в ОГПУ, что впоследствии, после изменения валютной политики, стоило многим из них свободы, а некоторым и жизни[62].

Валютные интервенции были секретными государственными операциями. Внешне агенты Особой части не отличались от других валютных маклеров. Они получали 0,5–1 % от суммы купленной и проданной валюты, зарабатывая в месяц в среднем около 1000 рублей, а в отдельных случаях и тысячи рублей за несколько часов. Для сравнения: партийный максимум зарплаты, которую могли получать в то время коммунисты, составлял 225 рублей в месяц. Государство использовало валютную спекуляцию в интересах укрепления денежной системы, при этом разрешая маклерам наживаться. С началом репрессий против валютного рынка нэпа это будет поставлено в вину сначала Волину, а потом и Юровскому.

Валютные интервенции важны для истории Торгсина тем, что благодаря им советские граждане существенно пополнили свои золотые и инвалютные сбережения, которые позже снесли в Торгсин. В архивах сохранились данные о золотых операциях Госбанка за период нэпа (табл. 1). Хотя они представляют только часть валютных сделок 1920-х годов, данные Госбанка позволяют увидеть порядок цифр для оценки продаж золота населению незадолго до открытия Торгсина. Кроме того, они важны для сравнения размеров золотоскупочных операций периода нэпа с будущими золотыми оборотами Торгсина. И наконец, эти данные показывают динамику валютных страстей и роль различных видов золота в жизни людей.

Статистика золотоскупки Госбанка (табл. 1) свидетельствует, что операции с бытовым золотом и операции с монетами представляют две разные модели социально-экономического поведения. Продажа населением бытового золота государству – признак отчаяния, показатель кризиса, ведь, как правило, люди продают личные ценные вещи тогда, когда других средств нет. В тяжелые послевоенные годы разрухи и инфляции (1921–1923) население продало государству почти 6 тонн бытового золота (табл. 1). Успехи нэпа и нормализация жизни привели к резкому снижению продажи личных золотых вещей. К 1926 году она упала настолько сильно, что руководство Госбанка начало говорить о «почти полном истощении накоплений у населения». История Торгсина показала ошибочность этого заключения. Просто надобность в продаже личных золотых вещей отпала: середина 1920-х годов была одним из наиболее благополучных периодов в жизни Советской России.

По мере падения поступлений бытового золота от населения Госбанк ориентировался на скупку золота в районах приисков (табл. 1). Вначале он выдавал авансы под продукцию, а с 1925/26 года[63] перешел к кредитованию государственных золотодобывающих предприятий и частников. Эта деятельность, однако, продолжалась недолго. В 1926/27 году скупка золота крупных предприятий (Енисейзолото, Лензолото, Алданзолото и др.) перешла в ведение Наркомфина, что объясняет снижение данных в таблице за этот год.

Операции с золотыми монетами в основном представляют предпринимательскую модель поведения населения. Во время кризисов люди могли продавать государству царский чекан из нужды, но покупка монет являлась средством вложения капитала. Разница между суммой монет, проданных населением государству и купленных у него в периоды валютных интервенций, зависела от степени доверия червонцу. В начальный период денежной реформы, 1922–1923 годы, люди активно скупали золотые монеты, не доверяя обесценивавшимся совзнакам и новорожденному червонцу (табл. 1). Затем, благодаря значительным валютным интервенциям, червонец укрепился и его обменный курс по отношению к золоту и валюте на вольном рынке стабилизировался. Рост доверия к червонцу привел к сбросу монет населением. В 1924 году Госбанк купил у населения золотых монет больше того, что продал (табл. 1). Ослаб валютный ажиотаж, установилась атмосфера относительного валютного спокойствия. Люди стали охотнее принимать червонцы по валютным переводам из-за границы, не требуя с пеной у рта выдать им валюту. Снижение валютных аппетитов населения позволило государству ослабить и валютные ограничения. В сентябре 1924 года норма перевода валюты за границу была повышена со 100 до 200 рублей, а норма обмена валюты на поездку за границу – с 200 до 300 рублей. Июньским декретом 1925 года валютный обмен был разрешен вне бирж и кредитных учреждений.

Положение стало меняться в 1925 году. Усилилась борьба двух тенденций. С одной стороны, благодаря валютным интервенциям прошлых лет и стабильности червонца население продолжало активно продавать государству золотой царский чекан (табл. 1). С другой стороны, отреагировав на начавшиеся в 1925 году инфляционные процессы, связанные с попыткой форсирования промышленного развития, люди начали запасать золотые монеты. В ответ государство ввело валютные ограничения[64]. Но все-таки в тот год резкого дисбаланса между покупкой и продажей монет населению пока еще не было.

Крах валютных интервенций и вместе с ними легального валютного рынка нэпа произошел в 1926 году. Почему и как это случилось? Судьба валютного рынка зависела от выбора путей экономического развития и результатов политической борьбы за власть, которая разворачивалась в руководстве страны. Две концепции проведения индустриализации соперничали друг с другом. Одна из них, которую можно назвать «жизнь по средствам», выступала за умеренные планы промышленного развития, жесткую кредитно-денежную политику, использование экономических методов для поддержания стабильного курса червонца по отношению к золоту и иностранной валюте и для привлечения валютных сбережений населения. Выразителем этой политики выступали Госбанк и сотрудники Наркомфина, прежде всего Г. Я. Сокольников и Л. Н. Юровский. Другая концепция, которую можно назвать «жизнь в кредит», призывала форсировать темпы индустриализации, что неминуемо вело к несдержанной кредитной политике и денежной эмиссии, а в результате – к инфляции и обострению товарного дефицита. Воинствующими сторонниками этого пути развития были ВСНХ и Госплан в лице С. Г. Струмилина, В. Г. Громана и др.

При выборе сценария «жизнь в кредит» валютные интервенции теряли смысл: попытки поддержать стабильный курс червонца по отношению к доллару и золоту в условиях быстро нараставшей инфляции путем выброса на вольный рынок золотых монет и валюты из хранилищ Госбанка и Наркомфина быстро исчерпали бы скудные золотовалютные ресурсы страны. Без помощи же валютных интервенций червонец быстро обесценился бы. Как результат, люди перестали бы продавать золото и валюту государству, ценности начали бы уходить на черный рынок, где их обменный курс все больше бы отрывался от низкого официального. Не имея возможности получить валютные накопления населения экономическими методами, государство усилило бы репрессии.

Развитие страны пошло по сценарию «жизнь в кредит». В 1925/26 году руководство страны в 2,5 раза увеличило капитальные вложения в промышленность. Усиленно заработал печатный станок, выбрасывая в обращение все больше бумажных денег. Хлебный экспорт, за счет которого планировали пополнить валютные ресурсы, оплатить импорт и поддержать денежную систему страны, давал сбои: государственные скупочные цены не устраивали крестьян, а промышленных товаров для стимулирования заготовок сельскохозяйственной продукции у государства не хватало. Рост массы бумажных денег в обращении при дефиците товаров привел к тому, что начали быстро расти цены: в тот период государство могло контролировать только отпускные цены госпредприятий и цены кооперации, а розничная торговля находилась в руках частника. Покупательная способность червонца падала, а его обменный курс на вольном рынке по отношению к доллару рос, все больше отрываясь от фиксированного официального.

Для того чтобы поддержать червонец в условиях нараставшей инфляции, государство вначале усилило валютные интервенции. В октябре 1925 года Госбанк и Наркомфин продали населению золотых монет на сумму 2,1 млн рублей, в ноябре – 4,2 млн рублей, в декабре – 7,2 млн рублей, в январе 1926 года – более 7,6 млн рублей. Таким образом, только за четыре месяца валютной интервенции государство выбросило на вольный рынок золотого чекана на более чем 21 млн рублей. Купили же мало: в октябре на 283 тыс. рублей, а к декабрю сумма скупки снизилась до 190 тыс. рублей[65]. Для поддержания валютных интервенций в 1925/26 году Госбанк из своих золотых запасов даже начеканил для продажи населению золотых царских монет на сумму 25,1 млн рублей![66] Кроме царского чекана, за тот же период с октября 1925 года до февраля 1926-го в рамках валютной интервенции Госбанк и Наркомфин продали населению 4,1 млн долларов и почти 500 тыс. фунтов стерлингов. В феврале 1926 года руководство страны пыталось снизить расходы на интервенцию, проведя репрессии против незаконных покупок валюты, но, несмотря на это, вынуждено было выбросить на вольный рынок значительную сумму: золотых монет на 6,3 млн рублей, а также 812 тыс. долларов и 98 тыс. фунтов стерлингов[67]. Политика укрепления червонца также требовала немалых валютных средств на поддержание его позиций за границей. Только в июле 1925 года государство потратило 1,7 млн рублей валютой, чтобы скупить червонцы за рубежом[68].

Тощий государственный золотовалютный запас[69] не мог выдержать таких трат. В декабре 1925 года руководство Госбанка сообщало в Политбюро о том, что не имело достаточных средств для оплаты импорта[70]. Политбюро вынуждено было разрешить вывезти за границу золото: в декабре 1925 года на 15 млн рублей, а в январе 1926 года еще на 30 млн рублей. Часть этого золота была депонирована в банках за границей как гарантия оплаты импорта, часть была продана. К апрелю 1926 года по сравнению с 1 октября 1925 года свободные валютнометаллические резервы Госбанка снизились почти на треть, а общие валютные ресурсы страны сократились на 82,5 млн рублей, составив всего лишь 221,4 млн рублей[71].

В период обострения валютного кризиса в конце 1925 – начале 1926 года руководство страны стало сворачивать легальные валютные операции. Сумму валюты, которую граждане могли перевести за границу, уменьшили вдвое, с 200 до 100 рублей в месяц, причем многие отделения Госбанка перестали вообще принимать такие переводы. Продажа инвалюты через банки была остановлена, за исключением тех случаев, когда люди меняли деньги для поездки за границу. Правительство резко повысило таможенные пошлины на импортируемые товары. В результате многие поступившие в то время из-за границы посылки поехали назад, люди отказались от них. Выросла стоимость заграничных паспортов, что сделало невыгодными распространенные ранее поездки за границу для закупок повседневных товаров. Государство ограничило выезд на лечение и отдых за границей[72].

Пытаясь сократить расходы на валютную интервенцию, Политбюро потребовало принять меры против валютной контрабанды и незаконных безлицензионных покупок валюты и золота учреждениями, предприятиями и организациями. Сталин был сторонником свертывания валютного рынка. Восемнадцатого января 1926 года на заседании комиссии Политбюро он высказался за лишение спекулянтов возможности использовать валютную интервенцию в ущерб государству, что означало санкцию на проведение репрессий на валютном рынке[73]. В феврале – апреле 1926 года с одобрения Политбюро ОГПУ провело в крупных городах массовые аресты валютных маклеров[74]. Операции против валютных спекулянтов проводились и раньше, в конце 1923 – начале 1924 года, но тогда, в разгар реформы червонца, Политбюро прислушивалось к мнению Наркомфина, одергивая ОГПУ[75].

Репрессии начала 1926 года представляли радикальный поворот в валютной политике. Начавшись, они уже не прекращались, став на годы вперед основным способом выколачивания валютных ценностей населения. ОГПУ получило больше свободы действий. В марте 1926 года Совет труда и обороны (СТО) разрешил ОГПУ проводить в пограничных районах обыски, конфискацию валюты и золота, а также аресты лиц, подозреваемых в контрабанде. Решать, как далеко простирались пределы пограничного района, должно было само ОГПУ[76]. Меры вводились как временные, но оказались долгосрочными. В результате экономических мер и репрессий в начале 1926 года легальный валютный рынок сузился, валютные операции были загнаны в подполье.

Сторонники форсированной индустриализации усилили атаки на политику валютных интервенций и тех людей, которые ее проводили, требуя, чтобы валютные средства, вместо поддержания стабильности денежной системы, шли на промышленное развитие. Да и сами сторонники валютных интервенций понимали, что условия, обеспечивавшие их эффективность, – жесткая кредитная и сдержанная эмиссионная политика, реалистичность планов, – были подорваны, а без них валютные интервенции теряли смысл. В марте 1926 года валютные интервенции резко сократились, а в апреле практически прекратились[77]. Тогда же в апреле Политбюро приняло решение о прекращении котировок червонца за границей, что означало и запрет на вывоз червонцев за рубеж[78]. Так похоронили идею конвертируемого золотого червонца.

Экономическое решение остановить валютные интервенции, которое при другом стечении обстоятельств могло бы оказаться лишь временной мерой, было обильно сдобрено политическим соусом и проводилось полицейскими методами. В феврале – марте 1926 года вместе с репрессиями против валютных маклеров в крупных городах ОГПУ арестовало руководителя Особой части Наркомфина Волина, его сотрудников и родственников. Был арестован и начальник Московского отделения Особой части А. Чепелевский. Их обвинили в «смычке с валютными спекулянтами», пособничестве к обогащению и подрыве государственных валютных запасов. Обвинители сделали вид, что не знали, что валютные интервенции были не личным делом Волина, а государственной политикой, проводившейся с одобрения Политбюро и в контакте с ЭКУ ОГПУ. С санкции Политбюро без суда решением коллегии ОГПУ Волин и Чепелевский были осуждены и расстреляны[79]. Особую часть Наркомфина ликвидировали. Вместо нее создали государственную фондовую контору, которая должна была регулировать валютные операции через кредитные учреждения, не прибегая к помощи «валютных спекулянтов».

Кризис 1925/26 года был преодолен возвращением к «жизни по средствам». Идею форсированной индустриализации на время отложили. Видимо, ее сторонники, и прежде всего Сталин, в тот момент не чувствовали себя политически достаточно сильными. План развития на 1926/27 год был пересмотрен. Руководство страны стало проводить сдержанную кредитную политику. Но к валютным интервенциям государство не вернулось и легальный валютный рынок, существовавший в период реформы червонца, восстановлен не был, несмотря на то что экономическая ситуация в стране стабилизировалась и валютные резервы с весны 1926 года до лета 1927-го росли.

Развал легального валютного рынка – одного из центральных элементов денежной системы 1920-х годов – был серьезным ударом по принципам новой экономической политики и ее крупной потерей. Политическое укрепление Сталина и его сторонников привело к новому приступу форсирования индустриализации в 1927 году и отказу от нэпа. Поворот от политики поддержания устойчивой денежной системы к политике кредитной инфляции завершился. С прекращением валютных интервенций и ростом инфляции обменный курс червонца по отношению к иностранным валютам и золоту на вольном рынке все более отрывался от официального. С началом форсированной индустриализации в 1927 году в некоторых регионах цена золотой царской десятки в два раза превышала номинал, а обменный курс доллара был на 30–40 % выше официального[80]. Дефицит и инфляция быстро росли в начале 1930-х годов, что привело к крушению червонного обращения.

В период стабилизации денежной системы и доверия к червонцу в середине 1920-х годов многие люди покупали государственные ценные бумаги на биржах, предпочитая получать процентный доход, вместо того чтобы скупать валюту и золото. В условиях инфляции и обострения дефицита уже мало кто хотел держать сбережения в Госбанке или покупать государственные займы. Теперь стало выгоднее скупать золото и валюту. Получавшие переводы из-за границы стали все более настойчиво требовать выплаты денег не в червонцах, а в «эффективной валюте». Набиравшая ход индустриализация остро нуждалась в валюте, но привлечь частные сбережения на службу государства экономическими методами сделалось практически невозможно. Валютные ценности уходили из-под носа государства на черный рынок. В результате государство увеличило силовую валютную интервенцию: обыски, конфискации ценностей и аресты их владельцев.

Репрессии против «держателей валюты» сконцентрировались в ЭКУ ОГПУ. Уголовный розыск и милиция должны были передать ему все дела «валютчиков»[81]. В конце 1920-х – начале 1930-х годов под лозунгом борьбы с валютной спекуляцией прошли массовые принудительные изъятия ценностей у населения. В их числе – кампания 1930 года по конфискации серебряной монеты, в ходе которой ОГПУ арестовывало и владельцев золота. Циркуляр № 404 ЭКУ ОГПУ от 20 сентября 1931 года разрешил изъятие золотых и серебряных предметов домашнего обихода. Сотрудники ОГПУ так усердствовали, что Экономическое управление вынуждено было одергивать их: в сентябре 1932 года специальный циркуляр ЭКУ ОГПУ разъяснял, что отбирать бытовые ценности можно только в случае, если их количество «имело товарный спекулятивный характер», а также в случаях их «особой валютной важности». Однако злоупотребления не прекратились[82]. В 1930–1932 годах в рамках борьбы с контрабандой в стране прошли массовые операции по изъятию валюты. В особых папках Политбюро распоряжения типа «Обязать ОГПУ в семидневный срок достать 2 млн рублей валюты» или «Предложить (другой вариант: „категорически предложить“. – Е. О.) ОГПУ до 25 февраля (срок 1 месяц) с. г. сдать Госбанку валюты минимум на один миллион рублей» встречаются регулярно[83]. Методы использовались самые разные – уговоры, обман, террор. Сон Никанора Ивановича о театрализованно-принудительной сдаче валюты из «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова – один из отголосков «золотухи» тех лет[84]. Концерт-истязание для валютчиков, оказывается, вовсе не был досужей фантазией Булгакова! В 1920-е годы евреев-нэпманов ОГПУ убеждало сдать ценности с помощью родных им еврейских мелодий, которые исполнял специально приглашенный музыкант[85]. Были у ОГПУ и откровенно кровавые методы. Например, «долларовая парилка» – жертву держали в тюрьме и пытали до тех пор, пока родственники и друзья за границей не присылали валютный выкуп[86]. Показательные расстрелы «укрывателей валюты и золота», санкционированные Политбюро, также были в арсенале методов ОГПУ[87]. Фактически страна вернулась к жесткой валютной политике периода Гражданской войны.

Массовые репрессии против владельцев ценностей, которые проходили в конце 1920-х – начале 1930-х годов, не были подкреплены изменением валютного законодательства. Декреты и постановления правительства первой половины 1920-х годов, разрешившие владение и свободное обращение валютных ценностей частных лиц, формально сохраняли силу. Прикрываясь «борьбой против валютной спекуляции», ОГПУ, таким образом, нарушало действовавшие в стране нормы права. Спорадические атаки на валютчиков рубежа 1920–1930-х годов сменились планомерной «текущей работой по выкачке валюты» у населения, которая стала одной из основных задач Экономического управления. Началась агентурная разработка «социально подозрительных» – «бывших» и нэпманов, розыск тех, кто был в бегах, сбор информации по вкладам в иностранных банках и получению наследства. В повторную «разработку» пошли даже те, кто уже был выслан в лагеря и ссылку[88].

Методы ОГПУ худо-бедно работали для извлечения крупных сбережений, но в стране были ценности и другого свойства. Их не прятали в тайниках под полом, вентиляционных трубах или матрасах. На виду у всех они блестели обручальным кольцом на пальце, простенькой сережкой в ухе, цепочкой на шее. Трудно представить человека, у которого не было хотя бы одной золотой безделицы. Помноженные же на миллионы населения Страны Советов, эти валютные россыпи составляли огромное богатство. По мере истощения государственных золотовалютных резервов и роста потребностей индустриализации у руководства страны крепло желание собрать эти нехитрые ценности, разбросанные по всей стране по шкатулочкам, сервантам и комодам[89]. Проблема состояла в том, как это сделать. Силой вряд ли получится – агентов не хватит за каждым колечком гоняться.

В момент рождения Торгсина в 1930 году страна уже жила на полуголодном пайке, уверенно двигаясь к катастрофе – массовому голоду. Казалось бы, ответ на вопрос, что предложить людям в обмен на ценности, был очевиден. Но бюрократическая машина поворачивалась медленно. В мае 1931 года Одесская контора Торгсина сообщала в Москву: «У нас было несколько случаев обращения об отпуске продуктов с оплатой наличным золотом (10-ки, 5-ки) старой русской чеканки». Одесский Торгсин запросил местное ГПУ и фининспекцию горсовета, те не возражали. Оставалось получить санкцию руководства страны на продажу товаров в обмен на золото[90]. Торгсин в Одессе был не единственным, куда люди приносили золото[91]. Действия тех, кто первым, до официального к тому разрешения, принес свои ценности в Торгсин и предложил их в уплату за товары, были сопряжены с риском, ведь в стране уже шли валютные репрессии. Советская повседневность была отмечена бытовым героизмом граждан. Четырнадцатого июня 1931 года Наркомфин СССР наконец разрешил Торгсину принимать монеты царской чеканки в уплату за товары. Монеты без дефектов шли по номинальной стоимости, дефектные – по весу из расчета 1 руб. 29 коп. за грамм чистого золота[92]. Случай с золотыми монетами показывает механизм развития Торгсина. Валюта нужна была государству, но в условиях голода люди брали инициативу на себя. В этом смысле Торгсин, грандиозное предприятие по выкачиванию валютных средств у населения на нужды индустриализации, был не только результатом решений правительства, но в значительной степени и детищем народа, стремившегося выжить.

Золотые царские монеты – лиха беда начало! Подлинная революция на «валютном торговом фронте» началась тогда, когда руководство страны разрешило советским людям сдавать в Торгсин бытовое золото – украшения, награды, нательные кресты, часы, табакерки, посуду и всякий золотой лом – в обмен не на рубли, как в скупке Наркомфина или Госбанка, а на дефицитные товары и продукты[93].

И чего только не найдешь в архивах! У идеи обмена товаров на бытовое золото, оказалось, есть автор – Ефрем Владимирович Курлянд, проживавший в начале 1930-х годов на Малой Дмитровке. На работу в Торгсин он пришел в сентябре 1930 года. Свое «рационализаторское» предложение Курлянд сделал, будучи директором столичного универмага № 1. В фонде Торгсина сохранилось его письмо в Наркомвнешторг, написанное в октябре 1932 года[94] – время бурного развития Торгсина и подходящий момент, чтобы заявить свои авторские права. Ко времени написания письма Курлянд вырос до коммерческого директора Московской областной торгсиновской конторы.

По словам Курлянда, он сделал свое «кардинальное предложение» еще в марте 1931 года и, испытывая «бесконечные мытарства», многие месяцы добивался его осуществления. Наконец в декабре, с устного разрешения председателя Правления Торгсина М. И. Шкляра, Курлянд первым в стране открыл в универмаге Торгсина № 1 продажу за бытовое золото. Через несколько недель после фактического начала операций в московском универмаге Наркомвнешторг узаконил их своим постановлением.

Архивные материалы позволяют точно определить дату официального разрешения продавать товары в Торгсине в обмен на бытовое золото. Шкляр, давая в декабре 1931 года устное разрешение Курлянду начать торговлю в универмаге № 1, не слишком рисковал, так как этот вопрос уже в принципе был решен «в верхах». Третьего ноября 1931 года Политбюро поручило Наркомвнешторгу СССР организовать в магазинах Торгсина скупку золотых вещей в обмен на товары. Специальная комиссия, куда вошли руководители «валютных» ведомств – А. П. Розенгольц (Наркомвнешторг), Г. Ф. Гринько (Наркомфин), А. П. Серебровский (Союззолото), М. И. Калманович (Госбанк), Т. Д. Дерибас (ОГПУ), должна была определить районы деятельности Торгсина по скупке бытового золота и методы расчета[95]. Десятого декабря 1931 года решение Политбюро было оформлено постановлением Совнаркома[96]. Текст постановления не подлежал опубликованию, так как по сути являлся официальным признанием плачевного состояния золотовалютных резервов СССР. Руководство страны, видимо, рассчитывало, что молва о Торгсине будет распространяться из уст в уста. И не ошиблось. Еще до появления официального решения слухи о том, что Торгсин будет продавать советским гражданам товары в обмен на валютные ценности, ходили по стране[97].

Согласно постановлению Совнаркома о начале торговли в обмен на бытовое золото, стоимость сдаваемых золотых предметов определялась исходя из содержания в них чистого золота и его цены, выраженной в червонцах по паритету[98]. «Цена, выраженная в червонцах» – эта фраза требует осмысления. Сдатчики бытового золота не получали за него червонцы. И в начале деятельности Торгсина, и позже государство платило за сданные ценности не советскими деньгами, которые люди могли бы использовать в других магазинах или копить, а краткосрочными бумажными обязательствами, которые имели хождение только в Торгсине да на черном рынке, разросшемся вокруг него. Торгсиновский золотой рубль был условной расчетной единицей. Вначале в качестве платежных средств, удостоверявших сдачу валютных ценностей, в Торгсине использовались всевозможные суррогаты (квитанции Госбанка о переводе или размене валюты, а также рубли валютного происхождения, иностранная валюта, чеки иностранных банков и травелерс-чеки Госбанка, золотые монеты царской чеканки). Потом, в конце 1931 года, появились ТОТ – товарные ордера, или боны, Торгсина, выдававшиеся в обмен на ценности. В 1933 году ТОТ заменили именными книжками. Однако тот факт, что цена сданного бытового золота, а следовательно и сумма, которую люди получали за свои ценности, выражалась в червонных рублях, придавал операциям Торгсина в глазах обывателя больше веса. Именно из-за этой особости торгсиновский рубль назывался «золотым» «валютным» рублем. Хотя развал денежного обращения уже шел полным ходом, червонец формально сохранял репутацию обеспеченной золотом и товарами валюты. Постановление Совнаркома о начале торговли на бытовое золото, связав торгсиновский рубль с червонцем, как бы перенесло на него характеристики последнего – обеспеченность товарами, драгоценными металлами и устойчивой иностранной валютой по курсу на золото. Эти гарантии, однако, не были реальными, так как обменять торгсиновские «деньги» назад на золото, валюту и ценности было нельзя. Выполнение обязательств по товарному обеспечению золотого торгсиновского рубля полностью зависело от порядочности государства.

Постановление Совнаркома о начале торговли в обмен на бытовое золото уравняло сдатчиков золота в правах с теми, кто платил в иностранной валюте, то есть… с иностранцами! Иначе говоря, правительство обещало, что советский человек может купить все то, что и иностранец. Это равенство потребителей не реализовалось в жизни. Специальные магазины Торгсина для иностранцев по внешнему виду, культуре обслуживания и ассортименту отличались от простых торгсинов. Разница между элитным и простым торгсином определялась и разницей спроса. Советский покупатель в своей массе шел в торгсин от голода за самым насущным – хлебом, иностранцы же покупали антикварную экзотику и то, что позволяло им и в условиях Советской России иметь привычный для них уровень жизненного комфорта. Разумеется, были и среди советских посетителей торгсина те, кто мог позволить себе деликатесы, предметы роскоши и прочие «излишества». Вспомните хотя бы «сиреневого толстяка» в Торгсине у Булгакова[99] или безголосую модницу Леночку – «дитя Торгсина» – из фильма Александрова «Веселые ребята». Но элитный Торгсин советского потребителя был явлением немногих крупных магазинов в немногих крупных городах. В крестьянской голодной стране Торгсин как массовый феномен мог быть только голодным крестьянским, а его магазины – непохожими на роскошный «зеркальный» торгсин Булгакова на Смоленском рынке.

Иногда полезно увидеть не только то, что есть в историческом документе, но и то, чего в нем нет. А ведь в постановлении Совнаркома о начале операций с бытовым золотом отсутствует классовый подход! Советская история 1930-х годов – это история социальной дискриминации, история неравенства «бывших эксплуататорских» и «трудящихся» классов, деревни и города, привилегий чиновников и уничтожения «врагов народа». Правительству не составило бы труда провести социальное размежевание и в Торгсине. Ущемление прав «социально чуждых» было нормой того времени, и недопущение их в Торгсин, по сути лишение валютных прав, логично бы вписалось в иерархию 1930-х годов.

Но этого не случилось. В Торгсине все были социально равны. Правительство не стало делить его покупателей по социальному положению, происхождению, источникам получения дохода, их дореволюционной деятельности, национальности. О подобном разграничении нет ни слова ни в постановлении о создании Торгсина, ни в последующих документах, регламентировавших его деятельность. Не важно, кто приносил золото в Торгсин и какими путями оно досталось людям, лишь бы сдавали. Любой, у кого были ценности, мог обменять их на товары в Торгсине, будь то хоть «лишенец», хоть «враг народа». В Торгсине правил не класс, а «золотой телец». Ни пролетариат, ни нарождавшийся «новый класс» – партийная бюрократия – официальных привилегий там не имели. Деление его покупателей было экономическим. Нет золота – иди, мил человек, своей дорогой; есть золото – покупай; кто имел ценностей больше, мог и купить больше. В этом смысле в Торгсине не было ни грамма социализма, он функционировал как рыночное предприятие. Открывая Торгсин для советских граждан, государство в интересах индустриализации поступилось не только принципом валютной монополии, но и основополагающим принципом марксизма – классовым подходом.

Интересно в этой связи провести параллель между Торгсином и существовавшей одновременно с ним государственной карточной системой. В ней тоже отсутствовал классовый подход. Распределяя продукты и товары по карточкам, правительство разделило население на группы не по классовому признаку, а по степени вовлеченности в индустриальное производство. В государственном пайковом снабжении хрестоматийные для марксизма классы – рабочие, крестьяне и интеллигенция – отсутствовали. Они были раздроблены на многочисленные подгруппы, перетасованы и объединены в новые группы по принципу непосредственной занятости в промышленном производстве. Лучшие пайки, если не считать небольшую группу советской элиты и красноармейский паек, полагались инженерам и рабочим на ведущих индустриальных объектах. Рабочие, занятые на неиндустриальном производстве, снабжались государством значительно хуже: нормы их пайка были ниже, ассортимент скуднее, а цены выше. В целом в годы карточной системы первой половины 1930-х город жил лучше деревни, а население крупных индустриальных городов снабжалось лучше, чем население неиндустриальных городов, небольших городков и поселков. Крестьяне, которые хотя и работали на индустриализацию, но непосредственно не были вовлечены в промышленное производство, могли рассчитывать на символическое государственное снабжение только при выполнении планов государственных заготовок. В крестьянском снабжении существовала своя иерархия, которая определялась специализацией колхоза или совхоза, а в конечном счете тем, насколько их товарная продукция была важна для индустриализации. Особенно парадоксально отсутствие классового подхода проявилось в пайковом снабжении изгоев советского общества – «лишенцев», раскулаченных, ссыльнопоселенцев. В отношении них тоже действовал принцип экономической целесообразности. В случае, если лишенный избирательных прав или раскулаченный работал на крупном индустриальном объекте, Магнитке например, то по букве правительственных постановлений он должен был получать такой же паек, как и вольный индустриальный рабочий. Правительство в пайковом снабжении приравняло «деклассированный», «социально чуждый» и «опасный» элемент к индустриальной элите[100].

В Торгсине, как и в карточной системе, классовый подход уступил место практической выгоде, «индустриальному прагматизму», при котором интересы промышленного развития имели приоритет. «Индустриальный прагматизм» доходил до цинизма: любой мог отдать свое золото в Торгсин на нужды промышленного развития, но получить государственный паек в те голодные годы мог далеко не каждый, а только тот, кого государство считало целесообразным кормить.

Согласно постановлению Совнаркома о начале торговых операций на бытовое золото, Торгсин должен был сдавать золото Госбанку по покупной стоимости. Иными словами, за что Торгсин покупал золото у населения, за то и отдавал его государству. Этот факт важен. Он свидетельствует о том, что Торгсин был всего лишь «насосом» в руках государства, который перекачивал золото из частных карманов в государственную казну. Торгсин работал не на себя. Он не мог нажиться на валютных операциях. Не Торгсин был удачливым предпринимателем, а советское государство. Оно получило золото в обмен на сомнительные бумажные обязательства, оно заставило людей платить за товары в Торгсине втридорога, с лихвой вернув в казну выплаченные за ценности деньги. Блистательность идеи состояла в том, что государство смогло получить валюту и золото, ничего не вывозя за границу, к тому же порой за товары сомнительного качества. Будь они вывезены за рубеж, удачей было бы выручить за них десятую, да что там, сотую часть тех валютных ценностей, что отдали советские люди, спасаясь от голода.

Руководство страны стремилось создать льготные условия для Торгсина. Его операции и оборот освобождались от всех государственных, местных и иных налогов и сборов. Местное советское и партийное руководство, представительства ОГПУ, Наркомфина и Госбанка должны были всячески содействовать в развертывании торгсиновской торговли – на это была дана специальная директива за подписью Сталина.

Комиссия Политбюро, состоявшая из руководителей «валютных» ведомств, определила районы деятельности Торгсина[101]. В добавление к Европейской части России, где уже существовала торгсиновская сеть, в постановлении были названы практически все крупные города Дальнего Востока, Сибири, Урала, Казахстана, Средней Азии и Закавказья. Торгсин должен был охватить своей торговлей городское и сельское население всей страны. Но были и районы, где деятельность Торгсина вначале запрещалась: прииски, местности вблизи золотодобывающих комбинатов[102]. Запрет был понятен, ведь соседство Торгсина могло стимулировать хищения с государственных предприятий золотодобывающей промышленности. Дело Торгсина было забрать ценности у населения, а скупкой золота у частников-старателей занималось Главцветметзолото, в распоряжении которого была аппаратура для определения точного места добычи – залог предотвращения краж у государства. Торгсину также запрещалось скупать золото в пограничной полосе, там хозяйничало ОГПУ.

Вернемся, однако, к Ефрему Владимировичу Курлянду. Заявляя права на свое авторство, он с обидой писал, что остался в тени, что не получил никакого вознаграждения за свое изобретение, а ведь его идея принесла колоссальные результаты: продажа на бытовое золото превратилась в главную статью доходов Торгсина, ставшего одной из ведущих валютных организаций страны. Курлянд рассчитывал на вознаграждение «по принципу премирования ценных предложений».

Был ли Курлянд самозванцем? Думаю, что он, действительно, одним из первых высказал идею продажи товаров на бытовое золото. Его служебное положение позволило ему достучаться до руководства Торгсина. Другое дело, что, как ни хороша была эта идея, она не реализовалась бы, если бы не работала в том же направлении, что и поиски «золотых» комиссий Политбюро. Два обстоятельства позволяют признать авторство Курлянда. Первое – имена свидетелей, которые он привел в своем письме. Среди них бывшие (в момент написания письма у них были уже другие должности) «член Оргбюро и организатор Торгсина» И. Шуляпин, заместитель председателя правления Торгсина В. К. Жданов, начальник валютного отдела Экономического управления ОГПУ Г. Я. Геляров, заведующий отделом скупки золота и ювелирных товаров Мосторга Грунт, секретарь ячейки ВКП(б) Торгсина Евдокимов, а также сослуживцы Курлянда по универмагу № 1[103]. Вторым доказательством правоты Курлянда было то, что Наркомвнешторг поддержал его ходатайство. В архиве сохранился запрос Наркомвнешторга в Правление Торгсина, в котором Курлянд признавался автором идеи продаж на золото и «актуальным борцом за введение указанной идеи в жизнь». Наркомвнешторг называл идею Курлянда «изобретением по линии торговли на инвалютные ценности внутри страны». Никаких сомнений по поводу авторства Курлянда Наркомвнешторг не высказал, более того, просил Правление Торгсина дать заключение о размере премии: «Просьба указать, в какой сумме Вы полагали бы возможным премировать т. Курлянда, исходя из расчета экономического эффекта, полученного от проведения в жизнь этого мероприятия»[104].

На этом переписка обрывается. А интересно было бы узнать, какую премию получил Ефрем Владимирович Курлянд. Валютный эффект от реализации его предложения был огромен. Забегая вперед, скажу, что за недолгие годы своего существования Торгсин выкачал у населения ценностей на сумму около 300 млн золотых рублей (табл. 24), что по официальному курсу того времени составляло почти 150 млн долларов США покупной способности 1930-х годов. Почти половину этой выручки составили бытовое золото и монеты, сданные советскими гражданами. Таким образом, реализация идеи Курлянда принесла государству более 60 млн долларов, сумму, в то время достаточную, чтобы купить импортное оборудование для Магнитки, Уралмаша, Днепростроя и Кузнецка вместе взятых. Живи Курлянд при капитализме, где существует право частной собственности на идеи, он стал бы богачом, в СССР же он, вероятно, получил почетную грамоту, может быть сто рублей и отрез драпа на пальто, а позже, в период террора, вполне мог быть и репрессирован[105].

Письмо Курлянда и переписка, связанная с ним, интересны тем, что позволяют не только вырвать из забвения имя человека, но и удивиться тому, с каким трудом эта поистине золотая для государства идея преодолевала бюрократические препоны. С предложения Курлянда до решения Политбюро об организации продаж на золото прошло более семи месяцев, прибавьте сюда еще более месяца до выхода постановления Совнаркома и фактического начала операций. Лихорадочные поиски валюты, от которой зависело индустриальное развитие страны, в реальной жизни первой пятилетки уживались с волокитой практической реализации, порожденной бюрократизмом и борьбой межведомственных интересов.

Еще один вопрос заслуживает внимания в связи с письмом Курлянда. Случайно ли, что идея продажи товаров на бытовое золото была высказана торговым работником, а не государственным бюрократом или политическим деятелем? Видимо, нет. Мышление у людей этих профессий разное. Для большевиков-революционеров «товар», «рынок», «прибыль» являлись понятиями другого, обреченного и побежденного, с их точки зрения, мира[106]. Им и думать в этих категориях казалось ересью, предательством. Так учила их теория, а практика революции и Гражданской войны сформировала привычку насилия и убеждение в том, что сила прокладывает кратчайший путь к цели. Иное дело работники торговли – каждый день приходится деньги считать, думать о прибыли, проявлять гибкость. Только загнанное в тупик кризиса утопическими идеями политэкономии социализма и нагнетанием насилия большевистское руководство начинало действовать экономически целесообразно. В результате «красные атаки на капитал» чередовались с полурыночными реформами[107]. Торгсин – одно из лучших тому свидетельств. Он весь – отрицание марксизма, пример крупномасштабного предпринимательства, где государство показало себя бизнесменом. Антирыночная деятельность сталинского руководства стала хрестоматийным местом в современной историографии. Однако в случае с Торгсином государство, напротив, находясь в тисках валютного кризиса и движимое интересами индустриального развития, приняло активное участие в расширении легальных рыночных и валютных отношений. Рынок в плановом хозяйстве СССР являлся, таким образом, результатом активности не только людей, но и государства.

В советской экономике любое частное предпринимательство, связанное с получением прибыли, считалось экономическим преступлением, спекуляцией. В этом смысле в Торгсине советское государство показало себя главным спекулянтом, а сам Торгсин по букве закона того времени являлся крупномасштабным экономическим преступлением.

Торгсин представлял своего рода второе пришествие легального валютного рынка в СССР. В отличие от валютного рынка нэпа руководство страны в первой половине 1930-х годов разрешило людям использовать золото и валюту в качестве средства платежа, хотя эта операция была ограничена рамками торгсиновских магазинов и завуалирована обменом ценностей на «деньги» Торгсина. Однако во многих других аспектах легальные валютные операции первой половины 1930-х годов были более жестко регламентированы, чем в период нэпа. Действительно, открыв Торгсин, государство подтвердило право людей иметь, без ограничения в размерах, в личном распоряжении валюту, золотые монеты и другие ценности. Однако, в отличие от периода нэпа, частные сделки купли-продажи золота и валюты не разрешались. В стране больше не работали биржи. Государство не проводило валютные интервенции, которые позволяли людям копить валюту и золотые монеты за счет государственных ресурсов. Иными словами, в период Торгсина у людей было меньше легальных способов пополнить свои валютные накопления. Практически единственным легальным источником пополнения валютных сбережений населения были переводы из-за границы.

За время существования легального валютного рынка нэпа Госбанк купил у населения золотых монет на сумму около 28 млн рублей, а продал почти на 60 млн рублей (табл. 1). Иными словами, более 30 млн рублей (по номиналу) во время валютных интервенций 1920-х годов перекочевало из хранилищ Госбанка во владение частных лиц. Сумма валютных ценностей, которую население купило у государства в период валютных интервенций, окажется еще больше, так как ценности продавал не только Госбанк, но и Особая часть Наркомфина[108]. В то время как львиная часть иностранной валюты, купленной на бирже, уходила на оплату контрабанды и нелицензионного импорта, золотые монеты оседали в кубышках у населения, главным образом у крестьян и нэпманов[109].

В отличие от валютных интервенций периода нэпа, Торгсин работал на поглощение, исчерпание валютных накоплений населения. Голод, разразившийся в стране, способствовал этому. За время своего существования Торгсин купил у населения монет старого чекана почти на 45 млн рублей, побив таким образом вольную скупку Госбанка первой половины 1920-х (табл. 1, 24). Он вернул государству не только то золото, что было продано населению через биржевых агентов в период валютных интервенций, но и накопления более раннего времени. Торгсин побил Госбанк и в скупке бытового золота. Если Госбанк за период с 1921-го до весны 1928 года купил у населения лишь немногим более 11 т «весового золота» (табл. 1), то Торгсин за четыре года работы (1932–1935) скупил почти в шесть раз больше – около 64 т.

Валютный рынок 1920-х годов служил стабилизации и укреплению денежной системы страны. Он был частью более обширного рыночного комплекса нэпа. В централизованной плановой экономике 1930-х годов Торгсин являлся рыночным оазисом. Он приносил прибыль, эксплуатируя состояние острейшего кризиса.

Валютные отношения 1920-х годов развивались в условиях относительно благополучной экономической и социальной жизни, именно поэтому люди видели смысл в том, чтобы менять валютные ценности на бумажные деньги, червонцы. Валютный рынок первой половины 1920-х был по преимуществу предпринимательским, деловым. Торгсин же был рожден бедой. Для большинства людей он являлся способом выжить. Он и стал-то возможен лишь потому, что государство предложило людям в обмен на ценности не деньги, а продовольствие и товары.

И наконец, тогда как валютный рынок первой половины 1920-х годов был уничтожен форсированной индустриализацией, Торгсин был рожден ею.

Глава 3

«От Москвы до самых до окраин»

Затухающая пятилетка. Печаль победных реляций. Инспекторы и информанты. Хождение в народ. «Правда, дело наше совсем не знает»: такая типичная история

Период торговли с иностранцами – всего лишь предыстория Торгсина, подлинная история началась тогда, когда Торгсин открыл двери советскому покупателю. Сонная жизнь закрытого элитного предприятия сменилась взрывоподобным развитием поистине всенародного размаха. Открылись сотни новых магазинов, охватывая все более отдаленные от центра территории, рос товарооборот, множились функции Торгсина и ширился круг принимаемых им валютных ценностей. Великолепные магазины в городах или неприглядные лавчонки в богом забытых поселках – торгсиновская сеть покрыла всю страну. В СССР каждый знал о Торгсине, но и за границей зазвучало: «Шлите доллары на Торгсин!» Валютные планы правительства подстегивали рост Торгсина, а быстрый рост его торговли раззадоривал валютные аппетиты правительства.

Желание руководства страны забрать ценности населения на нужды индустриализации только отчасти объясняет молниеносный взлет торгсиновской торговли. Голод сыграл гораздо более важную роль в бурном развитии Торгсина в 1932–1933 годах, чем нужды страны и руководства. После относительного благополучия нэпа вернулась несытая жизнь. Люди жили впроголодь и в 1928-м, и в 1929-м, и в 1930-м, неурожайный же 1931 год вкупе с ростом государственных заготовок, коллективизацией и раскулачиванием стал смертным приговором для миллионов. Люди понесли в Торгсин все ценное, что имели, в обмен не на икру и меха, а на ржаную муку. Торгсину разрешалось принимать только валюту и золото, но голодные несли серебро, бриллианты, изумруды, картины, статуэтки, как бы подсказывая неповоротливому руководству, что еще у них можно забрать, чтобы превратить в станки и турбины для индустриальных гигантов. Следуя «инициативе снизу», правительство в конце 1932 года разрешило Торгсину принимать серебро, затем, в августе 1933-го – бриллианты и другие драгоценные камни, а также платину. Со временем Торгсин стал принимать у населения антиквариат и произведения искусства для продажи в валютных комиссионках. Но не будем забегать вперед. Посмотрим сначала, как малозначимая контора Мосторга превратилась в Торгсинию – торговую страну, чьи незримые границы далеко перешагнули географические рубежи СССР, а валютный вклад в дело индустриализации превзошел все ожидания.

Итак, в декабре 1931 года постановлением Совнаркома Торгсин в уплату за товары стал принимать бытовое золото советских граждан. Первые же месяцы «золотых операций» показали ошеломляющие результаты. Если за весь 1931 год, обслуживая иностранных туристов и моряков, Торгсин выручил менее семи миллионов рублей[110], то один лишь первый квартал 1932 года принес более семи с половиной миллионов[111]. Лишь треть этой суммы составили доходы от портовой торговли и переводы из-за границы, остальное обеспечили операции с золотом.

Эксперимент с продажей товаров на бытовое золото явно удался и выглядел столь многообещающим, что руководство перешло от экспериментальной к плановой деятельности. В апреле 1932 года появился пятилетний план работы Торгсина на 1933–1937 годы[112]. В отличие от планов развития народного хозяйства, которые шли по нарастающей, пятилетка Торгсина представляла затухающую кривую. После кратковременного взлета в 1933–1934 годах ожидалось падение валютных поступлений. Авторы плана объясняли ожидаемый взлет Торгсина «известными затруднениями и перебоями в снабжении», а затухание – улучшением жизни в СССР. Таким образом, с самого начала Торгсин задумывался как «кампания по эксплуатации голода»[113].

Планируемое затухание деятельности Торгсина как нельзя лучше показывает, что его создатели понимали, что главным источником его доходов будет не валюта иностранцев, а ценные накопления советских граждан. Поскольку эти накопления были ограничены и практически не пополнялись, опустошение золотых кубышек станет концом Торгсина. Интересная деталь: авторы пятилетнего плана считали, что «Торгсин должен в процессе своей деятельности извлечь всю массу золота», однако, по расчетам пятилетки, к 1937 году у населения еще оставались золотые накопления. Значит, предполагалась и вторая пятилетка? Жизнь показала, что планируемые темпы затухания торгсиновской пятилетки оказались заниженными. В действительности массовый голод привел к более скорому исчерпанию ценных сбережений населения. Первая торгсиновская пятилетка была завершена досрочно. У Торгсина не оказалось не только второй пятилетки, он не дожил и до конца первой, его закрыли в феврале 1936 года.

Первый, он же и последний, торгсиновский пятилетний план подтверждает уже отмеченную ранее неповоротливость руководства страны. Вне сферы Торгсина авторы плана оставили многие ценности – бриллианты, платину, произведения изобразительного искусства, серебро. Жизнь позже внесла коррективы в план. Тем не менее шаг был сделан серьезный. Теперь не только иностранцы, но и советские граждане могли платить в Торгсине иностранными деньгами – долларами, фунтами, марками, тугриками. Следует, правда, оговориться. Советским людям разрешалось платить только той иностранной валютой, которую они получили легально по переводам из-за границы. Без этой оговорки выходило бы, что правительство не возражало и против покупки валюты с рук на черном рынке. В действительности, однако, Торгсин не чинил препятствий, если люди приносили валюту, не подтвержденную денежным переводом. Правительство закрывало на это глаза. Специальное секретное распоряжение лишь требовало, чтобы подобные нарушения не афишировались.

Показателен в этой связи случай с объявлением на занавесе оперного театра в Одессе: «„ТОРГСИН“ отпускает товар всем гражданам за инвалюту». Правление Торгсина телеграммой (!) потребовало объявление снять. И вовсе не потому, что оно было на занавесе в оперном театре. В разъяснении к телеграмме говорилось: «Согласно имеющегося у Вас по этому вопросу секретного распоряжения, афишировать этот вид операций нельзя. Не возражая в принципе против рекламы на занавеси, срочно предлагаем изменить ее текст, указав примерно, что „Торгсин производит выдачу товаров из своих магазинов в Одессе и др. крупных городах гражданам за инвалюту, поступающую на их имя через Торгсин из-за границы“…» (курсив мой. – Е. О.)[114].

Согласно пятилетнему плану, золото, включая монеты, изделия и лом, должно было играть главную роль в Торгсине. Даже к концу затухающей торгсиновской пятилетки и исчерпанию народных сбережений поступление золота не должно было опускаться ниже 60 % в общей сумме привлеченных валютных ценностей. Таким образом, торгсиновская пятилетка фактически подтвердила законность частного владения золотом – иметь и хранить его дома не являлось преступлением. Не ограничивалось и количество золота в частном владении. Более того, по смыслу написанного выходило, что чем больше золота было у людей, тем лучше – больше принесут в Торгсин. Следуя этой логике, хотя составители плана прямо и не говорили об этом, действия ОГПУ по изъятию золотых сбережений населения являлись незаконными.

В начале торговых операций на бытовое золото (декабрь 1931) у Торгсина было около 30 магазинов. Они работали в немногих наиболее крупных городах и портах. Но уже через год, к концу октября 1932 года, число торговых точек Торгсина выросло до 257, а к началу 1933 года превысило 400. Это значит, что за осень 1932 года был сделан скачок, почти равный предшествующему годовому развитию. Торговля Торгсина росла не только за счет числа магазинов, но и территориально. В марте 1932 года магазины Торгсина работали в 43 городах, в июле – в 130, в сентябре – в 180, а в конце октября – в 209 городах СССР[115]. Но это было только начало. Постановление Совнаркома предписывало Наркомфину отпустить в I квартале 1933 года 5 млн рублей на развитие деятельности Торгсина. К апрелю 1933 года правительство планировало увеличить число торгсиновских магазинов до 600, затем подняло эту цифру до 1000[116]. Но и это повышенное задание было перевыполнено. В августе 1933 года у Торгсина было 1500 торговых точек, а его руководство просило у правительства разрешения открыть еще 250 магазинов[117]. В ответ Совнарком ассигновал из своего резерва 2,5 млн рублей на расширение торговой сети Торгсина[118]. Казалось бы, победная статистика, но цифры эти печальные. За победными реляциями Торгсина 1932–1933 годов скрывается голод.

Торгсин освоил сначала крупные города, которые стали форпостами для проникновения в глубинку. По мере расширения географии Торгсина складывалась его структура. Открытие магазина в крупном городе, как правило, значило создание конторы Торгсина: открылся магазин в Киеве – появилась Киевская контора, открылся в Казани – Казанская. Конторы затем развивались, открывая новые отделения Торгсина на подведомственной территории, которые со временем могли получить более высокий статус и стать самостоятельными конторами. Структура контор Торгсина повторяла общее административно-территориальное деление СССР первой половины 1930-х годов. Следуя ему, конторы подразделялись на городские, областные, краевые и республиканские. Весной 1932 года в Торгсине существовало 26 контор, через год их число выросло до 34, а к 1935 году достигло 40[119].

Наиболее разветвленная сеть контор работала на территории Российской Федерации. Она сложилась уже к лету 1932 года. Помимо наиболее старых[120] Московской, Ленинградской и Северной (порт Архангельск), были созданы Ивановская (г. Иваново-Вознесенск), Западная (г. Смоленск), Воронежская (позже Центрально-Черноземная), Нижегородская (позже Горьковская), Нижне-Волжская (г. Сталинград), Средне-Волжская (г. Самара), а также Башкирская (г. Уфа) и Татарская (г. Казань) конторы. К концу 1933 года выделились самостоятельные Курская, Саратовская и Северо-Кавказская (г. Ростов-на-Дону) конторы[121].

На Дальнем Востоке Торгсин сначала существовал как спецотдел в местном госторге: первые магазины там были открыты еще летом 1931 года. В течение 1932 года деятельность Торгсина в этом регионе активно развивалась, и число магазинов Дальневосточной конторы Торгсина к началу 1933 года достигло двадцати шести. Из Дальневосточной конторы вскоре выделились самостоятельные Приморская (г. Владивосток), Хабаровская и Амурская.

В начале 1932 года началось создание торгсиновской сети в Сибири, где появились две краевые конторы – Восточно-Сибирская с центром в Иркутске и Западно-Сибирская в Новосибирске. В Свердловске открылась Уральская контора. В 1933 году из Уральской и сибирских контор выделились самостоятельные Кировская, Челябинская, Оренбургская, Омская и Якутская (г. Якутск) конторы.

Украина стала второй после РСФСР советской республикой с наиболее развитой торгсиновской сетью. Еще в мае 1931 года появилась Киевская контора, а в августе была открыта Харьковская. Осенью 1931 года на Украине работало восемь магазинов. К лету 1932 года сформировались Винницкая, Одесская, Днепропетровская, Донецкая (г. Мариуполь) и Черниговская конторы Торгсина, которые просуществовали вплоть до его ликвидации.

Осенью 1931 года конторы Торгсина появились в Крыму (г. Симферополь) и Закавказье, где образовались Азербайджанская (г. Баку), Грузинская (г. Тифлис), Аджарская (г. Батум), а позже, в конце 1933 года, Армянская (г. Ереван) конторы. К лету 1932 года уже действовала Белорусская контора с центром в Минске. В начале 1932 года рассматривался вопрос об открытии контор Торгсина в Средней Азии[122]. Активное развитие Торгсина проходило в этом регионе летом – осенью 1932-го и в 1933 году. В результате появились республиканские конторы в Узбекистане (г. Ташкент), Туркмении (г. Ашхабад), Таджикистане (г. Сталинабад), Киргизии (г. Фрунзе) и Каракалпакии (г. Турткуль). Казакская[123] контора с центром в Алма-Ате уже существовала к лету 1932 года, но активно развивать ее начали в конце 1932 года. В начале 1933 года открылась Всемолдавская контора (г. Тирасполь).

Торгсиновская сеть покрыла территорию Советского Союза от Смоленска до Владивостока, от Ашхабада до Архангельска. Поистине, как пели в советское время, «от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей»![124] Развившись, сеть стала напоминать кровеносную систему размером в шестую часть земного шара: из Москвы, как от сердца, тянулись ниточки сосудов к столицам торгсиновских контор. Четкие в начале, они затем ветвились, превращаясь в путаную сеть микроскопических капилляров, концы которых терялись в городках и поселках, чьи названия были известны разве что местному жителю. Организм этот жил лихорадочной жизнью, его пульс был то бешеным, то вялым – Москва спорадически вбрасывала деньги и товары, которые, пройдя сложную систему связей, поглощались конторами и потребителем; обратным же течением торгсиновская сеть несла в Москву мешки с монетами, золотым и серебряным ломом, бриллиантами и пачками разноязыких купюр.

Во главе контор стояли управляющие, которые подчинялись председателю Правления Торгсина в Москве. Со временем в республиках появились назначенные Правлением республиканские представители. Они работали на Украине (г. Харьков), в Закавказье (г. Тифлис) и Средней Азии (г. Ташкент)[125]. Анализ материалов среднеазиатских контор Торгсина позволяет, однако, сказать, что республиканский представитель был фигурой безвластной. Правление наделило его лишь функциями контроля. Ни фондов, ни права решать оперативные вопросы он не имел. Подчинение ему республиканских контор выглядит номинальным. Фактически принимать решения, включая и оперативные, могла только Москва. В Средней Азии, например, в ноябре 1933 года республиканские конторы требовали вместо безвластного всереспубликанского представителя создать Среднеазиатскую контору, наделенную торгово-оперативными правами и финансовыми средствами, которой стали бы подчиняться торгсины всех среднеазиатских республик[126].

Представительства Торгсина появились и за границей. Торговые агенты и реклама агитировали иностранного обывателя переводить деньги на счет Торгсина или заказывать через него продовольственные посылки для родственников и друзей в СССР.

Архивные материалы позволяют не только увидеть общую панораму развития Торгсина, но и провести микроанализ, посмотреть, как в реальной жизни проходило открытие его контор. После того как комиссия Политбюро определила основные районы деятельности Торгсина, на места поехали инспектора Правления. Приезжая в республику, край или область, они прежде всего шли в местный комитет партии и представительство ОГПУ, заходили также в местный Совет и отделение Госбанка. Цель визитов состояла не только в том, чтобы лично поставить в известность местных руководителей о начале валютных операций на их территории, но и в том, чтобы получить сведения о ценных накоплениях населения и помощь в подборе кадров и помещений. Правление Торгсина рассылало на места письма с призывами оказывать его посланцам полное содействие[127].

Целесообразность открытия магазина в том или ином городе определялась многими факторами: близостью к железной дороге и удобством путей сообщения, наличием в округе снабженческих организаций, в первую очередь отделений Заготзерна и нефтескладов – мука, крупа и керосин были самыми ходовыми товарами. Но наиглавнейшим условием открытия торгсина был валютный потенциал населения. Информантами являлись ОГПУ – кому как не его сотрудникам было знать о припрятанном золоте, а также Госбанк с его сведениями о валютных переводах местному населению. Для определения валютного потенциала территории инспектора принимали во внимание, насколько богатым были в прошлом местное дворянство, промышленная буржуазия, купечество, мещане; а также количество иностранных рабочих и специалистов на местных предприятиях, близость границы, развитие золотодобычи, прежде всего частного старательского промысла, торговые пути караванов заморских купцов, поступление валютных переводов из-за границы и многое другое. Валютный потенциал мог быть определен «на глазок» по косвенным признакам: «В городе нет ни одного заргара (туземного ювелира)», – писал инспектор из Узбекистана, делая вывод, что золота у населения нет[128]. Раскулачивание крестьян, которое в ходе коллективизации началось накануне развертывания торговой сети Торгсина, противоречило его интересам и служило доводом против открытия торгсина в этом районе[129]. То, что валютный потенциал территории был главным фактором в решении об открытии магазинов Торгсина, подтверждает распоряжение его Правления о закрытии магазинов там, где запасы золота у населения были исчерпаны[130]. На основе данных о валютном потенциале территории инспектор должен был приблизительно определить для нее план скупки ценностей.

О результатах разведки инспекторы доносили в Москву. Интересна в этой связи докладная записка по Средней Азии, составленная в самом начале деятельности Торгсина в этом регионе, в феврале 1932 года[131]. Инспектор определил наиболее перспективные города и привел доводы в пользу их выбора: Ташкент – до революции самый крупный в Средней Азии торговый и административный центр с высоко оплачиваемым чиновничеством, в советское время – место притяжения состоятельных людей из других городов и значительных переводов из-за границы. К тому же город посещали афганские купцы. План привлечения золота для Торгсина в Ташкенте инспектор определил в 270 тыс. рублей. Бухара – в дореволюционное время сосредоточие «колоссальных сумм в золоте и золотых изделиях» – активно торговала с соседними государствами, значит есть иностранная валюта. Начальное плановое задание для Торгсина в Бухаре инспектор определил в 90 тыс. рублей. Ашхабад – близость Персии и контрабандная торговля, значительные запасы бытового золота. Задание – 46 тыс. рублей. Коканд и Андижан – центры хлопководства, «в прежнее время имели весьма значительное число состоятельных лиц, от которых несомненно осталось и до настоящего времени золото». Здесь Торгсин, по мнению автора записки, мог рассчитывать на получение около 42 тыс. рублей. В Самарканде, учитывая наличие состоятельных людей в прежнее время и возросшее значение этого центра при советской власти, инспектор рассчитывал получить 60 тыс. рублей. А вот валютный потенциал города Фрунзе (Бишкек) автор записки оценил низко: золотые операции не дадут больше 25 тыс. рублей, так как поступление переводов из-за границы невелико, а иностранцев нет. В ноябре 1932 года, однако, уже другой инспектор, занимавшийся организацией Киргизской конторы, опровергая это мнение, писал из Фрунзе: «Из разговоров с начальником экономического отдела ГПУ выяснилось, что запасы золота у нас имеются в больших размерах и многие ждут открытия Торгсина, т. к. опасаются его конфискации соответствующими органами»[132].

Открытие Торгсина в городах Наманган, Термез и Фергана (Узбекистан), а также в туркменских городах Керки и Кушка в 1932 году автор докладной записки считал нежелательным, так как состоятельных лиц там было не много, торговля велась в основном на серебро, а также, что интересно, потому, что в этих городах «мало лиц, которых можно было бы заинтересовать покупкою высокосортных товаров». Пессимистичную оценку валютного потенциала Туркмении находим и в другой докладной записке. По мнению автора, рассчитывать на большое количество золота у советских граждан, живших в Туркмении, не приходилось: русское население – в основном приезжие, есть у них кольца, перстни, серьги, брошки, но по мелочи; «туркмены сами являются с давних лет небогатым, эксплуатируемым населением, к тому же страсть у них была заводить вещи не из золота, а из серебра»; остаются армяне – «народ довольно развитой» и раньше занимались торговлей. Видимо, заключал автор, основными покупателями в Туркменском Торгсине будут армяне[133].

Изучение валютного потенциала Таджикистана показало, что открытие универмага в главном городе Сталинабаде могло оказаться рискованным – иностранцев всего лишь пара десятков человек, рассчитывать приходилось только на советских людей, у которых могло быть царское и бухарское золото, но, по мнению инспектора, все зависело от ассортимента товаров. Более перспективным, с его точки зрения, выглядел Сарай-Камар, где было много иностранных рабочих и приезжих купцов[134].

Разведдонесения поступали со всех концов страны. Инспектор с Кубани просил организовать фургонную торговлю в станицах, так как у казаков были значительные старые золотые накопления[135]. Уполномоченный Торгсина писал из Украины, что в годы Гражданской войны и нэпа в республике осело большое количество золотых монет и валюты[136]. Из Восточной Сибири инспектор Торгсина сообщал, что в районе города Сретенска добрая половина крестьян занималась лотошничеством, мыли золото на брошенных приисках. Крестьяне, нуждаясь в советских деньгах, продавали на рынке это золото китайцам. Утечка за границу составляла порядка 30 кг в месяц. Следовал вывод о том, что надо бы Торгсину организовать скупку золота в этом районе[137]. Но инспектор отмечал и другую, в данном случае негативную особенность Восточной Сибири – отсутствие до революции «в большом количестве крупной промышленности и торговой буржуазии, помещичьих усадеб, родовой аристократии, крупного чиновничества и богатого мещанства, которые являлись главными держателями бытового золота, серебра, драгоценных камней и пр., поэтому этого вида ценностей не много»[138].

Здесь следует остановиться и сделать небольшое, но важное отступление. В большинстве неперспективных городов и поселков, забракованных инспекторами Правления, торгсины все же были открыты. Кроме того, первоначальные критерии открытия магазинов – дореволюционное богатство, иностранцы, близость границы – перестали учитываться. Торгсиновские лавчонки появлялись в более-менее крупных населенных пунктах, а разъездная торговля и коробейники забирались в «медвежьи углы». Все это позволяет сказать, что облик Торгсина в процессе его развития изменился. Во время голода Торгсин перестал быть явлением относительно благополучных городских центров и предприятием элитной торговли. Теперь он «подскребал по сусекам» всё и у всех. Он собирал вроде бы понемногу, по принципу «с миру по нитке – голому рубаха», но широко, а взамен предлагал в основном не предметы роскоши и деликатесы, а самое простое, жизненно необходимое. Торгсин шагнул в народ.

Развитие Торгсина, подстегиваемое окриками сверху и подгоняемое инициативой снизу, отставало как от планов, так и от голодного спроса, о чем свидетельствовали длинные очереди, с ночи выстраивавшиеся у его приемных пунктов. Вместе с тем стремление охватить как можно больше населения и спешка привели к тому, что в период бурного роста Торгсина было открыто множество нежизнеспособных, нерентабельных магазинов, которые бременем огромных издержек легли на бюджет государства[139]. Прогорев, они закрывались.

Высшее руководство страны стояло на страже интересов Торгсина, ведь он работал на индустриализацию. В особых папках Политбюро первой половины 1930-х годов решения по экспортным вопросам практически всегда содержат директивы по Торгсину[140]. Политбюро санкционировало прием в Торгсине того или иного вида ценностей[141]. По наказу из Кремля в прессе по всей стране была организована кампания с разъяснением задач и важности Торгсина. Вышло несколько высоких постановлений, которые обязывали местное партийное и советское руководство оказывать содействие этой организации. Так, в апреле 1932 года появилась директива ЦК и письмо Сталина о срочном предоставлении Торгсину помещений[142]. Политбюро требовало от руководителей наркоматов производить отгрузку и перевозку товаров для Торгсина «вне всяких очередей». В августе 1932 года Политбюро в предчувствии голодного спроса приняло директиву о предоставлении Торгсину «имеющихся на внутреннем рынке товаров в неограниченном количестве»[143]. Директивой Политбюро запрещалось расширять снабжение внутреннего рынка за счет уменьшения планов Торгсина[144]. Политбюро регулировало отношения между Торгсином и поставщиками – объединениями промышленности – в определении ассортимента (вплоть до обеспечения оберточной бумагой), цен, объемов поставок, сроков[145], а также отношения Торгсина с «валютными смежниками» – «Антиквариатом», «Интуристом» и «Отелем»[146]. Политбюро утверждало планы Торгсина, определяло политику его цен. Оно давало разрешения на открытие счетов иностранных посольств в Торгсине[147]. Политбюро принимало решения о закупке для Торгсина импортных товаров[148]. В случае затруднений руководство Торгсина через Наркомат внешней торговли, а бывало и напрямую[149], обращалось в Политбюро, чтобы надавить на тех, кто специально или по нерадивости мешал его работе.

Однако «до бога высоко, до Москвы далеко»: зависимость варягов-инспекторов и торгсиновских директоров от сталиных местного масштаба была велика. Административно-территориальный статус конторы определял уровень местных властных структур, с которыми приходилось иметь дело торгсиновскому руководству. Спектр был широк – от районного комитета партии до республиканского ЦК и Совнаркома. Местные партийные, советские руководители и полномочные представительства ОГПУ рекомендовали и утверждали кандидатуры управляющих контор и директоров магазинов, санкционировали открытие торгсинов, отвечали за выполнение валютных планов. От местного руководства зависело обеспечение помещениями: Торгсин требовал для себя лучшие здания в центре города, а они, как правило, уже были заняты.

Несмотря на высокое покровительство Политбюро и директивы об оказании содействия Торгсину, местные власти по-разному реагировали на появление торгсиновских контор в их «уделе». Туркменский ЦК и Совнарком, например, взяли республиканский Торгсин под свою опеку, считая выполнение его валютных планов своим кровным делом[150]. Но были и случаи отторжения. ЦК КП(б) Таджикской ССР в декабре 1932 года специальным постановлением отказался открывать магазины Торгсина в своей республике. Реакция Совнаркома Таджикской ССР также была отрицательной. Его постановление гласило: «В связи с наличием в Сталинабаде самостоятельной организации Таджикзолото (республиканское представительство Цветметзолота. – Е. О.), которая наряду с промышленной добычей золота ведет работу по скупке золота, считать нецелесообразным создание параллельной организации „Торгсин“». Особенно замечательно по своей смелой независимости заключение этого постановления: «Поручить Таджикзолото немедленно развернуть работу по организации торговых точек по районам, в первую очередь в Ходженте»[151]. ЦК Таджикистана по своей инициативе предложил Таджикзолоту начать продажу товаров и на иностранную валюту.

Руководство Таджикистана фактически подменило решение Политбюро о развитии Торгсина своим постановлением о развитии Таджикзолота – рецидив республиканской политической и хозяйственной автономии, более типичной для 1920-х, чем для 1930-х годов и последующих десятилетий. Но это еще и один из многих примеров конфликтов валютных интересов ведомств. По донесению уполномоченного Торгсина в Средней Азии С. Шилова, Таджикзолото препятствовало открытию магазинов и скупочных пунктов Торгсина и, «опасаясь потерять известную часть доходных статей от этой торговли», требовало покровительства республиканского руководства. Однако Таджикзолото, в чьем распоряжении было всего три магазина, которые к тому же не принимали ни серебро, ни иностранную валюту, ни переводы, не могло тягаться по потенциалу с Торгсином, как и республиканские власти не могли устоять перед политической силой Москвы. Шилов пожаловался в местное представительство Наркомата внешней торговли и Правление Торгсина в Москве, те обратились за помощью в ЦК партии. Судя по тому, что Таджикская контора Торгсина была создана, Политбюро «поправило» республиканских товарищей[152]. Примеры антиторгсиновских действий столь высокого уровня единичны, однако случаев повседневного саботажа Торгсина местными властями более чем достаточно. Неприязненное или безразличное отношение к Торгсину со стороны местных партийных и советских властей объяснялось как их загруженностью работой, так и корыстью и мстительностью. В обмен на помощь местная номенклатура требовала привилегий в Торгсине, пытаясь превратить его в «свой магазин». Руководство Торгсина при поддержке Политбюро боролось против превращения торгсинов в кормушку местной власти, те отвечали саботажем: «раз нам нет ничего, так и о помощи не просите».

Приведу для примера историю создания Крымской конторы Торгсина. Она является типичной и иллюстрирует процесс взаимодействия инспекторов Правления Торгсина и местной власти в период развертывания торгсиновской сети[153]. Осенью 1931 года в Крым приехал инспектор Торгсина Л. С. Паллей с поручением Правления организовать областную контору с центром в Симферополе и подчиненными ей отделениями в Феодосии, Евпатории, Севастополе и других городах. До приезда Паллея в портах Крыма уже работали магазины Торгсина, которые подчинялись напрямую Москве. Предстояло существенно расширить торговую сеть и объединить старые «беспризорные» торговые точки под единым началом местного управляющего Торгсина. Донесение Паллея в Москву о перспективах работы обнадеживали: «По собранным мной сведениям мне известно, что у населения Крыма вполне достаточно средств для нашего дела»[154].

Областной партийный комитет предложил кандидатуру управляющего Крымской конторы. После согласования с инспектором Правления Торгсина обком утвердил ее на заседании своего бюро. Управляющим Торгсина в Крыму стал местный партиец Петр Митрофанович Новиков, 1895 года рождения, из семьи рабочего-железнодорожника. Новиков был родом из Феодосии, вся его жизнь прошла в Крыму. Здесь он закончил городское училище, стал рабочим, с 1915 года служил матросом на Черноморском флоте. В январе 1917 года Новиков вступил в партию большевиков. Будучи бойцом Красной гвардии, защищал советскую власть в Крыму. После Гражданской войны работал в «особых отделах и органах» ЧК, а затем перешел на руководящую административную и хозяйственную работу.

Назначение революционера-партийца управляющим конторы Торгсина было обычной практикой тех лет. Как и везде в стране, в Торгсине партия расставляла на руководящие посты своих комиссаров. Анализ материалов Правления Торгсина, а также Московской, Ленинградской, Западной и Среднеазиатских контор свидетельствует, что все управляющие контор и республиканские уполномоченные, почти все директора магазинов и значительная часть их замов были партийцами. Коль речь шла о работе с валютными ценностями, при назначении на руководящие посты предпочтение отдавали людям с опытом работы в «органах». Недостаток образования и отсутствие экономических знаний не препятствовали назначению, ведь «не было таких крепостей, которые не могли взять большевики», а «каждая кухарка могла управлять государством». Новиков в этом – отличный пример. «Правда, наше дело совсем не знает» – писал о нем инспектор Паллей в Москву.

Назначение местных партийцев управляющими контор в скором будущем обернулось для местной элиты преимуществом, а для Торгсина немалой проблемой. Свой местный человек на этом посту был более сговорчив, когда к нему обращались с просьбами те, кто рекомендовал и утвердил его на эту должность. В таких просьбах, учитывая роскошный по тем голодным и раздетым временам ассортимент Торгсина, недостатка не было. Правление Торгсина тщетно вело борьбу с практикой продажи валютных товаров на советские рубли, а то и вовсе выдачи торгсиновских товаров даром по требованию местных властей. Правление увольняло провинившихся управляющих и директоров магазинов, в то время как местное руководство стремилось оставить на этих постах своих людей и избежать назначения «варягов».

Инспектор Паллей докладывал из Крыма в Москву и о своих контактах с местным ОГПУ: «Кроме того, что т. Новиков рекомендован, как я уже писал выше, я не ограничился этим и согласовал его еще с соответствующей организацией (догадываетесь с какой? – Е. О.), с заместителем этого учреждения (обратите внимание на конспиративный язык. – Е. О.). Вообще я с ним очень долго беседовал о перспективах работы нашего крымского отделения. От него я узнал много подробностей, с которыми придется считаться и учитывать при организационном периоде. Он обещал также во всех моих затруднениях здесь оказать полную поддержку и содействие. Я не теряю с ними связь»[155].

Одновременно шла работа «по мобилизации общественного внимания». Реклама являлась для большевиков делом новым и странным, но значение ее для торговли они понимали – жили ведь когда-то при капитализме. Главные проблемы в деле рекламы возникали не из-за того, что партийцы – руководители Торгсина считали ее бесполезной, а из-за отсутствия денег. Тем не менее по мере финансовых возможностей местная печать и радио информировали людей об открытии торгсинов в их городе или районе. Рекламные плакаты и листовки появлялись на тумбах рядом с театральными афишами и газетой «Правда», в трамваях, на вокзалах и станциях, на почте, в кинотеатрах и на рынках. Приведу объявление из архива Западной конторы Торгсина (сохранены орфография и пунктуация оригинала):

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

«ТОРГСИН»

Универмаг открыт в гор. Сычевке в бывшем магазине ГОРТ

Отпускаются всем гражданам любые продовольственные и промышленные товары высшего качества без ограничения в любом количестве…

Граждане имеющие у себя золотые и серебрянные монеты старого чекана и разные золотые и серебрянные вещи (объявление появилось в 1933 году, Торгсин уже принимал серебро. – Е. О.), могут таковое сдавать в ТОРГСИН в неограниченном количестве не боясь никаких преследований, слухи и разговоры о том, что за сдаваемые золотые и серебрянные монеты сдатчики привлекаются к ответственности, это ни на чем не обосновано, лож. Бытовое золото и серебро, это мещанские прихоти старого времени при помощи, которых люди достигали для себя известное положение в старом быту. В них больше советский гражданин ненуждается, их эти золотые и серебрянные вещи нужно в короткий срок обменять на лучшие товары в универмаге «ТОРГСИН». Подпись: «ТОРГСИН»[156].

Это объявление позволяет судить об особенностях формировавшейся советской потребительской политики и культуры, равно как и о специфике отношений Торгсина и «органов», но эти вопросы будут рассмотрены в специальных главах. В данный же момент важно передать дух и настроение времени становления Торгсина.

И вот работа инспектора закончена: золотой потенциал населения определен, помещение для магазина найдено, кандидатуры работников согласованы и утверждены, плакаты развешены. Начиналась обыденная жизнь Торгсина. Каждый день приносил сотни вопросов, ответов на которые не было, ведь правительственные постановления наметили лишь общие принципы работы конторы. Где принимать ценности – в магазине или специальном помещении? Кто должен обеспечивать работников Торгсина пайками? Вопрос не шуточный, дело ведь происходило в годы карточной системы, и неясность в этом вопросе вела к текучке кадров. Как выполнить план, если снабжение идет с перебоями, да к тому же присылают неходовой, несезонный товар? Где хранить продукты, если своих холодильников у Торгсина нет? Можно ли самим регулировать цены в зависимости от спроса? Как бороться с хищениями и подделкой документов? Можно ли брать выходной в базарный день? Кто должен охранять Торгсин – милиция или гражданские сторожа? Особенно болезненным был вопрос статистического учета. Ушло несколько лет, чтобы сложился порядок и формы отчетности Торгсина. В торгсиновской статистике первых лет, особенно на периферии, царил хаос.

Директора торгсиновских магазинов и управляющие контор порой работали «вслепую». Кто-то брал инициативу на себя и сам принимал решения, другие постоянно оглядывались на Москву, по каждому вопросу теребя Правление срочными запросами. В местном руководстве Торгсина, конечно, были талантливые организаторы и «крепкие хозяйственники», но в большинстве случаев непрофессионализм, незнание торгового дела, да и окрики Москвы оборачивались многими огрехами, а зависимость от местной элиты – преступлениями. Так, распоряжениями из Москвы, решениями местных директоров и управляющих, инициативой людей, путем проб и ошибок шло становление Торгсина.

С ростом Торгсина развивалась, усложнялась и менялась его структура. Со временем появилась, например, специализация заместителей председателя Правления в Москве[157], а также специализация отделов в аппарате его контор[158]. В 1933 году отделения внутри контор были укрупнены и преобразованы в межрайонные базы, сформировалась «кустовая» структура магазинов[159]. Разрослись и обособились его транспортное и складское хозяйства, появились своя «особая инспекция», свой печатный орган «Торгсиновец» и многое, многое другое[160].

Торгсин прибрал к рукам практически всю внутреннюю валютную торговлю[161], но в сложном механизме советского хозяйства он был всего лишь одним из винтиков. Его работа зависела от множества других предприятий и организаций. Среди них: Наркомат внешней торговли, в структуре которого он состоял и руководители которого утверждали планы Торгсина; Госбанк, через который шло кредитование Торгсина, обеспечение кассирами[162] и которому Торгсин сдавал скупленное; Наркомат финансов, регламентировавший валютные отношения в стране; экспортные организации отраслей промышленности (Союзплодовощ, Коверкустэкспорт, Союзмясо, Союзмука, Союзсахар, Союзпушнина и т. д.) и Наркомат снабжения, которые поставляли товары Торгсину; Наркомат путей сообщения, от которого зависела транспортировка и сохранность грузов Торгсина – вопрос исключительно болезненный во все годы советской власти; Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, который проверял деятельность Торгсина; Внешторгбанк, получавший денежные переводы из-за границы на счет Торгсина; Совторгфлот, чьи суда Торгсин снабжал в советских портах, а также валютные «смежники» и соперники: «Интурист» и «Отель». ОГПУ, а затем НКВД по самому широкому кругу вопросов были связаны с Торгсином, начиная с транспортировки скупленных бриллиантов и кончая арестами покупателей и валютными переводами на Торгсин для заключенных ГУЛАГа. Наркомат иностранных дел тоже оказался вовлеченным – Торгсин обслуживал дипкорпус.

Во взаимодействии многочисленных организаций было много неразберихи, конфликтов интересов, обид и соперничества, но без этих ведомств Торгсин не мог состояться. Торгсин учился работать не только с местным руководством и «держателями ценностей», но и со «смежниками». Несмотря на нерешенность многих вопросов и хаос начального периода, маховик был запущен и быстро набирал обороты. Ценности населения стали поступать в Торгсин.

Глава 4

«Красные директора» Торгсина: «политкомиссар»

Ученик аптекаря. Профессия – партиец, образование – большевистско-политическое. Операция «Кредитбюро». Искушение изобилием. Счастливая отставка

Зачем нам знать, кто руководил Торгсином? Прежде всего, интересно разглядеть этих людей и через их судьбу почувствовать грандиозную и страшную эпоху, в которую им пришлось жить[163]. Кроме того, биографии его руководителей помогают понять, что Торгсин был не случайной удачей авантюриста, а партийным поручением, государственным заданием. Более того, масштаб личности людей, поставленных Политбюро у руководства в Торгсине, служит мерилом важности его задач. Не случайно в период массового голода – решающий момент в «мобилизации валютных ценностей» – председателем Правления Торгсина был легендарный Артур Сташевский: разведчик, доверенное лицо Сталина в Испании в годы ее гражданской войны и один из участников «операции Х», в результате которой золото испанской казны оказалось в Москве.

За годы его существования в Торгсине сменились три председателя Правления[164]. Все они были профессиональными революционерами, партийцами. По точному выражению поэта, они учили «диалектику не по Гегелю», а в огне революции и Гражданской войны. Образование, экономические знания и опыт торговой работы не имели главного значения при их назначении на этот пост. Профессиональными знаниями они овладевали по ходу самой работы. Назначение на руководящие отраслевые должности не специалистов, а профессиональных революционеров было нормой 1920–1930-х годов, так как главной обязанностью этих людей было проводить директивы партии в жизнь. Председатели Торгсина были политическими комиссарами партии на «торговом валютном фронте». Партийный контроль в торговле был тем более важен, что она оказалась «засорена капиталистами, бывшими торговцами и нэпманами», которые и при советской власти зарабатывали на жизнь тем, что привыкли и умели делать. Поскольку Торгсин работал с валютными ценностями, особую важность при назначении на пост председателя имели такие факты биографии, как опыт жизни за границей, разведывательная работа и служба в органах безопасности. Все председатели Правления Торгсина были евреями, но они пришли на эту работу не из частной дореволюционной торговли, а из революции.

Первым председателем Правления Торгсина стал Моисей Израилевич Шкляр (1897–1974)[165]. Шкляр родился в 1897 году в Белоруссии, в городе Борисов Минской губернии. Мать занималась домашним хозяйством. Отец работал на спичечной фабрике. В автобиографии 1923 года Шкляр назвал его чернорабочим, а в регистрационном бланке 1954 года – рабочим-прессовщиком. В анкете 1933 года, несмотря на преимущества, которые давало рабочее положение отца, Шкляр определил свою сословную принадлежность «из мещан». До революции он закончил четыре класса городского училища, а при советской власти получил политическое образование: в 1925–1927 годах прослушал курсы марксизма-ленинизма при Коммунистической академии, а позже, в 1948 году, был слушателем Университета марксизма-ленинизма в Москве.

На фоне грандиозных исторических событий начало жизненного пути Шкляра выглядит бесцветно. После окончания училища, согласно автобиографии, был безработным и перебивался уроками. Затем в 1916 году уехал в Тамбов и, «воспользовавшись знанием латинского языка», поступил учеником в аптеку. В революционном движении до 1917 года участия не принимал – «был подростком». В Февральской революции, судя по автобиографии и анкете, также не участвовал, хотя возраст был вполне подходящий – почти 20 лет.

В марте 1917 года Шкляр был мобилизован в «старую» армию, но фронта избежал. Шесть месяцев служил рядовым в запасном пехотном полку в Тамбовской губернии. В эти революционные месяцы, видимо, и началась карьера Шкляра как политического агитатора: по словам автобиографии, «развиваются его способности к публичным ораторским выступлениям» – предтече будущего политкомиссарства.

В автобиографии 1923 года Шкляр по вполне понятным причинам утверждал, что с самого начала своей политической деятельности проводил большевистскую линию. Но, видимо, это было не совсем так, поскольку после демобилизации из армии (по болезни) он, вернувшись в родной Борисов, вступил не в РСДРП(б), а в Бунд, по версии 1923 года – с целью его раскола[166]. История изменила его партийный выбор. В мае 1918 года Шкляр бежал из оккупированного немцами Борисова в Советскую Россию, ушел добровольцем в Красную армию и в октябре на Восточном фронте вступил в партию большевиков.

В Гражданскую войну Шкляр был политработником на Восточном и Туркестанском фронтах. Судя по автобиографии, опыт участия в боевых операциях имел небольшой, боевых наград не получил. Редактировал фронтовые газеты и журналы, заведовал фронтовыми школами, напутствовал красноармейцев, шедших в бой, «обрабатывал материалы противника», проводил областные съезды советов и создавал ревкомы. В числе боевых соратников этого периода Шкляр в автобиографии назвал, в частности, В. В. Куйбышева и М. В. Фрунзе.

Приведу наиболее яркие истории из красноармейской жизни Шкляра, которые он сам выбрал для автобиографии. В январе 1919 года, будучи агитатором на боевом участке фронта на Урале, Шкляр попал в плен к белым, которые приговорили его к смерти – «живьем закопать в землю». Чудом остался жив, в последнюю минуту его освободили подоспевшие красные отряды. «Обработал 40 человек пленных казаков в одной школе, – пишет он о другом событии, – которые, окончив школу, влились в армию Колчака и разложили некоторые полки противника». В 1920 году в Туркестане был «комиссаром агитпоезда имени тов. Сталина», в котором объездил Ферганскую область, «с оружием в руках» пробивался в кишлаки и распространял агитационную литературу среди мусульман и красноармейцев.

В 1920 году Шкляр обратился к Ленину с просьбой отозвать его с фронта для продолжения учебы. Последовал телеграфный ответ с разрешением приехать в Москву для поступления в Социалистическую академию. Однако, приехав в столицу, Шкляр «в Академию не вступил, ибо втянулся в партработу»: редактировал газету Наркомнаца «Жизнь национальностей» и читал лекции в партшколах.

Осенью 1920 года Шкляр «по усталости и болезни» перешел… в ВЧК на «литературно-политическую обработку материалов». Несколько лет состоял ответственным секретарем партийной ячейки ВЧК/ОГПУ. «Развертываю партийную работу в ГПУ, создаю партшколы», – написал он об этом времени своей жизни. После кратковременного отрыва для учебы в Коммунистической академии Шкляр вернулся в ОГПУ и до 1929 года был оперативным работником. Документы не позволяют сказать, в чем именно состояла его работа в ОГПУ: в личном листке значится лишь безликое «разная руководящая работа». Среди коллег, которые знали его по работе в ОГПУ, Шкляр в автобиографии 1923 года назвал Ф. Э. Дзержинского, И. К. Ксенофонтова, В. Р. Менжинского, И. С. Уншлихта, Я. Х. Петерса и Г. Г. Ягоду.

Из ОГПУ Шкляр перешел на хозяйственную работу, но его связь с органами не прервалась[167]. Он стал председателем правления Всесоюзного общества «Кредитбюро». В период обострения валютного кризиса в начале 1930-х годов с санкции Политбюро под прикрытием «Кредитбюро» ОГПУ собирало у советских граждан полисы иностранных обществ и наследственные документы для предъявления исков за границей[168]. В случае удовлетворения иска государство забирало себе четверть (!) выигранной суммы, владельцы же полиса или наследства могли покупать товары в Торгсине на оставшуюся часть валюты. «Кредитбюро» «оказывало содействие» и тем гражданам, которые желали получить валюту со своих счетов в иностранных банках, видимо, тоже с потерей значительной части валюты в пользу государства.

Следы «Кредитбюро» неожиданно обнаружились в архиве американского посольства, в меморандуме о беседе с представителем берлинского банка[169]. Хотя меморандум был и без того секретным, имя берлинского банкира не разглашалось – некий «мистер Х». «Мистер Х» рассказал, что в период 1925–1930 годов – время относительно свободных выездов из СССР за границу – советские граждане открывали валютные счета в его банке. При этом они строго наказывали держать информацию по вкладам в секрете и ни при каких обстоятельствах не пытаться искать их по месту жительства в СССР. Денежные операции велись через доверенных лиц за границей. Банк, по словам «мистера Х», строго соблюдал условие договора. Но недавно, – продолжал банкир, – работники банка получили серию нотариально заверенных требований советских вкладчиков перевести им в СССР деньги с их банковских счетов. Требования поступали через посредника, «Кредитное бюро» в Москве. Сотрудники берлинского банка не сомневались, что ОГПУ заставило людей подписать нотариальные бумаги и что, будь деньги переведены в СССР, вкладчики их не увидят. Берлинский банк «в интересах своих вкладчиков» (и в своих собственных) отказался выплатить деньги по заявкам «Кредитбюро». Для немцев так и осталось загадкой, как советские власти смогли узнать имена и номера счетов вкладчиков.

В этой истории потрясает трагическая ирония жизненной ситуации. В конфиденциальном разговоре с берлинским банкиром обсуждались события 1933 года. Голод, а не ОГПУ, заставил людей рассекретить информацию об их валютных счетах за границей. Решив отдать государству значительную часть валютных сбережений, они рассчитывали использовать оставшуюся сумму в Торгсине, но оказались в ими же самими расставленной ловушке. Есть в этой истории и другое трагическое обстоятельство. «Кредитбюро» представлялось правительственной организацией. Не ведая о том, что на деле «Кредитбюро» было хозяйством ОГПУ, люди передавали информацию о своих валютных сбережениях точно по адресу – ведомству, которое занималось изъятием ценных частных накоплений и карало тех, у кого они были. Люди не только не получили денег, но и оказались под колпаком ОГПУ. В выигрыше остался лишь берлинский банк.

История с отзывом берлинских вкладов произошла уже после того, как Шкляр покинул пост председателя «Кредитбюро». Он продолжил карьеру по торговой линии, став сначала директором Мосгосторга, а затем председателем Правления Торгсина.

Шкляр пришел в Торгсин в январе 1931 года, в «интуристский период» его работы, а оставил этот пост в октябре 1932 года, накануне массового голода в СССР. Шкляр не был специалистом в торговом и валютном деле. По его собственным словам, по профессии он был партиец, а образование получил большевистское политическое. Его главной задачей на посту председателя Торгсина было направлять энергию людей на выполнение директив партии. Годы председательства Шкляра стали временем становления Торгсина, превращения конторки Мосторга во всесоюзную организацию. Решающий поворот в судьбе Торгсина – допущение советского потребителя в его магазины и начало продаж за золото – совершился в правление Шкляра.

Шкляр ушел из Торгсина не по своей воле и без почета, но его анкета молчит о причинах ухода[170]. Артур Сташевский, который сменил Шкляра на посту председателя Торгсина, как-то заметил, что тот «недостаточно последовательно проводил и разъяснял» директивы партии[171]. Фраза огульная и мало что разъясняет. Однако есть материалы, которые позволяют считать, что Шкляр был уволен из Торгсина за разбазаривание, а возможно и хищение государственной собственности. В июле 1932 года уполномоченный Наркомата внешней торговли в Закавказских республиках, за что-то обиженный на Правление Торгсина, в запале писал: «Вас всех разгоняют, Шкляра тоже снимают»[172]. Заведующий секретной частью Московской областной конторы Торгсина Н. А. Королев в докладной записке упоминал Шкляра среди работников, совершивших крупные хищения[173]. Об изгнании с должности говорит и явное понижение по службе: после ухода из Торгсина осенью 1932 года Шкляр несколько месяцев работал уполномоченным по скотозаготовкам в городе Малоузенске Нижне-Волжского края, а затем до весны 1936 года был уполномоченным Наркомата торговли по Ивановской области и Белорусской ССР.

Возможно, знаний и энергии оказалось недостаточно, чтобы управлять растущим хозяйством Торгсина, но, скорее всего, случилась банальная вещь – Шкляр не выдержал искушения торгсиновским изобилием. В апреле 1932 года нарком внешней торговли СССР А. П. Розенгольц гневно писал Шкляру: «Указываю Вам на всю недопустимость перерасхода Вами из секретного фонда денег в 1931 г. Вместо отпущенных Вам 1000 руб., Вами израсходовано 5850 руб.»[174]. Поставленный сберегать и множить государственную валютную копейку, Шкляр разбазаривал экспортные товары. Ранее упомянутый уполномоченный внешней торговли Закавказья, требуя продать товары из Торгсина, обличал: «Мне Шкляр обещал пальто привезти»[175].

Причиной снятия Шкляра с должности председателя Правления, вероятно, было и то, что масштаб его личности больше не соответствовал грандиозной задаче, стоявшей перед Торгсином. В стране начинался массовый голод, и у Торгсина появился реальный шанс собрать горы драгоценностей. Эта задача требовала крупного руководителя с опытом организационной и валютной работы. Таким человеком стал Артур Сташевский. Торгсин перерос Шкляра.

В годы репрессий 1937–1938 годов одного знакомства Шкляра с Ягодой или его членства в Бунде, о чем он открыто писал в своих анкетах, было бы достаточно для ареста и расстрела. Однако судьба оказалась благосклонна к нему. Массовые репрессии Шкляр переждал в Китае, где он работал с мая 1936-го до января 1939 года вначале директором «Совсиньторга»[176], а затем торговым агентом в Синьцзяне. Видимо, никаких крупных разведывательных поручений Шкляр в Китае не выполнял, хотя логично было бы предположить, что бывший сотрудник ОГПУ, оказавшись в этой стране накануне Второй мировой войны, помимо легальных торговых мог получить и «специальные» задания. Но ни одна книга по истории советской разведки не упоминает Шкляра[177].

Отдаленность от эпицентра событий, невысокий пост, а может быть просто везение позволили Шкляру избежать репрессий. Второй раз в его жизни, если верить его рассказу об избавлении из белого плена, он чудом остался жив. Вернувшись в 1939 году в Москву, Шкляр продолжил работу в Совсиньторге. Бóльшую часть войны Шкляр просидел чиновником Совсиньторга в Алма-Ате. В конце войны он перешел на работу в Валютное управление Наркомата внешней торговли СССР и закончил трудовую карьеру на престижном и «хлебном» посту начальника отдела Валютного управления Министерства внешней торговли СССР. Из наград, полученных от советской власти, имел медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945» и «В память 800-летия Москвы». Умер Шкляр пенсионером в старости в 1974 году, в счастливом неведении о будущей судьбе Страны Советов.

Глава 5

Зачем Сталину был нужен Торгсин

Конец золотой казны Российской империи. Архивные тайны статистики советского экспорта. Индустриализация в кредит. Разочарование в Америке. Золото уходит в Рейхсбанк. Догнать Трансвааль! «Валютный цех» на Колыме. Умел ли Сталин считать?

Российская империя была богатой страной. Государственный банк России накануне Первой мировой войны хранил золота на сумму около 1,7 млрд золотых рублей (табл. 2)[178], то есть около 1300 тонн чистого золота[179]. По мнению одних специалистов, это был самый большой золотой запас среди запасов центральных банков мира, по мнению других, он уступал лишь Банку Франции[180]. Еще до прихода большевиков к власти часть российской золотой казны – 643,4 млн рублей – была вывезена за границу царским и Временным правительствами на получение военных кредитов[181]. В перипетиях Гражданской войны истратили, украли и потеряли золота на сумму около 240 млн рублей[182]. Но даже с учетом этих потерь в распоряжении большевистского правительства из запасов Российской империи оставалась значительная сумма – около 1 млрд рублей, включая золото Румынии, переданное на хранение в Кремль накануне Февральской революции[183], а также более 40 тонн чистого золота из сибирской добычи, которую не успели до Октябрьских событий включить в баланс Государственного банка[184].

Однако уже в начале 1920-х годов от этого внушительного золотого запаса почти ничего не осталось (табл. 2). По Брестскому миру Советская Россия отдала Германии золота на сумму более 120 млн рублей[185]. «Подарки» по мирным договорам 1920-х годов прибалтийским соседям и контрибуция Польше превысили 30 млн рублей золотом[186]. Безвозмездная финансовая помощь Турции в 1920–1921 годах составила 16,5 млн рублей[187]. Огромные средства шли на поддержку коммунистического и рабочего движения за границей, шпионаж и подталкивание мировой революции[188]. Более того, значительная часть бывшего золотого запаса Российской империи была продана в 1920–1922 годах для покрытия дефицита внешней торговли Советской России: при практически полном отсутствии доходов от экспорта и трудностях с получением кредитов советское руководство вынуждено было расплачиваться имперским золотом за импорт продовольствия и товаров. Траты наркоматов в первые годы советской власти были бесконтрольными и зачастую неоправданными – умение считать деньги считалось нереволюционным занятием, постыдным и классово чуждым[189].

В начале 1920-х годов СССР был единственной европейской страной, правительство которой после окончания Первой мировой войны не накопило внешнего долга (не считая долгов царского и Временного правительств, сделанных до прихода большевиков к власти), но далось это ценой распродажи национального золотого запаса. По данным комиссии Сената США, которая в 1925 году специально расследовала вопрос о советском экспорте драгоценных металлов, за период 1920–1922 годов Советская Россия продала за границу золота как минимум на сумму 680 млн золотых рублей (более 500 тонн)[190]. Реальность этой цифры подтверждается «Отчетом по золотому фонду» комиссии СТО[191].

Золотой запас бывшей Российской империи таял быстро, а пополнялся мучительно медленно. За период с октября 1917 до февраля 1922 года в казну поступило золота (массовые конфискации и золотодобыча) на сумму всего лишь 84,4 млн рублей[192]. По данным «Отчета по золотому фонду», к 1 февраля 1922 года, включая румынское золото, в наличии имелось золота на сумму 217,9 млн рублей. При этом невыполненные обязательства по платежам золотом составляли почти 103 млн рублей. Таким образом, свободная от платежных обязательств золотая наличность не превышала 115 млн рублей[193]. Вот и все, что осталось от миллиардной золотой казны Российской империи. Золотой запас страны нужно было создавать заново.

Конфискации церковного имущества и ценностей граждан, экономические мероприятия по проведению денежной реформы червонца, рост экспорта сырья и продовольствия, медленно оживавшая после разрухи золотодобыча Урала и Сибири в 1920-е годы лишь отчасти поправили положение с золотовалютными ресурсами Страны Советов[194]. Первая же попытка форсировать промышленное развитие в 1925/26 году привела к валютному кризису и новым крупным продажам золота[195].

Индустриализация, особенно советского типа, с гипертрофированным развитием тяжелой и оборонной промышленности, представляет чрезвычайно дорогостоящий проект. Нужны валюта и золото, чтобы покупать за границей промышленное сырье, технологии, машины и оборудование, оплачивать знания и опыт иностранных специалистов. Советское руководство начало индустриализацию, не имея для этого достаточных валютных средств. В конце 1927 года Госбанк предупреждал правительство о том, что находится на грани нарушения установленной законом 25-процентной минимальной нормы «твердоценного» обеспечения эмиссии, которая, по мнению Госбанка, являлась и минимально допустимым пределом валютнометаллических резервов государства. До такого низкого уровня обеспечение эмиссии не опускалось с начала реформы червонца. Госбанк и Наркомфин рекомендовали руководству страны начать мероприятия по накоплению валюты и драгоценных металлов[196]. Но руководство страны решило не экономить. План на 1927/28 хозяйственный год предусматривал валютный дефицит, но его запланированный уровень оказался существенно ниже реального[197].

Статистика внешней торговли показывает, что 1927/28 хозяйственный год стал рубежом, с которого началось «безумство импорта». Активное сальдо торгового баланса сменилось дефицитом внешней торговли[198]. По данным таможенной статистики, затраты на импорт в 1927/28 году превысили доходы от экспорта на 171 млн рублей[199]. Оплата импорта была не единственной статьей валютных расходов советского государства[200]. Следовательно, дефицит платежного баланса СССР, то есть превышение расходов над доходами, был острее дефицита внешней торговли. Дефицит покрывался продажей золота и платины. Скудные золотовалютные резервы страны быстро таяли. Оставшихся к концу 1928 года драгоценных металлов и валюты – 131,4 млн рублей – не хватило бы, даже чтобы покрыть дефицит внешней торговли будущего хозяйственного года (табл. 3).

По замыслу творцов индустриализации, главным источником ее финансирования должны были стать доходы от экспорта. Российский экспорт традиционно был продовольственным и сырьевым, его главными доходными статьями являлись зерно, лес и нефть. Советское руководство начало индустриализацию во время относительно благоприятной конъюнктуры мирового рынка, но уже через год ситуация изменилась. В 1929 году экономический кризис потряс Запад, началась затяжная депрессия. Государства стали резко сокращать экспорт и импорт, вводить санкции против торговой экспансии других стран, пытаясь защитить свои национальные экономики. Мировые цены на сырье и сельскохозяйственные продукты резко упали. В 1929/30 году, например, по сравнению с 1928/29 годом, по данным Госбанка, экспортные цены на хлебопродукты снизились на 37 %, на лесоматериалы – на 14 %, на лен – на 31 %, на пушнину – на 20 %, на нефть – на 4 %[201].

Ситуация внутри страны тоже была крайне неблагополучной. В конце 1927 года разразился зерновой кризис: крестьяне из-за невыгодных цен отказывались продавать зерно государству. Нежелание руководства страны существенно повысить закупочные цены, так как это означало бы снижение темпов индустриализации, привело к повторению зернового кризиса в 1928 году. Для подавления сопротивления хлебозаготовкам с конца 1927 года руководство страны стало применять репрессии против крестьян, а в конце 1929 года началась насильственная коллективизация крестьянских хозяйств. С ее помощью сталинское руководство пыталось решить проблему зерновых кризисов. Коллективизация сопровождалась развалом крестьянской экономики. Производственные показатели сельского хозяйства упали, страна теряла экспортные ресурсы. Сталинское руководство пыталось выполнить титаническую задачу – наращивать темпы индустриализации, ведя при этом войну на два фронта: на внутреннем – против крестьян, не желавших отдавать продукцию государству и идти в колхозы, на внешнем – с неблагоприятной конъюнктурой мирового рынка.

В чрезвычайно неблагоприятной рыночной ситуации СССР пытался наращивать объемы вывоза сельскохозяйственной продукции ценой огромных потерь и обострения дефицита на внутреннем рынке, однако доходы от экспорта не поспевали за быстро растущими валютными расходами на промышленный импорт. Даже официальная опубликованная таможенная статистика показывает дефицит внешней торговли СССР (табл. 4). Однако есть основания полагать, что таможенная статистика экспорта завышена, чтобы скрыть потери, которые СССР нес в условиях мирового кризиса и неблагоприятных цен на сельскохозяйственную продукцию и сырье.

В архиве сохранились засекреченные в 1930-е годы данные Госплана СССР о динамике валютной выручки по экспорту за 1928/29–1935 годы и данные Госбанка о выполнении валютного плана экспортными организациями. Они свидетельствуют о более резком ежегодном падении доходов от экспорта, чем то следует из таможенной статистики (табл. 5). Попробуем разобраться в тайнах архивной статистики экспорта.

Выручка от экспорта, высчитанная в ценах относительно благополучного 1928/29 года (табл. 5), показывает, сколько валюты СССР мог бы получить, если бы мировые цены на продовольствие и сырье сохранились на том же уровне: руководство страны, наращивая физические объемы экспорта, ожидало значительный рост валютных поступлений. Однако реальная выручка от экспорта (табл. 5), по данным Госплана и Госбанка, составляла лишь половину, а то и треть ожидаемых валютных доходов. В 1929/30 году «недовыручка» по экспорту составила порядка 125–160 млн рублей, а в 1931–1933 годах – порядка 600–700 млн рублей золотом (табл. 5). В эти годы СССР продавал миру зерно в половину и даже треть докризисной цены, тогда как миллионы собственных граждан умирали от голода.

Сравнение реальных доходов от экспорта (табл. 5) с расходами на промышленный импорт (табл. 4, графа 2)[202] свидетельствует, что с началом форсированной индустриализации и вплоть до 1933 года каждый год был отмечен дефицитом внешней торговли. Апогеем кризиса стал 1931 год, однако дефицит внешней торговли составил не 293,8 млн рублей, как следует из таможенной статистики, а в полтора раза больше – 430–460 млн рублей золотом. Случайно ли, что именно в этот год Торгсин открыл двери советским гражданам и стал скупать у населения не только иностранную валюту и царские монеты, но и бытовое золото?

После пикового 1931 года импорт, а вместе с ним и дефицит торговли стали резко сокращаться. По свидетельству наркома внешней торговли Розенгольца, советские закупки промышленного оборудования за границей упали с 600 млн рублей в 1931 году до 270 млн рублей в 1932 году, а в 1933-м составили только 60 млн рублей[203]. Равновесие между экспортом и импортом было восстановлено к 1933 году, хотя реальное положительное сальдо внешней торговли в тот год было гораздо скромнее показателей опубликованной таможенной статистики: около 27 млн рублей вместо 147,5 млн рублей (табл. 4, табл. 5).

Недостаток валютных средств определил внешнеторговую и финансовую тактику СССР – продавать за наличные, покупать в кредит. Страна залезала в долговую яму. В соответствии с валютным балансом за 1926/27 год, составленным Наркомфином СССР, внешняя задолженность Страны Советов на 1 октября 1926 года составила 420,3 млн рублей[204]. К 1 октября 1927 года она выросла до 663 млн рублей, включая долгосрочный германский кредит в 180 млн рублей, полученный в конце 1927 года[205]. Львиную долю этой задолженности (66 %) представляли кредиты под импорт на нужды индустриализации. На 1 апреля 1928 года задолженность СССР иностранным фирмам и банкам выросла до 781,9 млн рублей[206]. Реальные золотовалютные ресурсы СССР в то время составляли лишь 213 млн рублей (табл. 3), они не покрывали и трети внешнего долга СССР. Это было лишь начало индустриальной гонки. Расходы на промышленный импорт быстро росли в 1929–1930 годах (табл. 4, графа 2). В апреле 1931 года СССР получил от германских банков новый большой кредит, который не смог выплатить в срок[207]. По признанию Сталина, задолженность СССР на конец 1931 года составила 1,4 млрд рублей[208]. По немецким источникам того времени, на 1 января 1933 года СССР все еще был должен Западу 1,3 млрд рублей золотом[209].

Несмотря на ненависть к капитализму, большевистское руководство не скрывало восхищения перед техническими достижениями Запада. Определенно, была вера в то, что западные технологии, освобожденные от хаоса рынка и соединенные с «преимуществами планового хозяйства», совершат чудо. Тысячи иностранных специалистов были приглашены на работу в Советский Союз. В конце 1920-х годов США были главной страной, где СССР закупал промышленное сырье, оборудование и технологии, нанимал специалистов. Гиганты советской индустрии строились по американским калькам. Однако с начала 1930-х годов закупки в США стали резко падать и к 1933 году практически прекратились[210]. Надобность в автомобилях, тракторах и другой сельскохозяйственной технике, которые в 1931 году составляли половину советского импорта из США, отпала с открытием заводов в Горьком, Харькове и Ростове-на-Дону. Резкое падение импорта из США объясняется также политическими и финансовыми причинами. До конца 1933 года у СССР и США не было дипломатических отношений. Договоры американских фирм с советским правительством были их личным делом, американцы заключали их на свой страх и риск. Сотрудничество с Германией до прихода Гитлера к власти проходило в более благоприятном политико-экономическом климате. Германское руководство, заинтересованное в сотрудничестве с СССР, благодаря которому оно обходило запреты Версальского договора, выступало гарантом советских долгов. В случае советского банкротства германским банкам полагалась компенсация от своего правительства. Получение кредитов в Германии проходило более легко, и их условия были более выгодны для СССР, чем условия кредитов частных американских фирм.

В начале 1930-х годов Германия утвердилась как главная страна промышленного импорта в СССР. Советский Союз был главным покупателем германского промышленного оборудования, запчастей и инструментов, металла, труб, проволоки. За этот дорогостоящий импорт СССР поставлял в Германию сырье и продовольствие – пшеницу, рожь, ячмень, масло, яйца, лес и меха. По словам наркома внешней торговли Розенгольца, в 1930 году импорт из Германии составил 251 млн рублей при пассивном сальдо в 45 млн рублей. В период «безумства импорта» в 1931 году СССР купил в Германии товаров на сумму более 400 млн рублей (более чем в два раза больше, чем в США), а пассивное сальдо советской торговли с Германией достигло огромных размеров – более 280 млн рублей. В 1932 году импорт из Германии все еще оставался значительным – более 320 млн рублей при пассивном сальдо в более 220 млн рублей. В 1933 году в связи с изменившейся в Германии политической обстановкой и общим снижением советского импорта стоимость советских закупок в этой стране снизилась до 150 млн рублей при пассивном сальдо около 60 млн рублей[211], но и в 1933 году Германия все еще оставалась главным импортером товаров в СССР.

Германия стала и главным кредитором Советского Союза: в начале 1930-х годов львиная доля внешней задолженности СССР была долгом Германии. Советский Союз тяжело расплачивался за кредиты, полученные в период «безумства импорта». По сведениям германских источников того времени, советский долг по германскому импорту в начале 1933 года колебался в размере 620–557 млн рублей (не включая авансы под будущий экспорт и долги по невыполненным заказам)[212]. В 1933 году СССР выплатил Германии по долгу 750 млн рейхсмарок (более 340 млн рублей), но вместе с новыми заказами и продлением кредита общий долг СССР оставался высоким: на 1 января 1934 года – более 300 млн рублей[213]. На 1 октября 1934 года СССР все еще оставался должен Германии около 310 млн рейхсмарок (более 140 млн рублей)[214]. Кроме Германии, на 1 января 1933 года СССР был также должен (без авансов под будущий экспорт и долгов по невыполненным заказам) Англии 100 млн рублей, Польше и США по 40 млн рублей, Италии 35 млн рублей, Франции 25 млн рублей, Норвегии 15 млн рублей, Швеции 15 млн рублей и более мелкие суммы другим странам, а в общей сложности (кроме Германии) 320 млн рублей[215].

Для оплаты долгов по кредитам СССР вынужден был продавать драгоценные металлы, главным образом золото. По данным Госбанка, в 1926/27 хозяйственном году было продано золота на сумму более 20 млн рублей[216]. Лиха беда начало. Только за три с половиной месяца 1928 года (с 1 января до 19 апреля), по данным Госбанка, было продано золота за границей иностранным банкам (Мидленд в Лондоне, а также Рейхсбанк и Дойчбанк в Берлине)[217] на сумму 65 млн рублей (более 50 тонн)[218]. Всего с 1 октября 1927 года до 1 ноября 1928 года, по данным Госбанка, за границей было продано 120,3 тонн чистого золота (более 155 млн рублей)[219]. Чтобы оценить размеры этих продаж, забегая вперед, скажу, что в 1927/28 году золотодобыча СССР составила около 22–26 тонн чистого золота, а свободные валютнометаллические резервы к началу осени 1928 года упали до 131,4 млн рублей (эквивалент 102 тонн чистого золота). Продажа 120 тонн чистого золота за рубеж фактически означала, что были использованы все добытое в тот год золото и практически все свободные валютнометаллические резервы страны[220]. Именно в тот год Политбюро, пытаясь свести концы с концами, начало распродавать национальные музейные коллекции.

В начале 1930-х годов главный маршрут, которым советское золото уходило на Запад, пролегал пароходами до Риги, а оттуда по суше в Берлин. Американское посольство в Риге, которое до открытия дипломатической миссии в Москве собирало информацию об СССР, пристально следило за перевозками золота[221]. Источником информации были латвийские газеты. Журналисты сообщали о датах прибытия ценного груза, весе ящиков, маршруте и назначении золотых посылок. Американцы по своим каналам проверяли данные газет и делали сводки об общем количестве перевозок золота. Материалы американского посольства в Риге свидетельствуют, что в 1931 году золотые грузы из СССР прибывали в Ригу каждые две недели[222]. К 1934 году интервалы несколько увеличились. За время с 1931-го до конца апреля 1934 года из СССР, по данным американцев, было вывезено через Ригу золота на сумму более 336 млн рублей (более 260 тонн чистого золота, табл. 6). Опубликованные данные советского торгпредства в Германии показывают схожую картину, существенно расходятся только данные за 1933 год (табл. 6). По сведениям Розенгольца, СССР вывез в Германию золота (вместе с валютой) и того больше: в 1932 году на 110 млн рублей, а в 1933 году – на 170 млн рублей.

Откуда взялись эти золотые тонны? Остатки казны Российской империи обеспечили лишь часть золота, вывезенного через Ригу в Рейхсбанк. Но если в государственных кладовых не осталось золота, то оно было в достатке в недрах земли. Сибирь – природная кладовая несметных богатств. Могла ли золотодобывающая промышленность в начале 1930-х годов обеспечить валютные нужды индустриализации?

Золотая промышленность России началась на Урале в 40-е годы XVIII века. Березов был одним из первых золотых приисков. Сибирь долго оставалась «неоткрытой», о ее несметных золотых богатствах не знали. До начала XIX века отрасль развивалась медленно, главным образом по причине государственной монополии на золотодобычу. С ее отменой в 1814 году развитие быстро пошло вперед, и к началу ХХ века Российская империя заняла четвертое место в мировой добыче золота после Трансвааля, США и Австралии (табл. 10). Золотодобыча России, которая в 1913 году составила 60,8 тонн[223], к началу Первой мировой войны находилась в руках иностранцев. В отрасли подавляюще преобладал ручной труд.

Во время Первой мировой войны начался развал отрасли, который завершили революция и Гражданская война[224]. Частники-старатели понемногу продолжали мыть золото на сибирских реках, но оно уходило за кордон, к государству не попадало, да и какая власть представляла в Сибири российское государство в те годы, сказать было непросто. В Гражданской войне большевики отстояли все известные «золотоносные земли» Российской империи. В годы нэпа золотодобыча начала возрождаться, главным образом силами частных старателей и иностранных концессий, у которых советское государство скупало золото[225] (табл. 7, 8). К концу 1920-х годов СССР вернул себе четвертое место в мировой золотодобыче (после Южной Африки, США и Канады), но не достиг довоенного уровня Российской империи. Разрыв между добычей золота в СССР и золотодобычей трех лидирующих держав был огромным (табл. 10).

До 1928 года руководство СССР много тратило золота, но мало заботилось о его добыче. По меткому замечанию Л. В. Сапоговской, в те годы государство было не промышленником, а хранителем амбаров: его роль состояла не в развитии золотодобычи, а в конфискации накопленного и скупке добытого[226]. Парадокс: при острой нужде государства в золоте золотодобывающая промышленность считалась третьестепенной. Форсированная индустриализация и связанный с ней золотовалютный кризис привели к рождению советской золотодобывающей промышленности. Прежде всего государство забрало концессии из рук иностранцев[227], но этого было недостаточно. В конце лета 1927 года Сталин вызвал к себе Александра Павловича Серебровского, большевика «ленинской гвардии», которая делала революцию. Серебровский к тому времени уже отличился на хозяйственной работе. По поручению Ленина он восстанавливал нефтяную промышленность Баку. С «нефтяного фронта» Сталин бросил Серебровского на «золотой фронт»[228], назначив его председателем только что созданного Всесоюзного акционерного общества «Союззолото»[229]. Задача была поставлена непростая – догнать и перегнать лидеров мировой золотодобычи.

Острая необходимость, граничившая с отчаянием, определила выбор тактики золотодобычи, поражавшей иностранных специалистов: добывать золото, не считаясь с затратами. Джон Литтлпейдж, американский инженер, который на протяжении десяти лет помогал советской власти создавать золотодобывающую промышленность, вспоминает слова руководителя одного из приисков: «В нашей системе вам не надо волноваться о затратах»[230]. Лишь со временем, по мере ослабления золотого кризиса руководство страны стало требовать снижения себестоимости добытого золота.

Серебровский и его соратники работали самоотверженно. Несколько факторов определили быстрое развитие золотодобывающей промышленности в СССР: покровительство Сталина, поддержка наркома тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе, свободы и льготы частным старателям[231] и отрасли в целом, а также механизация «хозяйской», то есть государственной, добычи. По официальным данным, за 1928–1931 годы государство вложило в отрасль 500 млн рублей. К началу 1930-х годов более половины работ в отрасли было механизировано[232].

Золотодобывающая промышленность США стала моделью для советской золотой индустрии. В конце 1927 года Серебровский в качестве профессора Московской горной академии изучал технологии и оборудование на приисках Аляски, Колорадо и Калифорнии. Он приезжал в США еще раз в 1930 году, чтобы восполнить пробел, отмеченный Сталиным, – незнание общей структуры золотопромышленности и связи ее с финансирующими банковскими учреждениями. В свой второй приезд в США Серебровский проделал титаническую работу, изучая работу банков в Бостоне и Вашингтоне, заводов в Детройте, Сент-Луисе, Балтиморе, Филадельфии, рудников в Колорадо, Неваде, Южной Дакоте, Аризоне, Калифорнии, Юте. Серебровского интересовали не только машины и финансовые системы, он вербовал инженеров[233]. Из-за расстройства его здоровья поездка закончилась в больнице.

Ни один из годовых планов золотодобычи в 1930-е годы в СССР не был, да, видимо, и не мог быть выполнен – астрономические директивы пятилеток играли роль скорее мобилизующего фактора, чем реального ориентира. Но добыча золота в СССР стабильно росла (табл. 9). С 1932 года к «гражданским» производствам золотодобывающей промышленности, находившимся в ведении Наркомата тяжелой промышленности и использовавшим труд вольных рабочих, прибавился Дальстрой – золотодобыча заключенных Колымы[234]. Дальстрой появился практически одновременно с началом скупки бытового золота у населения в Торгсине[235]. Такое совпадение, конечно, не случайно: Дальстрой и Торгсин были звеньями одной цепи – поиска золота для индустриализации. По архивным данным, в 1934 году, а по официальным заявлениям советских руководителей, на два года раньше СССР силами гражданской и лагерной золотодобычи превзошел показатели предвоенной добычи золота Российской империи (табл. 9). Доля СССР в мировой добыче золота повысилась с 5 % в 1932-м до 10 % в 1935 году[236].

Судьба Серебровского, одного из основателей золотодобывающей промышленности СССР, сложилась трагически типично для сталинского времени[237]. В конце июля 1937 года Серебровский вернулся из командировки в Москву больной, с гнойным плевритом. В тяжелом состоянии попал в больницу. В середине сентября ему сделали операцию, и он стал поправляться. Двадцать второго сентября поздно вечером Сталин лично позвонил жене Серебровского домой, узнал, как здоровье Александра Павловича, пожурил, что та не пользуется наркомовской машиной, напоследок просил передать мужу поздравления с назначением на должность наркома и пожелал скорого выздоровления. На следующий день Серебровского арестовали и прямо из больницы на носилках перевезли в тюрьму. Восьмого февраля 1938 года он был приговорен к «высшей мере социальной защиты» по обвинению в контрреволюционной деятельности и через день расстрелян. Его жену, Евгению Владимировну, арестовали в ночь на 7 ноября – в канун годовщины революции, она провела в заключении в общей сложности 18 лет[238].

В интервью газете «Нью-Йорк Таймс» Сталин заявил, что СССР в 1933 году добыл 82,8 тонны чистого золота[239]. Это означало, что Советский Союз перегнал США, чья добыча в тот год немногим превысила 70 тонн, и стал догонять Канаду, добывшую в тот год чуть больше 90 тонн чистого золота. Дальше – больше. Согласно официальным заявлениям советских руководителей, в 1934 году СССР по добыче золота вышел на второе место в мире, обогнав США и Канаду, уступая теперь только мировому лидеру золотодобычи – Южной Африке[240]. Похвальба советских руководителей об успехах золотодобычи испугала мировое сообщество: что, если Советы и дальше будут так добывать да выбрасывать золото на мировой рынок – цены упадут, так можно великие державы и по миру пустить. Мир всерьез ожидал, что к концу 1930-х годов СССР перегонит Южную Африку, добыча которой превышала 300 тонн чистого золота в год, а к концу 1930-х приблизилась к 400-тонной отметке[241].

Архивы золотодобывающей промышленности свидетельствуют, однако, что советское руководство опережало события. По добыче золота, «гражданской» и гулаговской, СССР еще и в 1935 году отставал от Канады и США (табл. 9 и 10). Золотодобыча СССР вышла на второе место в мире, видимо, только в 1936 году. Однако нельзя сказать, что заявления руководителей СССР были абсолютным враньем. Сталинская цифра золотодобычи 1933 года – 82,8 тонны – подозрительно близка к общей сумме золота, добытого «гражданскими» предприятиями золотодобывающей промышленности (50,5 тонны), Дальстроем (около тонны)[242] и золотого лома, скупленного в тот год Торгсином (30 тонн) (табл. 9, 12)![243] Добавь Сталин сюда еще 15 тонн чистого золота, полученных от скупки Торгсином в тот год царских монет, то поднял бы золотодобычу почти до 100 тонн. Причиной, по которой Сталин этого не сделал, возможно, было то, что золотые монеты сразу не переплавлялись, а хранились в своем первоначальном «царском» виде, что не позволяло, в случае необходимости предоставить доказательства, выдать их за советское золото. Тайна сталинской золотодобычи 1933 года состоит в том, что рекордный показатель был достигнут во многом благодаря золоту, которое советские люди принесли в Торгсин, спасаясь от голода[244].

Настал момент подвести итог и ответить на заглавный вопрос – «Зачем Сталину был нужен Торгсин?». Анализ статистики внешней торговли, валютной задолженности, золотовалютных ресурсов и золотодобычи СССР, проведенный в этой главе, свидетельствует о прямой и тесной связи между появлением Торгсина и валютными нуждами индустриализации. Начало крупномасштабных операций Торгсина по скупке у населения золота – 1931 год – было временем апогея «безумства импорта». Страна залезла в долги, а отдавать оказалось нечем: экспорт не приносил желаемой валютной выручки, а золотой запас Российской империи был истрачен. Острый золотовалютный кризис определил поворотную точку, с которой Торгсин стал превращаться из элитного магазина для иностранцев во всенародное торговое предприятие.

Валютные долги, сделанные в начальный период индустриализации, в 1928–1931 годах, предстояло еще платить и платить. 1933 год стал пиком напряжения по выплатам кредитов – факт, который отмечали иностранные наблюдатели. В тот год для погашения долга СССР продал за границей тонны золота (табл. 6). Тяжелыми были также платежи первой половины 1934 года. Острейшая необходимость в Торгсине сохранялась вплоть до середины 1930-х годов – времени, когда импортная и кредитная зависимость СССР от Запада резко снизилась. Ценные сбережения граждан, попавшие через Торгсин в кладовые Госбанка, сыграли важную роль в достижении валютной свободы СССР.

Острая потребность в Торгсине определялась и тем, что золотодобыча в стране только становилась на ноги. Она медленно набирала обороты, проваливая один годовой план за другим. Вспомним о «золотых караванах», шедших из СССР через Ригу в Берлин: с 1931 по апрель 1934 года даже по наиболее низким американским подсчетами СССР вывез в германские банки более 260 тонн чистого золота (табл. 6), в то время как промышленная добыча золота за период 1931–1933 годов составила всего лишь около 121 тонны. Торгсин обеспечил бóльшую часть недостающего: почти 90 тонн чистого золота в 1931–1934 годах (табл. 9).

Значение Торгсина не являлось секретом для его современников. В марте 1934 года латвийские газеты писали, что золотой груз, пришедший из СССР в Ригу, представлял переплавленные золотые предметы, скупленные советским правительством через магазины Торгсина, и что это золото предназначалось в уплату за сырье и промышленные материалы, купленные в прошлом году в Англии[245]. Американское посольство в своих материалах тоже не раз упоминало Торгсин: «…российские власти получили в свое распоряжение значительное количество золота, собранного у населения через продажу товаров в магазинах Торгсина на золотые монеты, золотые украшения, золотой лом и природное золото, которое было незаконно припрятано населением. Количество золота, собранное таким образом, очевидно, было значительным»[246]. Другой аналитик американского посольства недоумевал, из каких средств СССР смог выплатить долги, если даже официальные, то есть завышенные, показатели золотодобычи не покрывали нужд страны. Видимо, собрали золото у населения, справедливо заключил он[247]. Германские эксперты считали, что в 1933 году у СССР был отрицательный золотой баланс, то есть вообще отсутствовали резервы золота, однако, добавляли они, нам неизвестно, сколько золота поступило через Торгсин, а эта информация может изменить всю картину[248].

Торгсин без расходов на дорогостоящее импортное оборудование и сырье, без миллионных трат на иностранную техническую помощь принес горы золота, сравнимые с теми, что благодаря огромным денежным вложениям и неимоверному напряжению сил добыли на рудниках и приисках. Золото, скупленное Торгсином, в значительной степени покрыло растрату золотой имперской казны и оплатило промышленный импорт тех лет. Особенно выделяется голодный 1933 год (табл. 9). В тот год люди принесли в Торгсин почти столько же золота, сколько огромным трудом «намыли» на «гражданских» предприятиях золотодобывающей промышленности!

К середине 1930-х годов золотодобывающая промышленность СССР встала на ноги и золотовалютный кризис был преодолен[249] (табл. 9). Создав отрасль, советское руководство обеспечило канал постоянного притока золота в кладовые Госбанка. Золотые безделицы и семейные реликвии населения уже не интересовали правительство. Да и много ли их осталось после стольких голодных лет? Торгсин стал не нужен. 1935 год был последним годом его существования.

Советский Союз при Сталине накопил значительный золотой запас. Золотодобыча росла, а продажа золота за границу после войны прекратилась. В 1953 году – год смерти Сталина – золотой запас СССР составлял более 2 тысяч тонн чистого золота[250]. Н. С. Хрущев во все годы своего правления и Л. И. Брежнев в 1970-е годы активно продавали золото. Первый в основном тратил его на закупки зерна за рубежом, второй – на поддержку стран третьего мира. К концу правления Брежнева золотой запас подтаял более чем на тысячу тонн[251]. В 1980-е годы завершился процесс ликвидации золотой казны[252]. На момент распада СССР, по завышенным западным расчетам, золотой запас страны составлял немногим более 300 тонн, а по заявлению Г. А. Явлинского, в то время (сентябрь 1991) советника президента Горбачева по экономическим вопросам, – порядка 240 тонн[253]. Для сравнения: золотой запас США в начале 1990-х годов превысил 8 тыс. тонн[254]. Черпая из золотого запаса, советское руководство достигло дна: по признанию представителя одного из банков в Цюрихе, некоторые золотые бруски, поступившие в то время из России, имели символы царского времени[255]. Сталинское руководство не только создало советскую экономику, но и, запасая золото, накопило средства, обеспечившие ее существование и влияние СССР в мире на несколько десятилетий вперед. Советское время закончилось вместе с золотой казной Сталина.

Часть 2

Народная кубышка

Глава 1

Золото

Валютная паника. Лом и чекан. Испытание металла. В ожидании «с собачкой». Золотая пыль, вашбанк и клеенчатые нарукавники. Сделка не по совести. Золотая статистика голода. Где гуляет царский чекан?

Вопреки предсказаниям Маркса, судьба первого социалистического государства в конце 1920-х – начале 1930-х годов зависела не от мировой революции, а от презренного металла. Особые папки Политбюро свидетельствуют, что на рубеже десятилетий руководство страны переживало «золотую лихорадку»[256], ее пиком стали 1931 и 1932 годы[257]. Признаки паники видел каждый исследователь, который занимался этим периодом: ужесточение кредитной политики и контроля над расходами экспортных и импортных организаций, сокращение объемов непромышленного импорта[258]; расторжение договоров о технической помощи с иностранными фирмами[259]; резкое урезание валютной части зарплаты советских служащих за границей[260] и иностранных специалистов в СССР, а вскоре и вовсе отмена «золотой формулы» в оплате иностранцев[261]; кампании ОГПУ по изъятию золота у населения, операция «Кредитбюро» по сбору полисов иностранных обществ и наследственных документов у советских граждан для предъявления валютных исков за границей[262]; организация под эгидой ОГПУ валютных гостиниц[263]; замещение в обращении серебряной монеты никелевой[264]; изыскание новых «экспортных объектов»[265], обернувшееся распродажей национальных музеев и библиотек[266]; «сокращение отпуска золота на внутреннее потребление»[267]; покровительство Сталина нарождавшейся советской золотодобывающей промышленности, рождение золотодобычи ГУЛАГа. Поговаривали даже о выпуске фальшивых долларов[268]. Руководство страны, собирая по-крупному и по крохам, заново создавало золотой запас России. Торгсин был одним из проявлений «золотой лихорадки», вызванной индустриализацией в условиях государственного золотовалютного банкротства. Золото сыграло главную роль в истории Торгсина, обеспечив львиную долю его доходов. Всего за четыре года (1932–1935) люди отнесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота!

Торгсин принимал золото во всех видах: ломе, ювелирных, художественных и бытовых изделиях, монетах, слитках, песке (шлихт), самородках и даже в утиле, в отходах. Запрещалось принимать только золотую церковную утварь, так как имущество церкви было национализировано. Церковные предметы в частном владении считались украденными у государства и подлежали конфискации[269]. Все это разнообразие уничтожалось оценщиками Торгсина. Оставалась гора золотого лома[270]. Слово «лом» следует понимать буквально. Приемщик-оценщик (пробирер) выламывал драгоценные камни, механизмы, эмаль, дерево, ткань, кость и любые другие вставки, самородки разбивал молотком. О технике приемки свидетельствует набор инструментов приемщика Торгсина: плоскогубцы, круглогубцы, кусачки, магнит, часовая отвертка, напильники, оптическое стекло, ножницы для металла и наконец – внимание! – наковальня, зубило и молоток на 4–6 кг веса для рубки больших слитков[271].

Но дело даже не только и не просто в том, что золотые изделия в Торгсине ломали. Расставаясь с семьями, которым некогда принадлежали, предметы теряли свою особость, свою историю. В обезличенной куче лома исчезали семейные напутствия, передававшиеся с кольцом прабабки от матери дочери или невестке, воспоминания о последних беззаботных довоенных именинах, что навевало подаренное мужем золотое колечко, истории о подвигах прадедов в минувших войнах, рассказанные их орденами. Отторгнутый от своих хозяев, золотой лом был свободен от человеческой памяти. Символично: «лом» стал главной категорией в официальной статистике учета золота в Торгсине. Второй группой учета были золотые монеты царского чекана, или просто «чекан». С попаданием в кладовые Госбанка и эта примитивная классификация исчезала. Все переплавлялось в слитки[272]. Множественность функций золота в итоге сводилась к одной – средство платежа: слитки переправляли в Европу для продажи на мировом рынке.

Взамен изымаемых из частного владения дореволюционных изделий из драгоценных металлов Ювелирное объединение Наркомторга наполняло внутренний рынок советскими поделками из мельхиора, биметалла, легковесного серебра, искусственных и низкокачественных драгоценных камней[273]. Эта операция, которую можно назвать массовым замещением ценностей или даже богатства[274], имеет интересное социальное, историческое и художественное содержание.

Смертельный удар по «прежнему богатству» нанесла революция, но Торгсин продолжил дело. Именно его стараниями остававшиеся в частном владении ценности – ювелирные, бытовые и художественные изделия из драгоценных металлов и камней, в основном XVIII – начала XX века, – были не просто изъяты у населения, но уничтожены. Поменяйся власть, возвратить ценности и семейные реликвии было бы уже невозможно: снесено в Торгсин, разломано, переплавлено. Образцы прежнего богатства и достатка отныне можно было увидеть в музеях, в семьях же остались лишь единичные, разрозненные, чудом уцелевшие реликвии. Может быть кто-то, читая эти строки, и вспомнит одинокую золотую ложку в буфете – остаток некогда большого столового прибора.

Скупая ценности тоннами, Торгсин сыграл значительную роль в огосударствлении прежнего материального богатства и его антикваризации – превращении некогда массового в редкое, уникальное, а также в распространении нового социалистического «материального достатка». В массе своей дешевые поделки, которыми теперь наводняла внутренний рынок государственная ювелирная промышленность, продавались дорого лишь по причине монопольного положения производителя. В результате массового замещения богатства общество материально опростилось.

Революция уничтожила резкое социальное и материальное неравенство старого общества, главным образом ликвидировав его привилегированную верхушку. Однако пусть и потрепанный революцией, от прежних времен в 1920-е годы сохранился реликтовый средний класс. Статус среднего класса определялся, в частности, и материальными ценностями в семейном владении, остатками прежнего благополучия[275]. Изъятие ценностей через Торгсин еще более нивелировало общество, опустило его к бедности и в этом смысле было новым ударом по остаткам прежнего среднего класса. Социалистическому обществу предстояло создавать свой средний класс, чей статус определялся бы новыми видами материального достатка и новым пониманием привилегий и богатства[276].

Но вернемся в скупочный пункт Торгсина. В начальный период его истории, а также в большинстве случаев на периферии, из-за недостатка помещений приемка ценностей проходила прямо в магазине, где располагались столы оценщиков. Это создавало толчею в торговых залах, так что со временем скупочные пункты в больших городах стали располагаться в отдельных комнатах или зданиях[277]. По мере развития золотоскупка специализировалась и обособилась от скупки других ценностей[278]. В крупных городах оценщики-пробиреры, работавшие в Торгсине, были специалистами Госбанка[279], но в глубинке квалифицированных людей не хватало: ценности порой принимал директор магазина, он же и продавец, и курьер, который под свою ответственность возил их сдавать за много верст в ближайшее отделение Госбанка, откуда ценности поступали в кладовую Эмиссионного отдела Госбанка в Москве.

Процесс приемки и оценки ценностей был трудоемким. Оценщикам запрещалось по внешнему виду, «на глазок» определять подлинность металла или верить поставленной пробе: ходило много подделок. Металл должен был пройти испытание, во время которого оценщик царапал, колол, резал, а то и вовсе взламывал предмет, чтобы определить подлинность золота и его пробу[280]. Затем он взвешивал золото. Инструкция предписывала оценщику тщательно выверить и очистить от пыли весы и использовать только клейменные гирьки. Запрещалось – на практике таких случаев хватало – применять в качестве разновеса монеты, спички и другие предметы. Перед взвешиванием оценщик должен был удалить из изделия все постороннее: механизмы, вставки, впайки других металлов. Государство пыталось извлечь пользу из выломанных незолотых частей. На совещании Ленинградской областной конторы Торгсина один из ответственных работников, например, советовал «обратить внимание на сбор мелких драгоценных камней и часовых механизмов, от которых отказываются сдатчики золота, необходимых для нашей промышленности»[281].

При приемке шлихового золота оценщик должен был выбрать все подозрительные крупинки (песок, кусочки породы, грязь, посторонние металлы). Если примесь нельзя было легко удалить, то оценщик делал скидку на загрязненность, затем определял пробу и взвешивал. При приемке шлихового золота, которое собиралось не обычной промывкой, а с помощью ртути, оценщик должен был прокалить золотой песок на огне, чтобы оставшаяся в золоте ртуть улетучилась. При покупке самородков с вкраплениями породы оценщик разбивал их молотком и измельчал в ступке, чтобы удалить загрязненность[282]. Слитки и монеты перед взвешиванием также должны были быть очищены от пыли и грязи.

На основе веса предмета и пробы золота определялась цена. Следует сказать, что даже в случае сохранения в целости высокохудожественных и исторических предметов их стоимость определялась не значимостью, а весом металла. Возможные незолотые вставки при этом не выламывались, но оценщик на глаз делал приблизительную скидку в весе. Торгсин платил 1 руб. 29 коп. за грамм химически чистого золота[283]. Золотые монеты старого чекана, если не было следов порчи, принимались по номинальной стоимости, а дефектные по весу[284]. Чтобы облегчить работу оценщика, Госбанк подготовил таблицы для расчета цен золота разных проб, но они появились только в 1933 году. В начальный же период оценщикам, особенно на периферии, приходилось полагаться на собственные арифметические расчеты.

Испытание золота было испытанием и для оценщика, который кошельком отвечал за ошибки[285]. «На днях я убедился, насколько сложно идет процесс приемки, – говорил на совещании Ленинградской конторы один из директоров скупочного пункта. – Одна знакомая попросила меня принять ее без очереди, я дал пробиреру (кольцо. – Е. О.) и остался посмотреть, что он делает. Он в семи местах пробовал пробированное обручальное кольцо, и на камне поскоблил[286] и по-всякому. Я спросил его – почему вы так смотрите, он отвечает: „Нам банк столько наговорил, что мы за все отвечаем, мы так напуганы, что иначе не можем принимать“»[287]. Дабы не потерять золото по причине перестраховки оценщиков, государство сделало их отказ от приемки золота затруднительным. За это оценщик мог быть административно и материально наказан. Даже в периоды, когда в обращении появлялись партии фальшивых золотых слитков, как это случилось, например, зимой – весной 1934 года, оценщик мог отказаться принять золото только в том случае, если был полностью уверен в подделке[288]. Правление Торгсина спешно разослало на места разъяснения, боясь, что известие о массовой фальсификации слитков и запрет Госбанка скупать подозрительные слитки без паспорта Пробирного управления, удостоверявшего пробу, вызовет массовый отказ оценщиков принимать золото. Видимо, сигналы об отказах уже начали поступать с мест. Правление подчеркивало в своем письме, что ограничения по приему золота являются временными, и призывало оценщиков не избегать ответственности в определении пробы. Для пущей уверенности за необоснованный отказ принимать золото Правление грозило оценщикам лишением продовольственного пайка[289].

Испытание золота было и испытанием для его владельцев, на глазах у которых происходила оценка. Можно только догадываться, что чувствовали люди, глядя на изрезанные, исколотые, разломанные вещи: боль от потери семейных реликвий; разочарование, если золото оказалось низкой пробы или вообще не золотом; боязнь быть обманутым; колебания – сдавать или не сдавать по предложенной цене, разрешать ломать предмет для определения пробы или нет. Документы описывают случаи, когда люди, не доверившись оценщику, несли золото в другой скупочный пункт. Бывало, что оценки одного и того же предмета разными пробирерами расходились: плохие весы, отсутствие гирь, реактивы плохого качества позволяли определить вес и пробу лишь приблизительно[290]. Приблизительность оценки нарастала по мере продвижения от столиц в глубинку, где пробиреры особенно плохо были обеспечены инвентарем и реактивами, да и квалификации не хватало.

Инструкции по приемке свидетельствуют, что государство не хотело потерять и пылинки золота, будь то по причине воровства или неаккуратности. Стол приемщика должен был иметь по бокам и со стороны оценщика бортики, «предохраняющие от возможного отскакивания на пол камней, пружин и др. предметов при взломе (выделено мной. – Е. О.) изделий», а также раструски золотой пыли. Со стороны клиента стол должен был быть защищен стеклянной перегородкой, через которую сдатчик наблюдал работу оценщика. В правой плоскости крышки стола следовало вырезать отверстия, каждое для определенной пробы золота. Приняв предмет, оценщик опускал его в отделение, соответствующее пробе золота. Опустив предмет в ящик, он уже не мог достать его оттуда: ящик был опломбирован в течение всего рабочего дня. С левой стороны в крышке стола предписывалось сделать еще одно отверстие и под ним аналогичный опломбированный ящик для утиля (камни, металлические отходы, бумага после вытирания реактивов, металлическая пыль и др.). Спиливание нужно было производить над специальным ящиком, дно которого покрывалось плотной белой бумагой. В конце рабочего дня пробирер должен был собрать золотую пыль, разлетевшуюся в результате испытания золота: смести со стола весь мусор в специальный ящик, очистить щеткой пылинки с рабочей одежды, указать уборщику точное место, где «самым аккуратным образом подмести пол», и даже тщательно вымыть руки в особом рукомойнике, «вашбанке». Поверхность стола пробирера должна была быть покрыта стеклом, или линолеумом, или металлическим листом, то есть материалом, не позволявшим застрять ни одной пылинке золота, а сам пробирер должен был работать в клеенчатых нарукавниках.

Государство стремилось и из отходов извлечь пользу. В конце рабочего дня оценщик должен был сдать золотоносный утиль старшему приемщику или заведующему, те хранили его в несгораемом шкафу и раз в два месяца, предварительно взвесив и опломбировав ящик, сдавали в Госбанк в Управление драгоценных металлов и инвалюты. Кроме того, скупочные пункты обязаны были сдавать в Госбанк бумагу, которая покрывала рабочий стол пробирера, дно ящиков, и ту, которой снимался жидкий реактив с металла, а также пришедшие в ветхость клеенчатые нарукавники. Для того чтобы пробирер собирал утиль, ему полагалась премия – 10 рублей за каждый грамм чистого золота, полученный из отходов.

Не везде и не всегда инструкции выполнялись. Не у каждого оценщика был такой стол или даже бумага, чтобы покрыть его, не говоря уже о клеенчатых нарукавниках[291]. Но для нас важно отношение государства к золотым операциям – взять у населения все до последней пылинки[292]. Настойчивость, окрики и угрозы делали свое дело – золотая пыль уходила в Госбанк. В огромной стране «распыление» золота было значительным. В 1933 году «припек», образовавшийся из неоплаченных людям излишков и отходов золота и серебра, составил 9 млн рублей, эквивалент почти 7 тонн чистого золота![293] В погоне за золотом появилась новая профессия – «скользящий пробирер» – оценщик, который выезжал в районы, где не было скупочных пунктов Торгсина[294]. Для проникновения в глухие уголки страны Торгсин использовал и частных агентов по скупке золота[295].

В торгсиновской скупке постоянно толпились люди. Особенно много неразберихи и толчеи было в начальный организационный период. Из Ленинграда, например, писали: «Золотая касса не может в короткий восьмичасовой срок пропустить всех желающих сдать золото. Больше 70–80 человек не пропустить, а желающих 100 человек, приходится их разбивать по дням. Многие говорят: „Я больше не приду“»[296]. В крупных городах, чтобы продлить рабочие часы скупки и ликвидировать нарастание очередей, оценщики работали в две смены и, как свидетельствует приведенный документ, существовала «запись на сдачу»[297]. Но на этом мытарства сдатчиков не кончались. За сданное золото оценщик выдавал им не товары и не деньги, а квиток – бумажку с номером, в народе прозванный «собачкой»[298]. С «собачкой» бывшие владельцы ценностей направлялись в очередь к контролеру по приемке ценностей[299]. Пока сдатчики ждали в тесном и душном коридоре, контролер проверял квитанцию, которую получил от пробирера, – правильно ли назначена цена и произведен расчет[300]. Проверив квитанцию, контролер срезал с ее корешка контрольные цифры так, чтобы оставшаяся на квитанции сумма рублей и копеек соответствовала стоимости сданных ценностей. Затем по номеру «собачки» вызывал притомившегося сдатчика, отбирал у него квиток, а взамен вручал квитанцию[301]. Оставшийся у него экземпляр квитанции контролер под расписку отдавал в кассу, куда отправлялся и сдатчик. Здесь наконец-то он получал деньги Торгсина.

Форма денег в Торгсине с годами менялась. Вначале были боны, или товарные ордера Торгсина, сокращенно ТОТ. Подделать ТОТ было несложно, поэтому в 1933 году ордера отменили, а вместо них ввели более защищенные от подделок именные товарные книжки, которые народ называл заборными[302]. Именная книжка состояла из отрывных талонов. При оплате товара кассир магазина срезал талоны на сумму совершенной покупки. Полностью использованные книжки оставались в магазине в «мертвой картотеке». В 1934 году товарные книжки образца 1933 года, так называемые купюрные, были аннулированы[303], а вместо них введены товарные книжки нового образца. Вместе с ними по всей стране был установлен и новый порядок, при котором покупатели прикреплялись к магазинам: они могли покупать товары только там, где сдали ценности.

Государство кнутом и пряником пыталось заставить скупку работать быстрее. По призыву Сталина летом 1933 года оценщики Торгсина, как и другие работники страны, перешли на сдельщину. Их зарплата стала зависеть от количества обслуженных клиентов. Нормы были напряженными: для получения максимальной зарплаты оценщик должен был обслужить 4200 или больше «сдатчиков» в месяц, то есть около 150 человек в день! Даже обслуживая порядка 100 человек в день (2400 чел. в месяц) – нагрузка немалая, – оценщик мог рассчитывать только на минимальную зарплату[304]. Сдельщина больно ударила по оценщикам периферийных мелких скупочных пунктов, где число сдатчиков ценностей было ограничено, по сути обрекая их на минимальную зарплату. В крупных же городах спешка в обслуживании клиентов в погоне за количеством была чревата ошибками. В годы карточной системы первой половины 1930-х годов не столько зарплата, сколько паек играл роль главного стимула улучшения работы. Оценщики и контролеры Торгсина получали «золотые» пайки. В паек входили торгсиновские экспортные товары, но платить за них нужно было в простых рублях по кооперативным ценам[305]. В 1933 году в Торгсине была введена дифференциация пайков: их величина стала зависеть от количества обслуженных «сдатчиков ценностей»[306].

Люди, приносившие ценности в Торгсин, чаще всего понятия не имели, сколько стоят на мировом рынке золото, платина, серебро или бриллианты. Они «примеряли» скупочную цену Торгсина к ценам на продукты: сколько на эти деньги можно купить муки[307] или сахара, дороже это или дешевле коммерческих магазинов[308], крестьянского или черного рынка. В условиях ограниченной информации о состоянии мирового рынка государство могло назначить любую выгодную для себя скупочную цену, не боясь, что граждане уличат его в нечистоплотности. Прошли десятилетия, и пора разобраться в том, соответствовала ли скупочная цена Торгсина на золото мировой цене[309] и был ли обмен ценностей на товары равнозначным.

Поскольку Торгсин считался экспортным валютным предприятием, его цены исчислялись не в простых, а в золотых рублях. Золотой рубль нельзя было ни подержать в руках, ни увидеть, он не имел физической формы. Это была условная расчетная единица, аналог дореволюционного золотого рубля – условной расчетной денежной единицы Российской империи[310]. Советское руководство заимствовало и царский обменный курс золотого рубля по отношению к доллару, существовавший до Первой мировой войны: 1 золотой доллар США равнялся 1,94 золотого рубля. Этот официальный обменный курс просуществовал в СССР до середины 1930-х годов, то есть фактически весь период работы Торгсина. Стоимостное содержание золотого рубля было выше, чем простого бумажного. Так, золотой рубль Торгсина официально был равен 6 руб. 60 коп. простых советских рублей[311].

За серебро, платину и бриллианты Торгсин платил населению существенно меньше их мировой цены. Навар, который получало советское государство на разрыве между скупочной ценой и ценой последующей продажи этих ценностей на мировом рынке, особенно по бриллиантам, был значительным[312]. Сдатчики золота в Торгсине находились в более выгодном положении. В соответствии с официальным обменным курсом доллара и рубля скупочная цена Торгсина на золото, 1 руб. 29 коп. за грамм чистоты, до февраля 1934 года была рублевым эквивалентом мировой цены на золото[313]. Относительно высокая скупочная цена на золото в сравнении со скупочной ценой на серебро, платину и бриллианты – свидетельство жизненной важности золота для государства в первой половине 1930-х годов.

Однако не будем торопиться хвалить государство за порядочность. В начале 1934 года мировая цена на золото изменилась. Тройская унция золота стала стоить почти на 15 долларов дороже прежнего[314]. По официальному обменному курсу, существовавшему в СССР, новая мировая цена золота в рублевом эквиваленте составила 2 руб. 18 коп. за грамм чистоты[315]. Торгсин тем не менее продолжал скупать золото у населения по прежней цене, 1 руб. 29 коп. Таким образом, в течение 1934 и 1935 годов люди недополучали 89 коп. золотом за каждый сданный в Торгсин грамм чистого золота. С учетом того, что в эти годы Торгсин скупил у населения около 33 тонн чистого золота, недоплата, и только по этому признаку, составит около 30 млн золотых рублей, или, в соответствии с официальным курсом обмена, около 15 млн долларов США![316]

Не следует также забывать, что обменный курс доллара и золотого рубля был заимствован советским руководством из «иного мира» – довоенной экономики Российской империи. В экономической жизни 1930-х годов при острейшем товарном дефиците и инфляции этот курс был искусственным. Он ничего общего не имел с действительной покупательной способностью рубля и доллара[317]. По отзывам американских инженеров, работавших на стройках социализма, покупательная способность рубля в начале 1930-х годов составляла 4–10 центов, то есть доллар был равен 10–25 рублям[318]. Исходя из этого более правдоподобного соотношения покупательной способности рубля и доллара, сдатчики золота должны были бы получать за грамм чистоты гораздо больше того, что они получали в действительности, то есть не 1 руб. 29 коп., а от 6 руб. 65 коп. до 16 руб. 62 коп. С учетом того, что Торгсин скупил у населения порядка 100 т чистого золота, недоплата населению по причине искусственно заниженного обменного курса рубля по отношению к доллару составит астрономическую сумму – от более чем полумиллиона до полутора миллиардов золотых рублей!

При оценке адекватности обмена товаров Торгсина на золото необходимо учитывать и многие другие факторы. Так называемые золотые торгсиновские рубли были по сути простыми бумажками – бонами или расчетными книжками. Официально обменять золотые рубли Торгсина обратно на иностранную валюту или ценности даже в период существования Торгсина было нельзя, разве что на черном рынке. Вне СССР золотые рубли Торгсина представляли интерес только для бониста-коллекционера. Они имели хождение в узкой среде – в Торгсине да на околоторгсиновском черном рынке. Золотые рубли Торгсина имели ценность только потому, что советское правительство гарантировало, к тому же в течение довольно короткого времени, возможность купить на них продукты и товары. Объяви руководство страны в одно дождливое утро, что Торгсин создали враги народа, которых уже и расстреляли, золотые торгсиновские рубли тут же бы превратились в ничто. В обмен на реальные ценности люди получали сомнительные бумажки, гарантию по которым давало преступное сталинское руководство. В этих условиях единственной защитой против полного обмана населения была только крайняя нужда в золоте самого советского государства, при которой здравый смысл не позволял забивать курицу, несущую золотые яйца.

Деньги Торгсина имели срок действия, по истечении которого, если покупатель не продлил действие именной книжки, ему оставалось выбросить «золотые рубли» в мусор. Если до истечения срока действия торгсиновских денег в магазине не было муки, крупы, сахара – товаров главного спроса, то приходилось брать то, что дают. Принудительность ассортимента была и в другом: чтобы получить желанный мешок муки, покупатель порой вынужденно брал в нагрузку пионерский горн или гипсовый бюст Калинина. Сдача золота не гарантировала, что человек купит необходимые ему продукты и товары. Люди недополучали, а то и вовсе не получали то, ради чего они жертвовали ценностями.

Говоря о неравнозначности сделки «золото в обмен на товары», необходимо принять во внимание и то, что люди могли тратить деньги Торгсина только в его магазинах, так что приходилось покупать по тем ценам, которые диктовало государство. Анализ торгсиновских цен показывает, что государство сполна использовало свою монополию и голодный потребительский спрос. Советское руководство в Торгсине продавало товары своим гражданам в среднем в 3,3 раза дороже того, что брало с иностранцев, экспортируя эти товары за рубеж[319]. По отдельным товарам разрыв цен был значительно выше этого усредненного показателя. Так, в 1933 году товары «хлебной группы» стоили в Торгсине в 5 раз дороже их экспортной цены. Особенно экономически невыгодно было менять золото на продукты зимой и в начале весны 1933 года – это время наивысших цен на продовольствие в Торгсине и апогей голода, когда люди отдали государству львиную долю своих золотых сбережений[320].

Хотя Торгсин продавал и предметы роскоши, главным образом в своих специализированных и элитных магазинах, его основной и самый ходовой ассортимент состоял из простых, жизненно необходимых товаров. Советские граждане платили золотом и втридорога не просто за товары обычные, но за товары порой сомнительного и нередко далеко не экспортного качества. Правление Торгсина в финальном отчете призналось, что за время своего существования Торгсин продал «неэкспортабельных товаров» на сумму около 40 млн рублей[321] – цифра явно и сильно заниженная, если учесть гигантскую порчу при перевозках и хранении продуктов в отсутствие холодильников, а также потери от бесхозяйственности, характерной для плановой экономики, где не было радеющего за свое добро собственника. Материалы Торгсина пестрят описаниями порченых продуктов и ширпотреба низкого качества. Доля импортных товаров в Торгсине была незначительна, основную массу поставлял отечественный производитель[322]. Большинство товаров Торгсина не могло быть продано за границей за цену, которую платили советские люди, или вообще быть продано.

Анализ цен Торгсина, соотношения покупательной способности рубля и доллара, а также ассортимента и качества торгсиновских товаров, проведенный в этой и других главах, позволяет сказать, что советские люди не получили массы товаров и услуг, адекватных количеству сданного ими золота. Сделки по обмену серебра, платины и бриллиантов на товары Торгсина экономически были еще менее выгодны для советских людей, так как скупочные цены на эти виды ценностей были значительно ниже мировых цен.

Сколько золота люди принесли в Торгсин? С наступлением голода золотые операции развивались стремительно[323]. Если в первый месяц 1932 года Торгсин купил у населения только 90 кг чистого золота, то летом его месячная скупка превышала 1 т, а в октябре перевалила за 2 т чистого золота (табл. 11). Руководство в определении перспектив скупки явно не поспевало за голодом и темпами, которыми население несло свои сбережения в Торгсин[324]. Первоначально план скупки валютных ценностей на 1932 год был определен в 25 млн рублей, но уже зимой увеличен до 40 млн, а к весне – еще на миллион рублей. Увеличение плана шло исключительно за счет роста скупки бытового золота. По новым наметкам Торгсин должен был купить золота на 20,9 млн, из них лома на 14,9 млн и чекана на 6 млн рублей[325]. Документы свидетельствуют, что валютный план Торгсина вновь пересматривался и к осени 1932 года достиг 60 млн рублей[326]. Торгсин перевыполнил и этот увеличенный план. За 1932 год он скупил у населения золота на 26,8 млн рублей, превысив плановые наметки почти на 6 млн![327] План скупки и по лому, и по чекану был превзойден, при этом бытовое золото лидировало: лом в скупке составил 19 млн, а монеты обеспечили 7,8 млн рублей (табл. 12)[328].

Структура золотых поступлений, то есть соотношение между бытовым золотом и монетами царской чеканки, имеет интересное социальное содержание. По мнению торгсиновских руководителей, царские монеты поступали в Торгсин в основном от крестьян, в то время как бытовое золото, с их точки зрения, было показателем вовлечения городского населения[329]. Это наблюдение работников Торгсина подтверждается сравнительным анализом золотоскупки преимущественно городской Северо-Западной (Ленинградской) и подавляюще крестьянской Западной (Смоленской) контор Торгсина[330] (табл. 13). Он показывает резкое – почти в три раза – превышение сдачи бытового золота над монетами по Ленинградской области и преобладание царских монет над бытовым ломом по Смоленской конторе[331].

Деление «лом – город, чекан – деревня» является, конечно, относительным: крестьяне тоже приносили в Торгсин золотые украшения и предметы, а в городе в кубышках сохранялись царские монеты. Но все-таки оно позволяет судить о преобладающих тенденциях в социальном развитии Торгсина. Хотя доля чекана в скупке Торгсина не является точным показателем удельного веса «деревенского золота», не вызывает сомнения то, что увеличение притока царских монет в Торгсин свидетельствует о росте участия крестьян в торгсиновской золотоскупке. Возвращаясь к соотношению лома (19 млн руб.) и чекана (7,8 млн руб.) в золотоскупке 1932 года, можно сказать, что Торгсин в тот год оставался еще в значительной степени городским. Крестьяне его пока плохо знали.

Абсолютным лидером в скупке золота в 1932 году была Московская контора. За 9 месяцев она «заготовила» золота на 4,6 млн рублей, или около 3,6 тонн чистого золота. Это более четверти всей золотоскупки Торгсина в этот период[332]. Ленинградская контора за то же время скупила золота почти на 2 млн рублей и заняла второе место, Харьковская (1,5 млн руб.) – третье. По скупке золота выделялись также Северо-Кавказская (1 млн руб.), Закавказская (0,9 млн руб.), Одесская (0,8 млн руб.), Киевская (0,6 млн руб.), Горьковская и Центрально-Черноземная (по 0,5 млн руб.) конторы. Существенно отставали Казакская (17 тыс. руб.), Дальневосточная (111 тыс. руб.), Башкирская (144 тыс. руб.), Восточно-Сибирская (151 тыс. руб.), Западная (167 тыс. руб.) и другие конторы.

Результаты золотоскупки 1932 года уже отражали географию и хронологию голода: высокие показатели по украинским конторам[333], наивысшие показатели выполнения плана по наиболее голодным месяцам – апрелю, маю, июню[334]. Но в значительной степени итоги 1932 года – свидетельство неравномерности развития сети Торгсина. «Старые», столичные и украинские, конторы с развитой сетью магазинов были впереди, «молодые», находившиеся в стадии создания, отставали.

В 1932 году люди принесли в Торгсин почти 21 т чистого золота – эквивалент более половины промышленной добычи золота в тот год (табл. 9). С учетом того, что сдавали не чистое, а золото разных и преимущественно низших проб, показатель реального физического тоннажа принесенного в Торгсин ценного металла вырастет в несколько раз. Год 1932-й стал первым годом массового мора в СССР. Второй кряду неурожайный год и продолжавшийся в ходе коллективизации развал крестьянского хозяйства сулили Торгсину золотые горы. Окрыленное руководство назначило Торгсину на 1933 год валютный план в два раза больше прошлогоднего: скупить золота на 48 млн рублей (табл. 12). Общий план привлечения ценностей Торгсином на 1933 год составил 122 млн рублей. Таким образом, золотоскупка должна была обеспечить почти 40 % его выполнения.

Установив для Торгсина столь высокий план, руководство страны расписалось в том, что меры для облегчения продовольственного положения в стране не будут приняты, а голод будет использован для выкачивания ценных сбережений граждан. Тот факт, что Торгсин по плану должен был скупить монет почти в четыре раза больше, чем в 1932 году (табл. 12), свидетельствует о том, что в 1933 году ожидался массовый приход крестьян в Торгсин. Руководство осознавало, какие регионы будут голодать. По плану 1933 года на Украине должно было быть скуплено ценностей на 28 млн рублей – фактически столько же, сколько и в элитной Москве (29 млн руб.) с ее большим столичным валютным потенциалом. Даже вторая по значимости после Москвы Ленинградская контора получила план почти в два раза меньше украинского (15 млн руб.). Высокий план скупки ценностей на 1933 год (по 6 млн руб.) имели также Северный Кавказ, Закавказье и Белоруссия[335].

Действительность превзошла самые страшные ожидания: деревня умирала; город влачил полуголодное существование. Год 1933-й стал «звездным часом» Торгсина, его скорбным триумфом. Люди снесли в Торгсин золота на 58 млн рублей, перевыполнив гигантский валютный план. Это почти 45 тонн чистого золота, более чем в два раза больше того, что Торгсин скупил в тоже голодном 1932 году[336]. Золотоскупка Торгсина в 1933 году лишь немногим уступила промышленной золотодобыче (табл. 9), при этом затраты Торгсина были несравнимо ниже затрат капиталоемкой золотодобывающей промышленности. Золото по стоимости покрыло половину ценностей, скупленных Торгсином в 1933 году (табл. 12). Поистине, статистика голода была золотой[337].

Скупка царских монет в 1933 году по сравнению с 1932 годом выросла в два с половиной раза (табл. 12), причем темпы поступления золотых монет существенно обогнали темпы поступления бытового золота[338]. Аналитик Торгсина определил этот процесс как «усилившийся приток золотой монеты из крестьянских „земельных банков“»[339]. Год 1933-й стал годом «великого перелома»: крестьяне массово пошли в Торгсин. Ожидания руководства оправдались. Именно в 1933 году Торгсин стал в значительной степени крестьянским[340]. «Великий перелом» в истории Торгсина оставил след в литературе. Виктор Астафьев, вспоминая 1933 год в своем сибирском селе, пишет: «В тот год, именно в тот год, безлошадный и голодный, появились на зимнике – ледовой енисейской дороге – мужики и бабы с котомками, понесли барахло и золотишко, у кого оно было, на мену, в „Торгсин“»[341].

Структура золотоскупки 1933 года показывает, что бытовое золото (лом), хотя по темпам прироста и отставало от монет, по абсолютным показателям оставалось лидером (табл. 12). Бытовое золото по стоимости превысило треть общей суммы ценностей, скупленных Торгсином в тот год. Значительную часть этого лома составило городское золото, но вряд ли преобладание лома над чеканом в золотоскупке Торгсина в 1933 году следует напрямую объяснять тем, что город в Торгсине опередил деревню. Количество сохранившихся у населения царских золотых монет было ограничено и в 1930-е годы не пополнялось. Ужас голода и состоял в том, что люди снимали с себя обручальные кольца, нательные кресты, серьги. Крестьяне не были исключением. Одними царскими монетами они спасти себя не могли. Вспомним историю семьи Виктора Астафьева, крестьян сибирского села на берегу Енисея. Единственная золотая вещь в доме – золотые серьги его трагически погибшей матери, бережно хранимые в сундуке бабушки на память или на черный день, были в тот голодный год снесены в Торгсин[342].

Показатели сдачи золота во всех кварталах 1933 года очень высокие, но особенно выделяются апрель, май и июнь – апогей голода (табл. 14). Только за эти три месяца люди снесли в Торгсин золота более чем на 20 млн рублей, или около 16 тонн чистого золота (табл. 14), тогда как за весь предшествующий и тоже голодный год немногим больше – 21 тонну! Второй квартал лидирует и по скупке бытового золота, и по поступлению «золота из крестьянских земельных банков» – царских монет (табл. 14).

В архиве Торгсина не сохранилось полных региональных данных о скупке золота в 1933 году. Но даже фрагментарные сведения отражают географию голода. Украинский Торгсин в 1933 году скупил золота на 10,7 млн рублей, причем перевес бытового золота (5,9 млн) над чеканом (4,7 млн) был незначительным, что косвенно свидетельствует о высокой доле крестьянского участия[343]. Элитная Москва и умиравшая украинская деревня почти на равных обеспечили треть золотоскупки 1933 года[344].

С хорошим урожаем 1933 года голод отступил, но план золотоскупки на 1934 год оставался высоким – 45,2 млн рублей (табл. 12). Руководство, видимо, рассчитывало на «инерцию голода»: голодавший будет закупать впрок. Возможно, и полной уверенности в том, что «продовольственные затруднения» в стране закончились, не было. Кроме того, материалы Торгсина свидетельствуют, что руководство надеялось удержать высокие темпы скупки ценностей, превратив Торгсин из «голодного» предприятия, отпускавшего мешками муку, крупу и сахар, в валютный универмаг модных товаров.

В 1934 году Торгсин провалил свой план, что в значительной степени было результатом работы золотоскупки (табл. 12). Невыполнение плана скупки монет позволяет говорить о том, что интерес крестьян к Торгсину упал сильнее, чем предполагало руководство, а может, крестьянские «земельные банки» уже опустели. В 1934 году Торгсин, казалось, вернулся на год назад, на уровень золотоскупки 1932 года (табл. 12). Однако если в 1932 году в Торгсине работало (в зависимости от времени) от 100 до 400 магазинов, то в 1934 – более тысячи. Торгсин становился нерентабельным[345]. В 1934 году началось свертывание его работы.

Звездный час Торгсина миновал вместе с породившим его голодом. Продовольственная ситуация в стране улучшилась. С 1 января 1935 года отменили хлебные карточки. Вслед за ними с 1 октября были отменены карточки на мясные и рыбные продукты, жиры, сахар и картофель, а с 1 января 1936 года – карточки на непродовольственные товары[346]. Открывались новые специализированные продовольственные магазины и образцовые универмаги, в которых ассортимент товаров был не хуже торгсиновского, а цены – в простых советских рублях. Валютный план Торгсина на 1935 год после головокружительного успеха 1933-го выглядел скромно – 40 млн рублей. Видимо, руководство похоронило надежды превратить Торгсин в массовый валютный универмаг модных товаров. Золотоскупка в 1935 году должна была обеспечить всего лишь 13 млн рублей (около 10 тонн чистого золота) – явная перестраховка после неудачно определенных ориентиров 1934 года. Торгсин перевыполнил этот план (табл. 12), но ликвидация его сети продолжалась. По постановлению правительства, 15 ноября 1935 года Торгсин прекратил прием драгоценных металлов и камней[347]. Голодные страсти вокруг Торгсина утихли.

Золотой «урожай» Торгсина не просто оправдал ожидания советского руководства, он потрясал. За четыре с небольшим года работы золотоскупки, согласно финальному отчету Торгсина, он скупил у населения золота на 127,1 млн рублей, или 98,5 тонны чистого золота (табл. 12) – эквивалент порядка 40 % промышленной золотодобычи в СССР за период 1932–1935 годов (табл. 9). Золото Торгсина по стоимости составило почти половину (44 %) всех ценностей, скупленных им за годы работы. Анализ статистики Торгсина показывает, что в спасении людей от голода золото сыграло главную роль: в 1932 и 1933 годах золото по стоимости превысило половину всех ценностей, скупленных Торгсином. Львиную долю торгсиновского золота – более 80 млн рублей (табл. 12), или более 60 тонн чистого золота, – составлял лом: украшения, нательные кресты, ордена и медали, часы, табакерки, посуда и прочие бытовые предметы. В структуре золотоскупки на долю бытового золота приходилось почти две трети (65 %), а в структуре всех скупленных ценностей – немногим менее трети (29 %) общего объема. Бытовое золото по праву можно назвать главной ценностью Торгсина. Ни серебро, ни платина, ни бриллианты, ни иностранная валюта не сыграли в истории Торгсина столь большой роли, как золотой лом. Монеты царской чеканки по стоимости составили около 45 млн руб., а по весу почти 35 т чистого золота, или более трети всей золотоскупки Торгсина, – косвенное свидетельство массового вовлечения крестьян. Доля монет в скупке всех ценностей тоже была относительно высокой (около 16 %).

Голод стал главным фактором «золотого» успеха Торгсина. Страшный 1933 год лидирует в золотоскупке (табл. 12). Груды золота, принесенные людьми в тот год в Торгсин и обращенные руководством страны в машины, турбины, сырье и патенты, – своеобразный памятник голоду. Начни Торгсин скупать золото на год раньше, так чтобы уже к 1932 году существовала развитая торговая сеть на периферии, результаты золотоскупки оказались бы и того выше. И кто знает, сколько бы еще людей выжило в голодные годы благодаря Торгсину. Тот факт, что основная масса золота от населения поступила в наиболее тяжелые голодные годы, свидетельствует, что Торгсин как массовый социальный феномен был способом выживания, а его успехи – знаком беды. Элитный Торгсин роскоши и деликатесов – лишь небольшая страничка в его истории.

Относительно высокие показатели скупки золота 1934 года (27,5 млн руб.) можно объяснить его рубежным положением: продовольственная ситуация в стране начала улучшаться, но оставалась неопределенной вплоть до получения нового урожая. Кроме того, в 1934 году карточная система, при которой большие группы населения – крестьяне, «лишенцы», жители небольших городков и работники неиндустриальных производств – либо вовсе не снабжались государством, либо снабжались впроголодь, еще не была отменена, а значит, потребность в Торгсине оставалась высокой. Только с отменой карточной системы в 1935 году и с развитием торговли «свободного доступа» значение Торгсина резко и безвозвратно упало.

Ответить на вопрос, насколько сильно Торгсин опустошил золотые сбережения граждан, сложно из-за невозможности точно оценить количество золота у населения до начала торгсиновских операций, но некоторые предположения на этот счет можно сделать. Начнем с царского чекана. Руководители Торгсина, приступая к золотым операциям, пытались определить размер народной кубышки царских монет. Именно на основе этих подсчетов они определили задачи первой валютной пятилетки Торгсина[348]. В своих видах на «золотой урожай» царских монет авторы пятилетнего плана предполагали, что «к моменту отмены золотого стандарта в России (это произошло в годы Первой мировой войны. – Е. О.) на руках населения осталось до 400 млн золотых рублей». Это предположение близко к оценкам представителей финансовых кругов России и СССР, которые определяли сумму золотых монет на руках у населения накануне Первой мировой войны в 460–500 млн рублей[349]. Они единодушно считали, что попытки царского правительства в начале войны изъять это золото из обращения призывами к патриотизму и пожалованиями льгот лицам, платившим золотом, не дали существенных результатов. С началом Первой мировой войны золотой царский чекан быстро исчез из обращения и осел в «земельных банках» населения. «Все изучающие этот вопрос, – пишет Новицкий, – пришли к заключению, что большая часть этого золота находится в тайниках у крестьян, откуда нет никакой возможности его извлечь»[350]. В последнем утверждении бывший товарищ министра финансов ошибся. Советское руководство нашло способ, с помощью которого изъяло у крестьян спрятанные царские монеты, – Торгсин.

С момента отмены золотого стандарта в России и до начала 1930-х годов, по мнению авторов торгсиновской пятилетки, «было изъято (царских монет. – Е. О.) до 200 млн рублей. До 50-ти млн руб. было вывезено разными путями за границу. Из оставшихся 150 миллионов до 50-ти, надо полагать, настолько „надежно“ спрятаны владельцами, бежавшими и погибшими, что их надо сбросить со счетов». Следовательно, согласно расчетам руководителей Торгсина, к началу его операций у населения оставалось на руках около 100 млн рублей золотым царским чеканом[351]. Насколько оправданы были эти расчеты? Для ответа на этот вопрос посмотрим, соответствовал ли ожиданиям «урожай» золотых монет, собранный Торгсином.

В своих видах на «золотой урожай» руководители Торгсина рассчитывали, что за первую торгсиновскую пятилетку люди отдадут львиную долю оставшихся у них царских монет: в плане 76 млн рублей от руки исправлено на 82 млн рублей. Но их ожидания не оправдались. Торгсин купил у населения монет старого чекана на сумму менее 45 млн рублей (табл. 12)[352]. Если руководители Торгсина не ошиблись в своих определениях народной кубышки, то следует признать, что люди, несмотря на голод, придерживали монеты и до сих пор в стране зарыты или «гуляют» значительные суммы золотого царского чекана. Однако трудно представить, что во время голодного мора, державшего в тисках страну в течение двух лет, люди думали не о выживании, а о сбережении накоплений. Определенную часть этих недостающих миллионов золотых монет в первой половине 1930-х годов изъяло ОГПУ, но принимая во внимание распыленность и «мелкость» сбережений населения, трудно представить, что ОГПУ могло собрать всю недостающую сумму в 55 млн рублей. О малой вероятности подобного масштаба конфискаций золотых монет свидетельствуют отрывочные опубликованные данные из архивов органов госбезопасности[353]. Вероятнее всего, оценка народной кубышки золотых монет в сумму 100 млн рублей на начало 1930-х годов была завышенной, советское руководство ошиблось[354]. Предположение авторов первой торгсиновской пятилетки, что монеты будут лидировать в золотоскупке Торгсина, также оказалось ошибочным. Торгсин скупил бытового золота почти в два раза больше, чем царского чекана (табл. 12). В значительной степени именно бытовое золото – украшения, посуда и утварь, часы, табакерки, нательные кресты и всяческий лом – спасало людей и обеспечило валютой индустриализацию. Масштаб продажи личных золотых вещей и семейных реликвий также косвенно свидетельствует о том, что сбережения царских монет были исчерпаны.

Как сильно Торгсин «почистил» накопления бытового золота у населения? Авторы пятилетнего плана Торгсина считали, что к началу 1930-х годов запасы бытового золота у населения составляли 100 млн рублей. Они признавались, что цифра эта приблизительная, так как золото, «которое накапливалось веками, не поддается учету»[355]. Создатели Торгсина ожидали, что люди отдадут золотого лома на сумму 55–60 млн рублей. Торгсин легко превзошел эти ожидания (табл. 12), и не удивительно. Если предположить, что в каждой семье имелась хоть одна золотая безделица, то в стране с населением 160 млн человек запасы бытового золота превысят осторожную оценку в сотню миллионов рублей[356].

При всей приблизительности расчетов первого пятилетнего плана Торгсина и ошибок в оценках соотношения золотых монет и лома общая сумма скупленного им золота (более 127 млн рублей, табл. 12), на удивление, оказалась близка к плановым наметкам (130–140 млн рублей). Только выполнен этот план был на два года раньше срока, не в 1937-м, а в 1935 году. Принимая во внимание размах, длительность и жестокость голода, а также большую вероятность того, что расчеты советского руководства объемов народных сбережений золотых монет оказались завышенными, можно предположить, что Торгсин скупил основную массу золотых накоплений граждан. Золото, которое из владения семей через Торгсин ушло на переплавку, а затем на продажу за рубеж, было в основном золотом XVIII–XIX веков.

После закрытия Торгсина государство продолжало скупать золото у населения. Этим занимался Госбанк. Была установлена новая скупочная цена – 6 руб. 50 коп. за грамм чистоты[357]. Рубли эти были уже не золотые, а простые, и покупать на них можно было везде в СССР. Продолжала работать на приисках и скупка Главзолота, стимулируя старательскую и сверхплановую добычу ценного металла. Люди продавали золото государству, но эта новая золотоскупка была разительно непохожа на полные трагизма голодные страсти в Торгсине.

Глава 2

«Красные директора» Торгсина: «разведчик»

Есть такая профессия – валюту добывать. Безрассудство юности. «Меховая» эмиграция. Он же Верховский, он же… Во благо РККА и рейхсвера. Берлинская резидентура. Разведчики и купцы. Переполох в пушном мире. Звездный час Торгсина. Операция «Х». Гибель Артура Сташевского

Имя Артура Карловича Сташевского (настоящая фамилия Хиршфельд, 1890–1937) – одно из многих потерявшихся в истории[358]. Я открыла его для себя, когда работала над этой книгой. Чем больше я узнавала об этом человеке, тем больше поражалась его биографии. По описанию современника, это был «крепкий большевик», «твердый партийный ортодокс» и вместе с тем «походивший на бизнесмена» человек[359]. Красный командир и советский военный разведчик, сталинский комиссар в раздираемой гражданской войной Испании – и в то же время основатель такой мирной меховой индустрии и председатель торговой конторы «Торгсин». Назначения Сташевского могут показаться случайными и даже противоречивыми, но есть в них одно неизменное: он был «бойцом валютного фронта». Человек огромной энергии, Сташевский осуществил несколько крупных операций, добывая валюту для СССР. Среди людей, сыгравших значительную роль в валютном обеспечении советской индустриализации, его имя должно быть в первом ряду[360].

Артур Карлович Сташевский родился в 1890 году в Митаве Курляндской губернии в семье мелкого торговца-еврея. Артур был самым младшим из девяти детей[361]. Кусиель (Карл) Хиршфельд держал в Митаве извозный двор. Он рано умер, и его жена Минна переехала с детьми из Митавы в Лодзь, где открыла «обеденный стол» для неженатых молодых людей. Хорошего образования Артур Сташевский не получил. К 17 годам за плечами имел начальную школу и четыре класса мужской гимназии экстерном. Да и не до учебы было, с 14 лет зарабатывал на жизнь конторщиком. Но уже с 16 лет Сташевский участвовал в революционном движении, вступил в Социал-демократическую партию Королевства Польского и Литвы (СДКПЛ)[362]. Молодой Сташевский, судя по всему, был отчаянная голова.

Однако вскоре, видимо, его революционный пыл поостыл. После двух арестов (1906, 1908) и кратковременного пребывания в Либавской тюрьме Сташевский в 1909 году уехал за границу. В самом факте эмиграции не было бы ничего особенного – в период реакции и спада революционного движения в России многие социал-демократы, включая Ленина, находились за границей, – но Сташевский в эмиграции подзадержался, пропустив и Февральскую революцию, и октябрьские дни. Несмотря на то что формально до 1912 года он продолжал состоять членом СДКПЛ, никакой информации о политической работе Сташевского в эмиграции в его личном деле нет. Чем же он занимался за границей?

До 1914 года работал в Париже на красильной фабрике Гиршовича, где вырос от чернорабочего до мастера меховщика-красильщика. Затем переехал в Лондон и до октября 1917 года работал там мастером-красильщиком в компании «Фрэнчфэр» (видимо, «French Fur» – «Французские Меха»)[363]. Многолетний опыт работы на меховых производствах Парижа и Лондона буквально оказался на вес золота. Знания, полученные в Европе, – технологии выделки и окраски мехов, рецептуры красителей и многое другое – Сташевский использовал в 1920-е годы, создавая советскую меховую промышленность. В отрасли даже ходило выражение «рецепты Сташевского». «Облагороженные» меха стали одной из основных статей советского валютного экспорта. Высоко ценимая в мире советская пушнина в определенной мере была результатом применения французских и английских засекреченных технологий, которые Советскому Союзу благодаря заграничному опыту Сташевского удалось получить бесплатно и без промышленного шпионажа. В середине 1930-х Сташевский опубликует двухтомный труд «Основы выделки и окраски мехов».

Сташевский вернулся из эмиграции в Россию в ноябре 1917 года. Большевики только что пришли к власти в Петрограде и в ряде других промышленных центров. Вначале он, видимо, осматривался, работал мастером на красильной фабрике «Шик» в Москве. Весной 1918 года Сташевский сделал решающие шаги: поступил на курсы красных командиров в Лефортове и вступил в партию большевиков. В Гражданскую воевал на Западном фронте и с лихвой окупил революционное бездействие в эмиграции: был уполномоченным «революционного правительства Литвы» в Двинске и Вильно; в занятом немцами Ковно был арестован и посажен в тюрьму, но через три недели освобожден и выслан. В начале 1919 года Сташевский, если верить его автобиографии, сформировал партизанский отряд, который возглавил под псевдонимом Верховский. Отряд влился затем в Красную армию. До начала 1921 года под той же фамилией Верховский воевал на Западном фронте комиссаром 3-й бригады Литовской дивизии, потом комиссаром 4-й стрелковой дивизии, а затем начальником разведывательного отдела Западного фронта. Был тяжело ранен и демобилизован. За боевые заслуги Сташевский получил золотые часы от ВЦИК «За храбрость в боях с белополяками» (Вильно, 1919) и орден Красного Знамени «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» (1922). Был награжден и почетным оружием.

Сташевский, судя по его анкете, владел немецким, французским, английским и польским языками, долго жил за границей и Гражданскую войну закончил в разведке. Не удивительно, что после окончания войны партия направила его на «дипломатическую» службу. С января 1921 до июня 1924 года, формально состоя секретарем советского полпредства в Берлине, он фактически был одним из руководителей советской военной разведки в Западной Европе[364]. Пост резидента в Германии в силу относительной свободы для советских представителей, обеспеченной Рапалльским договором[365], считался в военной разведке в 1920-е годы самым важным. На него назначались люди, пользовавшиеся особым доверием.

Берлинский руководящий центр, созданный в 1921 году Сташевским и его соратниками, должен был объединить уже существовавшие агентурные группы и резидентуры в Европе, создать агентурную сеть в Германии и других европейских странах, а также подготовить условия для организации агентуры в США[366]. Помимо чисто разведывательных задач, через Берлинский центр, в обход запретов Версальского договора, шло нелегальное военное сотрудничество рейхсвера и Рабоче-крестьянской Красной армии. Сташевский отвечал за связь представителей двух армий и научно-технический обмен в военной промышленности. Так, он внес свой вклад в восстановление и наращивание военного потенциала Германии, о чем, вероятно, не единожды пожалел во время гражданской войны в Испании.

Берлинский центр выполнил свою задачу. К середине 1920-х годов советские резидентуры существовали во всех наиболее значимых в той международной ситуации государствах Европы. До 1924 года они подчинялись напрямую Берлинскому центру. В 1924 году из-за громоздкости и угрожающей самостоятельности Берлинского центра он был ликвидирован. Все европейские резидентуры, включая и берлинскую, стали непосредственно подчиняться Разведупру РККА[367]. С ликвидацией Берлинского центра Сташевский был отозван в Москву. Несколько месяцев он занимал пост начальника отдела в Разведупре, а затем был направлен… в советскую торговлю! После краткого пребывания в правлении Советского торгового флота он шесть лет (до октября 1932) занимался мехами – был членом правления и директором Пушногосторга, а затем заместителем председателя правления Пушносиндиката (Союзпушнина). Оттуда Сташевский перешел в Торгсин.

Столь резкое изменение карьеры – из разведчиков в купцы – на первый взгляд выглядит понижением по службе. Возьму, однако, смелость предположить, что торговое назначение Сташевского не являлось наказанием и что работа Сташевского-разведчика и Сташевского-меховщика-купца тесно и органично связана. И дело здесь не просто в том, что Сташевский был меховщиком-красильщиком со стажем, прошедшим стажировку в фирмах Парижа и Лондона. Его профессиональное знание мехов лишь отчасти объясняет это назначение. Важно и то, что в первой половине 1920-х годов из-за недостатка валюты у государства военная разведка находилась на самофинансировании. Разведчики добывали валюту на содержание своего зарубежного аппарата собственными коммерческими операциями, главным образом продажей драгоценностей и пушнины[368]. В те годы разведчики, собственно, и были купцами по совместительству, а советские «купцы» вели разведку[369]. В бытность Сташевского резидентом в Западной Европе у него завязались обширные связи в торговом, в том числе и пушном, мире и накопился опыт добывания валюты.

С началом форсированной индустриализации в конце 1920-х годов «валютный фронт» стал для страны решающим. Русские меха – «мягкое золото» – славились в мире и до революции занимали важное место в экспорте. В годы войны и революции кустарная меховая промышленность царской России развалилась, а экспорт меха практически прекратился. Однако Сташевскому предстояло не восстанавливать старое кустарное производство, а создавать новую меховую индустрию и налаживать сбыт советского меха за границей. Если, будучи разведчиком, он добывал валюту только для одного ведомства – военной разведки, то теперь решал валютную проблему в масштабе всей страны. В этом смысле его назначение из разведчиков в купцы может выглядеть повышением по службе.

По словам Вальтера Кривицкого, советского разведчика-нелегала, работавшего в Западной Европе[370], Сташевский «сумел восстановить русскую торговлю мехами на всех мировых рынках»[371], а говоря языком его наградного дела, «встряхнул весь пушной мир»[372]. Поистине, советская меховая промышленность – это детище Сташевского. Она началась в 1926 году с опытной лаборатории в развалившейся бане на окраине Москвы. Сташевский имел в своем распоряжении всего лишь 70 тысяч рублей (для сравнения: оборот Госторга в то время составил 0,5 млрд рублей) и около 10 человек без опыта работы с мехом. Несмотря на неверие чиновников и обвинения в фантазерстве, он добывал оборудование, учил химиков, писал рецепты красителей. Через пять лет в стране работало уже 12 предприятий Союзпушнины, в Москве, Казани и Вятке. Сташевский создал и первый в СССР Центр научно-исследовательской работы в области меховой промышленности. Он считал, что индустриализация приведет к сужению пушного промысла, поэтому начал создавать промышленное звероводство. На благо индустриализации послужили не только дорогие благородные меха, но и шкурки «второстепенных видов» и «вредителей социалистического земледелия», которых «заготавливали» миллионами – кроты, хомяки, суслики, водяные крысы, бурундуки, а также многие миллионы кошек и собак[373]. Кстати, в магазинах Торгсина иностранцы охотно покупали советские дешевые пальто из «неблагородных» мехов.

Упорный труд принес результаты. Производство пушных товаров в стоимостном выражении выросло с 9 млн рублей в 1925/26 до 130 млн рублей в 1931 году. Вырос и экспорт, причем изменилась его структура. В 1925 году СССР вывозил меховое необработанное сырье, облагороженные меха составляли всего лишь 4 % продукции. В экспорте совершенно не было окрашенных мехов[374]. В 1931 году более трети советского мехового экспорта составляла выделанная пушнина, а крашеный мех – 45 %. В 1933 году выделанная пушнина превысила половину (56 %) мехового экспорта СССР[375]. А ведь экспорт облагороженного меха, в отличие от вывоза необработанного сырья, как справедливо отмечалось в наградном деле Сташевского, это миллионы рублей дополнительной валюты[376]. Советский крашеный каракуль будто бы даже потеснил с рынка «лучшую монополистическую фирму Германии – Торрера в Лейпциге». Об успехах советской меховой промышленности свидетельствовала антидемпинговая нервозность на Западе.

В ноябре 1932 года «за исключительную энергию в деле организации и развития меховой промышленности» Президиум ЦИК СССР наградил Сташевского орденом Ленина – в то время высшей наградой Советского Союза[377]. Читая материалы наградного дела, трудно отделаться от мысли, что в меховой промышленности сложился культ личности Сташевского: «лучший специалист не только Союза, но и за границей», «лучший хозяйственник, лучший ударник и практик», «первый пионер и организатор нашей экспортной меховой промышленности», «герой социалистической стройки». Однако факт остается фактом – советская меховая индустрия началась с приходом Сташевского в Госторг.

Следующим валютным заданием Сташевского стал Торгсин.

Сташевский пришел в Торгсин в октябре 1932 года. Второй год подряд в стране был неурожай, но размеры государственных заготовок сельскохозяйственной продукции и ее экспорта тем не менее повышались. Город жил на скудном пайке и даже индустриальные рабочие, несмотря на опеку государства, бедствовали, а в обобранной до нитки деревне начался массовый голод. Момент для «мобилизации валютных ценностей населения» был решающий, и партия послала в Торгсин человека с немалым опытом добывания валюты. Назначение Сташевского – легендарного участника Гражданской войны, советского военного разведчика, основателя советской меховой промышленности – на пост председателя Торгсина говорило о том значении, которое Политбюро придавало битве за валюту. Сташевский воспринял назначение в простую, казалось бы, торговую контору очень серьезно. «Вы сами отдаете себе отчет, какая совершенно исключительно тяжелая работа предстоит мне по Торгсину», – писал он[378].

При голоде и Сташевском Торгсин пережил свой звездный час: его конторы работали практически во всех крупных городах страны, число магазинов достигло более полутора тысяч. При Сташевском Торгсин, кроме валюты и золота, стал принимать от населения серебро и платину, бриллианты и другие драгоценные камни. В 1933 году Торгсин собрал свой самый большой валютный урожай: по всей стране люди меняли ценности и семейные реликвии на хлеб[379]. В тот год голодного мора люди сдали в Торгсин почти 45 тонн чистого золота и более 1420 тонн чистого серебра[380]. Сташевский ушел с поста председателя Торгсина в августе 1934 года, когда голод отступил и начался закат деятельности Торгсина. Сташевский блестяще выполнил порученную миссию: в 1933–1934 годах ценности, «заготовленные» Торгсином, покрыли почти треть затрат на промышленный импорт. По объемам валютной выручки в 1933 году Торгсин занял первое место в стране, обогнав экспорт зерна, леса и нефти.

После Торгсина Сташевский на два года вернулся в меховую промышленность, проработав до июня 1936 года начальником Главпушнины Наркомвнешторга. Видимо, его не забыли в разведке, а может он и не порывал с ней связь. Так или иначе, но он вновь оказался на секретной работе за границей. Осенью 1936 года Политбюро командировало Сташевского в Испанию, где шла гражданская война.

Кривицкий, который работал в разведке Иностранного отдела НКВД в Европе и встречался со Сташевским в Барселоне, писал:

Пока армия Коминтерна – Интернациональные бригады – приобретала все больший вес и известность на первом плане событий, чисто русские части Красной Армии тихо прибывали и занимали свои позиции позади линии испанского фронта. <…> Эта специальная экспедиционная сила состояла в прямом подчинении генерала Яна Берзина – одного из двух советских начальников, поставленных Сталиным во главе его интервенции в Испании[381]. Другим был Артур Сташевский, официально занимавший пост советского торгового представителя в Барселоне. Это были тайные люди Москвы за кулисами испанского театра военных действий; в их руках были сосредоточены все нити контроля над республиканским правительством в Испании, в то время как об их миссии ничего не было известно вовне и она была окружена совершенной тайной[382].

По мнению Кривицкого, Сташевский в Испании исполнял роль сталинского политкомиссара[383]. Сферой его деятельности была испанская экономика. Недавно рассекреченные испанские донесения Сташевского свидетельствуют, что он пытался лепить экономику Испании по типу сталинской – социалисты у руководства, централизация и плановость. По мнению Кривицкого, а также многих западных и ряда российских исследователей, Сталин уготовил Испании в случае победы республиканцев роль не просто социалистического государства № 2, но государства, созданного по образу и подобию СССР[384]. Сташевский, преобразуя военную промышленность Испании на плановых централизованных началах, по сути, создавал главный модуль будущего социалистического хозяйства[385]. Именно в Испании военный разведчик и советский торговый атташе Сташевский выполнил свою последнюю валютную миссию. Он был одним из главных участников операции «Х»[386], в результате которой львиная доля (около 510 тонн[387]) золотого запаса Испании оказалась в Москве в хранилищах Госбанка СССР.

Мятеж генерала Франко против республиканского правительства Испании, начавшийся в июле 1936 года, был активно поддержан Гитлером и Муссолини[388]. Республиканское же правительство, представленное коалицией левых партий, оказалось в кольце международного бойкота. Республика не могла – ни напрямую, ни через посредников – купить оружие. Мировые державы не только отказались дать кредиты, продать оружие или стать посредниками в его закупке, но и заморозили вклады республиканской Испании в своих банках[389].

Республиканская Испания обращалась за помощью ко всем ведущим западным странам. С самого начала войны республиканцы неоднократно и упорно просили и Сталина продать оружие[390]. Тот, однако, сначала холодно реагировал на их просьбы. Затем холодная отстраненность сменилась горячей заинтересованностью. В середине сентября 1936 года Сталин назначил комиссию из высокопоставленных чинов военной разведки и Иностранного отдела НКВД для разработки плана оказания военной помощи Испании. Этот план был рассмотрен Политбюро и в целом утвержден 29 сентября 1936 года в нарушение уже принятой Советским Союзом в августе Декларации о невмешательстве в дела Испании[391].

Ясно, что республиканцы разыграли козырную карту. Они предложили Сталину то, от чего он не смог отказаться, – почти весь золотой запас Испании, четвертый по величине в мире, – золото ограбленных испанцами ацтеков и инков, слитки и бруски, золотые испанские песеты, французские луидоры, английские соверены – ценности, копившиеся со времен объединения Кастилии и Арагона. Думаю, что исследователи правы: договоренность между Сталиным и республиканским руководством была достигнута уже в сентябре 1936 года[392]. Обмен официальными письмами и подписание документов в октябре носили формальный характер[393]. Практически все исследователи этой темы согласны с тем, что инициатива сделки принадлежала испанскому руководству – премьер-министру Ларго Кабальеро и министру финансов Хуану Негрину, которые действовали с согласия президента Республики Мануэля Асаньи[394]. По словам Альвареса дель Вайо, министра иностранных дел и военного комиссара республиканской Испании, то был шаг отчаяния, безысходности[395]: националисты Франко вплотную подошли к Мадриду. Судьба Республики висела на волоске.

Почему Сталин решил ввязаться в испанскую драку? Историки приводят тому много причин – тут и угроза расползания фашизма, и недоверие к лидерам европейских держав, и стремление получить международный престиж борца с фашизмом и приглушить протесты в мире против террора в СССР. Историки вспоминают и о когда-то страстно желанной, но не сбывшейся мечте большевиков о мировой революции. Другие считают, что мировая революция уже давно перестала занимать Сталина, что в Испании он руководствовался интересами внешней политики СССР: убедить Запад в необходимости коллективной безопасности или использовать просоветскую Испанию в случае победы над Франко как объект торга с мировыми лидерами, Великобританией и Францией, а если те окажутся несговорчивыми, то с Германией. Не отвергая этих доводов, считаю, что в решении Сталина помочь Испании золото как таковое играло не последнюю роль.

Сталин пришел к единоличной власти в конце 1920-х годов в период государственного золотовалютного банкротства[396]. На фоне пустых золотохранилищ Госбанка форсированная индустриализация выглядит аферой. Ввязавшись в нее, Сталин в полной мере ощутил силу золота. В конце 1920-х – начале 1930-х годов советское руководство пережило валютную панику, о чем свидетельствуют лихорадочные, экстраординарные, а порой и преступные действия: «золотушные» кампании ОГПУ, экспорт зерна из голодавшей страны, распродажа музейных ценностей, Торгсин, зэковский Дальстрой и многое другое. Все было подчинено одной цели – любыми способами получить золото и валюту. Подобно тому как человек, переживший голод, будет всю жизнь запасать продукты впрок, Сталин, однажды пережив золотое банкротство, до конца своей жизни наращивал золотой запас страны. К концу его правления, по официальным данным, золотой запас СССР достиг рекордной цифры – более 2 тыс. тонн. Сталин не только собирал золото, где только было возможно, но и создал базу для его постоянного притока в государственные кладовые. В годы его правления в СССР появилась золотодобывающая промышленность и началась промышленная разработка, в том числе и силами заключенных ГУЛАГа, золотых богатств Сибири.

Вряд ли в 1936 году кто-то сомневался в том, что дело идет к мировой войне. Хотя золотая проблема в СССР уже не стояла так остро, испанское золото могло оказаться кстати. СССР, конечно, получил его не в подарок, а в уплату за военную помощь. Предполагалось, что все до последней монеты будет потрачено на нужды республиканской Испании. Однако Сталин мог использовать золотой запас Испании с выгодой для СССР. Документы отчасти подтверждают это[397]. Возвращать испанское золото он, по-видимому, ни при каких обстоятельствах не собирался[398]. Историки продолжают спорить, пошло ли золото Испании исключительно на военную помощь республиканскому правительству или что-то «прилипло к сталинским рукам»[399]. Интересно было бы заглянуть в кладовые Госбанка сегодня – не там ли все еще золотые песеты и луидоры[400]. Грустно думать, что весь этот нумизматический раритет переплавили в однообразные бруски[401].

Все исследователи операции «Х» согласны в том, что оказание помощи Испании было коммерческой сделкой. СССР действовал по принципу монтера Мечникова: «утром деньги – вечером стулья». Сталину нужны были гарантии. Не думаю, что он вообще стал бы вести переговоры с республиканцами, если бы золото оставалось в осажденном Франко Мадриде. Сами переговоры стали возможны во многом потому, что золота в Мадриде уже не было. 13 сентября 1936 года министр финансов Негрин получил от президента и премьер-министра Республики карт-бланш на переправку в случае необходимости золота из Банка Испании в любое (!), по мнению Негрина (!), безопасное место. Уже на следующей день, 14 сентября, ценности стали вывозить из Мадрида в Картахену. По мнению С. Пайна, именно в этот день, и вряд ли случайно, Сталин, оставив колебания, назначил комиссию для разработки операции «Х»[402]. И вряд ли случайно Негрин выбрал местом хранения золота именно Картахену – своеобразный «советский сектор», порт, где разгружались советские суда. Там золото и серебро испанской казны отвезли в старые пещеры, служившие когда-то пороховыми погребами[403].

За погрузку и транспортировку золота в СССР отвечал НКВД. Ответственным за выполнение этой миссии нарком Н. И. Ежов назначил Александра Орлова, который с сентября 1936 года находился в Испании в качестве заместителя военного советника по контрразведке и партизанской борьбе в тылу франкистов[404]. В течение трех ночей, 22–25 октября 1936 года, в кромешной тьме советские танкисты, ожидавшие в Картахене прибытия боевой техники, на грузовиках перевозили золото в порт и грузили на советские суда[405]. Благополучно пройдя маршрут (у каждого судна он был свой), советские суда «Нева», «КИМ», «Кубань» и «Волголес» 2 ноября доставили золото в Одессу[406], а оттуда спецпоездом под усиленной охраной НКВД оно проследовало в Москву в хранилища Госбанка[407].

Кривицкий описал прибытие испанского золота в СССР:

По указанию Сталина разгрузка прибывавших партий доверялась только офицерам тайной полиции, по личному выбору Ежова, во избежание распространения малейших сведений об этих операциях. Однажды я заметил в печати список высших представителей ОГПУ (sic), награжденных орденом Красного Знамени. Среди них были известные мне имена. Я спросил у Слуцкого[408], в чем состояла заслуга награжденных. Он объяснил, что это список руководителей специального отряда численностью 30 человек, который был послан в Одессу для разгрузки ящиков с золотом: офицеры ОГПУ (sic) использовались на этой работе в качестве докеров. Операции по разгрузке золота из Испании проводились в величайшей тайне – это было первым случаем, когда я услышал о них. Один мой сотрудник, оказавшийся участником упомянутой экспедиции в Одессу, описывал мне потом сцены, которые там увидел: вся территория, примыкающая к пирсу, была очищена от людей и окружена цепью специальных отрядов. Через все освобожденное пространство, от пристани до железнодорожного пути, высшие чины ОГПУ (sic) изо дня в день переносили на спине ящики с золотом, сами грузили их в товарные вагоны, которые отправлялись в Москву под вооруженной охраной. Я пытался узнать, каково количество доставленного золота. Мой помощник не мог назвать какой-либо цифры. Мы переходили с ним через Красную площадь в Москве. Указав на пустое пространство вокруг нас, он сказал: «Если бы все ящики с золотом, которые мы выгрузили в Одессе, положить плотно друг к другу на мостовой Красной площади, они заняли бы ее полностью, из конца в конец»[409].

Удача была на стороне Сталина. Но и секретность соблюдалась исключительная, что объясняет гладкое прохождение операции «Х» – ни налетов авиации, ни попыток остановить и проверить суда не было. О времени проведения операции знали с обеих сторон лишь несколько человек[410]. Даже в сверхшифрованной переписке золото называли просто металлом. Для страховки в документах, выданных ему Негрином, Орлов в момент перевозки и погрузки золота на суда фигурировал как господин Блэкстоун, представитель Банка Америки, выполнявший поручение президента Рузвельта вывезти золото в США. Испанским добровольцам, которые на советских судах сопровождали золото в СССР, разрешили вернуться на родину только после падения Республики[411], двое из них к тому времени уже успели жениться в Москве. Отсутствие информации породило легенды. Одни говорили, что золото в СССР перевозили в карманах испанские дети, другие утверждали, что для этого использовали подводные лодки.

Какова роль Сташевского в операции «Х»? В Испании он занимал пост торгового атташе, а главный товар во время войны – оружие. Одной из основных обязанностей Сташевского была организация доставки оружия в Испанию. Факты свидетельствуют о том, что это была не просто покупка, доставка, разгрузка. Как и другие советские представители, Сташевский пытался взять бразды правления в свои руки. Кривицкий, например, считал, что Сташевский фактически контролировал испанскую казну, подчинив себе министра финансов Негрина. «В нашей среде (разведчиков. – Е. О.), – пишет Кривицкий, – Сташевского тогда в шутку называли „богатейшим человеком в мире“ за то, что ему удалось взять в руки контроль над испанской казной»[412]. Более того, по мнению Кривицкого, именно при участии Сташевского, выполнявшего директивы Сталина, Кабальеро в мае 1937 года ушел в отставку, а главой мадридского правительства стал бывший министр финансов Негрин. Два человека, Берзин и Сташевский, как считал Кривицкий, прочно держали в своих руках правительство республиканцев[413].

Именно Сташевский, по мнению Кривицкого, который и сам занимался закупками оружия для Испании, являлся главной фигурой в операции «Х». Якобы он по заданию Сталина предложил Негрину заключить сделку – отвезти испанское золото в Москву в обмен на поставки оружия. Версию Кривицкого, казалось бы, подтверждает то, что Сташевский и Негрин были в хороших отношениях. Участник тех событий Альварес дель Вайо пишет: «Русский, с кем Негрин имел наибольшие контакты, был Сташевский, у них сложилась настоящая дружба». Дружба эта, правда, не была панибратством. «Даже Сташевский, – продолжает дель Вайо, – обращаясь к Негрину, всегда называл его полным официальным титулом»[414]. Пайн вносит в эту историю новые детали: «Негрин сам развивал более тесные коммунистические контакты. Его личный секретарь, Бенино Мартинес, с которым он был в доверительных отношениях, был членом Коммунистической партии и быстро установил близкие личные отношения с человеком, занимавшим в советском посольстве пост, аналогичный посту его босса, Артуром Сташевским, торговым атташе; они часто обедали вместе»[415].

Между тем другой активный участник операции «Х» А. Орлов и те, кто писал с его слов или использовал его показания[416] (Газур, Костелло и Царев, Брук-Шеферд), вообще не упоминают имени Сташевского. По их версии, Орлов являлся главной фигурой операции «Х» – он лично получил телеграмму Ежова с поручением Сталина организовать отправку золота и вместе с послом СССР Розенбергом встретился с Негрином, именно Орлов уговорил Негрина отдать золото и руководил погрузкой. Кто прав?

Как уже было сказано выше, архивные документы свидетельствуют, что инициатива сделки «оружие в обмен на золото» принадлежала республиканскому руководству, оказавшемуся перед выбором «кошелек или жизнь». Вряд ли кому-либо вообще пришлось уговаривать Негрина. Кроме того, время прибытия Сташевского в Испанию заставляет отказаться от версии Кривицкого о том, что это Сташевский подтолкнул Негрина к принятию решения о золоте: принципиальная договоренность о транспортировке золота в СССР была достигнута уже в сентябре, Сташевский же, как свидетельствуют особые папки Политбюро, был командирован в Испанию в конце октября 1936 года, уже после того, как 15 октября Кабальеро и Негрин официальным письмом обратились к Сталину с предложением принять на хранение 510 тонн золота[417].

Однако и версия Орлова, а также тех, кто, следуя его показаниям, не упоминает Сташевского в деле об испанском золоте, отдавая все лавры операции НКВД, требует пересмотра. Сташевский прибыл в Испанию сразу же по достижении принципиального согласия между Сталиным и республиканским руководством о передаче золота. Это может свидетельствовать о том, что он был послан довести начатое дело до конца. Сташевский не был автором идеи о передаче золота Испании СССР и не уговаривал Негрина отдать золото[418], но он тем не менее был активным участником этой сделки.

Воспоминания участников операции «Х» свидетельствуют, что переговоры о золоте велись по линии двух ведомств – Наркомата иностранных дел через советского посла в Испании и Наркомата внешней торговли через торгового атташе. По мнению Кривицкого, торговое ведомство выполнило главную задачу. «Здесь находился официальный советский посол Марсель Розенберг, но он только произносил речи и появлялся на публике. Кремль же никакого значения ему не придавал», – пишет Кривицкий[419]. Участие торгового ведомства в сделке было решающим, так как золото передавалось СССР не на хранение, но в уплату за торговые операции с оружием. Негрин вел переговоры со Сташевским именно как с торговым атташе, отвечавшим за поставки оружия. О том, что Сташевский не просто знал о сделке, но контролировал ее проведение, свидетельствует его шифротелеграмма от 24 апреля 1937 года, посланная из Валенсии – новой резиденции республиканского правительства, покинувшего опасный Мадрид, в Москву наркому внешней торговли Розенгольцу: «Выяснил точно, что московский акт приемки золота был передан Кабальеро, а он, в свою очередь, передал его Барайбо – заместителю военного министра; человек весьма сомнительный»[420].

За участие в операции Сташевский был награжден орденом Ленина.

НКВД же и его представитель в Испании Орлов не вели переговоров о совершении сделки, а отвечали за транспортировку золота в Москву. Телеграмма Ежова с указаниями «хозяина», полученная Орловым 20 октября 1936 года, приказывала организовать вывоз золотой казны. Встретившись с Негрином, Орлов обсудил практические детали погрузки и вывоза золота из Картахены. Замалчивание им роли Сташевского в операции «Х»[421] может объясняться личными мотивами, а также распрями между разведками двух ведомств. Сташевский в Испании представлял военную разведку и в своих докладах открыто критиковал действия НКВД в Испании и его представителя Орлова[422].

С НКВД связаны последние трагические дни Сташевского. При отсутствии доступа к его личному делу мемуары современников остаются главным источником информации. По мере нарастания репрессий в Красной армии тучи сгущались и над Сташевским[423]. В апреле 1937 года, как пишет Кривицкий, Сташевского вызвали из Испании в Москву для доклада Сталину. Маховик репрессий уже набирал обороты, но Сташевский, видимо, не считал нужным осторожничать. В своем разговоре со Сталиным, по свидетельству Кривицкого, который виделся со Сташевским в те дни в Москве[424], он критиковал репрессии НКВД в Испании и пытался склонить Сталина к мысли о необходимости изменить курс. По словам Кривицкого, Сташевский вышел от Сталина окрыленным[425]. Затем он встретился с М. Н. Тухачевским, положение которого уже становилось непрочным, и критиковал грубое поведение советских военных представителей в Испании. Этот разговор, как пишет Кривицкий, породил много толков. Тогда Сташевского не арестовали и позволили вернуться в Испанию, но он, по мнению Кривицкого, своим поведением ускорил свой арест.

Здесь следует сказать несколько слов об отношении Сташевского к репрессиям. Без сомнения, он был человеком Сталина. Нет свидетельств тому, что Сташевский критиковал репрессии в СССР. Кривицкий отзывался о нем как о «закоренелом сталинисте» и «твердом партийном ортодоксе», который «без всякого снисхождения относился к троцкистам в Советском Союзе и одобрял методы расправы с ними». В своих испанских донесениях Сташевский писал об организованном саботаже, вредительстве и предательстве в высшем командовании как причинах неудач республиканских сил: «Я уверен, что провокаций кругом полно и не исключено, что существует фашистская организация среди высших офицеров, занимающихся саботажем и, конечно, шпионажем»[426]. Однако представляется, что здесь Сташевский говорит о необходимости репрессий против реальной «пятой колонны», которая есть в любой стране и всегда активизируется в годы войны. Документы свидетельствуют, что Сташевский не был противником сотрудничества с некоммунистическими испанскими партиями левого толка. Так, он считал возможным работать в правительстве с анархистами, когда те предпринимали шаги к сотрудничеству с коммунистами[427]. По свидетельству Кривицкого, Испания и испанцы нравились Сташевскому, который заново пережил там свою революционную молодость. То, что Сташевский наблюдал в Испании, – спецтюрьмы НКВД, убийства, пытки, похищения людей – было не актом правосудия, а преступлением, «колониальным рукоприкладством». Как умный человек, он не мог не видеть, что репрессии НКВД вредят делу, дробя единый фронт антифашистов и подрывая его силу, настраивают испанцев против Советского Союза. Не вызывают сомнения слова Кривицкого о том, что Сташевский, который в принципе не был против репрессий как метода политической борьбы, выступал против произвола НКВД и лично Орлова в Испании. Сташевский уехал из СССР осенью 1936 года, еще до разгула ежовщины. Будь Сташевский в СССР, возможно он бы и занял в отношении ежовщины ту же позицию, что и в отношении преступлений НКВД в Испании. Но времени на это ему отпущено не было.

Для того чтобы выманить Сташевского из Барселоны в Москву, пишет Кривицкий, в заложники взяли его дочь Шарлотту (р. в 1918). В семье ее звали Лолотт. Она вместе с матерью, Региной Сташевской, работала в советском павильоне на Всемирной выставке в Париже[428]. В июне 1937 года дочери Сташевского предложили отвезти в Москву экспонаты выставки. Она уехала и исчезла. Вскоре после этого в Москву был вызван Сташевский. Он выехал, как сообщает Кривицкий, вместе с Берзиным и проехал через Париж в невероятной спешке, даже не повидавшись с женой. Кривицкий разговаривал по телефону с женой Сташевского, и та была очень встревожена, что телефон в их московской квартире не отвечает. Через несколько недель она получила от мужа короткую записку с просьбой срочно приехать в Москву. Решив, что муж в тюрьме и нуждается в помощи, Регина Сташевская немедленно выехала из Парижа в Москву. «Больше ничего мы о ней и ее семье не слышали», – заключает Кривицкий.

Мемуары Марыли Краевской[429], которая, находясь в одном из лагерей ГУЛАГа, встретила соседку Регины Сташевской по квартире, подтверждает некоторые факты из рассказа Кривицкого. Она пишет:

У Регины осталась дочь, Лолота (sic), 17 лет. Регина – француженка, муж – поляк (sic). Лолота закончила десятилетку, была в комсомоле. Сначала арестовали отца, его вызвали из Парижа, где он заведовал Советской Торговой Выставкой. Арестовали на вокзале в Москве. Регина была в Париже, ждала писем мужа. Через месяц получила письмо, где просил ее вернуться. Это письмо Сташевского заставил написать следователь в тюрьме. Регину арестовали на глазах Лолоты, на вокзале. Лолота осталась одна. Из комсомола ее исключили, из института тоже. На ноябрьские праздники она договорилась с друзьями провести праздник вместе. Но друзья позвонили и сказали, что не придут, так как ее родители – враги народа. Тогда Лолота пошла в ванную комнату, открыла газ и отравилась. Регине мы ничего не сказали, пусть живет надеждой, как все мы[430].

Свою версию событий дает племянник Сташевского Эмануил Марголис, которому в 1937 году было 29 лет. По его словам, Сташевский из Франции организовывал поставки оружия для испанских республиканцев. В Париже с ним были Регина и Лолотт, которые работали в советском павильоне на Всемирной выставке. Внезапно Сташевского вызвали в Москву. Зная об арестах, перед отъездом он просил Регину ни в коем случае не возвращаться в СССР. Однако, когда пришло письмо с просьбой приехать, которое, как считает Марголис, было написано не Сташевским, мать и дочь тут же вернулись в Москву. Регину сразу арестовали. После ареста родителей Лолотт нашли мертвой в ванной, она отравилась газом.

В рассказах Кривицкого, Краевской и Марголиса есть расхождения в возрасте Лолотт, в том, была она в то время с матерью в Париже или нет, был ли Сташевский отозван в Москву из Парижа или Барселоны, сам ли он писал письмо Регине с просьбой вернуться в Москву[431]. Однако все согласны в том, что Сташевский был отозван из-за границы и немедленно арестован по прибытии в Москву, а также, к сожалению, и в том, что записка Регине с вызовом в Москву была. Логично предположить, что Регина решила вернуться либо потому, что узнала почерк мужа, либо потому, что ее дочь Лолотт уже была в то время в Москве и находилась в опасности. Однако ни Сташевского, ни Лолотт возвращение Регины в Москву не спасло.

Регина Сташевская выжила. После лагерной ссылки в Потьме она вернулась в Москву. Кривицкому, который погиб в 1941 году в эмиграции в США, об этом узнать не удалось. Именно Регина Сташевская в 1956 году во время наступившей после ХХ съезда КПСС оттепели обратилась в Комитет партийного контроля с заявлением о реабилитации мужа. Материалы архива ФСБ и справка КПК о реабилитации Сташевского свидетельствуют об обстоятельствах его гибели. По приезде в Москву Сташевский 8 июня был арестован НКВД. Ему предъявили обвинение в том, что он являлся членом «Польской организации войсковой», которая в 1920–1930-х годах якобы вела диверсионно-шпионскую деятельность против СССР в интересах польской разведки. По этому сфабрикованному НКВД делу были арестованы многие польские политэмигранты и поляки в органах госбезопасности и армии, а также руководящие работники других национальностей, имевшие связи с Польшей[432]. В закрытом письме ГУГБ НКВД СССР «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной и террористической деятельности польской разведки в СССР» от 11 августа 1937 года, подписанном Ежовым, Сташевский, в частности, обвинялся в том, что использовал свое пребывание в Берлине в 1923 году для срыва Гамбургского восстания[433]. Материалы следственного дела, которые изучали в КПК в 1956 году, свидетельствовали, что Сташевский, очевидно под пытками, признал свою «вину». Военная коллегия Верховного суда СССР 21 августа 1937 года приговорила его к высшей мере наказания. В тот же день приговор был приведен в исполнение[434]. Сопоставление дат свидетельствует, что в момент расстрела и несколько месяцев после него Сташевский все еще числился членом партии. Комиссия партийного контроля исключила Сташевского из партии только 1 ноября 1937 года. Партийная бюрократия не поспевала за темпами расстрелов.

Кроме Артура Сташевского и его дочери Лолотт (1918–1937), во время сталинских репрессий из семьи Хиршфельдов погибли его сестра Анна (1887–1938), ее сын Казимир Добраницкий (1905–1937), муж сестры Эдды Ян Тененбаум (1881–1938) и муж сестры Лили Владислав Ледер (Файнштейн, 1880–1938). Несколько лет назад их потомки подали заявку на установление мемориальных табличек «Последний адрес» на домах, где жили репрессированные. К сожалению, договориться с жильцами дома 16/4 по улице Станкевича (Вознесенский пер.) в Москве, где жил Сташевский, не удалось.

По заключению Главной военной прокуратуры Военная коллегия Верховного суда СССР 17 марта 1956 года отменила приговор, вынесенный А. К. Сташевскому в 1937 году, и «дело о нем прекратила»[435]. Вслед за этим последовала посмертная партийная реабилитация[436].

Глава 3

Серебро

Серебро в ожидании скупки: недальновидность или расчет? «Серебряный прорыв»: власть и общество в противоборстве. Торгсин как «лагерь для перемещенного антиквариата». «Припек». Серебряный урожай. Разочарование

Подходил к концу 1932 год. Уже более года Торгсин обслуживал советского потребителя, но принимал только валюту и золото. Люди же несли в Торгсин все, что имели, – бриллианты, рубины, платину, серебро, картины, статуэтки, умоляя обменять их на продукты. Они как бы подсказывали правительству, что еще можно забрать и обратить в станки и турбины. Конторы Торгсина сообщали в Правление о потоке «неразрешенных» ценностей, то докладывало правительству, но санкции свыше все не было. Почему Политбюро задерживало решение о скупке незолотых ценностей?

Видимо, Торгсин задумывался как «золотодобывающее» предприятие. Иначе как объяснить, что в пятилетнем плане Торгсина на 1933–1937 годы, который был принят в начале 1932 года, нет ни слова о возможной приемке серебра, платины, драгоценных камней. В этой связи решение расширить круг принимаемых в Торгсине ценностей могло быть результатом не только острой потребности государства в валюте, но и чрезвычайно активной в условиях голода инициативы «снизу».

Но есть и другое объяснение задержки в принятии решения о незолотых ценностях. Документы позволяют сказать, что руководство страны хотело в первую очередь «снять золотые сливки» – заставить людей сдать именно золото. Опасения, что разрешение принимать другие виды ценностей, особенно менее ценное и более распространенное серебро, приведет к падению поступлений золота, имели основания[437]. Кроме того, для того чтобы стимулировать сдачу золота в условиях притока других ценностей, государству потребовалось бы увеличить и качественно улучшить снабжение магазинов Торгсина – трудно выполнимая задача в условиях острого товарного дефицита первой половины 1930-х годов[438]. В пользу версии о сознательном ограничении скупки ценностей золотом свидетельствует и тот факт, что Политбюро, разрешая в ноябре 1932 года скупку серебра в Торгсине, рекомендовало «на первое время не проводить это мероприятие в районах, где имеется значительное количество золота»[439]. Скупка серебра, платины, бриллиантов в Торгсине начиналась не повсеместно, а как эксперимент в самых крупных городах – с целью посмотреть, какие последствия это будет иметь для скупки золота[440]. Кроме того, разрешение принимать серебро конторы давали не всем своим магазинам одновременно, а выборочно и в первую очередь там, где поступление золота начинало резко снижаться[441].

Объясняя медлительность в принятии и реализации решений о скупке серебра и других незолотых ценностей, необходимо принять в расчет и бюрократическую волокиту, и недостаток средств: нужно было искать пробиреров, открывать новые скупочные пункты, давать рекламу, выбивать товары, решать межведомственные проблемы. Между появлением идеи и ее воплощением в жизнь проходили месяцы. Государственная машина не поспевала за требованиями общества. Так, вопрос о скупке серебра в Торгсине обсуждался в Наркомвнешторге осенью 1932 года[442], Политбюро дало добро в ноябре, в декабре серебряная скупка открылась в отдельных крупных городах[443], в январе Торгсин должен был начать скупку серебра повсеместно[444], однако в действительности по всей стране она развернулась лишь весной – летом 1933 года[445].

Торгсин покупал бытовое серебро в ломе и изделиях, в монетах царской чеканки и слитках. Как и в случае с золотом, Торгсину запрещалось принимать церковную утварь, которая по закону и без того принадлежала государству и подлежала конфискации[446]. Однако крестьяне несли ризы с икон[447], и в реальной жизни Торгсин, случалось, не только нарушал этот запрет, но и брал под защиту своих клиентов. В одном из документов рассказана история «неизвестного гражданина», который в октябре 1933 года принес в Торгсин ризу с иконы весом почти 3,5 кг. Торгсин принял у него серебро, заплатив гражданину 48 руб. 47 коп. Местное отделение ОГПУ потребовало задержать сдатчика за расхищение государственной собственности, но Торгсин отказался это сделать, чтобы не отпугивать покупателей[448].

Торгсин не имел права принимать советские серебряные монеты, однако люди нашли способ обойти запрет. В конце 1920-х годов в стране, по выражению председателя правления Госбанка Г. Л. Пятакова, случился «серебряный прорыв»: из-за частых и значительных денежных эмиссий, с помощью которых Политбюро пыталось покрыть дефицит госбюджета, бумажные деньги быстро обесценивались, и люди стремились держать сбережения в серебряных монетах[449]. Крестьяне на базаре и нэпманы на серебро продавали дешевле, чем на бумажные деньги. Госбанк выпускал серебряные монеты в обращение, откуда они мгновенно исчезали, оседая в кубышках у населения. Кассиры в магазинах и билетеры в общественном транспорте «зажимали» серебро, они не сдавали государству серебряные монеты из своей выручки. Огромные очереди собирались у касс размена денег в отделениях Госбанка, люди надеялись получить серебро. «Серебряный кризис» развивался с 1926 года и достиг своего апогея в 1929–1930 годах. В мае 1929 года Наркомфин докладывал в Политбюро, что советские серебряные рубли и полтинники почти исчезли из обращения[450].

Серебряной проблемой занимались самые высокие инстанции – комиссии Политбюро и СНК СССР. В ход пошли репрессии[451]. За укрывательство серебра можно было получить от 3 до 10 лет лагерей, а по показательным случаям – расстрел[452]. К концу сентября 1930 года для ликвидации «серебряного прорыва» ОГПУ провело около 490 тыс. обысков и 9,4 тыс. арестов, выслало в лагеря более 400 «спекулянтов и укрывателей серебра»[453]. В кампании участвовали даже школы: юные павлики морозовы разоблачали спекулянтов-родителей. Но остановить «серебряный прорыв» не удалось. Правительство приняло решение о замене серебряной монеты никелевой и медной. В 1931 году чеканка советской серебряной монеты прекратилась[454]. Но несмотря на репрессии, у населения остались значительные запасы советского серебра. Из общей стоимости 240 млн рублей[455] серебряных монет, выпущенных в обращение с начала реформы червонца, в результате репрессий к осени 1930 года было изъято только на 2,3 млн рублей[456]. По данным Госбанка, к лету 1934 года все еще числились неизъятыми из обращения 65 млн банковской (рубли и полтинники) и 165 млн мелкой разменной серебряной монеты советского чекана.

С началом серебряных операций в Торгсине припрятанное серебро неожиданно объявилось и стало возвращаться в Госбанк, но как! Поскольку Торгсин не принимал советские монеты, люди переплавляли их в слитки. Предприятие было очень выгодным: за слиток Торгсин давал цену, значительно превышавшую покупательную способность расплавленных серебряных монет. Судите сами, после переплавки 50 советских серебряных рублей получался слиток весом в 1 кг (в каждой монете было 20 г лигатурного веса). За него в Торгсине можно было получить до лета 1933 года 12,5 рублей, а с лета – 14 рублей. Официальный курс торгсиновского рубля равнялся 6,6 простого советского рубля, на черном же рынке он был значительно выше: во время голода 1933 года за торгсиновский рубль давали 60–70 простых советских рублей. Сданный в Торгсин слиток из 50 серебряных советских рублей даже по официальному обменному курсу торгсиновского и простого рубля повышал номинальную стоимость монет почти в 2 раза, а по курсу черного рынка мог принести более 800, а то и более 900 обычных советских рублей.

Конторы доносили в Москву, что серебряные слитки, которые люди приносили в Торгсин, имели явные признаки переплавки советских монет: серп и молот и надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». По сообщению астраханского торгсина, выплаты по таким слиткам достигали 500 рублей в день[457]. Астрахань была не единственным местом, где население отличалось вынужденной сообразительностью. Руководство страны стало бить тревогу и объявило войну народным умельцам. В апреле 1933 года Наркомфин и Госбанк выпустили секретный формуляр, который запретил Торгсину принимать слитки, имевшие признаки переплавки монет[458]. В ответ, как свидетельствует донесение, «деклассированный и преступный элемент умудрился улучшить свою работу», и явные признаки происхождения слитков исчезли, но переплавка не прекратилась. Наркомфин не сдавался и запретил Торгсину принимать серебряные слитки низкой пробы (советское разменное серебро было низкопробным)[459]. Умельцы ответили тем, что приспособились к фабрикации слитков более высокой пробы. Нашлись и другие способы. Пользуясь тем, что Торгсин принимал серебряные изделия любой пробы, ювелиры и самоучки стали сдавать не слитки, а простенькие ювелирные изделия, сделанные из переплавленных советских серебряных монет[460].

Руководство страны не смогло остановить народное предпринимательство и вынуждено было отступить. В конце 1933 года Госбанк смягчил ограничения по приему серебра в Торгсине. Секретный циркуляр требовал, чтобы оценщики беспрепятственно принимали серебряные слитки высокой пробы, если отсутствовали явные признаки переплавки советской серебряной монеты[461]. Циркуляр Госбанка был компромиссом в «серебряном противоборстве» государства и общества: правительство не хотело поощрять переплавку советских монет, поэтому циркуляр был секретным, но раз уж деньги переплавлены, было лучше принять слитки, чем дать им уйти на черный рынок. За нарушение циркуляра чересчур разборчивые директора магазинов и оценщики могли быть наказаны. То, что «порча» советских серебряных монет со временем не прекратилась, ясно из письма председателя Торгсина Сташевского, который весной 1934 года вновь поставил перед Наркомфином вопрос о мерах против скупки сфабрикованных слитков[462]. В начале 1935 года скупка в Торгсине слитков и грубых изделий из серебра без пробы была запрещена[463].

Серебро и золото в Торгсине, как правило, принимал один и тот же оценщик[464]. Инвентарь для приема серебра был увесистый и грубый – зубило, молоток, коммерческие весы на 8 кг, под столом – большой ящик, куда оценщик бросал скупленное. Ящик крепился к полу болтами и запирался на замок. Как и в случае с золотом, в обязанности оценщика входило установление пробы, запрещалось полагаться на ту, что имелась на изделиях[465]. В приемке серебра было больше простоты и меньше предосторожностей. Так, серебряную пыль, в отличие от золотой, оценщику не приходилось собирать. Торгсин принимал серебро по весу, и перед взвешиванием оценщик выламывал все несеребряные вставки.

Торгсин был своеобразным перевалочным пунктом, «лагерем для перемещенного антиквариата», где дешевый лом соседствовал с шедеврами. Руководство Торгсина пыталось бороться с варварскими методами приемки и сохранять художественные ценности от переплавки, правда не для российских музеев, а для продажи за валюту. В декабре 1932 года, в начале операций по скупке серебра, Наркомвнешторг разработал инструкцию, которая разъясняла приемщикам, как отличить высокохудожественные серебряные изделия[466]. Торгсин должен был выполнить роль антикварного фильтра: инструкция требовала сохранять в целости серебро XVIII века и старше, изящные серебряные изделия наиболее известных фирм XIX – начала XX века, а также серебро, принадлежавшее царственным российским особам, высокохудожественные серебряные предметы «русского, еврейского и кавказского национального искусства». Отобранные вещи следовало бережно упаковать отдельно от лома, положить в ящик записку с информацией о приемщике и стоимости вещей и отправить на Главный сборный пункт. Оттуда серебряный антиквариат шел на продажу в магазины Торгсина и за границу.

Оценщики Торгсина знали о необходимости сохранять антикварное серебро[467], за эту работу им обещали премию, но есть все основания полагать, что в серебряной скупке Торгсина погибло немало шедевров. Тонны серебряных изделий XIX – начала XX века были уничтожены, переплавлены в слитки. В феврале 1933 года Правление Торгсина ругало оценщиков за то, что они не выполняли инструкцию по приему антикварного серебра, сваливая его в одну кучу с простым[468]. Порой приемщику было безразлично, либо он, в силу своей неграмотности или низкой квалификации, не мог определить ценность предметов. Вот лишь один из примеров. Управляющий Таджикской конторы Торгсина писал в Москву: «При отгрузке сданного серебра в декабре были по неопытности оценщика-приемщика в общем мешке отгружены две вазы, совершенно одинаковые, прекрасной гравированной работы. Фигуры, имеющиеся на них, всевозможные звери и фигуры гладиаторов, вступающих, видимо, с ними в бой. Считаем эти вазы весьма ценными и, узнав о их приемке и сдаче лишь сегодня, сообщаем об этом для Вашего сведения для проверки получения»[469]. Неизвестно, были ли найдены эти вазы и сколько произведений искусства превратилось в руках приемщиков Торгсина в лом. Как и в случае с золотом, антикварное, историческое и художественное значение серебряных изделий не влияло на их скупочную цену в Торгсине – они принимались по цене серебряного лома. Вставки, украшавшие антикварные изделия, сдатчику не оплачивались.

Владельцы серебра проходили в Торгсине ту же процедуру оформления документов, хождения по инстанциям и стояния в очередях, что и владельцы золота. Но в отличие от золота, скупочная цена на которое в Торгсине представляла официальный рублевый эквивалент мировой цены, скупочные цены Торгсина на серебро были существенно ниже мировых. Документы Наркомторга говорят об этом открыто, объясняя разрыв цен неустойчивой рыночной конъюнктурой: к началу 1930-х годов по сравнению с довоенным временем мировая цена на серебро упала в несколько раз[470]. Подстраховавшись на случай ее дальнейшего падения, Наркомвнешторг вначале установил скупочные цены на серебро в изделиях на 15–20 % ниже мировых, а на монеты и того ниже[471]. Впоследствии скупочные цены на серебро в Торгсине повышались, но так и не догнали цены мирового рынка.

В январе 1933 года – скупка серебра в Торгсине только начала разворачиваться – за серебряный царский рубль люди получали 23 копейки[472]. Исходя же из мировой цены на серебро, по признанию самих работников Торгсина, царский серебряный рубль должен был стоить 33–34 копейки. Валютные расходы, связанные с пересылкой, аффинажем, страховкой, по расчетам работников Торгсина, составляли 5–6 золотых копеек на один серебряный рубль. Таким образом, от продажи на мировом рынке каждого переплавленного царского рубля – а их скупили миллионы – советское государство в первой половине 1933 года «наваривало» около 5 копеек в валюте[473].

За серебро в изделиях и слитках Торгсин платил их владельцам больше, чем за серебро в царских монетах[474], поэтому для людей было выгоднее переплавить царские монеты и сдать их в Торгсин слитком. Однако и скупочные цены на серебро в изделиях и слитках отставали от мировых. В начале 1933 года за килограмм чистого серебра Торгсин платил людям 14 руб. 88 коп.[475] По котировке же Нью-Йоркской биржи на 8 октября 1932 года стоимость килограмма чистого серебра в рублевом эквиваленте составляла 18 руб. 66 коп.[476] В августе 1933 года – скупочная цена, видимо, была повышена в июне – Торгсин стал платить людям за килограмм чистого серебра 16 руб. 67 коп.[477] По котировкам же Лондона и Нью-Йорка тогда же килограмм чистого серебра стоил 17 руб.[478] Казалось бы, разница между скупочной и мировой ценой на серебро стала незначительной. Но дело в том, что люди сдавали не чистое, а лигатурное серебро, то есть смесь серебра с другими металлами. По данным Промэкспорта, в каждой тонне лигатурного серебра содержалось 1,2 кг золота (а также 230 кг меди)[479]. Видимо, из-за примесей золота Торгсин пытался стимулировать сдачу серебра в изделиях и слитках более высокой, по сравнению с монетами, скупочной ценой. Это «скрытое золото» Торгсин покупал у населения по цене серебра, а затем после очистки продавал на мировом рынке в несколько раз дороже, по цене золота. По расчетам Промэкспорта, получалось, что летом 1933 года чистая выручка государства (после вычета валютных расходов Промэкспорта) по серебру 76-й пробы составляла 18 руб. 50 коп. за килограмм чистого серебра, что было на 1 руб. 83 коп. выше существовавшей в то время скупочной цены Торгсина на серебро[480].

В 1934 году мировая цена на серебро быстро росла. Руководители Наркомвнешторга объясняли это закупками, которые проводили США для пополнения национальных запасов[481]. По котировкам Лондона, на 19 ноября 1934 года килограмм чистого серебра стоил 19 руб. 50 коп., а на 24-е – 20 руб. 40 коп. – 20 руб. 50 коп. Торгсин же продолжал скупать серебро по цене 16 руб. 67 коп. за килограмм чистоты. Председатель Торгсина Левенсон в записке наркому торговли Розенгольцу, а тот – в СНК СССР Рудзутаку сообщали, что с учетом содержания золота в лигатуре серебра и роста мировых цен Торгсин недоплачивал людям 35–40 % (около 6 руб. 75 коп.) за каждый килограмм чистоты. Левенсон, а за ним и Розенгольц просили Совнарком повысить скупочную цену до 23 руб. за килограмм чистоты, чтобы остановить падение поступления серебра в Торгсин. Но и при новой цене, по признанию Левенсона, владельцы серебра в Торгсине находились бы в значительно худшем положении, чем владельцы золота[482]. Скупочные цены на серебро в Торгсине были повышены, но только в самом конце 1934 года и не до 23 руб., как просил Наркомвнешторг, а лишь до 20 руб. за килограмм чистоты[483]. Навар, который получало государство, уменьшился, но сохранился.

Зампредседателя Торгсина М. Н. Азовский в июне 1933 года, выступая на совещании директоров универмагов Западной области, с циничной откровенностью признал прибыльность серебряных операций:

Ряд работников считает, что нечего принимать серебро, если стоит очередь с золотом. Очень вредная теория. Неправильная теория. И я вам скажу почему. Если хотите знать, то нам выгоднее принимать серебро, чем золото… Мы серебро продаем дороже, чем золото за границей, мы на нем зарабатываем больше, чем на золоте[484].

Откровение, вырвавшееся в запале выступления, было вычеркнуто при подготовке стенограммы к публикации: зачем рассказывать людям, что их обманывают. Азовский в своем выступлении подметил еще одно важное значение серебра:

серебро тянет за собой золото. Мы говорим, что у нас есть золотой покупатель и серебряный покупатель, и золотой сдатчик и серебряный сдатчик. И нужно сказать, что серебряный покупатель тащит за собой золотого. В самом деле, если сегодня он принес пару вилок и ложек и узнает, что такое Торгсин, то через некоторое время он понесет и колечко и серьги (золотые. – Е. О.)… легче начинать с вилочки, с серебра…[485]

Большие планы по скупке серебра, а также оброненные в документах признания руководителей свидетельствуют, что руководство Торгсина считало серебряные ресурсы населения огромными и рассчитывало на значительные поступления. Сташевский, например, в письме в Наркомторг называл 500 тонн серебра, поступившего в Торгсин в мае – июле 1933 года, «совершенно ничтожным» количеством[486]. Динамика поступления серебра, как и в случае с золотом, отражала развитие и отступление голода. Начав принимать серебро в декабре 1932 года, Торгсин за оставшиеся до конца года несколько недель скупил 18,5 тонны чистого серебра, заплатив сдатчикам 254 тыс. рублей[487]. В начале голодного 1933 года поступление серебра быстро росло: в январе люди снесли в Торгсин 59 тонн, в феврале – 128 тонн, в марте – 155 тонн, в апреле – 162 тонны чистого серебра. В мае и июне, когда голод достиг апогея, Торгсин купил у населения соответственно 173 тонны и 170 тонн серебра. Затем голод пошел на убыль, и поступление серебра в Торгсин начало падать: в июле люди продали 149 тонн чистого серебра[488]. Всего за 1933 год люди снесли в Торгсин 1730 тонн серебра (84-я проба), получив за него 23,4 млн рублей (табл. 15). С учетом содержания золота в лигатуре серебра и разницы между скупочной и мировой ценой, по которой государство продавало серебро за границей, действительная стоимость серебра, сданного населением в 1933 году, составила 27,7 млн рублей, а «навар» государства – 4,3 млн рублей в валюте[489].

Несмотря на внушительность серебряного тоннажа, итог 1933 года разочаровал руководство, ведь рассчитывали получить около 3 тыс. тонн[490]. Торгсин выполнил немногим более половины намеченного плана. Относительно низкие показатели серебряной скупки 1933 года объяснялись ее поздним началом: развертывание «серебряной» сети захватило самый конец массового голода. Но недобор серебра с лихвой покрыло перевыполнение плана по золоту, скупочная сеть которого в 1933 году уже была хорошо развита. Начни Торгсин скупать серебро раньше, горы золота могли бы быть меньше.

Столица лидировала в географии скупки серебра. В 1933 году Московский Торгсин купил серебра почти на 3 млн рублей, а вместе с Московской областью – на 3,8 млн, что составило более 16 % общих закупок серебра Торгсином в тот год[491]. Ленинград шел следом за Москвой, купив серебра на 2 млн рублей в 1933 году[492]. Среди союзных республик лидировала Российская Федерация, где сеть Торгсина была наиболее развитой. За ней ожидаемо следовала Украина, где и сеть Торгсина была разветвленной, и голод свирепствовал[493]. В 1933 году украинские конторы Торгсина скупили серебра на 4,3 млн рублей[494]. Москва и Украина в 1933 году обеспечили более трети серебряной скупки. В скупке серебра в 1934 года сохранялась та же иерархия контор[495].

Руководство Торгсина объясняло неудовлетворительные результаты скупки 1933 года низкой ценой на серебро и просило о ее повышении, но правительство назначило новую цену лишь в декабре 1934 года. Сдача серебра в Торгсине в 1934 году, в связи с улучшением продовольственной ситуации в стране и его низкой скупочной ценой, продолжала падать: за I квартал Торгсин «заготовил» серебра на 4,2 млн рублей, за II квартал – 3,7 млн рублей, за III квартал – 2,4 млн рублей, а всего за 1934 год, по данным Госбанка, – на 12,9 млн рублей (табл. 15), или более 900 тонн серебра 84-й пробы (около 780 тонн чистого серебра)[496]. В 1934 году Торгсин не выполнил план. Однако неоплаченный населению «припек», который получило государство от продажи этого серебра на мировом рынке, компенсировал недобор: по далеко не полным данным, он составил 5,3 млн рублей[497].

План скупки серебра на 1935 год выглядел ничтожным – 7,5 млн рублей, или, исходя из новой скупочной цены в 20 рублей за килограмм чистоты, порядка 375 тонн[498]. Торгсин провалил и этот план[499]. В 1935 году он купил у населения серебра только на 4,5 млн рублей (порядка 225 тонн чистоты). В конце 1935 года, в связи со свертыванием его деятельности, серебряная скупка Торгсина закрылась.

Структура серебряных поступлений свидетельствует о том, что люди несли в основном бытовое серебро – предметы домашнего обихода и украшения. Запасы бытового серебра превышали накопления царского серебряного чекана, а голод заставлял расставаться с семейными ценностями. В целом в 1933 году монеты составляли только около 3 млн рублей в серебре Торгсина, в то время как бытовое серебро – порядка 20 млн рублей[500]. В 1934 году Торгсин скупил серебряных монет на около 800 тыс. рублей, а бытового серебра более чем на 12 млн рублей[501]. В подавляющем большинстве случаев, по свидетельству последнего председателя Торгсина Левенсона, люди сдавали серебро на мелкие суммы до 1 рубля и сразу же покупали продукты[502].

За все время серебряной скупки Торгсин «заготовил» серебра (не считая «припека») на сумму более 40 млн рублей, или около 3 тыс. тонн (84-я проба). Правительство надеялось на большее, но просчиталось по причине запоздалого начала скупки и низких скупочных цен. Серебро сыграло значительно меньшую роль в истории Торгсина, советской индустриализации и повседневной жизни людей, чем золото. В то время как скупка золота обеспечила (по стоимости) в 1932–1933 годах более половины, а в 1934–1935 годах более трети поступлений ценностей в Торгсин, серебро в лучшие годы скупки (1933–1934) покрыло только их пятую часть, в 1935 году – менее 10 %, а в общем итоге – 14 %. Из-за относительной незначительности серебро не было выделено почетной отдельной строкой в финальном отчете Торгсина, а дано в сумме с драгоценными камнями и платиной[503].

Глава 4

Бриллианты и платина

Бриллиантовая скупка в элитных городах. Розы, голландки, мелле, меланж и «разложистые». Оценщик за работой. Случай в Ташкенте. Воры в Гохране. Провал?

«Недавно нам был предложен шестикаратный бриллиант за 100 рублей, стоимость подобного бриллианта 2000–3000 руб. в довоенное время. Платина чистая… Мы вынуждены отказаться. Фактически гнать клиентов на черную биржу» – сообщали в августе 1933 года из Приморской конторы Торгсина[504]. Во время лютого голода 1932–1933 годов похожие письма приходили в Правление Торгсина из разных концов страны. Ценности сами текли государству в руки, но бюрократическая машина поворачивалась медленно. Вопрос о скупке Торгсином бриллиантов начал обсуждаться в Наркомате внешней торговли лишь в апреле 1933 года, но разрешение начать скупку пришло в августе, когда голод уже отступил[505]. К тому же правительство разрешило скупать бриллианты вначале только в трех городах – прежде всего в Москве, а за ней – в Ленинграде и Харькове. Первые результаты скупки обнадеживали, и в сентябре 1933 года Торгсин открыл Центральный приемочный пункт бриллиантов (позже преобразован в Центральную бриллиантовую базу)[506].

С началом скупки в элитных городах просьбы контор разрешить и им операции с бриллиантами стали настойчивыми. Из Воронежа, например, писали (ноябрь 1933): «Как только в Москве, Ленинграде и Харькове Торгсин начал принимать бриллианты, население города Воронежа ежедневно предлагает нашим скупщикам много бриллиантов». Не имея разрешения, Воронежский Торгсин вынужден был посылать людей в другие города[507]. Местное руководство порой воспринимало отказ разрешить скупку бриллиантов как умаление значимости их города, а то и как личную обиду: «Ростов изстари принято считать самым крикливым городом в смысле нарядов и безделушек, а также ношения бриллиантов, кроме того он является самым спекулятивным городом», а между тем, с обидой писал автор письма, разрешения принимать бриллианты он не получил[508].

В сентябре 1933 года руководство Торгсина просило правительство разрешить скупать бриллианты в Киеве, Горьком, Ростове-на-Дону (видимо, обиженное письмо дало результаты), Баку, Тифлисе, а в начале 1934 года надеялось начать операции с бриллиантами и в других крупных городах[509]. В феврале 1934 года пункты по скупке бриллиантов, помимо перечисленных, работали в Одессе, Казани, Минске и Крыму[510]. Тогда же руководство Торгсина просило разрешить скупать бриллианты повсеместно[511]. В течение 1934 года число скупочных пунктов, покупавших бриллианты у населения, достигло почти трехсот[512]. Там, где не было скупочных пунктов Торгсина, заготовка бриллиантов шла бригадным методом – головная контора посылала группу оценщиков в командировку в близлежащие города. Под охраной НКВД бриллианты поступали со скупочных пунктов страны на Центральную базу в Москве[513], оттуда после сортировки Торгсин передавал их Коверкустэкспорту, государственной экспортной организации, которая продавала их за границей[514]. Руководство страны медленно принимало решение о скупке бриллиантов, но приняв его, начало подгонять – каждые пять дней местные торгсины должны были присылать отчеты о ходе бриллиантовых операций. В октябре 1934 года правительство разрешило Торгсину покупать у населения и другие драгоценные камни[515].

Разрешение скупать бриллианты потянуло за собой вопрос о скупке платины, так как бриллианты в изделиях обычно были в оправе из этого металла. Сообщения с мест о том, что люди просят купить у них платину, поступали в Правление Торгсина едва ли не с его открытия. Так, в апреле 1932 года из Уральской конторы Торгсина писали, что после закрытия в городах Урала скупочных пунктов золотоплатиновой промышленности население стало приносить платину в Торгсин, причем в весьма значительных количествах. Контора просила разрешить скупку платины[516]. Однако только в октябре 1933 года Наркомат внешней торговли обратился в Валютную комиссию СНК СССР с проектом постановления о скупке платины в четырех городах – Москве, Ленинграде, Харькове и Свердловске (район платиновой промышленности)[517]. Госбанк поддержал предложение Наркомвнешторга, Наркомфин тоже не возражал, но требовал принять меры против утечки ценного металла с государственных предприятий: Торгсин мог покупать только платиновые изделия бытового характера. Пока СНК рассмотрел проект и дал добро, ушло время. Скупка платины в Торгсине началась только в 1934 году.

Во время приемки оценщик выламывал драгоценные камни, а оправу принимал отдельно по цене лома. Стоимость бриллиантов определялась по прейскуранту, который Правление разослало своим конторам. По признанию оценщика Ленинградского Торгсина, первые прейскуранты были составлены плохо. Расценки не учитывали особенностей камней – «не подходили бриллиантам», поэтому оценщикам приходилось работать наобум, а порой, «чтобы крупные камни не уходили» на сторону, под свою ответственность завышать цены. Зампредседателя Торгсина Азовский признал несовершенство прейскуранта, но самовольное повышение цен запретил[518]. Оценщики Ленинграда были не единственными, кто ругал первые прейскуранты, так что весной 1934 года Правление Торгсина вынуждено было разработать новые, в которых стремилось учесть как можно больше характеристик бриллиантов в определении их цены (форму камней, их цвет, «порочность»), а также объяснить, как определить «жаргон» (подделки). Классификация бриллиантов была основана на их весе и огранке: крупные камни, меланж, мелле, голландская грань и розы[519]. В новый прейскурант не вошли так называемые «разложистые» бриллианты «американской» и по тем временам новой огранки, по которым оценщики совершали массовые ошибки, переплачивая владельцам крупные суммы[520].

Оценка бриллиантов представляла более сложную задачу, чем оценка золота или серебра, поэтому квалификация оценщика-приемщика была исключительно важна. Даже самые детальные инструкции не могли предусмотреть всего богатства комбинаций форм и цвета, а также пороков, созданных природой. В начале бриллиантовых операций в Торгсине оценщики работали под руководством экспертов Коверкустэкспорта, но потом этот порядок отменили[521], и оценщики Торгсина стали нести единоличную ответственность за ошибки. Даже директор пункта или магазина не имел права вмешиваться в их работу. Для стимулирования их работы оценщики бриллиантов получили высокую зарплату и полный «золотой» паек[522]. Из-за нехватки знающих специалистов Правление разрешило районным пунктам Торгсина покупать только камни до одного карата. Камни весом выше карата могли быть оценены в районном торгсине, но деньги по ним выплачивали только областные и краевые скупочные пункты, где работали старшие приемщики. Особо ценные или спорные камни нужно было отправлять на экспертизу в Москву, а владельцу выдавали справку, с которой ему приходилось долгие месяцы ждать решения вопроса, а значит, и возможности покупать в Торгсине.

Для предотвращения воровства и махинаций инструкция требовала, чтобы оценщик в присутствии бывшего владельца положил купленный камень в конверт, заклеил его, подписал по линии заклеенного шва и указал всю информацию: вес камня, его характеристики, цену. Оценщик лично должен был отнести ценный конверт контролеру и там положить его в специальный опломбированный ящик. В конце рабочего дня приемщики в присутствии контролера вскрывали каждый свой ящик, сверяли его содержимое с реестром, упаковывали и пломбировали свою пачку конвертов.

Оценщики Торгсина получили указание Правления сохранять в целости особо ценные изделия с драгоценными камнями. Государство затем продавало их в антикварных магазинах Торгсина иностранцам за валюту. То ли руководство считало, что высоко ценные изделия могут встречаться лишь в крупных городах, то ли не доверяло знаниям приемщиков на периферии, но только торгсины Москвы, Ленинграда, Харькова, Киева, Одессы, Ростова-на-Дону, Тифлиса, Баку, Свердловска, Ташкента, Иванова и Минска получили право покупать целые изделия с бриллиантами. К числу особо ценных относились высокохудожественные предметы, а также изделия с крупными камнями. В частности, существовало указание сохранять предмет в целости, если стоимость бриллиантов превышала не менее чем в 3 раза стоимость ценного металла в изделии. Инструкция Торгсина «о порочности» бриллиантов требовала, чтобы оценщик, даже в случае сохранения в целости изделия, с разрешения сдатчика вынимал камни для осмотра цвета, а затем вправлял их обратно[523].

Правила приемки целых изделий свидетельствуют, что Торгсин стремился оплачивать сдатчику только стоимость металла и камней, фактически не принимая во внимание историческую и художественную ценность предметов. Золото и серебро в целых изделиях с бриллиантами оплачивались по скупочной цене этих металлов, но по платине ясности не было. В проекте Наркомвнешторга о начале операций по скупке платины Розенгольц предлагал установить скупочную цену на платину в половину цены на золото – 64,5 коп. за грамм чистоты[524], но наиболее раннее распоряжение (август 1934) требовало оплачивать платину в изделиях по цене золота. Месяцем позже, однако, вышло новое указание – скупать платину в изделиях по цене 72 коп. за грамм чистоты (сентябрь 1934), то есть существенно дешевле золота[525]. В ноябре 1934 года установился порядок, по которому платина в изделиях с драгоценными камнями вовсе не оплачивалась владельцу, оценщик лишь делал надбавку к скупочной цене на изделие в размере от 3 до 10 % стоимости имевшихся в нем бриллиантов[526]. Небольшая надбавка к цене (2–3 % от стоимости металла) полагалась за высокое качество ювелирной работы. Мелкие изумруды, сапфиры, рубины и другие камни, украшавшие изделия из платины и бриллиантов, владельцу не оплачивались. Оценщикам запрещалось сохранять в целости именные изделия. Вероятно, наличие имени собственника затрудняло продажу.

Скупка бриллиантов и платины была прибыльной для государства, а для населения – убыточной. Начиная операции по бриллиантам, Наркомвнешторг планировал установить скупочные цены на них в среднем на 40 % ниже мировых[527]. Есть основания полагать, что в начале скупки цена была и того ниже. Огромный разрыв между скупочными и реализационными ценами на бриллианты подтверждается документами: за бриллианты, купленные в период с 12 сентября 1933 года до 14 января 1934 года, Торгсин заплатил владельцам 340 тыс. рублей, тогда как их продажная стоимость была почти в 2,5 раза выше, 802,8 тыс. рублей[528]. Сами руководители Торгсина называли прибыль первых месяцев скупки бриллиантов «чрезмерной». Оправданием низкой скупочной цены служила неустойчивая конъюнктура мирового рынка драгоценных камней. Правление требовало от оценщиков работать так, чтобы у владельцев ценностей не создавалось впечатления, что Торгсин «заценивает» их камни, однако, по признанию руководителей Торгсина, из-за неопытности приемщики страховались тем, что занижали и без того низкую цену. Вскоре победные реляции сменились сетованиями на падение интереса людей к сдаче бриллиантов. В декабре 1933 года скупочные цены на бриллианты в Торгсине были повышены на 50 %, но и после этого, по признанию руководства, разрыв скупочных и реализационных цен был значительным – средний размер прибыли государства по бриллиантам составлял 50–60 %[529]. Так, к марту 1934 года Торгсин заплатил людям, сдавшим бриллианты, 672 тыс. рублей, в то время как реализационная стоимость этих камней, по подсчетам Коверкустэкспорта, была более чем в 2 раза больше – 1,4 млн рублей[530].

Люди сдавали главным образом мелкие камни весом до одного карата, но руководство считало, что «с точки зрения мобилизации массы валютных ценностей» мелкие бриллианты представляли не меньший интерес, чем крупные[531]. Каждый бриллиант, сданный в Торгсин, имел свою житейскую историю. Ташкентский случай, о котором пойдет речь, свидетельствует о разнообразии путей, которыми ценности попадали в торгсиновскую скупку. В октябре 1934 года в Ташкенте за три недели неизвестный человек «через спекулянтов» сдал в Торгсин 5,5 тыс. мелких бриллиантов, общим весом около 350 карат, на огромную по тем временам сумму 2,4 тыс. рублей золотом. Приемщика ташкентского скупочного пункта Драбкина насторожил тот факт, что все бриллианты имели одинаковую и редкую огранку – американскую грань. По словам Драбкина, эта огранка появилась около 1910 года, и в СССР таких камней было завезено не много. До «ташкентского случая» на Центральную базу Торгсина поступали только одиночные камни такой огранки. Настораживал и тот факт, что камни столь высокого качества не были характерны для среднеазиатского рынка, где, по словам того же Драбкина, купцы продавали в основном желтые «порочные» бриллианты. Судя по тому, что Драбкин послал директору Центральной бриллиантовой базы в Москве не одно, а три письма, он был не на шутку встревожен, однако продолжал принимать подозрительные камни. Руководство Торгсина в декабре 1934 года оповестило о ташкентских бриллиантах НКВД. Неизвестно, предпринял ли НКВД тогда какие-либо меры, но в мае – июне 1935 года крупные партии бриллиантов американской огранки вновь появились на скупочном пункте Торгсина в Ташкенте. На этот раз неизвестный сдал почти 7 тыс. бриллиантов весом около 500 карат на сумму 3,7 тыс. рублей золотом.

Расследование, проведенное полномочным представителем НКВД в Узбекистане и инспектором Торгсина, которому «удалось войти в доверие к ташкентским спекулянтам», показало, что камни приносил «местный шофер Саша». Пакеты бриллиантов по 30 и 60 штук он продавал спекулянтам, роившимся вокруг приемного пункта Торгсина. За каждый пакет «Саша» получал соответственно по 1000 и 2000 рублей советскими деньгами. Спекулянты тут же сдавали бриллианты в Торгсин и, перепродавая деньги и товары Торгсина, «зарабатывали на каждый пакетик по 1000 руб. и более». В деле также фигурировали жена «шофера Саши», его брат и теща – кассирша местной столовой. Сашу найти не удалось. По словам спекулянтов, он «сильно кутил» и в Москве, якобы за растрату, его арестовал Угрозыск, хотя вроде бы потом освободили за отсутствием улик.

Что стало с «шофером Сашей» и его предприимчивым семейством и откуда появились бриллианты американской огранки в Ташкенте, так до конца и осталось неясным. Но заслуживает внимания предположение, которое сделал специалист Центральной бриллиантовой базы Торгсина А. М. Брук. Он когда-то работал в Гохране СССР. По его мнению, совершенно исключалась возможность того, что владельцем такого большого количества бриллиантов могло быть частное лицо. «Шофер Саша» был всего лишь посредником. Похоже, обворовали государственное хранилище. Но какое? Брук припомнил, что подобные камни находились в Гохране в 1918–1926 годах. Откуда они там появились, он доподлинно не знал, но предположил, что камни были выломаны из вещей, принадлежавших «царскому двору или эмиру Бухарскому». Действительно, после революции груды конфискованных ценностей царской семьи, церкви, дворянских фамилий, музеев прошли через руки мастеров Гохрана, которые вынимали из оправ драгоценные камни и жемчуг. Серебро и золото уходили Наркомфину, камни и жемчуг на продажу за границу или в Алмазный фонд, который в значительной степени создавался именно таким варварским путем. Фотографии того времени запечатлели сотрудников Гохрана за работой: склоненные головы, на столе шила, плоскогубцы, ножницы, зубила, весы, коробки с разломанными диадемами, венцами, коронами и сортированными камнями и жемчугом[532]. Такие бриллианты, утверждал Брук, хотя и не в столь большом количестве использовала фирма «Фаберже»[533]. Если предположение Брука верно, то значит, что кто-то обокрал казенную кладовую и заставил государство купить ему же принадлежавшие камни, немало заработав на этом[534].

Операция по скупке бриллиантов, осторожно начатая в августе 1933 года, набирала обороты. К концу года Торгсин купил бриллиантов на сумму 446 тыс. рублей (по скупочной стоимости, табл. 16). Хорошие результаты первых месяцев определили высокий план 1934 года: 7,3 млн рублей, что составляло около 7 % общего плана привлечения ценностей в тот год[535]. Российская Федерация должна была обеспечить львиную долю выполнения плана скупки бриллиантов – 4,8 млн рублей, в том числе Москва – 2 млн рублей, Ленинград – 1,5 млн рублей, да и Ростов-на-Дону этот раз не обошли – 800 тыс. рублей[536]. Первоначальный план для Украины в 550 тыс. рублей был повышен до 1,3 млн рублей[537]. Закавказские республики в 1934 году должны были скупить бриллиантов на 1 млн рублей, Белоруссия – на 250 тыс. рублей[538].

Полных данных о скупке бриллиантов в 1934 году не удалось найти, но результаты первого полугодия – 1,7 млн рублей, или 23 % выполнения плана, – свидетельствуют о провале. Крайне низкие по сравнению с плановыми результаты, как и в случае с серебром, объясняются поздним началом скупки: главный подручный Торгсина – голод – уже не мог помочь. Российская Федерация в первой половине 1934 года, хотя и опережала другие республики, скупила бриллиантов лишь на 671 тыс. рублей, в том числе Москва – на 353 тыс. рублей, Ленинград – около 200 тыс. рублей[539], Ростов-на-Дону был на третьем месте в РСФСР, но с мало впечатляющим результатом – около 19 тыс. рублей. Украинская скупка бриллиантов составила 107 тыс. рублей. Закавказский Торгсин добыл бриллиантов еще на 63 тыс. рублей. Узбекистан, единственная республика Средней Азии, где Торгсин скупал бриллианты, дал всего лишь 18 тыс. рублей (бриллианты от «шофера Саши» поступят в узбекский торгсин лишь осенью). Торгсин в Белоруссии в первом полугодии 1934 года купил бриллиантов только на 4,5 тыс. рублей[540]. Если экстраполировать результаты первого полугодия на вторую половину года и принять во внимание, что сдача бриллиантов, как и других ценностей, с нормализацией продовольственной обстановки в стране снижалась, то скупочная стоимость бриллиантов в 1934 году вряд ли превысит 3 млн рублей (табл. 16).

В связи со свертыванием деятельности Торгсина и низкими результатами 1934 года план скупки бриллиантов на 1935 год был скромным – 2,5 млн рублей, или около 6 % общего плана привлечения ценностей[541]. Но и этот план был провален. По отчетным данным, в 1935 году Торгсин купил бриллиантов только на 1,6 млн рублей (табл. 16). В среднем в квартал люди продавали бриллиантов на сумму 200–300 тыс. рублей. Исключением стал последний квартал года, когда Торгсин скупил бриллиантов на 775 тыс. рублей. Весть о том, что Торгсин закрывается, заставила людей «сбросить» ценности, но в этот раз не от голода и отчаяния, а от желания успеть купить приглянувшиеся в Торгсине товары. По данным за первое полугодие 1935 года, в иерархии контор с огромным отрывом лидировали Москва (243 тыс. рублей) и Ленинград (186 тыс. рублей)[542].

По ориентировочным подсчетам (табл. 16), за 1933–1935 годы Торгсин купил у населения бриллиантов на сумму порядка 5 млн рублей, что составило менее 2 % в общей сумме скупленных ценностей. Ни один из годовых планов скупки не был выполнен. «Бриллиантовая» перспектива не была полностью реализована, так как идеальное время для выкачивания ценностей – голод – было упущено. Но руководству страны не следовало сетовать на неудачу, ведь эти бриллианты были проданы на мировом рынке по крайней мере в два раза дороже того, что государство заплатило за них людям, да к тому же не за рубли или торгсиновские боны, а за валюту.

Сложнее оценить итоги работы Торгсина по платиновой скупке. Она считалась второстепенной и даже побочной деятельностью, и материалов о ней сохранилось мало. Однако некоторые предположения сделать можно. В финальном отчете говорилось, что в скупке Торгсина серебро, бриллианты и другие драгоценные камни, а также платина по скупочной стоимости составили 71 млн рублей. С учетом того, что Торгсин купил серебра приблизительно на 41 млн рублей, бриллиантов на 5 млн рублей, а скупка других драгоценных камней вряд ли превысит несколько миллионов рублей, то на долю платины останется немногим более 20 млн рублей, или порядка 30 тонн чистоты[543]. Не так уж и мало, особенно если учесть, что на мировом рынке советское государство продало эту платину намного дороже цены торгсиновской скупки.

Глава 5

«Yours faithfully Torgsin»[544]

Фабрики – рабочим, земля – крестьянам, антиквариат – буржуям. Арманд Хаммер и другие. «Кантик огневого золоченья», или антикварный портрет ушедшей эпохи. Вермеер как средство выживания. Тайники и «неценные ценности»: несостоявшаяся глава

За коротким словом «ТОРГСИН» скрывались антиподы: темные грязные лабазы, где голодные крестьяне выменивали на золото мешки с мукой, и столичные оазисы деликатесов и антиквариата. Бессмысленно было искать художественные ценности в торгсинах крестьянской Смоленской области. Антикварная торговля была привилегией крупных городов – Москвы, Ленинграда, Киева… Ленинград – место скопления бывших дворцов царской семьи и аристократии – в особенности был богат художественными ценностями. Антикварные магазины не сыграли существенной роли в истории Торгсина, так как мало интересовали советских граждан. Однако для иностранцев они представляли уникальную возможность купить предметы исторической и художественной ценности. Взрыв революции разметал по стране веками копившееся во дворцах и имениях художественное богатство. Не часто история дает коллекционерам подобный шанс.

С самого начала своего существования Торгсин был комиссионером Всесоюзного общества «Антиквариат», печально известного продажами за границу шедевров лучших музеев страны[545]. В антикварной торговле Торгсин имел особый статус: он продавал внутри страны «предметы чисто экспортного значения». С появлением Торгсина на долю прочих организаций, занимавшихся антикварной торговлей в СССР – ГУМ, Мосторг, Деткомиссия ВЦИК, остался «второсортный» антиквариат, «предметы небольшой ценности, реализация который за границей была сомнительна»[546].

Заграничные туристы и иностранцы, длительно проживавшие в СССР, были завсегдатаями антикварных торгсинов на Петровке в Москве и в гостиницах «Октябрьская» и «Европейская» в Ленинграде. Для удобства покупателей Торгсин предлагал разнообразные услуги. Если не хватило денег, иностранец мог оставить задаток, затем доплатить в советском торгпредстве в своей стране, а товар получить по почте. Купить антиквариат можно было и не приходя в магазин. Достаточно было за границей перевести деньги на счет Торгсина. Можно было покупать и через доверенных лиц в СССР. В случае заочных сделок транспортировкой и расчетами занимались советские торгпредства и консульства в Европе или Амторг[547] и Ам-Дерутра[548] в Америке. Ящики со старинными вещами – серебром, украшениями, картинами, коврами, иконами, церковной утварью, фарфором, миниатюрами, часами – из антикварного Торгсина отправлялись в Швецию, Германию, Польшу, Чехословакию, Францию, Швейцарию, США…[549] Переписка, которую Торгсин вел с иностранцами, не имела подписи конкретного административного лица. Вместо этого – «Торгсин» или «Преданный Вам Торгсин». В такой подписи видится не маленький советский чиновник, а солидное торговое предприятие.

Иностранцы покупали антиквариат в Торгсине за наличную валюту или рубли валютного происхождения, то есть полученные в результате легального обмена ввезенной в СССР валюты. Поскольку внешне рубль валютного происхождения ничем не отличался от простого, продавцы Торгсина в начальный период его деятельности должны были проверять происхождение рублей, дабы не допустить утечки валюты на черный рынок. В торгсинах висели плакаты, объяснявшие правила, но продавцы должны были и на словах предупреждать клиентов о последствиях нарушения валютного режима, а то и вовсе требовать предъявить документы, подтверждавшие легальный обмен денег. На проданный антиквариат Торгсин выдавал счета-лицензии со штампом «в счет обратного вывоза валюты», без которого таможня задерживала на границе купленные в СССР ценности. Руководство Торгсина просило освободить его от полицейских функций, отпугивавших клиентов, ссылаясь на подрыв торговли[550]. Иностранцы жаловались, а торгсиновское руководство хвалилось правительству высокими ценами в своих антикварных магазинах. Средняя цена на золото и серебро в изделиях в Торгсине была выше мировой[551]. Именно высокие цены продажи стали основанием для пересмотра драконовских таможенных правил и разрешения иностранцам беспрепятственно вывозить за границу валютные ценности, купленные в Торгсине.

Вместе с художественными изделиями в антикварных магазинах Торгсина продавались и обычные товары повседневного спроса: мыло, зубная паста, туалетная вода. Покупательская карточка Алдонны Уайт (см. иллюстрации) свидетельствует, например, что она купила в антикварном магазине Торгсина в Москве две грелки и скатерть. При пустых полках советских магазинов начала 1930-х годов эти обыденные предметы поистине были ценными, иностранцы, жившие в СССР, платили за них валютой.

Среди клиентов антикварного Торгсина были как простые обыватели, так и крупные антикварные фирмы и известные коллекционеры. Заместитель Правления Торгсина Ю. С. Бошкович[552] в июне 1932 года писал управляющему Ленинградской конторы:

По полученным из соответствующих источников сведениям в конце июня или начале июля текущего года прибудет на своей яхте в Ленинград крупный финансист и любитель антикварных вещей и художественных предметов господин Ротшильд из Парижа[553]. Он предполагает провести в Ленинграде 8–10 дней для ознакомления с художественными ценностями города.

В надежде на крупную сделку Бошкович просил показать Ротшильду «все ценности». В документах Торгсина мелькает также имя Арманда Хаммера – американского предпринимателя, одного из первых концессионеров в Советской России и коллекционера.

Арманд Хаммер всегда представлял свое путешествие в Россию, где только недавно прогремела революция, как рискованное предприятие, совершенное на свой страх и риск, а собрание коллекции произведений искусства и антиквариата – делом случая и удачи[554]. Открытие советских архивов стало открытием и тайной стороны жизни Хаммера, которую он всячески скрывал[555]. Арманд был приглашен в Россию и получил концессии благодаря заслугам своего отца, Джулиуса (Юлия) Хаммера, который был одним из основателей, руководителей и финансистов коммунистического подполья в США. Имя, которое Джулиус дал своему первенцу (Arm and Hammer – «рука и молот»), являлось символом пролетарской революции[556]. Арманд Хаммер, будучи студентом, вступил в Коммунистическую партию США – факт, который он сам и советское руководство тщательно скрывали. Для привлечения западных предпринимателей было выгоднее представлять Арманда Хаммера преуспевающим американским бизнесменом, который увидел в Советской России выгодного торгового, а не политического партнера.

С началом форсированной индустриализации и связанной с ней распродажей произведений искусства и антиквариата в конце 1920-х годов нарком торговли Анастас Микоян предложил Хаммеру работу торгового агента на условии получения комиссионных[557]. Хаммер согласился. В 1931–1933 годах по договору с Правлением Торгсина через Амторг[558] он получал из антикварного магазина в Ленинграде «старинные и художественные вещи», изделия из серебра и драгоценных камней для продажи в США[559]. Хаммер представлял их публике как часть своей коллекции, собранной в России. Предварительно он издал книгу «В поиске сокровищ Романовых», которая подкрепила легенду о ценностях, вывезенных им из страны большевиков[560]. Кроме того, по словам самого Хаммера, его брат Виктор регулярно ездил «за товаром» в Берлин – в то время центр, через который художественные ценности поступали из СССР на мировой рынок[561]. Для продажи антиквариата братья Хаммеры открыли галерею «Эрмитаж» в Нью-Йорке.

Предприятие, однако, оказалось под угрозой срыва. Экономический кризис и депрессия парализовали антикварный рынок на Западе. Галерея «Эрмитаж» давала мало шансов на успех. Кроме того, антиквариат, который Торгсин посылал Хаммеру, не привлекал миллионеров. За исключением небольшого количества ценных предметов фирмы «Фаберже»[562] и дворцового имущества, это были остатки и обломки былого имущества российских гостиниц, ресторанов, монастырей и магазинов. В этих условиях Хаммер сделал ставку на обывателя и на американскую глубинку, неизбалованную событиями и зрелищами. Он разослал письма в универмаги Среднего Запада, предлагая им организовать выставки-продажи «сокровищ Романовых», привезенных им из России. Письма изобиловали историями из жизни Хаммера в России и предлагали универмагам половину выручки от продажи «сокровищ». Первым откликнулся универмаг в Сент-Луисе. В январе 1932 года оттуда пришла телеграмма из двух слов: «Немедленно приезжайте». Хаммер упаковал товар в сундуки разорившейся театральной кампании и под лозунгом «Сокровища – в массы» совершил революцию в антикварной торговле. Зная психологию американского обывателя, который мечтал по дешевке купить царские ценности, Хаммер грамотно подготовил выставку-продажу в Сент-Луисе. В местных газетах он напечатал истории о своих приключениях в России, а также фотографии, которые не оставляли у читателя сомнения в том, что в продажу по бросовой цене поступили художественные и исторические ценности. В день открытия у магазина собралась пятитысячная толпа. Продажа шла так бойко, что магазин продлил ее на неделю.

Вслед за Сент-Луисом антиквариат из Торгсина пошел в универмаги Чикаго, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско, Питтсбурга, Вашингтона… «Передвижной цирк» Хаммера (его собственное определение) путешествовал по Америке. К этому времени, однако, покупательский ажиотаж, вызванный новизной и необычностью продаж, упал. Хаммер был вынужден свернуть торговлю в универмагах и вернуться в Нью-Йорк, где на смену его «Эрмитажу» была создана «Галерея Хаммера». Продажи в ней сопровождались лекциями о России и придворном искусстве, а также концертами русских песен, которые исполняла жена Арманда Хаммера Ольга. Для колорита Хаммер якобы нанял в галерею разорившегося русского князя.

Торгсин уже закрыли, но товар из СССР продолжал поступать Хаммеру до конца 1930-х годов. Многие предметы все еще имели ярлыки и штампы государственных хранилищ и музеев. Под маркой «Фаберже» из СССР теперь поступал новодел, для чего использовали материалы и штамп бывшей фирмы. Штамп «Фаберже» якобы был и у самого Хаммера, который часто пускал его в ход. Однако не все «фаберже» были подделками. По договоренности с Микояном Хаммер получил и уникальные произведения искусства Фаберже, изготовленные для царской семьи[563].

Вряд ли, однако, советско-американское предприятие «Микоян, Торгсин, Хаммер и Ко» оказалось доходным. Хаммеру оно не принесло богатства. Он работал за комиссионный процент, а вырученные средства под прикрытием других торговых сделок, оформленных через Амторг, возвращал СССР[564]. Хаммер был связан ценой, которую назначало советское руководство. Порой, чтобы выплатить деньги Амторгу, Хаммер был вынужден продавать художественный товар универмагам вперед, еще до прибытия антиквариата из СССР. Кроме того, половину доходов от продажи ценностей Хаммер выплачивал банку, давшему ему кредит по возвращении в Америку. В 1936 году на банковском счету «Галереи Хаммера» было менее двух тысяч долларов. По мнению Эдварда Эпстайна, биографа Хаммера, тот смог выплатить долг Амторгу только после того, как получил финансирование от правительственного фонда, который президент Рузвельт создал для поддержки предприятий, пострадавших в период экономической депрессии.

О том, насколько прибыльной для советского правительства оказалась кампания по массовой продаже торгсиновского антиквариата в Америке, можно судить лишь косвенно. С учетом того, что продажи проходили в очень неблагоприятное для антикварного рынка время, а также имея в виду условия контракта Хаммера с универмагами, по которым они получали как минимум половину доходов, а в случае продажи товара вперед и того больше, вычтя комиссионные самого Хаммера, транспортные расходы и расходы на посредническую деятельность Амторга, можно с уверенностью сказать, что распродажа не стала для советского руководства Клондайком[565].

В отношениях с западным деловым миром антиквариат служил неплохой взяткой. В 1928–1930 годах за помощь в продвижении советской нефти на мировой рынок «Антиквариат» продавал художественные ценности Эрмитажа бизнесмену и коллекционеру Галусту Гюльбенкяну (Calouste Gulbenkian)[566]. Документы Торгсина подтверждают торгашеское отношение советского руководства к произведениям искусства. Торгпред СССР в Великобритании А. Озерский, например, писал:

В августе – сентябре этого (1932. – Е. О.) года Советский Союз посетил сэр Артур Стилмэйтленд, а с ним вместе был председатель Правления Банка Юнайтед Доминион Трест Гибсон Джарвей. Их потом принимал Розенгольц.

Считаю обе эти фигуры в достаточной степени влиятельными в деловых кругах, особенно интересным представляется последний, этот Гибсон Джарвей. Хотя он формально – председатель вышеуказанного банка, но по существу он тесно связан с «Биг Файв» и Бэнк оф Ингланд и, кроме того, является своим человеком в финансовом сити, также как и Стилмэйтленд. Он несколько раз публично выступал на тему о Советском Союзе, призывая финансовые круги переменить свою точку зрения и пойти на развертывание более тесных финансовых взаимоотношений с Советским Союзом.

Я с ним встречался дважды и в последнюю встречу он, вспоминая о Советском Союзе, между прочим заметил, что единственным разочарованием, которое он вынес из Москвы, это свою неудачу у Торгсина. Он торговал какую-то золотую лампочку, не то лампаду, подаренную Николаем II, когда он был еще наследником, какому-то московскому монастырю. За эту лампочку или лампаду Торгсин просил у него 120 фунтов, а он больше 100 дать не соглашался.

Я считал бы полезным уступить эти 20 фунтов и дать возможность Гибсону купить эту лампочку, если она не продана. Отсюда у меня к тебе просьба – выясни, пожалуйста, в Торгсине, имеется ли эта лампочка еще в наличии, и если да, договорись с кем следует о том, чтобы она была продана Джарвею за 100 фунтов. Если можно, телеграфно (! – Е. О.) сообщи мне об этом. Хотя это пустяк (! – Е. О.), но я придаю ему некоторое значение в деле укрепления большей связи с этим полезным для нас человеком. С товарищеским приветом А. Озерский[567].

Столь небрежно названная в письме «лампочка», якобы принадлежавшая Николаю II, на деле оказалась золотой лампадой: шестигранная «с изображениями и орнаментом выемчатой синей эмали», она была сделана мастером Зеффтингеном по рисунку художника Солнцева. В 1850 году лампада была вложена в Чудов монастырь в Московском Кремле Александром II, тогда еще наследником, в ознаменование рождения сына Алексея[568]. Показательно отношение советского торгпреда к национальному достоянию. Озерский считал, что имеет право продавать то, что ему не принадлежит, притом не имея представления о действительной ценности предмета. Торгсин купил эту лампаду у «Антиквариата» за 819 руб. 60 коп. Без учета художественной и исторической ценности общая стоимость золота (550 г) и серебра (почти 700 г) в лампаде составила почти 530 руб. Руководство Торгсина дало согласие на продажу лампады за 100 фунтов, что по официальному советскому курсу обмена первой половины 1930-х годов составляло порядка 760 руб.

Размах торговли в антикварных торгсинах был немалым. Инвентарная ведомость Ленинградского магазина летом 1932 года, например, насчитывала 15 тыс. предметов[569]. По сохранившимся спискам проданных в Торгсине антикварных товаров трудно судить об их исторической и художественной ценности[570], но представляется, что на продажу в Торгсин «Антиквариат» посылал хоть и добротные, но в массе своей «рядовые» ценности. Главные шедевры из Эрмитажа и других музеев, а также библиотек страны «Антиквариат» продавал сам на аукционах за границей, через западных посредников или напрямую крупным коллекционерам.

Поставки от «Антиквариата» были не единственным источником пополнения антикварных фондов Торгсина. На Торгсин работали известные кустарные артели народного промысла. Интересная деталь – оренбургские платки, оказывается, делали из импортного козьего пуха[571]. Одним из основных каналов снабжения антикварных магазинов Торгсина была его собственная скупка. Оценщики Торгсина должны были сохранять в целости наиболее ценные золотые, серебряные и платиновые изделия, выбирая их из того «лома», что люди сдавали в Торгсин. Как было отмечено ранее, эта операция была выгодной для государства, так как владельцу оплачивался только вес металла и лишь в исключительных случаях оценщик делал небольшую надбавку за качество художественной работы. Продавал же эти ценности Торгсин по цене высокохудожественных и редких антикварных изделий[572].

Специальные инструкции Правления, разъясняя оценщикам, какие предметы следовало сохранять в целости, фактически описывают разнообразие «металлического» антиквариата, который люди приносили в Торгсин. По этим описаниям в завалах золотого, платинового и серебряного лома, затем переплавленного, можно разглядеть конкретные вещи со знаками эпох, стран и владельцев. Приведенный в инструкциях словесный антикварный портрет ушедшей эпохи, исчезнувших сословий и материального достатка заставляет задуматься об изменчивости исторического содержания антиквариата и относительности понятия «старина», а также о путях выживания и исчезновения художественных и исторических ценностей.

В понимании специалистов 1930-х годов старина заканчивалась XVIII веком. Не полагаясь на искусствоведческие познания оценщиков, инструкции Правления перечисляли признаки старины: «орнамент вроде пояска», «кантик из головок и фигур», гравировка, чеканка, «ручки в форме лапок животных и птиц», «кантик огневого золоченья», «гравированный герб», клейма мастеров и знаки – корона, виноградная кисть, крест, церковь. Инструкции учили отличать высокопробное серебро английской и французской работы от низкопробного восточного.

Все «старинное» следовало сохранять в целости: золотые табакерки с чеканными украшениями, мозаикой, портретами и ландшафтами, писанными по эмали, с миниатюрами на слоновой кости, камнями и геммами, резанными по агату, сердолику, кораллу; пудреницы и флаконы для духов, несессеры, пенальчики для шпилек и иголок; изделия из горного хрусталя, нефрита, малахита, яшмы, агата, орлеца, отделанные золотом; диадемы, колье, подвески, браслеты, броши, серьги, кольца с бриллиантами, изумрудами, рубинами, геммами, уральскими камнями; старинные карманные часы с золотыми крышками и механизмами[573], часы в виде подвесок в форме корзиночек, медальонов, мандолин, ягод; золотые нательные кресты, чеканные и украшенные эмалью, бриллиантами, рубинами и другими камнями; серебряные ковши, кружки, кубки, стопки, бокалы, чарки, ящички, фигуры, вазы, подсвечники, тарелки, сервизы, подносы, черневое серебро Устюга Великого и Вологды, кавказские серебряные пояса, кинжалы, сабли, и поволжские украшения («за исключением мордовских и чувашских»). Инструкции особо обращали внимание оценщиков на золоченое серебро известных российских фирм с разноцветной эмалью в русском стиле, а также белое филигранное (плетеное) серебро.

Читаешь описание этого великолепия и невольно думаешь: красивый антиквариат оставила имперская эпоха русской истории, что же оставит после себя наше время? Приходит на ум и другая мысль: инструкции по отбору антикварных вещей появились поздно, лишь в 1933 году, значит, немалая часть антикварного великолепия была уничтожена в Торгсине в начальный период его скупки. Золотой и серебряный лом проходил пересортировку на центральных пунктах в Москве и Ленинграде, но к тому моменту многие из ценных вещей уже были разломаны областными и районными приемщиками.

В представлениях людей 1930-х годов XIX век еще не стал стариной и принадлежность к нему сама по себе не делала предмет антикварным или ценным. Дореволюционные работы начала ХХ века считались новыми и мало заслуживающими внимания. Согласно инструкциям Торгсина, золотые изделия фирм «Фаберже» и «Болин»[574] подлежали сохранению лишь в случае высокохудожественной работы. Все массивные серебряные предметы только что минувшего века по инструкции шли в переплавку. Из серебряных изделий до 1880 года оценщикам следовало сохранять только небольшие (до килограмма) вещи домашнего обихода – чайные сервизы, сахарницы, молочники, солонки, ложки (если их было не менее 6 штук) стиля ампир, рококо и «черневой работы». Из серебряных изделий конца XIX – начала XX века – детский возраст по меркам 1930-х годов – инструкции требовали сохранять только исключительные по качеству мелкие изящные и редкие по форме изделия известных фирм Хлебникова, Овчинникова и других: вазочки, чарки, принадлежности для письменного стола с монетами или эмалью, а также довоенные предметы дамского туалета – диадемы, кольца, пояса, брошки, серьги (даже со стеклянными стразами). Вместе с тем серебряные «вещи с графскими или княжескими гербами и коронами» XIX века, а также столовое и чайное серебро фирмы «Фаберже» считались ширпотребом и шло в переплавку. Описание предметов в инструкциях Правления Торгсина дает основания считать, что на Северном Кавказе, в Крыму и на Украине люди приносили в Торгсин золото из раскопанных курганов: литые, кованые и чеканные женские украшения. Археология становилась средством выживания. К таким вещам, учили инструкции, следует относиться с особым вниманием[575].

В отборе антиквариата главенствовал рыночный интерес: сохранять то, что могло быть продано иностранцам в СССР или за границей. Прагматизм брал верх над идеологией. По инструкции Внешторга, следовало сохранять в целости все золотые вещи и «серебро, принадлежавшее раньше русским царям до Николая II включительно, великим князьям и их семьям», а также все вещи, подаренные ими в свое время разным лицам[576]. Вопрос о том, каким образом этот идейно чуждый антиквариат попал в руки «сдатчика», видимо, не интересовал руководство Торгсина, но вот ОГПУ, которое следило за торгсиновскими операциям, могло озаботиться этим вопросом.

Люди несли в Торгсин не только драгоценные камни, золото, платину и серебро, но и картины, статуэтки, произведения народного и прикладного искусства. Среди них попадались подлинные шедевры: «На днях в московский магазин (Торгсина. – Е. О.) были принесены две картины фламандской и голландской школы, за которые собственник желал получить 50 рублей. За границей же они могли быть проданы за тысячу марок»[577]. Этот случай произошел в голодном апреле 1933 года. Торгсин, несмотря на выгодность сделки, вынужден был отказать.

Решение принимать антикварные и художественные ценности населения для продажи на комиссионных условиях в магазинах Торгсина было тесно связано с ростом массового советского экспорта художественных ценностей. Еще весной 1932 года руководство Ленинградского Торгсина обратилось в Наркомвнешторг с просьбой разрешить принимать на комиссию антиквариат от учреждений и частных лиц[578]. В ноябре 1932 года состоялось заседание Политбюро, на котором обсуждался доклад комиссии Молотова[579]. Комиссия считала, что выделенные для экспорта фонды антикварных ценностей не обеспечивали плановых заданий на 1932 и 1933 годы, и требовала новых выдач из музеев. Политбюро разрешило «Антиквариату» более широко проводить распродажу музейных шедевров. Торгсин должен был оказать посильную помощь, продавая антиквариат населения иностранцам через свои комиссионные отделы. Реализация антикварных ценностей отныне должна была стоять специальной строкой в плане Торгсина. По заведенному в СССР порядку решение Политбюро в декабре 1932 года было оформлено постановлением СНК СССР[580]. Однако в реальности прием у населения на комиссию антикварных ценностей в Торгсине начался только в августе 1933 года[581]. До того времени люди напрасно несли вещи в Торгсин.

Руководством антикварной деятельностью занималась Художественно-антикварная контора Торгсина. По решению СНК, для улучшения «ассортимента предметов» Торгсин принимал не только антикварное имущество учреждений и населения, но и картины у современных советских художников. Кроме того, Торгсин получил право, наравне с «Антиквариатом», изымать из невалютных комиссионных и антикварных магазинов художественные ценности, которые могли быть проданы за валюту[582]. Невалютным магазинам запрещалось продавать картины западных и русских художников, «пригодных к экспорту»[583]. Наркомвнешторг для этой цели составил список «особо ценных русских художников». Даже их «малозначительные работы» могли продаваться за рубли только по специальному разрешению Торгсина[584].

В случае обнаружения антиквариата экспортного качества на аукционах, в невалютных комиссионках, ломбардах и других государственных учреждениях Торгсин платил «по себестоимости»[585]. От частных граждан Торгсин принимал художественные ценности на продажу сроком на месяц из расчета 30 % комиссионных[586]. Владельцы могли получить за свои проданные сокровища либо рубли, либо деньги Торгсина[587]. Оценку антиквариата производили приемщики Торгсина. Следует подчеркнуть, что Торгсин не покупал, а принимал на комиссию антикварные ценности населения, не рискуя потерять деньги, если вещи не будут проданы. Молодые советские художники сдавали свои работы на комиссию в Торгсин на менее благоприятных условиях, по сравнению с проверенными временем шедеврами западной и русской живописи. В бонах Торгсина они могли получить только 20 % продажной стоимости, остальное – в рублях.

Разрешение Торгсину принимать на комиссию художественные ценности населения пришло слишком поздно. Валютные возможности голода были упущены, а с этим был упущен для многих людей и шанс выжить благодаря продаже семейных художественных реликвий. Валютный эффект антикварной торговли Торгсина оказался незначительным. В 1932 году Московский Торгсин продал антикварных товаров на 105 тыс. рублей, а Ленинградский – на 73 тыс. рублей (в сумме это эквивалент 138 кг чистого золота), львиную долю (62 %) этих продаж составляли предметы из золота и серебра[588]. В 1933 году Торгсин ожидал выручить от продажи антикварных и художественных ценностей 200 тыс. рублей[589]. В 1934 году Ленинградский Торгсин продал товаров, полученных от «Антиквариата», на сумму 17,3 тыс. рублей. Со свертыванием деятельности Торгсина его магазины перешли ко Всесоюзному обществу «Антиквариат».

Наряду с ценным антиквариатом население сдавало на комиссию в Торгсин и обычные вещи. Туда же поступало и имущество, конфискованное у арестованных и высланных. Торгсин предвосхитил появление «магазинов конфискатов», которые в период массового террора 1937–1938 годов распродавали вещи репрессированных[590]. Материалов о валютных комиссионках Торгсина мало, но есть две истории, которые нельзя не рассказать. Они позволяют увидеть связь между Торгсином и началом массовых репрессий в стране. В марте 1935 года в Ленинграде в комиссионном отделе универмага Торгсина № 4 в основании напольной лампы, которая поступила с имуществом арестованного, был найден тайник. В нем оказались не золото и бриллианты, а обрывки «Вестника Ленинградского Совета» от 1 января 1934 года. Почему и какую информацию хозяин прятал в лампе, осталось не ясно. Находка повлекла обыск всего имущества арестованного, поступившего в комиссионный магазин Торгсина. Ленинградский УГРО при обыске нашел и изъял личную переписку бывших владельцев, в том числе и «письмо из Харбина», а также «тетради с записями»[591]. Показательно, что работники магазина, обнаружив обрывки «Вестника», не выбросили их как ненужный хлам, а приостановили «выемку» и вызвали УГРО. Другой показательный факт: имущество не было обезличенным, комиссионный магазин знал имя бывшего владельца.

Лепта, которую внесли массовые репрессии в валютную торговлю Торгсина, была и другого свойства. В феврале – марте 1935 года руководство Ленинградской конторы Торгсина сообщало о резком росте спроса на муку. В документах люди, скупавшие муку, были определены как «лица, выезжающие из Ленинграда»[592]. Видимо, речь идет о «кировском потоке» – массовых арестах и высылке «неблагонадежных» из города после убийства С. М. Кирова. Продлись работа Торгсина до 1937–1938 годов, можно было бы написать специальную главу о влиянии массовых репрессий на его торговлю, но история Торгсина закончилась раньше.

Глава 6

«Шлите доллары на Торгсин»

Гениальное решение проблемы валютных переводов. Международная спекуляция и чистка агентурной сети. Астрономия таможенных пошлин. «Сегодня советская селедка – завтра донос в ГПУ»: идейно-гастрономическая дилемма белого эмигранта. «Общество заказанных продуктов», или посылки как оружие пролетариата. Мешок муки – лучший подарок к празднику. Еврейская помощь. Деньги пахнут! Сумма, достойная Магнитки

В предвоенный год в царскую Россию поступило денежных переводов из-за границы на сумму около 40 млн рублей. Переводы продолжали поступать и при большевиках. В 1928 году в Советский Союз из-за границы переводами пришло около 30 млн рублей[593]. Затем поток денег из-за границы резко иссяк: по данным правления Госбанка и Внешторгбанка, в 1930 году в СССР по переводам из-за границы поступило менее 10 млн рублей, а в 1931 году и того меньше[594]. Одной из причин столь резкого падения стали мировой экономический кризис и депрессия на Западе, которые прежде всего ударили безработицей по эмигрантам: именно от них в основном и приходили деньги родственникам и друзьям, оставшимся в СССР.

Изменилась ситуация и в советской стране. Из-за острой нехватки валюты на нужды индустриализации с конца 1920-х годов государство стало «зажимать» валютные выплаты частным лицам, пытаясь превратить денежные переводы из-за границы в статью государственных валютных доходов. Людям стало труднее получить по банковским переводам «эффективную валюту» – доллары, фунты и другие конвертируемые деньги. Взамен Госбанк предлагал им советские рубли по принудительно низкому обменному курсу[595]. В такой ситуации люди все чаще стали отказываться от переводов и стремились получить валюту из-за границы, минуя банковские каналы: по почте или контрабандой. Ужесточение валютного режима вместо прибыли обернулось для советского государства потерями – число «отказных» переводов росло, желанную валюту приходилось возвращать на Запад.

В начале 1930-х годов руководство страны столкнулось с проблемой: как увеличить поток денежных переводов из-за границы, но при этом не отдавать советским получателям переводов ни цента в «эффективной валюте». Голод и Торгсин подсказали решение. Мольбы голодающих о помощи заставляли родственников и друзей за границей посылать деньги в СССР, но вместо валюты советские люди получали боны Торгсина и вынуждены были покупать товары в торгсиновских магазинах по монопольно высоким государственным ценам. Вся наличная валюта по денежным переводам уходила государству. Торгсин был поистине гениальным решением проблемы валютных переводов.

Инициатива, шедшая от голодных граждан, ускорила развитие переводных операций в Торгсине: лишь только летом 1931 года разнеслись слухи о том, что Торгсин будет продавать товары соотечественникам, те явочным порядком стали требовать от банков перечислять предназначенные им валютные переводы на Торгсин. В местных отделениях Госбанка летом 1931 года царили растерянность и даже паника[596]. Не дожидаясь разрешения свыше, Наркомфин вынужден был дать секретную санкцию местным отделениям Госбанка перечислять валютные переводы на Торгсин. В августе 1931 года эти операции уже шли полным ходом. Официальное постановление о разрешении переводов на Торгсин вышло лишь в сентябре[597].

С началом нового вида деятельности в Торгсине появилось Управление переводо-посылочных операций (УПО), позднее преобразованное в Управление заграничных операций (УЗО)[598]. Его возглавил заместитель председателя Торгсина И. Я. Берлинский[599]. Советские торгпредства за границей через своих деловых и идейных партнеров начали рекламу новых операций. В офисах банков и фирм, в автобусах и трамваях появились рекламные плакаты Торгсина.

Не все шло гладко. Торгпредство в Лондоне, например, доносило, что английские банки не соглашаются вывешивать плакаты о приеме переводов на Торгсин[600]. Но не реклама, а голод подстегивал рост валютных переводов. Призыв «Шлите доллары на Торгсин» был не столько строчкой из рекламной агитки, сколько криком о помощи. Благодаря голоду молва о Торгсине за границей распространялась быстро.

В начальный период новых операций получатели переводов имели особый статус в Торгсине. Они покупали товары в специальных магазинах по более низким ценам, чем остальные клиенты. Их не коснулось, например, повышение цен в Торгсине весной 1932 года. Причину следует искать в том, что Торгсин пока не стал монополистом в посылочном деле. Иностранцы могли сами купить продукты за границей и отправить посылку в СССР через иностранную фирму. Именно из-за этой конкуренции Торгсин в его отношениях с получателями валюты вынужден был придерживаться цен западного рынка, более низких, чем цены на товары в Торгсине. По мере того как Торгсин монополизировал посылочные и переводные операции, привилегии советских получателей переводов исчезали[601].

Деньги из-за границы поступали в Торгсин разными путями, и сбор валюты сопровождался межведомственной борьбой. Советские валютные монополисты, Госбанк и Внешторгбанк, считали, что Торгсин, не являясь банковским учреждением, должен быть просто получателем валюты, которая поступала бы исключительно через банковские каналы. Торгсин же пытался избавиться от посредничества Внешторгбанка и Госбанка[602]. Без согласования и к их большому неудовольствию он напрямую заключал договоры с агентами за границей о приеме переводов на свой счет[603].

В начальный период новых операций сеть агентов, принимавших денежные переводы на Торгсин, была пестрой и путаной. Торгсин, Внешторгбанк и Управление иностранных операций Госбанка заключали договоры с советскими торгпредствами, заграничными филиалами Совфрахттранспорта[604], советскими банками за границей и акционерными обществами с советским участием, а те – договоры с иностранными банками, пароходными, туристическими фирмами, универмагами и благотворительными обществами о приеме переводов на Торгсин. Кроме того, иностранные банки и фирмы имели сеть своих собственных агентов, которые рекламировали деятельность Торгсина и принимали денежные переводы на его счет[605].

Неконтролируемый и быстрый рост числа агентов привел к тому, что среди заграничных партнеров Торгсина оказалось много белоэмигрантских фирм, подвизавшихся на денежных переводах в СССР[606]. Враждебное отношение к советскому строю не мешало им зарабатывать за советский счет. Вокруг переводов на Торгсин расцвела спекуляция. В соседних с СССР Финляндии, Польше, Прибалтике, а также в Париже и в Харбине, где оказалось много эмигрантов из России, множились фирмы по доставке валюты в СССР. Эмигрантские газеты того времени пестрели объявлениями-обещаниями: «Переводы денег в Россию из расчета действительной стоимости червонца, но разрешенным путем». Откровенные признания в контрабанде: «23 франка за червонец – разрешенным путем, 20 франков за червонец – частным способом»[607] – соседствовали с предостережениями не верить более заманчивым предложениям и помнить о том, «что отправитель, пользуясь услугами учреждений или лиц, мало ему известных, и сам не рискуя ничем, может совершенно этого не желая, доставить неприятности находящимся в России своим близким»[608].

Для преодоления хаоса, царившего в агентурной сети, Правление Торгсина усилило экономический и идейный контроль. Оно рекомендовало торгпредствам не заключать договоры «с иностранными контрагентами», а если этого было не избежать, не брать на себя длительных обязательств, сохраняя право в любой момент расторгнуть договор[609]. Торгпредства по заданию Правления стали собирать информацию не только об экономической состоятельности, но и о политической благонадежности партнеров, прекращая отношения с теми, кто скомпрометировал себя деловой нечистоплотностью или антисоветскими настроениями[610]. Донесение из советского торгпредства в Париже дает представление о методах работы Правления и о его зарубежных агентах в начальный период переводных операций:

В ответ на В/запрос о «Банк Контуар дю Сантр» сообщаем, это белогвардейский банчок, занимающийся различными мелкими спекуляциями… Банк этот имеет 3–4 человека служащих, принадлежит эмигранту Зильберштейну. Как дополнительную характеристику этого «банка» приводим следующий эпизод из его жизни: недавно группа «клиентов» банка устроила в помещении избиение дирекции (очевидно, за соответствующие «дела»), причем сам Зильберштейн получил ножевую рану в шею. Сыну Зильберштейна принадлежит другой банчок – «Банк Эдюстриель дю Сантр», который также сейчас занимается собиранием переводов на Торгсин[611].

Одновременно с чисткой агентурной сети шла централизация переводных операций. Зарубежные филиалы Совфрахттранспорта и торгпредства должны были прекратить прием денег на Торгсин. Правление Торгсина требовало ограничить сеть иностранных агентов наиболее крупными банками, признав, таким образом, приоритет банковских каналов перевода денег и верховенство Госбанка и Внешторгбанка. В целях прекращения «спекуляции вокруг переводных операций» Правление Торгсина запретило своему УПО вести прямые переговоры с иностранными фирмами (туристическими агентствами, пароходными кампаниями и т. п.), которые в начальный период активно рекламировали Торгсин за границей и способствовали расширению его клиентуры. Торгсин, однако, сохранял право заключать через советские торгпредства договоры с советскими и иностранными банками за границей о приеме переводов на свой счет[612]. С осени 1934 года Торгсин стал выплачивать советским контрагентам за границей вознаграждение в зависимости от суммы переводов[613].

Уполномоченные Торгсина в советских торгпредствах были связными между Правлением в Москве и агентами по приему денежных переводов за границей[614]. В США в отсутствие торгпредства переводами на Торгсин занимались Амторг[615] и Ам-Дерутра[616]. Сохранившийся в архиве договор Торгсина с Ам-Дерутрой свидетельствует, что советские акционерные общества и советские банки, принимавшие денежные переводы на Торгсин за границей, подлежали юрисдикции советских законов[617]. Все споры по договорам решались в Наркомате внешней торговли в Москве. Торгсин осуществлял идейный контроль, утверждая тексты рекламы. В задачи советских партнеров Торгсина за границей входил экономический шпионаж. Так, Ам-Дерутра должна была информировать Торгсин о работе не только своих агентов, американских банков и фирм, связанных с Торгсином, но и конкурирующих с ним. В обязанности Ам-Дерутры входили также сбор информации о конкурентной способности цен Торгсина и «ослабление позиций спекулятивных посредников» путем создания более благоприятных тарифов на свои переводы[618].

Иностранные партнеры Торгсина, в отличие от советских банков и акционерных обществ, работавших на него за границей, не подчинялись советскому диктату, что оборачивалось для торгсиновского руководства неразрешимыми проблемами. Так, до середины 1934 года банковская ставка в США составляла 50 центов за денежный перевод в размере до 5 долларов. Попытка представителя Торгсина в США добиться от своих агентов снижения ставки до 40 центов провалилась из-за сопротивления американских банков. Только зависимые советские акционерные общества «Ам-Дерутра» и «Юнион Турс»[619] подчинились, но тут же американские банки потребовали наказать штрейкбрехеров. В 1934 году, пытаясь стимулировать приток переводов, Торгсин потребовал снизить банковскую ставку до 25 центов за перевод до 15 долларов. По словам Гордеева, главы отделения Торгсина при Амторге, американские банки подняли крик. В советской системе приказ высокого чиновника и репрессии решали проблему подчинения, но за границей Торгсин должен был играть по правилам рынка, в полной мере ощутив бессилие перед властью монополий и прибыли. Не имея возможности влиять на позицию крупных иностранных банков и фирм, Торгсин мог только отказаться от их услуг[620].

Через разветвленную сеть агентов и субагентов Торгсин проник не только в крупные центры, но и в отдаленные провинции многих иностранных государств. В 1933 году в США и Канаде на Торгсин работали 24, в 1933–1934 годах – 33, а в первой половине 1935 года – более 40 организаций[621]. В 1933 году Амторг рекламировал Торгсин в 75 городах США[622]. В 1935 году представительство Торгсина в США даже использовало новшество – радиорекламу. По словам того же Гордеева, из-за сопротивления американских банков, которые «поднимали вой о конкуренции», он ограничил круг партнеров наиболее крупными компаниями и фирмами, которые сами затем расширяли на периферии сеть своих субагентов по приему переводов на Торгсин. Например, партнер Торгсина в Канаде Canadian Pacific Express Company имел две тысячи собственных агентов, которые принимали от населения поручения на перевод денег[623]. Через субагентов американских партнеров торгсиновское дело проникло на Кубу и в Мексику[624].

Советские граждане разными способами использовали денежные переводы, которые поступали им из-за границы на счет Торгсина[625]. В случае «нецелевого перевода» люди лично приходили в торгсиновский магазин и покупали товары по своему выбору на причитавшуюся им сумму. По «целевому переводу» клиенты Торгсина не имели права выбора. Их родственники и друзья за границей оплачивали готовые посылки со стандартным набором товаров, которые предлагал прейскурант Торгсина[626]. Торгсин обязывался доставить посылки по указанному адресу и в срок. Отправкой иногородних посылок по валютным переводам из-за границы занимался отдел Торгсина в ГУМе[627]. По терминологии Торгсина целевые денежные переводы назывались потребительскими. Они были особенно важны для тех, кто жил в местах, где не было торгсиновских магазинов. Операции с посылками, таким образом, были тесно связаны с операциями по зарубежным денежным переводам, в структуре Торгсина ими занималось одно и то же управление.

Советское государство с первых лет своего существования старалось контролировать поток товарных посылок из-за границы, установив государственную монополию внешних посылочных операций. На практике это означало, что человек за рубежом не мог прийти в любое отделение почтовой или транспортной службы и отправить посылку в СССР. Право отправлять посылки в СССР имели только те фирмы, которые получили лицензию советского правительства. До появления Торгсина посылками из-за границы, кроме таможни, занимались Совфрахттранспорт и Совторгфлот; первый ведал выдачей лицензий-разрешений иностранным фирмам, второй обеспечивал перевозки[628]. Двадцатого сентября 1931 года, через два дня после разрешения принимать валютные переводы из-за границы, Торгсин принял от Совфрахттранспорта посылочные операции[629].

Посылки из-за границы представляли одну из важных статей валютных доходов государства, которые складывались из таможенных пошлин, почтовых сборов и комиссионных отчислений иностранных агентов от стоимости товаров в посылках[630]. Таможенные пошлины среди этих начислений представляли наиболее весомую сумму. Они были столь высоки, что государство их не афишировало. В декабре 1931 года директор Управления по посылочным операциям Берлинский писал в Франсфрахт (отделение Совфрахттранса в Париже):

…немедленно изъять из употребления и уничтожить штамп с обозначением «Взимание пошлины в инвалюте»… Взимание пошлины в инвалюте ни в коем случае не должно быть расшифровано перед кем бы то ни было и таковую пошлину надлежит взыскивать в виде дополнительного процентного начисления на каждый отдельный товар[631].

Пошлины взимались в виде обезличенной части их стоимости, скрываясь под рубрикой «комиссия». Из-за высоких таможенных пошлин общая, так называемая аккордная, стоимость посылок в несколько раз превышала стоимость находившихся в них товаров[632]. Посылка из Риги женских туфель и двух пар шерстяных чулок общей стоимостью 53 руб. 75 коп. стоила 112 руб. 30 коп., а посылка с плюшевым медвежонком и парой детских ботинок стоимостью 65 руб. 60 коп. после начисления пошлин и прочих расходов – 134 руб. 50 коп (месячная зарплата многих рабочих в начале 1930-х годов)[633].

Советское государство регламентировало количество посылок из-за рубежа и нормы «вложения». Основные продукты питания и товары первой жизненной необходимости относились к лицензионным товарам и находились под особым контролем. Без лицензий разрешалось посылать только товары второстепенной важности и «излишества». Наркомвнешторг совместно с Наркомфином и Наркоматом почт и телеграфов определяли их список[634]. Однако в связи с валютным и продовольственным кризисом в 1931 году правительство приняло ряд мер, которые облегчили для советских граждан получение из-за границы товаров личного потребления, особенно продовольствия. Нормирование продуктов, которые поступали советским людям в посылках из-за границы, было отменено[635]. Изменены были и правила уплаты таможенных пошлин. До осени 1931 года пошлину уплачивал получатель в СССР, теперь ее должен был платить иностранный отправитель. Это было выгодно не только советскому человеку, но и государству, которое теперь получало пошлины не в рублях, а в столь нужной для индустриализации иностранной валюте[636]. Кроме того, Совнарком установил на «потребительские» посылки ставки таможенных пошлин ниже, чем на товарные, которые приходили по заказам организаций. Сравнительно низкими (35 % от цены посылки) были ставки таможенных пошлин на муку, рис, крупу[637]. Наркомвнешторг также просил Таможенное управление дать добро на зарубежные посылки с ношеными вещами, которые ранее не разрешалось посылать в СССР[638]. Об этом просили иностранцы, соглашаясь платить за них пошлины как за новые вещи: в условиях экономической депрессии и безработицы на Западе эмигрантам было легче поделиться старыми вещами, чем покупать новые[639].

По словам современника, белоэмигрантские газеты Нью-Йорка, Парижа, Берлина, Риги, Харбина и Шанхая пестрели объявлениями «предприимчивых спекулянтов» об отправке продовольственных посылок в СССР[640]. Принимая заказы по высоким ценам Парижа, фирмы закупали продукты и отправляли посылки из Риги или Берлина, где цены были ниже, выгадывая на разнице товарных цен и почтовых расходов. Навар, по мнению советского руководства, мог составлять до четверти стоимости посылок[641]. Появление Торгсина угрожало посылочному бизнесу белоэмигрантских фирм. Иностранцы могли теперь перевести деньги на Торгсин, предоставив своим близким в СССР самим выбрать продукты и товары в его магазинах. Количество частных посылок из-за границы с появлением Торгсина упало. По словам директора Управления посылочных операций, белоэмигранты ответили агитацией против Торгсина[642]. Призывы к бойкоту советских товаров манипулировали патриотическими и идейными настроениями эмигрантов. Листовка «Русский позор» Российского имперского союза, обосновавшегося в Париже, являет образец гастрономического измерения политической борьбы. Она перегружена лозунгами и призывами типа «Кто НЕ ПРОТИВ большевиков, тот ИХ СООБЩНИК!», «Право на отдых имеют только мертвые», «Помогите Имперцам закрыть советскую лавочку», «КАЖДЫЙ ДОЛЖЕН НАМ ПОМОЧЬ»[643]:

Русские люди!

Знаете ли вы как вы помогаете чекистам? За истекший 1930 год вы внесли в кассу Торгпредства 18 миллионов франков, покупая Советские продукты.

На эти деньги содержится во Франции ГПУ. Генерал Кутепов был похищен на Ваши деньги.

Каждый ваш франк – пуля в голову Ваших братьев, отцов, матерей, сестер, родных и близких.

Ваша мягкотелось, Ваше безволие и недомыслие создают силу Вашему врагу и заставляют сомневаться в Вашей пригодности к борьбе за национальную Россию, о которой на словах Вы мечтаете.

Если вы не способны отказаться от нежинскаго огурчика, советскага консерва, красной или даже зернистой икры, то вы не способны ни на какой подвиг героической творческой борьбы с врагом.

Каждое крымское яблочко, каждый кусок балыку пропитаны русской кровью. Каждый советский продукт – это ритуальный хлеб из русской крови на алтарь Сатанинской власти.

За рюмкой водки – Вы, русские эмигранты, разделяете кровавое пиршество русских палачей.

Прочитаешь такую листовку, и «кусок балыку» в горле застрянет. Хотя другой современник, тоже эмигрант, но не в Париже, а в Харбине, сомневаясь в гастрономическом патриотизме борцов с советской властью, писал, что «ни один порядочный белогвардеец не откажется от настоящей русской выпивки и закуски, какие бы „идейные“ мотивы его к этому не побудили»[644].

Покончив с укорами, листовка Имперского союза призывала действовать:

Компромисса и самооправдания быть не может. Вы все, каждый должен это понять. Из малого складывается большое; сегодня советская селедка – завтра донос в ГПУ.

ПОЭТОМУ Русский эмигрант!

Если ты считаешь себя русским, честным человеком – ты с сегодняшнего дня не будешь больше участвовать в этом позорище.

ТЫ НИКОГДА не купишь ничего Советскаго.

Ты потребуешь, чтобы твой лавочник перестал бы быть советским торговым агентом, предупредив его в противном случае о БОЙКОТЕ.

Ты убедишь родных и знакомых делать то же самое.

Мы зовем всех помочь нам словом и делом.

Всякий желающий принимать участие в реальной работе по борьбе с советчиками должен начать с малаго. Это малое здесь – больше чем платоническия мечтания о свержении власти в Москве и гадания в Парижских кафэ о сроках возвращения в Россию.

БЕЗ БОРЬБЫ ничего не делается – ОСОБЕННО РОДИНА.

Будет сделано только то, что ты сделаешь сам.

Посещайте открытыя собрания Росийского Имперского Союза

Наш принцип – Слово и Дело.

Призывы бойкотировать советские товары сопровождались подстрекательством к доносительству: «Сообщайте нам адрес ресторанов, где Вы видели советские продукты», «Сообщайте нам, что Вам было отвечено на Ваш протест». Призывая русских эмигрантов поддерживать тех, кто не торгует с большевиками, листовка сообщала адреса их магазинов и ресторанов, превращаясь из политического рупора в торговую рекламу.

«Очнись!» – члены Имперского союза обращались к совести и чести «русских торговцев и рестораторов», призывая их прекратить Иудино дело закупки советских продуктов, перестать поддерживать тех, кто их ограбил и лишил Родины и близких. «Честный торговец имеет чистый товар, торгаш – любой»: листовка призывала вернуться в «эмигрантскую семью, неприявшую советчиков» и, продавая местные продукты, помочь «гостеприимно приютившей стране», которая, не без помощи большевиков, к тому же переживала экономический кризис. Призывы сопровождались явными угрозами – «не удивляйтесь увидеть ваши имена в позорных списках; мы не отвечаем за последствия, которыя вызовут эти списки в возмущенной вами эмигрантской и патриотически настроенной французской среде». Торговцам-патриотам листовка обещала место в списках «не потерявших РУССКУЮ ЧЕСТЬ» и рекламу.

Торгсин тоже агитировал, но не клиентов и продавцов, а советское правительство, требуя прекратить выдачу иностранным фирмам лицензий на отправку посылок в СССР[645]. Идейно-политические причины – большое количество враждебных делу социализма эмигрантов в посылочном бизнесе – имели вес, хотя более важными в то время были валютные доводы. До появления Торгсина значительная часть доходов от посылочных операций, включая и стоимость товаров в посылках, оставалась за границей. Ограничив отправку посылок в СССР каналами Торгсина, государство получило бы значительный валютный эффект[646]. Действительно, иностранцы будут платить и за посылочные расходы, и за стоимость советских отечественных товаров, цены на которые устанавливает советское правительство. Истина проста: гораздо более выгодно продавать за валюту муку голодным дома, чем выбрасывать ее за бесценок на мировой рынок в условиях экономической депрессии на Западе.

Наркомвнешторг взял курс на замену посылок из-за границы продажей стандартных посылок из магазинов Торгсина в счет валютных денежных переводов[647]. Осознавая, что прямой запрет на частные посылки в СССР будет расценен на Западе как нарушение международных торговых соглашений, Наркомвнешторг планировал убрать иностранных соперников с помощью ужесточения выдач лицензий и запретительно высоких таможенных пошлин. В ноябре 1931 года Наркомвнешторг предписывал торгпредствам сокращать операции по договорам с иностранными фирмами, но «умело и без осложнений», с тем чтобы инвалютные переводы постепенно «уничтожили и заменили» посылки в СССР из-за границы[648]. В декабре директор Управления посылочных операций приказывал советским агентам за рубежом: «Договоры на продовольственные посылки больше не заключайте, только на вещевые с солидными национальными фирмами по определенной номенклатуре»[649]. Наркомвнешторг просил правительство отменить установленный им в начале 1930-х годов режим относительного благоприятствования для получения личных потребительских посылок, шедших в СССР из-за границы, установив на них максимальные пошлины[650]. Удовлетворение валютных интересов государства в очередной раз достигалось ценой ущемления интересов его граждан.

Наркомвнешторг не был единоличным автором идеи о замене посылок из-за границы валютными переводами на советское торговое предприятие типа Торгсина. О пользе подобной посылочной монополии в июле 1931 года писал некто Эли (Илья) Евелевич Магарам, живший в Шанхае. Он прислал в Наркомвнешторг любопытное письмо[651]. Отрекомендовавшись советским гражданином и литератором и сославшись на якобы знавших его А. В. Луначарского и Л. М. Карахана[652], Магарам высказал озабоченность по поводу расцвета белоэмигрантских контор, занимавшихся отправкой продовольственных посылок в СССР. «Если подобные продовольственные посылки находили свое оправдание в голодные годы, во время гражданской войны, то в настоящее время они являются полнейшим абсурдом», – писал он. В самом деле, недоумевал Магарам, зачем Советскому Союзу, который весь мир обвиняет в демпинге дешевого продовольствия – хлеба, сахара, крупы – разрешать замаскированно ввозить «назад» эти продукты тысячами тонн в виде посылок, к тому же позволяя наживаться своим идейным врагам. Но, продолжал Магарам, судя по тому, что россияне за границей согласны платить на вес золота за небольшую посылку в СССР, потребность в этих посылках велика. Старательно избегая логичного вывода о голоде в СССР, Магарам примирительно соглашался: ну что ж, если советское правительство не против, пусть эмигранты подкармливают своих родственников в СССР, освободив советские организации соцобеспечения от ненужных расходов, ведь большинство получателей посылок в Стране Советов, по его мнению, являлись «элементом престарелым, деклассированным, нетрудовым». Но зачем давать наживаться врагам, если можно взять «золотую валюту» себе! – урезонивал он.

То, что Магарам предложил советскому руководству, было предвосхищением посылочных операций Торгсина: Наркомвнешторг должен составить типовые посылки из отечественных продуктов и продавать на них ордера за границей тем, кто хочет помочь своим родственникам в СССР. Получателю ордера в СССР останется лишь легко и просто обменять его на продукты в любом пункте страны. Реализация этого предложения, по мнению Магарама, принесла бы советской стране миллионы рублей в валюте. Кроме практической выгоды, есть и политическая – белой эмиграции придется раскошелиться и, помогая родственникам, отдавать валюту на индустриализацию и укрепление советского строя. Так продовольственные посылки становились орудием политической борьбы. Кроме того, продолжал Магарам, иностранцам будет удобней и надежней иметь дело с советским государством, чем с проходимцами из белоэмигрантских контор, да и «деклассированный и престарелый» потребитель в СССР получит свежими скоропортящиеся продукты – яйца, мясо, рыбу. Знать бы Магараму, который по привычке считал дефицитными экзотические кофе и какао, что теперь обыденных продуктов – хлеба, яиц, мяса, рыбы – в советской стране было не достать.

Перечисляя выгоды, Магарам упустил один важнейший довод в пользу замены посылок из-за границы валютными переводами на Торгсин. В условиях голода и монополии государственного снабжения советское правительство могло назначать в Торгсине цены выше мировых или советских экспортных цен. Об этом в Наркомвнешторг писал другой добровольный советчик и адвокат замены заграничных посылок денежными переводами на Торгсин. В архиве сохранилось его анонимное письмо. Оно напечатано на машинке с дореволюционным шрифтом, что может свидетельствовать о том, что его автор, как и Магарам, был сочувствовавшим Советскому Союзу эмигрантом. Вероятно, он жил в Германии, так как исчислял цены в немецких марках. Автор письма предлагал советскому правительству то же, что и Магарам, – продавать за границей ордера на посылки, которые составлялись бы из отечественных продуктов в СССР. В подтверждение выгодности предприятия он привел интересную статистику: тонна муки за границей стоила 206 марок, а в СССР в несколько раз больше – 750 марок[653]. Не зная о Торгсине, но предвосхищая его, автор письма назвал предприятие по продаже ордеров на продовольственные посылки «Обществом заказанных продуктов». Он намекнул, что мог бы взять на себя продажу ордеров за границей. Оба письма, Магарама и анонимное, остались в архиве Торгсина – значит, на них обратили внимание.

Правлению Торгсина и Наркомвнешторгу не удалось уговорить руководство страны совсем запретить товарные посылки из-за границы в СССР, но из-за астрономически высоких таможенных пошлин иностранцам стало выгоднее перевести валюту на Торгсин и там заказать товары для друзей и родственников. С началом посылочных операций в Торгсине валютные переводы на его счет в значительной степени заместили частные посылки из-за границы. Переводо-посылочные операции в Торгсине продолжались вплоть до его закрытия. Западные архивы и иностранные журналы первой половины 1930-х годов хранят его прейскуранты, бланки денежных переводов и рекламные объявления[654]:

Для Ваших Родственников в России —

Три Вида Услуг Торгсина – Все Совершенны:

Услуги А – Долларовые Переводы на Торгсин,

на которые ваши родственники покупают товары в магазинах Торгсина

Услуги В – Заказы на Товары,

которые вы выбираете здесь из официального прейскуранта Торгсина

Услуги С – Стандартные Посылки,

подготовленные нами, чтобы сберечь ваше время

НАДЕЖНАЯ И БЫСТРАЯ ДОСТАВКА В ЛЮБУЮ ЧАСТЬ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

ВАШИМ РОДСТВЕННИКАМ НЕ НУЖНО НИЧЕГО ПЛАТИТЬ

НИКАКИХ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ – НИКАКИХ ПЛАТ В РОСИИ

Реклама Торгсина усиливалась в дни праздников, неважно, что они были религиозными:

ЕВРЕЙСКАЯ ПАСХА

МЕШОК МУКИВЫСШЕГО КАЧЕСТВА – ОТЛИЧНЫЙ ПОДАРОК К ПРИБЛИЖАЮЩИМСЯ ПРАЗДНИКАМ

ПОШЛИТЕ ЗАКАЗ НА ТОРГСИН ПО РАДИО ИЛИ ТЕЛЕГРАФУ

ЦЕНЫ выгоднее, чем в Америке

Реклама пугала суровой зимой:

ЗИМА в СССР (РОССИЯ)

ДЕНЕЖНЫЙ ПЕРЕВОД НА ТОРГСИН

позволит вашим родственникам и друзьям в СССР купить теплую одежду, обувь, белье, продукты… Эти подарки будут вдвойне ценны в приближении долгой Русской зимы

…И играла на настроениях людей, переживших долгую зиму:

США Торгсин СССР

ВЕСЕННИЕ ПОДАРКИ

для ваших

РОДСТВЕННИКОВ

и ДРУЗЕЙ в СССР

В голодные годы первой пятилетки продукты были главной приманкой в рекламе денежных переводов на Торгсин. И правда, мешок муки был в то время лучшим подарком советскому человеку, не случайно слова «мука» и «продукты» в рекламе выделяли жирными заглавными буквами. С улучшением продовольственной ситуации в стране и отменой карточек в середине 1930-х годов Торгсин стал искать новые соблазны для привлечения валютных переводов из-за границы. Реклама «специальных предложений» Торгсина гласила:

Торгсин предлагает услуги, которые не могут дать универмаги: он обеспечит получателю перевода отдых на курорте или в санатории, покупку театральных билетов, перевозку предметов домашней обстановки. Цены – разумные. Месячный отдых на курорте Крыма стоит 65 долларов, в Кисловодске, Железноводске, Ессентуках на Кавказе – 70 долларов, а в Сочи и Мацесте на Черном море – 80 долларов. Выбор курорта определяется требованием и желанием клиента.

Далее следовали фотографии черноморских курортов и обещание-утверждение, что Кавказ не уступает по красоте Калифорнии.

Правление Торгсина требовало создать наилучшие условия для получателей переводов – бронировать для них товары, обслуживать в кассах вне очереди, но заманчивые обещания и клятвенные заверения рекламы не могли одурачить человека, знакомого с советской сферой услуг. Переводы и посылки задерживались на месяцы или вовсе терялись. По свидетельству официального документа, более 260 посылок, отправленных в августе 1933 года в СССР из Риги, были потеряны[655]. В конце 1933 года представитель Торгсина в США писал о сотнях невыполненных заказов по переводам 1931 и 1932 годов[656]. В Торгсине порой просто не было товаров, на которые поступали денежные переводы из-за границы, мука была главным и наиболее дефицитным из них. Люди вынужденно выжидали, а срок действия ордера денежного перевода – 3 месяца с момента выписки – истекал. Чтобы не потерять деньги, приходилось брать то, что дают. Вначале получатели переводов могли отоварить их в любом магазине Торгсина, но с 1934 года их стали «прикреплять» к определенным магазинам, что сузило возможность выбора товаров, вызвало поток жалоб клиентов и нарекания на неудобства.

Порой случались и вовсе курьезы, достойные пера Зощенко. В апреле 1932 года в ленинградский торгсин пришла некто Соня Лейзеровна Горелик и предъявила извещение о переводе на ее имя денег из Нью-Йорка[657]. Два месяца спустя в тот же магазин пришла другая Соня Лейзеровна Горелик. Она принесла письмо от родственников из Нью-Йорка, которые сообщали, что уже несколько месяцев назад отправили ей денежный перевод. Выяснилось, что извещение о переводе пришло не к той Соне Горелик и что деньги ей были выданы по ошибке. Агент Торгсина тут же направился к Соне Горелик № 1 домой. Там он узнал, что она уже потратила деньги, купив в Торгсине две плиссированные юбки, жакет и отрез вельвета. Жакет Соня Лейзеровна даже успела поносить. Торгсин забрал и юбки, и отрез, и ношеный жакет[658]. В этой истории обращает внимание не столько существование полной тезки, сколько то, что Соня Лейзеровна № 1 не удивилась переводу денег из США. У какого еврея нет там родственников?

Вопреки заверениям рекламы, цены на продукты в Торгсине не были выгоднее западных цен. Представители Торгсина за границей признавались в этом и просили об их снижении[659]. Кроме того, советское руководство для «увеличения валютного эффекта» при расчете цен в зарубежных прейскурантах Торгсина манипулировало обменным курсом рубля. Внутри СССР доллар приравнивался к 1 руб. 94 коп., что составляло 51–52 цента за рубль, а в прейскурантах Торгсина в США в 1934 году цены были определены из расчета 86 центов за рубль. Так, шоколадка стоимостью в 20 коп., будь куплена в Торгсине в СССР, стоила бы иностранцу 10 центов, в посылке же он платил за нее Торгсину 17 центов.

Точный и полный валютный эффект посылочных операций Торгсина трудно определить. Для этого нужно знать, сколько валюты советское государство потеряло на таможенных пошлинах в связи с сокращением числа товарных посылок из-за границы и сколько валюты выиграло на разнице мировых, внутренних и экспортных цен, а также экономии расходов по экспорту и многое другое. Кроме того, в архивах не сохранилось данных ни об общем количестве посылок, посланных Торгсином, ни об их суммарной стоимости. О валютном эффекте посылочных операций можно судить только косвенно по размерам зарубежных денежных переводов на Торгсин.

Архивная статистика валютных переводов на Торгсин учитывает деньги, поступившие через Внешторгбанк, где Торгсин имел свой валютный счет, и Госбанк[660], а также те деньги, что приходили по ордерам и чекам, выписанным непосредственно на Торгсин[661]. Однако приток денег из-за границы был больше того, что показывает статистика переводных операций Торгсина, так как валюта поступала в СССР и «неорганизованным порядком» – ценными пакетами по почте и контрабандой. В этой связи интересно письмо Главного таможенного управления (октябрь 1931):

По фактуре лицензии за № 14614 Рижского филиала Совфрахттранспорта прибыла почтовая посылка на имя гражданки Трифсик, гор. Витебск, Орловская 9, содержащая 4,4 кг муки, 3 кг рису, 2 кг крупы. Посылка направлялась через фирму М. Рурари – Рига. При таможенном досмотре в посылке обнаружено в муке 8 штук по 5 червонцев соввалюта, всего 400 рублей. Посылка вместе с деньгами конфискована… С такими фирмами заключать договора не желательно[662].

В данном случае вместе с мукой прислали советские деньги, но что помешало бы переслать подобным способом доллары или марки? Главное таможенное управление, Торгсин и советские торгпредства признавали значительный размах подобных «неорганизованных переводов»[663].

Оценить сумму валюты, которая попала к советским людям (а затем в Торгсин) контрабандой, можно лишь приблизительно. Общая сумма наличной иностранной валюты, поступившей в Торгсин за время его существования (без денежных переводов) составила 42,4 млн золотых рублей, или около 15 % всех ценностей, скупленных Торгсином[664]. В этой валюте есть и наличные деньги зарубежных туристов и иностранцев, проживавших в СССР, но в значительной степени это та валюта, которая поступала к советским гражданам нелегально.

В статистике Торгсина денежные переводы из-за границы учитывались не в национальных валютах – польских злотых, американских долларах или монгольских тугриках, а в рублях по официальному обменному курсу, установленному советским руководством. Это позволяет сравнить объемы денежных поступлений по годам и странам[665]. Деньги на Торгсин начали поступать из-за границы в сентябре 1931 года. Благодаря быстро распространявшейся молве о новых операциях Торгсин легко перевыполнил план, намеченный на остаток года, собрав 1,3 млн рублей (табл. 17). Средний размер перевода составлял 60 рублей[666]. Деньги поступали главным образом из США.

План Торгсина на 1932 год требовал значительного роста операций по денежным переводам. Главным препятствием к его выполнению стала экономическая депрессия и массовая безработица на Западе. В те годы жизнь за границей была нелегкой, но, несмотря на собственные трудности, люди старались помочь друзьям и родственникам в СССР. В сентябре 1932 года Наркомвнешторг отмечал, что ежедневно на Торгсин поступало 700–800 переводов из-за границы[667]. Посылали в основном мелкие суммы, так что общий итог года оказался не столь уж значительным – 10,5 млн рублей (табл. 17)[668]. По данным торгпредств, наибольшее число переводов в 1932 году пришло из США. За первую половину года переводы из этой страны составили 40 % общей суммы денег, поступивших из-за границы на счет Торгсина[669].

В 1933 году руководство Торгсина сделало ставку на голод. Первоначальный план переводов в размере 14 млн рублей был увеличен до 18 млн[670], но ожидания на существенный рост помощи с Запада голодавшим в СССР не оправдались. Новый план не был выполнен (табл. 17)[671]. Наибольшая сумма переводов поступила во II квартале – весной и в начале лета голод свирепствовал с особой силой[672]. Регионами наибольшего притяжения денег в 1933 году были Белоруссия и Украина, особенно Винница, Киев и Одесса, где переводы составляли от 25 до 50 % общей суммы ценностей, полученных этими конторами[673] (в среднем по стране доля переводов колебалась на уровне 12 %). В 1933 году на Украину из-за границы через Торгсин пришло 6,3 млн рублей – почти половина всех переводов по стране! В общей сумме ценностей – 24,5 млн рублей, полученных украинскими конторами Торгсина в 1933 году, переводы стали самой весомой группой (26 %), обогнав даже золото[674]. Для сравнения: в 1933 году в Москву и область пришло из-за границы денежных переводов всего лишь на сумму 1,8 млн рублей[675]. География переводов определялась не только географией голода, но в большой степени и эмиграционными потоками из России, ведь деньги приходили в основном от родственников. Денежные переводы в Белоруссию и на Украину были в значительной степени еврейскими[676] – помощь от тех, кто уехал из этих регионов в США и Канаду еще до революции, спасаясь от погромов. В 1932–1933 годах более половины (60 %) денег из США поступали из Нью-Йорка[677]. Существенная помощь – тоже в основном «еврейские» деньги – в 1933 году пришла из Польши и с Ближнего Востока[678]. Казахстан, Черноземный центр России и другие регионы, которые тоже голодали, но не были связаны массовой эмиграцией с заграницей, не могли рассчитывать на существенную денежную помощь.

В географии переводов на Торгсин в 1933 году абсолютно лидировали США (c Канадой). Затем, значительно отставая от Северной Америки, шла Германия, откуда помощь поступала в основном немцам Поволжья. Третью позицию занимала Франция – российские беженцы от революции помогали оставшимся в СССР родственникам и друзьям. Выделялись также Китай и Монголия – оттуда на Торгсин шли деньги белых эмигрантов и советских граждан, работавших на КВЖД[679]. В группу лидеров входила и Англия[680].

Определяя план на следующий, 1934 год, руководство Торгсина рассчитывало на сумму бóльшую, чем та, что поступила в голодном 1933 году, – 19 млн рублей[681]. Трудно сказать, были ли эти расчеты основаны на ожидании новых «продовольственных затруднений» или же руководство до конца не осознало, что рост денежных переводов в 1933 году имел чрезвычайный характер, что в условиях повальной безработицы эмигранты за границей «отрывали от себя» совсем не лишнее, пытаясь спасти умиравших в СССР. План 1934 года во многом был слепком результатов 1933 года. Главная ставка в нем делалась на российскую эмиграцию Северной Америки, Германии, Польши, Франции, Англии и Китая[682]. Основными получателями денег по плану предполагались украинцы и евреи Украины и Белоруссии, а также немцы Поволжья[683]. Хороший урожай и стабилизация продовольственного положения в СССР предопределили провал плана 1934 года. Торгсин получил в денежных переводах только 11 млн рублей (табл. 17)[684]. Наибольшее падение суммы денежных переводов произошло по Северной Америке. Группа лидеров среди стран-переводоотправителей была предсказана верно, хотя в их иерархии в 1934 года произошли небольшие перестановки[685].

На закате деятельности Торгсина в связи с резким падением сдачи населением драгоценных металлов денежные переводы должны были стать главной валютной статьей Торгсина[686]. Правление надеялось в 1935 году получить из-за границы денег больше, чем в прошлом году (14 млн рублей, табл. 17). Однако уже первые месяцы нового года показали несбыточность этих надежд. План был уменьшен[687]. В 1935 году Торгсин получил в денежных переводах из-за границы 9,7 млн рублей, не дотянув даже до сниженного годового плана[688]. Вместе со стабилизацией продовольственного положения в стране произошла и стабилизация валютных переводов из-за границы: ни резких всплесков, ни неожиданных падений. Ежеквартально в СССР поступало около 2,5 млн рублей[689]. В 1935 году по-прежнему лидировала Северная Америка (3,5 млн рублей), далее шли Франция (800 тыс. рублей), Ближний Восток (720 тыс. рублей) и Польша (700 тыс. рублей). Германия, которая традиционно занимала вторую после Северной Америки позицию по переводу денег в СССР, уже в 1934 году уступила свое место Польше, а в 1935 году стремительно переместилась на несколько позиций вниз, уступив теперь также и Франции, и Китаю и сравнявшись по переводам с Ближним Востоком[690]. Почему это произошло?

В отличие от римского императора Веспасиана, который считал, что деньги не пахнут, советских руководителей порой беспокоил антисоветский «душок», шедший от заграничной помощи. В середине 1930-х годов золотовалютная проблема в СССР уже не стояла так остро, как в начале десятилетия, и государство могло позволить себе идейно-политическую разборчивость. В 1934 году правительство запретило Торгсину принимать переводы из Германии и Швейцарии, приходившие в основном в Республику Немцев Поволжья через организацию «Братья в нужде». Запрет на переводы объяснялся тем, что сбор денег за границей в помощь советским немцам сопровождался антисоветской пропагандой, заявлениями о притеснении немцев в СССР и голоде.

Валютный экстремизм советского руководства, таким образом, имел «идеологические» пределы. Все переводы, шедшие через Внешторг и Госбанк, просматривались в Москве для установления личности отправителя, а те, что приходили минуя банковские каналы, могли оплачиваться только после запроса иностранных агентов о личности отправившего деньги. После 20 мая 1935 года такие переводы вообще подлежали аннулированию[691]. Госбанк требовал от своих отделений не оплачивать переводы из Германии и Швейцарии и не посылать адресатам извещений о получении денег. Партийные комитеты проводили среди крестьян работу, разъясняя, что деньги являются «гитлеровской помощью». В Республике Немцев Поволжья НКВД организовал показательные кампании отказа от «фашистских» денег, пусть даже они приходили от родственников. Неподчинившихся крестьян выгоняли из колхозов. В ответ западная пресса разразилась кампанией против посылки переводов на Торгсин, ссылаясь на многочисленные случаи вынужденных отказов советских граждан от получения денег и преследования людей, получавших переводы[692]. Падение денежных переводов из Германии в 1934–1935 годах, таким образом, не было неожиданностью для советского руководства, оно было не только ожидаемо, но в определенной мере являлось следствием мероприятий советского руководства[693].

После того как по решению правительства Торгсин прекратил скупку драгоценных металлов и камней[694], прием денежных переводов из-за границы наряду с обслуживанием иностранных моряков в советских портах оставались его единственными и последними валютными операциями. План по переводам на 1936 год был определен в 8 млн рублей, что составляло половину общего валютного плана Торгсина на тот год[695]. Найти данные о выполнении этого плана не удалось. Думаю, что их и не существует. Торгсин официально закрылся 1 февраля 1936 года. Денежные переводы из-за границы в СССР продолжали поступать, но уже не на Торгсин, а на счета Госбанка и Внешторгбанка, которые выплачивали получателям сумму в рублях. Всего за время своего существования Торгсин получил из-за границы в переводах валюты на сумму почти 47 млн рублей (табл. 17), что составило 16 % всей суммы ценностей, «заготовленных» Торгсином. Этих денег хватило бы, чтобы оплатить стоимость импортного оборудования, купленного для Магнитки[696].

Часть 3

Будни Торгсина

Глава 1

Хлеб и плимсоли, или О том, что люди покупали в Торгсине

Золото – на Запад, мука – на Восток. Сколько товаров продал Торгсин? Этапы большого пути: сувенирная лавка – мучной лабаз – валютный универмаг. Метаморфозы покупательского спроса. Все ли деньги Торгсина были потрачены?

До сих пор книга рассказывала о том, что люди приносили в Торгсин, настало время посмотреть, с чем они выходили из его магазинов. Торгсин, как мифологический Янус, имел два лица. Одно смотрело на Запад по направлению уходящего из страны на мировой рынок потока золота и других валютных ценностей. Второе было обращено на Восток к собственному народу. В то время как «поток на Запад» золотился, серебрился и переливался бриллиантами, «Восток» был голодным и злым. Вопреки булгаковскому хрестоматийному образу «лососево-миткалевого» магазина с зеркальными дверями, более точной метафорой печального триумфа Торгсина является мучной лабаз: люди несли туда золото, выносили мешки с мукой.

Торгсин за годы существования пережил несколько трансформаций. До того как он открыл двери советскому покупателю, его магазины были сувенирными и антикварными лавками. Объемы их торговли были незначительны: в 1931 году Торгсин продал товаров всего лишь на 6,9 млн рублей[697]. Но этот год стал рубежным: летом начались операции с царским чеканом, в начале осени правительство разрешило советским гражданам получать на Торгсин денежные переводы из-за границы, а в декабре открылась продажа товаров на бытовое золото. После допущения в Торгсин советских потребителей обороты его торговли начали стремительно расти[698] (табл. 18).

Стала меняться и товарная структура продаж Торгсина. В первом полугодии 1931 года продукты составляли 80 % проданных товаров. Однако продовольственная специализация в тот момент не определялась спросом голодных: главной операцией Торгсина в первой половине 1931 года было снабжение иностранных пароходов в советских портах, а те покупали преимущественно продовольствие. С появлением в торгсинах советских покупателей, во второй половине 1931 года доля продовольствия в продажах вначале резко упала (до 20–25 %)[699]. Магазины Торгсина работали пока только в крупных индустриальных городах, пользовавшихся приоритетным государственным снабжением, благодаря которому горожане в полной мере еще не ощутили «продовольственные затруднения»[700]. В 1931 году крестьяне не знали о Торгсине. Список товаров, пользовавшихся главным спросом в торгсинах во второй половине года, отражал рубеж между относительным и шатким городским благополучием и приближавшимся голодом: наряду с обувью, трикотажем, готовым платьем, бельем и текстилем высокий спрос имели мука и сахар[701].

Результаты 1931 года свидетельствовали, что у Торгсина существовала потенциальная возможность стать городским валютным магазином ширпотреба улучшенного качества, но голод перечеркнул эту перспективу. В 1932 году – первый год массового голода в СССР – доля продовольствия в продажах Торгсина выросла с 47 % (I квартал) до 68 % (IV квартал)[702]. В районах с преобладанием крестьянского населения, обобранного государственными заготовками, удельный вес продовольствия в структуре продаж Торгсина был и того выше. В мае 1932 года из Башкирии, например, сообщали, что Торгсин на 80 % торгует мукой, остальные товары продаются слабо[703]. С Северного Кавказа в декабре 1932 года доносили, что спрос в Торгсине существует только на муку, крупу, растительное масло и сахар. По словам донесения, «громадное количество покупателей» толпилось у универмагов Торгсина, в основном сельские жители, которые «пришли исключительно за мукой», а «промтоварами покупатель за последнее время не интересуется почти совершенно»[704].

По мнению комиссии ЦКК ВКП(б) и НК РКИ, которая проверяла работу Торгсина в конце 1932 – начале 1933 года, ажиотажный спрос на продовольствие объяснялся неправильной политикой торгсиновских цен – слишком высокими ценами на промышленные товары и слишком низкими на продукты. Комиссия рекомендовала повысить цены на продукты питания, после чего приняла оптимистичный, но нереальный план продаж на 1933 год. В нем продовольствие и промтовары должны были иметь почти равный удельный вес (55 и 45 % соответственно)[705]. Следуя рекомендациям свыше, руководство Торгсина в начале 1933 года повысило цены на продукты, но характер покупательского спроса не изменился. Напротив, в I квартале 1933 года доля продовольствия в продажах Торгсина выросла до 85 %! Больше половины (60 %) продуктов, проданных Торгсином зимой 1933 года, составляла «хлебная группа»[706]. Сравнение материалов преимущественно крестьянской Западной (Смоленской) и городской Ленинградской контор свидетельствует, что и в городе, и в деревне продовольствие лидировало в продажах[707]. Люди меняли ценности на муку. НК РКИ, проводивший проверку Торгсина, сообщал: «Если нет муки и крупы, то нет и очередей»[708]. Структура продаж явно свидетельствовала о голоде, но чиновники упорно пытались объяснить происходившее политикой цен. Голод привел к резкому росту торгсиновской торговли. В 1932 году люди купили в Торгсине товаров на сумму более 50 млн рублей (табл. 18). Региональная сеть магазинов Торгсина в 1932 году только начала разворачиваться. Будь она создана раньше, объемы торговли Торгсина в тот голодный год оказались бы значительно больше.

План Торгсина по продаже товаров на 1933 год – 100 млн рублей – явно рассчитывал на продолжение голода. В начале года зам. председателя Правления Азовский цинично-триумфально заявил, что ни одна другая организация «не располагала такими благоприятными условиями для работы, какие имел Торгсин»[709]. Реальные масштабы трагедии оказались больше пугающе-смелых плановых наметок: продажа товаров населению в 1933 году достигла рекордной суммы 106,5 млн рублей (табл. 18). Счастлив был тот, у кого было что снести в Торгсин в тот страшный голодный год. Продукты составили львиную долю (более 80 %) всех проданных Торгсином товаров. Мука, преимущественно дешевая ржаная и пшеничная низких сортов, лидировала, составляя более 40 % в общей массе продуктов, проданных Торгсином в 1933 году[710]. По неполным данным, в 1933 году люди вынесли из Торгсина около 235 тыс. тонн муки[711], 65 тыс. тонн крупы и риса, 25 тыс. тонн сахара[712]. Эти повседневные продукты были главными в спросе голодных. Продажа товаров «сытого» спроса была незначительной. В 1933 году Торгсин продал рыбо-икорных товаров на сумму 1,1 млн рублей (немногим более 3 тыс. тонн), фруктов на сумму около 0,6 млн рублей (1,7 тыс. тонн), мяса на 1,2 млн рублей (2,8 тыс. тонн), шелковых тканей на сумму около 0,8 млн рублей[713], обуви на 2,7 млн рублей, мехов, как и вино-водочных изделий, на 0,7 млн рублей, а антиквариата всего лишь на 0,3 млн рублей[714]. Деликатесы и изыски терялись среди дерюги мешков с мукой. Из всех контор в Правление Торгсина в Москву неслись просьбы прислать больше муки – торговля, не поспевая за голодным спросом, шла с перебоями[715]. Директора торгсинов повсеместно объясняли срывы планов продаж плохими поставками муки. Продажа «товаров хлебной группы» в Торгсине во время голода была ограничена не покупательским спросом, а недостаточным государственным снабжением его магазинов.

Голод стал стихать с началом лета и закончился с получением хорошего урожая[716]. Статистика Торгсина отразила нормализацию продовольственного положения в стране. Повсеместно число людей, сдававших ценности, снизилось, а средняя величина суммы ценностей, сданных одним человеком, выросла[717] – показатель того, что среди «сдатчиков» начали преобладать люди более состоятельные, продававшие ценности Торгсину не из нужды и не по мелочи, а чтобы купить дорогостоящие товары элитного спроса. Торгсиновские работники стали незаконно включать в свои пайки вино, фрукты, какао и шоколад – значит, хлеб и масло теперь были в достатке[718]. Изменилась и структура спроса. Планы продажи муки в Торгсине больше не выполнялись, так как с хорошим урожаем правительство завалило хлебом коммерческие магазины, и вообще спрос на продукты резко упал. Осенью 1933 года продажа продовольствия в Торгсине составила 40 % от уровня весенней торговли[719]. Руководство Торгсина вынужденно и резко стало снижать цены на продукты, чем вызвало недовольство правительства[720]. С отступлением голода вырос спрос на промышленные товары. Даже из преимущественно крестьянской Западной конторы зимой 1934 года сообщали, что за последний месяц вдруг продали два фотоаппарата, велосипед и патефон, которые полтора года лежали невостребованными на смоленской базе[721]. Вновь появилась надежда превратить Торгсин в валютный образцовый универмаг.

Несмотря на то что голод отступил, в 1934 году Торгсин получил напряженный план – продать товаров на 100 млн рублей, столько же, сколько и в страшном 1933 году[722]. Торгсиновское руководство надеялось выполнить план за счет ширпотреба, однако итоги продаж первой половины года – 34 млн рублей – свидетельствовали о провале[723]. Всего в 1934 году Торгсин продал товаров на сумму 60,7 млн рублей (табл. 18). Как и ожидалось, удельный вес промышленных товаров в продажах вырос, но продовольственная группа в 1934 году все же продолжала лидировать.

В 1935 году в стране отменили продовольственные карточки[724]. На месте пайковых закрытых распределителей и орсов[725] появились магазины «свободного доступа». По всей стране в городах открывались специализированные магазины одежды и обуви, гастрономы, бакалеи и образцовые универмаги. Оживился и крестьянский рынок. Люди теперь могли купить хлеб, мясо, крупу, сахар, масло и другие продукты за рубли, не жертвуя фамильными ценностями. Развитие торговли «свободного доступа» привело к дальнейшему усилению «сытого» спроса. Селедка – один из основных продуктов в пайке первой половины 1930-х годов – надоела, люди хотели свежую рыбу. В городских торгсинах покупатели теперь расхватывали не муку, а модные пляжные туфли – плимсоли, меха, патефонные пластинки, филигранную бумагу. Люди сдавали ценности, чтобы купить бижутерию и галантерейные товары, причем, как сообщали из Ленинградского торгсина, простые пуговицы не брали, спрашивали крупные импортные перламутровые. Торговля галантереей, по признанию того же отчета, шла за счет импортных остатков, залежавшихся в годы пайкового снабжения[726]. Вернулись разнообразие ассортимента и спецификация: вместо не поддающегося определению вида и сорта «мяса» теперь прейскуранты перечисляли говядину, баранину, свинину «жирную или средней упитанности», венские сосиски, сардельки, колбасу краковскую, полтавскую, московскую… Вместо обезличенного пайкового «кондитерские изделия» – «конфекты» «Фуши-Сан», «Директорские», «Весна», «Дерби», ирис «Кошечка»; не просто обувь – а «туфли светлых тонов»; вместо огульного «мануфактура» – подзабытые за годы бестоварья лионез, зефир, драп, бостон, крепдешин, креп-жоржет. От прочтения прейскурантов почему-то запомнились «галстухи летних расцветок». Ажиотажный спрос на шелковый подкладочный материал свидетельствовал о возвращении к шитью нарядной одежды на заказ.

Все говорило о том, что период мучной лабазной торговли в Торгсине закончился. Торгсины превращались в валютные магазины элитного спроса, а такой спрос не мог быть массовым. Полугодовой отчет Торгсина отмечал снижение в 1935 году продаж по всем товарам, кроме текстильно-обувных[727]. По предварительным и, видимо, немного заниженным оценкам, в 1935 году Торгсин продал населению товаров всего лишь на сумму 41,1 млн рублей. Впервые продажа промышленных товаров в Торгсине обогнала продажу продовольствия (51 % против 49 %)[728]. Едва начавшись, трансформация мучного лабаза в валютный элитный магазин была оборвана закрытием Торгсина. В последние недели торговли люди расхватывали дефицитный ширпотреб.

В период с 1931 по февраль 1936 года Торгсин за сданные ценности выплатил населению 278,3 млн рублей, а продал товаров на сумму 275 млн рублей, то есть на руках у населения остались нереализованными 3 млн торгсиновских рублей. (табл. 18). Конечно, даже одно напрасно отданное обручальное кольцо было досадой для семьи, а то и упущенным шансом выжить. Однако в статистике, которая оперирует сотнями миллионов, разницу в 3 млн можно считать незначительной. Таким образом, покупая продукты и промышленные товары в Торгсине, люди фактически вернули государству все торгсиновские деньги, которые получили за свои ценности.

Близость выплаченных населению и потраченных в Торгсине сумм не удивляет. Торгсиновская копейка была на вес золота не только потому, что люди отдали за нее ценности, но и потому, что служила спасению жизни. Естественно, каждый стремился потратить торгсиновские деньги быстро и без остатка, тем более что они были ограничены сроком действия. Более интересно другое. В период массового голода 1932–1933 годов, казалось бы вопреки здравому смыслу, люди потратили в Торгсине денег больше, чем получили от государства за свои ценности (табл. 18). Возможно, этот казус объясняется несовершенством статистики Торгсина. 1932–1933 годы были временем бурного развития торгсиновской сети, и бумажный учет не поспевал за оборотами Торгсина. Возможно, сыграли роль «переходящие остатки», которые зачислялись со старого на наступающий новый год. Но вероятно и другое объяснение. В период массового голода подделка денег Торгсина достигла апогея. Год 1932-й показывает наибольшее превышение сумм, потраченных людьми в Торгсине, над суммой выплат населению за сданные ценности (2 млн рублей). В то время в Торгсине использовали бумажные ордера – ТОТ, которые было несложно подделать. Борясь с «фальшивомонетчиками», в начале 1933 года Торгсин перешел на более защищенные от подделок именные товарные книжки[729].

Благополучный 1934 год показывает изменение соотношения выплат и трат. На руках у населения к концу года осталась значительная сумма непотраченных торгсиновских денег – 5 млн рублей (табл. 18). Главной причиной, видимо, являлся отложенный спрос. С отступлением голода и переориентацией валютного спроса на деликатесы и дефицитный ширпотреб люди стали более требовательными и разборчивыми. Покупатели теперь менее охотно шли на компромисс между желаемым и предлагаемым: в поисках нужного товара они колебались, откладывая покупку. С объявлением осенью 1935 года скорого закрытия Торгсина начался интенсивный сброс населением его денег, откладывать покупку становилось рискованно. В середине ноября 1935 года остаток неотоваренных книжек составил 3,5 млн рублей, более половины этой суммы приходилось на Москву и Ленинград[730]. В то же время, после объявления о скором закрытии Торгсина и после того, как его скупка прекратила принимать драгоценные металлы и камни, усилился приток наличной валюты – люди торопились купить приглянувшиеся товары. Это, наряду с неполными данными о проданных товарах, объясняет превышение выплат населению над тратами населения в статистике Торгсина 1935 года (табл. 18). В феврале 1936 года Торгсин официально прекратил свое существование, но вплоть до лета правительство погашало долги, продолжая отоваривать оставшиеся у людей деньги Торгсина.

Глава 2

Импорт: маслины для голодных

Привилегия импорта. Где купить «Форд»? Безделицы благополучной жизни. Пир во время чумы. Последний импорт

В первой половине 1930-х годов импортные продукты питания и промтовары попадали в советскую торговлю только или преимущественно через Торгсин. Только в магазинах Торгсина, например, можно было купить импортные мясо, жиры, консервы, оливковое масло. Торгсин расплачивался за импортные товары по ценам закупки и был освобожден от уплаты пошлины на импорт[731]. Право импорта потребительских товаров, которое получил Торгсин, – немалая привилегия, если учесть, что в начале 1930-х годов руководство страны запрещало тратить валютные средства на неиндустриальный импорт, направляя валюту на закупки за границей сырья, машин и оборудования для промышленных гигантов[732]. Но импорт Торгсина, как и все его операции, преследовал не гуманитарный, а экономический интерес. Торгсин втридорога перепродавал заграничные товары покупателям в СССР.

Сельдь из Голландии, рис, сафьян и козий пух из Персии, красители, эфирные масла и косметика из Франции, подошвенная кожа, медикаменты и часы из Германии, американские «Форды», химтовары, шерсть, обувь и зубоврачебные инструменты из Англии, галантерея из Польши, маслины и лимоны из Греции – таков далеко не полный список импортного ассортимента Торгсина и его торговых партнеров. Покупки у соседей – прибалтийских государств, Финляндии, Румынии, Польши, Турции – считались политическими, они способствовали укреплению дружеских отношений. Кроме соседей, основными импортерами были Германия, Франция, Англия, Дания и Голландия. К 1934 году вырос импорт потребительских товаров из США, а закупки в Германии по политическим причинам резко упали. В середине 1930-х годов Япония стала превращаться в одну из главных стран торгсиновского импорта. В 1936 году, когда Япония и Германия заключили направленный против СССР Антикоминтерновский пакт, Торгсин планировал закупить в Японии треть своего импорта, в том числе более половины импорта готовых изделий[733].

Торгсиновский импорт в сравнении с потребностями населения был мизерным. В условиях государственной монополии внешней торговли и валютных ограничений он и не мог быть иным. Валютные ценности, которые Торгсин скупал у населения, шли на нужды индустриализации, а не на закупки импортных товаров для людей. За время своего существования Торгсин потратил на закупку импортных товаров около 14 млн рублей (табл. 19), или менее 5 % стоимости скупленных им ценностей[734]. Доля импорта для Торгсина в общем импорте страны была ничтожной[735].

Несмотря на незначительные размеры, импорт играл огромную роль в создании привлекательности Торгсина для советских покупателей. Импорт придавал торгсиновскому ассортименту видимость валютной особости и ореол элитности. Для государства же продажа импортных товаров была способом заработать, она носила ярко выраженный спекулятивный характер. Цены продажи импортных товаров в Торгсине в 1932 году превышали закупочные цены импорта в полтора раза, в 1934–1935 годах – в два-три раза, а в голодном 1933 году – в пять раз! По плану 1936 года Торгсин должен был продавать импортные готовые изделия почти в три раза дороже их закупочной цены[736]. По отдельным импортным товарам превышение цен продажи в магазинах Торгсина над ценами их закупки было существенно выше этих усредненных показателей[737]. Польские береты, столь модные в 1935 году, Торгсин продавал в шесть раз дороже цены импорта. По причине монопольно высоких цен на импортные товары в Торгсине их доля в общей сумме его продаж оказалась весомой – более 15 % (табл. 19).

В повседневной жизни первой половины 1930-х годов были и периоды относительного благополучия, были и трагические годы массового мора. Отразился ли голод на ассортименте импортных закупок Торгсина? Из тех скудных данных, что удалось найти об импорте 1931 года, можно заключить, что Торгсин в то время закупал за границей в основном промтовары элитного (в понимании того времени) спроса, безделицы благополучной жизни: велосипеды, швейные машины, иглы, маникюрные приборы, зонты и трости, принадлежности для живописи, пенсне[738]. С массовым приходом в Торгсин советского потребителя и голодом в торгсиновском импорте появилось больше продовольственных товаров, но их ассортимент не свидетельствовал о трагедии. Человек, не знающий, что происходило в то время в СССР, по спискам товаров, которые Торгсин купил за границей в 1932–1933 годах, не догадался бы, что миллионы людей умирали от голода. В импорте 1932 года около 70 % составляли промышленные товары, в том числе импортные лыжи и пьексы[739], обувь, трикотаж, шерстяные ткани. С наступлением массового голода товаром главного спроса в Торгсине стала мука, его магазины работали с перебоями, директора умоляли Правление усилить поставки. Импортный план Торгсина на 1933 год был значительным – 10 млн рублей[740], но муки в нем не было. СССР в то время сам заваливал западный рынок зерном, а из круп в импортном плане предполагались лишь незначительные закупки риса. В плане 1933 года импорт продовольствия, в основном мяса и животных жиров, составлял всего лишь 16 %. Больше половины (55 %) импортных средств должно было пойти на закупки текстильных товаров – тканей, трикотажа, галантереи, остальное – на импорт обуви, кож, а также всякой всячины – патефонов, фотоаппаратов, часов, пишущих машинок, американских авто[741].

Структура торгсиновского импорта 1932–1933 годов свидетельствует, что он не имел цели облегчить продовольственный кризис в стране. Продукты главного спроса того времени – муку, крупу, растительное масло – Торгсин не покупал за границей, а брал из внутренних скудных источников снабжения за счет оголения пайковой и государственной коммерческой торговли. В феврале 1933 года, например, председатель СНК и СТО СССР Молотов телеграммой санкционировал выдачу муки, крупы и риса для Торгсина из местных фондов снабжения и запасов командного резерва[742]. Правительство недоснабжало одних, чтобы использовать эти товары для выкачивания валюты у других. То продовольствие, что Торгсин импортировал в голодные годы, было крохами для голодавшей страны. Так, в 1933 году планировали закупить 425 тонн масла, 1000 ящиков яиц, 300 тонн сыра, 1000 тонн свинины, 500 тонн говядины[743] – ничтожное количество для страны с населением в 160 млн человек[744]. Более того, комиссия ЦКК и НК РКИ, которая проверяла Торгсин весной 1933 года, потребовала умерить его импортные аппетиты. Обвинив Торгсин в том, что тот продает отечественные продукты по бросовым ценам, что ширпотреб на его складах лежит без движения, а хищения достигли колоссальных размеров, комиссия потребовала снизить импорт с 10 млн до 2 млн рублей, из них 500 тыс. рублей следовало потратить на закупку промышленных товаров[745]. В результате вмешательства «свыше» план импорта был значительно урезан.

В 1933 году Торгсин купил за границей товаров только на 4 млн рублей[746], но продал их голодавшему населению за 21 млн золотых рублей! (табл. 19). Так, молоко за границей покупали по 5 коп. (л), а продавали населению по 16–20 коп.; сыр покупали по 45 коп. (кг), а продавали по 1 руб. 90 коп., кофе, купленный по 50 коп., продавали по 3 руб. 50 коп. – 4 руб.[747] По товарам голодного спроса разрыв между продажными и закупочными ценами импорта был еще более вопиющим. Так, мясо, купленное за границей по 13 коп. (кг), продавали по 1 руб. 75 коп., то есть почти в 14 раз дороже[748]. В 1933 году накидка к себестоимости импортных товаров по шпигу и шерсти составляла 150 %, по цитрусовым – 200 %, специям – 400 %, галантерее – 300 %, рису и какао-бобам – 500 %, хлопку, часам, патефонам – 250 %[749].

План 1934 года разрешал Торгсину купить импортных товаров на сумму 2,4 млн рублей. План был выполнен за девять месяцев, и, видимо, Торгсин выторговал у правительства еще полмиллиона рублей на дополнительный импорт. Заграничными товарами руководство пыталось удержать потребительский интерес к Торгсину, который после отступления голода стал стремительно падать. По данным первых трех кварталов 1934 года, больше половины импорта составляли «элитные» продукты: кофе, какао, инжир, миндаль, оливковое масло, специи, цитрусовые, а также шпиг, свинина, молоко, сливки, сыр, яйца[750]. В 1934 году Правление Торгсина взяло курс на «индустриализацию импорта». Для экономии валюты Торгсин стал закупать за границей преимущественно сырье и полуфабрикаты, чтобы производить товары дома[751]. В числе мер по перестройке работы Торгсина в новых условиях нарком торговли Розенгольц приказал копировать импортные образцы: «Завести на предприятиях, работающих на Торгсин, специальные уголки образцов, по которым должна изготовляться продукция. Для импорта указанных образцов (курсив мой. – Е. О.) выделить из импортного плана 5 тыс. руб.»[752]. Для собственного производства товаров «импортного качества» Торгсин начал покупать за границей и оборудование, например машины для изготовления модных в середине 1930-х годов беретов.

В 1935 году, несмотря на резкое сокращение торговой сети и свертывание деятельности Торгсина, его импорт остался на уровне предыдущего года (табл. 19). Структура импорта отражала развитие «сытого спроса»: доля продуктов питания, которые теперь можно было купить в обычных магазинах, не жертвуя ценностями, сократилась, но выросла доля дефицитного ширпотреба. Продолжалась «индустриализация импорта» – сырье и полуфабрикаты составили почти треть закупок 1935 года. В 1936 году Торгсин планировал дальнейшее сокращение и «индустриализацию импорта»[753]. Решение о закрытии Торгсина уже было принято, и этот последний импорт должен был пойти на отоваривание оставшихся на руках у населения денег Торгсина, а также снабжение получателей валютных переводов из-за границы.

Глава 3

Цены в Торгсине

Ценообразование под окрики. Дефицитность, сезонность, монопольность. Прошляпил ли Торгсин голод? Снижение цен как вредительство. Застой торговли и ажиотаж под занавес. Был ли Торгсин дорогим магазином?

Осенью 1933 года буханка ржаного хлеба в Торгсине стоила 5 копеек, а в магазине Мостропа[754] – 2 рубля 50 копеек[755]. Торгсин мог показаться дешевым магазином, но не стоит торопиться с заключениями, ведь торгсиновские копейки были «золотыми». Правительство создало Торгсин не для того, чтобы помочь голодным, а для того, чтобы помочь индустриализации. Это и определило политику цен на товары в Торгсине. В период голода руководство страны не только не сдерживало рост торгсиновских цен на продовольствие, но требовало их значительного повышения, ругая Торгсин за то, что тот «проглядел вопрос о ценах», «прошляпил голод»[756]. Пытаясь извлечь максимальную прибыль, правительство использовало голодный спрос, когда же интерес к Торгсину ослаб, оно приказами пыталось удержать его цены на высоком уровне. Спрос и правительственный диктат формировали цены Торгсина.

Утверждение о ценовом диктате советского руководства не означает того, что цены в СССР назначались произвольно. Напротив, огромные штаты научных институтов и правительственных учреждений в 1930-е и последующие годы бились над проблемой ценообразования в плановом хозяйстве. Они пытались решить грандиозную задачу регулирования соотношения количества денег в обращении, скорости денежного обращения, объемов товаров и цен. При социализме путем распоряжений приходилось добиваться того эффекта, который при капитализме достигался работой рыночных механизмов. Исследователи советского ценообразования 1930-х годов считают, что наряду с задачей сбалансирования денежного обращения, товарной массы и цен экономисты решали еще и проблему изменения структуры стоимости товаров с тем, чтобы она обеспечивала накопления для индустриализации[757]. Советское ценообразование того времени, как и сам Торгсин, во многом определялось нуждами промышленного рывка.

Цены на товары в Торгсине прошли несколько фаз развития. Начальные 1931–1932 годы были временем относительной вольницы. Формально Правление Торгсина должно было представлять прейскуранты на утверждение в Наркомвнешторг, но этот порядок не соблюдался. Зам. наркома торговли Логановский «в интересах гибкости» разрешил Правлению Торгсина самостоятельно регулировать цены – немалая привилегия в плановой директивной экономике и свидетельство того, что правительство создавало для Торгсина режим наибольшего благоприятствования[758]. Торгсин широко пользовался правом самостоятельного ценообразования. На основе конъюнктурных обзоров о спросе на товары и ценах на местных рынках, поступавших в Москву из региональных контор Торгсина, ответственные исполнители Правления принимали решения о повышении или понижении цен[759]. Порой и сами директора магазинов оперативно регулировали цены, но с такой вольницей Правление Торгсина боролось.

В конце 1932 года ЦКК – РКИ и Комитет товарных фондов и регулирования торговли при СТО, которые проверяли цены Торгсина, посчитали, что тот в полной мере не использовал ситуацию голодного спроса. Единственное крупномасштабное повышение цен было проведено в Торгсине вместе с развертыванием торгсиновской сети весной 1932 года, до пика массового голода[760]. Этот год стал временем наибольшего разрыва между продовольственными ценами Торгсина, с одной стороны, и ценами государственной коммерческой торговли и рынка, с другой. В конце 1932 года торгсиновские цены (в золотом исчислении по номиналу) на ржаную муку и сливочное масло были в 40 раз, а на растительное масло в 60 раз ниже цен коммерческих государственных магазинов[761]. В то же самое время промтовары в Торгсине были значительно дороже, чем в коммерческих магазинах или на рынке. Так, весной 1932 года сапоги в Торгсине стоили столько же, сколько и 5 пудов муки. Продав эту муку на вольном рынке, можно было на эти деньги купить в коммерческой торговле 2–3 пары сапог[762].

В апреле 1933 года, когда миллионы людей умирали от голода, комиссия ЦКК ВКП(б) и НК РКИ потребовала повысить цены на основные продукты питания в Торгсине и обязала Наркомвнешторг усилить контроль[763]. Правление Торгсина пыталось отстоять свое право «в отдельных случаях, по отношению к отдельным областям или отдельным товарам, в виде исключения из общего правила, в интересах более быстрого маневрирования товарами, изменять установленные расценки путем внутренних распоряжений, доводя немедленно об этом до сведения наркомата» (выделено мной. – Е. О.), но диктат цен стал набирать силу[764]. Во исполнение требований правительства в декабре 1932 года при Правлении появилось Бюро цен. Отныне только председатель Торгсина (в то время им был Сташевский) имел право изменять цены. Правительство требовало, чтобы Торгсин стал дороже всех других магазинов открытого доступа и даже рынка. К ценам, существовавшим на аналогичные товары в коммерческой и рыночной торговле, Торгсин должен был делать надбавку за «дефицитность, сезонность и монопольность»[765]. Рекомендовалось также принимать во внимание и цены, существовавшие на эти товары за границей. Дальше – больше. В мае 1933 года по приказу наркома внешней торговли Розенгольца при Наркомвнешторге был организован Совет цен, который должен был диктовать цены Правлению Торгсина. Бюро цен Торгсина не менее двух раз в квартал должно было отчитываться перед Советом цен НКВТ об изменениях цен и конъюнктуре рынка[766].

Создание Бюро и Совета цен сделало процесс ценообразования менее маневренным. Однако в тот момент определение торгсиновских цен по-прежнему находилось в юрисдикции Наркомата внешней торговли при активном участии самого Торгсина. Хотя время реагирования ценообразующих органов на конъюнктуру рынка удлинилось из-за бюрократизации и многоступенчатости процесса, но то, что ценами занимались сами торговые организации, а не оторванные от торговли центральные директивные органы, типа СТО или НК РКИ, являлось определенным залогом оправданности цены. Кроме того, Наркомвнешторг был для Торгсина «домашним ведомством», что допускало неформальные отношения между ними. По изобличающему свидетельству комиссии СТО, которая в 1934 году проверяла цены Торгсина, Совет цен НКВТ работал нерегулярно, Торгсин обращался в Совет цен «только по некоторым товарам», причем Торгсин мог затем и изменить утвержденные Советом цены[767]. Фактически Правление Торгсина под сурдинку продолжало само устанавливать цены в своих магазинах.

Под окрики правительства зимой 1933 года – голод свирепствовал – Правление Торгсина два раза подряд повысило продажные цены на продукты повального спроса – муку, хлеб и крупу. Несмотря на резкое повышение цен, спрос на продукты питания не упал[768]. Период зимы – начала весны 1933 года в Торгсине был самым экономически неблагоприятным для обмена ценностей на товары: за «одну условную единицу ценностей» человек получал наименьшее во всей истории Торгсина количество продуктов. Но именно в это время, спасаясь от голода, люди снесли в Торгсин львиную долю своих валютных сбережений.

Достигнув апогея весной, голодный спрос стал стихать. К осени продукты появились на крестьянских рынках, и люди уже не хотели покупать в Торгсине по инфляционным золотым ценам. Для поддержания спроса начиная с апреля 1933 года Торгсин стал постепенно снижать цены на продукты[769]. Тогда же были снижены цены и на некоторые промышленные товары[770]. Защищая свою политику цен, Сташевский писал, что есть сотрудники, которые считают снижение цен вредительством, между тем содержание одного такого сотрудника становилось убыточным: «продавая всего лишь по 1–2 флакона одеколона в день и выручая по 1–2 рубля, он стоил Торгсину до 40 коп. в форме пайка плюс расходы по зарплате, аренде помещения и проч.»[771]. В августе 1933 года с хорошими видами на урожай Совет цен НКВТ принял решение о новом и резком снижении цен на продовольствие (проведено в сентябре), в том числе продажная цена на основной товар в Торгсине, ржаную муку, была снижена на 40 %[772]. До конца года цены на продукты в Торгсине продолжали падать, отражая улучшение продовольственного положения на потребительском рынке[773]. Осенью были также снижены цены на обувь, швейные изделия и другие промтовары. Эта мера была вызвана конкуренцией между Торгсином и открывавшимися специализированными коммерческими магазинами, в которых цены выгодно отличались от торгсиновских и не имели «золотой начинки»[774]. В соответствии с отчетом Торгсина, если принять цены I квартала 1933 года за 100 %, то во II квартале уровень цен составил 80, в III – 53, а в IV – только 43 %[775]. Килограмм ржаной муки зимой 1933 года стоил 20 копеек золотом, а в конце года – 5 копеек[776]; цена на сахар-рафинад к концу года упала почти в два раза, цена на сливочное и растительное масло – в три раза (табл. 20)[777].

Руководство страны не беспокоилось, пока цены на товары в Торгсине росли, но их резкого снижения не стерпело, ведь скупочные цены на драгоценные металлы и камни не изменились, а это значит, что теперь, со снижением продажных цен, за «одну условную единицу ценностей» государство отдавало людям в несколько раз больше товаров и продуктов. Так, голодной зимой – весной 1933 года в приисковых районах за килограмм шлихового золота старатели получали в Торгсине 3,2 тонны муки, летом – более 4 тонн, а в конце года – 9,2 тонны![778] Весной 1934 года относительной вольнице ценообразования в Торгсине, а также ориентации на конъюнктуру рынка был положен конец. Начался период жесткого правительственного диктата. Специальная комиссия СТО в марте 1934 года проверяла цены Торгсина и признала их снижение неоправданным[779]. Комиссию особенно возмутил расцвет частного предпринимательства. Люди с выгодой для себя использовали разницу цен в разных видах торговли. Они перепродавали на вольном рынке купленные в Торгсине продукты и использовали прибыль от продажи для покупок ширпотреба в коммерческой торговле[780].

Наказание не заставило долго ждать. Наркомвнешторг, а вместе с ним и Торгсин потеряли право самостоятельно определять цены на свои товары[781]. Отныне СТО устанавливал, а СНК утверждал минимальный и универсальный для всех контор уровень цен на каждый (!) товар, ниже которого цены Торгсина не могли опускаться[782]. Торгсин мог лишь повышать минимальные цены, если к тому располагала конъюнктура рынка, – право, которому в условиях улучшения товарной ситуации в стране вряд ли суждено было осуществиться. По требованию комиссии СТО весной 1934 года цены на все основные виды продовольствия в Торгсине были повышены (табл. 20)[783]. Как и следовало ожидать, в условиях нормализации снабжения и развития торговли открытого доступа это привело к дальнейшему снижению спроса на продукты в Торгсине, затовариванию и падению рентабельности его торговли. Но руководство страны не сдавалось. В 1935 году, несмотря на просьбы управляющих региональных контор Торгсина снизить не отвечавшие спросу цены, правительство обвинило их в желании идти «по пути наименьшего сопротивления»[784].

Голод уже не помогал Торгсину, а директивами заставить людей покупать по инфляционным ценам было нельзя. Из региональных контор в Правление Торгсина и Наркомвнешторг полетели тревожные телеграммы о резком падении оборотов торговли, а в некоторых случаях и о полном ее прекращении. Из Казахстана, например, писали, что после повышения весной 1934 года цен на основные продукты в Торгсине их продажа «день за днем падает стремя голову»: раньше мука расходилась по 1–2 т в день (Чимкент), а теперь продавали 1 т в пятидневку, животного масла продавали («когда было») от 100 до 180 кг в день, теперь не более 1 кг, мяса по старым ценам продавали от 100 до 150 кг в день, «теперь совсем не берут», растительное масло покупали по 5–6 л в день, а теперь по пол-литра и то не каждый день – «по такой цене будем реализовывать до 1936 года»; «имеется водочных изделий большой запас» – но после повышения цены и водку не берут. «Одним словом, после наценки, – заключал руководитель Казахского Торгсина, – получился полный застой»[785].

Резкое падение покупательского интереса к Торгсину заставило правительство сначала выборочно (табл. 20), а затем почти повально снизить цены на основные продовольственные товары[786]. Эта фаза вынужденного снижения продовольственных цен продолжалась до декабря 1935 года[787]. Однако мера оказалась запоздалой, а снижение недостаточным. Состояние торгсиновской торговли радикально не улучшилось. Спрос на продукты в Торгсине продолжал падать. В отличие от продовольствия, в течение 1935 года правительство повышало цены на наиболее дефицитные промтовары, пытаясь аккумулировать валюту за счет «сытого спроса»[788]. С отступлением голода спрос на ширпотреб, действительно, вырос, но люди теперь могли купить практически те же товары и в универмагах за рубли. Падение покупательского спроса и затоваривание в Торгсине в 1934 и 1935 годах стали одними из основных причин его закрытия. Законы потребительского рынка оказались сильнее директив правительства.

«Ажиотаж под занавес» стал заключительной фазой изменения цен в Торгсине. В ноябре 1935 года правительство опубликовало постановление о скором закрытии Торгсина. Известие мало изменило спрос на продукты, но началась почти паническая скупка промышленных товаров – свидетельство отложенного спроса и относительно сытой жизни. Правление Торгсина сигнализировало: «Целесообразно дальнейшее усиленное выкачивание находящейся на руках у населения иностранной валюты»[789]. В последние недели работы Торгсина, когда люди торопились потратить оставшиеся на руках деньги, правительство повысило торгсиновские цены на продовольствие в среднем на 20 %, на промтовары в среднем на 40 %[790]. Цена хозяйственного мыла (1 кг), например, выросла с 22 до 36 копеек; на несколько золотых копеек увеличилась цена разных сортов туалетного мыла; существенно, от 5 до 15 золотых копеек, выросли цены парфюмерных и косметических товаров, на 6–10 золотых рублей – цены на патефоны, радио и сервизы[791] (табл. 20). Повысив цены в тот момент, когда население не могло дольше откладывать покупку, советское руководство вновь доказало, что предприимчивость не чужда социализму, если бизнесменом является само «пролетарское» государство.

Проведенный анализ свидетельствует, что в Торгсине правительство стремилось к монопольно высоким ценам, а его аппетиты ограничивались лишь потребительским спросом. Однако в то время в СССР и в других видах открытой торговли (коммерческие магазины, рынок) цены «кусались». Чем от них отличался Торгсин? Главным преимуществом Торгсина был его ассортимент. Магазины Торгсина предлагали товары, которых не было в других видах торговли. С открытием образцовых универмагов и специализированных магазинов в середине 1930-х годов Торгсин стал терять это преимущество, а вместе с ним и клиентов. В Торгсине покупки не ограничивались нормами, что выгодно отличало его от пайковых распределителей и даже от государственных коммерческих магазинов, в которых во время голода вводились «нормы отпуска в одни руки». Главным недостатком Торгсина по сравнению с остальной торговлей было то, что расплачиваться в его магазинах надо было валютными ценностями. Именно эта валютная особость Торгсина после отступления голода и отмены карточек стала главной причиной падения покупательского спроса и закрытия его магазинов.

Были ли торгсиновские цены выгоднее цен других видов торговли? На этот вопрос не просто ответить. В Торгсине за мешок муки человек отдавал драгоценности[792]. Как сравнивать кольца и серьги с бумажными рублями? Добавляет сложности и то, что в первой половине 1930-х годов в СССР существовало несколько уровней цен: чрезвычайно низкие пайковые, высокие цены государственных коммерческих магазинов и астрономические цены рынка. Кроме того, цены, за исключением пайкового снабжения, быстро менялись – достигнув апогея голодной весной 1933 года, к концу года они резко упали. Более того, цены вольного рынка значительно отличались по регионам страны. В зависимости от ситуации на потребительском рынке менялся и вольный обменный курс торгсиновского и простого рубля. Официальный курс обмена (1:6,6) оставался на бумаге, в реальной жизни люди, да и торгсиновские работники, пересчитывали цены Торгсина по курсу черного рынка, который был чутким камертоном изменения спроса. На пике голода торгсиновский рубль на черном рынке шел за 60–70 простых рублей[793]. Осенью 1933 года обменный курс по регионам колебался от 45 до 57 простых рублей за золотой торгсиновский[794]. С учетом этих сложностей вряд ли возможно установить точную разницу стоимости товаров в различных видах торговли в СССР в первой половине 1930-х годов, но выявить динамику соотношения цен можно.

Сравнение цен в советской торговле позволяет говорить о чрезвычайной дороговизне Торгсина в период массового голода зимы – весны 1933 года (табл. 21). Особенно высоки были цены на товары главного спроса того времени – муку, сахар, масло, мясо. Пересчет золотых цен Торгсина в простые рублевые по существовавшему в то время обменному курсу вольного рынка показывает, что цены Торгсина на основные продукты питания, кроме муки, превышали и без того астрономические цены рынка – свидетельство того, что государственную политику цен в Торгсине определял голодный спрос. Бьет в глаза колоссальная разница торгсиновских цен с протекционистски низкими ценами пайка. Покупать по пайковым ценам в период голода было куда выгоднее, но паек был доступен лишь избранным группам населения. Кроме того, даже тем, кто его получал, за исключением советской элиты, паек обеспечивал лишь существование впроголодь: его нормы и ассортимент были скудны, приходилось все равно докупать товары в Торгсине, коммерческих магазинах и на рынке по высоким ценам голодного времени.

Ранее уже было сказано, что период голода был временем наивысших цен на продовольствие в Торгсине и, следовательно, экономически наименее благоприятным для населения временем для обмена ценностей на товары. Однако, говоря о невыгодности обмена, не стоит забывать об исторической ситуации. Вопрос не стоял так: «Захочу – куплю в Торгсине, а не захочу в Торгсине – пойду в коммерческий магазин или на рынок». Паек, если он полагался, был скуден, на рынке – пусто, коммерческие магазины – только в крупных городах, да и там не было достатка. Много ли смысла в том, чтобы рассуждать о невыгодности покупать продукты в период голода в Торгсине, если нигде больше их купить было нельзя? Голод не оставлял людям выбора. В то время большинство покупателей в Торгсине действовали не в интересах выгоды, а в целях выживания. Получение выгоды более характеризует позицию государства, которое, используя голод, выкачало у населения тонны ценностей.

С улучшением продовольственной ситуации в стране вопрос о выгодности или невыгодности покупок в Торгсине приобрел смысл. Начиная со второй половины 1933 года и вплоть до закрытия Торгсина люди покупали в Торгсине лишь то, что отсутствовало в других видах торговли или выгодно отличалось по цене. В результате изменилась социально-экономическая природа Торгсина. Если во время голода для большинства населения он являлся способом выживания, то с улучшением ситуации в Торгсин стали ходить «от достатка» за деликатесами и модными новинками. Резкое снижение цен на продукты, проведенное Правлением Торгсина во второй половине 1933 года, создало благоприятные возможности для расцвета предпринимательства. Правительственная комиссия, которая проверяла Торгсин, весной 1934 года сообщала: «Сравнение цен Торгсина, коммерческой торговли, колхозного рынка показало, что держателю золота и валюты выгоднее купить в Торгсине продовольственные товары, реализовать их по существующим ценам на рынке и на вырученные червонцы купить промтовары в коммерческом магазине».

Люди «играли и выигрывали» на разнице цен в разных видах советской торговли. Так, в начале 1934 года пуд ржаной муки в Торгсине стоил 96 копеек, а пара галош – 95 копеек. Цена пуда ржаной муки на рынке в то время была 52–55 рублей. Предприимчивый человек, продав по рыночной цене пуд торгсиновской муки, на вырученные деньги мог купить в Мосторге две пары самых дорогих галош, там они стоили 25 рублей[795]. Период лета 1933 – ранней весны 1934 года (до вмешательства правительства) был временем наиболее низких продовольственных цен в Торгсине и наиболее выгодного обмена ценностей на продукты. В этот период покупки продовольствия в Торгсине давали его клиентам наибольшие преимущества перед другими видами открытой торговли. Однако, как свидетельствуют документы, покупать промышленные товары в то время было выгоднее в коммерческих магазинах. Из Горького в ноябре 1933 года, например, сообщали, что в специализированном коммерческом магазине, который недавно открылся рядом с Торгсином, цены на промышленные товары (по номиналу) были всего лишь в 20–23 раза выше торгсиновских, при том что золотой торгсиновский рубль на черном рынке был более чем в 50 раз дороже простого советского. При таком соотношении цен торговля в горьковском торгсине почти прекратилась[796]. Осенью 1933 года золотые цены Торгсина (по номиналу) были в среднем ниже цен коммерческой торговли Мостропа в 48 раз, в то время как рыночный обменный курс золотого и простого рубля доходил до 1:57[797].

Во время директивного повышения цен с весны 1934 до конца 1935 года покупки основных видов продовольствия в Торгсине стали невыгодны населению. Именно тогда из регионов в Правление Торгсина в Москву и полетели панические телеграммы. Как писали из Казахстана, «продуктов на базаре много, торговля свободная, колхозный хлеб подвозится возами», «масло животное хорошего качества в неограниченном количестве», «пшено на рынке хорошее, а у нас даже такого нет». По всем районам Казахстана цены рынка были ниже цен Торгсина[798]. Директор Казахского Торгсина сетовал: «…покупатель наш капризный, идет к нам только тогда, когда на базаре нет продуктов, или для своей выгоды продать драгметаллы с расчетом 1 руб. (торгсиновский. – Е. О.) за 60 руб. и выше в совзнаках. Иначе к нам не приходят». В этот период люди в основном покупали в Торгсине продовольственные деликатесы и ширпотреб, которые отсутствовали в других видах торговли – в коммерческих магазинах, новых магазинах «свободного доступа» и на рынке Накануне закрытия Торгсина, когда правительство, используя покупательский ажиотаж, резко повысило цены, его магазины отличались особой дороговизной. Но соображения выгодности или невыгодности покупок в Торгсине в то время для людей вновь отошли на второй план. Торгсин закрывался, нужно было успеть потратить оставшиеся на руках деньги.

Анализ соотношения цен свидетельствует, что правительство постепенно «подтягивало» золотые цены Торгсина (в их номинальном выражении) к ценам открытой государственной невалютной торговли, то есть к ценам коммерческих магазинов, а затем образцовых универмагов и специализированных магазинов, появившихся с отменой карточной системы. Если в период голода 1932–1933 годов по основным товарам золотые цены Торгсина (в номинальном выражении) были от 40 до 60 раз меньше цен коммерческой торговли, то в период директивного вмешательства государства в 1935 году это соотношение снизилось до 20–40 раз, а накануне закрытия Торгсина – до 10–30 раз. Золотые цены Торгсина в сравнении с ценами других государственных видов торговли (кроме пайка) все больше приближались к своему официальному курсу обмена: 1 золотой рубль за 6,6 простого советского[799]. Таким образом, к концу 1935 года цены разных видов государственной открытой торговли (в их номинальном выражении) несколько выровнялись – свидетельство того, что правительство сводило на нет золотую составляющую торгсиновских цен. Люди продолжали сдавать драгоценности, чтобы купить товары в Торгсине, но «золотые» рубли, которые они получали, все более обесценивались.

Настало время ответить на один из заглавных вопросов этой главы – «Был ли Торгсин дорогим магазином?» В ноябре 1935 года председатель Торгсина Левенсон в записке наркому внешней торговли Розенгольцу представил расчеты покупательной способности доллара в Польше, во Франции и в Торгсине в СССР. В то время как на доллар в Польше можно было купить от 1,3 до 1,8 кг сливочного масла, а во Франции – 600–750 г, в СССР – только 250–400 г. По мясу покупательная способность доллара составляла в Польше – 1,8–3,8 кг, во Франции – 0,5–2,3 кг, а в СССР – лишь 0,6–1 кг. Похожее соотношение существовало и по другим основным продуктам[800]. Торгсин был дороже магазинов не только Варшавы, но и Парижа.

Глава 4

Советские дома терпимости

Отречемся от старого мира? Крепостные клиенты. Советские бордели и пролетарские проститутки. Война миров: интерклубы против портовых торгсинов. Слуга двух господ: кошелек или идея? Будни советского шипчандлера. Бар – мышеловка. Советский сервис как оружие массового уничтожения. Безналичная валюта

Не будет большим преувеличением сказать, что Торгсин вырос из портовой торговли – шипчандлерства. Названия его контор начала 1931 года повторяют список портов Советского Союза: Архангельск, Владивосток, Новороссийск, Одесса, Херсон, Николаев, Поти, Феодосия, Таганрог…[801] По мере переориентации Торгсина на ценности советских граждан шипчандлерство, некогда бывшее основной, превратилось во второстепенную операцию Торгсина. Валютные доходы от портового хозяйства оказались невелики, но шипчандлерство, пожалуй, ярче, чем другие операции Торгсина, раскрыло суть этого предприятия – отказ от идейно-классовых принципов в угоду чистогану.

До появления Торгсина портовая торговля находилась в ведении акционерного общества «Совторгфлот». В то время снабжение иностранных судов в советских портах носило эпизодический характер. Капитаны покупали товары только в экстренных случаях. Создание портовых торгсинов было частью общего процесса мобилизации и централизации валютных средств на нужды промышленного развития. Торгсин призван был превратить портовую торговлю в канал стабильного притока валюты государству. В октябре 1930 года Совторгфлот передал свое небогатое шипчандлерское хозяйство Портовому сектору Торгсина (позднее реорганизован в Портовый директорат)[802]. Споры валютных ведомств о том, какие деньги принимать от капитанов, закончились запретом торговать на рубли[803]. Государство интересовала только «эффективная», то есть иностранная валюта.

По словам его руководителей, Торгсин представлял первый мировой опыт «централизованного снабжения иностранных пароходов», что, по их мнению, требовало особых социалистических форм работы[804]. Анализ документов, однако, показывает, что обслуживание иностранных моряков в советских портах во многом повторяло дореволюционную практику. Значительное число работников портовых торгсинов были шипчандлерами частных фирм царского времени. Они принесли с собой в Торгсин «пороки капитализма» – взятки, социальную сегрегацию, спаивание моряков, использование проституток для раскрутки клиентов. Хотя и советской специфики – бесхозяйственность, низкое качество продуктов и услуг, а также вездесущность ОГПУ – было хоть отбавляй.

По прибытии иностранного судна в советский порт на его борт поднимался шипчандлер Торгсина и предлагал капитану сделать заказ на пополнение запасов продовольствия, топлива и стройматериалов. Чтобы заинтересовать капитана, шипчандлер платил ему «гратификационные» – благодарственную сумму, премию, составлявшую процент со сделанного заказа. Гратификационные были заимствованы из практики портов капиталистических стран и представляли собой легализованную взятку. Советская специфика нашла выражение в идейно-классовом оправдании взятки: торгсиновские руководители подчеркивали, что они платят деньги не капиталисту – владельцу парохода, эксплуататору и гноителю рабочих, а наемному работнику, каким, по их мнению, был капитан[805].

Прибыв на иностранный пароход, шипчандлер Торгсина оповещал моряков и о том, что к их услугам в порту работают бар или ресторан Торгсина, а также магазин, где можно купить сувениры, антиквариат, меха и другие товары. Капитан судна решал, какую сумму судовая команда могла потратить на берегу, и, чтобы сделать его щедрее, шипчандлер Торгсина вновь платил ему премиальные – процент с разрешенной суммы. Затем начиналось самое интересное. ОГПУ запрещало иностранным морякам брать на берег валюту. Капитан должен был держать ее в опломбированном сейфе на судне[806]. На руки команда получала боны Торгсина, по сути превращаясь в его крепостных клиентов. На все время стоянки они прикреплялись к портовому торгсину; другие магазины не принимали торгсиновские деньги[807].

Моряк мог избежать крепостного права и обзавестись рублями, дававшими экономическую свободу, только став спекулянтом. Фарцовщики, валютчики и проститутки, которые, несмотря на пропускной режим в портах, роились около торгсинов, объясняли моряку нехитрые азы экономики дефицита – «нет ли чего продать?». Интерклубы – центры революционной пропаганды среди моряков в советских портах – жаловались на крепостное право Торгсина[808]. По словам бюро фракции Одесского райкомвода, чтобы посетить «культурное учреждение» – театр или кино или «попить чаю и скушать бутерброд» в буфете интерклуба, моряку порой приходилось продавать что-то из своей одежды или спекулировать товарами и бонами Торгсина. В 1933 году после продолжительного разбирательства в верхах дела о «крепостном хозяйстве» Торгсина иностранным морякам наконец разрешили переводить кредит, открытый для них в Торгсине, на буфеты интерклубов. Однако Торгсин, не желая терять валюту, не афишировал новшество. Один из моряков жаловался, что только после «долгих и тяжелых усилий» узнал о возможности перевода денег[809].

Торгсины плодили портовую мафию, где в доле были шипчандлеры, директора магазинов и ресторанов, сутенеры и проститутки, да порой и сами капитаны иностранных судов. Мирок советского порта был далек от идеалов новой жизни, которую иностранные моряки – социалисты и коммунисты – ожидали увидеть на родине победившего пролетариата. Их разгневанные и недоумевающие письма в Совбюро Интернационала моряков и портовых рабочих (ИМПР) свидетельствовали, что портовые торгсины были заурядными борделями. Иностранные моряки показали больше политической зрелости и идейной выдержанности, чем местные работники Торгсина, да и его центральное руководство, которое отказывалось от радикального решения проблемы проституции, боясь потерять валюту. Некто тов. Коли, коммунист, руководивший итальянской работой в интерклубах Туапсе, Новороссийска, Поти и Батума, в январе 1933 года писал:

Крупнейшим препятствием в нашей работе является проституция. Явление это одинаково во всех портах. …Официальным домом проституток является Торгсин. В это помещение проститутки ходят как к себе домой, здесь ждут клиентов. Моряк не платит наличными, а продуктами. За один килограмм сахару, стоящего несколько копеек золотом, моряк проводит целую ночь с женщиной, которая уверяет его при этом, что в России умирают с голоду, едят черный хлеб, и то в недостаточном количестве… Видя, как проститутки действуют свободно, моряк начинает верить, что такое положение вещей существует с полного согласия власти. С 6-ти часов вечера до часу ночи как внутри ресторана Торгсина, так и снаружи нельзя буквально пройти, не пробивая себе дорогу сквозь толпу проституток, сутенеров и спекулянтов. Обо всем этом докладывалось властям письменно и устно, но несмотря на обещания принять меры, положение еще больше ухудшается. На днях несколько моряков пригласили меня зайти в Торгсин, чтобы убедиться. Там были пьяные проститутки, которые танцевали в зале и на столах, как в настоящем публичном доме в буржуазных странах… Несколько судовых офицеров-фашистов, спокойно выпивавших там, уходя заявили, что здесь полагалось бы больше серьезности. Фашистская судовая администрация использует эти факты для всякой клеветы. Так, например, старший помощник капитана Тамбуриони – фашист на все 100 % – иронически сказал мне, что без сомнения нами сделаны известные достижения, но что Россию лучше всего характеризует зрелище проституток и сутенеров[810].

Во всех черноморских портах политическая работа интерклубов была парализована торгсиновскими оргиями[811]. Товарищ Коли был не одинок в своих жалобах. По словам интернационалистов, «пропаганда по соцстроительству натыкалась на вопрос моряков, почему допускается гной проституции». В письме в президиум Коминтерна греческие моряки описали торгсиновский бордель (в архиве сохранился его перевод):

Товарищи! Мы, греческие моряки, посетили многие порты СССР и с гордостью видим сдвиги отечества трудящихся всего мира и продвижение переходного периода к социализму. Но существуют еще многие остатки царского режима, и прежде всего проституция, насчет которой в торгсине Херсона, где мы теперь находимся, и хотим донести до вашего сведения… Сначала входишь в магазин, который продает разные товары, а потом – дверь в коридор. В коридоре есть другие двери, где особые комнаты, одни первого класса, роскошные для чинов, а остальные второстепенного класса для команд.

После покупок завторгсином говорит: мы имеем и девочек, маленькие и красивые, которых можно найти в комнатах, о которых мы выше говорили. Это случилось и с нами (подчеркнуто в документе. – Е. О.). Мы слушали с удивлением слова заведующего и вошли в комнату для команд и действительно мы очутились в кругу хуже, чем в худших домах терпимости, которые существуют в капиталистических странах. Несколько проституток находились в объятиях моряков, распевая хриплым от пьянства голосом, и похабничали. На столах стояли бутылки пива и т. п.

Возмущенные этим мы вышли и спросили заведующего «кто эти женщины», а он спокойно ответил «проститутки»… а когда мы спросили, как это допускаются такие безобразия, он сказал, что здесь это ему разрешают. А эта торговля человеческим телом делается так: проститутка покупает в торгсине сахар после уплаты моряками нужной суммы, а этот сахар она продает на рынке по цене 15–20 рубл. кило[812].

Письмо греческих моряков, направленное в Коминтерн, имело серьезные последствия. Началось расследование, в котором участвовали не только торгсиновские представители, но и ОГПУ, включая его руководителя Ягоду. В результате несколько региональных торгсиновских и партийных руководителей потеряли работу. Член Правления Торгсина, некто Бабинчук, проводивший проверку в Херсоне, докладывал 8 марта 1933 года в Наркомвнешторг Розенгольцу:

Письмо греческих моряков по поводу безобразий, творившихся в портовом магазине Херсонского шипчандлерства, полностью подтвердилось. Из опроса сотрудников, работавших там, выяснилось, что проституция в магазине развивалась большими темпами с подразделениями для капитанов и иноморяков. Первым отводились имеющиеся там три отдельные комнаты, а морякам предоставляли буфет – общий зал. Поставщиками проституток являлись шипчандлер Струмак и главная проститутка Валя. Они завлекали в Торгсин девочек с условием, что первым должен иметь с ними сношение шипчандлер Струмак, после чего они являлись равноправными проститутками Торгсина для знакомства с инокапитанами и моряками. Между иноморяками и проститутками бывали скандалы и дело доходило до мордобития.

Мы еще вернемся к докладу Бабинчука, пока же важно отметить, что даже те немногие документы, которые удалось найти, свидетельствуют об иерархии проституток: привилегированные красавицы на «чистой» и обеспеченной работе в баре и уличные девки, приходившие к торгсину в надежде найти клиента, который пригласит провести вечер. Наряду с теми, для кого проституция стала профессией и основным источником дохода, документы свидетельствуют о существовании «пролетарской проститутки по совместительству»: днем – работа на заводе, вечером – к бару, чтобы заработать несколько копеек золотом. Видно среди проституток и политическое размежевание. Одни «стучали» в ГПУ, другие избивали политических активистов портовых интерклубов. Для многих в те годы проституция была средством выживания, как и тесно связанная с ней спекуляция. Все проститутки перепродавали валюту и дефицитные товары.

Одесский порт вызывал особо сильное негодование интернационалистов. Там в местном торгсине заправлял некто Гольдштейн, по одним сведениям, владелец гостиницы «Лондон», по другим, содержатель дома терпимости в Одессе до революции. Его имя часто упоминается в материалах Торгсина как символ распущенности и вседозволенности[813]. Гольдштейн был мастером своего дела. Листовки-зазывалки – «У нас сегодня вечер-кабаре. Спиртные напитки» – появлялись не только на судах, их разбрасывали даже в интерклубе, благо до него от торгсиновского бара было всего 50 метров. В заведении Гольдштейна всё было приспособлено для того, чтобы обобрать клиентов. Бар работал всю ночь. Звучали фокстроты. По приказу Гольдштейна кельнерши (официантки) – на работу принимали только красивых девушек – присаживались за столики иностранных моряков. Отказываясь от пива и других дешевых напитков, они заставляли моряков покупать ликеры, шампанское, коньяк, а также подарки. Тут же в буфете Гольдштейн устроил витрину, где были выставлены для продажи «женские принадлежности» – пудра, духи, шелковые чулки и панталоны. Пьяных моряков обсчитывали. Отсутствие у клиентов денег не было помехой: торгсин отпускал морякам напитки и товары в кредит, а счет потом предъявлял к оплате капитану судна. Гольдштейн учитывал и запросы капитанов: чтобы не портить им настроение, в залы, где сидела «белая кость», не пускали кочегаров и прочую матросню. Когда дело дошло до проверки его хозяйства, Гольдштейн спокойно признал все факты «антисоветских методов работы», включая и «зазывание моряков в отдельные кабинеты» и «физическую связь»[814]. В портовых торгсинах революционная мечта о новом мире разбивалась о власть чистогана.

В разгневанном письме «Мое впечатление о Торгсине» – в архиве сохранился его русский перевод – некто Джонс, посетивший Одесский порт, рассказал о хозяйстве Гольдштейна:

Я знаю, что главной функцией Торгсина является сбор валюты для выполнения пятилетнего плана. Вольность операций Торгсина дает впечатление первоклассного публичного дома в капиталистических странах… Когда шипчандлер первый раз пришел на наш пароход, он сказал морякам, что девочки в кафе ожидают их… Одна девушка, темная на вид, и которая в поведении не уступила бы барной служанке, выделялась своим поведением среди других. Я думаю, что она хорошо оправдала себя, завлекая моряков и продавая им шампанское для большого сбора денег для выполнения пятилетнего плана, но она оправдала себя и в другом виде: она объясняла нескольким морякам систему, как доставать рубли. Она говорила, что нужно покупать сигареты «Москва» по 10 коп. (золотом) в кафе и продавать их на улице хулиганам по 3 руб. Когда подходишь к дверям Торгсина, всегда там можно видеть молодых хулиганов, которые останавливают моряка и просят его, чтобы он им купил сигарет. Товарищи, я считаю, что это возмутительно. Может быть валюта для пятилетки, но это действует на рабочих города Одессы… Каждый моряк может пробыть здесь с прихода парохода до его ухода и не узнать о существовании пятилетнего плана, о соцстроительстве, о положении советских моряков, рабочих и т. д. В Торгсине нет ни одной открытки, ни одной карточки с изображением соцстроительства и т. д., которые дали бы возможность узнать об индустриализации Советского Союза[815].

В декабре 1932 года работник интерклуба моряков товарищ Россетти, разделяя возмущение Джонса, сообщал:

В других портах Черного моря проститутки и полупроститутки (? – Е. О.) многочисленны, но здесь, в Одессе, их тысячи и среди них имеется тайная организация с разделением труда и поля действия. Проститутки имеют даже разрешение на вход в порт, на суда, а несколько десятков привилегированных составляют красу и гордость бара, представляющего собой настоящий публичный дом… В конце концов проститутки нам говорят: вы работаете для клуба (интерклуб моряков. – Е. О.), а мы для бара и для Торгсина; клуб – политическое учреждение, Торгсин и бар – советские учреждения, разрешенные дома терпимости[816].

«Разрешенные»? Но кем? Анализ архивных материалов позволяет сказать, что одно из главных валютных ведомств страны, Наркомфин, в интересах получения валюты ратовало за развлечения в портах. Осенью 1931 года член главной коллегии Наркомфина Рейхель сетовал на то, что в некоторые портовые кафе не допускали женщин и пили исключительно в мужском обществе. Слишком строгие нравы местной власти, считал он, – нужны развлечения, музыка, кегельбан[817]. Заведующие портовых контор Торгсина, которым надо было выполнять валютный план, тоже защищали свободу нравов. Заведующий Батумской конторы Грюнберг послал в Правление Торгсина протест против ареста милицией по настоянию интерклуба трех проституток в баре торгсина. Проститутки были приглашены иностранными капитанами и, по мнению Грюнберга, «вели себя вполне корректно», не давали повода для ареста. Он угрожающе предупреждал Правление: «Такой поступок местных властей я считаю неправильным, ибо при повторении подобных явлений в будущем иностранцы могут отказаться от посещения бара, что будет отражаться на нашей торговле»[818]. По свидетельству ранее цитированного доклада Бабинчука, местное начальство знало о проституции в херсонском Торгсине. Среди высокопоставленных коммунистов Бабинчук назвал бывшего управляющего Речицкого, нынешнего управляющего Дьяченко, зам. управляющего Розенберга, уполномоченного Наркомвнешторга Каттеля, управляющего Одесской конторой Агаларова и главного шипчандлера Украинской конторы Торгсина Готфельда – все «заходили, все это видели». Комиссия обкома, проверяя аппарат херсонского Торгсина, аттестовала шипчандлера-сутенера Стурмака как «квалифицированного работника», который справляется с работой[819].

Экстремизм портовых торгсинов, при котором все средства хороши для получения валюты, процветал при содействии или бездействии милиции и местных представительств ОГПУ. Упоминавшийся ранее товарищ Россетти из Одессы писал в 1932 году:

Однажды я арестовал двух проституток, избивавших нашу активистку на центральной улице, обвиняя ее перед моряками в том, что она работает в клубе в качестве консульского шпиона. В милиции мне заявили, что проститутки занимаются своим ремеслом, чтобы заработать несколько копеек, и что я ошибаюсь, если думаю, что милиция может вести борьбу с проституцией[820].

Доклад Бабинчука Розенгольцу по поводу безобразий в херсонском порту подтверждает причастность к ним ОГПУ: «Из показаний видно, что представитель ГПУ Нендрик тоже часто посещал Торгсин, ему предоставляли главную проститутку Валю, после чего она, уходя с ним черным ходом, выносила продукты Торгсина, а также он лично брал в Торгсине папиросы, хлеб и т. д.»[821].

Оправдание проституции и спекуляции необходимостью добывать валюту для пятилетки, которым местное руководство и заведующие портовых торгсинов пытались защитить свои методы работы, было прикрытием их личных интересов. Доходы от портовых магазинов были невелики[822], значительная часть денег, которые приносила проституция, оказывалась в карманах директоров-гольдштейнов, сутенеров, а также шла на поддержание хороших отношений с местной администрацией. ОГПУ имело свой интерес в торгсиновских притонах, используя проституток и спекулянтов для сбора информации среди иностранцев. Спаивание и интимные услуги кельнерш, по словам Гольдштейна, служили делу «политической и разведывательной работы»[823]. Не покровительством ли местного ГПУ объясняется его уверенное спокойствие и случайно ли, что начатый интерклубом еще в 1931 году шум вокруг «хозяйства Гольдштейна» вплоть до 1934 года не приносил результатов? Другие шипчандлеры тоже прикрывали свои действия именем ОГП[824]У. По свидетельству документов, местное ГПУ «советовало» проверяющим и недовольным не ходить в Торгсин[825]. Лишь после того как тревожные сигналы дошли до верхов в Москве и разразился международный скандал, местные представительства ОГПУ начали действовать. Так, в Херсоне, после того как греческие моряки пожаловались в Коминтерн, ОГПУ арестовало директора торгсиновского магазина шипчандлера Струмака с проституткой Валей, которые поставляли женщин иностранным морякам, а также управляющего местного отделения Торгсина Речицкого[826].

В документах есть упоминания о том, что местные партийные организации противились расширению торгсиновских баров из-за процветавшей в них проституции[827]. Именно «противились расширению», а не требовали закрытия, ведь партийные руководители несли ответственность за выполнение валютного плана своего региона[828]. Местные советские и профсоюзные организации, несмотря на многочисленные сигналы, тоже бездействовали. Следует сказать, что и Правление Торгсина в Москве довольно долго не принимало решительных мер против методов работы портовых торгсинов. Действительно, зачем резать курицу, несущую золотые яйца? В январе 1933 года в ответ на шум, поднятый Интернационалом моряков вокруг порядков в Одесском порту, зам. председателя Торгсина Бошкович предлагал управляющему Одесской конторы всего лишь «принять ряд оздоровительных мероприятий, могущих обеспечить поступление инвалюты, не дискредитируя при этом наше учреждение»[829]. В феврале 1933 года новый председатель Правления Сташевский в директивном письме местным конторам предлагал провести в портах опять-таки лишь частичные меры – заменить обслуживающий персонал баров работниками-мужчинами и «не открывать там горячих кухонь, ограничившись продажей исключительно холодных закусок»[830]. Требование Сташевского «не отказываться от максимума извлечения инвалюты от иноморяков» предопределило провал частичных «оздоровительных мер» в борьбе с валютным экстремизмом портовых торгсинов.

Интерклубы были единственной организацией, которая объявила войну портовым торгсинам. Лекции о преимуществах социализма и бедный буфет слабо привлекали моряков; те охотнее шли в злачный Торгсин[831]. Пустующие интерклубы вынуждали политработников действовать. Совбюро Интернационала водников забрасывало ВЦСПС и Профинтерн тревожными письмами, требуя призвать зарвавшийся Торгсин к «советскому порядку». Из-за поднятой интерклубами шумихи дело о проституции и спекуляции в портовых торгсинах достигло партийных верхов[832]. В 1933 году ЦКК РКИ обсуждал методы работы портовых баров. В апреле 1933 года последовали радикальные меры. Зам. наркома внешней торговли Логановский, по своей ли инициативе или по окрику сверху, приказал конторам Торгсина оставить в портах только магазины[833]. Бары и буфеты теперь могли работать только при интерклубах под присмотром политработников. После окрика «сверху» чиновники стали перестраховываться, так что не обошлось без перегибов. Вместе со злачными местами были запрещены и выступления оркестров в ресторанах для интуристов[834]. Летом 1933 года пришла очередь Гольдштейна и других «бывших» и «чуждых», работавших в системе Торгсина. В рамках общей кампании по чистке торгсиновского аппарата, проводившейся по решению Президиума ЦКК и Коллегии НК РКИ, Сташевский приказал портовым конторам уволить всех бывших торговцев, кулаков, административно-высланных, меньшевиков, эсеров, бывших троцкистов, дворян, полицейских, лиц духовного звания, а также лишенных избирательных прав и осужденных за уголовные преступления[835]. Материалы 1934 года свидетельствуют, однако, что валютная проституция в портах продолжалась и после закрытия торгсиновских баров. Шипчандлеры продолжали выполнять роль сводников-сутенеров, по заказам иностранных моряков отправляя проституток на пароходы[836]. Валютные доходы от торговли телом теперь полностью уходили к частнику. В конечном счете в деле о проституции в портовых торгсинах идейно-политические принципы для советского правительства оказались важнее валютных интересов.

Замирение Торгсина и Совбюро Интернационала моряков было оформлено договором, по которому Торгсин обязался обеспечивать культурную торговлю в портовых интерклубах. Однако сохранявшиеся в Торгсине методы раскрутки клиентов вновь и вновь вызывали нарекания интернационалистов. В конце 1935 года заведующий интерклуба в Потийском порту некто Вилкс жаловался в НКВД: «Англичане меня ругают, что это за безобразие, когда человек, придя с моря, не может получить стакан пива… им чуть ли не говорят „Пейте водку“… Ввиду этого большинство моряков-англичан ушли из клуба искать себе проституток». Не было, по словам Вилкса, в торгсиновском буфете и других дешевых товаров: лимонада, безделушек-сувениров, «которые моряки всех стран покупают ради шутки». «Думают, – в сердцах писал Вилкс, – что можно торговать только мехами и тканями, а чтобы человек мог купить себе напиться воды, этого нет»[837].

В поисках валюты портовые торгсины расширяли список услуг: катание на катерах и мототрамваях, доставка пресной воды, разъездные катера-лари, прокат, экскурсии, билеты в театр, стирка белья, стрижка, ремонт тары и зарядка батарей. В документах несколько раз упоминалась продажа за валюту собак судовой команде – небольшой штрих к быту оторванных от дома моряков. Однако из-за фрагментарности этих услуг валютный доход оставался низким. Снабжение горючим, маслами, лесоматериалами, которое предлагал Торгсин, тоже не давало ощутимого эффекта. Иностранные суда отказывались от них из-за высоких цен, превышавших как советские цены экспорта этих товаров, так и цены на них в иностранных портах.

Торгсин предлагал и валютные похоронные услуги для моряков. Одна история особо привлекает внимание как квинтэссенция конфликта революционных идеалов с реалиями валютного экстремизма. Она замечательно выражает сущность Торгсина. Случай произошел в 1934 году и разбирался в НКВД. На турецком пароходе убился матрос. Капитан парохода заказал доски, «мануфактуру» и другие предметы, чтобы похороны прошли «по турецкому обряду». Советские моряки по инициативе интерклуба решили политически грамотно проводить своего товарища по классу: они оплатили оркестр, венки и знамена. Руководство же портового торгсина видело в похоронах лишь возможность заработать валюту. В счет капитану были включены не только заказанные им товары, но и стоимость земли и даже оркестра, уже оплаченного интерклубом. По сообщению местного отдела НКВД, при предъявлении счета капитану «произошла безобразная торгашеская сцена». Капитан протестовал, ссылаясь на то, что земля была предоставлена бесплатно и что «по обряду мусульман с оркестром нельзя хоронить». Торгсин торговался, пытаясь получить деньги за революционную музыку и советскую землю. После того как Торгсин заявил капитану, что деньги насильно вычтут из фрахтовых сумм, он вынужденно заплатил за революционные атрибуты. Дело, однако, обернулось политическим скандалом, потому что возмущенные турецкие моряки написали в газету, а турецкое пароходное начальство обратилось в Наркомат иностранных дел СССР.

В этой истории блюстителем чистоты революционных принципов выступил НКВД. По мнению начальника городского отдела НКВД, Торгсин «забыл», что советская торговля должна иметь идейно-политический характер, что она не могла быть просто средством зарабатывания денег, а призвана была проводить в жизнь классовые принципы, в данном случае – пролетарский интернационализм. Если Торгсин не мог взять на себя расходы по революционным похоронам, продолжал начальник городского отдела НКВД, то он хотя бы не должен был обворовывать свой интерклуб и заставлять капиталистов платить за революционную солидарность. Следует подчеркнуть, что сотрудник НКВД говорил не о порядочности в проведении сделки, а о политических принципах, ибо, по его мнению, «нельзя было капиталистическую торговую фирму заставлять платить деньги за церемонии… выражающие революционные стремления советских моряков» (выделено мной. – Е. О.)[838]. Дилемма, однако, состояла в том, что соблюдение идейно-политических принципов вело к ограничению валютного дохода. Погоня за валютой для нужд индустриализации требовала пересмотра революционных принципов. Построение социализма в СССР оборачивалось потерей чистоты классовой идеологии. История с похоронами турецкого матроса, как и попустительство проституции в портовых торгсинах – свидетельство идейной беспринципности Торгсина, который был слугой двух господ: служа делу построения социализма, он служил и капиталу. В этом смысле Торгсин, как в своем портовом хозяйстве, так и в своих общих принципах работы являлся предательством идей революции. Это заключение особенно важно потому, что Торгсин был не частной лавочкой, а государственным предприятием.

Советский шипчандлер 1930-х годов заслуживает специального внимания. Галерея портовых работников включала как неудачников и опустившихся пьяниц, которые нашли в порту последнее профессиональное пристанище, так и людей, преданных своему делу, а также преуспевавших воров и жуликов. Среди шипчандлеров практически не было коммунистов[839]. Костяк составляли шипчандлеры с дореволюционным стажем, которые продолжали и при советской власти делать то, что знали и умели[840]. Пытаясь освободиться от «чуждых», а также из-за острой нехватки портовых работников руководство Торгсина предприняло попытку создать штат пролетарских шипчандлеров, в 1934 году запоздало организовав краткосрочные курсы в Одессе и Ленинграде[841]. ОГПУ проводило проверку и зачисление курсантов. Несмотря на ощутимые государственные затраты (5 тыс. рублей на каждого курсанта), эксперимент не удался. Комсомольский порыв к наведению порядка в портах разбился о советскую бесхозяйственность и круговую поруку старых профессионалов, которые выживали молодых и неопытных. По отзывам с мест, недостаток и текучесть кадров в портах оставались высокими, а приходили «все больше неудачники»[842]. По словам Ленинградского руководства, в 1934 году порт был прибежищем «неполноценных, лодырей и бюллетенщиков», уволенных из городского торгсина[843]. Если даже Ленинградский порт испытывал трудности с подбором людей, владевших иностранными языками, что уж говорить о глубинке. В Мурманском порту, например, до самого закрытия Торгсина никто из шипчандлеров не знал иностранных языков, а многие вообще были неграмотны[844].

По сообщениям из Евпатории, зарплата местного шипчандлера составляла всего 30 рублей в месяц, а пайка ему не полагалось[845]. Даже в Ленинградском порту шипчандлер получал относительно низкий оклад – 100 рублей плюс небольшой процент от стоимости сделанных капитанами заказов[846]. А ведь работа была не из легких. В разгар сезона на одного шипчандлера в Ленинградском порту приходилось более десятка пароходов[847]. При обширной территории порта (25 км) линия обслуживания судов достигала 7–14 км, а автобус ходил два раза в час, к тому же нерегулярно. При транспортной бедности шипчандлерств их работникам приходилось ходить пешком. К тому же на работу в Ленинградский порт нужно было добираться из города на трамвае, а потом еще топать 3 км от трамвайной остановки.

Документы позволяют увидеть, как облагораживался облик советского шипчандлера по мере того, как портовые торгсины набирали валютные обороты. В декабре 1930 года – Торгсин всего два месяца как принял портовое хозяйство от Совторгфлота – заведующий портового хозяйства Новороссийска некто Языков в письме в Правление Торгсина описывал своих работников:

Один ходит в обтрепанной или еще лучше в рваной кожаной тужурке, без подметок ботинки, подозрительного цвета и фасона фуражка, другой – в пиджаке, сделанном из 4-го срока старой шинели без подкладки, с отрепанными рукавами и, если воротник этого пиджака вытопить, то мыльный завод может получить пуда два сала, или еще хуже, в темно-синих брюках, сзади серая заплата.

«Весьма печальное настроение» получается, заключал Языков[848]. Видя поношенную одежду шипчандлеров, иностранные капитаны из жалости порой покупали им что-нибудь поприличнее[849].

Шипчандлер был не только раздет, но и, как большинство населения страны, голодал. Впрочем, через его руки каждый день проходили бесценные по тем временам деликатесы. Как писал тот же Языков:

Не имея возможности совершенно оторваться пообедать, (шипчандлер. – Е. О.) вынужден это делать почти на ходу и в этом случае ручаться за то, что он не отломит кусок сыра, колбасы, окорока, печенья или масла, конечно, нельзя. Кроме этого, ведь он человек и все эти продукты у него на глазах, вместе с тем желудок его голоден. Полное основание предполагать – в его мозгах создается мнение, что он будет для себя преступник, если не возьмет – он берет и ест.

Путем нехитрых арифметических подсчетов заведующий Новороссийского портового торгсина заключал, что если каждый отломит хотя бы по 50 г сыра в день, то за год семь его сотрудников съедят 130 кг этого валютного продукта. Прибавьте к этому «еще и другие ласкающие глаза и желудок» деликатесы, и сотни сложатся в тысячи[850]. Увольнять за такие нарушения нельзя – не с кем будет работать, поэтому Языков просил Портовый сектор Торгсина создать специальный товарный фонд, чтобы приодеть и подкормить шипчандлеров, ведь они являлись первыми советскими представителями, кого видели иностранные моряки.

Видимо, не один Языков жаловался. В ноябре 1932 года Правление Торгсина разрешило шипчандлерам для представительства раз в год покупать в Торгсине один костюм, одно пальто, одну пару обуви, головной убор и три пары носков – товары по тому времени бесценные; кроме того, шипчандлер платил за них по низким кооперативным ценам. Получить эту одежду можно было только после трех месяцев работы[851] – мера против ловкачества, иначе немало нашлось бы желающих по тем тяжелым временам наняться в портовый торгсин с целью приодеться, а приодевшись, уйти. Кроме новой одежды, шипчандлерам полагались папиросы – а то ведь курят в капитанской каюте махорку! – и деньги на угощение капитанов. Сумма была небольшая, максимум двадцать рублей в месяц, из которых на личные представительские нужды шипчандлер мог потратить только пять рублей[852]. Жалобы шипчандлеров свидетельствуют, что и эти пять рублей приходилось выпрашивать у заведующего[853]. Унизительное безденежье было уделом советского шипчандлера. Быстро потратив отпущенную сумму, он «старался избегать моментов, требующих угощения» или ловчил, включая потраченную на угощение капитана сумму в счет парохода[854].

В профессии шипчандлера были и приятные моменты. Он был предоставлен самому себе и, пользуясь свободой, а также подстегиваемый нуждой, находил способы улучшить свое материальное положение. Предприимчивость и обман могли превратить порт в доходное место. Шипчандлеры присваивали часть или все гратификационные, полагавшиеся капитану, используя подлог (фиктивные счета, подделка подписи капитана); порой капитаны сами не полностью забирали товары в счет гратификационных[855]. Махинации достигли такого размаха, что в 1934 году Правление запретило гратификационные[856]. Шипчандлеры вымогали у капитанов чаевые, мелкие подарки и угощение. Одни брали резиновыми сапогами, другие импортными граммофонными пластинками[857].

Документы позволяют говорить о «преступной спайке», которая порой возникала между шипчандлером и иностранным капитаном. Сообща они воровали у судовой команды (даже плохое знание иностранного языка не было помехой). По договоренности шипчандлер оформлял меха, бинокли, антиквариат и другие товары, купленные капитаном для себя, как траты на хлеб, масло, мясо для команды. Обман облегчался тем, что в 1933 году руководство Торгсина с целью маскировки высоких цен[858] заменило посортовые счета на проданные товары суммарными. Портовые работники оправдывали свое воровство пресловутой валютной необходимостью. «Такой метод работы, – писал один из них, – сильно стимулировал забор капитанами наших товаров». Помнили они и уроки политэкономии: подобное воровство, по их мнению, подрывало капиталистическую систему, так как прибыль капитана была расходом хозяина судна[859]. Капитан не забывал отблагодарить шипчандлера за эти услуги. Частная прибыль советского шипчандлера, да и прибыль самого Торгсина, таким образом, достигалась за счет ухудшения питания матросов-пролетариев. Есть основания полагать, что Правление Торгсина закрывало глаза на махинации со счетами, лишь бы шла валюта[860]. К 1934 году шипчандлеры уже не ходили в заплатанной, засаленной, перешитой из старой шинели одежде. На пароходах они появлялись одетыми в новенькие кожаные тужурки торгсиновского происхождения.

Несколько слов о внешнем виде и самих портовых торгсинов. В материалах их проверок слова «красиво», «уютно», «чисто» встречаются крайне редко (к числу внешне респектабельных относился, например, одесский бордель Гольдштейна). Даже в документах ленинградского, ведущего портового хозяйства страны, не редки были резолюции типа: «в самый кратчайший срок привести в порядок двор и уборные», «повести решительную борьбу с мухами»[861]. Нетрудно представить, что творилось в провинции.

«Я объехал все порты Белого моря, – писал инспектор, – и нашел, что шипчандлерства не отвечают своему назначению и не оправдывают марку Торгсина. Помещения представляют из себя простой сарай с самым примитивным оборудованием. Шипчандлерский аппарат ниже всякой критики»[862]. А вот описание портового торгсина в Феодосии: «Буфет открыт в маленькой комнате. Его зовут „мышеловкой“. Когда скопляется 10–15 человек, то дышать нечем и самое помещение неудачно расположено, кому не лень, тот и заходит, попрошайничает. Уборной нет. Распаренные моряки снуют по соседним домам и ищут уборную»[863].

В Батуме портовый торгсиновский буфет располагался «в маленькой, скучной, неприветливо обставленной комнате», торговал исключительно пивом. Один день пиво стоило 25 копеек, а другой – 35 копеек (в эти дни играл пианист)[864]. Вот описание портового Торгсина в Поти: «Стойка в буфете высотой с табуретку покрыта старым куском линолеума, каким обычно в Англии покрывают полы в уборных. От этого получается, что англичане преспокойно садятся на эту стойку и, повернувшись к буфетчице спиной, занимаются разговорами друг с другом»[865].

Иностранные суда просили у Торгсина парную телятину, овощи, икру, фрукты, молочные и диетические продукты, а получали «заплесневелые конфеты выпуска 1929 года», «свинину, пахнувшую рыбой» (моряки выбросили ее за борт), гнилые овощи. Отчеты упоминают случаи отравлений и дизентерии среди моряков[866]. Но не во всем был виноват Торгсин. Снабженцы пытались сбыть портам залежалый товар, транспортных средств не хватало, холодильники отсутствовали. Царила бесхозяйственность: «есть машина – нет катера, есть катер – нет машины, есть и то и другое – нет бензина, есть бензин – нет моториста, есть моторист – нет матроса»[867]. Особо добросовестные шипчандлеры для обслуживания пароходов порой были вынуждены закупать продукты на крестьянском рынке[868]. Работе Торгсина мешало и то, что советские цены превышали цены ближайших заграничных портов[869]. Из-за государственной монополии ценообразования портовое начальство не могло само маневрировать ценами. Руководство Торгсина постоянно уговаривало правительство разрешить их снизить, ссылаясь на более низкие цены Стамбула, Риги и Гамбурга[870]. Проигрывая иностранным конкурентам, Торгсин стремился сделать отоваривание в советских портах принудительным для иностранных судов. Так, Ленинградское портовое хозяйство требовало при фрахтовании иностранных судов включать в договор пункт об обязательном снабжении в советских портах[871].

Капитаны порой отказывались от закупок в Торгсине и по идейным соображениям. От политических склонностей капитана мог зависеть и размер суммы, разрешенной команде для трат на берегу[872]. Из Петрозаводска жаловались, что капитаны не отпускали команду на берег[873]. Шипчандлер порта Кемь писал в отчете за 1934 год: «Все инопароходы, может быть кроме латвийских, по возможности, бойкотировали наши товары, покупая у нас только самое необходимое или только то, что дешевле чем в Англии, в которую, кстати сказать, многие скандинавы влюблены». Худшими покупателями, по его мнению, были датчане, и не только потому, что товары в Дании стоили дешевле советских, но и из-за запретов хозяев на покупки в СССР[874]. О датском бойкоте в 1935 году сообщали и из Мурманского порта: «Датский пароход „Герда Торф“ по политическим убеждениям отказался от покупки товаров в Торгсине для парохода и не разрешил кредита для команды»[875]. В том же 1935 году из Ленинграда писали, что на латвийском пароходе «Хелена Фаульбаумс» «капитан Цухгауз, бывший офицер царского военного флота на английском чартере, купил (товаров. – Е. О.) на 30 руб. для личного потребления. Для парохода ничего не купил и не дал кредита команде, сказав, что все обязаны покупать в Англии». Капитан английского парохода «Торстон» по политическим убеждениям тоже категорически запретил команде даже за собственные наличные деньги покупать что-либо в Торгсине[876].

Политические принципы тесно переплетались с экономической конкуренцией. Летом 1935 года из Мурманска тревожно сообщали, что «почти все иносуда всех флагов имеют запрещение расходовать валюту в чужих портах и особенно это чувствуется в портах СССР». Английские капитаны, по мнению мурманчан, были особенно скупы[877]. Ленинградский порт подтверждал существование валютных ограничений. Из-за введенного в Германии запрета на покупки за границей сократились индивидуальные покупки германских моряков[878]. На германских судах шла усиленная слежка, и капитаны просили держать в секрете их покупки, а если встречали в магазине соотечественников, вообще ничего не покупали. Месяцем позже, впрочем, из Ленинграда ободренно рапортовали, что германские суда «наладили способы обхода валютных ограничений», а торгсин «стал учитывать требуемую конспиративность, как при разговорах, так и по доставке индивидуальных закупок на судно»[879].

Правление Торгсина определяло валютный план для портовых торгсинов на основе сведений Совторгфлота об ожидаемом заходе судов в советские порты, длительности стоянки и средних размерах закупок товаров. Надежды на значительный приток валюты от обслуживания иностранных судов не оправдались. Иностранные капитаны по возможности старались не связываться с советской службой портовых услуг из-за царивших там бесхозяйственности, обманов, скудного выбора, высоких цен, перебоев в снабжении и низкого качества товаров, а также по идейным соображениям[880]. Многие капитаны предпочитали до выхода в рейс дома запастись солониной и сухофруктами. В 1933 году, например, руководство Торгсина планировало в среднем получить около 1,3 тыс. рублей с каждого иностранного судна в Ленинградском, Мурманском и Беломорских портах, а на деле получило немногим более 100 рублей![881]

Портовые торгсины выполняли свои товарные планы главным образом за счет обслуживания советских судов заграничного плавания, индивидуального снабжения их команд и семей моряков[882]. Появление портовых торгсинов привело к жестким ограничениям валютных расходов советских судов и их команд за границей. Уходя в плавание, они должны были запасаться отечественными товарами через Торгсин. Моряки жаловались на угрозу голода, так как портовое дело в Торгсине налаживалось медленно и плохо[883]. В 1933 году, по данным Ленинградского шипчандлерства, иностранное судно в среднем покупало в Торгсине товаров на 106 рублей, в то время как снабжение советского судна в среднем составляло 1664 рубля. В первом полугодии 1934 года в советские порты зашло почти в три раза больше иностранных судов (1536), чем советских судов загранплавания (513). Однако средняя выручка на одно иностранное судно составила лишь 270 рублей, в то время как снабжение каждого советского судна в среднем превысило 770 рублей[884]. Схожую картину рисуют и данные за 1935 год[885]. Снабжение советских судов загранплавания не приносило государству наличную валюту, а было лишь экономией государственных валютных расходов[886]. Так, в общей сумме 857 тыс. рублей, полученной в 1933 году шипчандлерствами Ленинграда, Мурманска и портов Белого моря, наличная валюта составила всего лишь 84 тыс. рублей, остальное – безналичные расчеты советских организаций[887].

В первом и, как оказалось, последнем пятилетнем плане Торгсина портовая торговля являлась единственной статьей, доходы от которой со временем должны были нарастать как в абсолютном, так и в долевом исчислении[888]. Сбылись ли эти предсказания и каков был валютный «урожай» портовых торгсинов? (табл. 22) Торгсин начал обслуживать порты с октября 1930 года. Данные на конец 1930 и за 1931 год не удалось найти, но, исходя из последующей статистики портовой торговли Торгсина, можно предположить, что вряд ли доходы портовых торгсинов за этот период превысили миллион рублей золотом[889]. В 1932 году портовая торговля обеспечила немногим более 1,4 млн рублей. Абсолютным лидером был Ленинградский порт, за ним следовало скандальное хозяйство Гольдштейна в Одессе. Правление Торгсина определило валютный план на 1933 год в 3 млн рублей, но получило только около 2 млн рублей. Несмотря на провалы, руководство не теряло веры в расцвет портовой торговли и наметило на 1934 год значительный план – 5,3 млн рублей[890]. Выполнить его удалось лишь наполовину – 2,6 млн рублей, причем львиная доля (1,6 млн) приходилась на обслуживание советских судов. План 1935 года был относительно низким – 3,9 млн рублей[891], но и его портовые торгсины не выполнили, добыв только около 2,7 млн рублей. В этой сумме обслуживание иностранных судов составило лишь около миллиона рублей[892].

Общий итог портовой торговли Торгсина вряд ли превысит 10 млн рублей[893]. Ее объемы, как и предполагали авторы пятилетки, росли в абсолютном исчислении, но этот рост был незначительным. Доля портовых доходов в общей сумме валюты, которую советское руководство получило через Торгсин, была низкой (порядка 3,5 %). Значительную часть портовых доходов Торгсина составила не наличная валюта, а экономия государственных валютных средств за счет безналичных расчетов по снабжению отечественными товарами советских судов загранплавания.

Глава 5

Торгсин и ОГПУ

Валютное соперничество. «Кто нам мешает, тот нам и поможет». «Золотые камеры» и «деньги спасения». Общество: между молотом и наковальней. Советская повседневность: обыденность приключения, привычность риска

Объединенное государственное политическое управление, коротко ОГПУ, с самого начала считало Торгсин «ненужной инстанцией» и выступало против допуска советских граждан в его валютные магазины. Однако, после того как Политбюро приняло решение открыть Торгсин для советского покупателя, ОГПУ не осталось ничего другого, как смириться. Представители ОГПУ работали в составе правительственной комиссии, которая в конце 1931 года определила районы деятельности Торгсина и методы его работы[894]. Именно в местные представительства ОГПУ приходили эмиссары Правления Торгсина за информацией о «золотом и валютном потенциале» местного населения, решая, целесообразно ли открыть там торгсин. Торгсин пользовался услугами ОГПУ для давления на нерадивых поставщиков, транспортировки ценностей и секретной почты, розыска получателей валютных переводов среди ссыльных и заключенных, чисток торгсиновского аппарата от «чуждых элементов», пресечения хищений и других экономических преступлений.

Сотрудничество Торгсина и ОГПУ омрачалось нездоровым соперничеством. Источник выполнения государственных планов по «добыче золота и валюты» у них был один и тот же – сбережения советских граждан. Со времен революции конфискация валютных ценностей у населения была одной из главных функций репрессивных органов. Революция отгремела, но валютные планы остались, и ОГПУ должно было их выполнять. В особых папках заседаний Политбюро в записи от 10 мая 1930 года находим, например, такую директиву: «Обязать ОГПУ в течение 10 дней добыть (! – Е. О.) от 1 до 2 млн рублей валюты»[895]. Сумма немалая, а срок дан небольшой. У Торгсина был собственный валютный план, и тоже немалый.

И ОГПУ, и Торгсин трудились на благо индустриализации, но при общности валютных задач они использовали разные методы. В короткий период существования легального валютного рынка в первой половине 1920-х годов советские граждане могли практически свободно купить и продать золото и валюту. Начало форсированной индустриализации привело к краху легальных валютных отношений. Хотя в стране продолжали работать пункты золотоскупки, где желающие могли продать ценности государству по «твердому курсу», но в условиях развивавшейся инфляции немногие хотели обменивать реальные ценности на обесценивавшиеся рубли: в период карточной системы и натурализации черного рынка на них мало что можно было купить. Слабость экономических стимулов восполнялась насилием против «укрывателей валюты»: ОГПУ проводило аресты, обыски, конфискации и расстрелы. Торгсину не нужно было применять насилие. В обмен на золото он предлагал населению бесценные в условиях голода продукты и товары. Поэтому в то время, когда сотрудники ОГПУ с наганом в руке гонялись за «держателями золота» и «валютными спекулянтами», те осаждали магазины Торгсина, умоляя принять драгоценности в обмен на продукты. Эта вынужденная добровольность превращала Торгсин в удачливого валютного соперника ОГПУ.

А что, если превратить соперника в помощника? Неизвестно, кому первому в ОГПУ пришла идея использовать Торгсин для выполнения плана «добычи» валюты – скорее всего, определенного автора не было, а практика развивалась стихийно; ее воплощение в жизнь не заставило ждать. Агенты ОГПУ стали следить за покупателями Торгсина, выискивая «держателей золота», а затем привычными методами – угрозы, аресты, обыски и конфискации – заставляли их отдать ценности государству. Одни агенты соблюдали конспирацию – следили за покупателями скрытно, устанавливая место жительства, а потом приходили с обыском. Другие работали «топорно». С оружием в руках они врывались в магазин, арестовывали людей прямо у прилавка, у кассы или на выходе, отбирали наличную валюту, а вместе с ней и купленные в Торгсине товары. В магазине начиналась паника, покупатели разбегались кто куда и некоторое время в магазин носа не показывали, а те немногие, кто остался, требовали вернуть их ценности. Со всех концов страны в Правление Торгсина поступали жалобы на действия местных представительств ОГПУ.

Наиболее ранние из найденных мной жалоб на противоправные действия ОГПУ относятся к осени 1931 года, то есть самому началу работы Торгсина с советскими покупателями. Так, Новороссийское отделение Торгсина жаловалось на увеличение числа случаев конфискации милицией[896] товаров, купленных в Торгсине, несмотря на то что люди предъявляли квитанции, подтверждавшие легальность покупки. Пользуясь разрешением своего Экономического управления, сотрудники ОГПУ изымали золотые и серебряные предметы домашнего обихода[897]. Конторы Торгсина требовали, чтобы Правление добилось от правительства приказа о прекращении антиторгсиновских акций ОГПУ[898].

Действия ОГПУ в начальный период работы торгсинов можно списать на плохую информированность его местных представителей, инерцию и неразбериху, которые сопровождали создание необычной организации «Торгсин». По сути ведь произошло неслыханное. Руководство страны фактически поступилось принципом государственной валютной монополии, разрешив людям использовать ценности и валюту в качестве средства платежа. Даже валютный рынок нэпа не имел подобной привилегии. Столь резкий поворот валютной политики застиг врасплох не только местные органы ОГПУ. Финансовая инспекция также отбирала товары, купленные в Торгсине[899]. Требовалось время для того, чтобы местная власть свыклась с мыслью о законности валютных операций Торгсина.

В начале 1932 года ЦК партии разослал в регионы директиву и письмо Сталина о содействии Торгсину[900]. Вышло правительственное постановление, требовавшее, чтобы ОГПУ проводило свои операции, не подрывая работы Торгсина[901]. Руководство Наркомата торговли, в чьем ведении находился Торгсин, провело переговоры с Экономическим управлением ОГПУ, то разослало на места циркуляры, разъяснявшие, что Торгсин имел право продавать на «эффективную», то есть несоветскую валюту[902]. Наркомат финансов, Госбанк и Наркомат юстиции отправили разъяснения о валютной деятельности Торгсина в свои местные отделения, секции рабоче-крестьянской инспекции и прокурорам[903]. Торгсин из диковинки превратился в обыденное явление советской жизни. Трудно поверить, что в 1932-м и тем более в 1933 году местные органы ОГПУ могли не знать о том, что государство разрешило людям покупать товары в обмен на валюту и другие ценности. Однако жалобы на действия сотрудников ОГПУ – аресты покупателей в Торгсине, обыски их квартир, конфискацию валюты и товаров – продолжали поступать в Правление[904].

Председатель Торгсина Сташевский в докладной записке наркому торговли Розенгольцу в декабре 1932 года сообщал, что Правление располагало «обширными материалами с мест, из которых видно, что местные органы ОГПУ, угрозыска и милиции, вопреки циркулярного письма ЭКУ ОГПУ, совершают незаконные аресты лиц, покупающих товары в Торгсине, или получающих валюту из-за границы»[905]. Сташевский жаловался:

27 августа 1932 года в наш магазин № 3 в Киеве явился работник Киевской областной милиции, т. Бейгул Семен Георгиевич, и тут же в конторе магазина подверг личному обыску застигнутых им наших покупателей, прекратив обыск лишь после настойчивых требований зав. магазином… В Вознесенске пекаря в числе 9 человек сдали Торгсину 2000 рублей валюты, за что были арестованы ГПУ. Операция ГПУ морально повлияла на сдатчиков инвалюты… Одесса. В наш магазин вбежали с обнаженным оружием два сотрудника 26 погранотряда ГПУ и арестовали неизвестного гражданина в магазине[906].

Жалобы граждан подтверждали правоту Сташевского. В своем заявлении в Ленинградскую контору Торгсина некто Р. И. Пинчук возмущалась:

3 октября с. г. (1932. – Е. О.) в 2 часа ночи (курсив мой. – Е. О.) была арестована моя дочь, Ида Давидовна Пинчук, 5-ым отделением милиции. Причина ареста – изъятие инвалюты. Никакой инвалюты, кроме получаемой мной из Америки от моих детей у нее нет и все переводы поступали в Ваш адрес непосредственно, а также в адрес Государственного Банка… Прошу Правление Торгсина принять меры к освобождению моей дочери, иначе я вынуждена буду отказаться от получаемых мною из Америки денег[907].

Письмо Пинчук показывает главный довод, который советские граждане приводили в свою защиту – законность получения валюты, а также угрозу впредь отказаться от валютных переводов из-за границы. Многие грозили сообщить родственникам за границей об инциденте, что было чревато не только снижением притока валюты, но и давало повод для антисоветской пропаганды.

Заведующий магазина некто Полиновский в рапорте в Киевскую контору Торгсина сообщал о случае, произошедшем 13 декабря 1932 года:

К магазину подошли трое неизвестных граждан, остановили выходящего в это время из магазина покупателя и приказали следовать за ними. Покупатель передал муку тут же стоявшей жене и пошел с ними. В это время стояла на улице большая очередь и я заметил, что среди публики началась паника и в магазине и около магазина не стало ни одного человека. Я выбежал на улицу, побежал к ним и на мой вопрос, куда и зачем они ведут покупателя, они ответили, что они отвечают за свои действия. На мое требование предъявить документы, они ответили, что они агенты ГПУ и отказались предъявить документы. Я пригласил их до выяснения личности в магазин и вызвал ГПУ. После всего Пом[ощник] Нач[альника] Милиции т. Крайзерт составил протокол и вызвал меня и т. Тверского и продавца Гуревича[908].

Судя по тому, что «агенты» не пытались бежать, а директору магазина пришлось писать рапорт, объясняя свои действия, люди, проводившие арест, действительно были сотрудниками местного ГПУ. В 1932 году управляющий Псковского отделения Ленинградской конторы Торгсина сообщал, что «потребители отдаленных районов не приезжают, боясь репрессий», а из Ташкента писали, что «сдатчики» ценностей всячески пытаются скрыть свою настоящую фамилию и адрес[909]. На совещании коммерческого отдела Ленинградского Торгсина один из сотрудников предложил выпустить специальные афиши, которые успокоили бы население, дав гарантии в том, что Торгсин не следил за людьми, сдававшими золото, «а то публика боится нести свои несчастные кольца и часы»[910]. Афиша, впрочем, скорее подлила бы масла в огонь, обнародовав и растиражировав ходившие слухи.

Инциденты не прекращались и в следующем 1933 году. Некто М. Б. Коен в заявлении директору Киевской конторы Торгсина сообщал:

27 июня с. г. вынул зуб у врача (видимо, речь идет о золотой коронке. – Е. О.), который проживает по ул. Пятакова, 24 и занес в магазин, там, где принимают лом. Я взял книжку (товарную книжку Торгсина. – Е. О.) и получил 140 кг муки ржаной в магазине № 2 и в магазине № 3 купил 70 кг муки. Выдали мне справку на право провоза в Проскуров и Умань[911]. Отняли муку и справку, а потому прошу директора дать распоряжение отдать мне 3 мешка муки – 210 кг[912].

По сообщению из Херсона, крестьянин (имя не указано) получил ценным пакетом 25 долларов и зашел в Торгсин. Там он «купил товаров на 11 долларов», остальные оставил у себя. По дороге домой его арестовала милиция, отобрала продукты и доллары, несмотря на то что Торгсин подтвердил легальность покупки[913]. Из Валдайского района сообщали, что налоговый инспектор конфисковал у жительницы села Загорье товарные ордера и товары, купленные в Торгсине: сахар, рыбные консервы и водку, всего на сумму 7 руб. 55 коп. После этого «к указанной гражданке нагрянуло ОГПУ и отобрало у нее несколько золотых царской чеканки»[914]. Из Узбекистана жаловались на действия милиции, которая отбирала муку у покупателей Торгсина в момент их выхода из магазина[915]. Управляющий Туркменской конторы Торгсина в 1933 году также жаловался Правлению на действия местных политорганов: в Мерве клиента увели из магазина в ГПУ; в Чарджуе «гражданин» почти открыто установил пост на улице напротив магазина, наблюдая за теми, кто туда заходил; в Керках работника электростанции уволили с работы за покупку и, видимо, перепродажу торгсиновской муки. В тех же Керках ГПУ требовало от оценщика торгсина фамилии тех, кто сдавал золото в больших количествах, о чем узнал весь город. «Все работники г. Керки, с которыми пришлось беседовать, – писал управляющий, – заявили, что никто в Торгсин не сдает золото, потому что ГПУ арестовывает и отбирает золото». В Ашхабаде ГПУ провело обыск у только что принятого на работу оценщика, в прошлом ювелира. На другой день принятый на работу сбежал, даже не забрав своих документов[916].

Сотрудники ОГПУ могли действовать не напрямую, а через работников самого Торгсина: выведывали у оценщиков фамилии людей, сдававших золото, «приглашали на разговор» директоров магазинов и управляющих контор[917], а то и вовсе принуждали оценщиков выдавать людям фиктивные квитанции, а затем сдавать полученное по ним золото в ОГПУ. В ход шли запугивание и насилие. По сообщению из Валдайского края:

На днях в универмаг Торгсина явился один из агентов ОГПУ тов. Исаенко. Несмотря на то, что на нем было штатское пальто, всё же его все знают, кроме того, из-под воротника торчат петлицы… здесь же в универмаге при посторонней публике он пристал к пробиреру с вопросом: «А у тебя где спрятано золото?» Пробирер ему ответил: «Если тебе думается, что оно у меня есть, иди ищи». Поговорив с кассиршей и повертевшись минут 15 у кассы, он ушел[918].

Агент ушел, но дело свое сделал, посеяв страх среди работников магазина и покупателей.

Воспоминания тех, кто пережил голод на Украине, подтверждают свидетельства архивных документов о преследованиях ОГПУ клиентов Торгсина. Борис Хандрос в интервью Институту Фонда Шоа[919] рассказал о том, что происходило в его родных Озаринцах:

– Это были очень богатые магазины. Там все было, в этих магазинах, но за все надо было платить золотом. Они же еще и превратились в ловушки, в мышеловки… если мама принесла там кусочек, перстенек там, или что, к ней не придирались, тем более что хорошо знали нашу семью. А если приходил какой-то еврей[920], скажем, Мойша, так, Кацев, и принес пятерку…

– Монетку, да?

– Пятерку, это, монету. Тут же он попадал в список, его забирали. Эти камеры так и назывались «золотые камеры» (камеры, где ОГПУ держало арестованных, требуя отдать золото. – Е. О.). Набивали эти камеры, стоя там, простаивали люди неделями, и выбивали из них золотые монеты. Выбивали то, что люди прятали еще в годы Гражданской войны…[921]

Другой житель Озаринцев, Лазарь Лозовер, подтверждая слова Хандроса о «золотых камерах», вспоминал:

Я помню, когда в 33-ем году, то ли в 34-ом году, брали многих людей за золото. НКГБ (ошибка, правильно НКВД. – Е. О.) было такое у нас. Помню, как сегодня, взяли моего отца. Взяли моего отца тоже за золото. Ну а так как был у нас один, фамилия его была Энтин. Вроде бы по наслышимости он был как стукач. Мама и мы жили бедно. У нас ничего не было. Пол у нас был земляной, знаете, как в селе. И она пришла к нему и сказала (рассказчик переходит на идиш. – Е. О.):

– Хаим, что это? Почему они забрали моего мужа?

– Не волнуйся. Завтра он будет дома. (Рассказчик переходит на русский язык. – Е. О.) Вы знаете нашу жизнь, наше это вот. Не волнуйтесь.

Завтра, правда, наутро отец приехал домой. Побитый. Ему ставили пальцы между дверьми, чтобы он признавался, или у него что-то есть. А если у него – нема, чтобы он сказал, у кого есть. Понимаете? …Были такие, что имели. Косов. Он занимался скотом, у него было (золото. – Е. О.). Так у него все забрали, и его забрали уже. Его забрали и так никто не знал, куда он делся. Ну, были слухи такие, что его убили, что, мол, он уже не нужный. Его уже использовали для этого дела, его расстреляли…[922]

– Много было таких евреев, которых забирали за золото?

– Было. Было у нас. Было. Было. Было. Вообще-то очень много забирали, но это все было несправедливо. Может, было 2–3 человека таких, что у него было (золото. – Е. О.), во. А в основном не было. В основном были такие, что просто брали на испытание или чтобы у него что-то выжать. Или чтобы он либо на кого-то что-то сказал, что он знает[923].

ОГПУ было не занимать изобретательности. Сотрудники политического управления требовали, чтобы клиенты Торгсина перенаправляли полученные из-за границы валютные переводы на счет ОГПУ или делали «добровольные» пожертвования в фонд индустриализации или МОПР[924]. В ход шла нехитрая логика: если у человека нашлась валюта для себя самого, то он, конечно, должен иметь ее и для страны[925]. В анонимном письме, посланном летом 1933 года из Ленинграда на имя председателя ОГПУ В. Р. Менжинского (копии ушли в прокуратуру СССР Р. П. Катаняну, наркому финансов СССР Г. Ф. Гринько и заместителю наркома иностранных дел Г. Я. Сокольникову), сообщалось:

ОГПУ в Ленинграде вынуждает граждан трудящихся, имеющих торгсиновские книжки, списывать с текущих счетов в Торгсине большую часть их сбережений под видом добровольного пожертвования. Иногда эти пожертвования достигают почти всей суммы текущего счета в Торгсине. Граждане под влиянием репрессий, а некоторые, боясь репрессий, отдают все, что с них требуют, а иногда и больше, лишь бы их не преследовали[926].

ОГПУ могло получить валюту и без согласия владельца банковского счета. В одном из документов Правление Торгсина описало такой случай: «В Запорожье директора н[ашего] универмага пригласили в ГПУ и предложили сделать перевод в фонд индустриализации, 30 долларов по заборной книжке одного арестованного покупателя»[927]. Охота на валютные переводы оставила след и в архивах ОГПУ. Циркуляр № 203 Экономического управления от 26 февраля 1932 года сообщал об участившихся случаях ареста местными органами ОГПУ людей, в адрес которых поступали валютные переводы из-за границы[928]. Арестованные выдавали ОГПУ расписки о получении валюты, после этого их освобождали, но валюта оставалась у «органов». В иностранные банки поступали жалобы на действия ОГПУ.

Воспоминания людей и письма 1930-х годов, посланные из СССР за границу, упоминают «деньги спасения» – выкуп за освобождение арестованных в СССР родственников. В одном из писем, пришедшем в США из местечка в Подолии в 1932 году, очевидец писал сыну: «…у нас возобновилась болезнь прошлогодней зимы – арестовывают людей и требуют от них „деньги спасения“». А некто Глузгольд, проживавший в 1930-е годы в США в городе Эльма, штат Айова, написал редактору местной газеты о том, что в их город и соседние местности приходили телеграммы из Подольской и Волынской областей УССР от родственников с просьбами как можно скорее выслать денежные переводы. ОГПУ, чтобы получить выкуп, арестовывало и пытало людей, у которых были семьи за границей. После получения денежного перевода местное ГПУ отпускало людей, но затем вновь следовали арест и вымогательство новой суммы валюты. По словам Глузгольда, телеграммы приходили от одних и тех же лиц каждые две недели. Родственники в СССР просили немедленно телеграфировать о высылке денег, чтобы избавить их от лишней недели пребывания в тюрьме[929].

ОГПУ оправдывало конфискацию золота и валюты у клиентов Торгсина тем, что отбирало припрятанные ценности, которые государство в противном случае не получило бы. Конфискация валютных переводов не укладывается в это объяснение. В случае с валютными переводами ОГПУ забирало деньги, которые уже находились на счету государственной организации «Торгсин». Люди не получали эти деньги на руки и, следовательно, не могли их спрятать. Валютные переводы из-за границы не просто были законными и совершались открыто – руководство страны их всячески поощряло. Конфискация валютных переводов раскрывает истинную, ведомственную, природу антиторгсиновских операций ОГПУ. Политическое управление радело о выполнении валютного плана своего ведомства. Число жалоб Торгсина на действия ОГПУ возрастало в последнем квартале года, когда Политическому управлению нужно было рапортовать к важнейшим советским праздникам – Дню революции (7 ноября) и Дню сталинской конституции (30 декабря), а также отчитываться о выполнении годового валютного плана.

Руководство ОГПУ знало о злоупотреблениях и, следуя рекомендациям руководства страны не подрывать работу Торгсина, пыталось регламентировать кампании по изъятию валюты. ЭКУ, например, требовало отбирать переводы только в случае наличия доказательств о перепродаже полученной валюты, что считалось спекуляцией. Аресты «валютчиков» должны были проводиться только с поличным, во время совершения противозаконных сделок. Конфискация золотых и серебряных предметов домашнего обихода разрешалась только в тех случаях, когда их накопление носило «явно спекулятивный характер», то есть ценности шли на перепродажу. Запрещалось обезличивать изъятое ценное имущество вплоть до решения Особого совещания при коллегии ОГПУ о «задержании ценностей» или возврате их владельцам[930]. Однако директивы валютного плана действовали сильнее регламентаций, злоупотребления ОГПУ продолжались, благо «эластичное» определение спекуляции открывало простор для нарушений. ОГПУ, кроме того, чувствовало поддержку руководства страны, которое больше доверяло чекистам, чем «торгашам» Торгсина: «Надо сказать спасибо чекистам», – с восторгом воскликнул Сталин после доклада о росте валютной кассы ОГПУ[931].

Действия ОГПУ приводили к тому, что население настороженно относилось к Торгсину. Распространялись слухи о том, что Торгсин был «организован в помощь ОГПУ», являлся его «подсобным хозяйством», «ловушкой сдатчиков золота»[932], что покупателей в Торгсине фотографировали и давали о них сведения «в органы»[933]. Ассоциация с ОГПУ отпугивала покупателей. Заведующий Валдайского отделения Торгсина, например, объяснял невыполнение валютного плана универмага тем, что там кассиром работает жена агента ОГПУ, «которую все население знает и задает вопрос, зачем она здесь посажена?»[934]. Правление Торгсина сообщало правительству, что во все его конторы поступали запросы населения о том, не опасно ли получать переводы «в связи с производимой ОГПУ выемкой» золота[935]. Страхи были настолько расхожи, что случаи, когда сдача ценностей проходила без последствий, могли вызывать удивление: «Гражданка деревни Чекуново зашла в магазин утром в 7 часов 30 мин., купила на 20 рублей и была удивлена, что ничего нет страшного, и рассказывает: „У нас все говорят, что как зайдешь в Торгсин, здесь тебя и арестуют. Теперь приду домой и расскажу, что совсем не так, и наших много придет покупать“»[936].

В глубинке работники Торгсина, радея за выполнение валютного плана, пытались публично отмежеваться от ОГПУ. Объявление об открытии универмага Торгсина в Сычевке (Западная контора), зазывая в магазин, уверяло будущих покупателей, что «слухи и разговоры о том, что за сдаваемые золотые и серебряные монеты сдатчики привлекаются к ответственности, есть ничем не обоснованная ложь»[937]. Правление Торгсина, однако, выступало против разглашений секретных сведений об арестах покупателей. Они настораживали людей, ведь дыма, как известно, без огня не бывает.

Во многих случаях ОГПУ изымало у покупателей Торгсина незначительные суммы, а рейды носили спорадический характер, но в конечном счете было не важно, что отняли всего лишь несколько монет или бутылку «Торгсиновки»[938]. Слухи и страхи распространялись быстро, парализуя население. Так, в Херсоне в ноябре 1931 года в результате операций местного ГПУ против «валютчиков» ежедневная выручка Торгсина упала с 700 до 100 долларов[939]. В Котласе после арестов, проведенных ОГПУ в декабре 1932 – январе 1933 года (было арестовано 100 человек), торгсиновская торговля практически прекратилась[940]. Ежедневная выручка Торгсина в Тифлисе с октября по декабрь упала с 800–900 рублей в день до 200–300 рублей[941]. Ранее упоминавшийся управляющий Туркменской конторы Торгсина жаловался, что, едва начав налаживаться, торговля в Керках из-за репрессий ГПУ развалилась; поступление ценностей упало с 300–400 рублей в день до 50–70 рублей[942].

Торгсин бил тревогу и подсчитывал урон, нанесенный рейдами ОГПУ, включая падение валютных поступлений, негативное моральное воздействие на покупателей и международную огласку, которая была на руку врагам СССР. Валютные потери, которые Торгсин нес из-за паники населения, ставят под сомнение экономическую целесообразность операций ОГПУ. Имеющиеся сведения позволяют сравнить валютный эффект работы обеих организаций. Известно, что за 1930 год ОГПУ сдало Госбанку и Союззолоту ценностей на сумму около 10,2 млн золотых рублей[943]. В мае 1932 года зам. председателя ОГПУ Ягода докладывал Сталину, что в кассе ОГПУ находилось ценностей на сумму 2,4 млн золотых рублей[944]. Ягода сообщал, что вместе с ценностями, которые были «ранее сданы Госбанку», сумма составляла 15,1 млн рублей. А что же Торгсин? В 1930 году он был открыт только для иностранцев и не мог представлять серьезной конкуренции ОГПУ. В 1931 году Торгсин хотя и открыл двери советским гражданам, но главные операции по скупке бытового золота начались лишь в декабре. Но даже работая вполсилы, в 1931 году Торгсин добыл ценностей на 7 млн золотых рублей, причем, в отличие от ОГПУ, без применения насилия. Стоило же его сети развернуться, а голоду набрать силу, Торгсин превзошел ОГПУ. В 1932 году Торгсин скупил ценностей на 49,3 млн золотых рублей, а в 1933 году – на 115,2 млн золотых рублей. Не будь паники и паралича, вызванных антиторгсиновскими операциями ОГПУ, Торгсин, возможно, получил бы и того больше.

Благодаря заинтересованности покупателей Торгсин представлял более эффективный (и гуманный) способ изъятия валютных ценностей у населения, чем карательные операции ОГПУ. Ущерб, нанесенный Торгсину, был ударом по планам индустриализации. Таким образом, в погоне за выполнением своего валютного плана ОГПУ ставило ведомственные интересы выше государственных. Его действия противоречили экономической целесообразности и принципу индустриального прагматизма, одному из центральных в государственной политике тех лет. Политбюро вполне могло бы освободить Политическое управление от валютной повинности на время существования Торгсина. Дублирование функций при «специфичности» методов, применяемых ОГПУ, не помогало, а вредило делу. Политбюро, однако, не запрещало действия ОГПУ, лишь требуя проводить кампании по насильственному изъятию валюты осторожно, не подрывая работы Торгсина.

Почему Политбюро, несмотря на успехи Торгсина, продолжало пользоваться валютными услугами ОГПУ, невзирая на их очевидные отрицательные последствия?[945] Возможно, сработал стереотип: чем больше организаций занимаются поиском валюты, тем лучше – больше получишь. Однако важно и то, что Политбюро рассматривало Торгсин как временную и экстраординарную меру. Несмотря на очевидную полезность этого предприятия для государства, Политбюро вынужденно терпело Торгсин. Деятельность Торгсина шла вразрез с догмами идеологии и политэкономии социализма: в Торгсине государство отказалось от классового подхода, у советских граждан появились валютные права, иностранная валюта и золото стали средством платежа, а в социалистической экономике легально расцвело рыночное крупномасштабное предпринимательство, пусть даже предпринимателем и выступало само государство. Помогая индустриализации, Торгсин обеспечивал советскому государству движение вперед, но в своих главных принципах, с точки зрения политизированного сознания того времени, он был «возвратом к капитализму». Чистота идеологии или промышленный рывок – в этом и состояла для советского руководства дилемма Торгсина. Как когда-то нэп, Торгсин мог быть только «на время». Он был тактическим маневром – еще одно доказательство уже утвердившегося в историографии вывода о том, что «красные атаки на капитал», вгонявшие страну в кризис, сменялись рыночными послаблениями. Коль Торгсин был лишь временной мерой[946], то зачем вносить изменения в работу ОГПУ, ведь оно – навсегда? Более того, именно потому, что руководство страны рассматривало предоставление валютных прав населению как ситуацию аномальную и экстраординарную, значение политического контроля возрастало. А кто как не ОГПУ обязан был следить, чтобы валютные операции не вышли за дозволенные пределы?

Объясняя, почему Политбюро сохранило валютные функции ОГПУ в период работы Торгсина в ущерб экономическим интересам государства, не следует забывать, что в 1930-е годы СССР уже был полицейским государством. Обширная сеть штатных агентов и внештатных осведомителей пронизывала общество. Полицейский характер советского государства вряд ли был случайностью. Помимо определенных объективных обстоятельств (длительный период военных конфликтов, враждебное окружение и пр.), повлиявших на усиление роли карательных органов, он отражал тип мышления советских руководителей – поколения революции и Гражданской войны. Необходимость вездесущей политической полиции не ставилась под сомнение. Мне не встретилось ни одного документа, свидетельствовавшего о том, что в центральных партийных и государственных органах обсуждался вопрос о целесообразности прекратить валютные операции ОГПУ на время действия Торгсина. Торгсин был всего лишь эпизодом, тогда как политическая полиция – одним из государственных оснований. Зачем же ущемлять ее в правах? Антиторгсиновский беспредел ОГПУ, в котором ведомственные интересы взяли верх над экономическими интересами государства, – доказательство возросшей силы карательных органов в сталинские 1930-е годы.

До сих пор в этой главе валютное соперничество Торгсина и ОГПУ рассматривалось с точки зрения интересов государства: оба ведомства «добывали ценности» на нужды индустриализации. Оставим теперь государственные интересы в стороне и посмотрим на ситуацию глазами людей. Что может рассказать нам о повседневной жизни 1930-х годов валютное соперничество политического и торгового ведомств?

До появления Торгсина ситуация с валютными правами населения была более-менее ясна. После развала валютного рынка нэпа единственной операцией с золотом, разрешенной для советских людей, была его продажа государству за рубли по установленному правительством твердому курсу. Операции по обмену валюты разрешались въезжавшим в СССР иностранцам, а также советским гражданам, выезжавшим за рубеж, через строго установленные государственные каналы. В первой половине 1930-х годов в СССР только иностранцы и в строго определенных местах могли расплачиваться наличной валютой. Все остальные частные сделки с наличной валютой и золотом – продажа, обмен, использование в качестве платежного средства – считались экономическим преступлением, валютной спекуляцией. За этим следило ОГПУ.

Хотя никаких изменений в законодательстве не было сделано, появление Торгсина «явочным порядком» предоставило населению более широкие валютные права. Валютные операции, хотя и ограниченные рамками Торгсина, признавались законными. Запрещались только частные операции с валютой и золотом за пределами Торгсина, там начинался черный рынок. Однако сосуществование Торгсина и «валютных зачисток» ОГПУ создавало неопределенность. Люди не понимали, где кончаются функции одной организации и начинаются функции другой. У них не было уверенности в том, что разрешено законом, а что нет. До конца не понимая правил игры, они относились к Торгсину с недоверием. Даже совершая разрешенные законом операции в Торгсине, люди 1930-х годов не чувствовали, что их валютные права защищены. Не случайно во время арестов покупателей в магазинах Торгсина, люди, как правило, не пытались отстаивать свои права, а разбегались кто куда. В конечном счете, идя в Торгсин, каждый действовал на свой страх и риск.

Путаница усиливалась тем, что аресты ОГПУ были избирательны и непоследовательны. Создавалось впечатление, что кому-то разрешалось иметь валюту и золото и платить ими в Торгсине, а кому-то – и они были арестованы – нет. В таком случае логично было задуматься о том, где проходила грань, которая отделяла одну группу людей от другой. Документы свидетельствуют, что современники действительно пытались понять логику арестов, рационально объяснить их. Может быть, причина арестов крылась в социальном положении покупателя и источнике получения золота? В одном из писем в ОГПУ автор-партиец писал:

Как я понял и понимаю, к аресту подлежат, по-видимому [те], у кого имеется золото, бывшие купцы, торговцы, спекулянты, мародеры, бывшие чиновники старого режима, полиция (царская. – Е. О.) и кулачество, но не трудовой, видно, элемент, пролетарский слой и средняки, и бедняки, которые действительно должны (то есть действительно имеют право. – Е. О.) сдать золото в Торгсин, если есть, без страху и боязни[947].

Логика этого человека проста: эксплуататоры, нажившие богатство неправедным путем, должны быть лишены валютных прав. Именно их ОГПУ и арестовывало.

Провести подобное классовое разделение в Торгсине не составило бы большого труда. «Бывшие» состояли на учете у государства, представляя категорию «лишенцев», то есть лишенных избирательных прав. Требовалось лишь указать в правительственном постановлении о создании Торгсина, что «лишенцам» в его магазины вход закрыт. Мало кто удивился бы такому решению: ущемление социальных, политических и экономических прав «бывших» было нормой того времени, и лишение их валютных прав логично вписалось бы в социальную иерархию 1930-х годов. Однако в случае с Торгсином руководство страны не стало делить граждан по социальному положению, источникам получения дохода, их дореволюционной деятельности и т. п. О подобном разграничении нет ни слова ни в постановлении о создании Торгсина, ни в последующих документах, регламентировавших его деятельность. Двери Торгсина были открыты каждому, кто обладал валютными ценностями. Не важно, кто приносил золото в Торгсин и какими путями оно досталось людям, лишь бы сдавали. Оценщикам-приемщикам запрещалось требовать документы у людей; записывать фамилию и другие данные они должны были со слов самого человека. Сдававший ценности мог получить товарную книжку Торгсина, вообще не называя никакого имени, на предъявителя[948]. Таким образом, в Торгсине покупатели были социально равноправны. Возвращаясь к раздумьям советского человека 1930-х годов о том, где проходила грань между людьми, которых ОГПУ арестовало в Торгсине, и теми, кто избежал этой участи, следует сделать вывод, что социальное положение покупателей здесь было ни при чем. Безусловно, среди арестованных покупателей Торгсина попадались «бывшие», но хватало там и трудящихся – рабочих, служащих и колхозников. Материалы Торгсина подтверждают это, да и сам партиец, автор цитированного ранее письма, возмущаясь действиями ОГПУ, признал, что «и пролетарий и колхозник» заходили в Торгсин с опаской.

В поиске логики в действиях ОГПУ можно предположить, что в Торгсине арестовывали только владельцев крупных валютных сумм. Но и эта гипотеза не выдерживает проверки. Появление Торгсина фактически означало, что ОГПУ потеряло право арестовывать кого-либо за хранение валюты и золота, будь то крупные или мелкие суммы. В соответствии с правилами работы Торгсина наличие валюты или золота само по себе не делало человека преступником. ОГПУ могло преследовать людей только за незаконное использование ценностей – операции на черном рынке. Более того, с точки зрения логики работы Торгсина, чем больше человек приносил золота и валюты в его магазины и, следовательно, чем больше у него было ценностей, тем лучше. Постановления, регламентировавшие деятельность Торгсина, не делали различий в валютных правах владельцев мелких и крупных сумм. «Мелкий держатель ценностей», «крупный держатель ценностей» – эти категории, хотя и встречаются в документах Торгсина, не представляют социальной дискриминации, а носят экономический характер. Анализ архивных документов также опровергает гипотетическое предположение о том, что арестованные покупатели Торгсина были только или в основном крупными владельцами ценностей. Конторы Торгсина жаловались, что ОГПУ проводило аресты огульно и жертвами массовых кампаний становились в основном «мелкие держатели ценностей». Приводимые в документах конфискованные суммы часто являются символическими – несколько золотых монет, несколько рублей бонами Торгсина. Среди конфискованных товаров – не меха, икра и антиквариат, а обычные продукты – банка консервов, бутылка водки, мешок муки.

И наконец, еще одно возможное объяснение арестов клиентов Торгсина. ОГПУ оправдывало свои действия борьбой со спекуляцией на черном рынке, то есть тем, что пресекает валютные сделки вне зоны легальных операций Торгсина. Рассматривая гипотезу о том, что в Торгсине были арестованы только спекулянты, прежде всего следует сказать, что в странах с рыночной экономикой львиная доля операций с валютой, за которые преследовались советские граждане (обмен валюты, покупка и продажа за валюту, минуя государственное посредничество, и др.), не считались бы преступлением. Однако более важно другое. Вокруг Торгсина действительно существовал обширный черный рынок, и ОГПУ задержало немало людей за проведение запрещенных советским законодательством валютных сделок, но эти материалы не являлись предметом рассмотрения в данной главе. Приведенные в ней факты свидетельствуют, что под видом борьбы со спекуляцией ОГПУ регулярно и осознанно в интересах выполнения валютного плана своего ведомства использовало Торгсин для выявления владельцев ценностей. Аресты часто проводились во время совершения легальных операций – покупки товаров в самом магазине, что и давало Правлению Торгсина право протестовать против действий ОГПУ. Истинной причиной арестов было то, что у людей было что забрать – валюта и золото. В этом и состояла логика действий ОГПУ, которую пытались постичь советские граждане, решая, идти ли им в Торгсин. Ни пролетарское происхождение, ни мизерное количество валюты, ни законность совершаемых операций не гарантировали людям того, что они смогут избежать слежки, обыска, конфискации имущества или ареста.

Не будет открытием сказать, что жизнь в СССР в 1930-е годы была отмечена произволом карательных органов. Но история Торгсина позволяет увидеть и другие черты советской повседневности. Логика арестов покупателей Торгсина свидетельствует, что бояться приходилось всем, у кого были валюта и золото. Все решал слепой случай: совпадет поход в Торгсин с очередной «валютной зачисткой» ОГПУ или нет. Любое посещение Торгсина было сопряжено с риском, никто не имел полной гарантии безопасного возвращения домой. Речь шла лишь о степени вероятности ареста. История валютного соперничества ОГПУ и Торгсина свидетельствует о том, что даже рутинное событие – покупка хлеба в магазине – могло стать рискованным приключением и обернуться слежкой, обыском, конфискацией имущества и даже арестом. Советская повседневность имела авантюрный характер.

Позволю себе сделать отступление. Обыденно-приключенческий характер советской повседневности, при котором любое, даже самое незначительное дело становилось событием – свершением или трагедией – не было исключительной чертой сталинского правления. Политическая и социально-экономическая система, а также тип культуры, определявшие характер советской повседневности, сформировавшиеся при Сталине, пережили диктатора. Острый дефицит товаров, беззаконие, бюрократическая волокита и многие другие факторы продолжали воспроизводить авантюрно-приключенческий характер советских будней, хотя со смертью Сталина элемент опасности и риска в повседневной жизни советского человека резко снизился. Видимо, не случайно в русском языке для вполне обыденного события – покупки в магазине – используется термин поход: слово, которое подразумевает лишения, трудности и риск.

В советской жизни была обыденность приключения и в том смысле, что приключения случались каждый день, и в том, что они случались по самому обыденному поводу. Этот событийно-авантюрный характер повседневности был изматывающим, ибо любая мелочь – починить дверной замок, добиться, чтобы в химчистке не испортили пальто, купить мебель, оформить паспорт и т. д. и т. п. – превращалась в проблему. Кто-то возразит, что уж очень убого выглядят эти «приключения». Однако изнутри советской жизни эти повседневные приключения-события не воспринимались как незначительные или убогие, потому что временные и душевные затраты на них шли огромные. В западном рыночном мире для решения подобных проблем достаточно телефонного звонка – вопрос решится быстро и безболезненно, – но не оставаясь в памяти, событие не свершалось. В советской повседневности на мелочи жизни уходили дни, недели, месяцы, да что там – сама жизнь! По поводу незначительных по западным меркам проблем разыгрывались трагедии и праздновались победы. Отстоял человек шесть часов в очереди, а пальто или ботинки его размера закончились – трагедия! Провел в ОВИРе[949] вместо трех дней три часа – победа! Люди вспоминали эти события: горевали по поводу провала или хвалились удачно проведенной операцией.

Событийно-приключенческий характер повседневности делал советскую жизнь насыщенной эмоциями. Этот феномен подмечали иностранцы, которым приходилось длительное время жить в СССР. В их воспоминаниях и ощущениях советская действительность предстает мелочно-изматывающей, но и эмоционально-насыщенной. Советский человек, уехавший на Запад, может с содроганием вспоминать сверхнагрузки и напряжение повседневной жизни в СССР, однако ему может не доставать ее эмоциональной насыщенности и событийности. «Наркотик» обыденности приключения у советского человека был в крови.

Но вернемся в Торгсин. Свершения и приключения подразумевают риск, самопожертвование и героизм. Казалось бы, что может быть героического в покупке хлеба или штанов? Но как свидетельствуют документы Торгсина, требовалась решимость – напряжение воли, преодоление сомнений и боязни, – чтобы войти в Торгсин. Кто знает, сколько бессонных ночей провели люди перед тем, как решиться переступить порог предприятия с загадочной вывеской «Торгсин».

Поскольку идти в Торгсин было необходимо – голод не тетка, – люди прибегали к разным хитростям. Уезжали в другой город, где их никто не знал, сдавать ценности и покупать товары. Во время сдачи золота, если видели знакомого, немедленно уходили из магазина, иногда даже оставляя ценности, возвращаясь назад через несколько часов[950]. Опасения, что знакомые донесут «куда следует» об имевшемся у них золоте, были сильнее боязни его потерять. Особенно осторожничали крестьяне или, как выразился автор одного донесения, «особенно из деревень публика боится»[951]. В отчете Нижегородской конторы Торгсина сообщалось, что, прежде чем купить, крестьяне вели наблюдение и даже провожали покупателей до квартир, затем снова возвращались в магазин наблюдать[952].

Людская изобретательность не знает границ. Нашлись такие, кто взял на вооружение опыт ОГПУ. Маскируясь под его агентов – поистине криминальная мимикрия, – они грабили покупателей Торгсина (действия ОГПУ тоже являлись грабежом, но грабежом ведомственным). Управляющий Московской городской конторы Торгсина предупреждал директоров подведомственных универмагов: «За последнее время вокруг н[аших] торговых точек работает шайка аферистов, которые под видом сотрудников ГПУ и МУРа заранее в магазине при сдаче ценностей или покупке товаров намечают себе жертву и по выходе н[аших] клиентов из универмагов задерживают их и отбирают ценности (тов[арные] книжки и пр.)»[953]. Слово «ОГПУ» оказывало на людей парализующий эффект и позволяло безнаказанно грабить среди бела дня на глазах у покупателей и работников Торгсина.

Есть основания полагать, что и действительные сотрудники ОГПУ могли использовать антиторгсиновские операции своего ведомства в личных целях. Приведу рапорт заведующего магазина № 4 О. М. Файнштейна управляющему Киевской конторы Торгсина:

Довожу до В[ашего] сведения, что в день В[ашего] отъезда произошел следующий казус в магазине: Сотрудник розыска Казимиров ворвался в магазин с ноганом в руке вслед за одним покупателем. Я предложил Казимирову вложить в карман оружие и пошел сговориться по телефону с Нач[альником] Петровского района милиции… Придя в магазин, я предложил Казимирову принести ордер Экономотдела или Оперода (оперативный отдел. – Е. О.) на право ареста в н[ашем] магазине. Мы пошли в район милиции по этому делу и там договорились на том же. Казимиров ушел за ордером и больше в магазин не являлся. Задержанный был в магазине до закрытия его, после чего его отпустили. Описывать панику не приходится. Ставлю Вас в известность, что задержанный гражданин не пошел с сотрудником розыска из-за того, что боялся за содержимое карманов. По его словам, Казимиров забрал у него за два дня до этого 1200 рублей совзнаками… Считаю, что это похоже на истину, т. к. Казимиров идет со своим отцом на операцию. В данном приключении я сам видел старика на углу, дожидающимся результатов. Об этом я также сообщил сотруднику Облрозыска т. Шапу. 9.12.32[954].

Сын-чекист и престарелый отец вместе выходят «на дело» – чем не семейный бизнес?

Торгсин, радея о выполнении валютного плана, защищал своих покупателей. В документах встречаются упоминания об освобождении людей от ареста и возвращении им конфискованных товаров и денег Торгсина. Однако следует сказать, что опасения людей о том, что Торгсин работал на ОГПУ, имели основания. В 1935 году последний председатель Торгсина Левенсон в письме управляющим контор и отделений сообщал: «Работники НКВД имеют право в нужных случаях требовать от Вас справки о количестве сданных отдельными лицами бытовых ценностей, а также о фамилиях и адресах этих лиц, однако за получением такого рода справок они должны обращаться исключительно к администрации магазинов и скуппунктов»[955]. Это письмо свидетельствует о компромиссе между Торгсином и «органами», достигнутом в результате их почти четырехлетнего валютного соперничества и трений. Торгсин не возражал быть информатором-доносчиком, если эти действия оставались в секрете от его клиентов. Администрация магазинов, как следует из этого письма, становилась внештатным агентом «органов». У ОГПУ/НКВД имелись в Торгсине и штатные агенты, специально туда внедренные или завербованные из числа торговых работников. Они также поставляли «органам» информацию о валютных сбережениях клиентов Торгсина. Риск и непредсказуемость последствий посещения Торгсина сохранялись для советских людей. Жизнь в СССР требовала повседневного героизма.

Глава 6

Портрет покупателя в интерьере

За зеркальной дверью Торгсина. Рыба гниет с головы: номенклатура в борьбе за Торгсин. «Что русскому хорошо, то немцу смерть»: дипломаты в Торгсине. Крестьянские универмаги: «Затаились. Ждут муку». Жители страны Лихославля. «Утром купит, а днем опять идет покупать»: спекулянты

«Жирная плачущая розовая лососина», бочки с «сельдью керченской отборной», пирамиды из мандаринов, хитрые сооружения из шоколадных плиток в золотых обертках и другие кондитерские соблазны, «сотни штук ситцу богатейших расцветок», «миткали и шифоны, и сукна фрачные», «штабеля коробок с обувью», пение патефонов – таким увидели Торгсин булгаковские герои[956]. «Америкой в миниатюре» был назван Торгсин в одном из писем 1930-х годов. Пережившие голод на Украине вспоминали магазины Торгсина как «богатые», «гарные», «великие», «где все было». Миф о великолепии Торгсина жив и в наши дни.

Однако изобилие, подобное тому, что булгаковские герои увидели в торгсине на Смоленской площади, встречалось не часто[957]. Да и в лучших торгсинах в крупных городах лоск зачастую служил фасадом, который скрывал все то же бескультурье, пренебрежение к покупателю, бесхозяйственность. Достаточно почитать описания магазинов Торгсина в Ленинграде, чтобы увидеть, что его зеркала были «замусолены и засижены мухами»[958]. Проверки контор Торгсина свидетельствовали, что он был плоть от плоти советской торговли. Большинство городских торгсинов были заурядными универмагами. Материалы Западной, Ленинградской областной, среднеазиатских контор Торгсина, с которыми мне удалось поработать, полны описаний скудного ассортимента. Чем дальше от столицы и крупных городов, тем хуже: маленькие грязные темные лавочки, драки в огромных очередях, привычные для советской жизни всесилие продавца, грубость и хамство; в торговых помещениях и складах – наваленный кучами товар и нежелательное соседство: колбаса и куры на бочках с селедкой, на полках продукты вперемешку с нехитрым ширпотребом. Только голодный мог увидеть в торгсинах райское изобилие. Приведу документальные свидетельства:

…мусор и грязь. Без отвращения нельзя войти, хотя здание большое и прекрасное (Батум).

…темная лавочка, которую не посещает не только иностранец, но и местный житель, рискующий при сырой погоде разбиться, спускаясь с крутой горы в ту яму, в которой сидит Торгсин (Владивосток).

Торгсин ютится в тесном неказистом помещении в стороне от главной торговой артерии города… (Баку).

Содержится помещение грязно, много пыли, мусора, паутины. Окна и стекла в тамбуре – грязные. Товар в полках лежит в беспорядке, часть лежит под полками на полу. Витрины в окнах и наличниках в момент обследования отсутствовали, есть следы, что таковые были (Сухиничи).

…сельпо являются образцами безобразно скверной работы, как внешний, так и внутренний вид магазинов не только не привлекает покупателей, а отталкивает их, грязь, темнота, холод, товары находятся в беспорядке в грязи (о магазинах Торгсина Западной области).

…в витрине выставлены две пишущие машинки и вверху бутылка водки (Осташково, Западная область).

…на Алайском базаре, где принимают ценности, окошечко кассы сделано такое маленькое и очень низкое, и для того, чтобы сдать драгметаллы, сдатчик должен стоять на коленях – иначе не может сдать. <…> Публике приходится стоять на коленях на глазах всего города, т. к. рядом – сотни народа (стоят. – Е. О.) за коммерческим хлебом.

…на Воскресенском базаре кассир сидит на витрине, которая гораздо выше его роста, а окошечко еще выше… При мне один дядя пытался дотянуться, но не мог, а если кто пониже, то приходится подставлять камушки. Я посмотрел, а камушков маленьких около магазина нет, есть только пуда по три на расстоянии шагов десяти от кассы. Изволь тащи их и подставляй (Ташкент).

…в наших торговых точках витрины не убраны, товар разбросан на полках в беспорядке, за прилавком и на прилавке валяются крошки и обрывки бумаги, окурки, стекла не вымыты, полы чрезвычайно грязны, повсюду следы пыли. Из числа наших предприятий лишь портовый розничный магазин добился нужных результатов (Ленинград и область).

Грязь в магазинах и грубое отношение к покупателям существуют почти везде (Украинская контора Торгсина)[959].

Торгсин как явление советской торговли был полон противоречий. Зеркальные двери и грязь – лишь одно из них. Острый недостаток товаров не мешал затовариванию, и не только по причине малого интереса голодных людей к дорогому ширпотребу и деликатесам. Залеживались и бесценное продовольствие, и ходовые товары. Причиной тому была «механическая засылка» товаров без учета сезона, спроса, национальных особенностей: в магазины поступали партии ботинок одного размера или только на правую ногу; в нищую деревню шли ненужные там шелка и балык, в среднеазиатскую глубинку – свиные консервы и дорогие импортные рояли, на Крайний Север к лесорубам – детские купальники, а на Кавказ – валенки[960]. «Посылают дрова, а вокруг леса». Эта фраза из архивного документа – отличная метафора снабженческой деятельности Торгсина.

Голод и острый недостаток продовольствия уживались в Торгсине с тем, что тонны испорченных продуктов выбрасывали на помойку. Заплесневевшее пшено; сахар в грязных мешках; разложившееся мясо; макароны, зараженные тараканами; «вторично замороженная телятина»; каша из сыра и битых яиц, которые прислали, упаковав в один ящик; сгнившие гуси; более года пролежавшее и забракованное врачами сало; «зачищенная» заплесневелая колбаса и «тешка куреная с плесенью»; гнилые фрукты в витрине; шоколад, который «отдает сальной свечкой»; чай с запахом парфюмерии; окаменевшие глыбы муки, которые надо разбивать кувалдой; ржавые консервы; покрытая пылью карамель – места не хватит, чтобы описать изобилие испорченных в Торгсине продуктов, которые, несмотря ни на что, все же шли в продажу. Запомнилась фраза из описания торгсина в Ленинграде: «гастрономическим товарам придана свежесть декорированием их цветами»[961]. Покупатели не сдавались: возвращали в магазин недоброкачественные товары, требовали их обмена или возврата денег.

Изыски и новшества торговли соседствовали в Торгсине с недостатком самого простого и необходимого. Так, из Ленинградского Торгсина писали о продаже живой рыбы из аквариума; рядом в соседнем магазине не было гирь, продавцы пользовались одним на всех сломанным совком для фасовки круп. Один торгсин договаривался с Ленжетом[962] о выпуске парфюмерии в фирменной целлулоидной упаковке, а рядом в магазине не было упаковочной бумаги, шпагата[963]. В декабре 1933 года, подводя итоги, руководство Ленинградского Торгсина жаловалось, что из заказанных 245 тонн оберточной бумаги дали только 33 тонны[964]. На периферии и того хуже. Продавцы заворачивали покупки в газету (если была), сахар насыпали «голыми и потными руками»[965]. Реклама трубила о «скорняцких мастерицах», «пошиве готового платья и белья», в то время как в одном из лучших магазинов в Ленинграде, известном как «краса Торгсина», не было обыкновенных овощей – моркови, лука, чеснока[966].

Перебои в снабжении – бич советской торговли – лихорадили и Торгсин. Материалы контор изобилуют жалобами на срывы поставок. Из Нижнего Новгорода, например, писали, что в январе – феврале 1932 года универмаг Торгсина находился практически без товаров, но зато с середины марта до конца апреля его буквально завалили – прислали 1,5 тыс. ящиков и 7 вагонов товара: «все склады забили, новых складов взяли два и их заполнили, в универмаге кругом наложили кипы, ящики, почти закрыли проход покупателям». Мука и сахар не залежались, но что творилось! Выстроились «колоссальные очереди, пришлось даже конной милицией разгонять», жаловались нижегородцы[967]. Торгсин снабжался из тех же скудных государственных фондов, что и остальная советская торговля, поэтому, если мука и сахар пропадали из коммерческих магазинов, то и в Торгсине с ними были перебои, а как только в торгсины с получением нового урожая начинали активно поступать мука, крупа и другие продукты, то, как правило, они вскоре в достатке появлялись и в невалютных магазинах. Торгсин, хоть и был немного впереди, но, по большому счету, хромал «в ногу» со всей советской торговлей.

Сдача ценностей и обладание книжкой Торгсина не гарантировали людям покупку желанных продуктов и товаров. Мука, крупа, сахар, спрос на которые во время голода был особенно велик, быстро исчезали из магазинов. В Петрозаводске, например, в торгсине в конце августа 1932 года в продаже были лишь перец и горчица[968]. Коканд просил два вагона муки в месяц, а получил лишь 30 мешков; их хватило на один день торговли. Месячная потребность в рисе составляла 1,5 вагона, а получили только 40 мешков, которые в Коканде продали в течение двух дней (май 1932)[969]. Весной 1932 года из Киева сообщали об огромных очередях, в которых люди «простаивали днями и ночами в продолжении недель, запруживали улицы и стимулировали развитие сыпного тифа… ежедневные драки в самом помещении Торгсина и на улице»[970]. Таким было преддверие массового голода. С его наступлением огромные очереди, которые выстраивались с 4–5 часов утра, и хронический недостаток продуктов стали общим местом в донесениях с мест. В крупных городах конная милиция усмиряла толпы отчаявшихся людей.

Часто люди не могли купить то, за чем пришли в Торгсин, так что приходилось откладывать покупку[971]. В декабре 1932 года в Харькове по ордерам денежных переводов торгсин задолжал покупателям продуктов на 76 тыс. рублей, а по бытовому золоту – на 15 тыс. рублей. Существовало негласное распоряжение не обещать покупателям быстро получить продукты[972]. Из Средней Азии в 1933 году писали: объявят по городу, что в Торгсин поступили сахар и рис, – начинается активная сдача ценностей, а потом оказывается, что товаров так мало, что отпускают лишь по килограмму в руки. Это, кстати, одно из свидетельств существования норм продажи даже в валютном Торгсине. Не случайно крестьяне, отличавшиеся особой осторожностью и практичностью, предпочитали сдавать ценности небольшими партиями, например отпиливали маленькие кусочки золота. Это явление автор одного из донесений назвал «измельчанием сдатчиков»[973]. «Отложенный спрос», по мнению руководителей посылочной деятельности Торгсина, был причиной «непрерывного роста невыбранных сумм заказов»[974]. Гражданин Кутесман из Волочиска, подтверждая это, весной 1932 года жаловался:

Мне 70 лет. Дети мои в Аргентине. Живу исключительно помощью, посланными деньгами… Уже прошло четыре месяца, как мне дети прислали 35 долларов… из них после приезда в Киев насилу получил продуктов на 40 рублей, а остальные до сего времени не могу получить. Дети мои каждый раз запрашивают, получил ли я? Не знаю, что ответить. Ответить, что 4,5 месяца не получал – не хочется, чтобы враги наши знали. Писать, что «да» – так не могу, ибо обречен на голод…[975]

Положение покупателей осложнялось и тем, что срок торгсиновских денег был ограничен[976]; кроме того, использовать их нужно было в пределах города, где они были выданы. До введения именных книжек на обезличенные боны Торгсина ставили штамп с названием города. Для перевода книжки в другой город требовалось пройти бюрократическую процедуру переоформления. Разовые талоны и однодневные книжки на мелкие суммы должны были быть использованы в день сдачи ценностей, поэтому человек должен был прежде удостовериться, что в магазине есть нужный ему товар. Иначе пиши пропали фамильные ценности! В условиях постоянного недостатка, а то и длительного отсутствия продуктов и товаров главного спроса эти ограничения по времени и месту покупки приводили к тому, что люди вынуждены были брать то, что дают. «Круп мне не дали, сахару – тоже, – писал разочарованный покупатель. – Зато пришлось взять материи на рубаху, но шить ее нечем, так как ниток в продаже нет. Хорошо, что хоть муки дали пять кило»[977]. Некто А. И. Мамон из Самарканда жаловался в Правление Торгсина, что директор местного торгсина предлагал ему в счет перевода из-за границы вместо муки, сахара и масла купить мед, шоколад и мармелад. Не то чтобы Мамон не любил шоколад, но дело было зимой 1933 года – время голода, когда жизнь зависела от куска хлеба. Мука, сахар и крупа в Самаркандском торгсине отсутствовали, и директор не знал, когда они поступят[978]. В дело шел принудительный ассортимент: чтобы получить муку и крупу, нужно было в нагрузку купить залежавшийся товар[979]. Комбинации получались неожиданные: к чаю прилагались синька, вазелин, гребенки, мыльный порошок. Письма-жалобы шли в газеты и родственникам за границу. Жалобы советских немцев, например, дошли до германского консула, который обратился в Торгсин с протестом против принудительного ассортимента, составлявшего значительную часть денежных переводов для голодавших[980]. Из-за идиотизма централизованного снабжения залежавшийся на полках одних торгсинов товар в других местностях мог быть в дефиците.

Переводы и посылки в Торгсине задерживали и теряли, товары не докладывали, плохо паковали, продукты приходили испорченными. В документах сообщалось, что покупатели порой предпочитали не ждать посылку, а приехать за ней[981]. Некоторые истории похожи на анекдоты. Одного клиента, которому были переведены деньги через Торгсин, вызвали из Новороссийска в Ростов-на-Дону для получения посылки. Вызванный гражданин здорово издержался на дорогу, а когда приехал, вместо посылки получил советские рубли, которые не покрыли проездных расходов. Или: получатель перевода через два месяца со дня перевода умер, не дождавшись получения денег, которые были предназначены для поддержки его здоровья[982]. Из Госбанка СССР, через который на Торгсин шли переводы из-за границы, гневно писали: «Торгсин, не розыскав адресата по переводам, не только не возвращает денег обратно, но даже не сообщает Госбанку о том, что адресат не розыскан. Количество рекламаций растет». Иностранцы, отправившие переводы в СССР, подавали в суд – тот назначал Торгсину штрафы; в Госбанке же вынужденно завели специального сотрудника для приема устных и письменных жалоб на Торгсин[983]. Наркомат иностранных дел собрал выдержки из сообщений советских консулов в разных странах мира, которые под напором разгневанных иностранцев вынуждены были жаловаться в Москву. Консулы сообщали, что даже телеграфные переводы шли несколько недель, а ожидание почтовых доходило порой до девяти месяцев[984]. «С каждым переводом что-нибудь да случится», – заключал НКИД.

Во время голода мало кто волновался о культуре торговли: голодный все стерпит за мешок муки. Но с улучшением продовольственной ситуации Торгсину пришлось конкурировать с образцовыми невалютными универмагами. Тут-то и зазвучали призывы наладить культурную социалистическую торговлю, заняться рекламой, изучать потребительский спрос, следить за модой, проводить декадники чистоты и т. д. и т. п. Как высказался один из руководителей: «нам нужны не распределительные пункты, а культурные, по-советски торгующие предприятия»[985]. Вежливость и уважение к потребителю, однако, давались тяжело. Хамство начиналось у самого входа. «Наши сторожа, которые стоят около дверей, – говорилось на собрании работников Узбекской конторы Торгсина, – привыкли толкать публику, прямо как немые… хватают за пояс и тащат»[986]. Отгоняя пинками тех, кто не «при валюте», они заискивали перед завсегдатаями, стреляли у них торгсиновские папиросы.

Профессиональная этика трудно утверждалась в экономике дефицита, где торговый работник был фигурой властной, а покупатель – заискивающим ничтожеством. Документы описывают самодурство приемщиков, которые кидали владельцам непринятые вещи[987]. Типичным был продавец, который либо не обращал внимания на просьбы и жалобы покупателя, либо грубил, грозил и приказывал. «Работают криком, кулаками и руганью… азиатчина» – сообщалось в одном из актов проверки Торгсина[988]. В торгсинах, как и во всей советской торговле, царила презумпция виновности покупателя – «чуть что, сразу за рукав хватают».

Флирт, хохот, обсуждение личных и не относящихся к работе проблем на виду у покупателей, доходившее, по словам документа, до митингов, «раскуривание табаку» и распитие алкоголя на рабочем месте («замечается уход с работы в пьяном виде»), долгое отсутствие за прилавком («меры по ликвидации очередей принимаются лишь при появлении начальства») – продавцы в Торгсине жили своей жизнью. Торгсин был преимущественно мужским предприятием[989], поэтому продавцы в кепках, шапках и с папиросой во рту были распространенным явлением, несмотря на запреты Правления курить и носить головные уборы на работе. Да и покупатели курили в магазинах. Любопытный случай-зарисовка сохранился в архиве. Дело было в ноябре 1935 года. В Ленинграде в магазине Торгсина на улице Желябова к продавщице музыкального отдела Кутуевой подошел покупатель, некто гражданин Дудников Б. Л., и попросил проиграть на патефоне одну из имевшихся у него пластинок. Продавщица «из любезности» согласилась. Прослушав пластинку, Дудников стал просить проиграть еще. Получив отказ, «гр. Дудников оскорбил продавца, бросив в него (у слова продавец в советских документах не было женского рода. – Е. О.) горящей папироской, в чем проявил явное хулиганство»[990].

Торгсин – не отдельные магазины с зеркальными дверями в крупных городах, а Торгсин как феномен крестьянской страны – не стал образцом культурной торговли, но все же, несмотря на родимые пятна и изъяны, он был шагом к современной культуре торговли и потребления. Спрос в Торгсине отражал изменение вкусов. Покупатели расставались с XIX веком, XX век формировал новые пристрастия. Так, некогда популярные романсы и цыганские песни уже не привлекали людей, но стремительно рос спрос на современные пластинки с джазом и танго[991]; на смену женским широкополым шляпам пришли вязаные береты; повседневной обувью становились удобные спортивные туфли – «торгсинки»; летом горожане гонялись за пляжными плимсолями. Советские покупатели в Торгсине пытались следовать веяниям нового времени. Торгсин, пусть с огрехами, но приобщал советских потребителей к новым видам торговли и услуг, открывал для них новые товары. Показательна история о том, как туркменский потребитель «узнал» хозяйственное мыло. В докладе о работе Торгсина в Туркмении сообщалось, что вначале хозяйственное мыло было не в ходу, так что приходилось перебрасывать его запасы в Узбекистан, где потребитель уже хорошо знал этот товар. В середине 1933 года произошел перелом, и спрос на хозяйственное мыло стал быстро опережать его поставки в Среднюю Азию[992].

К разочарованию социального историка, материалы Торгсина содержат мало описаний его клиентов. Информацию приходится собирать по крохам. Но все-таки архивы позволяют написать если и не портрет, то наброски к социально-поведенческому портрету разных групп покупателей в Торгсине.

Верно заметил народ – рыба гниет с головы. В начальный период работы Торгсина руководство страны выделяло фонды («лимиты») торгсиновских товаров для обеспечения представительских нужд местной власти. Товары предназначались в основном для официальных сборищ – съездов, юбилейных собраний, приема знатных гостей. Твердых размеров «лимитов» не было, они зависели от времени, региона и целевого назначения. Документы 1931 года из Архангельска упоминают лимит в 1000 рублей, тогда как начальнику Дальстроя в конце 1932 года правительство разрешило ежемесячно выдавать 5 тыс. рублей бонами Торгсина[993]. «Лимиты» были единственной легальной возможностью для местного руководства, не сдавая ценностей, покупать товары в Торгсине на обычные советские рубли по официальному обменному курсу.

Но, видимо, разрешенных представительских «лимитов» не хватало для насыщения аппетитов местной власти, к тому же Наркомвнешторг и Правление Торгсина старались сокращать размеры невалютных продаж. Местная элита – работники комитетов партии, исполкомов местных советов, органов суда и прокуратуры, сотрудники ОГПУ/НКВД[994], пользуясь властью, стремились превратить Торгсин в «свой» магазин. Не взирая на запреты Москвы, они получали товары из Торгсина на советские рубли, а то и вовсе бесплатно. «Разбазаривание валютного фонда» достигло таких размеров, что руководство страны стало принимать жесткие меры[995]. В начале 1932 года вышли постановления ЦК и Президиума ЦКК, которое запрещало выдавать какой бы то ни было организации товары из Торгсина за советские деньги[996]. Даже товары, потерявшие «экспортабельность» (экспортное качество), следовало уценивать, но продавать за валюту. Запрещался и широко развившийся на местах бартер между Торгсином и организациями[997]. Председатель Правления Сташевский требовал «беспощадно расправляться с руководящими и рядовыми работниками, нарушавшими директивы правительства»[998].

Местное руководство сопротивлялось распоряжениям Центра, настаивая на своей исключительности. Одни просили. Например, председатель ЦИК Аджаристана Лорткипанидзе, ссылаясь на то, что Батум находится на пути следования в Европу и на Восток и что ЦИКу часто приходилось принимать иностранные делегации, просил продавать ответственным работникам ЦИКа и обкома торгсиновские товары по кооперативным ценам на 300 рублей в месяц[999]. Другие брали угрозами, силой и вымогательством. Из Средней Азии, например, писали, что партийные организации за свою помощь требовали взятки товарами Торгсина[1000]. Управляющий Закавказской конторы Торгсина Аскаров в июне 1932 года жаловался председателю Торгсина Шкляру и председателю Закавказского ОГПУ Агрбе: «Заместитель председателя Азербайджанского ОГПУ – тов. Штепа, вызвал к себе управляющего бакинским отделением Торгсина тов. Аванесова и потребовал выдачи ему из магазина Торгсина товаров на соввалюту. При отказе тов. Аванесова тов. Штепа прибег к угрозам, в силу чего Аванесов товары отпустил»[1001]. Торгсин потребовал, чтобы ОГПУ заплатило валютой за покупку Штепы. Сохранилась записка со списком товаров, которые Штепа затребовал из Торгсина, она звучит как приказ: «Подателю настоящего немедленно отпустите на советские знаки следующие товары: 1. папиросы в[ысший] с[орт] – 100 коробок; 2. трубочного табака – 10 коробок; 3. шоколад в плитках – 50 плиток; 4. шоколад французский – 10 коробок; 5. конфекты разные в/сорта – 5 кг; 6. какао «Золотой якорь» – 1 коробка; 7. печенья разного – 5 кг; 8. сухарей – 5 кг. Зам. Пред. Аз. ГПУ Штепа»[1002]. Похоже, что руководство Азербайджанского ГПУ устраивало банкет и ожидались дамы.

Сообщения о невалютных продажах товаров местным властям, вплоть до полного разбазаривания торгсиновских магазинов, поступали из многих регионов[1003]. В Хабаровске с августа по октябрь 1932 года Торгсин «невалютно» выдал местному руководству товаров на сумму 2 тыс. рублей, в основном папиросы. И это не считая разрешенных 26 пачек в месяц на представительство для «себя и угощать». Недешево обходилось государству курение элиты! Уральская и Свердловская конторы Торгсина продавали товары за советские рубли руководителям местного обкома, горсовета, исполкома и ГПУ. В Закавказье Торгсин, подчиняясь приказу СНК республики и ГПУ, также «разбазаривал золотой фонд». На Дальнем Востоке, судя по «ведомости отпуска товаров на соввалюту», внушительное число организаций и комиссий «кормились» в Торгсине за рубли. Из Центрально-Черноземной области (Воронеж) поступили сведения о том, что Торгсин передал товаров на 240 тыс. рублей в закрытый распределитель для ответственных работников. В Архангельске возник спаянный союз секретаря по снабжению крайкома (была такая должность!) Шайкевича, уполномоченного Наркомвнешторга и управляющего Северной конторы Торгсина Беды. Прямо с квартиры секретаря крайкома, не прерывая застолья, уполномоченный Наркомвнешторга «присылал записочки в Торгсин», требуя срочно доставить на квартиру Шайкевича продукты, «пиво и другие напитки». Официант приносил заказанное на дом. Оказавшись под следствием, собутыльники пытались покрыть растрату закупкой алкоголя в Москве по коммерческим ценам, но, возвращаясь в Архангельск, в поезде выпили почти половину купленного. Секретарь крайкома был снят с работы со строгим выговором и предупреждением и сослан на низовую работу[1004].

Управляющие местных контор и директора торгсинов оказались между молотом и наковальней. Правление Торгсина, которое выполняло директиву ЦК, требовало «не продавать», а местная власть угрожала: «Дай, а то хуже будет!» Не подчиниться приказам местных совнаркомов, циков, горсоветов, представителей ГПУ и прочих начальников директора торгсинов боялись: откажешь – тут же вызовут «для разговора». Управляющий Архангельского отделения Лановский жаловался председателю Торгсина Шкляру: «Я… категорически запретил отпускать кому-либо без моего распоряжения. Через час (! – Е. О.) меня пригласили к нашим друзьям»[1005]. «Друзья» – местное ГПУ – мгновенно отреагировали на несговорчивость управляющего торгсиновской конторы, показав ему, кто в городе хозяин. Случайно ли, что при утверждении кандидатур управляющих контор Торгсина местное руководство пыталось поставить туда своего человека? Однако потакание капризам местной власти для директоров торгсинов было чревато последствиями. Правление снимало их с работы. Невалютный отпуск продуктов из Торгсина даже для приема турецкого паши в Севастополе вызвал гнев Правления: по чьему распоряжению выданы продукты? Указать фамилию, должность, партийный стаж руководителя, а заодно и фамилию заведующего магазина, который выдал товары![1006] Бывало, местное ГПУ помогало опальным директорам. Из Семипалатинска сообщали, что директор торгсина Монин, который продавал местному руководству товары за соввалюту, скрылся при содействии ГПУ[1007].

Местная элита, наряду с просьбами и угрозами, изыскивала и другие способы заполучить валютные товары. В числе их была спекуляция дешевым пайковым хлебом из распределителей номенклатуры. Так, в 1933 году «ответственные работники» Черниговской области продали спекулянтам за золото и иностранную валюту 3,6 тонны хлеба, а затем на эти ценности купили в Торгсине промтовары для областного партийного руководства[1008]. В результате обысков и конфискаций в сейфах ОГПУ скапливались драгоценности. По заведенному порядку, их нужно было сдавать золотоплатиновой промышленности. Нашлись, однако, в ОГПУ предприимчивые руководители, которые хотели отоваривать конфискованное золото в Торгсине. Они действовали от имени и в интересах своей организации – пример ведомственного выживания. Подобная практика, однако, противоречила принципам работы Торгсина. Конфискованное ОГПУ золото принадлежало государству. Правление Торгсина по запросу своей Дальневосточной конторы, где случилась попытка подобного отоваривания, разъясняло, что ОГПУ не могло пускать в оборот конфискованное золото, так как Торгсин принимал только ценности, находившиеся в частном владении[1009].

Разумеется, были среди местных руководителей люди, которые покупали товары в Торгсине на законных основаниях в обмен на свои собственные ценности, но в этом случае их следует отнести к категории обычных посетителей Торгсина. Сохранилось письмо уполномоченного ЭКУ ОГПУ в городе Зиновьевске Слитинского. В конце 1931 года в обмен на американские доллары он просил прислать ему товары из Торгсина: муку, сахар, табак, масло, чай, рис, изюм и гильзы № 9. Судя по списку, сумма получалась немалая. Слитинский объяснял: «Доллары мною покупаются непосредственно из Америки (интересно было бы узнать как. – Е. О.), а не скупаются на месте»[1010]. Наивный 1931 год! Слитинский более опасался обвинений в валютной спекуляции – скупке долларов на черном рынке, чем обвинений в связях с заграницей и шпионаже на США. Вряд ли бы он сделал такую приписку в 1937 году, а если бы сделал, исход мог оказаться для него трагическим. В 1931 же году реакция на письмо была деловой. Правление Торгсина отослало копию этого письма в ЭКУ ОГПУ и просило разъяснить Слитинскому, что для получения товаров он должен перевести доллары на счет Торгсина.

Суета вокруг Торгсина, в которую оказались втянуты центральная и местная власть, свидетельствует о конфликте их интересов. Местная номенклатура добивалась расширения своих личных и групповых привилегий, центральная же власть их ограничивала, руководствуясь государственными интересами. Стране нужна была валюта, и разбазаривать экспортные товары за рубли, пусть даже и на нужды местных руководителей, Центр не хотел. Таким образом, в случае с Торгсином Центр поставил государственные приоритеты выше корпоративных. Местная номенклатура, которая считала себя частью правящей элиты, вероятно, видела в действиях Центра своего рода предательство, нарушение групповой солидарности и считала это незаслуженным, тем более что жертвовать своими привилегиями центральное руководство явно не собиралось.

Местная номенклатура столкнулась с дилеммой: согласиться с ограничением своих привилегий или саботировать распоряжения Центра. Центр стоял перед дилеммой: пренебречь государственными интересами в угоду корпоративным или преодолевать сопротивление местных руководителей, что неизбежно вело к расколу советской элиты. Развитие отношений центральной и местной власти во второй половине 1930-х годов показало выбор, сделанный обеими сторонами[1011]. В борьбе с местной властью центральное руководство использовало как бюрократические административные методы (кадровые перестановки и должностные наказания), так и физическое истребление в годы массовых репрессий. Местное руководство в основном ограничилось пассивными методами, в числе которых были круговая порука и саботаж распоряжений Центра. Пассивность и слабость оппозиции местной номенклатуры во многом определялись ограниченностью ее конфликта с центральной властью. Ведь в этой борьбе региональное руководство отстаивало всего лишь свои личные и корпоративные привилегии, грубо говоря, шкурные интересы. Это было желание всего лишь получить кусок хлеба побольше и кусок масла потолще. В политическом отношении местная власть и Центр были «одной крови». Их конфликт не имел политической сути, а был возней за расширение и перераспределение привилегий правящей элиты.

К числу привилегированных покупателей в Торгсине относились и иностранцы, хотя их особость определялась не принадлежностью к власти, а тем, что всегда и в достатке они были «при валюте». Строго говоря, среди иностранцев существовала иерархия. Для работников дипломатического корпуса советское правительство открыло особые, закрытые для других покупателей, торгсины, которым надлежало выполнить не только снабженческую, но и политическую миссию. В ноябре 1932 года, принимая от Инснаба снабжение дипкорпуса, Правление Торгсина в специальной телеграмме обязывало конторы выделить для дипломатов лучшие магазины, «организовать продажу зелени, мяса, молока, молочно-кислых продуктов», а также «обеспечить лучшее обслуживание»[1012]. «Дипторгсины» принимали заказы с доставкой на дом.

Магазины дипкорпуса, действительно, были одними из лучших в Торгсине, но и советское лучшее 1930-х годов часто оказывалось непригодно для западного потребителя. В Москве и Ленинграде[1013] дело обстояло относительно хорошо, а вот германский консул во Владивостоке жаловался в НКИД: из свежего мяса в Торгсине бывает иногда только свинина, которая, однако, всегда жирная, поэтому «не является подходящей для еды». Консулы отказывались покупать мороженое мясо, «свежего же воловьего мяса, что особенно важно, свежей телятины, подходящей для еды, свежей свинины или другого свежего мяса в Торгсине не имеется. Свежей дичи (фазанов, диких уток, косуль, оленей, зайцев), которых в большом количестве стреляют профессиональные охотники в окрестностях Владивостока, в Торгсине также нет». Нет кур, свежей рыбы какого бы то ни было сорта, – продолжал консул свой скорбный список. В продаже, правда, были гуси, но они не выпотрошены и «настолько плохо заморожены, что при вскрытии пахнут и плохи на вкус». Масло, из-за своего плохого качества, «может едва служить для кухни, но ни в коем случае не для стола». Значительную часть продуктов – пшеничную муку, крупу, рис, жиры, сахар, колбасу и даже овощи – германское консульство выписывало из-за границы. Скоропортящиеся же продукты вынуждено было покупать на местном крестьянском рынке, но «мероприятия власти» его дезорганизовали, оставив консульство «без питательной мясной пищи». В заключение германский консул просил снабжать дипмиссию свежим мясом и рыбой из гостиниц для иностранцев или дома ГПУ (!)[1014].

Иностранные туристы интересовались в основном антикварными торгсинами, а иностранные специалисты, работавшие в СССР, ходили в обычные торгсины наравне с советскими покупателями. В конъюнктурном обзоре Нижегородской конторы сообщалось, что американцы – их было много на автомобильном заводе, который строился и работал при участии Форда, – являлись «основными потребителями бакалейно-гастрономических и винных товаров и меховых манто»[1015]. В Нижнем Новгороде (позже город Горький) иностранцев в Торгсине обслуживали специальные продавцы, знавшие иностранные языки. По отзыву сотрудников нижегородского торгсина, за исключением нареканий на недостаток мелкой разменной инвалюты, иностранцы были довольны. Архивные материалы других контор рисуют менее радужную картину. Качество и ассортимент товаров были не единственными причинами недовольства. Иностранцы жаловались на грязь и на дороговизну[1016]. Председатель Торгсина Левенсон, подтверждая это, в 1935 году сообщал в Наркомвнешторг, что товары в Торгсине стоили дороже, чем не только в Польше, но и во Франции[1017].

По отзывам работников все той же Нижегородской конторы (осень 1932), большинство покупателей в местном торгсине были крестьяне, а в документах Западного (Смоленского), преимущественно «деревенского», Торгсина даже встречается название «крестьянские универмаги». Крестьяне покупали в основном на золотые монеты, которые сберегли с царских времен, выменяли на продукты в годы военного коммунизма или легально купили во время валютных интервенций в годы нэпа. Как правило, крестьяне сдавали ценности на мелкие суммы и сразу же отоваривали разовые квитанции. Спрашивали дешевую мануфактуру, чулки, сапоги, подметки, хром, сахар, керосин, денатурат. В Средней Азии в этот нехитрый деревенский ассортимент входил рис[1018]. Но главным спросом у крестьян пользовалась ржаная мука. «Сапожник без сапог» – Торгсин в полной мере отразил этот парадокс советского времени. Сеявшие хлеб не ели его вдоволь, растившие скот не видели мяса. «Затаились. Ждут муку»: эта фраза из документа того времени выражает суть поведения крестьян в Торгсине. «Несколько дней мы работали без муки, – писали из Кара-Калпакии в декабре 1933 года, – и это обстоятельство резко сказалось на обороте скуппункта и еще резче на реализации магазина. Значительное количество книжек осело у населения, которое ожидает поступления муки… без муки не продаются и остальные товары и по существу оборот сходит на нет»[1019]. Массовое появление крестьян в Торгсине было свидетельством голода. С нормализацией продовольственного положения в стране они ушли из его магазинов.

Среди покупателей крестьяне слыли самыми практичными, недоверчивыми и осторожными. Разъяснительная работа о политическом значении торговли в условиях социалистического строительства, за которую так ратовало Правление Торгсина, не могла убедить их в необходимости расстаться с золотом. Голод и нужда лучше агитировали за финансирование индустриализации. До получения урожая крестьяне в Торгсине покупали почти исключительно продовольствие. Прежде чем войти в магазин, вели наблюдение за покупателями и даже провожали их до квартир, чтобы удостовериться в безопасности. Приносили ценности, но просили позвать работника магазина, которого знали лично, отказываясь сдавать незнакомым[1020]. Редко можно было наблюдать крестьянина, сдававшего целые золотые вещи. Лом несли самый мелкий – обломки колец, ломаные сережки. Эти наблюдения работников нижегородского торгсина осени 1932 года подтверждаются материалами других контор. О том, что крестьяне осторожничали, сдавая золото понемногу, отпиленными кусочками, писали и из Средней Азии[1021]. По признанию ленинградского документа: «крестьянин по месту своего жительства золото сдавать не понесет»[1022]. В пограничной полосе, где еще совсем недавно существовал запрет на хранение царского чекана, крестьяне для разведки приносили вначале лом, «как не вызывающий опасения»[1023].

Но при всей их осторожности, именно крестьяне, вероятно в силу низкой грамотности и незнания тонкостей работы Торгсина, оказывались наиболее легкой добычей мошенников, которые «с рук» продавали им негодные торгсиновские книжки. Зам. председателя Торгсина Азовский в мае 1935 года спешной почтой сообщал конторам:

Из ряда мест к нам поступают сведения о том, что наши товарные книжки с фальсифицированными записями (исправления первоначально проставленных сумм на бóльшие суммы) препровождаются злоумышленниками «доверчивым клиентам», которых задерживают в н[аших] магазинах, так как сделанные подделки легко обнаруживаются. Эти доверчивые клиенты чаще всего оказываются приезжими единоличниками и колхозниками[1024].

В деревенской кубышке была схоронена и иностранная валюта. Нижегородский обзор сообщал о притоке в июле 1932 года пяти-, десяти и стодолларовых купюр от крестьян.

…характерно то, – писали составители обзора, – что, принося доллары, они (крестьяне. – Е. О.) идут справляться в кассу, принимают ли их и просят написать на бумажке, как они называются, так как выговорить не могут и обязательно начинают объяснять в кассе, откуда они имеют эти доллары (хотя их об этом никто и не спрашивает). Многие объясняют наличие долларов тем, что раньше они жили и работали в Америке и привезли их оттуда, иные – получили в период военного коммунизма в уплату за продукты[1025].

Ссылки на работу и житье в Америке – скорее всего, защитный обман. Если бы жили там, то, наверное, знали бы, как называются эти бумажки. А вот ссылки на сбережения периода военного коммунизма и переводы от родственников из-за границы больше соответствовали действительности.

Поскольку торгсины находились в основном в городах, крестьянам нужно было туда добираться. В Средней Азии, Сибири, на Дальнем Востоке им приходилось ехать порой даже не десятки, а сотни километров. Случалось, что магазинчик встречал их амбарным замком. Автор фельетона о работе торгсина в городе Ломов Восточно-Сибирского края писал, что покупатели преодолевали сотни километров, чтобы по прибытии узнать, что ломовский торгсин открыт лишь три дня в неделю. Остальное время единственный продавец либо подсчитывал ордера, либо ездил в Сретенск в банк, либо «отдыхал или хватил горького»[1026]. Приходилось приспосабливаться. Из Средней Азии сообщали, что крестьяне наезжали в города только в базарные дни и заодно посещали Торгсин. Бывало, что «командированные» отоваривались для всей деревни. Как уже было сказано ранее, крестьяне не торопились сдавать ценности, не удостоверившись, что в продаже есть нужные им товары. Если покупали впрок, то делили продукты на части. Кто-то из переживших голод на Украине вспоминал, как мать, приехав с продуктами из Торгсина, поделила их и часть заперла в сундук.

«Городское население, – сообщалось все в том же нижегородском обзоре, – является покупателем изящной обуви, трикотажа, шелка, посудо-хозяйственных товаров, кондитерских, гастрономических-крупяных товаров, муки всякой». Горожане первыми узнали о Торгсине и быстрее освоились в нем. Документы описывают универсальные покупательские тактики. Люди искали лучшие условия, сравнивая торгсиновские цены с ценами других видов торговли, оценивали товар как «выгодный» или «невыгодный». Решение о продаже ценностей, как правило, принимали на семейном совете. Город жил лучше деревни, но голод повлиял и на городской спрос. При поступлении пшеничной муки, признавались работники нижегородского торгсина, «городские покупатели создают колоссальные очереди и покупают муку мешками». Горожане несли в основном «лом», «всякие золотые вещи: часы, цепи, браслеты, кольца, медали, кресты, иконы и т. д.». Монеты царского чекана и иностранная валюта водились у горожан-нижегородцев, но поступали в незначительных количествах. Среди завсегдатаев, покупавших «по-крупному», были горожане с золотишком – ювелиры и зубные врачи. В Нижнем Новгороде они почти ежедневно посещали торгсин, приносили расплавленные монеты, шлиховое и другое «ценное золото», покупали гастрономические и бакалейные товары, сладости. Среди городской элиты были и получатели крупных валютных переводов из-за границы. Эти покупали предметы роскоши – меха, шелка, изящную обувь, вино, деликатесы[1027].

Напуганные арестами ОГПУ, осторожничали и горожане. В только что открывшийся универмаг в Ташкенте (март 1932) жители на первых порах несли только золото-лом, «так как этот вид ценностей не вызывал опасений у сдатчиков»[1028]. Документы упоминают факты ухода людей из магазина, если туда входили их знакомые. Иногородние приезжали сдавать ценности в Москву или Ленинград, а товарные книжки просили переводить в их города. Работники Ленинградского Торгсина признавались, что введение именных товарных книжек вызвало падение сдачи ценностей, несмотря на то что при оформлении книжки не требовалось предъявлять документы, удостоверявшие личность[1029].

Городской покупатель, говоря языком того времени, находился на переднем крае борьбы за потребительскую культуру. Следование современной моде было преимущественно городским явлением, также как относительное разнообразие ассортимента и услуг в Торгсине было исключительной чертой крупных городских универмагов. Но городские торгсины были не только оазисами развивавшейся культурной торговли. Подделка денег и других документов Торгсина, массовое воровство с прилавков и полок магазинов, по признанию документов, были городскими явлениями, хотя и не обязательно, что ворами были только горожане. В маленьких сельских лавочках и магазинчиках в небольших городках, где люди знали друг друга, воровать покупателям было опасней и позорней. Документы свидетельствуют о масштабности злоупотреблений в городских торгсинах. В одном из докладов, например, упоминалась «фабрика» за пределами Москвы, которая целый год подделывала торгсиновские книжки и распространяла их через сеть агентов[1030]. По данным отчета Торгсина, только в одном московском магазине за семь месяцев 1935 года кассиры задержали 198 подозрительных книжек, из них лишь 17 были возвращены владельцам. Тот же отчет сообщал, что всего в Москве «за последние месяцы» было арестовано 390 поддельных и ворованных книжек[1031].

В крупных магазинах больших городов существовал многоступенчатый порядок оформления покупок[1032]. Покупатель вначале стоял очередь в отдел товаров, где продавец выписывал квитанцию, в которой указывал, какой товар выбран, его количество и стоимость. С этой квитанцией покупатель шел в кассу. Там опять надо было стоять в очереди, чтобы оплатить покупку. Кассир ставил штамп на квитанцию об оплате. После оплаты в кассе покупатель с чеком и квитанцией с печатью шел в отдел получения покупок (там опять стоял в очереди). Контролер сверял квитанцию покупателя с контрольной, которая была выписана при выборе товара, и выдавал покупку. Столь сложная система документации позволяла лучше вести учет проданных товаров и была направлена в первую очередь против злоупотреблений работников магазина. Покупатели, однако, пользовались этой длинной цепочкой, в которой продавец, который отобрал для них товар, и тот, который выдал его после оплаты покупки, были разными людьми. Люди подделывали квитанции, штамп «уплачено» и чеки, благо это было не сложно, вторично использовали чеки и получали товар, не сдавая ценностей. Управляющий Московской областной конторы Торгсина Дорон писал в московскую милицию (июнь 1935):

За последнее время по нашим универмагам усилились случаи хищения товаров по поддельным квитанциям Торгсина. Злоумышленники настолько тонко подделывают штампы и шифр универмагов, что работники универмагов не всегда в состоянии отличить правильную квитанцию универмага от поддельной. Подделка выявляется только после проверки бухгалтерией кассы против чека отпуска товаров. От поддельных товарных квитанций Торгсин несет колоссальные убытки. Все наши усилия ликвидировать подобные злоупотребления без Вашей помощи бессильны[1033].

Те, у кого не было своих ценностей, находили способы попасть в Торгсин. Исаак Тартаковский, переживший голод на Украине, вспоминал беспризорников, которые охотились за хорошо одетыми женщинами. На бегу они вырывали золотые серьги из уха жертвы. Поджидали и выходивших из Торгсина покупателей, поэтому следовало прятать купленный хлеб или держать буханку обеими руками – иначе вырвут[1034]. Акты задержания свидетельствуют, что воровство было одним из распространенных способов заполучить торгсиновские товары. Гражданка Петрова, не имея денег Торгсина[1035], зашла в универмаг № 4 в Ленинграде «посмотреть жакеты и прицениться». Попросив показать ей два жакета, она вернула продавцу только один. При досмотре второй жакет был найден на полу у нее под ногами. Видимо, «гражданка-покупательница», спрятала ворованное под одеждой, а когда поймали, «уронила» его на пол. «Гражданин Андреев Иван Андреевич, 13-ти лет, разбил стекло в витрине и вытащил две пары чулок» (январь 1934). Одну пару удалось отобрать, а вторую пару, ценой 40 рублей совзнаками, он успел передать сообщнику. Это было уже не первое задержание Ивана Андреевича, ранее он наведывался в универмаг № 4 с 13-летним товарищем, Иваном Щаповым. В тот раз, взломав витрину, он вытащил кофточку ценой 120 рублей совзнаками. При обыске у Андреева нашли бритву «Жилет» и торгсиновские запонки[1036]. Пользуясь занятостью продавца при наплыве покупателей, умельцы вырезали часть стекла из витрины и вытаскивали приглянувшееся крючком – именно так были украдены часы из универмага № 2 в Ленинграде и множество других ценных вещей по всему Советскому Союзу[1037]. Воришки шарили по карманам и крали «из чемоданов у публики». Только за октябрь в универмаге № 4 было отобрано 12 ворованных книжек. Воришкам не повезло, владельцы уже объявили книжки в розыск[1038].

В торгсиновском универмаге № 4 на улице Желябова в Ленинграде гражданка Л. Э. Чистозвонова заметила у прилавка текстильного отдела женщину, которая что-то прятала в мешок. С ней были две напарницы. Бдительная покупательница задержала вора и отвела в дирекцию. Украдено было 7 метров отечественного бостона. При допросе оказалось, что задержанная не имела бонов Торгсина, а в магазин пришла «посмотреть». Документов при ней не оказалось – идя воровать, люди не брали паспорта, – но назвалась Казанской Евдокией Федоровной из города Лихославля. Выбор города – лучше не скажешь! Кто в те годы был не из Лихославля? Однако заметили ли составлявшие акт о задержании этот печальный подтекст?[1039]

К той же группе непрошеных посетителей относились и грабители. В начальный период магазины Торгсина охраняла ведомственная военизированная милиция, но с ноября 1932 года их заменили «гражданские» сторожа[1040]. Если милиционеры получали за работу 150 рублей, то сторожа – всего лишь 95 рублей (такой же была зарплата уборщиц). На столь низкую зарплату шли пенсионеры и женщины – плохая защита против вооруженных банд. Видимо, это понимали и сами сторожа. В материалах по Узбекистану описаны случаи, когда охрана торгсиновского универмага уходила на ночь спать в ближайшую чайхану[1041]. Торгсин становился легкой добычей грабителей. Директора магазинов, а вслед за ними и Правление Торгсина жаловались в ОГПУ, которое должно было раскрывать преступления, на участившиеся случаи ограблений торгсинов, убийства сторожей, поджоги магазинов. Сохранились истории о проникновениях грабителей в магазин через вентиляционные трубы и проломы в крышах, о подкопах и вырезке полов, одурманивании покупателей наркотическими платками, самоубийствах сторожей, испугавшихся ответственности…[1042] Но некоторые грабежи выглядят до простого будничными. В торгсине в Одессе, например, грабители не спешили. Спокойно выпили, закусили дорогими гастрономическими продуктами. Потом погрузили на тачку два мешка шелковой мануфактуры, накрыли листами дикого винограда. Тачка подвела, на улице выпало колесо. Сторож почти было нагнал воров, но подошел трамвай, и грабители, успев прихватить один мешок, укатили[1043]. Торгсин просил ОГПУ вернуть военизированную милицейскую охрану, однако ОГПУ отказало[1044]. Чем был мотивирован отказ, не ясно. Испортил ли Торгсин отношения с ОГПУ из-за жалоб на незаконные аресты его покупателей? Был ли это отказ из зависти к более успешному валютному предприятию? Или то была одна из очередных правительственных кампаний по экономии государственных средств?

Особую группу покупателей в Торгсине составляли профессиональные спекулянты. Спекуляция – перепродажа с целью получения прибыли, по советской терминологии «наживы», – являлась одним из наиболее распространенных экономических преступлений советского времени. Признание спекуляции преступлением было феноменом социализма, так как в условиях рыночной экономики она представляет собой основополагающий легальный вид экономической деятельности[1045]. Провозгласив на заре советской власти спекуляцию преступлением, государство преследовало определенные социально-экономические и политические цели. В первую очередь это была мера борьбы с частником в конкуренции за ресурсы и влияние. Репрессии практически уничтожили легальное частное предпринимательство в СССР, но спекуляция не только осталась, она расцвела в экономике хронического дефицита.

В советской теории и практике спекуляция определялась эластично. Под статью о спекуляции подпадали перепродажа по более высоким ценам товаров, купленных в государственных и кооперативных магазинах, и даже продажа собственно произведенных товаров по ценам, превышавшим установленные государством[1046]. Пример подобной спекуляции находим и в материалах Торгсина: «На улицах Москвы (особенно в районах Большого театра и Кузнецкого моста) за последнее время появилась группа женщин, которые продают береты из импортной пряжи. Такая пряжа находится в Торгсине»[1047]. Скупка пряжи в Торгсине с целью частного производства беретов и их продажи по прибыльным ценам считалась экономическим преступлением.

В экономике дефицита спекуляция была исключительно выгодным занятием, но не только в этом заключался секрет ее неистребимости. Спекулянты выполняли важные функции в социалистической экономике. Они латали прорехи централизованного распределения. В СССР шутили, что государству надо лишь направить все товары в Москву, а уж спекулянты сами развезут их по городам и весям. Развозя товар по стране и продавая всем, у кого были деньги, спекулянты перераспределяли государственные товарные фонды на принципах рыночной экономики, являясь главным источником снабжения тех групп населения, которые плохо снабжались государством или не снабжались вовсе. Рыночная деятельность спекулянтов формировала социальную иерархию, основанную на деньгах, в отличие от государственного распределения 1930-х годов, основанного на принципах принадлежности к власти и близости к индустриальному производству. «Спекулятивная деятельность», насыщая потребительский спрос, в определенной степени гасила социальное недовольство, примиряла людей с ситуацией, позволяя им приспособиться к экономике дефицита, и тем способствовала стабильности режима[1048]. Однако, развивая запросы потребителей, спекуляция готовила могильщиков экономики дефицита. Неудовлетворенные покупатели, разочаровавшись в советском социализме, все чаще смотрели в сторону заваленного товарами Запада.

Спекуляция была частью обширного черного рынка[1049], который развивался инициативой людей. Зажатый в тиски государственной централизованной экономики, черный рынок приспособился к ней, превратившись в ее неизбежную и необходимую часть. Репрессии против частников обрекали предпринимательство развиваться в форме мелкого, распыленного, нестабильного подпольного бизнеса, но черный рынок брал реванш. Он паразитировал на плановом хозяйстве, выкачивая с помощью буйно цветущего воровства ресурсы из государственных предприятий. Однако, как ни парадоксально это звучит, именно благодаря черному рынку советская экономика просуществовала столь долго. Без черного рынка жизнь в экономике хронического дефицита была бы невозможна[1050].

Спекуляция стала неотъемлемой частью повседневной жизни Торгсина. Проверки его контор показывали, что в каждом магазине имелся постоянный штат торговцев-спекулянтов[1051]. В одном из писем покупатель назвал Торгсин «бандитски-спекулятивным и экономическим контрреволюционным учреждением», где спекулянты получали муку и крупу по 30 рублей за пуд, а владельцы торговых книжек томились долгие сутки в очередях[1052].

Эта группа покупателей, – докладывал о профессиональных спекулянтах уже известный читателю нижегородский отчет, – быстрее всех освоилась с товарами в Торгсине… В январе месяце усиленно покупали перчатки, мужские и женские, по 10–20 пар, по несколько раз в день, мануфактуру дешевую, жакеты трикотажные, носки. Февраль месяц: муку пшеничную, сахар, макароны, воблу копченую, одеяла импортные. Март месяц: чулки детские, тюль, монпасье (так в документе. – Е. О.) в коробках, сельдь, воблу копченую, пшено, посуду эмалированную. Апрель месяц: сахарный песок, сахар, муку, сухофрукты, орехи, брюки, платки головные бумажные (хлопчатобумажные. – Е. О.), галоши. Май месяц: рис, пшено, муку, туфли брезентовые, плимсоли, монпасье, папиросы «Пушка», платки головные и платки носовые. Июнь месяц: песок сахарный, орехи, туфли брезентовые, папиросы «Пушка», посуда алюминиевая. Июль месяц: туфли брезентовые, монпасье, сахарный песок, крупа манная, платки головные, платки оренбургские…[1053]

Иными словам, вместе с главными продуктами – мукой и сахаром спекулянты скупали в Торгсине все, что было завезено в упомянутые месяцы. «Зная рынок, ежедневно посещая Торгсин, группы спекулянтов постоянно выбирают выгодные для спекуляции товары. Эти люди обычно покупают на ровные 10, 20, 30 и иногда 50 руб., платят иногда ломом, а в большинстве чеканкой. Купит утром, а днем опять идет покупать», – подводил итог автор нижегородского отчета.

Купленные в Торгсине товары спекулянты перепродавали на черном рынке за советские рубли. Вырученные совзнаки затем пускали в оборот: скупали ценности и торгсиновские книжки, а также товары в государственной торговле с целью последующей перепродажи. В начале 1932 года коробка монпансье, которая в Торгсине стоила 20 копеек золотом, на черном рынке шла за 6 рублей, головной платок стоимостью 20 копеек золотом спекулянты продавали за 5 рублей. По данным нижегородской конторы (осень 1932), на черном рынке пшеничная мука стоила в 40 раз дороже торгсиновской цены, а рис, пшено, сахар – в 25–30 раз дороже[1054]. Соотношение цен определялось рыночным обменным курсом золотого торгсиновского рубля, который рос вместе с развитием голода в стране[1055].

Исследование черного рынка 1930-х годов свидетельствует, что социальный состав спекулянтов был пестрым. «Профессионалы», для которых перепродажа стала основным ремеслом, работали в одиночку или организованными группами. Многие из них имели «крышу» – постоянное место работы с относительно свободным графиком (сторожа, гардеробщики и т. д.). К группе «профессиональных спекулянтов» власть относила и кустарей, которые продавали на рынке свою продукцию по ценам, превышавшим кооперативные. Кроме профессионалов, в сделках на черном рынке спорадически участвовали и миллионы «дилетантов». Среди них были и рабочие, и крестьяне, и творческая интеллигенция, и представители советской элиты[1056]. По данным Правления Торгсина (весна 1934), треть получаемых из-за границы переводов (200 тыс. из 700 тыс.) перепродавалась «для удовлетворения потребительских нужд переводополучателей». По мнению Правления, косвенным доказательством спекуляции были покупки товаров в количестве, превышавшем нормальные потребности семьи. Правление затруднялось указать точные размеры этой практики, но считало, на основе донесений из Москвы и Украины, что этим занимались в основном крестьяне. Однако с повышением цен на товары, отмечало Правление, крестьяне значительно сократили закупки для перепродажи.

Работники магазинов не только знали профессиональных спекулянтов в лицо. Не будет большим преувеличением сказать, что практически все работники торговли, в силу своей близости к дефицитному товару, занимались спекулятивной перепродажей. По словам документа, в Торгсине произошла «тесная спайка работников универмагов со спекулянтами»[1057]. Продавцы выдавали товары по заведомо подложным чекам или вообще без чеков, информировали спекулянтов о времени поступления и переоценки товаров, а то и искусственно задерживали переоценку – оборот магазинов увеличивался в несколько раз накануне повышения цен[1058]. Продавцы позволяли «своим» покупать без очереди, с «черного хода» и из-под прилавка, принимали от них недействительные талоны и книжки[1059]. Председатель Торгсина Сташевский после поездки по Украине признался: «У меня создалось впечатление, что в Киеве и Одессе между продавцами и покупателями-спекулянтами стерлась всякая грань»[1060].

Для тех, кто не имел ценностей, покупка торгсиновских денег с рук была способом проникнуть в магазин. Шли к спекулянтам и умиравшие от голода, и те, кто хотел купить модные импортные товары, отсутствовавшие в невалютных магазинах, а также многие кустари, чтобы достать необходимое для их ремесла сырье: сапожникам нужны были шевро и хром, мыловарам – каустик и стеарин. К спекулянтам обращались и нуждавшиеся в медикаментах – в Торгсине были лекарства, которые отсутствовали в аптеках. Докупали торгсиновскую валюту на черном рынке и те, чьих собственных валютных сбережений не хватало[1061].

Купля-продажа денег Торгсина, его товаров, царского чекана и иностранной валюты бойко шла у входа и в самих магазинах, на прилегавших к ним улицах, в скверах и подворотнях домов. Спрос был огромен. Акты задержания и сопроводительные записки в милицию свидетельствуют, что спекулянты «собирали толпы народа» и вели себя агрессивно[1062]. Руководство Торгсина рассылало директорам магазинов циркуляры, требуя применять решительные меры в борьбе со спекуляцией: развесить у касс плакаты, предупреждавшие об ответственности, пойманных сдавать в милицию и уголовный розыск, сообщать обо всех фактах отказа «органов» привлекать виновных к ответственности[1063]. Периодически милиция проводила облавы. Арестованные спекулянты препровождались в участок, но, частенько бывало, убегали от конвоиров. Видимо, откупались, милиционеры ведь «тоже есть хотят»[1064].

Еще одним методом борьбы со спекуляцией было «усовершенствование» денег Торгсина. В начальный период деятельности товарные ордера Торгсина были обезличены. В феврале 1933 года постановление СНК ввело именные торгсиновские книжки. Эта мера вызвала протесты некоторых директоров Торгсина, которые боялись, что не выполнят валютный план. По их мнению, опрос и запись личной информации отпугивали людей, да к тому же делали процедуру громоздкой, создавали очереди. Но Наркомфин настоял на мерах против превращения «книжек в обезличенный денежный знак»[1065]. В борьбе со спекуляцией Правление Торгсина запретило обращение отрезанных от именных книжек отрывных талонов. Кассиры несли уголовную ответственность за нарушение этого указания. Но люди находили обходные пути. Можно было купить не именную книжку, а уже оплаченные в магазине чеки на получение товара.

Введение именных товарных книжек несколько затруднило спекуляцию. Владельцы боялись их продавать, а те, кто покупал именные книжки, делали это с опаской и старались их побыстрее реализовать. Но, как справедливо отметил один из руководителей Торгсина, несовершенство товарной книжки не являлось решающим фактором спекуляции. Способ обогащения для одних, средство выживания для других – спекуляция была неистребима. Спекулятивная деятельность нарастала в периоды острого недостатка товаров и падала с насыщением потребительского спроса. За первую половину 1934 года в Торгсине было заведено почти 6 тыс. дел о спекуляции, арестовано более 58 тыс. человек. Наивысшие показатели имели Украина (более 5 тыс. дел), ЦЧО (более 4 тыс. дел), Горьковский край (почти 4 тыс. дел) и Средне-Волжский край (немногим более 3 тыс. дел). В Москве и области было заведено более 4,5 тыс. дел и арестовано более 5 тыс. человек, в Ленинграде и области – 1,6 тыс. дел и примерно столько же арестованных «спекулянтов»[1066]. Эти данные, однако, скорее служат мерилом активности региональной милиции, чем показывают истинные размеры или географию спекуляции.

В сентябре 1934 года по инициативе Наркомфина Верховный суд на специальном совещании рассмотрел вопрос об уголовной ответственности за спекуляцию документами Торгсина, что свидетельствовало о масштабах противозаконной деятельности. По результатам обсуждения было составлено директивное письмо. Разовые сделки не преследовались, но арестованное имущество подлежало конфискации в пользу государства. За неоднократное нарушение закона, в зависимости «от признаков промысла», виновные подлежали наказанию или по статье 105 (нарушение правил торговли), или по статье 107 УК (спекуляция), Верховный суд колебался, следует ли публиковать директивное письмо. Странная позиция, а как же еще люди могли узнать о новом законе?[1067]

Глава 7

Продавец всегда прав

О коммунизации, коренизации и безграмотности. Торгсин крестьянский. Еврейский вопрос. Страсти по «золотому» пайку. «Не можем так работать!» Усушка, утруска, примаз, распыл и впитывание. Сытые и голодные. Зачем на рубашке пришит карман? Накануне Большого террора

Хозяйство Торгсина было большим и беспокойным. Если в конце 1932 года в нем работало всего лишь около 2,6 тыс. человек[1068], то в 1934 году в одной только торговой сети было занято почти 22 тысячи[1069]. Даже накануне закрытия штат Торгсина все еще оставался многолюдным. В октябре 1935 года в торгсиновской торговле работало 11,6 тыс. человек, и еще более тысячи было занято в центральном и региональном административно-управленческом аппарате[1070].

Кадровый вопрос был больным для Торгсина. При назначении на должность Правление стояло перед выбором – политическая надежность или профессиональная квалификация. Как правило, эти характеристики не совпадали: если верный партиец – то без образования и профессионального опыта работы в торговле, если профессионал, да еще и с образованием – то «из бывших». Весной 1933 года Сташевский писал: «Подбор социально подходящих работников в наших предприятиях – проблема не менее важная, чем выявление замаскировавшихся кулаков в совхозах и колхозах»[1071]. Недаром поступавшие на работу в Торгсин проходили проверку в ОГПУ. В попытке примирить партийность и профессионализм в Ленинграде, например, создали кружок для подготовки пробиреров из членов ВКП(б), комсомольцев и членов семей рабочих[1072]. Но вряд ли проблему кадров можно было решить быстро. Приходилось обращаться к непартийным специалистам.

Кадровая статистика показывает, что руководство пошло на компромисс в проблеме профессионализма и партийности. Управленческий и административный аппарат Торгсина состоял из партийцев с начальным образованием, выполнявших роль политкомиссаров в торговле[1073]. Хотя они были в меньшинстве, именно в их руках была власть в Торгсине. Исполнители-спецы (экономисты, бухгалтеры, товароведы и пр.), а также торговые работники (продавцы и кассиры) были почти сплошь беспартийными, но в большинстве своем с образованием и опытом. Так, все председатели Правления Торгсина, как свидетельствуют их биографии, были профессиональными революционерами со значительным партийным стажем. Заместители председателя Торгсина также являлись партийцами рабоче-крестьянского происхождения, вступившими в партию в наиболее тяжелые для нее годы Гражданской войны[1074]. В 1935 году (данные по другим годам отсутствуют) из 18 руководящих работников центрального аппарата Торгсина[1075] только двое были беспартийными: директор импортной конторы и главный бухгалтер. Вместе с тем в числе остальных работников центрального аппарата прослойка партийцев была чрезвычайно тонкой: из 518 человек, работавших в нем, только 94 были членами ВКП(б) и 15 комсомольцами. Похожее соотношение партийцев и спецов существовало и в региональных конторах Торгсина. Управляющие контор и уполномоченные Торгсина в регионах в 1935 году все были членами партии; в большинстве своем они вступили в партию в годы Гражданской войны[1076]. Но из 13,8 тыс. остальных работников региональных контор Торгсина партийцы вместе с комсомольцами едва превышали 2 тыс. человек[1077]. Например, более 80 % работников Ленинградского Торгсина были беспартийными[1078]. Весной 1932 года во Всеукраинской и Харьковской конторах Торгсина (включая магазины) из 187 штатных работников только 20 были членами партии и 9 комсомольцами[1079].

Материалы Ленинградской конторы дают представление о социальном происхождении и уровне образования работников Торгсина[1080]. Весной 1935 года среди 1,5 тыс. работников этой конторы почти тысяча человек (более 60 %) имели низшее образование, включая самого управляющего, его зама, ответственных руководителей групп, а также практически всех директоров магазинов и баз, их замов и почти всех заведующих отделов в магазинах и на базах. Большинство продавцов (почти 80 %) также имели лишь начальное образование. Менее трети работников Ленинградской конторы (около 500 чел.) получили среднее образование. Это были главным образом бухгалтеры, кассиры и экономисты. И всего лишь 14 работников, или менее 1 % общего состава, Ленинградской конторы Торгсина в 1935 году имели высшее образование: среди них два старших бухгалтера, три кассира, инспектор, четверо экономистов и юрист[1081]. Низкий уровень образования работников элитной Ленинградской конторы, у которой возможности найти и привлечь подготовленных людей были несравненно лучше, чем на периферии, позволяет сказать, что в глубинке картина повальной необразованности, а то и элементарной неграмотности работников окажется еще более удручающей. Например, в руководящем составе среднеазиатских контор Торгсина (управляющие контор, уполномоченные Правления в республиках, директора агентств и магазинов) не было ни одного человека с высшим образованием. Только двое закончили реальное училище, остальные (22 чел.) имели начальное образование. Высшее образование в руководящем аппарате среднеазиатского Торгсина имели лишь два специалиста: экономист и юрисконсульт, который закончил юридический факультет еще при царе[1082]. Председатель Сташевский, признавая крайне низкий уровень образованности работников Торгсина, требовал пересмотреть весь состав директоров универмагов[1083].

В кадровом составе Торгсина, как в зеркале, отразились основные социальные процессы 1930-х годов. Львиную долю работников Ленинградской конторы в 1935 году составляли бывшие крестьяне – 850 человек, или почти 60 % общего кадрового состава. Они в основном работали кассирами (239 чел.), продавцами (232 чел.) и в счетном аппарате (71 чел.). Это была крестьянская молодежь, которая, спасаясь от коллективизации и пользуясь возможностями индустриализации и облегченного доступа к обучению, переехала в город и получила среднее специальное образование[1084]. Значительное число бывших крестьян (214 чел.) было занято в Торгсине на неквалифицированной работе обслуживающего персонала. Второй по величине группой были выходцы из мещан – 375 человек, или около четверти всего кадрового состава Ленинградского Торгсина. На первый взгляд поражает, что почти половина их (186 чел.) работала в обслуживающем персонале. Видимо, это были «лишенцы», которые из-за социального происхождения не могли получить работу получше. Присутствие «лишенцев», возможно, объясняет, почему в обслуживающем персонале – наиболее низкой группе торговых работников – оказалось так много людей со средним и даже высшим образованием (144 человека, из них трое с высшим образованием). Выходцы из рабочих составляли около 20 % (299 чел.) в Ленинградском Торгсине. Они работали продавцами или подсобными рабочими. Из бывших дворян в Ленинградской конторе работало три человека, а из бывших кустарей – 24. Тот факт, что состав работников даже преимущественно городской Ленинградской конторы оказался преобладающе крестьянским, подтверждает ранее сделанные выводы о социальной природе Торгсина. Торгсин как массовое явление в значительной степени был не элитным, а крестьянским феноменом. Могло ли быть иначе в крестьянской стране? Голод гнал крестьян в ряды покупателей Торгсина, коллективизация и индустриализация заставляли их искать работу в городе, в том числе и в Торгсине[1085].

Торгсин имел не только партийное, социальное и профессиональное, но и этническое «лицо», а лучше сказать лица. Он был многонациональным предприятием; конторы Торгсина работали во всех союзных и во многих автономных республиках СССР. Провозглашенные принципы равенства и расцвета национальностей, а также острая нехватка рабочих рук требовали широко привлекать к работе в Торгсине национальные кадры. Руководство Торгсина стремилось к тому, чтобы директора магазинов и значительная часть работников аппарата его региональных контор были представителями коренной национальности[1086]. Однако укомплектование национальных контор Торгсина «коренниками» представляло задачу не из легких – не хватало коммунистов и образованных специалистов. Приходилось ловчить. Руководитель торгсина в Ашхабаде, русский по национальности, писал: «По местному закону якобы во главе должен стоять туркмен как директор, поэтому наша Среднеазиатская контора меня уполномочила как заместителя (то есть не могла назначить выше должности заместителя. – Е. О.), а директора до сего времени не видать». Он же жаловался, что уполномоченный Наркомвнешторга приказывал проводить туркменизацию, «то есть в аппарате мы должны иметь 40 % коренного туркменского населения. Мы прямо здесь по этому вопросу озадачены… из нацменов грамотных мало и нет людей соответствующей квалификации». Автор письма указал на еще одну трудность работы с коренным населением: «к ним нельзя предъявить резкое требование: они – туркмены. Это считается шовинистический подход, а следовательно, политический скандал»[1087]. «Коренизации» национальных контор порой мешали кичливость и амбиции торгсиновского руководства, которое стремилось создать элитный контингент продавцов. Так, комиссия райкома партии по результатам проверки торгсина в Узбекистане привлекла к ответственности некоего Ноздрачева, заведующего магазина и по совместительству зама уполномоченного представителя Правления Торгсина в Средней Азии. Ноздрачева обвиняли в великодержавном шовинизме. Он якобы заявил, что «грязных узбеков на работу брать не будет», равно как «и коммунистов без галстуков», потому как Торгсин «торгует на иностранную валюту и ему нужен особый контингент служащих, по преимуществу выхоленных на советский лад»[1088].

Анализ руководящего состава среднеазиатских контор Торгсина свидетельствует, что высшее руководство республиканских контор было этнически смешанным. Так, в начале 1932 года – период развертывания деятельности Торгсина в регионах – управляющим Среднеазиатской конторы Торгсина был русский Верещагин, но после ликвидации конторы и создания полномочного представительства его руководителем стал узбек Махмудов, однако его замом назначен русский Лютиков. В 1933 году управляющим главной в Средней Азии Узбекской конторы был М. Н. Райков, а его заместителем М. Ходжаев. Вниз по должностной лестнице – среди руководителей отделений и директоров магазинов хотя и были люди коренной национальности, русские преобладали. Так, в списке управляющих и директоров Узбекской конторы Торгсина в 1933 году из 24 фамилий «коренных» только 7, а среди заведующих секций и специалистов их и вовсе нет[1089]. Весной 1935 года – до закрытия Торгсина оставалось меньше года – люди соответствующей коренной национальности возглавляли 7 контор Торгсина: Казанскую, Киевскую, Азербайджанскую, Грузинскую, Армянскую, Узбекскую и Таджикскую. Учитывая кадровые трудности, это можно считать немалым достижением.

Коль скоро речь идет о сфере торговли, исследователь изначально мог ожидать значительное число евреев среди работников Торгсина. Это предположение подтверждается анализом материалов. Однако пути, которыми евреи попадали в Торгсин, были разными. Одни пришли туда «из революции», другие «из бизнеса». Все председатели Торгсина были евреями. Из четырех замов первого председателя Шкляра – двое[1090]. Из восемнадцати руководящих работников центрального аппарата Торгсина в 1935 году, судя по фамилиям, одиннадцать. В 1935 году евреи возглавляли почти все украинские конторы, для таких областей, как Винницкая и Одесская, они представляли значительную, если не преобладающую часть населения[1091]. Большинство евреев среди руководящих работников Торгсина вступили в партию в годы Гражданской войны. Они были большевиками, руководителями среднего звена. Другая группа евреев в Торгсине – заведующие секций в магазинах, экономисты, юрисконсульты и пр. – в большинстве были беспартийными, а в Торгсин пришли по своей профессии, во многих случаях продолжая заниматься тем, что делали до революции[1092]. Судя по найденным материалам, у руководства страны не было ни озабоченности по поводу значительного числа евреев в Торгсине, ни стремления усилить еврейскую прослойку. Ситуация воспринималась как естественная в силу высокой доли евреев в торговле в царское время и значительного числа представителей этой национальности в рядах революционеров. Во время чисток аппарата Торгсина «чуждых» определяли не по этническому, а по классово-социальному признаку.

Торгсин был преимущественно мужским предприятием. Его центральное и региональное руководство, а также директора магазинов, заведующие секций почти поголовно были мужчины[1093]. В Средней Азии в 1935 году среди руководителей высшего и среднего звена в Торгсине работала только одна женщина – заведующая секретной частью[1094]. Осенью 1933 года в Ленинграде среди 46 директоров было только 2 женщины, среди 86 зав. отделений в магазинах было всего 7 женщин, среди более 70 ответственных продавцов – только 2 женщины. Даже среди рядовых продавцов в Ленинграде преобладали мужчины: среди 448 продавцов женщин было всего 136. Только состав кассиров в Ленинграде был преимущественно женским (323 из общего числа 352 человека)[1095]. Преимущественно женщины работали и уборщицами. Правление Торгсина высказывало озабоченность положением дел, призывая активнее и смелее привлекать женщин к руководству, но эти призывы не успели изменить положения до закрытия Торгсина[1096].

В 1930-е годы государство распределяло материальные блага, основываясь на трех основных принципах – близость к власти, степень вовлеченности в индустриальное производство и военная принадлежность. Наилучшее положение в государственной системе снабжения получили советская элита (партийная, государственная, военная, научно-культурная), армия и индустриальные кадры[1097]. Торгсин являлся валютным предприятием, он непосредственно работал на индустриализацию, и благодаря этому его работники получили государственные привилегии – особый «золотой» паек и относительно высокую зарплату.

Наиболее существенной из привилегий торгсиновских работников был паек. Его называли «золотым», и не без причины. В паек входили валютные экспортные товары, преимущественно продукты: мука, масло, копчености, макароны, рис, сыр, сахар, рыба, чай. В то время как остальное население платило за эти товары в Торгсине золотом, его работники получали их за простые советские рубли по кооперативным ценам[1098]. Правительство разрешило выдавать валютные пайки не из щедрости, а по необходимости. Этим оно пыталось остановить массовые хищения в Торгсине. Вначале пайки полагались только продавцам, оценщикам и валютным кассирам, то есть тем, через чьи руки проходили валютные ценности и кто испытывал наибольший соблазн и имел больше возможности украсть[1099]. Сотрудники управленческого аппарата, администрация, а также уборщицы, подсобные рабочие, водители, шипчандлеры и охрана «золотой» паек вначале не получили[1100]. Деление работников по «золотому» пайку вызвало много обид и жалоб, вражду и текучку кадров. «Скоро так все разбегутся», – писал один из директоров.

В августе 1931 года председатель Правления Торгсина Шкляр просил Наркомвнешторг разрешить выдавать паек и предметы одежды всем тем сотрудникам, которые «соприкасаются с иностранцами», иначе затрапезный вид работников Торгсина отпугивал покупателей и давал пищу для антисоветских разговоров[1101]. Слова Шкляра подтверждали письма с периферии. «У нас, например, – писали из Батума в 1931 году, – бухгалтер сидит тут же в магазине перед всеми клиентами почти босый, оборванный, и очень нехорошее впечатление оставляет у посетителей»[1102]. Постепенно из-за давления «снизу» Правление Торгсина расширяло пайковую систему, включая новые категории работников. Хотя официального разрешения правительства на это не было, к осени 1932 года «золотой» паек получали уже все работники магазинов и складов, включая директоров, бухгалтеров и швейцаров. Ограничения сохранялись только в отношении управленческого аппарата контор и Правления, но во многих случаях управляющие контор были по совместительству директорами магазинов и по директорской должности получали «золотой» паек[1103]. Вскоре и управленцы были официально включены в список получавших паек. В декабре 1932 года Наркомвнешторг обратился с просьбой в ЦКК и НК РКИ разрешить выдавать продовольственные пайки лучшим работникам управленческого аппарата, на что было получено согласие председателя ЦКК и наркома РКИ Я. Э. Рудзутака[1104]. Однако в 1933 году продовольственный кризис потребовал регламентации слишком разросшейся валютной пайковой системы. НК РКИ вновь ограничил выдачу пайков продавцами, кассирами, бухгалтерами, заведующими магазинов и их помощниками[1105]. То, что паек представлял одну из основных причин, по которой люди хотели работать в Торгсине, подтверждали сообщения с мест: при снятии с пайка работники немедленно увольнялись[1106].

Работники Торгсина получали высокую по тем временам зарплату. В 1932–1933 годах зарплата управляющих контор составляла от 350 до 500 рублей в месяц[1107]. Главный бухгалтер получал 500 рублей, заведующий магазина (Саратовская контора) 250–300 рублей, товаровед – 250 рублей, продавцы – 100–200 рублей, счетоводы и бухгалтеры – около 200 рублей в месяц[1108]. В 1934 году средняя зарплата по торговой сети Торгсина составляла около 160 рублей в месяц[1109]. Для того чтобы оценить значительность торгсиновских зарплат, сравним их с зарплатой неторгсиновских работников. В октябре 1933 года в соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР твердый оклад высших работников центральных советских органов (председатели и секретари ЦИК СССР и союзных республик, СНК СССР и союзных республик, их замы, председатели Верховного суда СССР и РСФСР, прокуроры СССР и союзных республик, ректор Института красной профессуры и др.) составлял 500 рублей в месяц. Наивысшие персональные зарплаты доходили до 800 рублей. Средняя зарплата рабочего в то время была 125 рублей, лишь небольшой слой высоко оплачиваемых рабочих имел заработок в 300–400 рублей в месяц. Врачи получали от 150 до 275 рублей, учителя начальной и средней школы – 100–130 рублей[1110], зарплата полномочного представителя ОГПУ в регионах и начальника управления в аппарате ОГПУ составляла 350 рублей, оперуполномоченного – 275 рублей в месяц[1111]. Наиболее низкими в стране были месячные оклады в 30–50 рублей, которые, например, получал средний и младший медперсонал.

Однако, говоря о привилегированных условиях работы в Торгсине, не следует забывать о различии центра и глубинки. Социальная иерархия 1930-х годов определялась не только принадлежностью к власти и армии или вовлеченностью в индустриальное производство, но и географией проживания. Жалобы управляющих контор и директоров магазинов свидетельствуют, что чем дальше от столиц, тем больше привилегий работников Торгсина оставалось на бумаге. Выплату зарплаты задерживали[1112]. Пайки выдавали нерегулярно и не всем, их ассортимент и качество на периферии существенно уступали пайкам торгсиновских работников в крупных городах. Иначе и быть не могло, ведь «золотые» пайки составлялись из тех продуктов, что были в наличии в самом магазине, а снабжение «глубинных» торгсинов было повально плохим. Кроме того, голодных мало прельщали торгсиновские деликатесы. Вместо дорогой пшеничной муки, сыра, копченостей, туалетного мыла, которые покрывали львиную долю стоимости пайка, но не могли накормить семью, люди просили дать им побольше дешевой ржаной муки, крупы[1113]. В 1933 году правительство ввело в Торгсине дифференциацию пайков, которая зависела от выполнения плана[1114]. Сдельщина больно ударила по работникам мелких магазинов в отдаленных районах, где из-за ограниченного количества покупателей валютный план хронически не выполнялся. «Как можно перевести пробирера на сдельщину, если его работа зависит от сдатчиков ценностей? – восклицал один из директоров. – Есть сдатчики – работает, нет – сидит без дела»[1115]. Положение усугублялось и тем, что торгсиновский паек не полагался членам семьи – иждивенцам. Поскольку по правилам существовавшей в то время карточной системы иждивенцы должны были снабжаться тем предприятием, на котором работал главный «кормилец», при отказе Торгсина их снабжать иждивенцы оказывались без пайка. В 1933 году работники универмага Торгсина в Жиздре жаловались на то, что «недоедают», «медленно убивают себя», и просили перевести их на общее централизованное снабжение, установленное для государственных предприятий. Просьбы перевести с торгсиновского пайка на паек невалютных государственных предприятий приходили и из других регионов страны[1116].

Материалы региональных контор, с которыми мне пришлось работать – Западной, среднеазиатских и Северо-Западной, – свидетельствуют о высокой текучести и кризисе кадров на периферии[1117]. Из-за нехватки людей брали на работу кого придется: престарелых учили отмерять и считать, колбасники работали в парфюмерии[1118]. Пытаясь поправить положение, Правление присылало на подмогу работников из Москвы, но удержать их в глубинке было почти невозможно. В этой связи интересен случай с управляющим Туркменской конторы Торгсина Чижовым, который по путевке Правления приехал с группой москвичей налаживать дело Торгсина в Средней Азии. Вскоре в Правление понеслись донесения о провале. Они сообщали об «упадочном настроении» москвичей и «желании всех вернуться в Москву». Но особое возмущение вызывал сам новый туркменский управляющий – Чижов, который отказался заниматься делами, со всеми переругался, запугивал подчиненных «подвалом», а то и вовсе грозил «покончить с собой или кого-нибудь зарезать». По мнению доносивших, своим поведением Чижов хотел ускорить отзыв из Туркмении, заявляя недовольным: «если я Вам не нравлюсь, как руководитель, то отправьте меня обратно в Москву». Он якобы даже просил чернить его перед Правлением, чтобы поскорее сняли с работы[1119].

Не все дурили, подобно Чижову. Кто-то уходил в запой, кто-то просился на лечение. Архивные документы объясняют причины отчаянного поведения людей. Огромная нагрузка ложилась на плечи организаторов Торгсина в регионах – работа на износ, нервное истощение, обострение болезней. Из-за нехватки жилья – Чижов, например, должен был «сожительствовать» в комнате с другим москвичом – посланцы Правления не могли привезти с собой семьи[1120]. В конце 1933 года некоторые региональные конторы стали открывать краткосрочные курсы, чтобы готовить для себя кадры на месте, но Торгсину не хватило времени, чтобы решить кадровую проблему[1121].

Условия работы в Торгсине, особенно в период стремительного развертывания его торговли, были тяжелыми. Огромные очереди, нехватка работников, а в результате – многосменная работа, сверхурочные. Работники воевали за выходные дни. Правление запрещало директорам, кассирам, продавцам, оценщикам, контролерам брать выходные в общегражданские дни отдыха и в «базарные дни»[1122], потому что именно тогда шел массовый поток покупателей[1123]. Однако сотрудники самовольно не выходили на работу, невзирая на наказания. Будни Торгсина состояли из изнуряющих производственных совещаний и политучебы, авралов по составлению детальных и частых отчетов, во время которых бухгалтеры вообще не уходили с работы домой. Директор одного из ленинградских торгсинов писал, что его сотрудники работали с утра до поздней ночи: «Часто просишь остаться – слезы, истерические слезы: „мы больше не можем, забыли о семье, не можем так работать“»[1124].

Недостаток помещений представлял хроническую проблему. Специалисты ютились в комнатушках под лестницами, в чуланах, на чердаках, за фанерными перегородками[1125]. Вот, например, в каких условиях работали сотрудники универмага № 4 в Ленинграде. Центральная часть бухгалтерии располагалась в комнатушке под лестницей, прозванной из-за тесноты «крольчатником». Душная комнатка высотой 2 метра была рассчитана максимум на 9 человек/столов, ютилось же в ней 18 человек. Если кому-то нужно было встать с места, то непременно со своих мест должны были встать еще несколько человек. Другие сотрудники бухгалтерии располагались на первом этаже за фанерной перегородкой в проходной комнате. Здесь в помещении, рассчитанном на 10–13 столов, работали 32 человека. Тут же за перегородкой в проходе располагалась общая раздевалка, на подоконнике шли многочасовые чаепития, сновали грузчики, которые вносили товар и выносили мусор, ютились уборщицы со своим инвентарем, рядом за другой перегородкой располагался скупочный пункт с очередями и склоками. Шум, разговоры, дым от постоянного курения. К тому же в бухгалтерию все время бегали сотрудники магазина позвонить по телефону, так как на весь магазин телефонов было только два – у директора, которого старались не беспокоить, и у главного бухгалтера[1126].

Материалы позволяют нарисовать групповой портрет работников Торгсина. Доминирующей чертой в нем было ощущение особости и даже элитарности, но оно не было основано на причастности к делу строительства социализма. Источником этого чувства были привилегии, связанные с работой в Торгсине, близость к валютным ценностям и дефицитным товарам. Приведу высказывание руководящего работника Ленинградской конторы Торгсина:

Вне всякого сомнения работа Торгсина непохожа ни на работу кооперации, ни госторговли. Торгсин представляет собой организацию совершенно новую, никто не может взять на себя смелость сказать, что он большой специалист по торгсиновским вопросам. Это не то, что продавать на совзнаки или заниматься рабочим снабжением по распределению имеющихся фондов продуктов и товаров. Мы здесь имеем дело и с золотом, и с безналичными расчетами, и эффективной валютой, и с бонами[1127].

Ощущение особости на практике проявлялось по-разному. Правление Торгсина требовало от работников соответствия высокому статусу – квалификации, достоинства, культурного поведения. Работники же Торгсина, от директоров до уборщиц, в массе своей не воспринимали особость своего предприятия как необходимость предъявлять повышенные требования к себе. Они ожидали социального почитания. Работники торговли в стране хронического дефицита всегда имели особый социальный ореол, ну а работники валютной торговли тем более. Причастность к элитной торговле становилась источником кичливости, хамства, презрительного отношения (и без того сильного в советской торговле) к зависимому покупателю и еще более к тем, кто не имел доступа в Торгсин. Особый социальный статус, который давала валютная торговля, становился источником власти над людьми. Не случайно швейцары у зеркальных дверей Торгсина чувствовали себя вправе толкать зазевавшуюся публику.

Внутренний мир магазинов Торгсина, запечатленный в архивных документах, подобен миру героев Зощенко: склоки, пьянство, интриги, адюльтер на работе, доносительство, подсиживание, семейственность. Ну и, разумеется, воровство[1128]. Вопрос о хищениях в Торгсине часто обсуждался в ЦКК и НК РКИ[1129], а также в самом Наркомвнешторге. Комиссии этих организаций проверяли конторы и магазины Торгсина. В январе 1934 года в помощь существовавшей торговой инспекции Наркомвнешторга в Торгсине была создана собственная Особая инспекция по борьбе со злоупотреблениями и хищениями[1130]. Каждая республиканская, краевая и областная контора, а также межрайонная база, склад и крупный универмаг должны были ввести штатную должность особого инспектора, который был призван следить за материально-ответственными лицами – продавцами, кассирами, пробирерами, кладовщиками, выявляя «преступные элементы со стороны обслуживающего персонала и их сообщников извне». Судя по списку обязанностей, инспектор, подобно Фигаро, должен был быть вездесущим и ловким, отличаться пристальным оком и быстротой мысли, успеть побывать и в торговом зале магазина, и в складских помещениях, и в бухгалтерии, и в кабинете администрации[1131]. Долгая переписка свидетельствует, что конторы не торопились вводить у себя должность этого штатного осведомителя. Правление вынуждено было подстегивать их угрозами[1132]. В помощь инспектору в конторах работали совещания «о технике борьбы с мошенничеством».

Однако ни кнут (репрессии), ни пряник («золотые» пайки и высокая зарплата) не остановили хищений. Злоупотребления в Торгсине обсуждались на страницах центральных газет[1133]. Воровали и сытые руководители, и голодные подчиненные. Спектр преступлений в Торгсине колебался от тысячных хищений до кражи яблока или куска колбасы[1134]. Воровство порождали обычные мотивы – голод и нужда, жадность и корысть.

Руководители Торгсина – герои революции и Гражданской войны, выдержав голод и тифозное время, не могли устоять перед изобилием. Среди особо нашумевших дел было увольнение осенью 1932 года председателя Торгсина Шкляра «за разбазаривание золотого фонда». По тому же делу были привлечены к ответственности заместители управляющего Московской областной конторы Чубайск и Лебедев[1135]. По меркам того времени, Шкляр отделался легким испугом. После валютного Торгсина он отправился заготавливать скот в Нижне-Волжский край. Повезло, что проворовался в 1932-м, а не в 1937 году[1136]. Разбазаривание государственных средств продолжалось и при Сташевском[1137]. В начале 1935 года Г. И. Муст, в тот момент заместитель председателя Торгсина, был снят с работы, исключен из партии, арестован и отдан под суд за хищение государственных средств в размере 15 тыс. рублей[1138]. В Правлении Торгсина он не был исключением. Аналогичные обвинения были предъявлены секретарю парткома Торгсина Костко, председателю месткома Ефремову, руководителям управлений и отделов (Сабельману, Шухатовичу, Азовскому, Юргенсону, Закрочинскому и др.).

Высокая зарплата и «золотой» паек позволяли администрации Торгсина (руководители контор, директора магазинов, главные бухгалтеры, товароведы) жить относительно безбедно. Привилегии, однако, не останавливали этих людей от совершения преступлений. Арсенал методов организованных хищений, которые совершались с ведома или при участии администрации, был разнообразен: подделка записей о количестве товаров, фиктивное увеличение или уменьшение остатков при переоценке, продажа низших сортов товаров за высшие (пересортица). Хищения облегчались плохой организацией системы учета, причинами чего были не только халатность и разгильдяйство, но и то, что в начале 1930-х годов в магазинах применялся суммарный учет товаров вместо сортового.

Инспекционные проверки свидетельствовали, что основным методом хищений в Торгсине являлось фиктивное актирование. Расхитители, или, по терминологии того времени, «хищники», списывали товар как потерявший экспортное качество, порченый и якобы уценивали или уничтожали его. Мнимое уничтожение подтверждали фиктивные счета, а «уничтоженный» и «порченый» товар присваивался участниками аферы. В одной из докладных записок отмечалось, что удивительным образом в магазинах портилось количество товаров, кратное количеству сотрудников – по две банки повидла, по 5 кг муки и т. д. на человека. Акты сообщали о «симуляции порчи товаров крысами», «сомнительной порче апельсин»[1139]. Недостачи оформлялись бухгалтерией как просчеты и естественная убыль – усушка, утруска, примаз, распыл, впитывание. При крупных растратах следы преступлений порой уничтожались с помощью «случайных» пожаров или ограблений. Бандитские грабежи в Торгсине не были редкостью, но непричастность к ним администрации вызывала сомнения в тех случаях, когда «несчастья» случались во время переучета товаров или инспекций[1140]. Что только ни придумывали, чтобы скрыть растраты. В Ленинграде один завмаг во время инвентаризации завозил товары к себе в магазин из других магазинов города[1141]. Ревизоров подкупали. В архиве сохранилось описание инспекторской проверки одной из контор Торгсина:

(Инспектора. – Е. О.) нагрузили полные сани всякого рода товарами и продуктами. Если бы рабочая бригада так обследовала рабочую кооперацию, то после такой ревизии потребителю ничего бы не осталось. Как акцизные чиновники, которые поедут по селам и местечкам монопольки проверять, а оттуда везут полные подводы свинины, масла и всякого рода хабара. Все эти контролеры хорошо усвоили лозунг т. Бухарина «Обогащайтесь»[1142].

Нашумело дело Палея, директора московского универмага № 1 (Петровка, 6/7), который был исключен из партии и отдан под суд «за полное разложение, выразившееся в самоснабжении». По свидетельству документов, в течение года работы в Торгсине (осень 1931 – осень 1932) Палей совершил хищения на сумму 70 тыс. золотых рублей[1143]. Были также сняты с работы управляющий Московской областной конторы Торгсина Хейфец (член ВКП(б) с 1917 года) и директора магазинов № 3 (Кузнецкий мост, 14), № 6 (Арбатская пл.) и № 10 (ул. Тверская-Ямская, 1)[1144]. Материалы проверок региональных контор свидетельствуют, что в 1932 году растраты и кражи, совершенные администрацией Торгсина, произошли на Украине, в Узбекистане, Казахстане, на Дальнем Востоке[1145]. В 1933 году в материалах Торгсина фигурирует дело Северной конторы в Архангельске[1146]. В Костроме были арестованы пять человек (зам. директора, старшие продавцы, старший бухгалтер и зам. бухгалтера) за недостачу около 500 рублей золотом (1932 – октябрь 1933)[1147]. В мае 1934 года начальник Особой инспекции Торгсина Бабинчук докладывал в Наркомвнешторг статистику арестов за хищения в краевых конторах:

В Иванове арестовано 8 чел., в Рыбинске – 13 чел. В Татарии привлечено к ответственности 42 чел., из коих арестовано 17 чел., а с остальных взята подписка о невыезде, и привлекаются по закону от 7 августа[1148]. В Ростове привлечено 27 чел., на Украине (Днепропетровск, Одесса, Чернигов, Харьков и т. д.) арестовано 127 чел. По Харькову бухгалтер Федорович осужден на 5 лет, по Виннице зав. промбазой Киль на 10 лет, Вайнштейн тоже на 10 лет. По Казакстану директор одного из отделений растратил 1800 руб. зол. и привлечен к ответственности[1149].

В 1934 году в Саратовской краевой конторе недостача составила более 600 золотых рублей[1150]. В апреле 1934 года обком ВКП(б) в Одессе снял с работы и отдал под суд директора конторы и несколько заведующих магазинов за связь со спекулянтами и злоупотребления[1151]. В 1935 году Особая инспекция Торгсина вскрыла крупномасштабные хищения в Харькове с целью перепродажи товаров на рынке по «спекулятивным» ценам. Арестованным инкриминировались подделка записей о количестве товаров, фиктивное увеличение или уменьшение товарных остатков при переоценке, продажа низших сортов за высшие. Из привлеченных к суду 27 работников конторы и магазина № 2 в Харькове двое были приговорены «к высшей мере социальной защиты» – расстрелу, остальные осуждены на разные сроки заключения. В том же документе приводятся и другие факты хищений, совершенных заведующими универмагов, складов и баз на Украине, в Западной области и Средней Азии. Особая инспекция в заключение отмечала, что, несмотря на строгие меры, число преступлений в Торгсине выросло и приняло массовый характер[1152].

От относительно сытой администрации спустимся по иерархической лестнице к рядовым работникам Торгсина – продавцам, кассирам, приемщикам ценностей. Архивные документы представляют полный арсенал классических методов хищений в торговле, которые создавали «излишек» в пользу продавца: обвес, обмер, обсчет, пересортица, чрезмерная «зачистка» продуктов, смешивание продуктов, например муки с сахаром или добавление воды в сметану и пр.[1153] Но в ходу были и специфические способы махинаций, порожденные особенностями Торгсина. Приемщики ценностей могли занизить вес сдаваемых предметов и присвоить разницу в цене. В документах упоминаются случаи (а сколько осталось невыявленных), когда покупатель недополучил стоимость за несколько граммов золота, приемщик утаил крышку от часов или «отщипил» кусочек от сдаваемого металла[1154]. Валютные кассиры срезали лишние талоны «для себя» или отбирали книжки у малолетних, требуя привести родителей, но при этом «забывали» оформить акты изъятия. Книжка чаще всего так и оставалась у кассира, так как дети боялись сказать родителям, что стащили ее[1155]. Распространенным нарушением в Торгсине была продажа «по ошибке» знакомым и родственникам товаров на сумму бóльшую, чем было указано в их товарной книжке[1156].

Одним из наиболее распространенных способов в арсенале махинаций работников Торгсина было вторичное, а точнее сказать многократное использование товарных книжек и отрезных талонов. При оплате товара кассир срезал с товарной книжки контрольные талоны на сумму покупки, а после полного использования суммы на книжке она погашалась. В конце рабочего дня кассир сдавал выручку, отоваренные отрезанные талоны и погашенные книжки счетчику. Тот пересчитывал их, а потом вместе с кассиром запечатывал использованные книжки и талоны в бандероль и пломбировал ее. Оба расписывались за сданную сумму. Бандероли направлялись затем в тиражную комиссию конторы, в которую, к слову сказать, входил и представитель ЭКУ ОГПУ. После очередного пересчета погашенные книжки и талоны в присутствии членов тиражной комиссии сжигались в котельной[1157]. Однако по мере продвижения по этой длинной цепи из магазинов в топку отрезанные талоны и погашенные товарные книжки исчезали из бандеролей и мешков. Воровали кассиры, счетчики, члены тиражной комиссии, подсобные рабочие. При личном обыске у контролера магазина Торгсина Сапонджянца, например, было обнаружено 9 торгсиновских книжек, в том числе погашенные, а также отрезанные талоны[1158]. После кражи отслужившие книжки и талоны начинали вторую жизнь. Штамп универмага «подлежит обмену» позволял обменять старые книжки на новые; бывшие в употреблении талоны продавцы и кассиры использовали как только что отрезанные (товар на эту сумму присваивали) или искусно подклеивали их к действительным товарным книжкам. Подделка раскрывалась позже, в счетной части магазина при сличении талонов[1159]. Ворованные книжки и талоны для вторичного использования отсылали в те города, где их можно было продать по более высокой цене.

Воровство облегчалось бесхозяйственностью и отсутствием контроля. В глубинке порой положение было таково, что, как говорится, «лишь ленивый не возьмет». Вот, например, описание порядков в Хабаровске:

Приемка золота производится кассиром Госбанка, но каждый день золото в банк не сдается, а собирается по 10 дней и хранится в магазине Торгсина в несгораемом сундуке, который запирается очень плохо и по заявлению кассира при таком запоре, золото может уплыть. Золото шлих принимается разных проб, ссыпается в коробочки из-под папирос. Есть случаи россыпи шлиха и смешения проб… Учет и отчетность в очень плохом состоянии, товары не учтены по ассортименту, количественно, а по группам и в суммах. Товары на складе и холодильнике бухгалтерски совсем не учитываются и на 1.11 Хабаровское Отделение не знает, сколько и каких товаров оно имеет у себя. Документы хранятся безобразно. Часть (денежн.) – у бухгалтера на дому, часть – в конторе Уполномоченного НКВТ и часть – на окне магазина[1160].

Похожее положение было и в Благовещенске[1161]. А вот описание торгсина в Никольск-Уссурийске:

Магазин Торгсина не имеет хороших запоров или даже дверей. Запирается замочком и печатается сургучем, так что в любой момент может постичь несчастье. … Приемка золота производится зав. магазином на его доброе усмотрение (не спец. по золоту), золото собирается по две недели и больше и хранится в магазине в маленькой выданной Госбанком (шкатулочке)… Потом собранное золото везется во Владивосток без всякой охраны и без печати, что создает также угрозу к хищению[1162].

В арсенале у работников Торгсина были и другие методы выживания и обогащения. Уже после Торгсина в годы брежневского застоя, в валютных «Березках»[1163] одним из основных способов махинаций была двойная касса. Работники «Березки» покупали на свои деньги товар в обычной торговой сети, а потом перепродавали его за валюту в своем магазине[1164]. Будучи уверена, что «двойная касса» появилась задолго до «Березки», я искала ее описание в материалах Торгсина и наконец-то нашла. Управляющий Узбекской республиканской конторы в числе прочих правонарушений привел случай, в котором работники лабаза и мясного отдела торгсина на свои деньги скупали мясо, ворованное с местного мясокомбината, а затем перепродавали его в Торгсине за золотые рубли[1165].

Массовым способом самоснабжения в советской системе было мелкое воровство. Люди, воровавшие на работе или «с работы», даже получили специальное название – «несуны». Работники Торгсина украдкой подъедали его запасы на работе, особенно штучный, фасованный товар, «варили обеды из отходов», «стреляли» торгсиновские папиросы, распивали вино в кладовке, устраивали чаепития с торгсиновскими «конфектами» (списки уволенных пестрят подобными случаями). Что могли уносили домой, благо дело, сторожа с осени 1932 года были свои, гражданские, часто сами входили в долю. Кто-то нес домой в кармане пару шоколадных конфет, яблоко, «три французские булочки (маленькие)», кто-то – товар покрупнее: мороженую рыбу, ветчину и сыр, опоясывался метрами торгсиновских тканей. При «личном досмотре» в одном из магазинов в Ленинграде у уборщицы, например, нашли две устрицы[1166]. Другой пример из акта инспекции: «8 апреля в 11 часов утра рабочий товарищ Коробков Егор Никитович (работал в универмаге № 8) был задержан с поличным. В сумке обнаружено 2,5 кг кускового сахара, 600 г сливочного масла и 1 распечатанная коробка папирос „Стормонг“»[1167].

Администрация магазинов пыталась бороться с «несунами». «Отряды легкой кавалерии» – Гражданская война закончилась, но ее образы сохранились – проводили неожиданные проверки шкафов-раздевалок, где хранились личные вещи сотрудников, а также обыскивали людей при выходе с работы[1168]. Интересная сцена описана в документах ленинградского торгсина. Потерпевший некто Тумасов жаловался заместителю управляющего Ленинградской городской конторы:

Вчера, т. е. 21.09.34 г., вечером я, как производитель работ заехал в магазин «Торгсин» по Советскому проспекту (продмаг № 6) для проверки хода ремонтных работ. Дав необходимые указания рабочим, я вышел из магазина, и не успев пройти несколько шагов, как ко мне подошел неизвестный гражданин и, остановив меня, спросил «являюсь ли я сотрудником магазина». На мой вопрос «в чем дело» неизвестный гражданин назвал себя представителем «легкой кавалерии» и показал какое-то удостоверение. Я ему ответил, что я не сотрудник магазина и вообще не торговый работник «Торгсина», а производитель работ по ремонту данного магазина. Тогда неизвестный гражданин потребовал, чтобы я с ним прошел в подворотню за угол дома для производства личного обыска. Не понимая в чем дело и не видя никаких оснований для своего задержания вообще, а тем более для обыска, и полагая, что, очевидно, гражданин меня в чем-то подозревает, я предложил последнему пройти со мной в помещение магазина и там выяснить интересующий его вопрос. Гражданин в магазин зайти отказался и стал уговаривать меня зайти с ним под ворота и разрешить ему осмотреть мои карманы. Тогда я вторично спросил его: «Вы меня в чем-либо подозреваете?» Последовал ответ в грубой форме: «Это Вас не касается, или подчинитесь моему требованию (т. е. обыску) или я Вас отправлю в отделение милиции».

Читаешь, и одолевают подозрения, а не мошенник ли этот представитель «легкой кавалерии»? Может, он обманом завлекал испуганных покупателей Торгсина в подворотню и там грабил? Но продолжение жалобы опровергает сомнения. Был вызван постовой милиционер, и гражданина Тумасова препроводили в отделение милиции. Представитель «легкой кавалерии» настаивал на проведении обыска на основании того, что у Тумасова «имеются торгсиновские боны». В отделении милиции Тумасов узнал, что правила Торгсина разрешают «легкой кавалерии» проводить обыски сотрудников. Однако Тумасов не позволил себя обыскивать, заявив, что это «оскорбляет его гражданскую честь». В заключение он добавил, что «не представляет себе положения (курсив мой. – Е. О.), по которому он вынужден был бы разрешить выворачивать свои карманы под воротами зданий г. Ленинграда»[1169]. На дворе стоял сентябрь 1934 года. Пройдет немногим более двух месяцев, и там же, в центре Ленинграда, Леонид Николаев застрелит С. М. Кирова. Казавшееся невозможным станет реальностью. Тысячам людей придется вывернуть свои карманы и не только – пойдут массовые аресты, обыски и расстрелы.

Акты рейдов «легкой кавалерии» представляют длинный список изъятого ширпотреба и гастрономических продуктов[1170]. «Несуны» отнекивались и оправдывались: «сумка не моя», «нашла в мусоре», «взял судака, так как все равно нельзя продать», «взяла поносить»[1171] или «взяла в счет пайка», «мандарины и орехи для больного ребенка», «дома жена ругалась, что есть нечего, пришел пьяный, взял кусок мяса», «принесла с собой из дома». Продавцы, у которых были собственные торгсиновские книжки, вызывали подозрение, так как книжки могли служить прикрытием хищений на работе. Таким приходилось оправдываться за каждую покупку в своем магазине. Работникам магазина требовалось разрешение директора и на то, чтобы сдать ценности в своем магазине. Те, кто приносил «обеды» из дома, получали выговор.

По итогам рейдов «легкой кавалерии» в магазине проходил товарищеский суд, решавший судьбу «несунов». Приговоры были разные – от выговора и внушения до увольнения, лишения пайки, исключения из профсоюза, отдачи под суд. Приведу протокол одного из таких судов. Он иллюстрирует характер и методы краж, а также механизм и логику наказаний. Суд проходил 7 июля 1935 года в московском торгсине № 4 (Покровка, 55). Отряд «легкой кавалерии» несколько дней назад обнаружил при обыске 215 граммов колбасы на сумму 10 копеек золотом в личном шкафу у уборщицы продовольственного отдела Сократовой (ее также обыскали при выходе из продовольственного отдела по окончании работы, но ничего не нашли). Сократова признала себя виновной в хищении. Свой поступок она объяснила тяжелым материальным положением: на ее иждивении было двое детей, 7 и 10 лет, и престарелая мать[1172].

Вот вопросы, заданные Сократовой:

Тов. Люшин (председатель суда. – Е. О.) к Сократовой: сколько раз совершала хищения, какая цель была оставить колбасу в шкафу и зачем был пришит карман на рубашке (курсив мой. – Е. О.).

Сократова: Кражу совершила первый раз. Колбасу оставила в шкафу, потому что не было времени поесть, работала, на рубашку пришит не карман, а заплата.

Тов. Фишкина – (свидетель) – говорит суду о том, что при обыске Сократовой был обнаружен аккуратно пришитый карман на рубашке вместимостью на 2 килограмма.

Вместимость кармана впечатляет. Здесь же и новый штрих – карман маскировался под заплату. Казалось бы, кому придет на ум спрашивать, зачем на одежде пришит карман. Однако в 1930-е годы карман мог быть не только деталью одежды, но и изобретением в борьбе за выживание. По логике того времени наличие кармана могло стать преступлением. Другой вопрос, который приходит на ум после прочтения документа: Сократову поймали, а сколько человек успели съесть украденную колбасу или другие продукты, вместо того чтобы оставлять их в шкафу «на потом»? В продовольственном отделе этого магазина на момент товарищеского суда была растрата в 200 золотых рублей. Кража Сократовой составила всего лишь 10 копеек, значит, было много и других «несунов».

Приговор товарищеского суда в отношении Сократовой был довольно мягким и не без курьезности. Она получила строгий выговор и была переведена из продовольственного в другой отдел, подальше от головокружительно пахнущих деликатесов. Щадящий приговор объяснялся тем, что Сократова хорошо работала в магазине в течение двух лет, была ударницей (за этот проступок ее из «ударниц» исключили) и ранее не имела взысканий. Судьи проявили человечность, приняв во внимании и ее тяжелое материальное положение[1173]. Мягкое наказание Сократовой было исключением. Как свидетельствуют другие акты «легкой кавалерии», в большинстве подобных случаев людей увольняли с работы и отдавали под суд. Судебные дела по Торгсину должны были рассматриваться в течение 20 дней[1174]. По уголовным делам о хищении порой выносили и показательные расстрельные приговоры[1175].

Из-за фрагментарности данных трудно оценить общие материальные потери по причине воровства в Торгсине. Можно провести лишь приблизительные расчеты. Отчетный баланс Наркомата торговли за 1933 год свидетельствует, что потери от хищений, недостач и списания пришедших в негодность товаров по всей системе наркомата составили 3,6 млн рублей[1176]. Сколько из этих миллионов приходилось на долю хищений в Торгсине? Данные за 1932 год дают некоторое представление об этом. Докладная записка о результатах проверки Торгсина сообщала, что «по неполным данным в 1932 году недостачи превысили 800 тыс. руб.»[1177]. Исходя из этого, можно предположить, что в результате крупных хищений и «несунства» Торгсин терял порядка миллиона рублей в год.

В официальных документах Торгсина голод никогда не рассматривался в числе причин массового воровства[1178]. Власти винили в этом «засоренность торгового аппарата социально чуждыми и уголовными элементами»; этим и объясняли необходимость чисток. Первая массовая чистка Торгсина прошла по постановлению Президиума ЦКК и Коллегии НК РКИ весной – летом 1933 года. Время ее проведения указывает на то, что она была «эхом» генеральной партийной чистки, объявленной в стране в декабре 1932 года и продолжавшейся весь следующий год – руководство Торгсина шло в ногу со сталинским временем. В соответствии с приказом Наркомата торговли «вычищению» подлежали «политические противники» (меньшевики, эсеры, троцкисты), уголовные элементы, а также «бывшие» и «социально чуждые» (кулаки, административно высланные, бывшие торговцы, дворяне, полицейские, лица духовного звания, «лишенцы»)[1179]. Аттестационные комиссии в составе уполномоченного Правления, секретаря местной партячейки и месткома все лето – а некоторые захватили и осень – чистили кадры Торгсина. Списки уволенных с краткими характеристиками, порой похожими на доносы, сохранились в архивах[1180]. Но этим дело не закончилось. Зимой 1934 года в Торгсине прошла «самопроверка аппарата». В начале января 1935 года Правление Торгсина, отмечая значительное число злоупотреблений, вновь инициировало проверку кадров, грозя наказать не только «чуждых», но и тех руководителей, которые приняли их на работу, – «за потерю бдительности»[1181]. Кроме политически вредных и социально чуждых в 1933–1935 годах значительное число работников Торгсина было «вычищено» за должностные преступления: обман покупателей, недостачи, чаевые и взятки («получение 10 долларов от прислуги американского посольства»), присвоение забытых клиентами предметов, пьянство, прогулы и опоздания, семейственность, грубость с покупателями, сокрытие судимостей, а также за плохие показатели работы, непрофессионализм («уволен как неимеющий квалификации и сомнительный»), непринятие мер против антисоветских разговоров («анекдоты в бухгалтерии о тов. Сталине, критика отмены карточной системы, пуска метро и о банкетах у тов. Литвинова»), связь с заграницей («имеет родственников в САСШ») и безо всякой причины – по «освежению» кадров. Исполнители руководствовались словами наркома внешней торговли Розенгольца о том, что при малейшем сомнении в том или ином работнике лучше удалить его из системы без явных доказательств вины, нежели оставить, не будучи уверенным в честности этого человека[1182]. Правление порой вмешивалось и пересматривало результаты решений местных проверочных комиссий, требуя объяснить, почему уволены партийцы, а иногда, напротив, в результате доносов инициируя процессы против тех работников, которым удалось благополучно пережить чистку[1183]. Основными видами наказаний были увольнение и запрет впредь работать в системе Торгсина[1184], но встречаются и решения о привлечении к партийной и уголовной ответственности и передаче дела в ОГПУ.

Протоколы проверочных комиссий напоминают судебные процессы – свидетельские показания, улики, результаты обысков, только роль адвокатов выполняли сами обвиняемые. Протоколы иллюстрируют и основные способы социальной самозащиты того времени. Люди скрывали свое происхождение, утверждали, что якобы не знали о судьбе арестованных супругов или других родственников, отказывались от них, подавая на развод или переезжая на другое место жительства. Одним из способов социальной и политической реабилитации был выход замуж за ответственного работника[1185].

Торгсин не дожил до Большого террора, его закрыли накануне. Однако репрессии не обошли людей, которые когда-то работали в нем или покупали товары в его магазинах. Имена одних, например Сташевского и Левенсона, нам известны, но множество других навсегда затерялось в истории.

Глава 8

Анатомия экономического преступления: дело Муста

Потомственный рабочий. Снабженец Первой конной. Мечта пожить за границей. Вор. Письмо Сталину. Блудный сын

Эта глава – о Григории Ивановиче Мусте (1889–1938?)[1186]. В течение длительного времени (август 1933 – январь 1935) он был заместителем председателя Правления Торгсина. Кроме того, кратковременно, между руководством Сташевского и Левенсона (август – ноябрь 1934), Муст исполнял обязанности председателя Торгсина. Судьба Муста привлекает внимание тем, что заставляет задуматься о природе экономических преступлений при Сталине – одной из центральных проблем современной историографии сталинизма.

Г. И. Муст родился на Украине, в Елизаветграде в русской семье. Отец был слесарем, мать занималась домашним хозяйством. Окончил городское трехклассное училище и низшее техническое училище. В 15 лет пошел работать слесарем в мастерские депо, а затем помощником машиниста на Екатеринославскую железную дорогу. Если верить автобиографии, Григорий Муст, несмотря на юный возраст, принимал участие в Горловском вооруженном восстании в годы Первой русской революции, несколько раз был арестован, находился под надзором полиции. С 1910-го до марта 1914 года служил в царской армии в артиллерии Карской крепости (нестроевой). После ухода в запас (за несколько месяцев до начала Первой мировой войны!) работал в депо Привислинской железной дороги, потом на Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге. Дослужился до мастера. После эвакуации завода в 1915 году Муст сначала работал на ж/д станции Люблино в Москве, а потом мастером на вагонном заводе в Твери. В 1916–1917 годах – мастер на автомобильном заводе в Филях, а затем – на «снарядном заводе» в Москве.

С партийной принадлежностью Григорий Муст определился не сразу. К социал-демократам он примкнул в 1914 году, но, видимо, сначала был с меньшевиками. В апреле 1917 года перешел в группу социал-демократов – интернационалистов. В партию большевиков вступил сравнительно поздно – в 1918 году. Пытаясь сгладить этот политический «промах», Муст в автобиографии подчеркнул, что с большевиками начал работать в период Октябрьской революции, то есть еще до вступления в РСДРП(б). В качестве свидетеля, который мог подтвердить этот факт его биографии, Муст назвал М. И. Томского – и, как показали последующие события в стране, вновь совершил политический промах[1187].

Муст не отличился в боевых операциях Гражданской войны. Он был заместителем, а затем комиссаром снабжения Южного и Юго-Восточного фронтов, где служил под руководством Сталина, чрезвычайным уполномоченным по снабжению Первой конной армии С. М. Буденного, а затем Украины и Крыма. После окончания Гражданской войны занимал руководящие посты на Октябрьской, Северо-Кавказской и Средне-Азиатской железных дорогах, был начальником административного управления в Наркомате путей сообщения.

В начале 1931 года партия «перебросила» Григория Муста «с транспорта в торговлю». До августа 1933-го – почти три года – он работал заместителем торгпреда в Чехословакии, переждав массовый голод в благополучной загранице. Интересно, что Муст сам добивался командировки за рубеж. В конце 1920-х годов он просил партийное руководство дать возможность «подучиться за границей новейшим методам управления и организации производства» для того, чтобы стать знающим руководителем завода. Следует обратить внимание на это стремление попасть за рубеж. Профессиональные революционеры «ленинской гвардии», которые стояли у государственного руля в конце 1920-х годов, рассматривали заграницу либо как место подрывной работы, либо как опалу, устранение из эпицентра внутренних политических дел. Молодой Муст, видимо, являл новый тип партийца-карьериста. Длительное пребывание за границей, а возможно, и опыт снабженца оказали на него «разлагающее» влияние. Это предположение основано на фактах последующей биографии Муста.

Григорий Муст не стал руководителем завода. Из пражского торгпредства в августе 1933 года он направился на работу в валютный Торгсин, где занимал «хлебные» посты в центральном аппарате в период относительно благополучной жизни – голод уже отступил, и Правление пыталось превратить торгсины в валютные образцовые универмаги культурной торговли. Муст не выдержал испытания материальным благополучием. В начале 1935 года он был снят с работы, исключен из партии и отдан под суд. Находясь в Таганской тюрьме под следствием, написал письмо Сталину. Тот не оставил его без внимания и, видимо, поручил Бюро Комиссии партийного контроля проверить решения по «делу Муста», принятые Наркомвнешторгом, Дзержинским райкомом и прокуратурой[1188]. Материалы дела, которые сохранились в фонде КПК, позволяют не только рассказать историю Муста, но и рассмотреть мотивы должностных преступлений, увидеть процесс разложения сталинской партийной элиты.

Муст обвинялся в разбазаривании государственных фондов: премиального, а также так называемого секретного, из которого руководящие работники получали дотации для оплаты квартирных расходов, пособий на лечение, отдыха в санаториях и на курортах, покупки книг и обедов в специальных столовых[1189]. Государство оказывало помощь элите не по причине ее бедственного положения. В 1930-е годы материальное обеспечение советских руководителей было наилучшим в стране. Прошли времена, когда партиец на руководящей работе не мог получать больше средней зарплаты рабочего – пресловутый партмаксимум. Зарплата того же Муста составляла порядка 500 рублей в месяц, являясь одной из наиболее высоких в стране[1190]. В годы карточной системы первой половины 1930-х годов советская элита получала лучшие пайки по наиболее низким ценам. В иерархии распределения других материальных благ – квартиры, дачи, путевки, медицинское обслуживание, пенсии и т. п. – советская элита также занимала верхнюю ступеньку социальной лестницы[1191].

Дотации из секретных фондов и высокие премии являлись частью привилегий советской элиты, санкционированных центральной властью. Вина Муста и других проворовавшихся руководителей состояла в том, что они «не уложились» в разрешенную сумму. Так, в 1934 году Наркомвнешторг выделил на лечение руководства Торгсина 45 тыс. рублей. К октябрю эти деньги уже были истрачены, и Муст самовольно добавил в лечебный фонд еще 9 тыс. рублей. Из этих денег Муст взял себе огромную по тем временам сумму – около 6,5 тыс. рублей. Размеры премий и характер их распределения, по определению КПК, свидетельствовали «о прямом рвачестве» руководителей Торгсина. Секретарь парткома, председатель месткома, начальник финансовой группы получили более 4 тыс. руб. каждый, что равнялось их зарплате за восемь месяцев. Себе Муст выдал премию в размере пятимесячного оклада (около 3 тыс. рублей). Всего в 1934 году работники центрального аппарата Торгсина получили в виде премий, на оплату квартир, лечение и прочую помощь 349 тыс. рублей, из них около 245 тыс. рублей – по личному распоряжению Муста.

Торгсин, как и многие другие учреждения в период карточной системы, имел право самостоятельно закупать продукты для улучшения снабжения своих работников и расширения ассортимента торговли (децентрализованные заготовки)[1192]. Для этого в Торгсине существовал специальный денежный фонд и уполномоченный, некто Бурштейн. Деньги были отпущены немалые – более 79 тыс. рублей. Заготовили же незначительное количество мяса, яблок и овощей, да еще умудрились и убытки понести. Ясно, что деньги утекли в частные карманы. По показаниям Бурштейна, который, как утверждают документы, в ходе следствия сошел с ума и был отправлен в психбольницу, присвоенные средства оформлялись в смете как организационные расходы. Часть денег Бурштейн взял себе, но львиная доля фиктивных орграсходов – около 7–8 тыс. рублей – досталась Мусту. Никаких оправдательных документов для подтверждения орграсходов по децентрализованным заготовкам Правление Торгсина предъявить не смогло.

Дело Муста показывает еще один и довольно своеобразный метод хищений. В Правлении Торгсина был кабинет – выставка образцов товаров, которые отечественные производители и иностранные фирмы предлагали для продажи в его магазинах. Учет поступавших товаров отсутствовал, выставку не раз обворовывали, так что, по словам документа, «образцы продовольственных посылок исчезали бесследно». Ценные товары, например часы и патефоны, которые подлежали возврату иностранным фирмам, задерживались на многие месяцы – сотрудники забирали их «попользоваться» или покупали для себя «по чрезмерно пониженным ценам». Сам Муст, если верить документу, таким образом присвоил себе «значительное количество парфюмерных товаров, а также брал в личное пользование радио, патефон, пластинки и т. д.».

Распределение продовольственных пайков, предназначавшихся для работников Торгсина, также находилось в руках Правления – еще один источник злоупотреблений. «Перерасход» пайков носил хронический характер. Другой канал самоснабжения – покупка торгсиновских товаров за обычные рубли. Хотя работники Правления непосредственно не имели доступа к товарам Торгсина – они работали в конторе, а не в магазинах, – но, используя подчиненное положение директоров магазинов, получали дефицитные товары за обычные рубли. Муст, например, отоваривался в элитном магазине Торгсина, предназначенном для снабжения дипломатического корпуса в Москве.

В общей сложности примерно за год, и только по тем статьям, которые выявило следствие, Муст присвоил громадную сумму – 15 тыс. золотых рублей, что составляло 2,5 его годичных оклада. Как только началось следствие, Муст стал распродавать свое имущество и смог возместить 6,5 тыс. рублей. Значит, было что продать у товарища Муста!

В современной историографии довольно прочно утвердилась тенденция представлять любое неповиновение сталинскому режиму, включая и экономические преступления, сопротивлением власти – пассивным или повседневным[1193]. Были ли экономические преступления, совершенные руководителями Торгсина, сопротивлением режиму? Ущерб государству эти, по терминологии тех лет, «двуногие грызуны социалистической собственности», действительно, принесли ощутимый. Нанесенный власти моральный ущерб был так же существенен – такие партийцы компрометировали советскую власть, их действия подрывали основы пресловутой коммунистической морали, которая превозносила неподкупность, требовательность к себе, самоотверженность.

Однако для определения природы экономических преступлений, совершенных Мустом и ему подобными, важно отметить, что руководящие работники Торгсина по меркам советского общества 1930-х годов были очень хорошо обеспечены государством. Они не голодали. Муст, например, объяснял хищения денег из секретного фонда тем, что он «в последнее время сильно пил (коньяк)». Главный мотив, который двигал людьми, совершавшими подобные хищения, – жадность, либо их собственная, либо тех людей, под влиянием которых они находились. Люди, хорошо знавшие Муста, – В. И. Межлаук, З. М. Беленький[1194], – характеризовали его как работника добросовестного, толкового и честного, но человека слабохарактерного, находившегося под влиянием «жены-мещанки».

Кроме того, проворовавшиеся руководители Торгсина не были оппонентами советской власти или ее вынужденными и ненадежными попутчиками. Они участвовали в революции, защищали советскую власть в Гражданскую, затем представляли эту власть на своих постах. Эти люди были кровь от крови, плоть от плоти существовавшей системы. Они и были сама власть. Муст – потомственный рабочий-железнодорожник, участвовал в революционном движении с 1905 года, социал-демократ с дореволюционным стажем, комиссар в годы Гражданской войны, после ее окончания налаживал работу на крупнейших железных дорогах страны. За все время пребывания в партии он никогда «не отклонялся от генеральной линии», не привлекался к партийной ответственности, не подвергался административным или судебным наказаниям. Кто знает, не окажись он в Торгсине с его валютными соблазнами, может и дальше продолжал бы верно служить. В своем письме Сталину Муст заверял, что не хотел идти на работу в Торгсин, так как это – не то дело, которое он знает и любит, он – производственник и хотел продолжать работать на транспорте. Муст просил Сталина использовать его «по назначению» и за допущенные ошибки послать работать мастером цеха.

В своем письме Муст ни разу не назвал истинные мотивы совершенных им проступков – рвачество, жадность, корысть, слабоволие. Расхищение государственных средств он именовал «премированием в повышенном размере лучших работников-ударников за перевыполнение планов». Огромную сумму, взятую из фонда, предназначенного для лечения руководящих кадров, Муст назвал «поздней сдачей остатка имеющегося у него спецфонда». Фиктивные расходы по децзаготовкам проходили в его письме как «утвержденные без документов орграсходы», а свою долю вины в разграблении кабинета фирменных образцов Муст видел лишь в том, что «недостаточно оформлял выдачу образцов парфюмерии». Как истолковать эту словесную мимикрию? Была ли она сознательным враньем или искренней убежденностью в своем праве? Другими словами, осознавал ли Муст, что из революционера превратился в казнокрада и, прикрываясь благообразной фразеологией, сознательно врал, чтобы спасти свою жизнь? Или его заявления были искренни, и Муст был убежден (и убеждал Сталина), что по-прежнему остается коммунистом и ничего преступного не совершил?

На мой взгляд, последнее верно. Муст чувствовал себя частью руководящей элиты и поэтому считал, что имеет право на большее, чем простые обыватели. Его отношение к советской власти было утилитарным: «я тебе отдал годы жизни, ты мне дай привилегии и прости ошибки». Похоже, он искренне считал, что с ним поступили несправедливо и жестоко: «Мой жизненный путь, моя преданность партии и ее ЦК говорит, что нельзя меня бить до бесчувствия и что я принадлежу к тем кадрам, к которым необходимо применить заботу и внимание» (курсив мой. – Е. О.).

Среди людей, которых Муст в письме к Сталину назвал своими поручителями, были крупные партийные деятели – С. М. Буденный, А. И. Микоян, В. Я. Чубарь, Р. С. Землячка. Да что говорить, сам Сталин знал его по польской кампании, он лично послал Муста в Первую конную к Буденному. Видимо, поэтому Муст и решился написать «хозяину». Судя по тому, что Сталин не оставил заявление Муста без внимания, он помнил его. Бюро КПК, которое пересматривало дело Муста по заданию Сталина, подтвердило правильность исключения Муста из партии, однако, вопреки решениям Наркомата торговли, Дзержинского райкома партии и прокуратуры, считало нецелесообразным предание его суду. Этот факт может свидетельствовать об определенной благосклонности вождя: шел 1935 год, и КПК вряд ли стал бы принимать решение, которое противоречило настроениям Сталина. Рекомендация комиссии КПК «послать Муста на работу по специальности в порядке принудительных работ на одну из строек НКВД сроком на 3 года» не прошла на Бюро. Документы не позволяют сказать, что случилось с Мустом после разбора дела в КПК. Характер решений Бюро позволяет предположить, однако, что Муста освободили и дали возможность работать на «воле». Видимо, через некоторое время он был восстановлен в партии[1195]. Следовательно, не только Муст считал себя носителем власти, но и партия признала своего «блудного сына».

Личные материалы Г. И. Муста, сохранившиеся в архивах, обрываются на событиях лета 1935 года, когда КПК рассматривал его дело. Однако штамп в его личном листке по учету кадров «снят с учета 19.09.1938 г.» может свидетельствовать о том, что ему не удалось пережить Большой террор. В этом случае информацию о конце его жизненного пути следует искать в архиве НКВД. Сведений о посмертной реабилитации Г. И. Муста в партийном архиве нет.

Анализ дела Муста предостерегает от обобщенной трактовки экономических преступлений, совершенных при Сталине, как формы сопротивления режиму. Должностные преступления элиты были злоупотреблением властью, извращенностью властью. Это было саморазложение, гниение власти изнутри. Хищения были совершены именно потому, что Муст и ему подобные считали, что принадлежность к власти дает им особые права. Ни характер действий, ни их мотивация, ни восприятие поступков самими расхитителями не позволяют признать подобный тип экономического поведения сопротивлением.

Часть 4

Лебединая песня

Глава 1

«Красные директора» Торгсина: «эсер»

Из сибирских купцов. «Сдержанный человек, в котором жил чертик». Политика или медицина? Расстрельный приговор Колчаку. «Ла Скала» и самовар для министра Муссолини. Председательство на закате Торгсина. Казнь. Где же рукопись?

С уходом Сташевского председателем Правления Торгсина стал Михаил Абрамович Левенсон. Он стал последним руководителем этого торгового предприятия. Левенсон занимал пост председателя Торгсина в период заката его деятельности, с ноября 1934 до начала 1936 года[1196].

Михаил Левенсон родился в 1888 году в Иркутске. Он происходил из семьи «выкрестов» – крещеных евреев. Дед Михаила, простой солдат Соломон Левенсон, отслужив при царе-Освободителе[1197] положенные 25 лет, получил землю в Сибири, там и осел. Сын Соломона Абрам, отец будущего председателя Торгсина, до революции продавал продукты старателям на золотых Ленских приисках, разбогател, имел бляху купца первой гильдии, дома в Иркутске и восемь человек детей, из которых четверо ушли в революцию. Революционер Михаил Левенсон не скрывал свое непролетарское происхождение. В регистрационном бланке члена ВКП(б) в 1936 году в графе «занятие родителей» он написал «крупный торговец» (курсив мой. – Е. О.). Казалось бы, маленькая деталь, а тем не менее важная черточка к портрету: решительности этому человеку было не занимать.

Отец, видимо, готовил сына себе в преемники и отдал в Иркутское промышленное училище, но у Михаила были иные интересы. С политикой связался рано. Но марксистом молодой Левенсон не был. В 1905 году он вступил в партию эсеров[1198]. В отличие от других председателей Торгсина, Левенсон получил прекрасное образование. Оказавшись в эмиграции, он с денежной помощью отца изучал высшую математику в Сорбонне и медицину во Франции и Швейцарии (из-за преследований полиции пришлось переехать из Парижа в Женеву). Но за всю жизнь Левенсон проработал врачом меньше двух лет, когда оказался в самовольном изгнании в Иркутске после разрыва с товарищами по партии эсеров. Профессия врача навсегда осталась для него запасной, главным же делом жизни была революция.

По воспоминаниям, Михаил Левенсон был суховатым и сдержанным в общении человеком. Но в тихом омуте черти водятся. В 17 лет – с началом Первой русской революции – он порвал с купеческой семьей, стал эсером, был арестован по обвинению в подготовке убийства генерала Ранненкампфа, совершил вооруженный побег из иркутской тюрьмы; в 20 лет попытка экспроприации банка чуть не стоила ему головы[1199]. После неудачи с банком в 1909 году Михаил Левенсон уехал за границу. Эмиграция затянулась на восемь лет. Особо крупных дел в тот период, похоже, не было, учился. По воспоминаниям семьи, будучи в эмиграции, Михаил вместе с товарищами издавал журнал «На чужбине» для русских военнопленных в Австрии и Германии – шла Первая мировая война.

После победы Февральской революции Михаил Левенсон в мае 1917 года в числе многих других политических эмигрантов вернулся в Россию, но не в родной Иркутск, а в эпицентр событий – Петроград. Видимо, бездействие надоело – Левенсон примкнул к левым эсерам, одной из наиболее радикальных партий тех лет. Он принял самое активное участие в Октябрьском вооруженном восстании. В те дни Левенсон являлся членом ВЦИК и Штаба обороны Петрограда, а также членом Президиума Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Удивительно, как порой переплетаются судьбы людей: под началом Левенсона в Петроградском совете работал Вячеслав Молотов, в недалеком будущем – подручный Сталина в расправах над революционерами, в которых погибнет и сам Михаил Левенсон.

Бурная революционная деятельность в союзе с большевиками, которую левый эсер Левенсон вел в Петрограде, через полгода неожиданно оборвалась. В марте 1918 года ленинское правительство заключило сепаратный мир с Германией. Ценой территориальных и денежных потерь Россия вырвалась из мировой бойни. Брест вызвал разногласия среди самих большевиков, а левые эсеры приняли его в штыки. Они вышли из советского правительства и подняли мятеж. Разругавшись с товарищами по партии, в апреле 1918 года Левенсон уехал в Иркутск. Там он начал семейную жизнь городского врача с женой и семилетним сыном, который до того времени жил с родителями Михаила. В Иркутске врач Левенсон работал в детских приютах. Но уйти от политики не удалось. Шла Гражданская война, в ноябре 1918 года в Сибири установилась диктатура адмирала Колчака, провозгласившего себя Верховным правителем России. В ноябре 1919 года Левенсон создал в Иркутске автономную группу «Сибирские левые эсеры», которая вела партизанскую борьбу против Колчака. В январе 1920 года – власть в Иркутске уже перешла к большевикам – как лидер этой группы Левенсон вошел в Иркутский революционный комитет и подписал приказ о расстреле Колчака. Бывшего Верховного правителя России казнили в феврале 1920 года; его тело бросили под лед в приток Ангары[1200]. Тогда же в феврале Иркутский губком принял Михаила Левенсона в партию большевиков.

Начался извилистый карьерный лабиринт на службе у советской власти. Весной 1920 года Левенсон получил назначение в Москву. Три года он работал в Наркомате рабоче-крестьянской инспекции, где был членом коллегии и управляющим Инспекции труда и здравоохранения. Назначение явно было связано с медицинским образованием и врачебным опытом Левенсона. Начальником Левенсона в Рабкрине был Сталин[1201]. Затем год Левенсон состоял членом правления в Сольсиндикате. Оттуда в 1923 году перешел на работу в Госторг РСФСР, где до 1928 года был заместителем председателя Правления. На торговом поприще, меняя посты, Левенсон оставался до конца жизни.

После Госторга последовало назначение в Италию, в Милан, сначала замом, а потом торгпредом СССР. В 1930-е годы причины назначения на работу за границу могли быть разными – шпионаж, опала, попытка затеряться. Советское представительство в Италии по размеру уступало лишь германскому, да и с точки зрения международной обстановки того времени не было малозначимым. Однако возьму смелость предположить, что назначение Левенсона в итальянское торгпредство не было повышением по службе[1202]. Думаю, что отъезд из СССР был вынужденным. В ноябре 1927 года на собрании партийной ячейки Госторга РСФСР Михаил Левенсон, будучи одним из руководящих работников этой организации, выступил против исключения из партии Троцкого и Зиновьева. Уже в январе 1928 года он вынужденно публично покаялся, но роковой шаг был сделан. Либо Левенсону кто-то посоветовал «отсидеться» за границей, пока история забудется, либо его «ушли» с руководящего хозяйственного поста, но осенью того же года он уехал в Италию, где оставался почти шесть лет, до ноября 1934 года.

Семейные предания сохранили несколько историй из итальянского периода жизни Михаила Левенсона. Среди них посещения «Ла Скала», где торгпред Левенсон в компании с советским послом слушали оперу… с галерки, одевшись попроще, чтобы не выделяться в бедно одетой толпе. Смета посольства не предусматривала расходы на оперную ложу, где советские руководители такого ранга официально обязаны были сидеть, не роняя авторитет. Итальянскому периоду принадлежит и история о дружбе Левенсона с личным шофером, автогонщиком и социалистом, скрывавшимся от преследований фашистов. Или случай с самоваром для министра Муссолини: в советском павильоне на ярмарке в Милане Левенсон подарил министру торговли Италии тульский самовар. Не зная, как им пользоваться, министр во время организованного им приема приказал лить кипяток в трубу для растопки. Кипяток, хлынув из нижнего отверстия топки, ошпарил светских львов.

Жаль, что нельзя побольше узнать о работе Левенсона в Италии, и не только истории из жизни, но и о тех секретных операциях, которые торгпред Левенсон наверняка выполнял в этой стране[1203]. «За исключительно энергичную и инициативную работу в области внешней торговли» ЦИК СССР в апреле 1933 года наградил М. А. Левенсона орденом Трудового Красного Знамени. Награды такой значимости без веских причин не давали.

Италия, хоть и под властью Муссолини, осталась солнечным временем в жизни Михаила Левенсона, которому предстояло возвращение в холодную серую Москву накануне массового террора.

Если предположение о том, что назначение Левенсона на работу в Италию было опалой или мерой предосторожности, верно, то получение ордена Красного Знамени могло означать прощение. Именно из Италии из советского торгпредства Левенсон попал в кресло председателя Правления Торгсина. Там он проработал немногим более года, до закрытия этого торгового предприятия. С отступлением голода председатель Торгсина Левенсон энергично искал новые источники валюты, в числе которых были продажа квартир, дач, путевок на курорты и билетов в театр, но покупательский спрос неумолимо падал. Торгсин не мог конкурировать с открывавшимися повсюду новыми магазинами, где ассортимент был не хуже торгсиновского, а продавали не на золото, а на простые рубли. Несмотря на все усилия, Торгсин становился убыточным. Да и свою роль он уже выполнил, основательно опустошив народную кубышку. В конце 1934 года «в верхах» пошли разговоры о ликвидации Торгсина. В течение 1935 года его торговля сворачивалась – магазины закрывали, товары передавали в обычную торговую сеть. С закрытием Торгсина последовало новое и последнее служебное назначение Михаила Левенсона. В январе 1936 года он стал заместителем Израиля Яковлевича Вейцера, народного комиссара внутренней торговли СССР[1204].

С началом массовых репрессий в СССР судьба Левенсона, учитывая его социальное происхождение, длительное эсеровское прошлое, относительно высокий государственный пост и особенно публичные выступления в поддержку Троцкого и Зиновьева, была решена. К тому же он и не пытался скрыть свое участие в оппозиции и указал факт троцкистского выступления девятилетней давности во время обмена партдокументов в июне 1936 года, то есть всего за два месяца до судебного процесса над так называемым «троцкистско-зиновьевским террористическим центром». По этому сфабрикованному НКВД делу были расстреляны крупные деятели партии большевиков.

Регистрационный бланк члена ВКП(б) Михаила Левенсона заканчивается рукописной пометкой: «п/д (партийные документы. – Е. О.) 1936 г(ода) – погашены. Исключен». «Исключен» – значит арестован. Михаила Левенсона арестовали 14 октября 1937 года, расстреляли в Лефортовской тюрьме 22 августа 1938 года. Его имя под номером 148 стоит в одном из сталинских расстрельных списков[1205]. Видимо, Левенсон проходил по так называемому делу «контрреволюционной организации правых в системе Наркомторга»[1206], по которому было расстреляно руководство внутренней торговли СССР, включая наркома Вейцера[1207]. Михаил Левенсон был посмертно реабилитирован в 1956 году[1208].

Сын Михаила Левенсона, Евгений, в 1935 году закончил Бронетанковую академию и поступил работать на завод имени Сталина (ЗИС, затем ЗИЛ). Как сын «врага народа» в 1938 году он был исключен из комсомола. Против него свидетельствовал бывший однокашник Андрей Свердлов – сын одного из основателей советского государства Якова Свердлова, а в 1930-е годы – офицер НКВД. Евгений Михайлович Левенсон избежал заключения. Он работал на ЗИЛе, заведовал бюро технического контроля, автор 15 технических книг. Его сын и внук Михаила Левенсона, Андрей, написал книгу об истории своей семьи «Память»[1209]. Судя по всему, она не была издана – ее не удалось найти ни в каталогах библиотек, ни в интернете. Из всей огромной семьи сибирского купца Абрама Левенсона в России осталась лишь ветвь Михаила. Остальные разъехались по миру – Израиль, Франция, США. После смерти мужа в России осталась жена Андрея, Ирина. Возможно, рукопись книги была у нее.

Глава 2

Закат

Почему закрыли Торгсин? Лебединая песня советского валютного рынка. Продажа ненужных людей. Торговый ренессанс. «Торгссовлюд»

Составители пятилетнего плана Торгсина рассчитывали, что он будет работать по крайней мере до 1938 года. Но закат Торгсина наступил раньше. Свертывание его торговой сети началось вскоре после отступления голода. В 1934 и 1935 годах оно шло полным ходом. Сокращая деятельность Торгсина, правительство, однако, вначале не планировало его полной ликвидации. Задумка состояла в том, чтобы, прекратив прием драгоценностей от советских граждан, оставить Торгсину обслуживание портов, продажу товаров за иностранную валюту и в счет денежных переводов из-за границы[1210]. Иными словами, у руководства страны было намерение сохранить в СССР оазис легальных валютных операций, хотя Торгсин должен был ориентироваться на внешние источники поступления валюты. Этому плану не суждено было осуществиться.

Прием драгоценных металлов и камней у населения и выдача товарных книжек прекратились с момента публикации 15 ноября 1935 года постановления СНК «О ликвидации В/о «Торгсин»[1211]. Валютные переводы на Торгсин продолжались до 15 декабря 1935 года, а операция по отовариванию оставшихся на руках у населения «денег» Торгсина, которая официально должна была закончиться 1 февраля 1936 года, затянулась до лета[1212]. После закрытия Торгсина все денежные расчеты на территории СССР, включая обслуживание иностранцев, должны были вестись исключительно в рублях[1213]. Валютные переводы из-за границы отныне поступали в Госбанк СССР и выплачивались получателям также в простых рублях. Госбанк продолжал покупать у населения слитки и изделия из драгоценных металлов, но платил рублями, да и расценки изменились[1214]. Реформа валютного рынка включала также корректировку обменного курса рубля – правительство наконец-то признало, что со времен Российской империи золотой рубль – условная единица валютных расчетов – значительно «отощал»[1215]. Вступая в 1936 год, страна оставила позади короткий период валютных послаблений и вернулась к жесткой государственной валютной монополии. В предыдущих главах подробно рассматривались социально-экономические и идейные причины закрытия Торгсина. Остается их подытожить.

Хороший урожай и резкое снижение экспорта продовольствия привели в 1934 году к нормализации ситуации в стране. В 1935 году отменили карточки. Вместе с ними исчезли закрытые пайковые распределители с принудительным и скудным ассортиментом. На их месте появились гастрономы, универмаги, бакалеи, специализированные магазины обуви и одежды, которые были открыты для всех. Хотя цены в них оказались выше цен бывшей пайковой торговли[1216], но ассортимент был несравненно лучше, а продажа не ограничивалась пайковыми нормами[1217]. К тому же, покупая в таких магазинах, не нужно было жертвовать семейными ценностями, как в Торгсине. С отступлением голода улучшился ассортимент и упали цены на крестьянских (так называемых колхозных) рынках. Торгсину было трудно конкурировать с открытой торговлей. Он продавал в обмен на ценности, а ассортимент товаров уже мало чем отличался от невалютных магазинов. Покупательский интерес к Торгсину ослаб; поступление валютных ценностей и обороты его торговли резко упали, цены на товары в Торгсине пришлось снижать. Издержки обращения, которые и в лучшие годы Торгсина были значительны, но оправдывались горами поступавших ценностей, теперь тяжелым бременем легли на бюджет страны.

К середине 1930-х годов не только у населения, но и у государства уже не было особой нужды в Торгсине. Одной из основных причин появления Торгсина был острый дефицит внешней торговли СССР. Доходов от экспорта, несмотря на рост его физического объема, не хватало на оплату промышленного импорта. Но «безумство импорта» к 1933 году закончилось. СССР вернулся к активному сальдо внешней торговли, доходы от экспорта стали превышали затраты на импорт (табл. 4) и шли на погашение внешнего долга СССР. К тому же с конца 1920-х годов сталинское руководство серьезно занималось созданием современной золотодобывающей промышленности. С 1932 года работал гулаговский Дальстрой. К середине 1930-х годов стабильный ежегодный рост промышленной добычи золота вывел СССР в группу мировых лидеров. Сталинское руководство решило золотую проблему. Валютный кризис начала 1930-х годов, вызванный индустриализацией в кредит, был преодолен. СССР заявил о достижении золотовалютной независимости. Да и Торгсин уже выполнил свою задачу. Учитывая продолжительность и накал массового голода, а также то, что сеть торгсинов охватывала практически всю территорию страны, можно утверждать, что к середине 1930-х годов Торгсин выкачал основные валютные сбережения советских граждан[1218].

Говоря о причинах закрытия Торгсина, не следует забывать и об идейных мотивах. Торгсин представлял рецидив крупного валютного предпринимательства; более того, предпринимателем являлось само пролетарское государство. Допущение Торгсина шло вразрез с постулатами марксизма и политэкономии социализма. Разрешив Торгсин, сталинское руководство поступилось принципами классового подхода, государственной валютной монополии и безрыночной государственной экономики. Кроме того, легальная деятельность Торгсина обросла множеством нелегальных валютных операций. Ежедневно в его торговых залах, вокруг магазинов, на городских рынках и барахолках бойко шла незаконная купля-продажа валюты, торгсиновских денег и товаров. Валютный Торгсин зиял бельмом в глазу советского государства. После того как золотовалютная проблема страны была решена, у сталинского руководства не было больше причин мириться с валютно-идейными послаблениями.

Нелюбимое детище сталинского руководства, порождение валютной паники начала 1930-х годов – Торгсин был обречен. Однако руководство Наркомата внешней торговли тешило себя надеждой, что Торгсин можно сохранить, превратив в элитный валютный универмаг. Материалы 1934–1935 годов свидетельствуют, что, наряду с бесконечными призывами наладить культурную торговлю деликатесами и высоко качественным ширпотребом, Наркомвнешторг и Правление Торгсина продолжали поиск новых альтернативных источников валюты, которая для правительства являлась наиболее веским доводом в пользу сохранения Торгсина.

Еще на заре истории Торгсина, до того как массовый голод облегчил государству «заготовку» валюты, Правлению приходилось быть изобретательным, чтобы заставить население расстаться с ценностями. Так, в октябре 1932 года Правление Торгсина предлагало открыть в крупных городах валютные ателье мод, аптеки, «зубоврачебные амбулатории» и поликлиники, комиссионные магазины, дамские парикмахерские, а также продавать за валюту путевки в санатории и дома отдыха, театральные билеты и строительные материалы. Инициаторами расширения валютной торговли во многих случаях были сами люди. Советские граждане, например, настойчиво просили продавать им квартиры за валюту. По свидетельству документа, кто-то даже предлагал «взнос в 5 тыс. долларов США»[1219]. Подталкиваемое «снизу» в 1932 году Правление Торгсина неоднократно обращалось к правительству с просьбой разрешить торговлю жильем[1220]. Другой пример: в декабре 1932 года, отвечая на запросы иностранцев, правительство рассматривало вопрос о передаче Торгсину обслуживания вагонов-ресторанов в поездах дальнего следования[1221].

Кое-что из задуманного удалось сразу воплотить в жизнь. В 1932 и 1933 годах с одобрения Сектора валюты и международных расчетов Наркомфина Торгсин продавал путевки на курорты страны. Валютные курортные услуги предназначались исключительно для советских людей, так как уровень сервиса, по словам Наркомфина, не удовлетворял иностранцев. Стоимость курортного места, от 60 до 80 долларов США, по свидетельству документа, была ниже его рублевой стоимости и не покрывала себестоимости услуг, но ради получения наличной валюты Наркомфин согласился нести рублевые убытки[1222]. С одобрения Наркомфина с 1931 года Торгсин продавал за золото и валюту театральные билеты в Москве и Ленинграде, а также железнодорожные билеты[1223]. Отвечая на просьбы иностранных специалистов, работавших в СССР, Торгсин тогда же начал продавать за валюту автомашины и запчасти к ним: в 1932 году СТО забронировал для Торгсина 100 машин и запасных частей на сумму 30 тыс. золотых рублей. Машины собирались на Московском заводе «КИМ» из деталей, закупленных в США у Форда. Себестоимость такой машины для государства составляла 460 долларов, а продажная цена – как минимум 725–750 долларов. «Навар» Торгсина на продаже запчастей был и того выше[1224].

В поисках валюты все средства были хороши. Александр Горянин в очерке «В Новом Свете у русских», рассказывая о судьбах российских эмигрантов в США, пишет о Елене Алексеевне Слободской, вдове священника. Родня, жившая в Эстонии, в 1935 году выкупила ее со всей семьей «через систему „Торгсина“», заплатив советскому правительству за выдачу заграничных паспортов по 500 руб. золотом[1225]. Архивные документы подтверждают рассказ Горянина. Формальная инициатива о разрешении эмиграции за валюту принадлежала Сектору валюты и международных расчетов Наркомфина. В июне 1932 года его руководство писало в СТО: «В СССР имеется довольно значительная группа лиц, совершенно ненужных для страны и желающих эмигрировать за границу к своим родственникам. Поскольку последние берут на себя расходы по их переезду, а также по оплате сборов, связанных с разрешением на выезд, такая эмиграция могла бы явиться для нас довольно серьезным источником валютных поступлений»[1226]. Обращает внимание формулировка: не они, уезжавшие, не хотят оставаться в СССР, а мы, советская власть, в них не нуждаемся. В октябре 1932 года Совнарком, непривычно быстро для советской бюрократии отреагировав на запрос, принял постановление о валютной эмиграции. Быстрота – свидетельство того, что инициатива Наркомфина была исполнением решения Политбюро[1227].

Для тех, кто соглашался платить валютой, иностранные отделы исполкомов местных советов оформляли выездные паспорта «в облегченном порядке». Сумма «выкупа» определялась социальным статусом потенциального эмигранта и была астрономически большой. Одно лишь оформление загранпаспорта в 1932 году стоило для «трудового элемента» 500, а для «нетрудового» – 1000 золотых рублей. К 1933 году стоимость паспорта выросла и составила, соответственно, 550 и 1100 рублей золотом[1228]. Для сравнения: в начале нэпа за оформление загранпаспорта люди платили государству 38 рублей[1229]. Помимо паспорта, эмигранты оплачивали в валюте услуги «Интуриста» по «организации выезда», а также услуги Наркомата путей сообщения и Совторгфлота за доставку «до портов посадки». Наркомфин признался, что цена валютной эмиграции скрывала в себе компенсацию потери для СССР валютных переводов, которые могли бы поступить уехавшим в случае их неотъезда за границу. Наркомат иностранных дел, который тоже оказался вовлеченным, опасался, что высокие ставки на загранпаспорта снизят число валютных эмигрантов, а значит не позволят получить существенного дохода. Эти опасения в определенной степени оправдались. Мало кто из «нетрудового элемента», даже при поддержке родственников за рубежом, мог воспользоваться валютным «выкупом». В 1933 году руководство «Интуриста» просило вообще отменить эту категорию из-за незначительного числа лиц, которые могли ее осилить.

В момент обсуждения вопроса о возможности валютной эмиграции Наркомфин с подачи ОГПУ предполагал, что ежегодно число тех, кто сможет заплатить валютный выкуп, составит от 3 до 5 тысяч человек. Сколько людей воспользовались возможностью побега? «Подмазанное» валютой облегченное оформление выездных документов привело к росту числа эмигрантов из СССР. В 1932 году, до разрешения валютной эмиграции, от советских граждан поступило 478 заявлений на выезд, из них только 259 были выполнены. Никому не было отказано; следовательно, невыполнение остальных заявлений объяснялось бюрократической волокитой. В 1933 году работа шла намного быстрее: из 1249 заявок на выезд за рубеж было удовлетворено 804 и выдано 104 отказа[1230]. Но, несмотря на рост, валютная эмиграция оказалась ниже ориентиров Наркомфина и ОГПУ – и не только по причине запретительно высокой цены на загранпаспорт. Руководство страны даже ради валюты не пустило эмиграционный процесс на самотек. План валютной эмиграции на 1933 год разрешал «Интуристу» вывезти за границу только тысячу человек[1231]. Наибольшие поступления валюты по эмиграции ожидались из США, Канады и Южной Америки, но география стран будущего проживания бывших советских граждан покрывала всю Европу, Ближний Восток и Южную Африку[1232].

По свидетельству архивных документов, валютная эмиграция осуществлялась через «Интурист», хотя, если верить рассказу Горянина, семья Слободских была выкуплена через Торгсин. Как объяснить эту неувязку? Первоначальное предложение Наркомфина не предусматривало ни участия «Интуриста», ни участия Торгсина в организации валютной эмиграции. Валютный «выкуп» должен был поступать напрямую в исполкомы местных советов, которые выдавали паспорта на выезд. Иными словами, желавший уехать должен был заплатить за это самой советской власти. Наркоминдел, боясь международной огласки, стал возражать, считая, что «мероприятие должно быть замаскировано участием „Интуриста“ как коммерческой организации»[1233]: одно дело, если «торговлей гражданами» занимаются органы советской власти, другое – какое-то акционерное общество. Запад ведь мог и не знать, что акционерное общество «Интурист» тоже государственная, более того, правительственная организация, его учредителями были наркоматы внешней торговли и путей сообщения[1234]. В результате вмешательства НКИД сложился порядок, при котором валютные переводы в уплату загранпаспортов поступали на счет Торгсина как торговой валютной организации, а «Интурист» отвечал за организацию процесса выезда.

Стремление советского руководства получить валюту не вызывает удивления. Любопытно другое: торгуя паспортами на выезд, правительство пыталось сохранять патерналистский тон. Постановление СНК, разрешившее валютную эмиграцию, позволяло исполкомам местных советов «в особо уважительных случаях взимать паспортный сбор в пониженном размере». Интересно было бы узнать, какие именно причины бегства из Страны Советов правительство считало уважительными. В материалах 1933 года есть свидетельства существования льготной цены на эмиграцию для стариков и, что особенно удивительно, детей – всего лишь 275 рублей золотом[1235].

В 1933 году правительство рассматривало вопрос о продаже за валюту советским гражданам разрешения на временное пребывание за границей. На этот вид «валютных услуг» поступало много заявок от населения. Как решился вопрос – неизвестно, но вряд ли руководство страны даже за валюту облегчило получение разрешений на временный выезд. Можно ведь было и продешевить, если визитеры останутся за границей навсегда, не оплатив сполна своего права на эмиграцию.

Начавшийся голод затормозил поиск Торгсином дополнительных источников валюты. Его магазины легко выполняли план, продавая мешками муку и крупу. Вряд ли соблазны в виде квартиры или машины могли стимулировать сдачу ценностей сильнее, чем угроза голодной смерти. С отступлением голода и падением валютных оборотов Торгсина вопрос о расширении источников поступления валюты вновь стал актуальным[1236]. Руководство Наркомвнешторга и Торгсина пыталось убедить правительство, что их предприятие имеет право на долгую жизнь, а главным доводом к тому были размеры валютных поступлений[1237]. Выживание Торгсина было вопросом качества его услуг, товаров и ассортимента. Нововведения в Торгсине стали частью более широкой кампании «борьбы за культурную торговлю», развернувшейся в стране после отмены карточной системы.

В условиях «сытого времени» спрос переместился на промышленные товары[1238]. Покупатели теперь гонялись за парфюмерией и косметикой, а не за мукой[1239]. Рассматривая перспективы 1934 года, председатель Торгсина Сташевский сделал ставку на специализированные магазины обуви, модной одежды, бытовых товаров. Неудовлетворенный низким качеством отечественного ширпотреба, Сташевский требовал задействовать лучшие кустарные артели для пошива обуви и одежды для Торгсина[1240]. В Ленинграде Торгсин предлагал новую валютную услугу – просмотр модных журналов и копирование рисунков моделей[1241]. Среди новшеств были и валютные комиссионные магазины импортных товаров[1242], а также «американские базары». Опыт недавно открытой валютной комиссионки в Москве обнадеживал, и Сташевский призывал управляющих контор приехать в столицу познакомиться с постановкой дела с тем, чтобы затем развернуть комиссионную валютную торговлю у себя в регионах.

«Базары» была созданы по образу западных универсальных магазинов дешевых товаров по стандартной цене. Коварство заключалось в том, что, завлекая покупателей импортными товарами по фиксированной цене от 10 копеек до 1 рубля, «американский базар» подсовывал им и залежавшийся на полках Торгсина отечественный ширпотреб. Сташевский писал: «Американский базар мыслится нами как своего рода постоянно действующая отдушина, при помощи которой мы сможем очищать систему от неходовых и малоходовых товаров гораздо быстрее и лучше, нежели путем формального снижения цен и устройства всякого рода распродаж»[1243].

В отличие от западных магазинов подобного рода, которые размещались в дешевых помещениях, Сташевский отвел под советский «американский базар» один из лучших московских универмагов и планировал закупить для него за границей специальный ассортимент товаров. Для экономии валюты он также требовал, чтобы конторы на местах начали поиск хороших артелей, которые могли бы копировать импортную продукцию. «Торгсин, – писал Сташевский, – в таком случае сыграет роль не только насоса, выкачивающего валюту, но также и серьезного толкача, способствующего качественному улучшению ширпотреба в том смысле, как это понимает наша Партия»[1244]. При благоприятных результатах эксперимента в Москве Сташевский планировал открыть «американские базары» во всех крупных городах СССР[1245]. Кроме того, он требовал охватить глубинку разъездной и коробейной торговлей. «Подбор коробейников» следовало проводить из числа местных жителей, пользовавшихся «большим доверием» населения[1246].

Чтобы удержаться на плаву, Торгсин расширял ассортимент. Конторы приступили к торговле живым скотом за валюту[1247]. Простая алюминиевая посуда уже не привлекала покупателей, они искали эмалированную. По словам Сташевского, «предстояла серьезная работа по граммофонным пластинкам»: люди хотели танцевать. В 1934 году специально для Торгсина отечественная промышленность должна была выпустить 2 млн пластинок. Особым спросом пользовался джаз Утесова. В 1935 году Наркомпрос обязан был в кратчайшие сроки отобрать для записи репертуар для 100 грампластинок «соответствующих жанров для продажи в Торгсине[1248]. Торгсин торговал и импортными грампластинками, но тут можно было попасть впросак. НКВД сигнализировал: «При проигрыше патефонных пластинок импортного происхождения была обнаружена пластинка, возбуждающая подозрения». На ней были записаны марши «Кадеты высшей школы» и «Под двуглавым орлом»[1249].

В конце 1933 года Торгсин получил эксклюзивное право на продажу высших сортов вин и коньяков, а также экспортных свежих и сухих фруктов[1250]. Мука, крупа и хлебные изделия – недавно главные товары Торгсина – не исчезли из его ассортимента, но теперь они должны были быть только высшего качества. Предстояло также «усилить продажу» забытых в годы карточной системы парного мяса, колбасы, пирожных, сливочного масла. В пайковые годы кто бы стал задавать вопрос о сорте мяса? Теперь же расширение и усложнение ассортимента продовольственных товаров требовало открытия специализированных магазинов мяса, рыбы, зелени и овощей. В продуктовых магазинах Торгсина открывались кафе с горячими завтраками, закусками и кондитерскими изделиями[1251].

На закате деятельности руководство Торгсина пыталось поправить свое валютное дело и за счет советских художников и писателей. Это был не новый для Торгсина источник поступления валюты, но договорные условия изменились, дабы лучше стимулировать авторов. До 1934 года художники и писатели, продавшие за границей свои произведения, могли купить в Торгсине товаров на 20 % полученной суммы. Это часто составляло не более 10–20 рублей золотом. С 1934 года по распоряжению Валютной комиссии СНК выплаты на Торгсин достигли половины суммы, вырученной авторами от продажи своих произведений за рубежом. Художники, продавшие свои работы через комиссионные магазины Торгсина, могли теперь использовать 40 % вырученной суммы на покупки в Торгсине, остальное, после вычета комиссионных, получали в рублях[1252].

Торгсин собирал валюту, где мог. В сентябре 1934 года завершились переговоры о вынужденной продаже советским руководством Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) правительству недавно созданного государства Маньчжоу-Го, а уже в ноябре, несмотря на то что соглашение о продаже еще не было подписано сторонами, зампредседателя Торгсина Азовский подсчитывал валютный эффект – 5 млн рублей золотом, – который Торгсин мог получить от возвращения на родину советских граждан, работавших на КВЖД[1253].

В апреле 1934 года специальное постановление правительства обязало Торгсин расширить валютное обслуживание дипломатических миссий в Москве. Для этого было создано Бюро обслуживания посольств при магазине № 2 (так называемый «Посольский»). Отныне за всё (включая и те услуги, что ранее были невалютными) – продукты, канцелярские принадлежности, топливо и горючее, книги, газеты, журналы, медицинское обслуживание в элитной поликлинике ЦЕКУБУ[1254], лекарства и товары из специальной аптеки им. Семашко, а также плату за телефон, строительные материалы и ремонтные работы, театральные и железнодорожные билеты – дипломаты должны были платить в валюте через Торгсин. Торгсин начал проводить постановление в жизнь и в апреле уже просил Госбанк выделить средства для покупки театральных билетов с целью их последующей перепродажи иностранным дипломатам[1255].

В числе нововведений была и продажа летом 1935 года в комиссионках московского Торгсина ценных вещей, которые по призыву газеты «Правда» советские патриоты отдавали на постройку самолетов-гигантов[1256]. Еще в октябре 1933 года Торгсин, отмечая «значительный интерес» к иностранным звуковым фильмам, просил НКВТ разрешить их показ в Москве за валюту и ценности[1257]. Средства на покупку иностранных картин должны были поступать от продажи советских фильмов за рубежом[1258]. Кроме того, для иностранцев, проживавших в Москве, Торгсин был готов организовать закрытые просмотры советских экспортных фильмов. Управляющий Московской конторы просил Моссовет для этой цели передать Торгсину малый демонстрационный зал (вместимостью до 60 чел.) по адресу площадь Свердлова, д. 1/3[1259]. В 1934 году с разрешения СНК Торгсин начал продавать за валюту и книги[1260]. Правительство рассматривало вопрос о расширении практики выплаты иностранными концессионерами зарплаты своим сотрудникам через Торгсин[1261]. С отступлением голода вернулся спрос на санаторные и курортные путевки, которые Торгсин продавал за валюту. В Торгсине они стоили дешевле, чем в «Интуристе»[1262]. Продолжалась и валютная продажа автомашин Горьковского завода.

Жилищная проблема в СССР с отступлением голода вновь вышла на первый план. В конце 1934 года Торгсин обратился в Валютную комиссию СНК с просьбой утвердить подготовленный им проект о продаже за валюту квартир и дач[1263]. Право покупки квартир принадлежало исключительно советским гражданам, которые становились членами жилищных кооперативов. Валютный эксперимент с жильем должен был проходить только в крупных городах, главным образом в Москве, но были названы также Ленинград, Тифлис, Харьков, Ростов, Киев, Минск и Винница. Руководство Торгсина брало обязательство продать в 1935–1936 годах до 200 квартир на сумму 350–400 тыс. золотых рублей. Спрос на жилье исчислялся миллионами квартир, но возможности Торгсина были ограничены, да и связываться с организацией собственного строительства Торгсин не хотел[1264]. Строить для него должны были на договорных началах строительные кооперативные организации. Торгсин брал на себя лишь обязанность обеспечивать их стройматериалами, которые надеялся получать от правительства в порядке льготного снабжения. Кроме того, Торгсин просил правительство разрешить ему покупать жилье у владельцев и застройщиков с правом последующей перепродажи за валюту. При себестоимости одного квадратного метра жилплощади в 500 простых рублей его продажная цена должна была составить 35–40 рублей золотом[1265], так что двухкомнатная квартира стоила бы 1,2–1,4 тысячи, а трехкомнатная – 1,7–2,0 тысячи золотых рублей.

Одновременно с вопросом о продаже советским гражданам квартир за валюту Торгсин обсуждал вопрос о сдаче квартир иностранцам в аренду. Каждый случай аренды рассматривался специально, и решение принималось по согласованию с НКВД и НКИД. Срок аренды не мог превышать три года. На протяжении всего срока аренды Торгсин обязывался оплачивать квартплату и коммунальные услуги. Право собственности на жилье оставалось за Торгсином. Арендная плата в Москве составляла без меблировки 2 рубля золотом, а при сдаче в аренду квартиры с мебелью – 2 рубля 50 копеек золотом за квадратный метр жилой площади в месяц[1266]. Ленинградская контора Торгсина выступила с предложением оборудовать валютные дачи для иностранцев[1267].

Несмотря на усилия и новшества, поступление ценностей в Торгсин в течение 1934 и 1935 годов неуклонно падало. В условиях развития сытого разборчивого спроса невозможно было повторить голодный триумф 1933 года. Снизилось и число валютных переводов из-за границы. В письмах, шедших из СССР, уже не было голодного отчаяния, а мировое внимание теперь было приковано к судьбе евреев в Германии. Политика цен в Торгсине также не стимулировала покупательский спрос. Вопреки экономической конъюнктуре правительство не разрешало Торгсину понижать цены. Из регионов сообщали о затоваривании[1268]. Правительство вынужденно снижало валютные планы и все более свертывало деятельность Торгсина[1269]. В течение 1934 и 1935 годов Торгсин поэтапно сокращал численность сотрудников и торговую сеть, что в первую очередь коснулось нерентабельных мелких магазинов (табл. 23)[1270]. Из полутора тысяч торговых предприятий, что работали на Торгсин в 1933-м, к июлю 1934 года было закрыто около трехсот[1271]. На 1 января у Торгсина осталось 702, а на 1 июля 1935 года всего лишь 493 магазина[1272]. Бывшие магазины Торгсина становились невалютными. Вместе с залежавшимися на полках и складах товарами они переходили в распоряжение Наркомата снабжения[1273], который отвечал за внутреннюю торговлю. Работники Торгсина теряли статус привилегированных «валютных», превращаясь в обычных торговых служащих. Так, с 1 октября 1935 года СТО отменил выдачу «золотых пайков» торговым работникам Торгсина и уравнял их в зарплате с работниками общей торговой сети, что, по словам его руководства, на треть снизило их реальную зарплату[1274].

В ходе реорганизации изменился и порядок расчетов с покупателями. Действовавшие «деньги» Торгсина были заменены квитанциями и именными книжками нового образца[1275]. Правительство требовало закончить обмен «денег» до июля, но он затянулся до конца осени 1934 года. Другим нововведением было прикрепление покупателей к магазинам, при этом получатели валютных переводов и владельцы наличной валюты были выделены в особую группу, что свидетельствовало о переориентации торгсиновской торговли с внутренних на внешние источники поступления валюты. Как было замечено в начале главы, в 1934 году правительство предполагало, что Торгсин не будет ликвидирован, а только реформирован, и что он будет продолжать продавать товары за наличную валюту и по переводам денег из-за границы[1276].

За богатое наследство Торгсина развернулась межведомственная борьба. Согласно решению СНК, торгсиновские магазины отходили к Наркомснабу со всем штатом, товарами, инвентарем и оборудованием. Однако Наркомвнешторг сопротивлялся разорению своего хозяйства и грозил срывом валютных планов[1277]. И. Я. Вейцер, нарком снабжения, а затем внутренней торговли СССР, который старался забрать у Торгсина как можно больше[1278], жаловался правительству, что Наркомвнешторг сокращал Торгсин «для себя», то есть пытался оставить квалифицированных работников в системе внешней торговли. Вейцер требовал отдать его ведомству всё, вплоть до директоров бывших торгсиновских магазинов. Не дремали и местные исполкомы, которые пытались вернуть когда-то отданные Торгсину по распоряжению Политбюро городские помещения[1279].

Многие погрели руки на закрытии Торгсина и неразберихе, которая сопровождала этот процесс. Так, Торгсин передавал товары в образцовые универмаги, тогда как сами универмаги порой еще не были открыты. По дороге в невалютные магазины значительная часть торгсиновских товаров оседала в спецраспределителях номенклатуры. Комиссия советского контроля, которая по заданию СНК контролировала передачу торгсиновской сети Наркомснабу, отмечала многочисленные злоупотребления. Государственные коммерческие магазины, куда поступали торгсиновские товары, оказывались размещенными на территории ведомств с пропускным режимом. Пересчет бывших цен Торгсина в цены коммерческой торговли также частенько осуществлялся в интересах советской номенклатуры. Махинации вокруг Торгсина стали предметом обсуждения на самом высоком уровне – в центральных комитетах и совнаркомах союзных республик. Комиссия советского контроля требовала изъять торгсиновские товары из закрытых ведомственных распределителей и передать их в «настоящие» коммерческие магазины по ценам коммерческой торговли[1280].

Решение о закрытии Торгсина было принято Политбюро, и это предопределило поражение Наркомвнешторга в борьбе за сохранение Торгсина. За первую половину 1934 года по постановлениям СТО Торгсин «сдал на внутренний рынок» товаров на сумму 24,7 млн золотых рублей[1281]. Его товарные остатки сократились с 45 млн рублей на 1 апреля 1934 года до 19 млн рублей по расчетам на 1 октября[1282]. Государству это было в убыток, так как бывшие экспортные товары, за которые можно было бы получить валюту, после передачи в обычную торговую сеть продавались по рублевым ценам внутренней торговли[1283]. В конце 1935 года СНК обязал Торгсин отдать весь оставшийся аппарат, включая работников центральной и областных контор, Наркомату внутренней торговли СССР[1284].

Хотя слухи о закрытии Торгсина ходили по стране, население, видимо, до конца не верило, что это произойдет. Постановление правительства о ликвидации Торгсина многих застало врасплох. На момент публикации постановления более 80 тысяч человек в стране имели неиспользованные книжки на сумму 3,5 млн золотых рублей[1285]. Больше половины этих людей жили в Москве и Ленинграде[1286]. С конца ноября 1935 года и до закрытия Торгсин переживал торговый ренессанс. Региональные конторы в донесениях Правлению сообщали о «паническом отоваривании». Показателем паники был и сброс на черном рынке неиспользованных торгсиновских денег, что привело к снижению обменного курса торгсиновского рубля[1287]. Правительство тоже не хотело упустить свой шанс и, как уже отмечалось ранее, под занавес резко повысило цены на товары в Торгсине[1288].

В декабре 1935 года руководство Торгсина, отмечая неслыханный ажиотаж населения, просило правительство поддержать их товарами[1289]. С середины ноября Торгсин уже не принимал чекан, драгоценные металлы и камни. Высокие показатели валютных поступлений в последние месяцы торговли были исключительно результатом сброса населением иностранной валюты. После официального объявления о закрытии Торгсина число сдатчиков наличной валюты резко выросло. До середины ноября 1935 года, то есть до публикации постановления о закрытии Торгсина, среднемесячное поступление наличной иностранной валюты составляло 528 тыс. рублей, а после публикации выросло почти в 5 раз, составив в среднем 2,6 млн рублей в месяц[1290]. За последние два с половиной месяца работы Торгсина люди сдали наличной иностранной валюты на миллион золотых рублей больше (6,5 млн рублей), чем за десять с половиной месяцев его работы с начала 1935 года (5,5 млн рублей)[1291]. Возможно, под занавес работы Торгсина население сбросило если не всю, то почти всю оставшуюся в кубышках иностранную валюту, ведь закрытие Торгсина радикально ограничивало возможность легального использования долларов, фунтов, марок и прочих иностранных денег, накопленных населением в период валютных послаблений. Надо было торопиться потратить их с пользой.

За время своего существования Торгсин собрал наличной иностранной валюты на сумму 42,4 млн золотых рублей (без переводов из-за границы). В этой сумме была и валюта иностранцев, находившихся в СССР, но, учитывая их относительно небольшое количество, а также то, что у иностранных граждан было больше возможностей приобрести продукты и товары вне Торгсина (Инснаб[1292], товарные посылки, поездки за границу), можно утверждать, что львиная доля этой наличной валюты поступила в Торгсин из личных накоплений советских граждан[1293]. Цифра – более 42 млн рублей наличной иностранной валюты, собранной Торгсином, или, исходя из официального обменного курса, более 20 млн долларов США – может служить мерилом работы черного валютного рынка первой половины 1930-х годов. Наличная иностранная валюта, поступившая в Торгсин из внутренних источников, то есть из сбережений советских граждан и иностранцев, проживавших в СССР, по сумме лишь немногим уступила денежным переводам из-за границы (46,7 млн рублей, табл. 24).

Настало время оценить общие итоги работы Торгсина. Индустриализация и голод определили его историю: валютные нужды промышленного рывка привели к рождению Торгсина, голод объясняет бурный, но короткий расцвет его торговли. Торгсин выполнил свой долг перед индустриализацией. Он добыл ценностей на сумму более 287 млн рублей (по цене скупки), что было эквивалентом 222,7 тонн чистого золота (исходя из скупочной цены Торгсина на золото). Этот условный золотой тоннаж, выраженный в мировых ценах золота, стоил без малого 200 млн долларов США (см. объяснения к табл. 25). Но не переводы из-за границы и не валюта иностранцев, пребывавших в СССР, определили валютный успех Торгсина[1294]. Бытовые ценности советских граждан (украшения, предметы утвари и безделицы, царские монеты) составили почти 70 % всей его скупки, а с учетом иностранной валюты, попавшей в Торгсин из советских карманов, «гражданский вклад» превысит 80 % (табл. 24). Название «Торгсин» – «Торговля с иностранцами» – звучит фальшиво. Следовало назвать это валютное предприятие «Торгссовлюд» – «Торговля с советскими людьми» или «Торгссоо» – «Торговля с соотечественниками»[1295]. В этом и заключается, возможно, главная тайна Торгсина. Он был не только созданием советского руководства, но и детищем советских людей, которые, спасая себя от голода, порой неосознанно, а порой и против своей воли, помогали делу индустриализации. Печально рекордным стал страшный 1933 год. Валютный урожай двух голодных лет, 1932–1933, составил почти 60 % всех ценностей Торгсина (по скупочной стоимости, табл. 25). Для поколения 1930-х годов, заложников индустриальных амбиций сталинской власти, значение Торгсина состояло в том, что он дал миллионам людей возможность выжить.

Глава 3

Тайны Торгсина

Философский камень. Скрытая конвертация рубля. Обогнав экспорт хлеба и нефти. Парадокс убыточности. Дешевле золота ГУЛАГа

Торгсин ничего не вывозил за рубеж, но тем не менее считался экспортной организацией, потому что, так же как Экспортхлеб, Экспортлес, Экспортнефть и другие советские экспортные объединения, обращал товарные ресурсы страны в валюту. Условия, в которых работал Торгсин, благоприятствовали его валютному успеху. Во-первых, в отличие от других экспортеров, он экономил на расходах по перевозке товаров за границу, их страховке и хранению за рубежом, содержанию экспортного аппарата и пр.[1296] Во-вторых, цены продажи на товары он назначал, не оглядываясь на мировой экономический кризис и не боясь конкуренции на мировом рынке, ведь продавал Торгсин у себя дома, где царили дефицит, голод и государственная монополия ценообразования. Советский покупатель не привередничал.

Сравнение Торгсина с другими советскими экспортерами раскрывает одну из его главных тайн. Секретный финальный отчет, подготовленный в декабре 1935 года, сообщал: «Если бы проданные Торгсином товары были бы экспортированы за границу, то за них можно было выручить максимум (курсив мой. – Е. О.) по реализационным ценам „фоб“ 83,3 млн руб.»[1297]. Торгсин же продал эти товары покупателям за 275 млн рублей. Составители финального отчета по сути признались, что обманули покупателей. В обмен на золото, серебро, платину, бриллианты и валюту, которые по цене скупки стоили 287,3 млн рублей (их реализационная стоимость на мировом рынке была и того выше), люди получили товаров (в ценах советского экспорта) всего лишь на 83,3 млн рублей. Иными словами, за каждые три с половиной золотых рубля ценностей покупатель в Торгсине получал товаров только на один рубль! Разрыв немалый. Но даже если бы Торгсин за каждый рубль ценностей отдавал своим клиентам товаров на несколько рублей, государство все равно выгадало бы, потому как не могло за рубли купить за границей горы драгоценностей и валюты. Торгсин, подобно философскому камню, обращавшему в золото неблагородные металлы, превращал в валюту неконвертируемые советские рубли, черный хлеб и селедку да нехитрый ширпотреб.

Финальный отчет Торгсина также сообщал, что для получения той суммы валютных ценностей, которую собрал Торгсин, потребовалось бы дополнительно продать за границей экспортных товаров на сумму 17,6 млрд рублей (в розничных ценах внутренней советской торговли)[1298]. Представьте масштабы возможного дополнительного вывоза сырья и продовольствия из голодавшей страны. У медали, как всегда, оказалось две стороны: бесспорная валютная заинтересованность государства в Торгсине, но и, несмотря на хищнический характер сделки по обмену продовольствия на драгоценности, полезность Торгсина для общества. Пытайся руководство страны вместо Торгсина добывать валюту, выбрасывая за бесценок все больше ресурсов за границу, масштабы голодной трагедии оказались бы еще более значительными.

Документы позволяют оценить валютную эффективность Торгсина. Для этого сравним рублевые расходы государства на Торгсин с полученным им валютным приходом (табл. 26, п. 6). Как и следовало ожидать, период массового голода стал временем наивысшей рентабельности. В 1933 году, чтобы получить золотой рубль ценностей, государство затрачивало немногим более 4 простых советских рублей[1299]. С нормализацией продовольственной ситуации в стране и падением потребительского интереса к Торгсину стала снижаться и его валютная рентабельность. В 1934 году, чтобы получить один золотой рубль ценностей, государство затрачивало более 6 рублей, а в 1935 году – около 10 рублей (табл. 26, п. 6)[1300]. В среднем за 1932–1935 годы «добыча» одного золотого рубля в Торгсине обходилась государству в 6 простых советских рублей.

Для образности проведем еще одно сравнение. Скупочная стоимость ценностей, которые Торгсин получил от населения в 1933 году, после вычета расходов на импорт, являлась эквивалентом 86,2 тонн чистого золота (табл. 26, п. 4в). Исходя из существовавшей в то время мировой цены золота (66,5 центов за грамм чистоты) этот условный золотой тоннаж стоил 57,3 млн долларов США. Сопоставьте эту сумму с рублевыми затратами государства в тот год на Торгсин – 452,8 млн рублей (табл. 26, п. 3): благодаря Торгсину в 1933 году советское руководство обратило мало кому нужные на Западе[1301] советские рубли в валюту по курсу около 8 рублей за доллар США. Хотя это было выше официального обменного курса, установленного советским правительством «для внутреннего пользования», но кто бы на Западе стал менять Сталину рубли на доллары по этому или другому даже более высокому курсу? Торгсин сделал подобную конвертацию рубля возможной.

Значение Торгсина для индустриализации огромно. Ценности, которые купил Торгсин, покрыли (по их скупочной стоимости) более пятой части затрат на импортные закупки 1932–1935 годов – решающих лет промышленного рывка (табл. 27). В голодном 1933 году ценности Торгсина позволили государству оплатить почти треть, в 1934 – более четверти, а в 1935 году – почти пятую часть советского импорта промышленного оборудования, сырья и технологий. Вклад Торгсина в оплату импортных промышленных поставок на деле был и того больше, так как СССР продавал ценности Торгсина на мировом рынке выше их скупочной стоимости. Торгсин стал огромным подспорьем для буксовавшего советского экспорта: в голодном 1933 году валюта, добытая Торгсином, равнялась более четверти валютной выручки страны от экспорта хлеба, нефти, леса и другого сырья и продовольствия (табл. 27). К тому же Торгсин ничего и не вывозил за рубеж, а продал эти товары голодавшему населению в СССР. По признанию финального отчета, «привлеченной» через Торгсин валюты хватило, чтобы покрыть стоимость импортного оборудования для десяти гигантов социалистической промышленности: Горьковского автозавода (43,2 млн руб.), Сталинградского тракторного (35 млн руб.), Автозавода им. Сталина (27,9 млн руб.), Днепростроя (31 млн руб.), Господшипника (22,5 млн руб.), Челябинского тракторного (23 млн руб.), Харьковского тракторного (15,3 млн руб.), Магнитки (44 млн руб.), Кузнецка (25,9 млн руб.) и Уралмаша (15 млн руб.)[1302].

Торгсин был единственным экспортным объединением Наркомвнешторга, от которого руководство страны ожидало валютную отдачу существенно выше капитальных вложений[1303]. В 1932 году по объемам валютной выручки Торгсин занимал четвертое место среди советских экспортеров, уступая лишь главным статьям советского экспорта – нефти, зерну и лесу (табл. 28). В 1933 году, по причине голода в стране, он вышел на первое место, обогнав и эти, по замыслу творцов, главные валютные источники финансирования индустриализации. Финальный отчет утверждал, что в 1934 и 1935 годах Торгсин стабильно сохранял второе место среди экспортных объединений Наркомвнешторга СССР, уступая только экспорту нефти[1304].

В 1933 году Торгсин был впереди всех советских экспортных объединений не только по сумме полученной валюты, но и по «валютной эффективности экспорта» – показателю отношения экспортной цены товаров к их себестоимости[1305]. В 1933 году советский экспорт зерна был убыточен, а в Торгсине хлеб среди товаров имел самую высокую валютную рентабельность. В первом полугодии 1933 года выручка Торгсина по хлебофуражным товарам (39,2 млн зол. руб.) превысила их экспортную цену (7,6 млн руб.) более чем в пять раз! По остальным продовольственным товарам выручка Торгсина (12 млн руб.) в 4,6 раза превышала их экспортную цену (2,6 млн руб.). Во второй половине 1933 года с отступлением голода и резким снижением цен на продовольствие в Торгсине разрыв сократился[1306], но оставался значительным: в среднем в тот год по хлебофуражным товарам Торгсин выручил 62,6 млн рублей при их экспортной цене 14,2 млн рублей, по остальным продовольственным товарам соотношение было (соответственно) 20,6 млн рублей и 6 млн рублей. Сопоставление цен на товары в Торгсине с ценами экспорта позволило его экономистам утверждать, что в 1933 году Торгсин получил на 78 млн золотых рублей больше, чем могли бы получить за эти товары советские экспортеры, продав их за рубежом[1307]. Но с улучшением товарной ситуации в стране, падением цен в Торгсине и интереса покупателей к его торговле «валютная эффективность» продаж продовольствия в 1934 и 1935 годах упала[1308].

Руководство Торгсина утверждало, что в 1933 году на каждый рубль затрат Торгсин приносил государству валюты больше, чем другие экспортные объединения. Существенно больше[1309]. По данным Валютно-финансового сектора Наркомвнешторга, в 1933 году советский экспорт (по всем объединениям НКВТ) в среднем приносил не более 15 золотых копеек на рубль затрат, а без нефти – только 13 копеек[1310]. По подсчетам его экономистов, валютная рентабельность операций Торгсина за первые три квартала 1933 года составила 34 золотые копейки, то есть была более чем в два раза выше средней рентабельности советского экспорта. В среднем за 1933 год, по моим расчетам (табл. 26, п. 7), валютная отдача операций Торгсина составила 25 золотых копеек, в 1934 – 16 золотых копеек, а за 9 месяцев 1935 года – 10 золотых копеек на рубль затрат. Согласно финальному отчету, в среднем за 1932–1935 годы на каждый рубль затрат Торгсин принес государству 17,6 золотых копеек валютных ценностей[1311]. Относительно высокая, в сравнении с другими экспортными объединениями, валютная рентабельность Торгсина служила оправданием его огромных рублевых затрат и позволила руководителям Торгсина в 1933 году даже требовать от правительства разрешить ему издержки обращения в размере до 420 % выручки[1312].

Настало время огорошить читателя. Несмотря на относительно высокую валютную рентабельность, Торгсин как торговое предприятие был убыточным. В этом – еще одна из многих его тайн. Для понимания феномена убыточности необходимо разграничить валютную и торговую рублевую деятельности Торгсина. Валютная эффективность Торгсина, о которой говорилось до сих пор, либо определялась тем, насколько цены на товары в его магазинах превосходили их экспортные цены, либо тем, сколько ценностей – золота, серебра, бриллиантов и иностранной валюты – Торгсин собрал на каждый советский рубль, потраченный на него государством. Но ведь Торгсин был не только организацией, собиравшей валюту, но и предприятием внутренней торговли – он продавал товары населению. Эффективность Торгсина как торгового предприятия определялась соотношением расходов по торговой деятельности и доходов от его торговли.

Будь Торгсин частным предприятием, его владельцы обогатились бы. Скупленного золота, серебра, бриллиантов, валюты с лихвой хватило бы, чтобы покрыть расходы этого торгового предприятия и обеспечить прибыль владельцам. Но советская действительность определялась другими законами. Торгсин работал не на себя, а на государство, на индустриализацию. Он не имел права использовать скупленные ценности на покрытие расходов своей деятельности и свою прибыль как торгового предприятия. Все ценности уходили в Госбанк, то есть государству. Госбанк начислял на счет Торгсина лишь рублевую стоимость скупленных ценностей, которую Торгсин должен был использовать для закупки товаров у промышленности. На покрытие издержек обращения Торгсина также шла его выручка от продажи товаров населению. Запрет использовать валютные ценности для покрытия расходов его деятельности стал главной причиной торговой нерентабельности Торгсина. Опережая по валютной рентабельности экспортные объединения страны, по торговой эффективности Торгсин отставал от других видов советской торговли.

Анализ статистики свидетельствует, что затраты на Торгсин (табл. 26, п. 3) существенно превышали доходы от его торговли (табл. 26, п. 5). «Как же так, – спросит читатель, – люди платили за товары втридорога, в несколько раз больше экспортных цен, но тем не менее Торгсин торговал себе в убыток?» Да, это так. И это свидетельство того, что советское сырье и продовольствие в условиях мирового экономического кризиса уходили за границу за бесценок. Неслучайно в 1933 году правительство запретило публиковать в печати сведения о стоимости экспортных товаров[1313]. Торговая убыточность Торгсина была результатом его раздутого аппарата, ограниченного круга покупателей и закрытого характера его товарно-денежного обращения, а также неизбежного в условиях нормализации товарной ситуации в стране снижения цен. Поговорим о каждой из этих причин.

В результате развертывания «глубинной торговой сети» Торгсин стал нести бремя огромных издержек обращения. В I квартале 1933 года у Торгсина было 684 торговые точки, а к осени – уже 1400. Значительную их часть составляли небольшие магазинчики и лавчонки, разбросанные по огромной стране и отдаленные от центров и железных дорог порой на сотни километров[1314]. Обороты торговли этих небольших магазинов оставались низкими, в то время как одна лишь доставка им товаров преобладавшим в то время гужевым транспортом влетала в копеечку[1315]. В 1933 году накладные расходы в Туркмении, например, достигали 57 %, а в Западной Сибири – 74 % к обороту торгсинов[1316]. Прибавьте сюда расходы на содержание сотен мелких магазинов, хранение товаров и зарплату торговым служащим[1317]. Для борьбы с астрономическими издержками обращения правительство начало кампанию по переводу контор Торгсина и его магазинов на хозрасчет. Кампания наделала много шума и оставила в архивах тонны переписки и отчетов, но закончилась без особых положительных результатов. Локальная экономическая свобода вряд ли могла существовать в условиях диктата централизованной экономики. С нормализацией товарной ситуации в стране и ослаблением валютной проблемы огромные издержки обращения заставили государство в 1934 году начать сокращение торгсиновской торговой сети, которое активно продолжалось в 1935 году и вплоть до полной ликвидации Торгсина.

Факторами торговой нерентабельности Торгсина также были закрытый характер его денежной системы и ограниченный контингент покупателей. Сумма, которую Торгсин мог вернуть государству, продавая товары населению, была ограничена его денежными выплатами «сдатчикам ценностей». Единственным внеторгсиновским источником пополнения массы торгсиновских денег в обращении была их подделка народными умельцами, но ОГПУ, а затем НКВД боролись с фальшивомонетчиками. Недоплачивая населению за золото, серебро, бриллианты и платину, по сравнению с их мировой ценой и реальным курсом валют, Торгсин сокращал и без того небольшой объем торгсиновских денег в обращении. Ограниченность контингента покупателей замедляла товарооборот в Торгсине по сравнению с другими видами торговли, а замедление товарооборота вело к росту издержек обращения (расходы на складские помещения, персонал и пр.)[1318].

Снижение цен продажи на торгсиновские товары, неизбежное в условиях нормализации продовольственного положения в стране, при одновременном росте массы товаров в обращении, обширной торговой сети и высокой себестоимости товаров стало еще одним фактором падения рентабельности торгсиновской торговли. Зимой 1933 года (время наиболее высоких продажных цен в Торгсине) на одного его торгового работника в среднем приходился оборот в 2014 рублей, тогда как в IV квартале – после резкого снижения цен и роста торговой сети – 1008 рублей[1319].

Рублевые убытки от торговой деятельности Торгсина бременем ложились на бюджет страны. Наркомфин СССР оплачивал «разрывы» между соврублевыми ценами промышленности, по которым Торгсин покупал товары, и продажными ценами в Торгсине, выраженными в золотых рублях. Оперативные документы Торгсина свидетельствуют, что при отсутствии средств у Торгсина Наркомфин мог оплачивать не только «разрывы», но и полную стоимость товаров, купленных Торгсином у промышленности[1320], так что Торгсину оставалось покрывать доходами от торговли только свои издержки обращения. Такая система финансирования способствовала затовариванию в Торгсине, а значит дальнейшему росту убыточности его рублевой торговой деятельности. Из-за отсутствия противозатратных механизмов в системе финансирования Торгсин превращался в черную дыру, где исчезали миллионные суммы дотаций. С нормализацией товарной ситуации в стране и падением цен на товары в Торгсине «разрывы» между соврублевой стоимостью товаров по ценам промышленности и выручкой (в золотых рублях) от торговой деятельности Торгсина, которые должен был оплачивать Наркомфин, становились все больше. Так, если в 1933 году соврублевые цены промышленности в среднем были в 3,2 раза выше продажных цен Торгсина, выраженных в золотых рублях, то в 1934 году они были в 4,6 раза, а в 1935 – более чем в 9 раз выше[1321].

По утверждению сотрудников Наркомфина, доходов Торгсина от продажи товаров населению не хватало даже для покрытия его издержек обращения, так что приходилось выплачивать Торгсину дотации на восполнение средств[1322]. Дотации были рублевыми, следовательно, государство не расходовало валютные ценности на покрытие убытков Торгсина, но дыра в рублевом бюджете страны становилась еще больше. Наркомфин и Внешторгбанк СССР в 1933 и в 1934 годах требовали поставить бюджетное финансирование Торгсина в зависимость от результатов его торговой деятельности[1323], но Торгсин при поддержке Наркомвнешторга успешно отбивался. Руководство страны, видимо, не поддержало Наркомфин[1324], возможно опасаясь, что резкое изменение порядка работы Торгсина может привести к падению поступлений валютных ценностей[1325]. Да и к чему изменения, ведь Торгсин был задуман как чрезвычайное кратковременное предприятие.

До этого момента анализ работы Торгсина в этой главе строился на разделении его валютно-экспортной значимости и его эффективности как предприятия внутренней торговли. Анализ показал парадокс относительно высокой валютной рентабельности Торгсина по сравнению с советским экспортом тех лет и вместе с тем его убыточности как торгового предприятия. Настало время свести вместе валютную и торговую деятельности Торгсина и оценить общий эффект его работы. Для этой цели золото может служить более надежным показателем, чем иностранные валюты, курс которых мог быть не устойчивым, или эфемерные золотые рубли.

Для того чтобы оценить общую эффективность Торгсина, а не просто эффективность его операций с золотом[1326], следующие расчеты основаны не на фактическом тоннаже золота, скупленного Торгсином, а на условном тоннаже, который показывает количество золота, которое можно было бы купить, используя все ценности Торгсина (выражены в скупочных ценах), исходя из цены 1,29 рубля за грамм чистоты, которую советское руководство считало рублевым эквивалентом мировой цены на золото.

Во сколько рублей обходился государству условный грамм чистого золота, «добытого» Торгсином? Для ответа на этот вопрос из соврублевых затрат на Торгсин (табл. 26, п. 3) вычтем его выручку от продажи товаров (табл. 26, п. 5б), которая шла на покрытие издержек обращения торговли, а затем соотнесем полученный результат со стоимостью скупленных ценностей, выраженной в условном золотом тоннаже (табл. 26, п. 4в). Эти расчеты показывают, что на каждый вложенный в Торгсин простой советский рубль государство получало в 1932 году 0,2 г чистого золота, в 1933 – 0,8 г, в 1934 – 0,4 г, в первые три квартала 1935 года – 1 г, а в среднем за весь рассмотренный период примерно полграмма (0,47 г) чистого золота.

Согласно этим расчетам, самыми рентабельными в истории Торгсина оказались 1933 и 1935 годы (табл. 26, п. 8). Условный грамм чистого золота, «добытого» Торгсином в 1933 году, стоил государству 1 рубль 25 копеек, а в первые три квартала 1935 – 1 рубль, то есть был дешевле советского официального рублевого эквивалента мировой цены на золото[1327]. Однако если в 1933 году высокая рентабельность Торгсина была результатом массового голода и гор сданного драгоценного лома, то в 1935 году – следствием резкого сокращения его торговой сети и, следовательно, издержек обращения, при скачке цен на товары в Торгсине и потребительском ажиотаже перед закрытием этого предприятия.

На первый взгляд вызывает удивление то, что голодный 1932 год оказался самым нерентабельным, а «добытое» в тот год золото – самым дорогим (более 4 рублей за условный грамм чистоты). Относительно низкая рентабельность в 1932 году объясняется тем, что Торгсин только начал разворачивать свою сеть на периферии, он был еще мало известен населению глубинки; добытый им «золотой тоннаж» в тот год был невелик, а издержки обращения значительны. Относительно низкая рентабельность в 1934 году – условный грамм золота обходился государству в 2 рубля 58 копеек – следствие падения интереса населения к Торгсину в условиях улучшения продовольственной ситуации в стране. Торгсин запоздало отреагировал на изменение конъюнктуры рынка: поступление ценностей в Торгсин в 1934 году по сравнению с прошлым годом упало почти в два раза, а издержки обращения остались практически на том же уровне. Исходя из этих расчетов, в период 1932–1935 годов «добыча» условного грамма чистого золота в Торгсине обходилась государству в среднем в 2 рубля 13 копеек (табл. 26, п. 8)[1328].

Дорого или дешево было золото Торгсина?[1329] Сравним себестоимость торгсиновского золота и промышленной добычи того времени. В соответствии с пятилетним планом золотодобывающей промышленности на 1928/29–1932/33 годы, себестоимость 1 г чистого золота, добытого промышленным механизированным способом, была запроектирована на начало пятилетки в 1 рубль 76 копеек, а на конец пятилетки – 1 рубль 42 копейки; для старательского золота проектная себестоимость составила (соответственно) 1 рубль 98 копеек и 2 рубля 5 копеек[1330]. В действительности себестоимость добычи золота оказалась значительно выше плановой. По материалам Дальстроя, опубликованным А. И. Широковым, средняя себестоимость грамма золота, добытого в 1932–1937 годах, составляла 4 рубля 57 копеек[1331], в то время как условный грамм чистого золота, «добытого» Торгсином в 1932–1935 годах, стоил государству в среднем 2 рубля 13 копеек (табл. 26, п. 8). Торгсин по эффективности побил золотодобычу ГУЛАГа.

Особо стоит вопрос о том, как соотносилась себестоимость «добычи» золота в Торгсине и себестоимость промышленной золотодобычи в СССР с мировой ценой на золото. Российский ученый А. Н. Пилясов, посвятивший монографию вопросам освоения Северо-Востока России, пришел к заключению, что золотодобыча в Дальстрое (в отличие от добычи других цветных металлов) была экономически эффективной, то есть себестоимость добычи золота там до 1940 года была ниже его мировой цены. Это заключение затем повторил и А. И. Широков в своем исследовании Дальстроя[1332]. Пилясов исходил из курса 5 рублей 30 копеек за доллар, который, по его мнению, существовал в СССР с 19 июля 1937 года по 28 февраля 1950 года. Глава Торгсина Левенсон в ноябре 1935 года в своих расчетах использовал курс 5 рублей 75 копеек за доллар СШ[1333]А. При таких валютных курсах себестоимость добычи грамма чистого золота в Дальстрое (4 рубля 57 копеек) составит порядка 80–86 центов (табл. 29, п. 3а), тогда как его мировая цена, установленная в начале 1934 года Золотым резервным актом Рузвельта, была 1 доллар 12,5 цента[1334]. При тех же валютных курсах себестоимость условного грамма торгсиновского золота (2 рубля 13 копеек) составила бы всего 37–40 центов, то есть была бы почти в три раза ниже мировой цены и более чем в два раза дешевле золота Дальстроя, но Торгсин закрыли в начале 1936 года, он не работал в период нового директивного валютного курса рубля.

Если же исходить из обменного курса рубля первой половины 1930-х годов, то вывод Пилясова и Широкова об эффективности добычи золота в Дальстрое нельзя принять. В то время мировая цена золота составляла 66,5 цента за грамм чистоты, а советский официальный валютный курс был равен 1 рублю 94 копейкам за доллар США (табл. 29). При таком курсе себестоимость добычи грамма золота в Дальстрое (4 рубля 57 копеек) составит 2,36 доллара и будет в 3,5 раза выше его мировой цены. Себестоимость «добычи» условного грамма чистого золота в Торгсине (2 рубля 13 копеек), исходя из валютного курса рубля первой половины 1930-х годов, являлась эквивалентом 1,1 доллара, то есть «добыча» золота в Торгсине тоже была дороже его мировой цены, хотя торгсиновское золото обходилось государству значительно дешевле дальстроевского (табл. 29).

Но и на этом нельзя поставить точку, ведь, упражняясь в подобных расчетах, не следует забывать об их условности: они основаны на искусственном валютном курсе рубля, который директивно устанавливался советским руководством «для внутреннего пользования». Как было уже отмечено ранее (см. главу «Золото»), этот обменный курс не имел ничего общего с действительной покупательной способностью рубля по отношению к доллару. Если принять во внимание оценки иностранцев, живших в то время в СССР, которые считали доллар равным от 10 до 25 советских рублей, то себестоимость добычи грамма золота в Дальстрое в 1932–1937 годах будет колебаться от 18 до 46 центов США, а себестоимость «добычи» условного грамма золота в Торгсине – от 8,5 до 21 цента. Иными словами, при учете реальной покупательной способности рубля по отношению к доллару себестоимость и золота Торгсина, и золота Дальстроя окажется дешевле его мировой цены.

Острая нужда в драгоценном металле, относительно низкая себестоимость «добычи» торгсиновского золота и слабость нарождавшейся советской золотодобывающей промышленности объясняют, почему государство до поры мирилось с миллионными рублевыми дырами в бюджете от убытков торговой деятельности Торгсина. Однако когда золотодобывающая промышленность страны встала на ноги, заработал и разросся Дальстрой ГУЛАГа, золотая проблема была решена, а сбережения населения изрядно почищены, правительство закрыло Торгсин.

Глава 4

Торгсин – имя нарицательное

Парадокс № 1: героизм и обывательщина. Парадокс № 2: социальное равенство как квинтэссенция классового подхода. Парадокс № 3: социалистическое предприятие капиталистической торговли. Парадокс № 4: золото: мещанская прихоть и оружие пролетариата. «Потому ты жива»: парадоксы исторической памяти. Торгсин сегодня

История Торгсина полна парадоксов. Рыночные, с точки зрения политэкономии марксизма – капиталистические, методы в Торгсине служили победе социализма. В угоду валютному чистогану Торгсин принес в жертву священный для марксизма классовый подход: в Торгсине выигрывал не пролетарий, а социально чуждый – тот, у кого водилось золотишко. Но не только цели и методы находились в Торгсине в идейном противоречии, парадоксы существовали и в восприятии Торгсина руководством страны и рядовыми современниками.

Правительственные документы того времени всячески подчеркивали политическое значение Торгсина; то, что от его успеха зависела судьба индустриализации, а следовательно, и судьба дела Октября. Каждый вырученный золотой рубль укреплял СССР, а каждый потерянный замедлял построение социализма. По мнению руководства страны, враждебное мировое окружение и запрет на ввоз советских товаров, который установили многие государства, еще более усиливали политическое значение миссии укрепления валютной независимости СССР, которую выполнял Торгсин. Торгсин внес немалую лепту в строительство первенцев-гигантов советской индустрии – Уралмаша, Кузбасса, Магнитки, которыми гордилась страна. Казалось бы, на службе у пролетарского государства Торгсин заслужил почет, а его имя в речах советского руководства должно было звучать героически. Этого, однако, не случилось.

В политическом языке 1930-х годов имя Торгсин стало нарицательным, но оно было не синонимом героизма, а символом обывательщины, мещанства, мелкобуржуазности, слащавости, вещизма, стяжательства – иными словами, антитезой революционности. Как не вспомнить безголосую никчемную модницу Леночку – «дитя Торгсина» – из фильма Г. Александрова «Веселые ребята». А вот еще один пример нарицательного политизированного применения имени Торгсин. В 1934 году на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, громя доклад Бухарина о поэзии, пролетарский поэт Демьян Бедный сказал: «У Бухарина попахивает склонностью к бисквитам. Бухарин выделил некий поэтический торгсин для сладкоежек. Я предпочитаю оставаться в рядах здорового ширпотреба»[1335]. Прекрасная метафора! Приторные торгсиновские бисквиты – символ слащавой обывательщины, здоровый бесхитростный ширпотреб – знамя пролетариата! Показательна в этой связи и фраза, оброненная в одном из фельетонов 1930-х годов, который высмеивал неискреннее раскаяние проворовавшихся торгсиновских работников – «со слезами на глазах и куском торгсиновского сыра в руках»[1336]. В ней заключен момент истины: тот, кто держал в руках кусок торгсиновского сыра, не мог искренне каяться. Кусок торгсиновского сыра – клеймо классового врага. Мир Торгсина оказывался враждебным делу пролетариата. Не случайно Торгсин поторопились закрыть.

В политическом сознании того времени уживались два образа: революционный аскетичный самоотверженный образ тех, кто создал Торгсин и заставил его работать на дело социалистического строительства, и образ обывателя, торгсиновского покупателя, падкого на буржуазные соблазны – розовые зефиры и модные тряпки. Противопоставление пролетарского и обывательского наполняет содержание официальных документов. Именование потребителей «публикой», которое встречается в документах Торгсина, заимствовано из торгового лексикона дореволюционного времени и отождествляет покупателей Торгсина с ушедшей ненавистной эпохой. Призывы руководства получше всмотреться в лицо покупателя (и перестать перед ним распинаться) заставляют задуматься, о главенстве какого потребителя шла речь – покупателя в Торгсине или пролетарского государства, «потребляющего» обывательские накопления своих граждан. Вопрос о том, чьи интересы важнее – покупателя или государства – трансформировался в Торгсине в споры: что главнее – скупочный пункт, добывавший ценности для государства, или магазин, удовлетворявший потребности покупателя; кто для кого – Торгсин для покупателя или покупатель для Торгсина?

Противопоставление нереволюционного обывателя-покупателя революционной миссии Торгсина оправдывало жесткие методы выкачки ценностей: «Не откладывай на завтра то, что можно взять сегодня», «Работай так, чтобы ни один сдатчик не ушел, не сдав ценностей», «Дай стране максимум валютных ценностей с наименьшими затратами на их приобретение»[1337]. Нереволюционность торгсиновского покупателя служила идейным оправданием неравнозначности обмена ценностей на товар и монопольных цен в Торгсине, эксплуатировавших голодный спрос: «Цены имеют большое значение – этот вопрос острый. Наша задача при минимуме товаров выкачать максимум ценностей, так как мы имеем дело в большинстве случаев не с пролетарским элементом, а с лицами, имеющими накопление прошлого (курсив мой. – Е. О.)»[1338]. Эта фраза раскрывает еще один парадокс Торгсина. Несмотря на то что доступ в его магазины не зависел от социального происхождения людей, Торгсин тем не менее имел ярко выраженную классовую природу. Парадоксально, он стал квинтэссенцией классового подхода: все его покупатели вкупе с их мещанскими накоплениями, с точки зрения политического видения Торгсина руководством страны, принадлежали ушедшей эпохе. Поэтому их и не надо было подвергать социальной сегрегации. Поэтому не надо их было жалеть!

Противопоставление старого ушедшего и нового грядущего миров видно и в официальном анализе причин неудач Торгсина. Все плохое в Торгсине объяснялось кознями проникших в его систему «социально чуждых» и «переродившихся». Методы и цели «капиталистической» торговли (получение наживы путем обмана покупателей) всегда противопоставлялись «социалистическим» («культурная торговля» для удовлетворения потребностей населения). Листовка Правления Торгсина «Торговать культурно» гласила:

Памятен клич Владимира Ильича – «Учитесь торговать». Со времени опубликования этого лозунга прошло много лет, и немало наших молодых хозяйственников уже научились неплохо торговать. Однако старые «методы» торговли, внедрившиеся в практику «коммерции» старой России, основой которых являлось мудрое правило «не обманешь – не продашь», – эти методы, к сожалению, просочились и в нашу советскую торговлю со старыми «спецами», не уразумевшими характера и сущности советской торговли[1339].

Истории не откажешь в иронии. Руководство Торгсина стремилось к культурной торговле, но именно она и погубила Торгсин. Как только с улучшением положения в стране Торгсин из прибыльного для государства темного и грязного лабаза, отпускавшего по монопольным ценам муку голодным советским гражданам, стал трансформироваться в образцовый валютный магазин элитных товаров, что не обещало больших барышей, правительство закрыло его. Это и был ответ на вопрос «кто для кого?». В конечном счете с точки зрения создателя этого торгового предприятия – сталинского руководства – обыватель и его ценности существовали для Торгсина, для индустриализации, для государства, а не Торгсин работал для покупателя. В этом смысле обвинение Торгсина современниками в том, что он «проморгал свою роль», так и не став предприятием социалистической культурной торговли, не имеет основания. Миссия Торгсина с точки зрения руководства страны состояла в другом, и он не упустил свой шанс, выполнил роль, которую ему отвели отцы-создатели, – получить валюту, используя нужду населения и не гнушаясь при этом обманом. Провозглашенные цели и методы социалистической культурной торговли не были определяющими в истории Торгсина[1340]. В соответствии с политическим языком и идейным восприятием того времени Торгсин был предприятием капиталистической торговли – валютным монополистом, который в интересах прибыли использовал благоприятную конъюнктуру потребительского спроса. Парадоксально, оправданием тому служила революционность его цели – построение социализма в СССР.

Диктатура революционности над обывательщиной, которая являлась идейным обоснованием методов работы, да и самого существования Торгсина, видна и в официальном толковании природы и функций золота. Прочтение материалов Торгсина не оставляет сомнения в том, что и руководство страны, и работники Торгсина осознавали значимость золота. Однако это было признание важности золота для государства, для индустриализации. По мнению руководства страны, советским людям золото было ни к чему, так как их социальный статус определялся не материальным достатком, а вкладом в дело построения социализма: «Бытовое золото и серебро – это мещанские прихоти старого времени, при помощи которых люди достигали для себя известное положение в старом быту. В них больше советский гражданин не нуждается. Эти золотые и серебряные вещи нужно в короткий срок обменять на лучшие товары в универмаге „Торгсин“»[1341]. Независимо от того, искренне ли руководство страны верило в то, что золото сохраняло значение лишь в отношениях с капиталистическим миром, или кривило душой, используя пропагандистские приемы в прагматических целях, это отрицание социальной роли золота при социализме еще раз показывает, что идейное восприятие Торгсина было основано на противопоставлении старого капиталистического и нового социалистического миров.

В определенной мере можно согласиться с тем, что социальный статус людей при социализме, как и их материальный достаток, зависели от признания государством их заслуг, но Торгсин доказал, что значение золота и других ценностей не ограничивалось их важностью для выполнения индустриальных планов страны. Во время голода от золота зависело больше, чем социальный статус людей, от него зависела их жизнь. В этой связи интересно узнать, как общество воспринимало Торгсин. Для этого обратимся к «библии нашего времени» – интернету. Анализ размещенных там материалов показал, что общественное восприятие отличалось от политического видения Торгсина руководством страны.

Короткое слово «торгсин» обрушило на меня лавину информации – почти 9 тысяч ссылок в интернете! Значительная их часть – воспоминания людей. Имена известные и никому незнакомые, люди разных национальностей – практически все они, рассказывая о жизни в голодные годы первых пятилеток, упоминали Торгсин. Социальная память о Торгсине хранит и пиетет, и чувство неразгаданности, непонятности и даже таинственности. Вспомним астафьевское «заведение под загадочным названием Торгсин». Аббревиатура «Торгсин» – торговля с иностранцами – озадачивала людей, так как не соответствовала тому, что они видели в жизни, ведь в Торгсине покупали в основном советские граждане. Не от этого ли противоречия с действительностью пошла ошибочная расшифровка слова «Торгсин» как «торговый синдикат», которую поспешно подхватили и современные исследователи?[1342] Действительно, в ней больше логики и смысла. Кроме того, она уподобляет Торгсин торговым предприятиям 1920-х годов, периоду нэпа. По своей предпринимательско-рыночной природе Торгсин, и в самом деле, был ближе смешанной экономике нэпа, чем планово-распределительному сталинскому хозяйству 1930-х.

Для многих своих современников Торгсин так и остался неразгаданным. Интервью, проведенные уже в наши дни с теми, кто пережил голод на Украине, свидетельствуют, что многие люди считали Торгсин гуманитарной помощью Запада, уподобляя его американской помощи голодавшим в Советской России в 1921 году. При этом они ругали Запад за то, что помощь не была бесплатной. Борис Хандрос, например, сказал:

Словом, получилось, что Америка, сделала это или нет, как-то принимала в этом деле постыдном участие. Потому что продукты, которые были в этом Торгсине, были американские товары – американская мука, американская тушенка[1343]. И все это, значит, вместо того, чтобы безвозмездно помочь голодающим, шла еще и торговля. Конечно, это было некрасиво и с той, и с другой стороны. Советская власть таким образом зарабатывала деньги на индустриализацию.

Другой свидетель, Лев Бондарь, в интервью рассказал, что отец отнес золотые зубные коронки матери в Могилев, где был «американский магазин Торгсин». Мася Ботштейн, вспоминая голод на Украине, говорила, что их семья, благодаря Торгсину, не голодала. На вопрос, что такое Торгсин, она ответила, что «он тоже был из Америки». Рива Брилкина вспоминала, что «помощь пришла из Франции и Америки», в их семье было немного серебра, которое они обменяли в Торгсине[1344].

Практически все воспоминания о Торгсине, которые встречаются в мемуарах, дневниках, письмах, рассказах и автобиографиях, относятся к периоду массового голода. Торгсин в рассказах людей стал образом национальной травмы, семейной и личной трагедии. Практически нет воспоминаний о Торгсине, которые относились бы к более благополучным 1934–1935 годам. В этом – признание главной социальной миссии, которую выполнил Торгсин, спасая людей от голода. Галина Щербакова пишет: «Я родилась в пору великого украинского голода. Чтоб сохранить дитя, бабушка отнесла в Торгсин г. Бахмута свои обручальные кольца и купила на них манку. „Потому ты жива“»[1345]. Голодным современникам в Торгсине виделся мир изобилия, – не потому ли, по свидетельству Астафьева, они и произносили его имя «с почтительностью и некоторым даже трепетом». Вот ощущения ребенка, стоящего перед витриной Торгсина:

Зима 1932–1933 года в Ростове-на-Дону. Все чаще я слышу слово «голод». Появляются и другие – новые слова: рабкоп, карточки, боны, торгсин. Мама относит туда свой перстень и пару серебряных ложек – наше семейное богатство. Торгсин для меня – сказка. Я стою у витрин с выставленными там колбасами, сосисками, черной икрой, конфетами, шоколадом, пирожными. Не прошу: прекрасно понимаю, что купить этого мама не может. Самое большое, что ей удавалось купить для меня, – это немного риса и кусочек масла[1346].

В. И. Марочко в статье об украинском Торгсине пишет, что голодавшие придумали свою расшифровку аббревиатуры «Торгсин» – «Товарищи, Россия гибнет. Сталин истребляет народ»[1347]. Знакомство с мемуарами и архивными документами того времени, однако, позволяет сказать, что подобная расшифровка – скорее фраза из эмигрантской листовки, а в настроениях людей, живших в то время в СССР, преобладала не политическая агитка, а боль, скорбь, надежда и благоговение перед странной организацией «Торгсин».

Ощущение нереальности, нездешности Торгсина усиливалось тем, что он торговал не на бумажные рубли и медные копейки, как пайковые распределители, коммерческие государственные магазины и рынок, а на ценности. Это создавало ореол особости не только магазинам Торгсина и людям, которые в нем работали, но и тем, кто имел средства, чтобы покупать в его магазинах «что душе угодно». Социальный пиетет однако густо перемешивался с ощущением несправедливости, завистью и злостью тех, у кого не было ценностей. Вспомним хотя бы случай из «Мастера и Маргариты», произошедший с «сиреневым джентльменом» – как оказалось, мнимым иностранцем, – в Торгсине на Смоленской площади. В ответ на популистскую агитку Коровьева о пренебрежении интересами простых советских граждан и угодничестве «распухшим от лососины» и «набитым валютой» иностранцам,

приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, старичок, покупавший три миндальных пирожных в кондитерском отделении, вдруг преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул кулечек с пирожными на пол и крикнул: – Правда! – детским тонким голосом. Затем он выхватил поднос, сбросив с него остатки погубленной Бегемотом шоколадной эйфелевой башни, взмахнул им, левой рукой сорвал с иностранца шляпу, а правой с размаху ударил подносом плашмя иностранца по плешивой голове…[1348]

Путешествие в интернет открыло еще один и для этой книги последний парадокс Торгсина. Его магазины закрыли в 1936 году[1349], но Торгсин дожил до нашего времени. И не только в исторической памяти знавших его поколений. Под вывеской «Торгсин» в период рыночных реформ правительства Б. Н. Ельцина общества с ограниченной ответственностью, интернет-магазины, торговые дома в Москве, Калининграде, Новосибирске, Екатеринбурге, Обнинске, Киеве, Санкт-Петербурге, Мурманске, Ростове-на-Дону, Оренбурге, бухте Находка, в поселке «Коммунарка» и других городах и весях постсоветского пространства продавали мебель, сотовые телефоны, медикаменты, продукты, брус и вагонку[1350]. Были и книжные издательства, и даже футбольная команда «Торгсин»[1351]. В 1990-е годы продовольственный магазин в здании на Смоленской площади, где когда-то располагался торгсин, увековеченный Булгаковым в «Мастере и Маргарите», даже восстановил прежнюю вывеску. С наступлением эры капитализма в России бренд «Торгсин», порой вместе с изображением Меркурия – бога торговли и барыша, оказался востребованным. Однако, в отличие от сталинского руководства, которое так и не перебороло идейного неприятия Торгсина, бренд «Торгсин» в наши дни выглядит привлекательно как для потребителя, так и для предпринимателей. Он эксплуатирует валютный элитный образ Торгсина из прошлого, его особость. Призыв к покупателю, закодированный в этом имени, понятен – «Если вы хотите купить товары мирового класса, достаточно прийти в наш магазин»[1352]. Как сказал поэт, «у каждой эпохи свои подрастают леса».

«Былое нельзя воротить», но как историку мне жаль, что нельзя «хоть на четверть часа» заглянуть в тот, навсегда ушедший Торгсин из детства моих родителей.

Часть 5

Лаборатория исследования

Глава 1

Бедность историографии при изобилии источников

Региональные архивы в ожидании исследователей. Какое ведомство не участвовало в работе Торгсина? Шпиономания и источниковедение. Жертвы Голодомора свидетельствуют

Обычно источниковедческие и историографические главы стоят в начале книги. Я решила пойти против этой традиции и поставить их в конец. Одной из причин такого решения была боязнь отпугнуть академическими сюжетами неискушенных читателей. Мне хотелось, чтобы они сначала увлеклись темой Торгсина и, как следствие, захотели узнать об архивных источниках и академических дебатах. Но была и другая причина подобного решения. Каждый исследователь знает, что все вступительные главы пишутся в конце работы, когда материал уже осмыслен, книга написана, а выводы кристаллизовались. Следуя этой логике, я хотела, чтобы читатели подошли к заключительной части книги и выводам автора, «вооруженные фактами».

Сотни книг и статей написаны о советской индустриализации, но в них нет Торгсина. В лучшем случае вскользь упомянут: мол, был такой Торгсин. В многотомном фундаментальном труде «История социалистической экономики СССР» Торгсину уделено две строчки[1353]. Столь же немногословно о Торгсине сообщали и советские экономисты – первые исследователи советской торговли[1354]. В лучшем случае, отмечая роль Торгсина в достижении валютной независимости СССР, они приводили итоговый показатель его работы по скупке ценностей. Западные исследователи советской индустриализации до недавнего времени тоже лишь вскользь упоминали Торгсин[1355]. Имя «Торгсин» часто встречается в мемуарах о 1930-х годах и художественной литературе, основанной на личных воспоминаниях о том периоде времени. Эти работы сильны эмоциональной насыщенностью и незаменимы как источник изучения личного восприятия. Однако люди, жившие в 1930-е годы, понимая значение Торгсина в спасении от голода их самих и близких им людей, вряд ли могли оценить экономическую роль Торгсина для промышленного развития страны и его значимость для общества в целом. Для них Торгсин так и остался эпизодом личной биографии, трагедией или победой отдельной семьи. Для последующих поколений советских людей Торгсин превратился в курьезный эпизод похождений Коровьева и Бегемота в булгаковской Москве[1356].

Первой специальной работой о Торгсине была моя статья, которая вышла в 1995 году[1357], а первое региональное исследование социальной истории Торгсина вышло на Украине в 2003 году[1358]. То, что именно Украина среди бывших республик СССР первой обратилась к этой теме, вряд ли случайно. История Голодомора занимает центральное место в современной украинской историографии. Во время массового голода 1932–1933 годов там погибли миллионы людей, но многие выжили благодаря Торгсину. Торгсин для украинцев – часть национальной трагедии, именно поэтому в первом украинском исследовании о Торгсине столь силен эмоционально-обличительный тон.

В момент расцвета своей деятельности Торгсин имел более полутора тысяч магазинов по всей огромной стране. Конторы Торгсина работали во всех союзных республиках, а также краях и областях РСФСР, а значит, остаются десятки «неподнятых» архивов. Мои запросы в архивы Дальнего Востока, Сибири, Средней Азии, Ленинградской и Смоленской областей свидетельствуют об обилии материалов, которые ждут исследователей. Хочется верить, что эта книга вдохновит новых авторов на создание региональной истории Торгсина[1359].

Эта книга – первое социально-экономическое исследование деятельности Торгсина в масштабе всего Советского Союза. Главным для работы стал фонд Правления «Всесоюзного объединения „Торгсин“» в Российском государственном архиве экономики. Небольшой по объему – всего несколько сот дел – он представляет концентрацию материалов (приказы, протоколы, циркуляры, переписка, планы и отчеты, распоряжения, материалы проверок, прейскуранты, конъюнктурные обзоры, справки, жалобы и др.), где практически нет неинтересных или малозначимых документов. Состав этого фонда многоведомственный. Он включает материалы партийных и правительственных органов, регулировавших деятельность Торгсина; наркоматов, связанных с решением валютных и импортно-экспортных вопросов, документы Правления Торгсина. Этот фонд не только показывает работу центрального руководства, но и, будучи сосредоточием материалов, поступавших в Правление из региональных контор, позволяет исследовать и развитие событий на местах. В фонде также содержатся письма советских людей о Торгсине, материалы публикаций о нем в СССР и за рубежом, переписка с его иностранными представительствами и др.

В дополнение к материалам, сохранившимся в центральном фонде Правления Торгсина в Москве, в этой книге использованы и архивы его некоторых региональных контор: Московской областной (Центральный государственный архив Московской области), Ленинградской/Северо-Западной (Ленинградский областной государственный архив в г. Выборге), Западной/Смоленской (Государственный архив Смоленской области) и среднеазиатских (Центральный государственный архив Республики Узбекистан[1360]). В выборе контор сыграли роль как значительность объема их архивных фондов, так и возможность получить к ним доступ. Состав контор оказался очень удачным: в нем есть и столичные городские (Москва и Ленинград), и преимущественно крестьянская (Западная/Смоленская контора), а также обширный материал с национальной спецификой (Средняя Азия). Привлечение республиканских и областных архивов позволило усилить социальный и региональный аспекты исследования деятельности Торгсина и даже показать некоторые национальные особенности его работы.

Документальный состав архивных фондов региональных контор Торгсина отчасти отражает структуру центрального фонда его Правления. Там есть директивные документы правительства и руководства Торгсина, которые рассылались на места, а также текущие материалы, которые конторы собирали по требованию Правления. Фонды региональных контор, взятые в отдельности, не могут показать общую картину по стране, но они превосходят материалы Правления по количеству документов, детальности и масштабу показа работы Торгсина в данном регионе. Иными словами, материалы центрального архива Правления позволяют увидеть целое, тогда как региональные архивы его контор показывают частное и особое, присущее конкретному региону.

Трудно назвать центральное партийное или государственное ведомство первой половины 1930-х годов, которое не участвовало бы в работе Торгсина. Политбюро и Совнарком, промышленные, торговые и финансовые наркоматы, банки, суды, комиссии партийного и государственного контроля, дипломатические службы, ОГПУ/НКВД и многие другие организации внесли свою лепту в работу Торгсина и сами испытали его влияние. Эта книга рассказывает историю Торгсина в системе многосторонних и взаимозависимых связей партийных, государственных и общественных организаций. Для этого использованы многие, в том числе уникальные и ранее недоступные документы, сохранившиеся в центральных архивах России: материалы особых папок заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) и советского правительства, наркоматов внешней торговли и финансов, Государственного банка и золотодобывающей промышленности СССР и др.

В архивах Политбюро и Совнаркома прежде всего важны директивные документы, которые определили параметры деятельности Торгсина и его взаимоотношения с другими организациями, а также материалы рассмотрения руководством страны валютных вопросов, проблем развития золотодобывающей промышленности, экспорта и импорта. Архивы руководящих органов партии и правительства были использованы и в написании биографий «красных директоров» Торгсина, их замов, а также руководителей Наркомата внешней торговли.

Особое значение для этой книги имели документы Наркомата внешней торговли, в чьем ведомстве находился Торгсин. Наркомвнешторг непосредственно регулировал и контролировал деятельность Торгсина. Проведенная архивная работа показала, что состав фондов Наркомвнешторга и торгсиновского Правления во многом дублируют друг друга. Наркомат и Торгсин сохраняли у себя экземпляры директивных, отчетных и текущих материалов, которые направляли друг другу. Однако найти торгсиновские документы в фонде Наркомвнешторга довольно трудно, так как они «распылены» и перемешаны с тысячами других, не имеющих отношения к Торгсину. В книге использована валютная статистика Наркомвнешторга: показатели общего товарного экспорта и импорта СССР, а также деятельности наиболее значимых экспортных объединений, добывавших валюту для страны. Эти материалы, в частности, позволили показать одну из главных причин появления Торгсина – резкий дисбаланс внешней торговли, при котором расходы на промышленный импорт значительно превышали валютные доходы от экспорта сельскохозяйственной продукции и сырья.

Торгсин был валютным предприятием и работал в тесном взаимодействии с центральными валютными ведомствами, Госбанком и Наркоматом финансов СССР. Из архивных фондов этих учреждений в книге использованы документы, которые регулировали валютные отношения в стране и определили степень валютной свободы и несвободы организаций и общества, а также данные о золотовалютных резервах СССР и его внешних долгах. Быстрое исчерпание золотого запаса Российской империи, который унаследовали большевики; начало индустриального рывка при пустых золотых кладовых и стремительный рост валютных долгов по промышленному импорту – все эти факторы сделали появление Торгсина неизбежным. Материалы Госбанка СССР о скупке у населения и продаже ему иностранной валюты и золотых монет в годы нэпа позволили показать один из основных источников накопления валютных ценностей у людей. Спустя всего несколько лет после развала нэпа правительство изъяло эти ценности через Торгсин. Огромное значение в этом исследовании имели материалы Госбанка и Наркомфина о выполнении валютных планов советскими экспортными организациями, которые позволили сравнить работу Торгсина с такими основными добытчиками валюты, как Экспортхлеб, Экспортлес и Экспортнефть. В дополнение к данным Наркомвнешторга, в книге использованы и материалы из фондов Госбанка и Наркомфина о валютном эффекте советского товарного экспорта и импорта.

Ценности, купленные у населения, Торгсин сдавал в Госбанк, который вел свой учет валютных поступлений. Сопоставление статистических данных Госбанка и Торгсина стало одним из основных методов определения их достоверности и точности. Статистика поступления ценностей, которую вели Торгсин и Госбанк, хотя порой и не совпадает полностью, показывает очень высокую степень близости, что является гарантом ее надежности. Но роль материалов Госбанка для этой книги этим не ограничивается. Через Госбанк в адрес Торгсина шли валютные переводы из-за границы. Сохранившиеся в фондах Госбанка материалы о валютных переводах в СССР, в дополнение к данным самого Торгсина, позволили показать общий размах, а также структуру поступлений валюты из-за границы по странам-отправителям и региональным конторам Торгсина – получателям.

Торгсин появился, в частности, потому, что разрушенная в годы войн и революций и по преимуществу кустарная золотодобыча не давала должного валютного эффекта. Сталин стал активно заниматься созданием современной индустрии только с 1927 года. При низком уровне промышленной добычи золота правительство для финансирования индустриализации вынуждено было использовать ценные сбережения граждан, которые скупало через Торгсин. Создание золотой индустрии, вольнонаемной и гулаговской, решило во второй половине 1930-х годов золотую проблему в СССР. Стабильно растущая золотодобыча и наполнявшиеся золотом государственные кладовые стали одной из причин закрытия Торгсина. Сопоставление данных о золотоскупке Торгсина с данными о промышленной добыче золота в первой половине 1930-х годов позволило показать огромный вклад золотых сбережений населения в валютное финансирование индустриализации. Засекреченная при Сталине статистика вольнонаемной золотодобычи в СССР взята из архивных фондов золотодобывающей промышленности, а показатели золотодобычи ГУЛАГа – из исследования А. И. Широкова, который использовал материалы Государственного архива Магаданской области[1361].

Мне не удалось получить доступ в архив Экономического управления ОГПУ (Центральный архив Федеральной службы безопасности), которое, как показывает эта книга, активно участвовало в создании и работе Торгсина. Однако в архивах Торгсина оказалось достаточно материалов, чтобы написать специальную главу о взаимоотношениях торгового и силового ведомств. Особо интригующий и важный сюжет – аресты покупателей Торгсина органами ОГПУ/НКВД, охотившимися за ценными сбережениями населения, – написан на основе жалоб торгсиновских контор и населения, сохранившихся в центральном и региональных фондах Торгсина, а также на основе воспоминаний людей. Информация о вмешательстве ОГПУ/НКВД в работу Торгсина подтверждается исследованием Олега Мозохина – специальной научной работой, написанной почти исключительно на архивах ЭКУ ОГПУ[1362]. Однако и данные книги Мозохина в части антиторгсиновских операций ОГПУ/НКВД носят фрагментарный характер. Вопрос об экономической эффективности валютной деятельности «органов», в частности валютный эффект, полученный от конфискаций ценностей у покупателей Торгсина, остается открытым и требует более широкого привлечения материалов этого политико-экономического ведомства.

Читатель нашел в этой книге ссылки на Национальный архив США (г. Вашингтон). Об этом источнике информации следует сказать особо. Американский консулат в Риге (до установления дипломатических отношений между СССР и США), а затем посольство США в Москве собирали информацию о Советском Союзе[1363]. В Национальном архиве США хранятся обширные экономические обзоры, составленные в 1930-е годы аналитиками этих дипмиссий. Особое значение для этой книги могли бы иметь обзоры, которые показывают динамику промышленной золотодобычи в СССР, тем более что из всех американских служб, собиравших информацию о добыче золота в СССР, расчеты американского посольства в Риге и Москве считались наиболее точными. Однако сравнение американских аналитических обзоров с засекреченными при Сталине архивами золотодобывающей промышленности показывает, что советскому руководству удалось заставить западных экспертов принять завышенные данные о советской добыче золота. С 1928 года официальные публикации абсолютных данных золотодобычи в СССР были прекращены, а в печати мелькали только процентные показатели. Американским аналитикам пришлось довольствоваться тем, что появлялось в печати[1364]. Одной из точек отсчета для них стали слова Сталина о добыче в 1933 году 82,8 т золота. Однако анализ, проведенный в этой книге, позволил сказать, что Сталин слукавил, включив в эту сумму не только промышленную добычу, но и скупку золота у населения через Торгсин. Впоследствии, высчитывая золотодобычу СССР на основе опубликованных процентов от уровня 1933 года, западные исследователи хотя и показывали ее правильную общую динамику, но вновь и вновь воспроизводили погрешность, завышая показатели советской золотодобычи.

Шпиономания имела и другие курьезные последствия. С каждой новой публикацией американских расчетов золотодобычи СССР советская цензура становилась все жестче. В 1937 году в советской печати не был опубликован даже процент прироста золотодобычи. Исчезновение информации из советской прессы, по причине нежелания руководства СССР уведомлять иностранцев, заставляло американцев засекречивать свои аналитические разработки, чтобы не пугать советское руководство своей осведомленностью. Работники американского посольства в Москве, например, просили официальный Вашингтон не публиковать их расчеты золотодобычи, так как на следующий год в советской печати было бы еще меньше данных по этому вопросу[1365]. Так шла эскалация национальных цензур.

Из материалов Национального архива США в этой книге были использованы те, что аналитики американского посольства добыли «из первых рук», в первую очередь данные о кредитах, внешнем долге и товарных поставках СССР, полученные из конфиденциальных бесед с крупными зарубежными промышленниками и финансистами, которые вели экономические дела с Советским Союзом; информация, добытая в портах Риги, через которую шли золотые караваны из СССР в Берлин; статистика мировой добычи золота, публиковавшаяся на Западе; а также материалы о повседневной жизни в СССР, полученные в беседах с американскими гражданами, работавшими в Стране Советов.

В исследовании Торгсина было важно показать не только его экономический вклад в дело индустриализации, но и его социально-культурную миссию – роль в жизни советского общества, а также значение в развитии социалистической торговли и становлении потребительского общества в СССР. Архивные фонды Правления и региональных контор Торгсина содержат обширные и разнообразные данные о торговле того времени: описания групп покупателей, их тактик и поведения, информацию о социальном происхождении, уровне образования, национальности продавцов и руководителей Торгсина, описание магазинов и черного рынка, паразитировавшего на легальной валютной деятельности Торгсина, и многое другое. Важным дополнением к архивам стали художественная литература и мемуары, как хорошо известные по публикациям, так и малоизвестные и неизвестные воспоминания, размещенные в изобилии в интернете. К этой же группе материалов относятся описания условий жизни в СССР в 1930-е годы, сохранившиеся в архивах США (Hoover Institution Archives, NARA). Среди них свидетельства американских рабочих и инженеров, работавших на стройках социализма в СССР, документы, собранные американскими консулатами в Риге и Москве, воспоминания бывших советских людей, оказавшихся на Западе и др.

На завершающем этапе работы над книгой я узнала еще об одном и поистине бесценном источнике социальной информации о Торгсине и постаралась использовать его. Институт Фонда Шоа (Shoah Foundation Institute) при Университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе собрал обширный архив видеозаписей интервью с жертвами и свидетелями Холокоста, среди которых оказались и люди, пережившие голод в 1932–1933 годах на Украине[1366]. Фонд основан известным американским кинорежиссером Стивеном Спилбергом в 1994 году и доступен в интернете. В 2001 году фонд располагал 52 тыс. показаний, собранных в 56 странах мира на 32 языках. На Украине в течение 4 лет (1995–1999) было записано 3,4 тысячи интервью в 273 населенных пунктах страны. Из них более 700 интервью посвящены голоду. Географически респонденты являлись выходцами из южных областей Украины с преобладавшим еврейским населением – Киевской, Одесской и Винницкой. В их воспоминаниях о голоде Торгсин занимает центральное место. Многие из участвовавших в интервью признались, что выжили благодаря Торгсину.

В работе над книгой, наряду с архивными, были использованы и опубликованные материалы, прежде всего ведомственный журнал Наркомвнешторга «Внешняя торговля», на страницах которого регулярно обсуждались вопросы Торгсина, а также советские статистические сборники. К опубликованной статистике 1930-х годов следует относиться с осторожностью. Так, проведенное в этой книге сравнение опубликованных данных Главного таможенного управления о советском экспорте с архивными материалами показало, что таможенная статистика завышает валютную выручку от экспорта.

Начиная с 1933 года Торгсин выпускал ведомственный бюллетень «Торгсиновец». Узнав об этом, я стала искать это издание по библиотекам страны, но нашла в архиве. Поскольку Торгсин был валютным предприятием, бюллетень был засекречен и предназначался только для внутреннего пользования тех, кто работал в Торгсине. Он печатался ограниченным тиражом и в продажу не поступал. Его несколько номеров сохранились в архивах региональных контор Торгсина.

Эта книга богато иллюстрирована. Большинство фотографий принадлежат замечательной коллекции Российского государственного архива кинофотодокументов в Красногорске. В книге использованы также материалы из частных, включая и мою собственную, коллекций.

Глава 2

Торгсин как феномен сталинизма

Дебаты о сталинизме. Советский социализм. Заклятые друзья: план и рынок. Обещание изобилия: развитие потребительского общества в СССР

Цель этой главы – популярно и по возможности кратко рассказать о том, как развивались представления историков о сталинизме, а также определить вклад данного исследования в изучение этого феномена ХХ века.

Советские историки вплоть до начала реформ Михаила Сергеевича Горбачева и архивной революции конца 1980-х – начала 1990-х годов не вели научных дискуссий о сталинизме. В их научном аппарате не было и самого понятия «сталинизм»[1367]. Первые научные работы о сталинизме появились на Западе в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Классической стала книга философа, историка и политолога Ханны Арендт «Происхождение тоталитаризма»[1368]. Арендт не являлась советологом в строгом смысле этого слова, но многие положения ее книги составили теоретический фундамент советологии ХХ века, а сама работа стала знаменем и символом историографии периода холодной войны.

Первые историки сталинизма на Западе понимали его как идеологический и политический феномен: вооруженный коммунистическими идеями режим Сталина стремился установить тотальный контроль над обществом и преуспел в этом. Идея тотального контроля, центральная в западной историографии сталинизма периода холодной войны, определила название этого научного направления – «тоталитарная школа». Террор, цензура и пропаганда подавили общество, которое в исследованиях «тоталитарной школы» в целом предстает пассивным и атомизированным объектом политики сталинского режима. По другую сторону «железного занавеса» в период холодной войны официальная советская историография представляла общество в единстве с государством, коммунистической партией и ее лидером. В отрицании относительной самостоятельности общества от власти исследования советских историков были зеркальным отражением западной советологии периода холодной войны: по ту сторону «железного занавеса» подчеркивали пассивность и разобщенность советских людей, по эту – их единение, ура-патриотизм и энтузиазм.

Западные советологи были первыми, кто попытался с научных позиций концептуально осмыслить сталинизм, их работы вошли в золотой фонд историографии[1369]. Однако видение сталинизма советологами «тоталитарной школы» было крайне политизированным и идеологизированным, теоретические построения порой противоречили здравому смыслу, а приводимые ими факты порой шли вразрез с их собственными обобщениями[1370]. «Тоталитарное» видение сталинизма лишь как деспотической политической системы, управлявшей обществом исключительно средствами подавления, не позволяло объяснить ни стабильность режима, ни достижения СССР, наиболее внушительным из которых была победа во Второй мировой войне, ни ностальгию многих людей по ушедшему режиму. Историкам сталинизма стало тесно в рамках идеологической и политической модели.

В 1970–1980-е годы в исследованиях сталинизма на Западе произошла историографическая революция. Молодое поколение историков, на становление взглядов которых огромное влияние оказала война во Вьетнаме, начало ревизию идей «тоталитарной школы». Точкой отсчета для «ревизионистов» стал здравый смысл, который не позволял принять идею о возможности абсолютного (тотального) контроля власти над обществом. Одной из главных вдохновительниц «ревизионистов» стала историк австралийского происхождения Шейла Фитцпатрик. На рубеже 1960–1970-х годов она опубликовала работы о выдвижении рабочих на руководящие должности в годы первых пятилеток, в которых показала, что режим применял не только репрессии, но и «позитивные программы» (affirmative action), и что определенные группы населения сознательно и в своих собственных интересах поддерживали режим. В отличие от советологов «тоталитарной школы», которые не работали в архивах в СССР[1371], «ревизионисты» получили доступ к архивным документам[1372].

«Ревизионисты» не были монолитной группой, отличаясь по политическим взглядам, тематике и методам исследования, но их главным совокупным вкладом в изучение сталинизма было открытие общества, которое, вопреки теоретическим построениям советологов «тоталитарной школы» и советской ура-историографии, жило своей и, как оказалось, очень активной жизнью. Участие общества в сталинизме было разного свойства – поддержка, отторжение, приспособление, сопротивление, подчинение и многое другое. В наши дни историки нового поколения критикуют «ревизионистов» за то, что они не создали стройной концепции сталинизма. Однако богатство социальной жизни, которое показали исследования «ревизионистов», концептуально изменило наше представление о сталинизме – из идеологического и политического феномена он превратился в феномен социальный[1373].

Архивная революция в России конца 1980-х – начала 1990-х годов открыла для историков доступ к залежам документов и привела к расцвету исследований по проблемам сталинизма[1374]. Именно в это время российские историки, значительную часть которых представляло молодое поколение, к которому принадлежала и я, выступили против тотально-позитивного («с отдельными и временными трудностями») образа истории 1930-х годов, господствовавшего в официальной советской историографии[1375]. Новые российские работы о сталинизме имели главным образом обличительный характер и концентрировались на темах, бывших под запретом в советской историографии, основными из которых стали массовый голод и репрессии. Концептуальное понимание сталинизма российскими историками не только как политического и идеологического, но и социального явления было созвучно изысканиям западных «ревизионистов». Однако в силу длительного засилья в советской историографии положительного образа сталинского правления и глубокой национальной травмы, нанесенной сталинскими репрессиями поколениям советских людей, российским исследователям периода архивной революции было труднее, чем западным, признать существование в сталинизме, наряду с репрессиями, прагматизма и положительных социальных программ. Тезис о социальной поддержке и рациональной заинтересованности определенной части общества в реформах сталинского руководства, который был одним из центральных в ревизионистской историографии на Западе, не нашел значительного развития в российских исследованиях сталинизма периода архивной революции[1376].

Между тем на Западе в середине 1990-х годов появились новаторские книги Юрия Слёзкина и Стивена Коткина[1377]. Они вдохновили обширную плеяду последователей и ознаменовали рождение «постревизионизма» в изучении российской истории[1378]. «Постревизионизм» стал результатом творческого осмысления и дальнейшего развития идей предшествовавших ему научных школ[1379]. Так, «постревизионисты» продолжили поиск причин рациональной социальной поддержки сталинизма, начатый западными «ревизионистами». Но при этом они вернулись и к тезису «тоталитарной школы» о главенствующей роли идеологии и государства, хотя в их понимании эта роль не сводилась к репрессиям. По их мнению, в сталинском государстве была и мощь созидания.

«Постревизионисты» существенно расширили тематические границы исследований российской истории, уделив наряду с идеологией, политическими и социальными процессами особое внимание культурологическим и лингвистическим проблемам, семиотике (изучению знаков и символов), микроистории, истории повседневности, изучению личного мировосприятия и самосознания, социального и национального самоопределения (идентичности), литературному анализу исторических текстов и др.[1380] Влияние постмодернизма на исторические исследования нашего времени выразилось главным образом в том, что историков стало больше интересовать то, как люди воспринимали себя и реальность, чем изучение реальности как таковой[1381].

«Постревизионисты» обогатили исторические исследования, творчески заимствовав методы из других наук о человеке и обществе: культурологических исследований, антропологии, лингвистики, эпистемологии, литературоведения и др.[1382] Отмечая значение «постревизионизма» в изучении российской истории, следует, однако, сказать, что в результате его довольно длительного доминирования в западной историографии обозначился явный крен в сторону изучения мира воображения и восприятий. Под влиянием постмодернизма история все более уподоблялась искусству, а не науке, а историк больше напоминал художника-импрессиониста, чем ученого. Он все чаще оперировал категориями настроения, восприятия, ощущения, интуиции, инстинкта. Экономическая и социально-экономическая история практически перестала привлекать молодых историков. Эту ограниченность историография начала преодолевать лишь в последние десятилетия.

Исследования «постревизионистов» не только показали новые грани сталинизма, но и предложили его иное концептуальное толкование. При всем разнообразии тематики и методов исследований, общим и центральным тезисом «постревизионизма» стало признание того, что «советский эксперимент» представлял органичную часть глобального процесса развития современного (для ХХ века) государства и общества, что в сталинизме, наряду с репрессиями, были прагматизм, рациональность, социализм[1383] и движение к прогрессу, которое прежде всего выразилось в стремлении построить индустриальное технологически развитое общество[1384]. Так, по мнению Стивена Коткина, смысл сталинизма (а также его сила) состоял не в том, что была создана гигантская государственная машина посредством разрушения общества, как утверждали исследователи «тоталитарной школы», но в том, что были созданы гигантская государственная машина и новое общество.

Идея участия сталинского государства в создании нового общества представляет одно из существенных отличий «постревизионистов» от «ревизионистов». Хотя обобщения чреваты исключениями[1385], можно сказать, что «ревизионисты» стремились показать роль отдельных социальных групп в создании и упрочении сталинизма, главным образом роль новой элиты, ставшей, по их мнению, социальной опорой режима, в то время как «постревизионисты» – роль сталинского государства в изменении общества и влияние сталинизма на индивидуума[1386]. В этом смысле работы «ревизионистов» и «постревизионистов» дополняют друг друга.

Бывшие советские граждане могут услышать в идеях «постревизионизма» лозунги советской власти и постулаты официальной советской историографии – «государство народной заботы», «прогрессивная идея построения нового общества на Земле», но такое прочтение «постревизионизма» ошибочно, так как, признавая наличие прогрессивных современных черт в сталинизме, «постревизионисты» не отрицают его репрессивного характера.

Современная концепция сталинизма – результат работы разных научных школ – представляет его как комплексный и сложный феномен, в котором массовые репрессии переплетались и уживались с воплощением идеи прогресса. Исследование Торгсина позволяет далее развить идеи историографии сталинизма, указать на определенные противоречия во взглядах современных историков, а также оспорить некоторые из них.

Концептуальное понимание Торгсина не просто как торгового предприятия, а как проявления сталинизма, представленное в этой книге, созвучно ряду идей, высказанных «ревизионистами» и «постревизионистами». Так, история Торгсина свидетельствует, что в государственной политике 1930-х годов наряду с иррациональным разрушением был и индустриальный прагматизм, который доходил до фетишизма – признания главенства промышленного развития над другими целями и идеями[1387]. Сталинское руководство отождествляло прогресс с построением индустриального общества и верило в особую роль государства в достижении индустриальной мечты. Вместе с тем Торгсин позволяет показать и роль общества в воплощении и модификации планов государства, а также относительную самостоятельность от власти собственных устремлений и планов людей.

Понимание Торгсина как проявления сталинизма концептуально выросло из моей книги «За фасадом „сталинского изобилия“». В ней сталинизм предстает как система социально-экономических институтов, созданных государством и определенных индустриальными приоритетами развития. В качестве такого социально-экономического института сталинизма в книге «За фасадом „сталинского изобилия“» показана система снабжения населения. В голодной стране, где частное производство и частная торговля были разрушены государственными репрессиями, власть использовала централизованное распределение продовольствия и товаров как кнут и пряник, подстегивая и стимулируя промышленное развитие. Торгсин с полным правом также можно отнести к социально-экономическим институтам сталинизма, которые были рождены индустриальным прагматизмом. В погоне за индустриальной мечтой сталинское руководство пожертвовало миллионами людей, но, как свидетельствует история Торгсина, в жертву были принесены и чистота идеологии и политэкономии. Так, в интересах индустриализации сталинское руководство вынуждено было ограничить государственную валютную монополию, впервые и единственный раз разрешив советским гражданам использовать внутри СССР иностранную валюту и золото в качестве средства платежа. Кроме того, Торгсин был отрицанием классового подхода: в нем не было дискриминации покупателей по социальному признаку, столь распространенной в других сферах жизни 1930-х годов.

Эта книга позволяет сказать, что сталинизм как социально-экономический феномен включал и рыночные институты. Традиционно советские и западные исследователи представляли экономику сталинского времени как плановую безрыночную, в лучшем случае допуская существование оазисов легального крестьянского («колхозного») рынка. В подобном понимании советской экономики 1930-х годов исследователи не шли дальше большевистского руководства, которое в результате долгих дебатов 1920–1940-х годов хотя и признало, что реальный социализм являлся товарно-денежным, а не уравнительно-распределительным хозяйством, но тем не менее не хотело видеть в нем обширных социально-экономических зон, существовавших вне государственного регулирования и централизованного контроля. Книга «За фасадом „сталинского изобилия“» стала вызовом этому традиционному пониманию. В ней советская экономика 1930-х годов впервые в историографии была показана как симбиоз планового централизованного снабжения и обширного вездесущего черного рынка[1388]. История Торгсина позволяет далее развить концептуальное понимание экономики сталинизма как своеобразного симбиоза государственного регулирования и рынка. Торгсин по сути был явлением государственного капитализма. Будь Торгсин социалистическим предприятием, то в условиях голода он должен был бы действовать в интересах людей. Вместо этого государство, эксплуатируя голод и «благоприятную» рыночную конъюнктуру, извлекло с помощью Торгсина огромную валютную прибыль, действуя, однако, не в частных интересах, а в интересах своих индустриальных планов.

Представление сталинизма как социально-экономического явления не означает отрицания роли идеологии и политики. Напротив, как показало исследование Торгсина, вопреки валютным интересам индустриализации, именно идейно-политические мотивы определили отрицательное отношение государства к валютной проституции в портовых торгсинах, а также заставляли закрывать глаза на беспредел ОГПУ, подрывавший эффективность валютной работы Торгсина, или запрещать денежные переводы из гитлеровской Германии. Идейно-политические мотивы стали одной из причин закрытия Торгсина. Не отрицая огромного значения идеологии и политической системы в сталинизме, данное исследование тем не менее призывает обратить серьезное внимание на роль социально-экономических институтов сталинизма, в числе которых, как показывает Торгсин, было и экономически успешное крупномасштабное государственное предпринимательство – факт тем более интересный, что частная деятельность с целью получения прибыли в СССР официально считалась экономическим преступлением – спекуляцией, и преследовалась по закону. В Торгсине сталинское государство с размахом действовало как капиталист-спекулянт.

Здесь уместно поспорить со Стивеном Коткиным. Центральным тезисом его главной книги «Магнитная гора» является представление сталинизма как нового вида цивилизации, построенной на отторжении принципов капитализма. В одной из последующих статей Коткин отнес СССР сталинского периода к типу современного (для первой половины ХХ века) «нелиберального некапиталистического государства» (illiberal noncapitalist modernity). Иными словами, Коткин считает, что социализм, основанный на некапиталистических принципах, был построен в СССР. Действительно, советское руководство провозгласило отказ от капитализма и пыталось добиться прогресса на основе отторжения капиталистических принципов, но история Торгсина свидетельствует, что сохранить чистоту эксперимента не удалось[1389].

Социально-экономическая история сталинизма свидетельствует, что предпринимательство и рынок были частью советского социализма. Да и могло ли быть иначе? Исследования «постревизионистов» показали, что современность ХХ века диктовала жесткие требования к развитию государства и общества. Если согласиться с центральным тезисом «постревизионизма», что целью сталинского руководства было построение современного государства, то ему было не избежать обращения к рынку, так как современная экономика без него существовать не может. Особенность советского типа современного государства состояла не в том, что там не было рынка, а в том, что рынку приходилось действовать в прокрустовом ложе планового централизованного хозяйства. Идеология и политическая система также ставили пределы рыночному развитию. Особость рынка в СССР выразилась, например, в том, что крупномасштабное легальное предпринимательство могло быть только государственным (Торгсин – один из примеров), рыночная же активность людей развивалась преимущественно в деформированных нелегальных формах. Хотя крестьянский и черный рынки в СССР были наиболее автономными саморегулировавшимися экономическими системами, где цены диктовались соотношением спроса и предложения, но и они в значительной степени испытали директивное и силовое вмешательство государства.

История Торгсина позволяет говорить о советской экономике 1930-х годов не в терминах взаимоисключения государственного регулирования и рынка, а определяя их соотношение и особенности их взаимоформирующего (и деформированного) развития[1390]. Этот подход согласуется с тезисом «постревизионизма» о том, что противопоставление социализма и капитализма в изучении советской практики имеет пределы. Действительно, мировоззрение людей сталинской эпохи, как и советологов холодной войны, изучавших эту эпоху, было основано на делении мира на два враждебных лагеря – капиталистический и социалистический. Исследователи, которых занимает мир идей и воззрений, неизбежно следуют этой биполярной модели. Однако изучение реалий 1930-х годов свидетельствует об определенной условности такой антагонистической поляризации. То, что Советский Союз в 1930-е годы перенимал опыт Запада (о чем пишут многие исследователи сталинизма), было не заимствованием капитализма, а выражением требований того времени, которые являлись универсальными и для капитализма, и для социализма. В этом смысле сталинское руководство «заимствовало» не у капитала, а у прогресса.

Вместе с тем исследования «постревизионизма» заставляют задуматься о соотношении общего, особенного и уникального в феномене сталинизма. Признание универсальности процесса развития современного государства, который шел в мире после Первой мировой войны, и представление советского социализма частью этого процесса, в современной историографии порой граничат с отрицанием уникальности советского опыта. Известный американский историк Питер Холквист, например, считает, что развитие государственных институтов, занимавшихся сбором детальной и массовой информации о населении, не было лишь советским явлением или уникальной чертой сталинизма, а представляло общую европейскую тенденцию, функцию современной политики. Сталинский режим предстает, таким образом, вариантом государства национальной безопасности (national security state), основанного на новых принципах управления, суть которого состояла в переходе от управления территориями к управлению людьми. В отличие от прежних систем государственного управления, сбор массовой информации о населении в ХХ веке был вызван задачами обеспечения национальной безопасности государств в условиях постоянной угрозы тотальной войны, а также просветительской миссией государств по созданию национального сообщества, поощрения желанных для власти типов социальной идентификации, форм самовыражения населения и пр. Холквист не видит в советском опыте исключительности и уникальности на том основании, что все ведущие государства того времени использовали схожие методы сбора информации о населении. Он рассматривает советский опыт как специфическое проявление общеевропейской тенденции. Советская специфика состояла в том, как власть использовала новые методы управления и в каких целях. Однако, говоря о советской специфике (масштабы эксперимента, классово-идеологический подход, политизация всех сфер жизни, и особенно использование государственной системы сбора информации о населении для осуществления масштабного проекта построения социализма и создания нового типа человека), Холквист, вопреки своему главному тезису, показывает именно уникальность советского эксперимента, так как он был первой и в тот период единственной попыткой осуществить столь грандиозный проект. Не ставя под сомнение значимость тезиса об универсальности идущих в мире глобальных процессов, хочется указать на опасность нарушения разумного баланса и потери исторической специфики, уникальности и аномальности в феномене сталинизма, в котором «общеевропейская тенденция» приняла столь радикальный и трагический оборот[1391].

Работы Стивена Коткина также указывают на существование проблемы более четкой увязки общего и особенного в том, как «постревизионисты» представляют сталинизм. В книге «Магнитная гора» Коткин пишет о сталинизме как особой антикапиталистической цивилизации, которую отличали не только идеология, политическая система и тип экономики, но и собственная символика, формы языка и разговора, типы поведения в обществе и в частной жизни, и даже свой стиль одежды. Сталинизм, по его мнению, являл новый тип социальной идентификации, новый образ жизни, систему новых ценностей. Центральный тезис «Магнитной горы» об особой природе советской «цивилизации» находится в определенном противоречии с выводами более поздней статьи Коткина, которая показывает, что развитие СССР следовало в русле глобальных процессов современности[1392]. Хотя в этой статье Коткин справедливо отмечает, что при наличии общих тенденций развития каждая страна предложила свое понимание и пути построения современного государства и общества, и даже группирует государства по «типам современности», но обобщенно-декларативного подхода к проблеме недостаточно. Соотношение общего, особенного и уникального в сталинизме требует более тщательного эмпирического анализа. «Постревизионисты» в основном сделали упор на схожести процессов, шедших в СССР и окружавшем его мире, но столь же необходимо не только в теории, но и на конкретном историческом материале показать, как и почему общие тенденции мирового развития в сталинизме трансформировались в специфическое, особенное, аномальное и уникальное. Эта книга являет пример такого подхода, показывая, как и почему глобальное стремление ведущих мировых государств к построению индустриального высокотехнологичного общества в советской экономике приобрело специфически-уникальную форму государственного валютного предпринимательства «Торгсин».

Со времени открытия российских архивов много написано о повседневной жизни в 1930-е годы[1393]. Мое понимание повседневности сродни пониманию тех исследователей, которые представляют повседневную жизнь как сложное и активное взаимодействие государства и общества. В то время как государство стремилось формировать и подчинить экономическую, социальную и культурную жизнь, люди, приспосабливаясь к новым условиям и преследуя свои собственные интересы, вносили кардинальные поправки в планы государства. В книге «За фасадом „сталинского изобилия“» такое понимание повседневности нашло выражение в интерпретации социальной природы и роли черного рынка. В понимании автора он являлся социальным феноменом – совокупностью методов выживания и обогащения, которые население выработало, приспосабливаясь к жизни в стране хронического дефицита и рецидивов голода.

Торгсин как явление повседневной жизни тоже являлся результатом взаимодействия государства и общества: он был и механизмом государственной мобилизации валютных средств населения на нужды индустриализации, и выражением людской инициативы и изобретательности. Торгсин появился по решению руководства страны, которое определило цели и принципы его работы. Но в то время как государство подгоняло Торгсин под индустриализацию, люди приспосабливали его для себя. Преследуя свои интересы, они привнесли в Торгсин много того, чего не было в задумках его создателей. Так, благодаря людской инициативе Торгсин стал принимать новые виды ценностей. Кроме того, люди расширили рамки валютных операций в стране, сделав черный валютный рынок неотъемлемой частью Торгсина. Но участие общества изменило не только размах деятельности Торгсина, но и его социальную природу. По замыслу руководства страны торгсины вначале должны были быть магазинами для иностранцев, а затем стать предприятиями элитной советской «культурной торговли» – своего рода предтечей грядущего общества потребления. Однако миллионы крестьян, которые в годы первых пятилеток пополнили ряды покупателей и продавцов Торгсина, определили социальную природу Торгсина как массового явления, сделав его частью изменявшегося крестьянского мира.

История Торгсина – это история выживания и изобретательности людей, но Торгсин был и способом выживания советского государства, и проявлением изобретательности руководства страны, которое связало судьбу социализма с осуществлением промышленного рывка. В результате государство и общество участвовали в осуществлении планов друг друга и их модификации. Люди, борясь за выживание и достойный материальный уровень жизни, сдавали ценности в Торгсин, тем самым помогая, порой вопреки своему желанию, индустриальным планам сталинского руководства, но и власть, создав Торгсин, внесла лепту в арсенал способов существования общества. Советская повседневность утверждалась то в совпадающих, то в противоборствующих усилиях государства и людей.

И наконец, еще об одном значении этого исследования. Торгсин был торговым предприятием. В момент своего расцвета он имел полторы тысячи магазинов, которые работали по всей стране. За покупками в Торгсин шли и рабочие, и крестьяне, и интеллигенция, и руководящая элита. Анализ торговой деятельности Торгсина позволяет сделать выводы о характере нарождавшегося советского общества потребления и советской потребительской культуры, показать роль государства в развитии сферы товарного потребления и вклад общества в этот процесс.

Становление потребительского общества в СССР – относительно новая тема в историографии. Современные исследователи считают, что развитие советской торговли и потребления 1930-х годов шло в русле общих мировых процессов, характерных для обществ массового товарного производства и массового потребления[1394]. Однако при этом исследователи отмечают специфику советского опыта.

Октябрьская революция вершилась с антикапиталистическими, антирыночными лозунгами эгалитарного распределения и аскетизма, но они не стали главными принципами советской потребительской культуры. Руководство страны взяло курс на повышение материального достатка и уровня потребления, в определенном смысле курс на обуржуазивание, реабилитацию ценностей потребительского общества. Исследователи по-разному датируют начало поворота от аскетизма и революционного самопожертвования к призывам радоваться и наслаждаться жизнью[1395].

По мнению одних, признаки изменения принципов, определявших отношение власти к сфере потребления, проявились уже с переходом к нэпу в начале 1920-х годов, но практическая реализация новых подходов в государственной политике в то время была ограничена, так как производство потребительских товаров, розничная торговля и сфера услуг находились в руках частника. Большинство исследователей, однако, противопоставляют нэп и сталинские 1930-е с точки зрения отношения государства к сфере потребления[1396], датируя поворот к вещизму либо изменением с конца 1920-х годов характера и целей торговой рекламы, либо отказом в начале 1930-х от идей Пролеткульта и провозглашением соцреализма обязательной концепцией в литературе и искусстве. Новая потребительская культура, по их мнению, и стала своеобразным выражением соцреализма – празднованием достижений советской жизни. Другие датируют поворот государственной политики разработкой второго пятилетнего плана с обещаниями направить больше вложений в производство товаров массового потребления либо относят изменения государственной политики в сфере потребления к послевоенному времени.

Разрушив частный сектор экономики в ходе «социалистического наступления» на рубеже 1920–1930-х годов, государство взяло на себя фактически монопольное обязательство производить потребительские товары и снабжать население. С 1931 года, как показывает исследование Джули Хесслер, лозунг «культурной торговли» появляется в речах советских руководителей, определяя новую политическую цель государства и новую идеологию потребления[1397]. В период карточной системы первой половины 1930-х годов, однако, на практике «культурная социалистическая торговля» была ограничена сферой элитных и дорогих магазинов. К ним относились государственные коммерческие магазины, образцовые универмаги[1398] и элитные торгсины.

В момент своего образования Торгсин был задуман как образец культурной торговли… для иностранцев. Индустриализация и голод заставили открыть двери валютных торгсинов для советских людей. После этого, за исключением больших магазинов в крупных городах, Торгсин как массовый феномен перестал быть предприятием культурной торговли. Не элитный магазин с зеркальными дверями, а темный грязный лабаз, отпускавший мешками ржаную муку голодным, представлял типичный торгсин в период наивысшего расцвета этого предприятия в 1932–1933 годах. У государства не было ни ресурсов, чтобы превратить полторы тысячи торгсинов в образцовые универмаги культурной торговли, ни мотивации – голодные не привередничали, брали что дают. Выполнение валютной программы с помощью голода позволило сталинскому руководству на время отложить реализацию провозглашенной новой политики социалистического потребления, выраженной в лозунге «культурной торговли».

Большинство исследователей считают, что на практике радикальный поворот государства к развитию потребительской культуры, вещизму, в СССР стал явным в середине 1930-х годов. Именно в это время руководство страны стало активно поощрять стремление к красивой жизни – изысканной одежде, деликатесам, веселому досугу, роскоши. Торгсин вместе со всей страной переживал этот поворот. С неуклонным падением интереса населения к валютной торговле, в связи с нормализацией товарной обстановки в стране, руководство Торгсина боролось за развитие новых видов услуг, улучшение качества и ассортимента товаров, а также торгового обслуживания населения, внедрение новых методов торговли. Торгсин стоял в авангарде новой государственной политики, однако его участие в развитии общества потребления и социалистической потребительской культуры было коротким. Торгсин закрыли в начале 1936 года.

Споря с историографической традицией, которая рассматривает поворот советского государства к вещизму как отступление от идеалов революции или даже их предательство[1399], американские историки Хесслер и Рэнделл считают, что развитие потребительского общества в СССР стало частью построения социализма[1400]. Руководство страны напрямую связало дело социализма с развитием материального достатка своих граждан. Более того, отождествление вещизма и потребленчества с социализмом не помешало советскому руководству заимствовать опыт у Запада. Сталин сам санкционировал ориентацию на западные образцы в развитии сферы торговли и потребительской культуры[1401]. Правительственные делегации поехали в Германию, Японию, США, где брали на заметку новшества торговли. Советские образцовые универмаги создавались по типу американских магазинов-гигантов «Macy’s». Заимствование опыта Запада происходило и в работе крупных городских торгсинов[1402].

Тот факт, что советское руководство одобрило ценности рыночного потребительского общества и обратилось к опыту Запада, вновь указывает на то, что в «советском эксперименте» не было девственной чистоты, а противопоставление социализма и капитализма в практике ХХ века имеет пределы. Советскому руководству приходилось считаться с глобальными мировыми процессами развития государства и общества в индустриальную эпоху. Официальное одобрение в СССР потребительской, по сути рыночной идеологии, являлось проявлением требований современности. В этом смысле поворот советского государства к вещизму был вынужденным и противоречил представлению о социализме как обществе производителей и массового производства машин в противовес обществу потребителей и массового производства ширпотреба. Однако, как и в ранее рассмотренном случае с рынком, развитие потребительского общества в СССР проходило в прокрустовом ложе экономики хронического дефицита и социально-политической системы сталинской власти.

Читая о том, как в СССР рынок бился в тисках планово-распределительной системы, а потребительское общество бедной родственницей ютилось в экономике хронического дефицита и рецидивов голода, можно прийти к выводу, что советский социализм являл лишь уродливое воплощение процессов развития государства и общества в ХХ веке. Но такое заключение хотя и имеет основания, было бы односторонним. Именно благодаря тому, что в СССР заправляло государство, а не частник, здесь впервые в мире небывалый до того времени расцвет получили, например, социальные программы (бесплатное образование и медицинское обслуживание, охрана материнства и детства, пенсионное обеспечение и многое другое)[1403]. Изучение соотношения «деформации» и «образцовости» в советском типе современности является задачей новых исследований.

Развитие потребительского общества в СССР, в отличие от Запада, не было детищем товарного изобилия, а происходило в условиях острого недостатка самого необходимого. Поощрение желаний и развитие потребностей шло при перманентных кризисах снабжения, рецидивах карточной системы и хроническом товарном дефиците, присущих советской экономике. В этих условиях государственное производство и торговля не успевали за запросами людей, обслуживая по преимуществу их базовые массовые потребности, а не индивидуальные разнообразные мечты[1404]. Пропаганда ценностей потребительского общества стала в СССР государственной реформой, обещанием изобилия. Как показывает исследование финского социолога Юкки Гронова, в рамках этой реформы государство заново создавало массовое промышленное производство потребительских товаров. Высшее политическое руководство утверждало рецепты колбас, мороженого, духов. Идея создания советского шампанского, например, принадлежит Сталину[1405]. История Торгсина также свидетельствует о том, что развитие сферы потребления в СССР проходило в условиях острого товарного дефицита при самом непосредственном участии государства.

Отличие от Запада состояло и в том, что советское руководство придавало торговле и потреблению социально-политическое значение. Открытие магазинов становилось политическим событием, а товары – символами, средством пропаганды, в которой идея грядущего изобилия и доступной роскоши была порой более важна, чем потребительские свойства. Социально-политической значимостью сферы потребления объясняется один из парадоксов советской жизни: предметы роскоши – икра, шампанское, шоколад, коньяк – были на праздничных столах советских людей, государство ограничивало их экспорт, сберегая для внутреннего потребления, между тем жизненно необходимые товары – хлеб, масло, мясо, мыло, ситец – становились роскошью, за ними выстраивались очереди. Исследователи отмечают, что, в противоположность Западу, социально-политические цели, которые преследовало советское государство, направляя потребителю новые товары, имитируя изобилие и демократизацию роскоши, были порой важнее получения прибыли. В этом смысле продавец в советском обществе призван был выполнять роль политагитатора.

Деньги хотя и были важны, особенно в сфере действия легального и черного рынка, не стали единственным определяющим фактором в развитии советского потребительского общества. В условиях, когда магазины оставались полупустыми, гипертрофированное развитие получили такие методы реализации потребительских запросов, как доступ к государственной «кормушке» – элитным распределителям, личные знакомства и обмен услугами (блат), близость к торговле. Работник торговли в советском обществе всегда был фигурой социально значимой.

Стремление государства к контролю над производством товаров и сферой потребления, формированием вкусов и моды и хронический недостаток товаров ограничивали возможности и свободу человека в формировании своей индивидуальности через потребление. В этом еще одно отличие развития советского потребительского общества от западного, всегда предлагавшего существенно больше индивидуальной свободы и выбора. В условиях хронического дефицита и политической миссии торговли советская реклама не потакала прихотям потребителя, а стимулировала рациональный спрос. Она должна была направлять потребительские запросы и вкусы в русло официально одобренных «растущих потребностей» населения.

Поскольку государство не справлялось с удовлетворением индивидуальных нужд и потребностей населения, а сфера легального частного предпринимательства была крайне ограничена, черный рынок в советской экономике достиг колоссальных размеров. Он играл важную экономическую, социальную и культурную роль в развитии потребительского общества в СССР. В этом заключается еще одно из основных отличий советского общества потребления от западного, где покупателям не нужно было «добывать» продукты и товары, а спекуляция – перепродажа с целью получения прибыли – являлась законной основополагающей деятельностью. Рынок, легальный и черный, в СССР формировал альтернативный вкус и моду, давал больше свободы индивидуального выбора. На рынке выигрывали те, у кого были деньги, а не государственные привилегии (хотя наличие привилегий и денег могло быть связано). В конечном счете развитие потребительского общества в СССР стало результатом взаимодействия государственного планового хозяйства и рынка.

История Торгсина подтверждает многие из приведенных выше выводов об особенностях развития советского потребительского общества, которые сделали современные исследователи, но оно позволяет увидеть и новое. Не отрицая важности социально-политической и культурной миссии советской торговли, Торгсин свидетельствует о том, что идея получения прибыли, главного двигателя в развитии сферы потребления на Западе, не была чужда и политике советского государства. Торгсин являл квинтэссенцию подхода, при котором пропаганда потребительских ценностей служила реализации экономической стратегии государства. Другой важный вывод из истории Торгсина, новый для современной историографии, касается роли репрессий и личного риска в советской потребительской культуре и практике. Аресты торгсиновских покупателей агентами ОГПУ/НКВД, которые охотились за ценными сбережениями граждан, превращали рутинный поход в магазин в опасное предприятие. История Торгсина позволяет сказать, что риск и приключение сопровождали советского потребителя в повседневной жизни.

Радикальный поворот государственной политики к одобрению потребительских ценностей, четко обозначившийся к середине 1930-х годов, соответствовал настроениям населения страны, которое устало от нужды и голодной жизни, но что заставило советское руководство пойти на такой шаг? Большинство современных исследователей связывает изменение потребительской политики с необходимостью стабилизации сталинского режима в условиях кризиса, вызванного форсированной индустриализацией, а также переориентацией режима на новую социальную опору – нарождавшийся советский средний класс. Первые пятилетки были отмечены грандиозными темпами «восходящей» социальной мобильности, в результате которой миллионы молодых горожан и сельчан, воспользовавшись доступом к образованию и потребностью индустриализации в специалистах, повысили свой социальный статус. Инженеры, стахановцы, учителя, врачи, творческая и научная интеллигенция, не принадлежавшие к «старой» привилегированной партийной элите, требовали стабильности и благополучия, признания своих успехов и особого статуса, материальных наград и привилегий. Власть же нуждалась в их лояльности и участии в социалистическом строительстве. Обоюдная заинтересованность стала основой, по терминологии Веры Данэм, «большой сделки», в результате которой власть в обмен на поддержку нарождавшегося советского среднего класса признала их запросы и ценности и пошла на углубление социальных различий в обществе. «Большая сделка», по мнению исследователей, была в определенной степени признанием того, что репрессии не являются исключительным способом контроля над обществом. Кроме того, переосмысление частной жизни как сферы потребления, удовольствия и отдыха означало определенное «изгнание» общества из политики, которая признавалась прерогативой узкой группы руководителей[1406].

История Торгсина, однако, показывает недостаточность идеологических и социально-политических причин для объяснения решений руководства страны и вновь заставляет обратить внимание на роль социально-экономических факторов. Приобретательство, вещизм – краеугольные камни современной рыночной экономики – были жизненно необходимы и для экономики советской, которая с их помощью пыталась вырваться из порочного круга нехватки товаров, дефицита госбюджета и падения показателей производства. В условиях чрезвычайно слабых материальных стимулов к труду, которыми располагала государственная централизованная экономика, желание людей заработать больше, чтобы купить товары, должно было стать стимулом к тому, чтобы работать лучше. Не случайно в связи с отменой карточной системы в СССР в середине 1930-х годов Сталин сказал, что следовало возродить «моду на деньги», иными словами – моду на приобретательство[1407]. Не скудный паек, а магазины, полные товаров, служба быта, предлагающая разнообразные услуги, веселый досуг должны были вернуть интерес к работе, послужить стимулом к развитию производства. С точки зрения социально-экономического историка, поворот к вещизму показывает озабоченность советского руководства темпами экономического развития. Государство поставило потребительские соблазны на службу индустриальному развитию страны. В этом смысле поворот советского государства «лицом к потребителю» являлся проявлением «индустриального прагматизма», который воплощали и иерархия карточного распределения, и принципы работы Торгсина.

Советское потребительское общество развивалось медленно и трудно. Удалось ли в СССР создать общество и культуру массового потребления? Большинство исследователей берут за образец западную модель рыночной экономики и товарного изобилия и склоняются к отрицательному ответу[1408]. Покупка товаров вплоть до конца советского строя оставалась скорее обузой и тяготой, чем удовольствием, дефицит и низкое качество товаров сохранялись, и только небольшая привилегированная часть населения имела свободу и возможности «формировать свою индивидуальность через потребление». Пропаганда ценностей потребительского общества резко диссонировала с реальностью – хроническим дефицитом самых необходимых товаров, изматывающими очередями, карточками и нормированием, которые существовали на всем протяжении советской власти. И хотя за кризисами всегда следовала нормализация, а материальные условия жизни и уровень потребления советских людей возрастали, но даже в наиболее обеспеченные 1970-е – первую половину 1980-х годов советское общество не достигло уровня жизни среднего класса Запада. Руководство страны стимулировало развитие потребностей и запросов потребителя, но оказалось не в состоянии их удовлетворить. В своих потребительских бедах люди винили советскую экономику и политическую систему, а в стремлении жить в полноценном потребительском обществе были готовы отказаться от советского социализма. Разочарованные покупатели стали его могильщиками.

Приложения

Таблицы

Таблица 1. Скупка золота Госбанком, 1921–1928

Примечания:

В материалах Госбанка существуют расхождения между текущими годовыми данными о золотоскупке и обобщенными отчетными показателями за весь период нэпа. В большинстве случаев эти расхождения незначительны. Наиболее существенным является расхождение данных о скупке золотых монет за период 1921–01.10.1923 годов. В соответствии с черновиком «Отчета по операциям скупки драгоценных металлов», было куплено монет на сумму 1,9 млн руб. (РГАЭ. Ф. 2324. Д. 783. Л. 39). В таблице приведены наиболее поздние итоговые расчеты марта 1928 года. Данные округлены.

* Скупка у населения включает украшения, бытовое золото и лом. Добытое золото представляет скупку Госбанка у государственных золотодобывающих предприятий, частных старателей и организаций.

** Хозяйственные годы, отсчет по которым велся с 1 октября.

*** За неимением возможности разделить покупку золота у населения и покупку в районах добычи за время с 1 января 1923 года до 1 октября 1924 года, таковая отнесена к покупке у населения.

**** В том числе за ноябрь – декабрь 1921 года скуплено монет на 60 тыс. руб.; за январь – сентябрь 1922 года скуплено монет на 1, 2 млн руб., продано на 2,2 млн руб.; за октябрь – декабрь 1922 года скуплено монет на 0,6 млн руб., продано на 2,6 млн руб., за январь – сентябрь 1923 года скуплено монет на 1,7 млн руб., продано на 6,6 млн руб.

Источник: РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 788. Л. 115, 116.

Таблица 2. «Таяние» золотого запаса Российской империи, 1914–1922 (млн зол. руб.)

Примечания: Данные округлены.

Источники: «Отчет по золотому фонду» комиссии СТО (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761); Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Красные конкистадоры. М., 1994; Smele J. D. White Gold: The Imperial Russian Gold Reserve in the Anti-Bolshevik East, 1918–? (An Unconcluded Chapter in the History of the Russian Civil War) // Europe – Asia Studies. 1994. Vol. 46. № 8; Russian Gold: A Collection of Articles and Newspaper Editorials Regarding the Russian Gold Reserve and Shipments of Soviet Gold. N. Y., 1928; Сапоговская Л. В. Золото в политике России (1917–1921 годы) // Вопросы истории. 2004. № 6; Новицкий В. И. Золотой запас России // РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 833. Л. 1–20. Русский текст, хранящийся в РГАЭ, является переводом его статьи, опубликованной в кн.: La dette publique de la Russie. Paris, 1922; Russian Public Finance during the War. New Haven, 1928.

Таблица 3. Реальные валютнометаллические резервы СССР (млн зол. руб.)

Примечания: Таблица показывает реальную валютную позицию СССР, то есть остатки драгоценных металлов и иностранной валюты в кладовых внутри страны и за границей за вычетом блокированных (связанных) сумм. Данные таблицы включают золотовалютные ресурсы Госбанка, Наркомфина, спецбанков (Внешторгбанк, Промбанк, Всекобанк, Мосгорбанк, ЦСХбанк, Украинбанк, Ленинградский коммерческий банк и др.) и совбанков (Сокрабанк, Моснарбанк, Гаркребо, Эуробанк, Свенска, Нордкредит, Трансбанк и др.) за границей, а также валютные средства торгпредств и подконтрольных им хозяйственных организаций. Данные округлены.

Источник: РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 790. Л. 184; Д. 815. Л. 11.

Таблица 4. Баланс внешней торговли СССР (млн зол. руб.)

По данным опубликованной таможенной статистики (в ценах отчетного года)

Источник: Народное хозяйство СССР. М., 1932; Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг. Статистический обзор. М., 1960.

Таблица 5. Экспорт СССР (млн руб.). Архивные данные

Примечание: До 1931 года учет статистики народного хозяйства велся по хозяйственным годам, которые начинались 1 октября. По истечении 1929/30 хозяйственного года был добавлен особый квартал (октябрь – декабрь 1930), а с 1931 года учет стали вести по календарным годам, которые начинались 1 января.

Источник: Справка «Динамика валютной выручки по экспорту за 1928/29–1935 гг.», подготовленная Отделом внешней торговли Госплана СССР (РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 37. Д. 2435. Л. 18). Данные Госбанка представляют отчетные показатели выполнения торговой части валютного плана соответствующих лет (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 939. Л. 17, 19, 34, 84).

Таблица 6. Вывоз драгоценных металлов из СССР (млн зол. руб.; золото/прочие драгметаллы)

Примечания: 1 – подсчеты консульства США в Риге; 2 – данные, опубликованные в издании Sowjetwirtschaft und Aussenhandel, официальном органе советского торгпредства в Германии; 3 – расчеты современного американского историка М. Р. Дохана; 4 – данные наркома внешней торговли Розенгольца, которые включают платежи в золоте и валюте.

* Нетто. Прочие драгметаллы включают платину и серебро. Согласно Дохану, в 1935 году вывоз драгметаллов из СССР снизился до 28,9/20,4 млн зол. руб.

** Включая иностранную валюту.

*** За период с 1 января до 23 апреля 1934 года.

**** За первый квартал 1934 года.

Источник: U. S. National Archives (NARA). Record Group (RG) 84. Records of Foreign Service Posts. Consular Posts. Riga. Latvia, vol. 426. Enclosure No. 1 to Dispatch No. 259 dated April 30, 1934, from Legation, Riga: «Shipments of Gold and other Precious Metals from Soviet Russia to Berlin through Riga; Sowjetwirtschaft und Aussenhandel» (1934. № 11–12. Р. 43); Dohan M. R. Soviet Foreign Trade in the NEP Economy and the Soviet Industrialization Strategy, unpublished PhD thesis (MIT), p. 851 (опубликовано в: Davies R. W., Harrison М., Wheatcroft S. G. The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913–1945. Р. 313, table 45); Большевик. 1934. № 9–10. С. 33.

Таблица 7. Добыча золота в России в 1913, 1914 и 1917–1925 годах (т) Опубликованные данные

Источник: Золотопромышленность СССР (1-ый Всесоюзный золотопромышленный съезд). М.; Л., 1927. С. 18, 20. В источнике данные приведены в пудах. Переведены в тонны из расчета 1 пуд = 16,38 кг.

Таблица 8. Добыча золота в СССР в 1921/22 – 1929/30 годах (т чистого золота)

Примечания:

* Скупка «Союззолота» в районах приисков у частных старателей и добытого сверх государственных заданий, то есть это скупка «добытого», а не бытового золота. «Союззолото» стало скупать бытовое золото у населения только в 1929 году.

Данные округлены.

Данные из фонда Наркомфина включают добычу «Союззолота», треста «Лензолото», концессии Лена-Голдфилд и Полиметаллический трест, а также скупку*. Данные за 1929/30 год включают также поступление золота от ОГПУ в размере 0,4 т.

Данные из фонда Госбанка являются предварительными расчетами «Союззолота». 1926/27: в т. ч. добыча предприятий Союззолота – 10,5 т; «попутчики» (то есть предприятия ВСНХ, которые добывали золото из смесей с другими металлами попутно с их основными заданиями) – 2,1 т; концессии – 6,6 т и скупка 3,9 т. Данных о поступлении золота от ОГПУ нет; 1927/28: в т. ч. добыча предприятий «Союззолота» – 13,0 т; «попутчики» – 2,6 т; концессии – 7,2 т и скупка 2,9 т. Данных о поступлении золота от ОГПУ нет.

Источник: «Справка о поступлении чистого золота с 1921 по 1.Х. 27 г. и о фактическом поступлении золота за 1927/28, 1928/29 и 1929/30 гг.», «Справка о добыче золота за 1927/28» (РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 37. Д. 2254. Л. 7, 15, 16, 31; Ф. 2324. Оп. 1. Д. 810. Л. 153).

Таблица 9. Добыча золота в СССР и золотоскупка Торгсина, 1930–1935 (т чистого золота)

Примечания:

* Гражданская добыча включает предприятия Наркомата тяжелой промышленности (Союззолото/Главзолото, «попутчики»). Из источника не ясно, включена ли в данные гражданской добычи скупка золота в районах приисков у частных старателей и артелей. П. С. Гребенюк со ссылкой на архивные материалы приводит следующие показатели «золотодобычи Главзолота» (тонны): 1931 – 28,2; 1932 – 31,3; 1933 – 40; 1934 – 54,9; 1935 – 67,8. Эти цифры ниже, чем данные таблицы 9, вероятно потому, что не включают добычу «попутчиков» и частных старателей (Grebenyuk P. S. The Gold Factor and Soviet Gold Industry during the Stalin Epoch // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. Т. 64. Вып. 3. 2019. P. 897. https://doi.org/10.21638/11701/spbu02.2019.305).

** Рост золотодобычи Дальстроя после закрытия Торгсина: 1936 – 33,4 т; 1937 – 51,5 т; 1938 – 62,0 т; 1939 – 66,3 т; 1940 – 80,0 т; 1941 – 75,8 т. Широков. Дальстрой. С. 103, 130 со ссылкой на ГАМО. Ф. Р-23сс. Оп. 1. Д. 5. Л. 14.

*** Сравни архивные данные золотодобычи с завышенными расчетами 1930-х годов посольства США в Москве, основанными на опубликованных данных и высказываниях советских руководителей: 1930 – 46; 1931 – 55,2; 1932 – 60,3; 1933 – 82,8; 1934 – 113, 1935 – 141,4. Источник: NARA. Decimal file 861.6341/101. Memorandum «Gold Production in the Soviet Union in 1937 and 1938». P. 3, 32.

**** За отсутствием данных сумма скупки лома в IV квартале представляет среднюю величину скупки за первые три квартала 1934 года.

Пояснения по годам:

1930: Приведены данные фактической промышленной добычи. Золотодобыча Колымы и скупка Торгсина, который пока обслуживал только иностранцев, были незначительны.

1931: Приведены данные фактической промышленной добычи. План добычи золота на 1931 год составлял 64,3 т. Политбюро требовало повысить его до 65–70 т. Скупка Торгсина оставалась незначительной: золотые операции по скупке чекана начались в июне, а по бытовому золоту только в декабре 1931 года.

1932: Высчитано автором на основании архивных сведений о том, что добыча золота в 1932 году составила 129,1 % от добычи 1930 года (28,1 т). План 1932 года, который без Колымы и Торгсина составлял 69,2 т, был провален. Первый план добычи золота, 5 т, по Дальстрою был принят в 1932 году. Он не был выполнен.

1933: Высчитано автором на основании архивных сведений о том, что добыча золота в 1933 году составила 179,8 % от добычи 1930 года (28,1 т). Цифра добычи 51–52 т чистого золота в 1933 году подтверждается также указанием в другом архивном документе, что добыча 1933 года выросла по сравнению с 1932 годом на 42,4 %. В этом случае годовой показатель добычи за 1933 год составит 51,7 т. План 1933 года для предприятий «Союззолота» составлял 84,5 т, кроме того ожидалось, что Дальстрой даст 25 т, попутчики 16,5 т и скупка 8 т чистого золота. Следовательно, план и этого года выполнен не был. Добыче Дальстроя в 1933 году была не значительной: всего за начальный период (1928–1933) на Колыме было добыто лишь 1,9 т золота.

1934: Данных о «гражданской» золотодобыче нет. Известно, что Политбюро требовало довести добычу золота по НКТП до 85 млн руб. (66 т).

1935: Высчитано автором на основании следующей информации из особых папок Политбюро: В программе добычи золота и платины на 1936 год сказано, что план добычи золота по Наркомтяжпрому на 1936 год в размере 96,8 т составлял 119,7 % от фактической добычи золота по предприятиям НКТП в 1935 году.

Источники: РГАЭ. Ф. 8153. Оп. 1. Д. 1. Л. 9; Д. 53. Л. 16; Ф. 8154. Оп. 1. Д. 266. Л. 5, 7; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 145; Д. 19. Л. 129–130; Широков А. И. «Дальстрой: Предыстория и первое десятилетие». Магадан, 2000. С. 103, 130 со ссылкой на Государственный архив Магаданской области (ГАМО). Ф. Р-23сс. Оп. 1. Д. 5. Л. 14; Nordlander David J. Magadan and the Economic History of Dalstroi in the 1930s; Khlevnyuk O. The Economy of the OGPU, NKVD and MVD of the USSR, 1930–1953. The Scale, Structure and Trends of Development // Paul R. Gregory and Valery Lazarev, eds. The Economics of Forced Labor: The Soviet Gulag. Stanford, 2003.

Таблица 10. Мировая добыча золота (т)

Примечания:

Утверждение Л. В. Сапоговской, что в 1930-е годы объем советской золотодобычи поддерживался на уровне около 130 т в год, может быть верно только для конца десятилетия. Принять эти расчеты для первой половины – середины 1930-х годов нельзя. Это значило бы, что советская отрасль, которая медленно и трудно становилась на ноги, сразу же более чем в два раза перегнала довоенную добычу царской России, а также лидеров золотодобычи 1930-х годов – США и Канаду. См.: Сапоговская Л. В. Золотопромышленность Республики Советов – СССР – РФ: эволюция отрасли в альтернативных системах хозяйствования // Экономическая история: Ежегодник. 2003. М., 2004. С. 266–308.

* С Океанией.

** Данные за 1927/28 хозяйственный год, включая скупку «Союззолота» в районах приисков у частных старателей и добытого сверх государственных заданий. См. объяснение в табл. 8.

Источник: Данные по США, Канаде и Австралии представляют расчеты британских фирм «Union Corporation, Limited» и «The Firm of Sharps and Wilkins», опубликованные в выпуске «Neue Zuercher Zeitung» от 8 марта 1938 и 19 февраля 1939 года. Цитируется по материалам посольства США. NARA. Decimal file 861.6341/101. Memorandum «Gold Production in the Soviet Union in 1937 and 1938». P. 34. В источнике данные приведены в тройских унциях. При пересчете в тонны тройская унция принята за 31,103 г. Объяснение российских данных см. в табл. 8 и 9.

Таблица 11. Скупка бытового золота в Торгсине, 1932 (химически чистое золото, по данным Госбанка)

Примечания:

* Ориентировочные данные.

** По данным статистического учета Торгсина, в 1932 году он скупил у населения золотого лома на 19 млн руб. (табл. 12). Расхождение с данными Госбанка в размере 3,2 млн руб. объясняется заниженными ориентировочными показателями скупки за декабрь.

Источник: «Справка о количестве золота-лома, скупленного через Торгсин за время с начала операций (декабрь 1931 г.) по 1.1.33 г. по статистическим данным» (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 964. Л. 11).

Таблица 12. Поступление золота в Торгсин (по данным Торгсина, млн зол. руб.)

1931. Скупка золота в 1931 году была незначительной. Торгсин начал покупать монеты старого чекана в июне, а золотой лом только в декабре. По данным Госбанка, в декабре 1931 года Торгсин купил бытового золота на сумму 49 тыс. руб. (около 38 кг чистого золота).

1932. В течение года план несколько раз пересматривался (см. объяснения в тексте). По данным Госбанка, в 1932 году Торгсин скупил всех ценностей на сумму 49,1 млн руб.

1933.* Включая неоплаченный населению «припек» по драгоценным металлам, который в 1933 году по золоту и серебру составил 9 млн руб. «Припек» – образовавшиеся по разным причинам (неточности в определении веса, чистоты золота, скидок на угар) излишки золота.

1934.** За отсутствием данных сумма скупки лома в IV квартале – около 4,2 млн руб. – представляет собой экстраполяцию средней величины поступлений бытового золота за первые три квартала года. Эти расчеты могут оказаться несколько завышенными, так как поступление бытового золота продолжало падать и, вероятно, было немного меньше средней экстраполированной величины, высчитанной на основе первых трех кварталов.

1935. Золото в Торгсине официально было прекращено к приему с 15 ноября 1935 года.

Итог. Отчетный доклад председателя Правления Торгсина М. А. Левенсона председателю СНК В. М. Молотову был составлен в начале 1936 года. Небольшие расхождения отчетных данных с суммой годовых показателей могут объясняться округлением цифр и оперативным характером годовых данных.

Источник: РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 964. Л. 11, 52; Ф. 4433. Оп. 1. Д. 7. Л. 7; Д. 19. Л. 135; Д. 64. Л. 80–81; Д. 66. Л. 98, 131, 134, 146, 188, 190; Д. 92. Л. 171; Д. 93. Л. 12; Д. 105. Л. 45; Д. 114. Л. 38; Д. 132. Л. 123; Д. 133. Л. 133, 141–143; Д. 138. Л. 25; Д. 140. Л. 76–77; Д. 154. Л. 79, 90. Итоги работы Торгсина были также опубликованы в первом номере ведомственного журнала НКВТ «Внешняя торговля» (январь 1936. С. 5).

Таблица 13. Поступление золота по Ленинградской и Смоленской конторам Торгсина, I–III кварталы 1934 года (тыс. зол. руб.)*

Примечания:

* Провести сравнение по наиболее драматичному и, видимо, более показательному 1933 году не представляется возможным из-за отсутствия сводных данных по Смоленской конторе. Смоленская (Западная) контора только формировалась в 1933 году и, как и многие другие конторы в период становления, переживала «статистический хаос». Учет поступления ценностей был налажен в ней только к 1934 году.

Источник: ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 1. Л. 3; ГАСО. Ф. 1424. Оп. 1. Д. 18. Л. 78.

Таблица 14. Скупка золота в Торгсине, 1933 (химически чистое золото, тыс. зол. руб.)*

Примечания:

* Без «припека» (см. объяснения к табл. 12).

** Данные за IV квартал предварительные.

*** По уточненным данным начала 1934 года. Разбивка по кварталам в них отсутствует.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 93. Л. 12; Д. 114. Л. 38; Д. 132. Л. 123.

Таблица 15. Поступление серебра в Торгсин (млн зол. руб.)

Примечания:

Скупка серебра началась в декабре 1932 года.

* Данные скупки до 11 декабря 1934 года.

** Согласно финальному отчету Торгсина, серебро вместе с драгоценными камнями и платиной составило 71,1 млн руб.

*** В общий итог – 287,3 млн руб. – вошли также ценности, скупленные в 1931 году (6,9 млн руб.) и в январе 1936 года (2,3 млн руб.).

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 190; Д. 92. Л. 123; Д. 101. Л. 98; Д. 113. Л. 5; Д. 132. Л. 121, 123; Д. 140. Л. 75–76; Д. 154. Л. 90.

Таблица 16. Скупка бриллиантов в Торгсине (по скупочным ценам, млн зол. руб.)

Примечания:

Скупка бриллиантов в крупных городах началась в августе 1933 года.

* Получено путем экстраполяции данных за первое полугодие (1,7 млн руб.) на вторую половину 1934 года с учетом некоторого снижения поступления бриллиантов к концу года.

** Ориентировочно, основываясь на сумме скупки по годам.

*** За весь период 1931–1935 годов и январь 1936 года.

Источники: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 105. Л. 44; Д. 114. Л. 38; Д. 127. Л. 7, 8; Д. 131. Л. 147, 184; Д. 140. Л. 75, 77; Д. 154. Л. 90.

Таблица 17. Поступление валютных переводов на Торгсин (млн зол. руб.)

Примечания: Торгсин принимал валютные переводы с 18 сентября 1931 года (официальное начало операций) до февраля 1936 года.

* Для 1933–1935 годов показаны первоначальные и измененные планы.

** План первого полугодия 1932 года составил 4,6 млн руб. Он был выполнен на 111 % (5,1 млн руб.).

*** Небольшая разница (0,2 млн руб.) между суммой годовых показателей переводов и данными отчетного доклада, возможно, представляет сумму переводов, пришедших в январе 1936 года.

Источники: РГАЭ. Ф. 2324. Д. 948. Л. 28; Ф. 4433. Оп. 1. Д. 13. Л. 9; Д. 66. Л. 190; Д. 91. Л. 88; Д. 109. Л. 22; Д. 114. Л. 38; Д. 133. Л. 141; Д. 140. Л. 75; Д. 145. Л. 378; Д. 154. Л. 90; Д. 175. Л. 64.

Таблица 18. Продажа товаров и скупка ценностей в Торгсине (млн зол. руб., в ценах Торгсина)

Примечания:

После официального закрытия в феврале 1936 года Торгсин не принимал ценности от населения, но до лета 1936 года продолжал отоваривать оставшиеся у населения товарные книжки.

* Ожидаемое выполнение. Действительная сумма продаж из-за покупательского ажиотажа перед закрытием Торгсина была больше.

** Итог продаж товаров по сумме годовых отчетов несколько ниже показателя финального отчета Торгсина, в частности из-за недоучета продаж за 1935 год и отсутствия данных на начало 1936 года, когда население поспешно отоваривало оставшиеся на руках книжки.

*** Не включен не оплаченный населению «припек» 1933 года по золоту и серебру в размере 9 млн руб. (см. табл. 12).

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 54, 94, 102; Д. 132. Л. 34, 65; Д. 153. Л. 22; Д. 160. Л. 104; Д. 175. Л. 62, 63, 129, 130.

Таблица 19. Импорт товаров в Торгсине (млн. зол. руб.)

Примечания: Данные таблицы показывают объемы импортных закупок для Торгсина, а не объемы продаж импортных товаров.

* Годовые данные по импорту 1935 года (в ценах продажи) отсутствуют, но известно, что в первые три квартала продажные цены импортных товаров в Торгсине в 2,3 раза превышали цены их закупки. Годовой показатель высчитан на основе экстраполяции этого коэффициента на весь 1935 год.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 22. Л. 73–74; Д. 71. Л. 170; Д. 132. Л. 68; Д. 141. Л. 13, 14; Д. 160. Л. 104; Д. 175. Л. 60, 129.

Таблица 20. Динамика изменения цен на товары в Торгсине (зол. коп. за 1 кг)*

Примечания:

* Для 1933 года показаны средние цены соответствующих кварталов. Для II квартала 1934 года приведены минимальные цены, установленные комиссией СТО. Для III квартала 1935 года показаны цены по состоянию на 1 июля. В графе «Ажиотаж под занавес» приведен проект повышения цен.

** К концу 1933 года цена снизилась до 5 коп. (кг).

*** Цена на 1 апреля 1933 года.

**** Цена начала 1934 года.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 16, 31; Д. 114. Л. 47; Д. 133. Л. 91–93; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15.

Таблица 21. Цены Торгсина, пайка и рынка, 1933 (руб. за кг)

Примечания:

* Приведены средние цены I и IV кварталов 1933 года. Золотые цены Торгсина переведены в совзнаки по обменному курсу черного рынка 1933 года (1:60). В некоторых регионах обменный курс рынка был и того выше. Так, в Средней Азии, например, летом – осенью 1933 года за торгсиновский рубль платили 65–70 простых советских рублей.

** Показаны среднегодовые цены пайкового снабжения индустриальных рабочих Москвы и Иваново, а также среднегодовые рыночные цены Москвы и Иваново. Цены пайка и рынка взяты из бюджетов фабрично-заводских рабочих.

*** Согласно бюджетам фабрично-заводских рабочих Москвы и Иваново, средняя рыночная цена ржаной муки в 1933 году составляла 5 руб. (кг). Столь низкий показатель – результат усреднения цен голодного начала года и его благополучного конца, когда цены на муку на рынке резко упали. В начале 1933 года, в разгар голода, рыночные цены на муку были значительно выше средней годовой цены. В Москве на рынке килограмм муки, например, стоил 17 руб.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 47; Ф. 1562. Оп. 329. Д. 61. Л. 133–136.

Таблица 22. Торговля портовых торгсинов (млн зол. руб.)

Примечания: Торгсин начал обслуживать порты с октября 1930 года.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 123; Д. 133. Л. 103; Д. 154. Л. 90.

Таблица 23. План сокращения торговой сети Торгсина (по постановлению СНК СССР «О Торгсине» от 13 мая 1934 года)

Примечания:

* Видимо, эта цифра включает и магазины Торгсина в республиках Закавказья.

** Магазины Торгсина, работавшие в РСФСР, которые СНК «не расписал» по областям и пунктам. Вопрос о том, какие именно из них подлежали передаче в обычную торговую сеть, должен был быть решен Торгсином по согласованию с Наркоматом снабжения, принимавшим торгсиновское хозяйство.

*** В реальности сокращение торговой сети Торгсина шло быстрее, чем было предусмотрено постановлением СНК.

Источник: ЦГА РУз. Ф. 81. Оп. 1. Д. 78. Л. 3.

Таблица 24. Итоги работы Торгсина (млн зол. руб.)

Примечание:

* В финальном отчете серебро, платина и драгоценные камни указаны вместе. Разделение сделано автором на основе показателей скупки серебра. Сумма поступления серебра (41,1 млн руб.) может оказаться несколько преуменьшенной, так как данные скупки серебра за 1934 год охватывают период до 11 декабря.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 141.

Таблица 25. Поступление ценностей в Торгсин по годам

Примечания:

* Без вычета валютных расходов на импорт (13,8 млн золотых руб., табл. 19).

** Из расчета торгсиновской скупочной цены 1 руб. 29 коп. за грамм чистоты. В ценностях, скупленных Торгсином, было не только золото, но и серебро, платина, драгоценные камни и валюта, поэтому золотой тоннаж в данном случае не является показателем действительной скупки золота, а представляет условный «золотой» эквивалент всех скупленных Торгсином ценностей.

*** Из расчета мировой цены золота (за грамм чистоты) 66,5 цента (до 1934 года) и 1,125 доллара (с 1934 года). Эти цифры не являются показателем действительной рыночной стоимости ценностей Торгсина, потому что в их числе были не только золото, но и серебро, платина, драгоценные камни, валюта, мировые рыночные цены на которые отличались от цен на золото. Однако эти расчеты позволяют в определенной степени оценить скупку Торгсина по отношению к золоту и долларам: если бы советское руководство использовало ценности Торгсина стоимостью в 287,3 млн золотых рублей, чтобы купить золото по цене 1 руб. 29 коп. за грамм чистоты, которую считало рублевым эквивалентом мировой цены на золото, то смогло бы получить 222,7 т чистого золота стоимостью 189,4 млн долларов США (покупательной способности 1930-х годов).

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 18, 141.

Таблица 26. Рентабельность операций Торгсина

Примечания:

* Отсутствуют данные о пайках, недостачах и разбронированных товарах. С учетом этих затрат рентабельность Торгсина в 1932 году будет несколько ниже указанной в таблице.

** Перевод цен продажи Торгсина в цены промышленности был сделан экономистами Торгсина на основе определенных ими коэффициентов. Эти коэффициенты высчитывались на основе всей суммы проданных товаров, включая импортные, но ввиду незначительности торгсиновского импорта этой погрешностью можно пренебречь. В 1932 году Торгсин получал товары от экспортеров по золотым ценам, а в последующие годы от поставщиков – по ценам промышленности. При переводе продажных цен Торгсина 1932 года в цены промышленности экономисты Торгсина использовали коэффициент перевода 1933 года. Стоимость проданных товаров по годам (п. 5б, кроме 1932 года) превышает затраты на покупку отечественных товаров (п. 1б), потому что в числе проданных учтены и импортные товары, а также товарные остатки, переходившие с прошлого года.

*** Данные о расходах на закупку импорта за 9 месяцев 1935 года найти не удалось. Однако известно, что в первом полугодии 1935 года размещенные импортные заказы составили 1,4 млн руб., а за весь год – 2,8 млн руб. Исходя из этих данных, можно предположить, что расходы на импорт первых трех кварталов 1935 года составили порядка 2,1 млн руб.

**** Исходя из скупочной цены Торгсина 1 руб. 29 коп. за грамм чистоты. Поскольку ценности включали не только золото, но и серебро, бриллианты, платину, валюту, золотой тоннаж, представленный в таблице, не является показателем золотоскупки Торгсина, а представляет «золотой» эквивалент всех ценностей, скупленных Торгсином.

***** Из расчета мировой цены золота (за грамм чистоты) 66,5 цента (до 1934 года) и 1,125 доллара (с 1934 года). Эти цифры не являются показателем действительной рыночной стоимости ценностей Торгсина, потому что в их числе были не только золото, но и серебро, платина, драгоценные камни, валюта, мировые рыночные цены на которые отличались от цен на золото, а представляют условный «долларовый» эквивалент всех скупленных Торгсином ценностей.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 153. Л. 24; Д. 175. Л. 129.

Таблица 27. Сумма привлеченных Торгсином ценностей к экспорту и импорту СССР (%)*

Примечания:

* Использованы данные о скупочной стоимости ценностей, включая «припек», без вычета затрат на закупки импортных товаров для Торгсина (табл. 25). Стоимость ценностей по цене их реализации на мировом рынке, а, следовательно, их отношение к советскому импорту и экспорту, будет выше показателей этой таблицы.

** На основе таможенной статистики импорта и экспорта (табл. 4).

*** На основе архивной статистики экспорта (табл. 5).

Таблица 28. Выполнение валютного плана экспортными объединениями СССР (нетто в млн зол. руб. по данным Госбанка)

Примечания:

* Данные за второе полугодие 1933 года не удалось найти, но финальный отчет Торгсина утверждал, что в течение всего 1933 года по объемам валютной выручки Торгсин занимал первое место, а в 1934–1935 годах стабильно сохранял 2-е место среди основных экспортеров страны, уступая только экспорту нефти.

Источник: РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 939. Л. 84; Д. 964. Л. 53, 71а; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130 об.

Таблица 29. Себестоимость добычи золота в СССР в 1930-е годы

Примечания:

* Председатель Торгсина Левенсон в ноябре 1935 года в расчетах использовал обменный курс 5 руб. 75 коп. за доллар США, а А. Н. Пилясов ссылается на курс 5 руб. 30 коп. за доллар США, который, по его мнению, существовал в СССР с июля 1937 года. Советское руководство изменило обменный курс рубля в конце осени 1935 года в момент закрытия Торгсина, поэтому в таблице отсутствует расчет себестоимости «добычи» золота в Торгсине для второй половины 1930-х годов.

** Мировая цена золота была изменена Золотым резервным актом США в начале 1934 года.

*** При себестоимости добычи 4 руб. 57 коп. за грамм чистоты в период 1932–1937 годов.

**** При себестоимости «добычи» 2 руб. 13 коп. за грамм чистоты в период 1932–1935 годов. См. также объяснения в главе «Тайны Торгсина».

Краткая хронология событий

Революция и гражданская война, 1917–1920. Установлена государственная монополия на золото. Недра и их богатства национализированы. Ценности, находившиеся на счетах и в сейфах банков, имениях, дворцах, музеях и тайниках, национализированы. Установлен запрет на хранение, покупку, обмен и продажу иностранной валюты и золота. Все граждане обязаны безвозмездно сдать ценности государству.

Начало нэпа, 1921. Независимо от их количества в частном владении подлежат конфискации платиновые, золотые и серебряные монеты, а также золото и платина в слитках и сыром виде. Кроме того, граждане обязаны отдать государству личные и бытовые изделия из драгоценных металлов, если их количество превышает установленные правительством нормы: не более 18 золотников (около 77 г) золотых и платиновых изделий, не более 3 фунтов (около 1,2 кг) серебряных изделий, не более 3 каратов бриллиантов и других драгоценных камней и не более 5 золотников (около 21 г) жемчуга на одного человека. Сдача ценностей государству остается обязательной, но теперь не безвозмездно, а за денежную компенсацию по цене рынка.

Легальный валютный рынок периода нэпа, 1922–1926. Отменена обязательная сдача государству золота в изделиях, слитках и монетах. Разрешены свободное обращение золота в изделиях и слитках, купля и продажа золотых царских монет и иностранной валюты. Однако не разрешается использовать валютные ценности в качестве средства платежа. Советские граждане свободно покупают и продают валюту и царский чекан на биржах, в отделениях Госбанка и в магазинах, где работает скупка Наркомфина. Разрешены переводы иностранной валюты за границу. В целях укрепления червонца, введенного в обращение в конце 1922 года, Госбанк и Наркомфин проводят «валютные интервенции»: через своих агентов, среди которых есть и профессиональные «валютные спекулянты», они продают населению царские золотые монеты и иностранную валюту. Для этих целей Госбанк чеканит царские монеты из государственных запасов золота. В период валютных интервенций население пополняет свои накопления золотых царских монет и иностранной валюты.

Разгром легального валютного рынка нэпа, 1926 – начало 1930-х. Попытка форсировать промышленное развитие в 1925/26 хозяйственном году приводит к быстрому исчерпанию небогатых золотовалютных резервов государства и развитию инфляции. Люди начинают накапливать ценности, а руководство страны – сворачивать легальные валютные операции. Госбанк и Наркомфин прекращают валютные интервенции (весна 1926). ОГПУ проводит аресты «валютчиков». Новый приступ форсированной индустриализации в 1927 году обостряет потребность государства в золоте и валюте, но привлечь частные накопления граждан экономическими средствами в условиях развивающейся инфляции становится практически невозможно. Под лозунгом борьбы со спекуляцией ОГПУ проводит массовые изъятия ценностей у населения. Фактически страна возвращается к жесткой валютной политике периода Гражданской войны. С появлением Торгсина аресты граждан и конфискация их ценностей не прекратятся. ОГПУ будет использовать Торгсин для выявления тех, у кого есть золото и валюта.

Время Торгсина, 1930–1936

18 июля 1930. Постановлением Наркомата торговли СССР создана «Специальная контора по торговле с иностранцами в СССР „Торгсин“». Покупать товары в Торгсине пока могут только иностранные моряки и туристы.

Октябрь 1930. Местные отделения Торгсина принимают от Совторгфлота шипчандлерство – торговое обслуживание иностранных судов и моряков в советских портах. В функции Торгсина также входит снабжение советских судов и моряков загранплавания. Некоторые портовые торгсины по инициативе их директоров и при попустительстве местных властей почти открыто действуют как дома терпимости, используя проституток для раскрутки клиентов. Валютная портовая торговля останется обязанностью Торгсина вплоть до его закрытия.

24 декабря 1930. Госбанк разъясняет, что не только интуристы, но и иностранцы, длительно проживающие в СССР, могут покупать товары в Торгсине за «рубли валютного происхождения», то есть за счет уменьшения валютной части их зарплаты.

4 января 1931. Торгсин получает новый статус и имя – «Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами на территории СССР» при Наркомате внешней торговли СССР. Первым председателем Правления Торгсина становится М. И. Шкляр.

13 января 1931. Исполняя решение Политбюро, Наркомат снабжения СССР вводит всесоюзную карточную систему на основные продукты питания и непродовольственные товары, формально завершив процесс распространения нормированного снабжения, который стихийно развивался в стране с 1927 года. Карточная система представляет иерархию государственного снабжения: лучшие пайки определены для правящей элиты, армии и населения, непосредственно занятого в индустриальном производстве. Значительные группы населения (крестьяне, «лишенцы») не получают государственные пайки и вынуждены сами заботиться о себе. В годы карточной системы город влачит полуголодное существование, деревня – умирает.

Март 1931. Директор столичного универмага № 1 Ефрем Владимирович Курлянд обращается в Наркомвнешторг с предложением продавать товары в Торгсине в обмен на бытовое золото (ювелирные изделия, посуду, часы, табакерки, кресты, награды и др.).

14 июня 1931. Наркомат финансов СССР разрешает Торгсину продавать товары иностранцам и советским гражданам за золотые рубли царской чеканки.

18 сентября 1931. Наркомат финансов СССР официально разрешает перечислять денежные валютные переводы из-за границы на счет Торгсина в счет оплаты за его товары. Это решение узаконивает практику, которая летом 1931 года стихийно развивалась по инициативе людей.

3 ноября 1931. Политбюро поручает Наркомвнешторгу СССР организовать в магазинах Торгсина скупку бытового золота в обмен на продовольствие и товары. Специальная комиссия, куда вошли Розенгольц (Наркомвнешторг), Гринько (Наркомфин), Серебровский (Союззолото), Калманович (Госбанк), Дерибас (ОГПУ), определяет районы деятельности Торгсина и методы расчета.

Начало декабря 1931. Универмаг № 1 в Москве с устного разрешения председателя Правления Торгсина М. И. Шкляра (официального постановления пока нет) начинает продавать товары советским гражданам в обмен на бытовое золото.

10 декабря 1931. Выходит постановление СНК СССР «О предоставлении Всесоюзному объединению „Торгсин“ права производства операций по покупке драгоценных металлов (золота)». Скупка бытового золота становится поистине революционным событием в истории Торгсина.

Октябрь 1932. Председателем Правления Торгсина назначен советский разведчик и один из создателей меховой промышленности СССР А. К. Сташевский. С ним Торгсин переживет свой голодный «триумф» 1933 года. Сташевский уйдет из Торгсина в августе 1934 года. Через несколько лет он выполнит свою последнюю валютную миссию, став участником «Операции Х», в результате которой золотой запас Испании окажется в кладовых Госбанка в Москве.

Октябрь – ноябрь 1932. Торгсин принимает от Инснаба торговое обслуживание иностранного дипломатического корпуса в СССР.

Ноябрь 1932. В повестке заседания Политбюро появляется вопрос о скупке серебра Торгсином. Политбюро, в целом одобрив инициативу, рекомендует «на первое время не проводить это мероприятие в районах, где имеется значительное количество золота». Наркомвнешторг определяет районы скупки серебра.

Декабрь 1932. Торгсин начинает скупать серебро в ряде крупных городов. По решению Наркомвнешторга, повсеместная (за исключением Якутии и Дальнего Востока) скупка серебра должна начаться 15 января 1933 года, но организационный период затягивается. Фактически она развернется только весной – летом 1933 года.

Август 1933. Еще в апреле в Наркомвнешторге обсуждался вопрос о скупке бриллиантов в Торгсине, но разрешение начать скупку приходит лишь в августе, когда голод уже отступил. К тому же правительство разрешает скупать бриллианты вначале только в трех городах – прежде всего в Москве, а за ней – в Ленинграде и Харькове. В течение 1933–1934 годов скупка бриллиантов открывается во многих крупных городах, число скупочных пунктов достигает трехсот.

Октябрь 1933. Наркомат внешней торговли обращается в Валютную комиссию СНК СССР с проектом постановления о скупке платины в Москве, Ленинграде, Харькове и Свердловске (район платиновой промышленности).

1933. Печальный триумф Торгсина. В этот год голодного мора люди сдают в Торгсин почти 45 т чистого золота и более 1400 т чистого серебра. Горы драгоценного металла, обращенные государством в станки, турбины, сырье и патенты для строящихся промышленных гигантов, – памятник человеческому горю. 1933-й стал годом «великого перелома» – массового прихода крестьян в Торгсин.

1934. В Торгсине начинается скупка платины. Вместе с тем в связи с нормализацией продовольственной ситуации в стране и падением интереса населения к Торгсину правительство начинает свертывать его торговую сеть. Руководство Торгсина пытается удержаться на плаву, превратив торгсины в валютные образцовые универмаги «культурной торговли». Идет поиск новых источников поступления валюты: продажа за валюту квартир, дач, курортных путевок, театральных и железнодорожных билетов, автомашин, валютные показы кинофильмов, разрешение эмиграции за астрономически большой валютный «выкуп» и сдача в аренду квартир иностранцам. Однако эти мероприятия не дают значительного валютного эффекта. Нерентабельность Торгсина растет.

Октябрь 1934. Правительство разрешает Торгсину покупать у населения, помимо бриллиантов, и другие драгоценные камни.

Ноябрь 1934. Председателем Правления Торгсина назначен М. А. Левенсон. Он останется на этом посту до закрытия Торгсина.

1935. По решению Политбюро с 1 января отменены карточки на хлеб, а с 1 октября – карточки на мясные и рыбные продукты, жиры, сахар и картофель. На смену пайковым закрытым распределителям периода карточной системы приходят магазины «открытого доступа». Интерес населения к Торгсину продолжает падать. Процесс свертывания его сети идет полным ходом: из полутора тысяч торговых предприятий, что работали на Торгсин в 1933 году, к 1 июля 1935 года остается всего лишь 493 магазина.

14 ноября 1935 (обнародовано 15 ноября). Постановление правительства о закрытии Торгсина 1 февраля 1936 года.

15 ноября 1935. В Торгсине прекращен прием драгоценных металлов и камней, продажа товаров производится только за наличную иностранную валюту и в счет валютных переводов из-за границы. Начинается покупательский ажиотаж. Люди торопятся отоварить оставшиеся на руках деньги Торгсина и купить приглянувшиеся товары. За последние два с половиной месяца работы Торгсина люди сдают наличной иностранной валюты на миллион золотых рублей больше (6,5 млн руб.), чем за десять с половиной месяцев его работы с начала 1935 года (5,5 млн руб.).

1 февраля 1936. Официальная дата закрытия Торгсина. Однако отоваривание оставшихся на руках у населения книжек Торгсина продолжается до лета. После закрытия Торгсина скупкой драгоценных металлов будет заниматься Госбанк.

Структура всесоюзного объединения «Торгсин», 1935

Центральный аппарат в Москве

Руководство: председатель Правления и его замы, консультанты, старшие инспектора и референты

Управление делами: общая часть, группа расчета, хозяйственная, секретная и юридическая части, экспедиция и резерв

Товарные отраслевые спецконторы: продовольственная, разных товаров, текстильно-трикотажная, обувная, меховая, портовая

Контора внутреннего снабжения и транспорта

Сводно-плановый и валютно-финансовый сектора

Главная бухгалтерия

Центральная база

База бриллиантов

Импортная база (Ленинград)

Региональный аппарат (областные, краевые и республиканские конторы)

Структура контор

Плановый (планово-финансовый) сектор

Бухгалтерия

Общий сектор или секретариат

Сектор проверки исполнения

Коммерческий сектор, который в свою очередь делился на спецотделы по виду товаров: текстильно-трикотажный, обувной, меховой, разных товаров, стройматериалов, химико-фармацевтический, продовольственный и др. В наиболее крупных конторах продовольственный отдел далее делился на хлебо-фуражный и мясо-жировой отделы.

Товарные базы (при областных конторах)

Летом – осенью 1935 года в административно-управленческом аппарате Торгсина работали 906, а в торговой сети 11 555 человек.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 158. Л. 25–27.

Официальные курсы обмена валют в СССР

Время Торгсина, 1931–1935

1 доллар США = 1 руб. 94 коп.

1 фунт стерлингов = 7 руб. 60 коп.

1 рейхсмарка = 46 коп.

Источник: РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 896. Л. 245.

1936

1 доллар США = 5 руб. 75 коп.

1 англ. фунт = 28 руб.

1 франц. франк = 33,3 коп. или 1 руб. = 3 франкам.

Источник: Справка председателя Торгсина Левенсона наркому внешней торговли Розенгольцу (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 138. Л. 66); Постановление № 2487 СНК СССР «О ликвидации В/о „Торгсин“» (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 1150. Л. 10; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 19. Л. 72).

С 19 июля 1937 по 28 февраля 1950

1 доллар США = 5,3 руб.

С 1 марта 1950 по 14 ноября 1960

1 доллар США = 4 руб.

Источник: Пилясов А. Н. Закономерности и особенности освоения Северо-Востока России (ретроспектива и прогноз). Магадан, 1996. С. 80.

Цена на золото в государственной скупке СССР

Цены Торгсина (1931–1935): 1 руб. 29 коп. за грамм чистоты

1936: 6 руб. 50 коп. за грамм химически чистого золота

Стоимость золотого торгсиновского рубля на черном рынке

Осенью 1933 года в Москве, Ростове, Осетии, Дагестане стоимость торгсиновского рубля колебалась от 45 до 57 простых рублей. Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 75. Л. 12.

В Средней Азии в январе – марте 1933 года за один торгсиновский рубль на черном рынке давали от 50 до 55, в апреле – 60, в мае – июле – 70, в августе – декабре – 65 простых рублей. В 1934 году обменный курс торгсиновского рубля на черном рынке составил: в январе – 1:55, в феврале – марте – 1:60, а в апреле – 1:65. Источник: ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 77. Л. 57.

Декабрь 1935. В финальном отчете Торгсина золотые торгсиновские рубли переведены в простые из соотношения 1:28. Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130.

Биографии[1409]

Руководство всесоюзного объединения «Торгсин»

Азовский Михаил Наумович (1900–1938?) – заместитель председателя Правления Торгсина с июля 1932 года и по крайней мере до февраля 1935 года (дата заполнения личного листка по учету кадров). Из всех замов Азовский был самым молодым, один из немногих имел высшее экономическое образование и дольше других проработал на этом посту.

Михаил Наумович Азовский был ровесником ХХ века. Он родился в Крыму, в Симферополе, в еврейской семье. Отец сначала работал на заводе, а потом стал кустарем. В автобиографии Азовский определил свое социальное происхождение – «из мещан», а профессию отца по его кустарному промыслу – крестьянин-мельник.

В 1914-м, окончив городскую школу, Михаил хотел продолжить учебу, но началась мировая война. Отца забрали на фронт – из армии он вернется только в 1917 году и в тот же год умрет. На попечении молодого Михаила, видимо старшего сына, осталась семья из шести человек. Учебу пришлось оставить. До 1919 года – пять лет – Михаил работал водопроводчиком в системе городского самоуправления, но мечта получить образование осталась.

По словам Азовского, он начал принимать участие в революционном движении с 1917 года, организовав «социалистическую секцию» в Симферополе, был в руководстве местного Союза молодежи. В 1918 году стал членом правления и секретарем Союза металлистов. В Гражданскую войну в период власти белых в Крыму Азовскому пришлось работать в подполье. Когда Красная армия кратковременно взяла Симферополь, Азовский вступил в ее ряды и в составе 2-го Коммунистического батальона рядовым с боями отступил из Крыма – это был единственный опыт боевых операций в его военном послужном списке.

Вскоре Азовский был «мобилизован» с фронта на учебу – Реввоенсовет Армии послал его в Коммунистический университет им. Свердлова. Азовский хотел стать экономистом и специальность в университете выбрал вполне социалистическую – госконтроль, но учеба продолжалась недолго. В ноябре 1919 года во время контрнаступления Красной армии против генерала Деникина Азовский вместе с другими мобилизованными свердловцами отправился на юго-восточный, а затем по собственному желанию – поближе к родному Крыму – на южный фронт. Однако его должности на войне не были героическими – зав. бюро жалоб, военком полевого контроля, инспектор военной рабоче-крестьянской инспекции. В общем, и на войне Азовский трудился по специальности «госконтроль», полученной в университете. «После взятия Крыма в ноябре 1920 г., – пишет Азовский в автобиографии, – я был отозван из армии тов. Землячкой – начальником политотдела армии». Партия поручила Азовскому создавать профсоюзы и рабоче-крестьянскую инспекцию в его родном Крыму. Когда в 1921 году была образована Крымская советская республика, Азовский стал заместителем наркома РКИ.

С этой должности в 1924 году он попросился на учебу и оказался в Москве в Промышленном институте им. Рыкова, где в течение четырех лет овладевал специальностью экономиста. Учебу совмещал с работой в правлении Банка для внешней торговли: начав с должности зав. отделения, Михаил Азовский дослужился до старшего доверенного банка. По окончании учебы отправился на работу за границу – управляющим отделения Внешторгбанка в Стамбуле. Более трех лет Михаил Азовский прожил в Турции, выезжал в командировки в Египет и Палестину. Немного выучил иностранные языки – французский и английский. В 1932 году по возвращении из-за границы он оказался на посту зам. председателя Правления Торгсина.

Михаил Наумович Азовский начал работать в Торгсине в июле 1932 года. Он внес свою лепту в «звездный» успех Торгсина в голодные 1932–1933 годы. Азовский оставался в руководстве и после того, как голод отступил и Торгсину пришлось искать новые источники поступления валюты во время быстрого падения интереса населения к валютной торговле. В феврале 1935 года – дата последнего документа в его архивном деле – он все еще оставался на должности зама председателя правления.

О последующих событиях жизни Азовского в архиве содержится очень скудная информация. Известно, что проверку партдокументов в 1935 году он проходил в Семипалатинском райкоме ВКП(б) в Казахстане. Неизвестно, на какой должности находился Азовский, но, вероятно, он оказался в Казахстане в качестве наказания. Это предположение основано на том, что Азовский был одним из обвиняемых в деле о «разбазаривании государственных фондов», которое Комиссия партийного контроля рассматривала в начале 1935 года. Главным фигурантом этого дела являлся Г. И. Муст, зампредседателя, а в августе – ноябре 1934 года – временно исполняющий обязанности председателя Торгсина, но обвинения в рвачестве были предъявлены и другим руководящим работникам Правления[1410]. Что случилось потом? Штамп «снят с учета 16.IX.38», поставленный на личном листке по учету кадров, свидетельствует об аресте. Михаил Наумович Азовский – водопроводчик, ставший дипломированным советским экономистом и руководителем крупного валютного предприятия, по данным общества «Мемориал», был арестован 28 августа 1937 года. Он обвинялся по политической 58 статье. Видимо, на момент ареста Азовский жил в Чите и занимал пост управляющего «Забзолотопродснаба». Он умер, находясь под следствием, 26 января 1940 года. Реабилитирован Читинским облсудом 1 декабря 1964 года.

Анисимов Тихон Иванович (1895–1934) – помощник председателя Правления Торгсина в 1932–1934 годах.

«Происхожу из рабочих крестьян», – написал Тихон Анисимов в автобиографии, не сознавая, что указал одну из основных черт российского пролетария, который в истории так и остался «рабочим с земельным наделом». Отец Анисимова – крестьянин Кастневской волости Козельского уезда Калужской губернии из-за малоземелья ушел на заработки в город – устроился работать токарем на Путиловский завод в Петербурге. Туда же привел и своих сыновей – сначала старшего, а затем и младшего, Тихона. С 1910 до конца 1916 года Тихон Анисимов работал слесарем-инструментальщиком на Путиловском, а потом в Москве на заводе Михельсона – том, где в августе 1918 года будет совершено покушение на Ленина. Несмотря на значительный стаж работы на индустриальном производстве, Тихон Анисимов продолжал считать себя крестьянином, о чем свидетельствует заполненный им в 1923 году личный листок по учету кадров.

На Путиловском, а затем на заводе Михельсона Тихон Анисимов прошел школу политических забастовок. Во время Февральской революции вступил в Замоскворецкую организацию РСДРП(б) и в апреле 1917 года получил партбилет. В Октябрьские дни в рядах Красной гвардии сражался на баррикадах в Москве. С приходом к власти большевиков Тихон Анисимов стал безработным – в 1918 году в связи с сепаратным выходом из мировой войны советское правительство провело демобилизацию промышленности, уволив сотни тысяч рабочих. Голод и разруха, царившие в городе, заставили вспомнить о крестьянских корнях: с двухмесячным жалованием в кармане Тихон поехал в деревню к родителям, таким образом на себе испытав, что такое процесс деклассирования пролетариата, но к крестьянскому делу не вернулся. В селе Котищи бывший столичный пролетарий сразу же обратил на себя внимание. Сельское собрание избрало Тихона делегатом на волостной съезд, а там он был избран делегатом уездного съезда советов. В уездном городе Козельске Тихон Анисимов стал работать в исполкоме кассиром казначейства. Он создавал, а затем и возглавил Козельскую организацию РКП. Партийный рост на этом не закончился: Тихона Анисимова избрали в губернский комитет партии, а затем в губисполком, где он участвовал в создании советского финансового аппарата взамен ликвидированных старорежимных казенной палаты и акцизного правления. Следует отметить, что путь от сельского до губернского партийного работника Анисимов прошел примерно за полгода и руководил финансовыми делами Калужской губернии, имея за плечами лишь образование сельской школы.

Летом 1919 года по партийной мобилизации Тихон Анисимов ушел на фронт – судьба советской власти решалась в Гражданской войне. Но воевал он недолго. «Вследствие скверного здоровья, – написал он в автобиографии, – меня освободили совсем с фронта и направили в Санаторию». Но отдохнуть не пришлось – «поддерживать лечение» было нечем. Тихон Анисимов вернулся в губернскую Калугу, а затем по просьбе уездного комитета вновь оказался в Козельске, где был избран председателем горсовета и членом президиума исполкома и уездного комитета партии.

На этом автобиография заканчивается. Оставшуюся часть жизненного пути Тихона Анисимова источники позволяют обозначить лишь пунктиром. В 1925 году он перебрался в Москву и работал Машинтресте (инструктор), в 1929 году судьба забросила его в Тулу (зав. организационным отделом в Центральном райкоме партии), в 1930 – вернулся в Москву (старший инструктор Московского отделения РКИ). В 1931 году Анисимов перешел на работу в Наркомвнешторг (помощник начальника сектора кадров) и в апреле 1932 года стал помощником председателя Торгсина. У него не было опыта работы в торговле. Назначение в Торгсин, видимо, было связано с его богатым опытом организационной и кадровой работы. Судя по документам, в Торгсине Тихон Анисимов проработал вплоть до своей ранней смерти в 1934 году.

Берлинский Илья Яковлевич (1897–?) – заместитель председателя Правления Торгсина с июля 1931 по март 1933 года. Заведовал посылочной деятельностью, операциями по импорту и денежным переводам на Торгсин.

Из партийной характеристики (1932): «Как член партии выдержан, политически развит. Никаких партвзысканий не имеет. В деловом отношении весьма энергичный, напористый работник. Дело свое знает и добросовестно работает над собой. Руководит всегда конкретно. Твердый администратор».

Илья Яковлевич Берлинский родился в 1897 году в Мстиславле в Белоруссии в еврейской семье. Отец был кустарем-одиночкой и мелким торговцем: «драл» и продавал крупу. Свое социальное происхождение Берлинский определил «из мещан», но на всякий случай добавил-подписал «бедняк».

Илья Берлинский вступил во взрослую жизнь, имея за плечами три класса городского училища. Он испробовал много профессий: до революции обучался слесарному делу, работал машинистом и даже киномехаником (новая для того времени профессия). Политикой стал интересоваться, видимо, только в окопах Первой мировой, когда два долгих года воевал бомбардиром-наводчиком на Западном фронте. Об участии в Октябрьских революционных событиях в автобиографии ничего не сообщает. В 1918 году Илья Берлинский ушел добровольцем в Красную гвардию. Судя по всему, он примкнул к одному из партизанских отрядов в Белоруссии и освобождал от немцев родной Мстиславль и другие города. Эта страница биографии Берлинского напомнила мне историю Бумбараша, солдата, который вернулся с войны из австрийского плена в родную деревню в мечтах завести семью и зажить своим домом, но водоворот Гражданской войны заставил его вновь взять оружие в руки[1411]. Возможно, и Илья Берлинский, вернувшись с войны, мечтал о тихой семейной жизни, но пришлось уйти в партизаны. В Гражданскую войну произошло два важных события: Берлинский вступил в коммунистическую партию и стал кавалеристом – рискованный выбор для еврея (кавалерия отличалась антисемитскими настроениями). В этой связи возникает еще одна историко-литературная ассоциация – Исаак Бабель и его «Конармия»[1412]. Создается впечатление, что Берлинский всерьез задумывался о карьере военного: в 1919 году он учился в Смоленской и Борисоглебской кавалерийских школах, а 1921 году – в Ленинградской высшей кавалерийской школе на отделении полковых командиров, где получил специальность «красный командир кавалерии». В Гражданской побывал на разных должностях и фронтах – был помощником адъютанта, помощником командира эскадрона и дивизиона, командиром взвода, эскадрона и дивизиона, воевал на Западном фронте с немцами, в Туркестане с басмачами, а также подавлял Антоновский мятеж «на Тамбовском фронте», был ранен, но наград в войне не получил.

Илья Берлинский дослужился до старшего начсостава, но не остался военным. В начале 1923 года он демобилизовался из Красной армии. Вначале, казалось, хотел связать свою жизнь с кино (инструктор и зав. киноотделом Промышленной показательной выставки ВСНХ, потом зав. 1-м художественным театром и 4-м кинотеатром Госкино и «по ревизии прокатных пунктов»), но затем перешел в уже известное читателю «Кредитбюро»[1413], где с 1925 по 1930 год работал «зав. отделом взысканий». Видимо, здесь он приобрел первый опыт валютной работы. В 1931 году Берлинский перешел в торговлю, в Мосторг, но занимался там вопросами капитального строительства, транспорта, снабжения. Он готовился к командировке за рубеж: в 1931 году состоял в «резерве Правления Союзпромэкспорта для направления на заграничную работу», но вместо заграницы оказался в Правлении Торгсина.

Берлинский работал в Торгсине с июля 1931 до марта 1933 года, то есть в наиболее напряженный и ответственный период бурного роста его торговой сети и массового голода. Иностранными языками Берлинский не владел, но тем не менее выезжал в кратковременные заграничные командировки, вероятно связанные с импортными закупками. Побывал в прибалтийских государствах, Финляндии, Германии, Франции и Англии. Почему Берлинский ушел из Торгсина, не ясно, но из послужного списка следует, что как раз в момент своего ухода весной 1933 года он получил выговор ЦКК РКИ, связанный с его деятельностью по импортным закупкам для Торгсина. Видимо, купил что-то не то.

После Торгсина всего на несколько месяцев Берлинский вернулся в «Кредитбюро» (зав. наследственно-претензионным сектором), потом два с половиной года (до лета 1936-го) был зам. управляющего во Всесоюзном объединении «Союзмехторг», а затем перешел на работу в Союзснабторг[1414] (управляющий отделения, директор). Здесь его застали массовые репрессии, но он отделался малой кровью: в январе 1938 года бюро Ростокинского райкома ВКП(б) в Москве объявило Берлинскому строгий выговор, по его словам, «за притупление большевистской бдительности, выразившейся в том, что работая совместно и имея личную связь с врагом народа Бошкович[ем], а также имея ряд сигналов о вражеской работе врага народа Ирштейна, не сумел разоблачить их, за то, что не точно указал и не сообщил парторганизации о том, что отец его был мелким торговцем». Личность Ирштейна мне не удалось установить, а вот Бошкович – фигура известная. Он и Берлинский вместе работали замами председателя Торгсина, а потом Бошкович был начальником Берлинского в Союзмехторге[1415]. Строгий выговор Берлинскому был вынесен 24 января 1938 года, через четыре дня после расстрельного приговора Бошковичу. Связь с врагами народа и недоносительство – в период ежовщины таких «преступлений» было достаточно для исключения из партии, ареста, а то и расстрела, но Берлинского лишь понизили по службе, отправили работать на меховую фабрику начальником отдела снабжения. Чем объяснить такой мягкий по тем временам приговор? Возможно, тем, что на момент вынесения выговора Берлинский уже ушел из Союзмехторга и из-под начальства Бошковича, а может быть тем, что коммунисты в бюро Ростокинского райкома проявили человечность. Так или иначе, в марте 1939 года – последняя дата на его партийных документах – Берлинский был жив. С сентября 1938 года он, пересидев смутные времена на меховой фабрике, уже работал руководителем группы в мехторге Наркомторга СССР.

На этом архивные документы Ильи Яковлевича Берлинского обрываются. Учетная карточка на его партбилет, выданный в 1936 году, была погашена по решению ЦК КПСС в 1956 году по причине того, что Берлинский не обменял партдокументы. Видимо, что-то случилось во время войны. В 1941 году Берлинскому было 44 года, он был военнообязанным старшего начсостава и, вероятно, был призван на фронт. В момент погашения его учетной карточки в 1956 году Ильи Берлинского либо не было в живых, либо не было в СССР.

Бошкович Юлиан Семенович (Бошкович Дюла) (1891–1938) – заместитель председателя Правления Торгсина с апреля 1932 до августа 1933 года. В Торгсине ведал административными вопросами и антикварной конторой.

Из партийной характеристики (1932): «Твердый, выдержанный партиец, политически развитый. В деловом отношении энергичный администратор и толковый работник. Руководит конкретно. Хорошо знает немецкий и английский язык. В прошлом имеет большой опыт руководящей работы».

Жизнь Ю. С. Бошковича достойна книги. Он родился в 1891 году в Австро-Венгрии в городе Лугош. По национальности мадьяр. Отец был рабочим на винокуренном заводе, мать вела домашнее хозяйство. Бошкович получил высшее образование: после окончания городской школы и мужской гимназии в городе Лугош, где он учился на общественные средства, поступил на медицинский факультет Будапештского университета, который закончил в 1914 году, практически одновременно с началом Первой мировой войны.

Сразу же после сдачи экзаменов Бошкович был призван в австро-венгерскую армию младшим батальонным врачом. Полк, где он служил, в августе 1914 года был направлен на Сербский, а осенью переброшен на Русский фронт. В марте 1915 года при взятии русской армией города-крепости Перемышль Бошкович попал в плен. Так он оказался в России: сначала в Симбирске в лагере для военнопленных работал врачом в тифозном бараке, затем – врачом в лазарете в лагере для военнопленных в селе Тоцкое (в то время Самарская губ.). В автобиографии Бошкович рассказал, что из-за конфликта со старшим врачом организовал забастовку, за что был арестован и отдан под суд. По его словам, в тюрьме он познакомился с арестантом – социал-демократом и стал читать антивоенные листовки. «Только приезд в лагерь миссии Красного Креста, состоявшей из шведских и датских граждан, – писал он, – спас меня от расправы царского правительства».

После освобождения из тюрьмы в начале 1916 года Бошкович был направлен на работу в город Дубовка (в то время Царицынская губ.) в лазарет для военнопленных, где стал членом нелегального кружка. «Здесь меня застала Февральская революция, – написал он в автобиографии. – Лозунг Временного правительства о войне до победного конца мне ни в коем случае не нравился и я сразу примкнул к лозунгам большевиков».

В июне 1917 года Бошкович стал членом РСДРП(б), что отличало его от большинства руководителей Торгсина, которые вступили в партию большевиков уже после их прихода к власти. Согласно автобиографии, в Октябрьские дни Бошкович участвовал в захвате здания городской думы в Дубовке (там в тот момент шло заседание), затем был комиссаром уездного исполкома и организатором местного подразделения Красной гвардии. Осенью 1918 года Бошкович возглавил организацию иностранных коммунистов в губернском комитете большевиков в Саратове. В декабре 1918 года он стал «председателем австро-венгерского совета рабочих депутатов» в Астрахани. С начала 1919 года Бошкович – в действующей Красной армии: член Реввоенсовета Каспийско-Кавказского фронта (Астрахань, 1919), начальник 1-й Интернациональной дивизии (Киев, 1919), командир 3-й бригады 44-й дивизии, член Военной комиссии при РВС Республики (Москва, 1920), начальник штаба Отдельной Заволжской бригады 6-й армии (1920), начальник штаба корпуса по борьбе с Махно (1921). Он участвовал в боях под Царицыном и в операциях против Врангеля. В 1919 году «за ликвидацию банды зеленых» получил от военного наркома Украинской республики шашку с серебряной рукоятью. В 1921 году «за умелое руководство и отличие в боях против белых банд в 1920 году» Реввоенсовет Республики наградил Бошковича орденом Красного Знамени и золотыми часами.

После окончания Гражданской войны Бошкович завершил свое партийно-идеологическое образование на курсах марксизма. Затем он работал в украинском руководстве: в 1921 был главным санаторным врачом и заведующим орготделом в Наркомате здравоохранения УССР; а в 1922–1923 – членом ВУЦИК и СНК УССР, а также полпредом УССР при заграничной организации «Помгола». В 1923–1925 годах выполнял обязанности консула СССР в Кенигсберге в Германии (кроме родного венгерского, Бошкович владел русским, немецким, румынским, французским и английским языками). Затем партия перебросила его на хозяйственную работу в ВСНХ, где он работал до весны 1931 года (начальник административного отдела, начальник палаты мер и весов, др.).

С весны 1931 года Ю. С. Бошкович начал работать в советской торговле, сначала замом председателя Химимпорта, потом – замом председателя Правления Торгсина, а затем – директором Союзмехторга. Одновременно учился в Институте им. Плеханова на факультете общественных наук. Избирался членом Моссовета, был инструктором Краснопресненского районного совета Москвы. В 1933 году парторганизация Торгсина наградила Бошковича грамотой и значком за хорошую организацию торговой сети. Действительно, голодный 1933 год, когда Торгсин переживал бурный рост, требовал напряжения сил его работников.

Репрессии оборвали жизнь Ю. С. Бошковича. Его личный листок по учету кадров заканчивают слова: «1.11–37. Снят с работы, арестован». Из архивных документов следует, что партколлегия КПК при ЦК ВКП(б) 14 апреля 1938 года исключила Ю. С. Бошковича из партии «как контрреволюционера». По постановлению Военной коллегии Верховного суда СССР от 20 января 1938 года он был расстрелян. Дюла Бошкович стал одной из многочисленных жертв чистки Наркомата внутренней торговли, где ему в то время случилось работать.

В период хрущевской оттепели 15 июня 1957 года Военная коллегия Верховного суда прекратила дело в отношении Бошковича «за отсутствием в его действиях состава преступления». Партийная реабилитация состоялась позже, спустя двенадцать лет, после того как перестройка и гласность привели к возобновлению реабилитаций жертв сталинского террора: 29 ноября 1989 года Комитет партийного контроля ЦК КПСС посмертно реабилитировал Ю. С. Бошковича.

Жданов Василий Кузьмич (1898—?) – один из «пионеров» Торгсина. Начал работать в должности замдиректора в декабре 1930 года, когда Торгсин был еще незначительной конторой Мосторга и обслуживал только иностранцев. В Торгсине занимался товарными заготовками и сбытом.

Из партийной характеристики (1932): «Политически грамотен, партийно выдержан. В деловом отношении энергичный и настойчивый. Большого опыта руководящей работы не имеет. На работе растет. Как администратор не имеет твердости нажима. В будущем выработается хороший хозяйственник».

Василий Кузьмич Жданов родился в семье крестьянина-рыбака в деревне Гоголево на Валдае. «В хозяйстве отца никогда не было более одной коровы и лошади[1416]. Нищета, голод гнали старших сестер на заработки в город, в летний период – на поденщину. Из всех детей мне больше всех повезло, – писал Жданов в автобиографии, – лишь я один получил образование». Подросток Вася Жданов не интересовался политикой: в революционном движении не участвовал, в кружках не состоял, царским правительством не преследовался. Он хотел учиться и, видимо, имел к этому способности. В 1914 году он выдержал конкурсные экзамены и получил стипендию, которая позволила ему, не обременяя семью, получить профессию учителя. Его желание учиться было поддержано сестрами, которые бывали в Петербурге и видели в образовании возможность вырваться из деревенской нищеты.

В Новгородскую земскую учительскую семинарию Жданов поступил еще при царе, а окончил через четыре года, в 1918 году, уже при большевиках. Потом год учительствовал в одном из валдайских сел. Мировая война и революции обошли Василия Жданова стороной, да и Гражданская его не опалила: осенью 1919 года в Москве, будучи слушателем курсов Наркомпроса по подготовке инструкторов-организаторов внешкольного образования, Жданов вступил в коммунистическую партию и добровольцем ушел на фронт, но в боевых действиях не участвовал – был дивизионным инструктором на Северном фронте. Уже в марте 1920 года курсантов отозвали с фронта для завершения обучения. До 1924 года Жданов работал на различных должностях в культотделах, а затем поступил на вечерний экономический факультет Института народного хозяйства им. Плеханова, который закончил в 1928 году, став дипломированным «экономистом внутреннего товарооборота». Так бывший учитель оказался на торговом поприще: сначала работал в Моссельпроме (секретарь юридической части, младший юрисконсульт, зав. кредитными операциями, зав. кондитерской секцией), потом в Мосторге (зав. отделом промэкспорта). 18 декабря 1930 года он был назначен зам. директора спецконторы «Торгсин». После того как Торгсин получил статус Всесоюзного объединения, Жданов стал заместителем председателя Правления. На этой должности он оставался по крайней мере до ноября 1932 года – последняя дата в его партийных документах, сохранившихся в архиве. Из фактов личной биографии известно, что жена Жданова была артисткой.

Василий Кузьмич Жданов, крестьянский сын с Валдая, в прошлом сельский учитель, а в зените жизни – ответственный работник столичного валютного торгового предприятия, казалось, сделал неплохую карьеру. Сведений о его последующей судьбе найти не удалось, но одно обстоятельство позволяет предположить, что в Москве он не удержался. Проверку партдокументов в 1935 году Жданов проходил в Зимовниковском райкоме Азово-Черноморского края. Партбилет образца 1936 года, который получили все коммунисты во время проходившего в тот год обмена партдокументов, найти не удалось.

Руководство Наркомата внешней торговли СССР

В этой книге часто упоминаются имена наркома внешней торговли А. П. Розенгольца и его зама М. А Логановского. Хотя эти два человека хорошо известны – информацию о них можно найти в справочных изданиях, тем не менее я решила включить небольшие биографические справки о них в эту книгу. Розенгольц и Логановский были активными участниками истории Торгсина.

Розенгольц Аркадий Павлович (1889–1938) – в октябре – ноябре 1930 года занимал должность заместителя наркома внешней и внутренней торговли СССР, затем до июня 1937 года был наркомом внешней торговли СССР.

Аркадий Павлович Розенгольц родился в Витебске. У его отца, купца 2-й гильдии, было семеро детей. Трое младших сыновей погибли в Гражданскую, трое других – сам Аркадий, его брат Герман, ставший при советской власти профессором-микробиологом, и сестра Ева были репрессированы при Сталине. В ГУЛАГе Ева, живописец, скульптор и график, ученица Фалька и Голубкиной, – ее работы находятся в Третьяковке, Музее изобразительных искусств им. Пушкина и Русском музее – работала в малярном цехе и делала надписи на баржах.

В одном из биографических очерков мимоходом было замечено, что Аркадий Розенгольц по «основной специальности» был фельдшер, а в 1914–1915 годах работал служащим страховых касс, но действительно главной его профессией и путевкой в жизнь стала революция. В 1905 году подростком он вступил в РСДРП(б). Вел партийную работу в родном Витебске, Киеве, Екатеринославе, Москве. В 1917 году стал членом исполкома Моссовета. Принял самое активное участие в Октябрьской революции и Гражданской войне, являлся одним из создателей Красной армии: в октябре 1917 года Розенгольц состоял в Московском военно-революционном комитете, в 1918–1919 годах работал под начальством Троцкого в Реввоенсовете Республики и в РВС Восточного и Западного фронтов и армий. В 1920 году был награжден орденом Красного Знамени и почетным оружием. Биографы отмечают близость Розенгольца к Троцкому: с 1923 по 1927 год Розенгольц принадлежал к «левой оппозиции»[1417].

После окончания Гражданской войны Розенгольц сначала восстанавливал транспорт, а затем создавал советский налоговый аппарат (будучи членом коллегии Наркомата путей сообщения РСФСР и Наркомата финансов РСФСР). До декабря 1924 года был членом Реввоенсовета СССР, начальником и комиссаром Главного управления военно-воздушных сил Красной армии (начальник Главвоздухофлота). В 1925 году отправлен на дипломатическую работу за границу и до 1927 года занимал пост сначала советника, а затем полпреда в Великобритании. Слишком активная советская шпионско-подрывная деятельность привела к разрыву советско-британских отношений в 1927 году. Розенгольц вернулся в Москву. Проработав около двух лет (декабрь 1928 – октябрь 1930) замнаркомом Рабкрина СССР, Розенгольц стал затем замом наркома внешней и внутренней торговли, а с ноября 1930 года – наркомом внешней торговли СССР.

Размышляя о судьбе Аркадия Павловича Розенгольца, невольно поражаешься, как, казалось бы, разрозненные события, факты и люди, о которых знала раньше, в жизни этого человека вдруг оказались тесно и трагически связаны, а порой стали частью и моей собственной биографии. Именно полпредство Розенгольца в Великобритании привело к известному «делу Аркоса» – обыску советского торгового представительства и офиса совместного советско-британского акционерного общества, в результате которого английская полиция изъяла компрометирующие СССР документы. Розенгольц с советскими сотрудниками покинул Лондон. По дороге в Москву поезд остановился в Варшаве, где Розенгольц в станционном кафе встретился с советским полпредом П. Л. Войковым. Именно в момент прощального взмаха рукой на перроне вслед уезжавшему Розенгольцу Войков был убит Борисом Ковердой. Коверде в то время было девятнадцать лет. А в 1994 году, будучи на стажировке в Институте Кеннана в Вашингтоне, я познакомилась с его дочерью. Старшеклассник Анатолий Рыбаков, ставший известным писателем дружил с Леной Розенгольц[1418]. В книге «Роман-Воспоминание» он пишет: «Наш роман не состоялся. После школы мы несколько раз виделись, потом мне сказали, что она пошла работать на завод чуть ли не сварщиком, потом вышла замуж. А уже после войны, вернувшись наконец в Москву, я узнал, что Лену еще в середине тридцатых годов застрелили в гостинице, в Сухуми. Как, почему, за что – до сих пор мне неизвестно»[1419].

Летом 1937 года А. П. Розенгольц был снят с поста наркома внешней торговли СССР и вскоре назначен на должность начальника Управления государственных резервов. В октябре Розенгольц был арестован. Он стал одним из обвиняемых на процессе так называемого «Антисоветского правотроцкистского блока», состоявшемся в Москве в марте 1938 года. Кроме Розенгольца, по этому делу проходили еще двадцать человек: бывший член Политбюро, «любимец партии» Н. И. Бухарин, бывший глава правительства А. И. Рыков, бывший наркомвнудел Г. Г. Ягода, бывший секретарь ЦК, а в последние годы заместитель наркома иностранных дел Н. Н. Крестинский и другие руководящие советские работники, а также несколько известных врачей. Они обвинялись в измене родине, шпионаже, диверсии, терроре, вредительстве, подрыве военной мощи СССР, провокации военного нападения иностранных государств на СССР. Аркадий Розенгольц в этом сфабрикованном деле был представлен одним из руководителей троцкистского подполья в СССР, немецким и английским шпионом. Проведенное в годы хрущевской оттепели расследование показало, что Розенгольц, как и другие арестованные по этому делу, в первые месяцы допросов отрицал свою вину, но в результате шантажа, психологического и физического воздействия начал давать признательные показания.

На суде Розенгольц признал все обвинения, в том числе и использование внешней торговли и расхищение государственных средств для финансирования лично Троцкого и его организаций, а также подготовку покушения на Сталина. В отличие от некоторых других, он не попросил о помиловании. В бытность в реввоенсоветах Розенгольцу не раз самому приходилось посылать людей на смерть; думал ли он тогда, что придет и его час? По приговору суда его расстреляли 15 марта 1938 года.

Жена Розенгольца Зоя Александровна, урожденная Ряшенцева, была арестована через две недели после мужа и расстреляна вслед за ним в апреле 1938 года в возрасте 38 лет. От этого, второго для Розенгольца, брака без родителей остались две малолетние дочери. Одна из них, Наталья, позже стала переводчиком.

В феврале 1988 года Пленум Верховного Суда СССР отменил приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР по делу о «правотроцкистском центре» от 13 марта 1938 года за отсутствием состава преступления.

Логановский Мечислав Антонович (1895–1938) – в 1931 году член коллегии, а с 1932 по 1937 год заместитель наркома внешней торговли.

Логановский родился в Кельце в Польше в семье адвоката, но по стопам отца не пошел, более того – порвал с ним: в регистрационном бланке члена ВКП(б), составленном в 1936 году, в графе «занятие родителей после 1917 года» указал «адвокат» и тут же уточнил как отрезал – «связи не имею». В Польскую социалистическую партию Мечислав Логановский вступил в 1914-м – в год окончания гимназии. Далее учебу решил не продолжать и посвятил свою жизнь революции. В 1914 году был арестован и до марта 1916 года отбывал срок в тюрьме в Варшаве, а затем в Нижнем Новгороде. После освобождения переехал в Москву и до февраля 1918 года работал сначала чернорабочим на заводе «Общества русских водомеров», а потом «артиллерийским браковщиком» на заводе «Крамер». Здесь же в Москве участвовал в Октябрьской революции. В июне 1918 года был принят в РКП(б) без кандидатского стажа. После окончания артиллерийских курсов комсостава Красной армии в Москве в январе 1919 года ушел на Гражданскую. Воевал на Западном и Южном фронтах (командир батареи и артиллерийского дивизиона, начальник и комиссар разведывательного отдела). За «фронтовую деятельность» был награжден орденом Красного Знамени. В феврале 1921 года начал работать особоуполномоченным в ВЧК, отсюда и был послан на разведывательную работу за границу: с мая 1921 до мая 1925 года – секретарь советских полпредств в Варшаве и Вене. По возвращении из-за границы недолго работал помощником начальника Иностранного отдела ОГПУ, а затем перешел на работу в Наркомат иностранных дел: до сентября 1927 года Логановский был зав. политическим отделом НКИД, затем до января 1931 – поверенным в делах СССР в Тегеране. В торговлю, в Наркомвнешторг, Логановский пришел с разведывательно-дипломатической работы.

С началом Большого террора тучи стали сгущаться над Логановским. Предзнаменованием беды было понижение по службе: в апреле 1937 года его перевели на должность заместителя наркома пищевой промышленности. Мечислав Антонович Логановский был арестован 16 мая 1937 года. А 29 июля 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР обвинила его в измене родине. В тот же день Логановский был расстрелян в поселке Коммунарка недалеко от Москвы. Партийная бюрократия не поспевала за темпами расстрелов. Только 11 декабря 1938 года Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б) исключила Логановского из рядов ВКП(б). Таким образом, в момент расстрела и в течение нескольких месяцев после него Логановский оставался членом партии. Обращает на себя внимание еще одна деталь. Партколлегия КПК 17 декабря 1938 года послала в НКВД выписку из протокола своего заседания «для ознакомления Логановского». Выходит, в декабре 1938 года члены КПК еще не знали, что Логановский был расстрелян несколько месяцев тому назад, – факт, который может свидетельствовать о возросшей независимости органов госбезопасности от центральных органов партии.

М. А. Логановский проходил в НКВД по тому же делу, что и бывший председатель Правления Торгсина А. К. Сташевский – «Польской организации войсковой», якобы занимавшейся в 1920–1930-х годах диверсионно-шпионской деятельностью против СССР в интересах польской разведки. По этому сфабрикованному делу были репрессированы многие польские политэмигранты и поляки, работавшие в советских органах безопасности и в Красной армии, а также советские руководители других национальностей, имевшие связи с Польшей[1420].

Двенадцатого декабря 1956 года Военная коллегия Верховного суда реабилитировала Мечислава Антоновича Логановского. О партийной реабилитации сведений нет. Жена Логановского Мария Ивановна помогала мужу в разведывательной деятельности и разделила его судьбу – была расстреляна в 1938 году. Реабилитирована посмертно.

Из истории контор торгсина

Список контор Торгсина (весна 1933)

Северная (г. Архангельск), Ленинградская, Горьковская, Татарская (г. Казань), Средне-Волжская (г. Самара), Нижне-Волжская (г. Сталинград), Западно-Сибирская (г. Новосибирск), Восточно-Сибирская (г. Иркутск), Дальне-Восточная (г. Владивосток); Московская, Западная (г. Смоленск), Иваново-Вознесенская, Башкирская (г. Уфа), Уральская (г. Свердловск), Донецкая (г. Мариуполь), Харьковская, Винницкая, Киевская, Днепропетровская, Черниговская, Одесская, Северо-Кавказская (г. Ростов-на-Дону), Крымская (г. Симферополь), Центрально-Черноземная (г. Воронеж), Якутская (г. Якутск); Узбекская (г. Ташкент), Казакская (г. Алма-Ата), Туркменская (г. Ашхабад), Киргизская (г. Фрунзе), Грузинская (г. Тифлис), Азербайджанская (г. Баку), Аджарская (г. Батум), Всемолдавская (г. Тирасполь), Белорусская (г. Минск). Республиканские представители Торгсина работали в Средней Азии (г. Ташкент), Закавказье (г. Тифлис) и на Украине (г. Харьков).

На протяжении 1933 года число контор продолжало расти. Из опытных «старых» выделились новые «молодые» конторы: Приморская (г. Владивосток), Хабаровская, Амурская, Азово-Черноморская, Кировская, Челябинская, Оренбургская, Омская и др.

Московская городская контора (МГК)

Москва играла особую роль в истории Торгсина. Собственно, Торгсин начался с Москвы. Валютный потенциал столицы был высок, поэтому Московская контора Торгсина являлась одной из наиболее доходных.

Развитие Торгсина в Москве шло бурно. В декабре 1931 года, в момент принятия решения о продаже населению товаров в обмен на бытовое золото, в столице были спешно открыты торгсины на Арбате, Сухаревке, Смоленской площади (знаменитый булгаковский торгсин), Кузнецком мосту и в Замоскворечье. Ни один город СССР не имел столько магазинов Торгсина, как Москва: в зените деятельности, летом 1935 года, в Москве работало 19 универмагов и их филиалов. Кроме того, у Московской конторы Торгсина были свои пошивочная мастерская, комиссионный магазин, продовольственная база и грузовой гараж.

Магазины концентрировались в центре Москвы. Кроме названных выше, торгсины работали на Покровке, Сретенке, Домниковской улице, улицах Герцена, Кирова, Горького, а также Таганской, Тверской-Ямской, Садово-Триумфальной, Серпуховской и Колхозной (москательный магазин) площадях. Кроме того, у Торгсина в Москве были палатки на Немецком, Зацепском, Тишинском, Ярославском, Центральном рынках и в Марьиной роще. Петровка – самая модная улица Москвы – была сердцем торгсиновской системы. Здесь было три торгсиновских магазина и товарная база. Тут же по соседству располагались Правление Торгсина и руководство Московской городской и областной контор.

Особенностью Московского городского Торгсина было то, что его магазины были в основном универсальными, в отличие от Ленинграда, где преобладала специализированная торговля.

Московская областная контора (МОК)

Контора появилась в момент бурного роста торгсиновской сети в 1932 году. Она существовала самостоятельно от городской до самого закрытия Торгсина. В 1930-е годы Московская область включала не только собственно Московский регион, но и Рязанскую, Калужскую, Тульскую и Калининскую (Тверскую) области.

В январе 1932 года у МОК было всего лишь три магазина, а к апрелю 1933 года уже 83! Торговый оборот конторы за год вырос с 1,9 млн до 5,6 млн руб. Магазины МОК работали в Рязани, Туле, Калуге, Калинине, Малаховке, в моем родном Подольске, Весьегонске, Пушкине, Загорске, Кашире, Дмитрове, Клине, Ногинске, Касимове, Скопине, Белеве, Торжке, Егорьевске, Малоярославце, Бежецке, Кашине, Серпухове, Вышнем Волочке, Кимрах, Коломне, Орехово-Зуеве, Калядине, Можайске, Зарайске и других городах.

Источник: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 164; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 2. Д. 3. Л. 6 и об., 7, 43, 44; Д. 7. Л. 14.

Ленинградская (Северо-западная) контора

Ленинградская контора Торгсина выросла из отдела портовой торговли – шипчандлерства, организованного 24 октября 1930 года в системе Ленгосторга. Первого февраля 1931 года Ленинградский Торгсин стал самостоятельной организацией, а в октябре 1931-го получил статус областной конторы (ЛОК). Территориально в 1931 году контора охватывала Ленинград и область, Карелию и Мурманск.

Торговая сеть ЛОК в 1931 году была скромной – павильоны в Ленинградском, Мурманском и карельских портах, универмаг и антикварный магазин в Ленинграде. С развертыванием операций по золоту в 1932 году начался бурный рост Ленинградского Торгсина. Были открыты магазины в Пскове, Новгороде, Петрозаводске, Боровичах, а затем на Валдае, в Старой Руссе, Череповце, Острове, Сороке и других городах. В феврале – марте 1933 года в Ленинградской областной конторе работали 12 межрайонных отделений: Псковское, Новгородское, Бологовское, Боровическое, Лодейнопольское, Порховское, Тихвинское, Лужское, Мурманское, Петрозаводское, Череповецкое, Пригородное.

Быстро росло и число магазинов. Весной 1932 года у ЛОК было 11 торговых точек всего лишь в четырех городах, в начале 1933 года их число увеличилось до 29 и работали они в 52 городах Ленинградской, Мурманской областей и Карелии. Наивысший результат был достигнут к октябрю 1933-го – 95 торговых точек (из них 65 работали в области). К концу 1933 года у Ленинградской конторы было 88 скупочных пунктов (68 – в области, остальные – в Ленинграде), 13 складов и самостоятельный транспортный отдел. О бурном развитии свидетельствует и рост аппарата Ленинградского Торгсина. В 1931 году в его штате работали всего 41, а осенью 1933 года – 2038 человек в Ленинграде и 350 человек в области[1421]. На короткое время в 1932 году, в связи с бурным развитием сети за пределами Ленинградской области, ЛОК переименовали в Северо-Западную контору, но потом опять вернулись к прежнему названию – Ленинградская областная контора. К началу 1934 года у ЛОК осталось 9 межрайонных отделений. Были закрыты, «в виду исчерпания ресурсов населения», Тихвинское, Лужское и Порховское отделения.

Ленинград занимал особое положение в ЛОК, и торговая сеть Торгсина там развивалась особенно быстро. Начав в 1931 году с двух магазинов в городе, весной 1932 года Торгсин в Ленинграде имел уже шесть магазинов (антикварный магазин на Проспекте 25 лет Октября, два универмага, два специализированных продовольственных магазина и магазин в гостинице «Октябрьская»), а также четыре скупочных пункта, магазин в порту и киоск на пристани. К концу 1932 года в городе было уже 16 магазинов, а к концу 1933-го – 32 (5 универмагов, 12 продовольственных магазинов, аптека, антикварный магазин, 12 ларей и портовый магазин). В апреле 1934 года руководство Торгсина создало даже самостоятельную Ленинградскую городскую контору Торгсина (ЛГК). Деление на ЛГК и ЛОК просуществовало менее года. В связи со свертыванием деятельности Торгсина конторы были вновь объединены в одну, Ленинградскую областную контору. К началу 1935 года в Ленинграде работало пять универмагов и шесть продовольственных специализированных магазинов Торгсина, десятки скупочных пунктов.

В годы карточной системы первой половины 1930-х годов в иерархии государственного снабжения Ленинград занимал второе место после привилегированной Москвы, но голод поразил даже относительно благополучные города. 1933 год имеет наиболее высокие показатели (табл. 30): в тот год Ленинградский Торгсин скупил более 4 т чистого золота. В статистике ленинградской золотоскупки, как и везде по стране, выделялся II квартал – весна, самое тяжелое время: в апреле – июне люди снесли в Ленинградский Торгсин золота на сумму 1,6 млн руб.

Таблица 30. Ленинградская контора Торгсина. Скупка ценностей, 1931–1935 (в млн руб.)

Примечания:

Включая город Ленинград и область. Данные за 1934 год – оперативные.

н/д – нет данных.

Прочерк означает, что Торгсин не принимал данный вид ценностей в этот год.

* За 9 месяцев 1932 года Ленинградский Торгсин скупил золота почти на 2 млн руб. Скупка серебра началась лишь в декабре 1932 года. Данные о выполнении плана скупки ценностей за 1932 год найти не удалось. Приведен «встречный план» Ленинградского Торгсина, принятый по инициативе его руководства на основе темпов скупки I квартала. Директивный план на 1932 год составлял 4,3 млн руб.

** Приведены уточненные данные из отчетов конца 1934 года. По ведомости выполнения валютного плана, составленной сразу же по итогам 1933 года, Торгсин скупил золота на 6 млн руб., в том числе лома на 4,7 млн и монет на 1,3 млн руб. Видимо, в итоговой сумме скупки ценностей за 1933 год отсутствуют сумма сданных в 1933 году серебряных монет (более 200 тыс. руб.) и валюта, поступившая по расчетам с СТФ (около 700 тыс. руб.). С учетом этих статей валютных поступлений общий итог скупки ценностей 1933 года превысит 11 млн руб. По ведомости выполнения валютного плана, составленной сразу по итогам 1933 года, Торгсин скупил ценностей на сумму 11,7 млн руб.

*** Вместе бытовое золото и чекан.

Источник: ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 1. Л. 20, 46; Д. 19. Л. 34, 35; Оп. 3. Д. 13. Л. 5, 13; Д. 16. Л. 7 и об.; Д. 38. Л. 8; Д. 59. Л. 261; Оп. 10. Д. 1. Л. 3; Д. 16. Л. 49, 55.

Данные скупки показывают, что рост показателей шел за счет бытового золота: в сумме всех ценностей, скупленных Ленинградской конторой в 1933 году, бытовое золото составило более 40 % (табл. 30). Это – еще одно подтверждение того, что именно золотые личные и бытовые ценности играли главную роль в спасении людей от голодной смерти.

В мае 1933 года в городе Ленинграде бытовое золото сдали более 100 тыс. человек, в июне – 95,6 тыс., в июле 111,5 тыс., а всего с мая по декабрь 1933 года – более 700 тыс. человек. По численности это составляло более четверти всех живших в городе в тот год[1422]. В тот же период времени в Ленинграде сдали бытовое серебро более 1,4 млн человек. С ослаблением голода к декабрю 1933 года число людей, несших бытовое золото в Торгсин, уменьшилось до 58,5 тыс., а к сентябрю 1934-го упало до 37,9 тыс. человек месяц (порядка 1,4 % городского населения). Средняя величина «сдачи» в городе Ленинграде в мае 1933 года составляла 4 руб. 44 коп., или порядка 3,4 г чистого золота, к декабрю 1933 года она снизилась до 3 руб. 41 коп. (2,6 г), а к сентябрю 1934 – до 2 руб. 99 коп. (2,3 г) – свидетельство не только измельчания поступлений ценностей в Торгсин в связи с отступлением голода, но и того, что люди в основном сдавали ценности понемногу. Упала и величина средней сдачи серебра. В начале 1933 года в Ленинграде в среднем человек «в один принос» сдавал бытового серебра на сумму 1 руб. 56 коп., в конце года – на 1 руб. 16 коп., а к концу 1934 года средняя величина сдачи серебра упала до 1 руб. 2 коп.[1423]

Золото (по стоимости) было основным видом ценностей в скупке Ленинградского Торгсина (табл. 30). В 1933–1935 годах, по неполным данным, он скупил у населения золота на 9,6 млн руб. (по цене скупки, табл. 30), что составило порядка 10 % в общей золотоскупке Торгсина тех лет (табл. 12). Резкое преобладание бытового золота над монетами – следствие подавляюще городского характера этой конторы Торгсина[1424].

Вклад Ленинградского Торгсина в финансирование индустриализации был значителен. За 1931–1935 годы стоимость скупленных им ценностей превысила 30 млн руб. (табл. 30), что составляло около 11 % общей суммы ценностей, привлеченных Торгсином, и являлось эквивалентом более 20 т чистого золота[1425]. Вклада Ленинградского Торгсина было достаточно, чтобы оплатить стоимость импортного оборудования для Днепростроя или Харьковского тракторного и Уралмаша, вместе взятых[1426].

Западная (Смоленская) контора

Двадцать седьмого апреля 1932 года в 12 часов дня открылся первый универмаг Торгсина в Смоленске. Так началась история Западной областной конторы Торгсина. Западная область в то время включала не только Смоленскую, но и Калужскую, Брянскую, часть Тверской, так что территория для работы была большая.

В 1932 году Торгсин открыл универмаги в Брянске, Клинцах, Ржеве, Вязьме, Великих Луках, Осташкове и Рославле. Особенно быстро рост конторы проходил в голодном 1933 году. Только за четыре месяца, с января по апрель, число торговых точек Западной конторы подскочило до 32, из них 30 были универмаги. В марте – начале апреля 1933 года Западная контора открывала от пяти до десяти универмагов каждые две недели! Организация торговли шла в спешке, при недостатке средств, оборудования, людей, но момент упускать было нельзя, ценности сами плыли в руки. В 1933 году универмаги Западной конторы Торгсина (кроме уже упомянутых) работали в Невеле, Спасо-Демьянске, Рудне, Бухарине, Бежице, Белом, Торопце, Трубчевске, Сычевке, Починке, Гжатске, Почепе, Карачеве, Новозыбкове, Стародубе, Дорогобуже, Сураже, Севске, Велиже, Жиздре, Сухиничах. В конце 1933 года универмаги Западной конторы Торгсина были структурно организованы в пять межрайонных баз-отделений. В 1935 году, несмотря на проходившее свертывание деятельности Торгсина, у Западной конторы все еще оставался 21 магазин.

Источник: ГАСО. Ф. 1424. Оп. 1. Д. 13. Л. 2; Д. 19. Л. 55; Ф. 1425. Оп. 1. Д. 21. Л. 3а, 35, 210.

Торгсин в Средней Азии

Ташкент стал столицей Торгсина в Средней Азии. Здесь открылись представительство и первый торгсиновский универмаг (март 1932), отсюда шло «валютное» освоение других среднеазиатских республик.

Зимой 1932 года представитель Торгсина в Ташкенте собирал информацию о золотом потенциале этого региона. Затем из Ташкента инспектора Торгсина поехали на разведку в другие города. В марте 1932 года в Ташкенте открылась Среднеазиатская краевая контора Торгсина; просуществовала она недолго, около четырех месяцев – Правление Торгсина решило создавать самостоятельные республиканские конторы. Но и этот план изменился. Первого декабря 1932 года в Ташкенте для руководства республиканскими конторами Торгсина было создано Уполномоченное представительство Торгсина в Средней Азии. Для своей резиденции представительство в 1933 году арендовало дом персидского подданного.

Первой и лидирующей конторой Торгсина в Средней Азии была Узбекская. Она работала с июня 1932 до ноября 1935 года. Вслед за Узбекистаном Торгсин начал осваивать «валютные ценности» Туркмении. К середине 1932 года сеть Торгсина в Средней Азии состояла из универмага и агентств в старом городе в Ташкенте, в Самарканде, Коканде, старой Бухаре (все в Узбекистане) и Ашхабаде (Туркмения). К началу 1933 года появились новые универмаги – в Намангане, Термезе, Андижане, Фергане (Узбекистан), Мерве, Керки, Чарджуе (Туркмения). Всего среднеазиатский Торгсин имел в то время 14 универмагов.

Открытие городского универмага, как правило, значило появление отделения в структуре республиканской конторы Торгсина. В конце 1932 года руководство приняло решение открыть отделения Торгсина в Киргизии, Таджикистане и Каракалпакии (именно в связи с этим расширением сети и появилось уполномоченное представительство Торгсина в Средней Азии в Ташкенте). Таджикское отделение открылось в сентябре 1933 года.

Таблица 31. Торгсин в Средней Азии. Скупка ценностей, 1932–1933 (млн руб.)

Примечания:

* Среднеазиатский Торгсин начал работать в марте 1932 года с открытием универмага в Ташкенте (Узбекистан). Данные таблицы показывают скупку по 5 узбекским (Ташкент, Самарканд, Коканд, Бухара, Наманган) и 3 туркменским (Ашхабад, Мерв, Керки) универмагам. В 1932 году Узбекистан скупил золотого лома на 541,2 тыс. и монет на 145,3 тыс. руб.; Туркмения соответственно – на 85,1 тыс. и 11,7 тыс. руб.

** Вместе наличная инвалюта и денежные переводы из-за границы.

*** Узбекистан скупил всех ценностей на 758,3 тыс. и Туркмения на 100,4 тыс. руб.

Источник: ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 10. Л. 5, 21, 53, 54; Д. 77. Л. 36.

Таблица 32. Скупка ценностей в республиках Средней Азии, 1933 (тыс. зол. руб.)

Примечание:

* Таджикская контора была образована в сентябре 1933 года.

Источник: ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 77. Л. 36.

В голодном 1933 году торгсиновская сеть в Средней Азии быстро росла. Для помощи прибыла бригада Наркомвнешторга из 20 человек. В начале июля насчитывалось 34, а на 1 ноября – уже 70 торговых точек Торгсина в городах Средней Азии. К осени 1933 года в Узбекистане работало 21 агентство Торгсина, в Туркмении – 12, в Киргизии – 12, а также 5 агентств в Таджикистане.

Выполнение валютного плана среднеазиатских контор обеспечивалось почти исключительно золотом и серебром (табл. 31, 32). В Узбекистане в декабре 1932 года Торгсин в среднем в день скупал золота почти на 3,5 тыс. руб. (порядка 2,7 кг)[1427]. Вместе с царским чеканом в Торгсине принимали и бухарскую золотую монету. Инвалюта и денежные переводы из-за границы в 1932 году составили всего лишь порядка 80 тыс. руб.

В 1933 году Торгсин в Средней Азии скупил золота почти на 3 млн руб. (эквивалент более 2 т чистого золота), причем бытовое золото существенно превысило сдачу золотых монет. Этот факт работники Торгсина объясняли значительными запасами золотых украшений у среднеазиатских народов, особенно в Узбекистане. В 1933 году бытовое серебро в сумме всех скупленных ценностей составило почти треть, а в весовом выражении побило золото. Серебряные украшения и утварь играли важную роль в культуре и быту народов Средней Азии. Иностранная валюта и переводы из-за границы поступали в среднеазиатский Торгсин, но были незначительны – менее 4 % в сумме скупленных ценностей. В 1933 году по сравнению с 1932 годом вклад среднеазиатских республик в общую сумму ценностей, скупленных Торгсином на территории СССР, вырос с 0,3 до 1,6 % (табл. 25, 31, 32).

Из республик Средней Азии главный вклад в финансирование индустриализации принадлежит Узбекистану. В 1933 году эта республика обеспечила 77 % всей скупки ценностей в Средней Азии. Вклад Туркмении в тот год составил 16,3 %, Киргизии – 6,2 %, а Таджикистана, где Торгсин начал работать только с сентября 1933 года, – около 0,5 %.

Источник: ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 1. Л. 145; Д. 9а. Л. 43; Д. 10. Л. 20, 21, 26; Д. 62. Л. 90; Оп. 2. Д. 14. Л. 2; Ф. 289. Оп. 1. Д. 126. Л. 1, 7; Д. 245. Л. 70.

Библиография

Архивы

Российский государственный архив экономики (РГАЭ)

Ф. 413. Министерство внешней торговли СССР

Ф. 2324. Государственный банк РСФСР и СССР

Ф. 4433. Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами «Торгсин»

Ф. 5240. Народный комиссариат внешней и внутренней торговли СССР

Ф. 7733. Народный комиссариат финансов РСФСР и СССР

Ф. 8153. Учреждение по руководству золото-платиновой промышленностью

Ф. 8154. Всесоюзное объединение и Главное управление по цветным металлам, золоту, платине и редким элементам (Главметцветзолото)

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 5446. Управление делами Совнаркома

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17. Центральный Комитет КПСС

Оп. 100. Личные дела на руководящих работников номенклатуры ЦК

Оп. 162. Особые папки Политбюро ЦК ВКП(б)

Центральный государственный архив Московской области (ЦГАМО)

Ф. 3812. Московская городская контора Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. 1934–1935 гг.

Ф. 3817. Универмаг № 8 Московской областной конторы Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами

Ф. 3819. Универмаг № 10 Московской областной конторы Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами

Ф. 3820. Универмаг № 11. Московской областной конторы Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами

Ф. 2014. Универмаг № 1 Московской городской конторы Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами

Ленинградский областной государственный архив в г. Выборге (ЛОГАВ)

Ф. 1154. Ленинградская областная контора Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами на территории СССР

Государственный архив Смоленской области (ГАСО)

Ф. 1425. Западная областная контора Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами «Торгсин»

Центральный государственный архив Республики Узбекистан (ЦГА РУз)

Ф. 81. Управление уполномоченного Комиссии советского контроля при СНК СССР по Узбекистану

Ф. 288. Управление уполномоченного Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами в Средней Азии

Ф. 289. Узбекская контора Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами

Российский государственный архив кинофотодокументов в г. Красногорске

Фонд: Торговля, снабжение, общественное питание

Hoover Institution Archives, Stanford, USA

Russian Subject Collection, American Engineers in Russia, 1927–1933

Boris I. Nicolaevsky Collection, 1801–1982

United States National Archives, Washington, D. C. (NARA)

Record group № 84 (RG 84). Foreign Service Posts of the United States, 1919–1940

Decimal File 861. Records of the Department of State Relating to the Internal Affairs of the Soviet Union, 1930–1939.

Visual History Archive, Shoah Foundation Institute for Visual History and Education. University of Southern California, Los Angeles, USA

Видеоинтервью с жертвами голода 1932–1933 годов. http://college/usc/edu/vhi

Справочные издания, сборники документов, статистические сборники

Денисов А. Е. Бумажные денежные знаки РСФСР, СССР и России 1924–2005 годов. Ч. 2. Государственные бумажные денежные знаки СССР и России 1924–2005 годов. М., 2005; Ч. 3. Ведомственные, военные и специальные выпуски денежных знаков СССР 1924–1991 гг. М., 2007.

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг.: Статистический обзор. М., 1960.

Декреты Советской власти: В 14 т. М., 1957–1997.

Население России в ХХ веке: Исторические очерки. Т. 1. 1900–1939 гг. М., 2000.

Партия и правительство о советской торговле: Сборник постановлений. М.; Л., 1932.

Письма И. В. Сталина к В. М. Молотову. 1925–1936. М., 1995.

Потребительская кооперация СССР за 1929–1933 гг.: Основные показатели. М., 1934.

Потребительская кооперация между XVI и XVII съездами ВКП(б). М., 1934.

Приемка и оценка драгоценных металлов. М., 1933.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. 1917–1961: В 7 т. М., 1967–1970.

Советская торговля: Статистический сборник. М., 1935.

Советская торговля: Статистический сборник. М., 1956.

Советская торговля в 1935 г.: Статистический сборник. М., 1936.

Социалистическое народное хозяйство СССР в 1933–1940 гг. М., 1963.

Энциклопедический словарь российских спецслужб: Разведка и контрразведка в лицах. М., 2002.

Периодические издания

Внешняя торговля

Советская торговля

Торгсиновец

Time

Художественная литература, воспоминания и мемуары

Астафьев В. Последний поклон // Где-то гремит война. М., 1975.

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. М., 1984.

Бунин И. А. Окаянные дни // Бунин И. А. Жизнь Арсеньева. Окаянные дни. Повести и рассказы. М., 2007.

Гранин Д. Керогаз и все другие: Ленинградский каталог. М., 2003.

Гришковец Е. Реки. М., 2005.

Жигулин А. Черные камни. М., 1989.

Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М., 1998.

Микоян А. Так было: Размышления о минувшем. М., 1999.

Серебровский А. П. На золотом фронте. М., 1936.

Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М., 1988.

Чернохвостова-Левенсон Е. Иркутские купцы Левенсоны и их потомки. Raleigh, 2015.

Шаламов В. Колымские рассказы. М., 1992.

Cummings E. E. Eimi. N. Y., 1933.

Hammer A. Quest for the Romanov Treasures. 1932.

Littlepage J. D. In Search of Soviet Gold. N. Y., 1937.

Petrov V. Soviet Gold. My Life as a Slave Laborer in the Siberian Mines. N. Y., 1949.

Литература на русском языке

40 лет советской торговли: Сб. статей / Под ред. Б. И. Гоголя. М., 1957.

Архипов В. А., Морозов Л. Ф. Борьба против капиталистических элементов в промышленности и торговле. 20-е – начало 30-х годов. М., 1978.

Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920–1930-е. М., 2003.

Барнс Р. Общественная психология в США и СССР в 20–30-х годах в свете теории потребления // Вопросы истории. 1995. № 2.

Беневольский Б. И. Золото России. Проблемы использования и воспроизводства минерально-сырьевой базы. М., 2002.

Болотин З. С. Вопросы снабжения. М.; Л., 1935.

Болотин З. С. За культурную советскую торговлю. М., 1937.

Брук-Шеферд Г. Судьба советских перебежчиков. Нью-Йорк; Иерусалим; Париж, 1983.

Булгаков В. Советская торговля на новом этапе. М.; Л., 1932.

Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Красные конкистадоры. М., 1994.

Внутренняя торговля РСФСР за 1931–1934 гг. М., 1935.

Голанд Ю. Валютное регулирование в период НЭПа. М., 1998.

Голанд Ю. Дискуссии об экономической политике в годы денежной реформы 1921–1924. М., 2006.

Голос народа. Письма и отклики советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / Под ред. А. К. Соколова. М., 1998.

Горелик С. М., Малки А. И. Советская торговля. Очерки теории и практики торговли в СССР. М.; Л., 1933.

Громыко Е. В., Ряузов Н. Н. Советская торговля за 15 лет. М., 1932.

Дихтяр Г. А. Советская торговля в период построения социализма. М., 1961.

Дихтяр Г. А. Советская торговля в период социализма и развернутого строительства коммунизма. М., 1965.

Дмитренко В. П. Торговая политика советского государства после перехода к нэпу, 1921–1924 гг. М., 1971.

Дэвис Р., Хлевнюк О. В. Отмена карточной системы в СССР, 1934–1935 гг. // Отечественная история. 1999. № 5.

Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «большая история». Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М., 2000.

Золотопромышленность СССР (1-ый Всесоюзный золотопромышленный съезд). М.; Л., 1927.

Иванченко А. А., Ге В. Н. Советская торговля Ленинграда и Ленинградской области, 1931–1934 гг. Л., 1935.

История социалистической экономики. Т. 4. М., 1978.

Итоги переписи торговых кадров и розничной сети 1932 года. М., 1933.

Итоги развития советской торговли от VI к VII съезду Советов СССР. Материалы Наркомвнуторга СССР. М., 1935.

Кадры советской торговли. М., 1936.

Канторович Я. А. Частная торговля и промышленность СССР по действующему законодательству. Л., 1925.

Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ: В 2 кн. Кн. 2. М., 2000.

Колхозная торговля в 1932–1934 гг. Вып. 1. М., 1935.

Кондурушкин И. С. Частный капитал перед советским судом. М., 1927.

Корнаи Я. Экономика дефицита. М., 1990.

Корнаи Я. Путь к свободной экономике. М., 1990.

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М., 2003.

Крон Ц. М. Частная торговля в СССР. По материалам Совета Съездов биржевой торговли. М., 1926.

Кузнецов В. В. По следам царского золота. СПб., 2003.

Кузнецов К. К. За новые задачи советской торговли и потребительской кооперации. М.; Л., 1931.

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. М., 1927.

Лифиц Н., Кантор М. Теория и практика вредительства в советской торговле. М.; Л., 1932.

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР, 1917–1963. М., 1964.

Микоян А. Продовольственное снабжение и наши задачи. М., 1930.

Миндлин З. Л. Социальный состав еврейского населения СССР // Евреи в СССР: Материалы и исследования. М., 1929.

Мозохин О. ВЧК – ОГПУ. На защите экономической безопасности государства и в борьбе с терроризмом. М., 2004.

Народное хозяйство СССР. М., 1932.

Нейман Г. Я. Внутренняя торговля СССР. М., 1935.

Нейман Г. Я. Пути развития советской торговли. М., 1934.

Неформальная экономика: Россия и мир / Под ред. Т. Шанина. М., 1999.

Новая торговая практика (к характеристике внутренней торговли в первой половине 1924–1925 г.): По материалам Совета Съездов биржевой торговли / Под ред. Я. М. Гольберта. М., 1925.

Новиков М. В. СССР, Коминтерн и гражданская война в Испании. 1936–1939 гг. Ярославль, 1995.

Новожилов В. В. Недостаток товаров // Вестник финансов. 1926. № 2.

Нодель В. А. Ликвидация карточек, снижение цен и развернутая советская торговля. М., 1935.

Нэп: приобретения и потери / Под ред. В. П. Дмитренко. М., 1994.

Общество и власть: 1930-е гг. Повествование в документах / Отв. ред. А. К. Соколов. М., 1998.

Осокина Е. Алхимия советской индустриализации. Время Торгсина. М., 2019.

Осокина Е. А. Иерархия потребления: О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1927–1935. М., 1993.

Осокина Е. А. За зеркальной дверью Торгсина // Отечественная история. 1995. № 2.

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М., 1996, 1998, 2008.

Осокина Е. А. Советская повседневность: Обыденность приключения, привычность риска. На примере истории Торгсина и ОГПУ // Социальная история: Ежегодник. 2007. М., 2008.

Осокина Е. А. Золото Торгсина // Экономическая история: Ежегодник. 2007. М., 2008.

Пилясов А. Н. Закономерности и особенности освоения Северо-Востока России (ретроспектива и прогноз). Магадан, 1996.

Предмет и метод экономики советской торговли: Дискуссия в секции советской торговли Института экономики Ленинградского отделения Коммунистической Академии. М.; Л., 1932.

Работники советской торговли служат народу. Горький, 1938.

Российская повседневность 1921–1941. Новые подходы. СПб., 1995.

Российское золото: В 3 т. М., 1993–1994.

Рубинштейн Г. Л. Развитие внутренней торговли в СССР. Л., 1964.

Русский рубль. Два века истории. М., 1994.

Рыбалкин Ю. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании (1936–1939). М., 2000.

Рыбалкин Ю. Тайный путь «золотого каравана» // Аргументы и факты. 1996. № 14.

Сапоговская Л. В. Золото в политике России (1917–1921) // Вопросы истории. 2004. № 6.

Сироткин В. Зарубежное золото России. М., 2000.

Слёзкин Ю. Дом правительства. Сага о русской революции. М., 2019.

Слёзкин Ю. Еврейский век. Эра Меркурия. Евреи в современном мире. М., 2005.

Советская социальная политика 1920-х – 1930-х годов: Идеология и повседневность / Отв. редакторы П. Романов и Е. Ярская-Смирнова. М., 2007.

Советская торговля в новой обстановке: Итоги 1935 г. и задачи 1936 г. / Под редакцией Г. Я. Неймана. М.; Л., 1936.

Советская торговля между XVI и XVII съездами ВКП(б). М., 1934.

Сокольников Г. Я. Новая финансовая политика. М., 1991.

Соломон П. Советская юстиция при Сталине. М., 1998.

Стефанов Б. За кадры и овладение техникой торговли. М.; Л., 1932.

Товарооборот СССР: Конъюнктурный обзор. М., 1935.

Торговля СССР за 20 лет, 1918–1937. М., 1939.

Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991.

Файн Е. Борьба за социализм и советскую торговлю. М., 1932.

Широков А. И. Дальстрой: Предыстория и первое десятилетие. Магадан, 2000.

Эпстайн Э. Арманд Хаммер. Тайное досье. М., 1999.

Юровский Л. Н. Денежная политика Советской власти (1917–1927): Избранные статьи. М., 1996.

Литература на иностранных языках

Allen R. C. Farm to Factory: A reinterpretation of the Soviet industrial revolution. Princeton, NJ, 2009.

Ball A. M. Russia’s Last Capitalists: The Nepmen, 1921–1929. Berkeley, 1987.

Banerji A. Merchants and Markets in Revolutionary Russia, 1917–30. N. Y., 1997.

Barnes C. R. The Creation of the Socialist Consumer: Advertising, Citizenship and NEP. Ph. D. dissertation. Indiana University, 1999.

Behind the Façade of Stalin’s Command Economy: Evidence from the State and Party Archives / Gregory P. R., ed. Stanford, 2001.

Blumay С. Dark Side of Power: The Real Armand Hammer. N. Y., 1992.

Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / Lovell S., Ledeneva A., Rogachevskii A., eds. L., 2000.

Carr E. H., Davies R. W. Foundations of the Planned Economy, 1926–1929: 2 vols. L., 1969.

Chase W. J. Workers, Society, and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918–1929. Urbana, 1987.

Christian D., Smith R. E. F. Bread and Salt: A Social and Economic History of Food and Drink in Russia. Cambridge, 1984.

Colton T. J. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, MA, 1995.

Contending with Stalinism. Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s / Lynne V., ed. Ithaca, 2002.

Davies R. W. The Socialist Offensive. Cambridge, MA, 1980.

Davies R. W. The Soviet Economy in Turmoil, 1929–1930. Cambridge, MA, 1989

Davies R. W. Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931–1933. L., 1996.

Dobrenko E., Naiman E. The Landscape of Stalinism. The Art and Ideology of Soviet Space. Seattle; L., 2003.

Dohan M. R. Soviet Foreign Trade in the NEP Economy and Soviet Industrialization Strategy: Ph.D. dissertation, MIT, 1969.

Dunham V. In Stalin’s Time: Middle-class Values in Soviet Literature. Durham, NC, 1990.

Fitzpatrick Sh. Middle Class Values and Soviet Life in the 1930s // Soviet Society and Culture. Boulder, 1988.

Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. N. Y., 1990.

Fitzpatrick Sh. Becoming Cultured: Socialist Realism and the Representation of Privilege and Taste // Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, NY, 1992.

Godek L. The State of the Russian Gold Industry // Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46, No. 5.

Gerth K. Unending Capitalism. How Consumerism Negated China's Communist Revolution. Cambridge, 2020.

Горох М. Золото – державі! Торгсин у Радянськiй Українi (1931–1936). Кiїv, 2020.

Grebenyuk P. S. The Gold Factor and Soviet Gold Industry during the Stalin Epoch // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. Т. 64. Вып. 3. 2019. https://doi.org/10.21638/11701/spbu02.2019.305.

Gregory P., Harrison M. Allocation under Dictatorship: Research in Stalin’s Archives // Journal of Economic Literature, vol. XLIII (September 2005).

Grichenko Wells L. The Role of Advertising in the Soviet Union. Ph. D. dissertation. University of Tennessee, 1992.

Gronow J. Caviar with Champagne. Common Luxury and the Ideals of the Good Life in Stalin’s Russia. Oxford, 2003.

Gronow J. The Sociology of Taste. L.; N. Y., 1997.

Grossman G. The Second Economy in the USSR and Eastern Europe: A Bibliography / G. Grossman, V. Treml, eds. Berkeley-Duke Occasional Papers on the Second Economy in the USSR. № 21 (1990).

Hanson Ph. The Consumer in the Soviet Economy. Evanston, IL, 1968.

Hessler J. A Social History of Soviet Trade. Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton, 2003.

Hoffmann D. L. Peasant Metropolis. Social Identities in Moscow, 1929–1941. Ithaca, NY, 1994.

Hubbard L. Soviet Trade and Distribution. L., 1938.

Hunter H., Szyrmer J. M. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928–1940. Princeton, NJ, 1992.

Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism. 1992.

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995.

Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika: Exploration in Russian and Eurasian History. 2 (1). Winter 2001.

Марочко В. I. «Торгсин»: Золота цiна життя украiньских селян у роки голоду (1932–1933) // Украiньский iсторичний журнал. 2003. № 3.

Matthews M. Privilege in the Soviet Union: A Study of Elite Life-Styles under Communism. L., 1978.

Osokina E. Our Daily Bread. Socialist Distribution and the Art of Survival in Stalin’s Russia, 1927–1941. N. Y.; London, 2001.

Osokina E. Stalin’s Quest for Gold. The Torgsin Hard-Currency Shops and Soviet Industrialization. Ithaca, 2021.

Osokina E. A. The Alchemy of Stalin’s Industrialization: Torgsin // Rivista Storica Italiana. Vol. CXXX. Fasc. II. Agosto 2018.

苏联的外宾商.为了工业化所需的黄金. Hong Kong, 2020.

Randall A. E. The Soviet Dream World of Retail Trade and Consumption in the 1930s. N. Y., 2008.

Russian Gold: A Collection of Articles and Newspaper Editorials Regarding the Russian Gold Reserve and Shipments of Soviet Gold. New York, 1928.

Russian Public Finance During the War. New Haven, 1928.

Sanchez O. Red Globalization. The Political Economy of the Soviet Cold War from Stalin to Khrushchev. Cambridge, UK, 2014.

Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin’s Russia, 1926–1934. Ithaca, NY, 1996.

Solomon P. H. Soviet Criminal Justice Under Stalin. Cambridge, 1996.

Smele J. D. White Gold: The Imperial Russian Gold Reserve in the Anti-Bolshevik East, 1918–? (An Unconcluded Chapter in the History of the Russian Civil War) // Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. № 8.

Stalinism: New Directions / Fitzpatrick Sh., ed. N. Y., 2000.

The Economics of Forced Labor: The Soviet Gulag / Gregory P. R., Lazarev V., eds. Stanford, 2003.

The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913–1945 / Davies R. W., Harrison M., Wheatcroft S. G., eds. Cambridge, 1994.

Timasheff N. S. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. N. Y., 1946.

Список сокращений

Ам-Дерутра (Am-Derutra Transport Corporation) – Советско-американское транспортное агентство

Амторг (Amtorg Trading Corporation) – частное акционерное общество в США с участием советского капитала

Антиквариат – Главная, а затем Всесоюзная государственная торговая контора по скупке и реализации антикварных вещей

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

Внешторгбанк – Банк для внешней торговли

ВРИД – временно исполняющий дела

Врио – временно исполняющий обязанности

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства

ВЦСПС – Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

ГАСО – Государственный архив Смоленской области

Главзолото – Главный золотой комитет

Главметцветзолото – Главное управление по цветным металлам, золоту, платине и редким элементам

Главнаука – Сектор науки Наркомата просвещения

ГОРТ – Государственное объединение розничной торговли

Госбанк – Государственный банк СССР

Госплан – Государственный плановый комитет

ГПУ – региональное представительство ОГПУ

ГТУ – Главное таможенное управление

ГУЛАГ – Государственное управление лагерей

ГУМ – Главное управление милиции

ГУМ – Государственный универсальный магазин

Дальстрой – Государственный трест по дорожному и промышленному строительству в районе Верхней Колымы

ДВК – Дальневосточный край

ИНО ОГПУ – Иностранный отдел ОГПУ, разведка органов госбезопасности

Инснаб – специальная контора по снабжению иностранных специалистов и рабочих продовольствием и промышленными товарами

Интурист – Всесоюзное акционерное общество, занимавшееся обслуживанием иностранных туристов в СССР

КВЖД – Китайско-Восточная железная дорога

Кожимпорт, Текстильимпорт, Межкнига, Союзметимпорт, Технопромимпорт и др. – импортные объединения Наркомата внешней торговли СССР

ЛГК – Ленинградская городская контора Торгсина

ЛЕНЖЕТ – Ленинградский жировой трест

ЛОГАВ – Ленинградский областной государственный архив в г. Выборге

ЛОК – Ленинградская областная контора Торгсина

МГК – Московская городская контора Торгсина

МОК – Московская областная контора Торгсина

Моссельпром – Торгово-промышленное объединение, включавшее государственные пивоваренные, спиртоводочные заводы, кондитерские и табачные фабрики

Мосторг, Мосгорторг – объединение предприятий торговли г. Москвы

МОСТРОП – Московский трест общественного питания

Наркомпрос – Народный комиссариат просвещения

НК РКИ, Рабкрин – Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКВМ, Наркомвоенмор – Народный комиссариат военных и морских дел

НКВТ, Наркомвнешторг – Народный комиссариат внешней торговли

НКИД – Народный комиссариат иностранных дел

НКТП, Наркомтяжпром – Народный комиссариат тяжелой промышленности

НКФ, Наркомфин – Народный комиссариат финансов

Нэп – Новая экономическая политика

ОБХСС – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности Главного управления милиции НКВД СССР

ОВИР – Отдел виз и регистрации

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление

Отель – Всесоюзное акционерное общество, занимавшееся гостиничным обслуживанием иностранцев

Политбюро – Политическое бюро Центрального комитета Коммунистической партии

Помгол – Центральная комиссия помощи голодающим

Разведупр – Разведывательное управление штаба Рабоче-крестьянской Красной армии, военная разведка

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РГАЭ – Российский государственный архив экономики

Рейхсвер – вооруженные силы Германии в 1919–1935 годах

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

РСДРП(б) – Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков)

СВИТЛ – Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь

СДКПЛ – Социал-демократическая партия Королевства Польского и Литвы

СНК, Совнарком – Совет народных комиссаров

Совбюро ИМПРа – Советское бюро Интернационала моряков и портовых рабочих

Совсиньторг – Всесоюзное экспортно-импортное объединение по торговле с Синь-Цзяном (Западный Китай)

Совторгфлот – акционерное общества советского торгового флота, объединявшее транспортные суда страны

Совфрахттранспорт, затем Совфрахт – Всесоюзное объединение Наркомата внешней торговли, занимавшееся транспортировкой грузов внешней торговли

Союззолото – Всесоюзное акционерное общество, объединявшее предприятия золотодобывающей промышленности

СТО – Совет труда и обороны

ТОТ – торговый ордер Торгсина

ТЭЖЭ – Государственный трест высшей парфюмерии, жировой и костеобрабатывающей промышленности

УЗО – Управление заграничных операций

УПО – Управление переводо-посылочных операций

УСВИТЛ – Управление Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей

ЦГА РУз – Центральный государственный архив Республики Узбекистан

ЦГАМО – Центральный государственный архив Московской области

ЦЕКУБУ – Центральная Комиссия по улучшению быта ученых

ЦК ВКП(б) – Центральный комитет Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)

ЦКК – Центральная контрольная комиссия

ЦЧО – Центральная черноземная область

ЭКО ГПУ – Экономический отдел в региональных представительствах ОГПУ

Экспортлес, Экспортхлеб, Нефтеэкспорт, Союзпушнина, Коверкустэкспорт, Союзпромэкспорт, Разноэкспорт – экспортные объединения НКВТ

ЭКУ ОГПУ – Экономическое управление ОГПУ

Юнион-Турс – Советско-американское туристическое агентство

NARA (National Archives and Records Administration) – Национальный архив США

RG – Record group

Иллюстрации

Время Торгсина

В конце 1920-х годов руководство страны взяло курс на форсированную индустриализацию. Не желая конкурировать с частником, государство начало ликвидацию частного предпринимательства, которое существовало в годы нэпа. Это привело к товарному и продовольственному кризису. С 1927 года в стране стихийно распространялись нормирование и карточки, а в январе 1931 года официально была введена всесоюзная карточная система на основные продукты питания и промтовары.

Торговля в первый день введения хлебных карточек в столице. Москва, 1929. Российский государственный архив кинофотодокументов (РГАКФД)

«Кто не работает на индустриализацию, тот не ест»: карточки получили только те, кто трудился на государственных предприятиях, и члены их семей. Отоваривать карточки нужно было в ведомственных закрытых распределителях (ЗР), закрытых рабочих кооперативах (ЗРК) или отделах рабочего снабжения (ОРС). На фото – ЗРК завода «Манометр», 1930. РГАКФД

Январь 1930 года. В стране уже ввели всесоюзную карточную систему на хлеб, а в промышленных центрах – карточки на все основные продукты питания. На фото: заборная книжка на имя Егорова Петра Федоровича. Выдана Центральным рабочим кооперативом (ЦРК) города Подольска Московской области. Из коллекции автора

Продовольственные талоны, которые ЦРК города Подольска выдал П. Ф. Егорову на январь 1930 года. Но ни один из талонов не был использован. Может быть, Егоров поменял место работы или место жительства? В этом случае он должен был получать паек в другом ЗРК. Из коллекции автора

ЗРК завода им. Сталина. Мясной отдел. В момент введения карточек на мясо (июль 1930) их получили только индустриальные рабочие – 14 млн человек в более чем 160-миллионной стране. Но даже мясные нормы снабжения рабочих были скудными. РГАКФД

1932. Рабочие Самары обедают в заводской столовой. На столе – обычная пища периода первой пятилетки – черный хлеб, щи, селедка. РГАКФД

Барахолка. В воскресный день тысячные толпы покупали, продавали, выменивали, воровали в толкучке на таком рынке. Центральная Черноземная область, 1933. РГАКФД

Заборная книжка Бачаровой Екатерины Ивановны, домохозяйки, проживавшей в Басманном тупике. Выдана «Резинотрестом» (Маросейка, 12), где, видимо, работал ее муж, а она получила карточки как иждивенец. Судя по штампу, пайки выдавали в ЗР № 167 Мостропа. Февраль голодного 1933 года. Из коллекции автора

Деревня накануне коллективизации. Сельский кооператив. Астрахань, 1929. РГАКФД

Москва, 1929. Мешочники. Страна уже живет на хлебном пайке. Крестьяне, составлявшие львиную долю населения страны, не получили карточек. Они приезжают в города выменивать хлеб. РГАКФД

«Хлебосдача – первая заповедь» – учил Сталин. Крестьяне отоваривают квитанции, полученные за сданный государству хлеб. Челябинская область, 1934. РГАКФД

«К зажиточной жизни». Рекламное фото сделано в 1933 году (Сталинград). За кадром остались ужасы коллективизации, массовый голод, людоедство, эпидемии, заградительные отряды, беспризорные дети. РГАКФД

Торгсин родился

В начале – малозначительная конторка Мосторга, Торгсин продавал антиквариат и сувениры иностранным туристам и снабжал иностранных моряков в советских портах. Но индустриалиазация нуждалась в валюте, и в июне 1931 года Торгсин открыл двери советским гражданам, которые могли покупать в его магазинах сначала на царский золотой чекан, а затем в обмен на бытовое золото, серебро, платину, драгоценные камни, и иностранную валюту.

На Смоленской площади, там, где Арбат достигает Садового кольца, совсем скоро откроется самый известный торгсин. Михаил Булгаков увековечит его в романе «Мастер и Маргарита». РГАКФД

Антикварные торгсины продавали иностранцам и обыденные товары. Покупательская карточка Алдонны Уайт свидетельствует, что в 1934 году она купила в антикварном магазине Торгсина грелки и скатерть. Из коллекции автора

Один из лучших в стране магазин Торгсина на углу Петровки и Кузнецкого моста. Москва, начало 1930-х годов. РГАКФД

Торгсин на Петровке. Москва, 1930. Антиквариат для иностранцев. Руководство страны пытается решить валютную проблему за счет иностранных туристов. Торгсин пока закрыт для советских граждан. РГАКФД

«Туризм в СССР». Страница французского еженедельника «Le Pèlerin» (1931). Зарисовки из советской жизни показывают возможность покупать товары в Торгсине как привилегию иностранцев, недоступную советским гражданам, и убеждают, что в стране коммунизма существует классовое неравенство. Из коллекции автора

Реклама товаров и услуг Торгсина

«От Москвы до самых до окраин»

Короткое слово «ТОРГСИН» скрывало антиподы: зеркальные столичные оазисы деликатесов и антиквариата и грязные провинциальные лавочки, где голодные крестьяне меняли припрятанный царский золотой чекан на мешки с мукой.

Антикварный магазин Торгсина в Москве, ок. 1931. Автор: Branson DeCou. Digital Archive, University of California – Santa Cruz

Торгсин в Путивле, Украина, 1933–1934. Сумской областной краеведческий музей

Торгсин в Путивле, Украина, 1933–1934. В центре зала столы приемщиков-оценщиков ценностей. Штат магазина – мужчины. Путивльский краеведческий музей

Антикварный отдел одного из московских торгсинов, 1932. РГАКФД

Торгсин, меховой отдел. Москва, 1932. Глядя на это рекламное фото, трудно поверить, что страна стоит на пороге массового голода, который унесет миллионы жизней. РГАКФД

Очередь за мукой и хлебом в Торгсине. Харьков, 1933. Уникальные фотографии из «Красного альбома» австрийского инженера Александра Винербергера сделаны во время массового голода на Украине. Хранятся в коллекции кардинала Теодора Иннитцера, Вена; копии переданы в Центральный государственный кинофотофоноархив Украины им. Г. С. Пшеничного

Портовые торгсины, Ялта и Одесса, ок. 1931. Автор: Branson DeCou. Digital Archive, University of California – Santa Cruz

Торгсин в Одессе, ок. 1931. Вероятно, это и есть скандальное хозяйство Гольдштейна, вызвавшее распущенностью нравов бурю негодования портовых интерклубов. Автор: Branson DeCou. Digital Archive, University of California – Santa Cruz

Шипчандлерство Торгсина в Ленинградском порту. Почтовая карточка, начало 1930-х годов. Из коллекции автора

Деньги Торгсина

Цены Торгсина исчислялись не в простых, а в «золотых» рублях. «Золотой» рубль нельзя было подержать в руках или увидеть. Он был условной расчетной единицей. В обмен на реальные ценности люди получали в Торгсине бумажки – в начальный период товарные ордера (ТОТ), а затем – именные книжки с отрывными талонами и разовые квитанции. Деньги Торгсина имели хождение только в его магазинах и нелегально на черном рынке. Торгсин не был ломбардом. Выкупить свои ценности было нельзя.

«Золотая» торгсиновская копейка (1932) – наиболее ранняя форма торгсиновских денег. Правила на обороте денег Торгсина предупреждали людей, что они отдали ценности безвозвратно. Из коллекции автора

Более поздняя форма денег Торгсина. Штамп с названием города указывает на то, где люди сдали ценности и могли покупать его товары. Из коллекции Льва Григорчука

Царский золотой чекан из «земельных банков» и других схронов в голодные годы спас миллионы людей. Торгсин купил у населения царских золотых монет на сумму порядка 45 млн руб., что составило, исходя из цены скупки, около 35 т чистого золота.

Образцы именной расчетной книжки и разовых квитанций. ЦДАВО Украины

Советские деньги времен Торгсина

На этих фотографиях – деньги, которыми в первой половине 1930-х годов люди платили в невалютных магазинах. Официально «золотой» торгсиновский рубль был равен обычным 6 рублям 60 копейкам. Во время голода, однако, на черном рынке за торгсиновский рубль давали от 60 до 70 простых рублей.

Советский чекан

Советские рубли 1930-х годов. Торгсин не принимал их

Шлите доллары на Торгсин!

Элитные магазины в столицах и неприглядные лавчонки в провинции – торгсиновская сеть покрыла всю страну, но и за границей зазвучало: «Шлите доллары на Торгсин!»

Рекламный проспект на английском языке (1935) призывает иностранцев переводить валюту на Торгсин для родственников, живших в СССР. Среди главных форпостов Торгсинии на карте показан Биробиджан, столица Еврейской автономной области – львиная доля переводов из-за границы была «еврейскими деньгами». На обратной стороне проспекта – перечень городов, в которых работали торгсины, а также прейскурант. Из коллекции автора

Советская почтовая открытка с видом на Кремлевскую набережную и рекламой товаров Торгсина на немецком языке. Выпущена тиражом 30 тыс. экземпляров. Из коллекции автора

Бланк-поручение иностранному банку на перевод валюты на счет Торгсина, с тем чтобы тот отправил продукты и товары по адресу в СССР. Текст поручения написан на русском, английском языках и на идиш. В общем валютном «урожае» Торгсина денежные переводы из-за границы составили 46,7 млн рублей, или, в соответствии с официальным курсом валют, существовавшим в СССР в первой половине 1930-х годов, более 20 млн долларов США. Из коллекции автора

Карточка посылочной компании «Fast and Co» служит подтверждением того, что посылка, заказанная за границей для Марты Шафер, жившей в немецкой колонии Райхенфельд (село Плодородное) на Украине, была получена через Торгсин в Березовке в декабре 1933 года. Во время массового голода в СССР подарок был бесценным – 32 кг муки, а также сахар, мыло, масло. В коллекции Джорджа Шоу (George Shaw), который предоставил этот документ, находится более 500 подобных карточек. Они датируются 1933–1934 годами и свидетельствуют о массовой отправке посылок с мукой, сахаром, рисом, маслом и другими продуктами, в основном на Украину. Судя по фамилиям, посылки шли к советским черноморским немцам, предки которых поселились в регионе в XVIII–XIX веках. Из коллекции Джорджа Шоу

Через разветвленную сеть агентов Торгсин проник не только в крупные города, но и в отдаленные провинции многих государств. Так, в 1933 году Амторг рекламировал Торгсин в 75 городах США

«Еврейская пасха. Мешок муки высшего качества – отличный подарок…» Реклама денежных переводов на Торгсин усиливалась в дни праздников, неважно, что они были религиозными

Реклама пугала долгой русской зимой и обещала, что денежный перевод на Торгсин позволит родственникам в СССР купить теплую одежду, обувь, белье, продукты…

«Комиссары» и «рядовые» советской торговли

Тысячи людей работали в Торгсине, но их имена затерялись в истории. В партийном архиве сохранились дела наиболее высокопоставленных советских «купцов». Но есть фотографии, которые позволяют увидеть и рядовых работников – заведующих, продавцов и оценщиков, которые работали в Торгсине в то непростое время.

Артур Карлович Сташевский – революционер, разведчик, меховщик, председатель Правления Торгсина в период массового голода и один из участников тайной «операции Х», в результате которой золотой запас Испании оказался в Москве. Расстрелян. РГАСПИ

Жена Артура Сташевского Регина после освобождения из ГУЛАГа, со Стефаном Ледером, сыном сестры Артура Сташевского Лили, 1950-е. Из семейного архива Анны Марголис-Чора

Москва, 1933. Нарком внешней торговли СССР Аркадий Павлович Розенгольц, который в этой должности курировал Торгсин с ноября 1930 года до закрытия, выступает в Колонном зале Дома Союзов. До расстрела Розенгольца остается меньше пяти лет. РГАКФД

Нарком пищевой промышленности СССР Анастас Иванович Микоян проверяет качество выпечки хлеба в поселке «Дальние зеленцы» (1935). С августа 1926-го до ноября 1930 года Микоян занимал пост наркома внутренней и внешней торговли СССР, а затем до июля 1934 года был наркомом снабжения. На этой должности он был одним из тех, кто принимал богатое хозяйство Торгсина во время ликвидации этого валютного предприятия. РГАКФД

Лев Михайлович Хинчук – до революции сын владельца портняжной мастерской, а в советское время – замнаркома торговли (1927–1930) и нарком торговли РСФСР (1934–1938), в момент возвращения с семьей из Германии, где с 1930 по 1934 год работал советским полпредом. Вероятно, в Берлине он контролировал прибытие ценностей Торгсина в Рейхсбанк. Расстрелян. РГАКФД

Михаил Абрамович Левенсон, последний председатель Правления Торгсина. На верхней фотографии он с отцом, женой Розалией и сыном Женей во Франции, 1911 (из книги Е. Чернохвостовой-Левенсон «Иркутские купцы Левенсоны и их потомки». Raleigh, 2015). На нижней фотографии Левенсон после ареста и допросов в НКВД. Расстрелян. Жена Левенсона Розалия была арестована и сослана в ГУЛАГ, где в лагере и ссылке провела десять лет. Из архивной коллекции Международного Мемориала

И. И. Гордеев, представитель Торгсина в США. На столе – рекламный плакат Торгсина. Из коллекции автора

Работники Торгсина в Тюмени, 1934. Те, кто сидит в первом ряду, вероятно, начальство – директор (очевидно, в кожанке и буденовке), зав. отделами, бухгалтер; стоят – кассиры, счетоводы и конюх. Их имена и должности указаны на обороте фотографии. Из коллекции Миколы Гороха

Третий выпуск курсантов – приемщиков драгметаллов Татарской областной конторы Торгсина. Обращает внимание множество женщин. Национальный музей Республики Татарстан

Работники торгсина в поселке Добрянка Черниговской области, 1933. Из коллекции Миколы Гороха

Даешь индустриализацию!

Значение Торгсина для индустриализации огромно. Его ценностей хватило, чтобы покрыть стоимость импортного оборудования для десяти гигантов – первенцев советской индустрии: Горьковского автозавода (43,2 млн руб), Сталинградского тракторного (35 млн руб.), Автозавода им. Сталина (27,9 млн руб.), Днепростроя (31 млн руб.), Господшипника (22,5 млн руб.), Челябинского тракторного (23 млн руб.), Харьковского тракторного (15,3 млн руб.), Магнитки (44 млн руб.), Кузнецка (25,9 млн руб.) и Уралмаша (15 млн руб.)

Разгрузка американского парохода, привезшего оборудование для советских промышленных предприятий. Ленинградский порт, 1930. РГАКФД

Разгрузка импортного промышленного оборудования в Ленинградском порту, 1931. РГАКФД

Импортное оборудование для Челябинского тракторного завода. Ленинградский порт, 1930. РГАКФД

Импортное оборудование для паровых котлов, Ленинградский порт, 1931. РГАКФД

Выгрузка американского оборудования для Магнитки. 1931. Место не указано. РГАКФД

Прощай, Торгсин!

В 1935 году в стране отменили карточки. На месте закрытых пайковых распределителей с принудительным и скудным ассортиментом появились гастрономы, универмаги, бакалеи, специализированные магазины обуви и одежды. Они были открыты для всех и торговали на простые рубли. Торгсин выполнил свою задачу. 1 февраля 1936 года он закрылся. На фотографиях – новые невалютные магазины советской торговли.

Последний покупатель в Торгсине. Москва, 1936. РГАКФД

Первый год без хлебных карточек. Булочная Горьковского автозавода, 1935. РГАКФД

Магазин в Подмосковье, 1935. РГАКФД

Оформление витрины магазина в Свердловской области, 1936. РГАКФД

Колхозницы в парфюмерном отделе. Куйбышевская область, 1937. РГАКФД

Парфюмерный магазин в Выборге, Карело-Финская ССР, 1940. РГАКФД

Елочные украшения Союзкультторга. Люди готовятся встречать 1937 год, не догадываясь, сколько бед он принесет. РГАКФД

Сельмаг в Ленинградской области, 1938. На стене – портрет «хозяина», первого секретаря Ленинградского горкома и обкома ВКП(б) А. А. Жданова. РГАКФД

Москва, 1990-е

На уличных часах без четверти шесть. Минуло более полувека. Знаки нового времени: «Макдоналдс» по соседству с бывшим булгаковским торгсином на Смоленской площади. Автор книги – среди современников.

Примечания

1

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М., 1998 (1-е изд.), 2008 (2-е изд.).

2

Анализ советской историографии см.: Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926–1937). Киев, 1979. Анализ советской и западной историографии дан в статье: Осокина Е. Источники и методы обеспечения форсированной индустриализации в СССР. Статья написана в рамках проекта Института российской истории РАН по созданию многотомной истории России. Готовится к публикации.

3

Millar J. Soviet Rapid Development and the Agricultural Surplus Hypothesis // Soviet studies. Vol. 22. № 1. P. 77–93; Mass Collectivization and the Contribution of Soviet Agriculture to the First Five-Year Plan: A Review article // Slavic Review. Vol. 33. № 4. P. 750–760; Ellman M. Did the Agricultural Surplus Provide the Resources for the Increase in Investment in the USSR during the First Five-Year Plan? // Economic Journal. Vol. 85. P. 844–863. Дебаты см.: A Debate on Collectivization. Was Stalin Really Necessary? [Запись устного обмена мнениями между Алеком Ноувом и Джеймсом Милларом 10 ноября 1975 г. в Дюкском университете] // Problems of Communism. XXXV. 1976. P. 49–62); Millar J. R. The Agricultural Surplus Hypothesis: A Reply to Alec Nove // Soviet Studies. 1971. Vol. 23. № 2. P. 302–306; Nove A. The Agricultural Surplus Hypothesis: A Comment on James R. Millar’s Article // Soviet Studies. 1971. Vol. 22. № 3. P. 394–401; Nove A. A Reply to the Reply // Soviet Studies. 1971. Vol. 23. № 2. P. 307–308; а также: Morrison D. J. A Critical Examination of A. A. Barsov’s Empirical Work on the Balance of Value Exchanges between the Town and the Country // Soviet Studies. 1982. Vol. 34. № 4. P. 570–584. Важную роль в западных дебатах сыграли работы советского экономиста А. А. Барсова: Барсов А. А. Баланс стоимостных обменов между городом и деревней. М., 1969; Он же. Нэп и выравнивание экономических отношений между городом и деревней // Новая экономическая политика: Вопросы теории и истории / Под ред. М. П. Кима. М., 1974. Из новейших исследований см.: Allen R. C. Farm to Factory. Reinterpretation of the Soviet Industrial Revolution. Princeton; Oxford, 2003. Русский перевод: Аллен Р. С. От фермы к фабрике: Новая интерпретация советской промышленной революции. М., 2013.

4

Получение всесоюзного статуса означало, что Торгсин должен был развернуть работу на территории всего Советского Союза.

5

Гражданскими предприятиями золотодобывающей промышленности называли те, где, в отличие от ГУЛАГа, не применялся труд заключенных.

6

Хотя факт использования ценностей в качестве средства платежа был завуалирован обменом ценностей на «деньги» Торгсина.

7

Создатели электронного архива не предусмотрели поисковое слово «торгсин». Без помощи Криспина Брукса, который уже проделал большую часть поисковой работы для собственного исследования, мне пришлось бы просматривать сотни интервью, чтобы найти упоминания о Торгсине.

8

Наркомат торговли был создан в 1924 году на базе Комиссии по внутренней торговле (Комвнуторг) при СТО СССР. С 1925 по 1931 год был объединен с Наркоматом внешней торговли в единый Наркомат внешней и внутренней торговли СССР. В 1931 году в связи с введением всесоюзной карточной системы внутренней торговлей стал заниматься Наркомат снабжения, а внешней – Наркомат внешней торговли СССР. В 1934 году в связи с подготовкой отмены карточной системы на базе Наркомата снабжения были созданы Наркомат пищевой промышленности и Наркомат внутренней торговли. В 1938 году Наркомат внешней торговли, который с 1931 года существовал отдельно, был объединен с Наркоматом внутренней торговли в единый Наркомат торговли.

9

Мосгорторг – Московское объединение предприятий торговли.

10

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 4433. Оп. 1. Д. 3. Л. 150.

11

Это удалось лишь отчасти. Параллельно с Торгсином иностранцами занимались «Интурист», Инснаб, «Отель», Сектор валюты и международных расчетов Наркомфина и, конечно, ОГПУ. Хотя у каждой из этих организаций была своя специализация в работе с иностранцами, будь то экскурсионное или гостиничное обслуживание, определение порядка валютных расчетов или политический надзор, в деятельности каждой из них были и элементы валютной торговли. Руководство Торгсина считало себя монополистом в деле внутренней валютной торговли и болезненно реагировало на валютную конкуренцию других ведомств.

12

Во втором квартале 1931 года в Торгсине было 17 контор: Московская, Ленинградская, Архангельская, Владивостокская, Новороссийская, Евпаторийская, Одесская, Херсонская, Николаевская, Мариупольская, Батумская, Бакинская, Потийская, Тифлисская, Таганрогская, Ейская и Феодосийская (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 15).

13

Акционерное общество «Совторгфлот» было создано в системе Наркомата путей сообщения СССР в июле 1924 года постановлением Совета труда и обороны СССР. Создание Совторгфлота являлось частью процесса государственной централизации, проходившего в тот период, и положило начало новой советской отрасли – морскому транспорту. В ведение Совторгфлота перешли суда разных ведомств, порты, судоремонтные предприятия и учебные заведения, связанные с подготовкой кадров для морского и речного флота.

14

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 4. Л. 83; Д. 8. Л. 5.

15

Интересное описание Петровки и ее торговой жизни в годы нэпа приводит Г. В. Андреевский в книге «Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920–1930-е» (М., 2003. С. 22–25).

16

Условия продажи, ассортимент, круг покупателей, цены и порядок расчетов в Торгсине обсуждались 21 августа 1930 года на совещании в Наркомфине (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 3. Л. 3–4).

17

Первоначальная (август 1930 года) формула расчета цен в Торгсине включала оптовую цену, акциз (налог) и накладные расходы (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 3. Л. 4). Налог на ювелирные изделия превышал 40 % (Там же. Л. 165).

18

Ленинградский областной государственный архив в г. Выборге (ЛОГАВ). Ф. 1154. Оп. 1. Д. 4. Л. 1 об.

19

На 1 ноября 1931 года в магазине было 15 тыс. антикварных и художественных вещей (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 13. Л. 13).

20

См. протокол совещания в Наркомфине от 21 августа 1930 года по вопросу о порядке продажи иностранцам предметов старины и искусства. Круг покупателей Торгсина Наркомфин согласовывал с НКИД и ОГПУ (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 3. Л. 3–4).

21

Инснаб – специальная контора Государственного объединения розничной торговли (ГОРТ) по снабжению иностранных специалистов и рабочих продовольствием и промышленными товарами – была создана в 1931 году в связи с введением в стране карточной системы. У Инснаба были свои магазины, парикмахерские, фотоателье и ателье мод и другие предприятия, которые должны были обслуживать семьи иностранных специалистов, приехавших работать в СССР по контракту. В 1932 году Инснаб был передан Торгсину, а прекратил свою работу 1 июля 1935 года в связи с отменой карточной системы в СССР. См. постановление СНК от 8 июня 1935 года «О ликвидации Всесоюзной конторы по снабжению иностранных специалистов и рабочих Инснаб» (Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 346). Подробно о снабжении иностранных специалистов и иерархии государственного снабжения первой половины 1930-х годов см.: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия».

22

Удивительно, как взгляды руководителей учреждения могут изменить его роль в истории. Под водительством Г. Я. Сокольникова в период реформы червонца первой половины 1920-х годов Наркомфин был ярым защитником легального валютного рынка в противовес запретительной позиции руководителей Госплана и ВСНХ. Подробно об этом см.: Голанд Ю. Валютное регулирование в период НЭПа. М., 1998.

23

Услуги Торгсина по снабжению советских судов загранплавания оплачивались по безналичному расчету Совторгфлотом. Советские моряки, ходившие в загранрейсы, а также их семьи получали товары из Торгсина и индивидуально, по специальным документам, которые Совторгфлот выдавал им в счет их валютной зарплаты. Таким образом, и в этом случае валюта как средство платежа была обезличена.

24

В навигацию 1931 года ожидалось прибытие морским путем в Ленинград 15 тыс. туристов (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 4. Л. 7 об.).

25

В официальных документах того времени рубли, несмотря на их неконвертируемость, именуются валютой (советской). Видимо, чтобы не было путаницы, о какой валюте идет речь, финансовые органы называли иностранную валюту «эффективной», или сокращенно «эффективы», тем самым признавая ее фундаментальное отличие от рубля, который, стало быть, признавался валютой неэффективной.

26

Появившиеся в 1931 году валютные чеки Госбанка выпускались в червонцах достоинством 5, 10 и 25 рублей. Купить их могли только иностранцы в Госбанке или по поручению Госбанка в обмен на валюту, при необходимости их можно было обменять на совзнаки или иностранную валюту. В качестве платежного средства чеки принимались наравне с иностранной валютой. Чеки были именные. Срок действия чека для размена его на валюту был один год со дня его продажи Госбанком. См. Положение о травелерс-чеках Госбанка, утвержденное 24 сентября 1931 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 59, а также Д. 4. Л. 83).

27

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 59 и об.

28

Там же. Л. 83; Д. 8. Л. 32 и об.

29

О нарушениях свидетельствуют письма Наркомфина. РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 32 и об.

30

Там же.

31

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 116.

32

Там же. Д. 8. Л. 32. Исключение составляли продукты, табак и другие необходимые предметы повседневной жизни. На них счета с погасительными штампами не составлялись, но стоимость этих товаров вычиталась из вывозимой суммы валюты в виде прожиточного минимума.

33

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 4. Л. 83. Прожиточный минимум для иностранцев, видимо, был отменен осенью 1932 года, что было частью более широкого процесса ослабления валютных ограничений.

34

Там же. Д. 88. Л. 50.

35

Там же. Д. 3. Л. 80.

36

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 3. Л. 97.

37

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 55–56, 63.

38

По валютным переводам, поступавшим в СССР через Красный Крест и Бюро по инправу, Наркомфин СССР в сентябре 1931 года установил, что с перевода до 100 долларов разрешалось перечислять на Торгсин только до трети суммы. Норма перечислений на Торгсин падала по мере возрастания суммы годового перевода. С перевода от 300 до 500 долларов разрешалось перечислять на Торгсин только около четверти, а с перевода от 5000 долларов и выше только 7 % суммы (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 61).

39

Там же. Л. 90, 91.

40

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 89.

41

Протокол межведомственного совещания при Секторе валюты и международных расчетов НКФ СССР. РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 55–56.

42

Там же. Л. 63.

43

Только 21 октября 1932 года приказом Наркомата снабжения СССР торговое обслуживание дипкорпуса перешло от рублевого Инснаба валютному Торгсину. Появились специальные элитные магазины Торгсина, обслуживавшие дипломатических работников. Так в Торгсине формировалась иерархия простых и элитных валютных магазинов (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 26. Л. 165).

44

Приказ № 2 Наркомвнешторга от 4 января 1931 года. ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 5. Л. 2; Д. 7. Л. 7.

45

Национализация недр, фактически провозглашенная с приходом к власти большевиков, была законодательно закреплена декретом о недрах от 30 апреля 1920 года. По этому декрету государству принадлежало монопольное право вести разработку полезных ископаемых, включая и золото. Постановлением Президиума ВСНХ 22 февраля 1918 года был создан Главный золотой комитет (Главзолото). Установлена государственная монополия на скупку золота и других ценных металлов 15 января 1918 года. Все старатели и золотопромышленные предприятия были обязаны сдавать государству добытое золото по фиксированной цене 32 руб. за золотник (4,26575 г) 96-й пробы. По декрету СНК от 23 июня 1921 года «О распределении добытого золота и платины» золото в сыром виде и слитках не могло быть предметом скупки, обработки, распределения или обмена организаций и частных лиц, а подлежало сдаче Наркомфину (Черносвитов Ю. Л., Затулкин Н. И. Золотопромышленное законодательство СССР, его особенности, история и ближайшие проблемы // Золотопромышленность СССР (1-ый Всесоюзный золотопромышленный съезд). М.; Л., 1927. С. 102–122).

46

Постановление ВСНХ от 12 января 1918 года установило государственную монополию на торговлю благородными металлами. Действовал закон о спекуляции 1918 года, по которому под страхом лишения свободы как минимум на 10 лет и конфискации всего имущества запрещались продажа, покупка и даже хранение золота, как «сырого», так и в слитках и монетах. Постановление ВСНХ от 17 февраля 1918 года запрещало также торговлю золотыми изделиями из золота 56-й пробы и выше. Декрет «О реквизициях и конфискациях», который запрещал хранение всех видов золота (сырого, в слитках, монетах и изделиях), вышел 17 октября 1921 года (Там же. С. 102–122).

47

Декрет СНК «О реквизициях и конфискациях» от 13 апреля 1920 года и постановление СНК «О порядке реквизиции и конфискации благородных металлов, денег и ценностей, медицинского и фармацевтического имущества, об осуществлении права реквизиции и конфискации Народным комиссариатом просвещения, таможенными учреждениями, Военным и Морским ведомствами» от 13 июля 1920 года (Декреты Советской власти. Т. 8. М., 1976. С. 41–48; Т. 9. М., 1978. С. 213–222).

48

1 золотник = 4,26575 г; 1 русский фунт = 0,40951241 кг.

49

Согласно постановлению конфискации подлежали все деньги «независимо от их образцов».

50

Новая экономическая политика хотя и сохранила государственный контроль за золотом, но ослабила валютную монополию. Первые признаки валютной либерализации видны в «Положении о золотой и платиновой промышленности», принятом 31 октября 1921 года. Оно допускало более широкое развитие частной инициативы в золотом промысле, оставляя, однако, незыблемым принцип государственной монополии на владение продукцией: под страхом судебной ответственности частный сбыт сырого золота, его обращение внутри страны и вывоз за границу были запрещены. Последующие декреты (особенно декреты СТО от 6 марта 1923 года и СНК от 23 сентября 1924 года, а также декрет ЦИК и СНК от 10 апреля 1925 года) легализовали хранение и обращение сырого золота. Обработанное золото, которое называлось благородным металлом, разрешалось к обращению только при наличии клейма. Декрет ЦИК и СНК от 17 июля 1925 года разрешил торговлю фондовыми и валютными ценностями. Более строгие правила действовали в пограничной полосе для предотвращения нелегального вывоза золота из страны. Постановление ЦИК и СНК от 6 июня 1924 года запрещало хранение и торговлю золотом и другими валютными ценностями в 50-верстной пограничной зоне (Сапоговская Л. В. Золото в политике России (1917–1921) // Вопросы истории. 2004. № 6. С. 13–47; Голанд Ю. Валютное регулирование в период НЭПа. М., 1998).

51

В числе наиболее важных были резолюция от 20 октября 1922 года об операциях с ценными бумагами, закон от 15 февраля 1923 года о валютных операциях и декрет от 19 апреля 1923 года об экспорте валюты и валютных переводах из-за границы. Более подробно об этом см.: Голанд Ю. Указ. соч.

52

Декрет также разрешил вывоз за границу золота в изделиях и слитках на сумму до 50 рублей.

53

На практике этот запрет не соблюдался. Организации использовали иностранную валюту при расчетах друг с другом (Голанд Ю. Указ. соч. С. 92). Видимо, и люди в частных сделках не соблюдали этот запрет. Однако, по закону, в отличие от Торгсина, платежи в золоте и валюте внутри страны в период нэпа относились к запрещенным операциям.

54

До революции червонцем («червонный» – красный или золотой) называлась золотая монета, равная 10 руб. В советское время червонец как денежная единица существовал с конца 1922-го до 1937 года и сыграл ключевую роль в денежной реформе, проведенной Наркомфином СССР в 1922–1924 годах. В момент введения червонцы частично обеспечивались драгоценными металлами и устойчивой иностранной валютой по курсу на золото, но главным образом легко реализуемыми товарами и ценными бумагами. Червонец, внедрение которого активно поддерживалось государством, стал вытеснять обесцененные совзнаки из обращения. В феврале 1924 года, когда устойчивость червонца не вызывала сомнений, правительство издало декреты о прекращении выпуска совзнаков (их хождение было прекращено к июню 1924 года), а также о введении в обращение государственных казначейских билетов, то есть новых советских денег. Десять новых рублей приравнивались к сильному устойчивому червонцу. Одновременно Наркомфин, который проводил денежную реформу, резко ограничил эмиссию денег и кредитование предприятий государственного сектора, а также принял меры по снижению цен на продукцию государственной промышленности. Эти жесткие меры стали испытанием для государственного сектора экономики и для населения. Но благодаря им Наркомфин добился бездефицитного госбюджета, привел в относительное соответствие объемы денежного обращения с товарным оборотом, добился выравнивания цен на промышленные и сельскохозяйственные товары и расширения на этой основе общего товарооборота. Достигнутое равновесие было, однако, хрупким. Уже с 1925 года начали нарастать негативные процессы, направляемые Госпланом. Наркомфин был обезглавлен и скомпрометирован арестами ведущих экономистов. Начался возврат к безудержному кредитованию и росту эмиссии денег, опережавшей рост товаров в обращении. Начало форсированной индустриализации далее подтолкнуло эмиссионный курс Госплана. Негативные тенденции в сочетании с чрезвычайными мерами во время кризиса хлебозаготовок привели в 1928 году к обвалу рубля. Хотя в качестве денежной единицы червонец просуществовал до 1937 года, регулирование, а затем планирование цен привели к крушению червонного обращения в ходе инфляции в конце 1920-х – первой половине 1930-х годов. Подробно об этом см.: Русский рубль. Два века истории. М., 1994; Голанд Ю. Указ. соч.

55

В конце 1922 года нарком финансов Г. Сокольников, видя в царской золотой монете конкурента червонцу, предложил снова, как в период «военного коммунизма», запретить хранение золотых монет (Голанд Ю. Указ. соч. С. 91).

56

В стране работали официальные государственные валютные биржи, а также «черная биржа» – стойки и палатки на рынках, где маклеры покупали и продавали золотые монеты и валюту. Кроме того, при товарных биржах в Москве, Ленинграде и Харькове работали вечерние фондовые биржи, в быту их называли «американками». На них не распространялись ограничения, действовавшие на официальных биржах, в результате люди могли обменять здесь более крупные суммы в золоте и валюте. Хотя «американки» работали легально, в периоды репрессий против биржевиков власти включали их в «черную биржу» (Голанд Ю. Указ. соч. С. 99).

57

Скупкой золота и драгоценных камней по поручению Наркомфина занимались Московский, Харьковский, Грузинский и Туркменский торги (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 3. Л. 26).

58

В отличие от частных лиц, регулирование валютных операций организаций, учреждений и предприятий в период нэпа было более жестким, хотя в первой половине 1920-х годов они и имели гораздо больше валютной свободы, чем в 1930-е. Под контролем торгпредств – монополия внешней торговли сохранялась – они сами вели свои экспортные и импортные операции, причем немалая часть разрешений на внешнеторговые операции (почти четверть в 1925 году) выдавалась не централизованно, а на местах. Для внешнеторговых операций организации и предприятия имели собственные валютные средства. Валюта поступала от их экспорта. Ее можно было также купить на валютных биржах и «американках». Хотя здесь действовало ограничение: только кредитные учреждения, союзы кооперативов и органы Наркомфина и Наркомата внешней торговли могли покупать и продавать валюту на внутреннем рынке без специального разрешения. Государственные и кооперативные организации на каждую покупку валюты внутри страны должны были иметь лицензию Особого валютного совещания Наркомфина. Выдача лицензий была одной из мер регулирования валютных аппетитов юридических лиц. На практике предприятия находили способы обойти это ограничение. Не имея лицензий на покупку валюты, они добывали ее через валютных маклеров. Предприятия должны были держать валюту внутри страны на счетах Госбанка или других банков, у которых было разрешение на валютные операции, а с 1923 года им разрешалось иметь валюту и за границей на счетах торгпредств или зарубежных корреспондентов Госбанка. По своему желанию предприятия могли свободно продать на внутреннем рынке имевшуюся у них валюту, хотя сначала обязаны были предложить ее для покупки Госбанку. Платить в иностранной валюте разрешалось только при расчетах с организациями, находившимися за границей. На практике, однако, это требование нарушалось: при внутренних взаимных расчетах предприятия и организации расплачивались и иностранной валютой.

59

Главное отличие методов валютной интервенции Госбанка от методов Наркомфина заключалось в том, что он продавал золотые монеты по твердой цене в соответствии с номиналом, а иностранную валюту по официальному обменному курсу, в то время как агенты Наркомфина покупали и продавали их по рыночной цене (Голанд Ю. Указ. соч. С. 133).

60

В Госбанке интервенции проводил валютно-фондовый отдел. За них отвечал Г. Аркус.

61

Лев Волин родился в 1887 году. Закончил юридический факультет Петроградского университета. До революции работал в золотодобывающей промышленности. После революции был сотрудником ВСНХ и Госплана. Весной 1921 года он послал свои предложения об оздоровлении денежной системы в Совнарком Ленину, оттуда они попали в Наркомфин. В 1922 году Волин перешел работать в Валютное управление Наркомфина (Голанд Ю. Указ. соч. C. 132).

62

Несмотря на осведомленность о действиях Особой части Наркомфина, ОГПУ спорадически проводило огульные аресты валютных спекулянтов, разрушая положительные тенденции, созданные в результате валютных интервенций, и сея панику на вольном рынке. Среди арестованных оказывались и агенты Особой части Наркомфина.

63

До 1931 года учет статистики народного хозяйства в СССР велся по хозяйственным годам, которые начинались 1 октября. По истечении 1929/30 хозяйственного года был добавлен особый квартал (октябрь – декабрь 1930), а с 1931 года учет стали вести по календарным годам, которые начинались 1 января. Здесь и далее обозначение типа 1925/26 означает хозяйственный год, тогда как 1925–1926 – календарные годы.

64

С июля 1925 года в разрешенную к вывозу за границу сумму в 300 рублей стали включать не только валюту, но и червонцы. Были ограничены валютные траты организаций (Голанд Ю. Указ. соч. С. 104).

65

Голанд Ю. Указ. соч. С. 107, 125, 130.

66

РГАЭ. Ф. 2324. Д. 788. Л. 115. Решение о выпуске советских червонцев в виде золотых монет, аналогичных царской золотой 10-рублевой монете, было принято осенью 1922 года, но оно носило символический характер, как подтверждение идеи возврата к золотому стандарту и возможности в будущем обменять бумажные червонцы на золотые. Для продажи населению Госбанк и Наркомфин чеканили в основном царские монеты. Летом 1923 года Сокольников предлагал чеканить золотые советские червонцы для валютных интервенций на рынке, и это предложение было принято Политбюро. Но вскоре он передумал, решив, что население будет больше доверять царским червонцам, а также из опасения, что масштабный выпуск советских золотых червонцев негативно скажется на доверии к бумажным червонцам (Голанд Ю. Указ. соч.; Он же. Дискуссии об экономической политике в годы денежной реформы 1921–1924. М., 2006).

67

Голанд Ю. Указ. соч. С. 107, 125, 130.

68

Творцы денежной реформы пытались сделать червонец сильным не только внутри страны, но и на мировом рынке, превратить его в конвертируемую валюту. Весной 1924 года котировки червонца появились на биржах за рубежом. С 1925 года СССР расплачивался червонцами за торговые операции с восточными соседями. Червонцы попадали за границу также контрабандным путем или легально с советскими гражданами, которые до июля 1925 года могли вывезти неограниченное количество червонцев. Чтобы поддержать престиж своей валюты, Госбанк скупал за рубежом значительные суммы предложенных к продаже червонцев. «Выкуп» червонцев, к которым за границей особого интереса не было, работал на улучшение финансового образа СССР, но требовал траты значительных валютных средств государства (Голанд Ю. Указ. соч. С. 99–100).

69

Подробно об этом см. главу «Зачем Сталину был нужен Торгсин».

70

Из-за плохого урожая 1924 года к весне на внутреннем рынке повысились цены на зерно и сельскохозяйственную продукцию. Для того чтобы погасить инфляцию, был значительно увеличен импорт муки, сахара, товаров потребления и сырья для их изготовления. Покупая за границей, государство пыталось насытить избыточный спрос внутри страны и привести цены в равновесие. Однако резкое увеличение импорта привело к ощутимому снижению валютных резервов страны. Для покрытия дефицита внешней торговли Госбанк только за май – июнь 1925 года продал в Лондоне золота на 20 млн рублей (Голанд Ю. Указ. соч. С. 103).

71

Там же. С. 107, 131.

72

Кроме того, местные власти были лишены права выдавать лицензии на ведение импортных операций юридическим лицам. Организации теперь были обязаны сдавать все валютные поступления в Госбанк, их право распоряжаться валютой со своих счетов было ограничено (Там же. С. 127–128).

73

Голанд Ю. Указ. соч. С. 120, 125–127; Мозохин О. ВЧК – ОГПУ. На защите экономической безопасности государства и в борьбе с терроризмом. М., 2004. С. 206.

74

По состоянию на 10 апреля 1926 года, по данным ЭКУ ОГПУ, по всей стране было арестовано 1824 человека, изъято ценностей на 544 тыс. рублей (Мозохин О. Указ. соч. С. 208).

75

Осенью 1923 – зимой 1924 года с санкции Политбюро ОГПУ провело репрессии против «валютных спекулянтов» и «черной» биржи. Однако в марте 1924 года по настоянию Наркомфина Политбюро потребовало от ОГПУ прекратить репрессии, так как они подрывали устойчивость червонца (Там же. С. 204–205).

76

Голанд Ю. Указ. соч. С. 128.

77

Четвертого февраля 1926 года Политбюро обязало СТО всемерно сократить расходы на валютную интервенцию (Мозохин О. Указ. соч. С. 207).

78

Решение Политбюро было формально оформлено постановлением ЦИК и Совнаркома 9 июля 1926 года (Голанд Ю. Указ. соч. С. 146–148).

79

Расправа с Волиным в довольно спокойном 1926 году имела политические корни. Через него подбирались к Сокольникову, который в декабре 1925 года на XIV съезде партии выступил против Сталина. Цепочка обвинений от Волина должна была привести к уничтожению Сокольникова, недаром в официальных выступлениях черную биржу поминали как «дитя Сокольникова». Но, как считает Юрий Голанд, нужного компромата тогда получить не удалось. В начале 1926 года Сокольникова сняли с поста наркома финансов СССР, но на этом пока дело и кончилось.

80

Голанд Ю. Указ. соч. С. 148.

81

ЭКУ ОГПУ боролось против несанкционированных действий УГРО и милиции, которые без согласования с ОГПУ проводили аресты валютчиков, срывая агентурные разработки (Мозохин О. Указ. соч. С. 213).

82

Там же. С. 222–223.

83

См., например, решения Политбюро от 25 января 1931 и 19 декабря 1932 года (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 105, 134).

84

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Глава 15. Сон Никанора Ивановича. Булгаков начал писать свой роман в 1928-м и работал над ним до 1940 года.

85

Г. В. Костырченко пишет об этом в книге «Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм» (М., 2003). Он ссылается на свидетельство бывшего сотрудника Экономического отдела московского представительства ОГПУ М. П. Шрейдера, который лично принимал участие в подобных мероприятиях (С. 109).

86

О «долларовой парилке» пишет Вальтер Кривицкий, сам сотрудник ОГПУ в 1930-е годы (Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М., 1998. С. 85).

87

Постановления о расстреле «валютчиков» см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 39–40; Мозохин О. Указ. соч. С. 215–216 со ссылкой на ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 633. Л. 1–10.

88

Особое внимание привлекали дачи – традиционные места тайников. Об истории государственного кладоискательства см.: Мозохин О. Указ. соч. С. 217–219, 221.

89

Вопрос о золоте в начале 1930-х годов постоянно был в повестке заседаний Политбюро. Работали комиссии Политбюро по золоту. Первого ноября 1931 года на заседании Политбюро доклад «О золоте» делал сам Сталин. По этому докладу Политбюро уполномочило комиссию по увеличению золотых ресурсов страны принять все необходимые меры для быстрейшего увеличения золотых ресурсов СССР (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 33).

90

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 101.

91

Аналогичные сообщения поступили, например, из Киева, Ленинграда, Тифлиса и Крыма (Там же. Д. 8. Л. 89).

92

Там же. Д. 8. Л. 48; Д. 4. Л. 110.

93

До появления Торгсина в СССР была организация, которая, наряду со старательским золотом, скупала бытовое золото у населения в обмен на товары. По постановлениям СТО от 11 января и 21 июня 1929 года в районах приисков работали скупочные пункты и «золотые магазины» акционерного общества «Союззолото». Осенью 1929 года золотоскупка Союззолота работала в девяти городах Сибири и Дальнего Востока. Почему Политбюро вместо развития операций Союззолота решило отдать Торгсину монопольное право на скупку бытового золота? Решение, видимо, было продиктовано ведомственной принадлежностью. Союззолото объединяло предприятия золотодобывающей промышленности и входило в структуру Главцветмета, промышленного объединения, отвечавшего за добычу цветных металлов, которое, в свою очередь, находилось в ведении Наркомата тяжелой промышленности. В 1933 году Союззолото было преобразовано в Главзолото в составе Наркомтяжпрома. Главной функцией Союззолота была разработка месторождений, а не торговля. С появлением Торгсина магазины Союззолота, а затем Главзолота, локализовались. Они продавали товары на приисках в обмен на старательское золото, добытое сверх плана. Торговля в магазинах Союззолота на приисках напоминала торгсиновскую, даже цены на товары там были такие же, как в Торгсине (РГАЭ. Ф. 8153. Оп. 1. Д. 1. Л. 65; Ф. 8154. Д. 106. Л. 91 и об.).

94

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 26. Л. 162.

95

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 44.

96

Постановление № 1123 СНК СССР от 10 декабря 1931 года «О предоставлении Всесоюзному Объединению „Торгсин“ права производства операций по покупке драгоценных металлов (золота)» (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 12а. Д. 698. Л. 1).

97

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 90.

98

Паритет (равенство) между червонцем и золотом выражался золотым содержанием червонца, которое было определено в 7,74234 г чистого золота.

99

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Глава 28. Последние похождения Коровьева и Бегемота.

100

Подробно о принципах снабжения населения в 1930-е годы см.: Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия».

101

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 12а. Д. 698. Л. 8.

102

Видимо, это правило не всегда соблюдалось. В апреле 1933 года Валютная комиссия СНК вынуждена была повторить запрет. К решению прилагался список населенных пунктов, где Торгсину запрещалось работать (РГАЭ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 827. Л. 2, 5).

103

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 26. Л. 162.

104

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 26. Л. 161.

105

О дальнейшей судьбе Е. В. Курлянда узнать не удалось.

106

Не случайно основная масса партийцев в руководстве и на местах встретили предложение Ленина о переходе к новой экономической политике в штыки, а количество самоубийств среди партийцев резко выросло в годы нэпа.

107

Идея о фазовом социально-экономическом развитии советского общества, где кризисы сменялись вынужденными рыночными, полурыночными или квазирыночными реформами, была высказана и исследована Бирмингемской научной школой, особенно Робертом Дэвисом. См., например: Davies R. W. Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931–1933. L., 1996.

108

По данным Юрия Голанда, валютные интервенции обоих ведомств, Госбанка и Наркомфина, с декабря 1922-го по февраль 1924 года показывают, что продажа золотых монет населению превысила их покупку государством на 19 млн руб. (по номиналу), а с учетом иностранной валюты превышение продаж над покупкой составило примерно 37,7 млн золотых руб. В то же время (январь, 1924) свободные от обязательств золотовалютные ресурсы Госбанка, по данным члена его правления З. Каценеленбаума, составляли всего лишь 130–140 млн рублей (Голанд Ю. Указ. соч. С. 94).

109

Goland Yu. Currency Regulation in the Nep Period. P. 1274.

110

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 18, 141–143; Внешняя торговля. 1936. № 1. С. 5.

111

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 22.

112

Там же. Л. 20–22.

113

Авторы плана сформулировали эту мысль политически корректно: «…должно отвергнуть версию о возрастающей кривой пятилетнего плана Торгсина как неверие в то, что вторая пятилетка улучшит положение трудящихся масс в 2–3 раза» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 20).

114

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 193.

115

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 12. Л. 239; Д. 26. Л. 34–39; Д. 66. Л. 29, 110; Д. 105. Л. 19; ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 16. Л. 32. Только немногие наиболее крупные центры – Москва, Ленинград, Киев, Харьков – имели по несколько магазинов Торгсина в одном городе, а в остальных случаях действовало правило «один магазин на город». Исходя из этого, цифра 1500 торговых точек в августе 1933 года, видимо, лишь слегка превышает число населенных пунктов, охваченных торгсиновской торговлей.

116

Данные о росте числа магазинов Торгсина см.: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 12. Л. 239; Д. 23. Л. 122; Д. 26. Л. 34–39; Д. 66. Л. 29, 110; Д. 105. Л. 19; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 825. Л. 1, 4; ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 16. Л. 32.

117

В соответствии с опубликованными итогами работы Торгсина пиком развития его торговой сети стал ноябрь 1933 года – 1526 торговых точек по стране (Внешняя торговля. 1936. № 1. С. 5).

118

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 834. Л. 2.

119

Список контор Торгсина на июнь 1931 года см.: ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 2. Л. 15; на весну 1932 года: ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 8; на весну 1933 года: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 63.

120

Историю развития Московской, Ленинградской и Западной контор Торгсина см. в приложении.

121

Из Северо-Кавказской выделилась затем самостоятельная Азово-Черноморская контора.

122

Об истории развития Торгсина в Средней Азии см. приложение.

123

В 1930-е годы Казахстан именовался Казакстаном. В то время административно он входил в состав РСФСР. Правда, руководители Торгсина порой путались. Так, председатель Торгсина Сташевский в декабре 1932 года ругал уполномоченного Торгсина в Средней Азии Шилова за плохую работу Казакской конторы, на что тот справедливо заметил, что эта контора, как автономная, подчиняется не Среднеазиатскому представительству, а непосредственно Москве (Центральный государственный архив Республики Узбекистан (ЦГА РУз). Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 7).

124

«Песня о Родине» («Широка страна моя родная…») поэта Василия Лебедева-Кумача и композитора Исаака Дунаевского.

125

Управление уполномоченного Торгсина в Средней Азии существовало с 13 ноября 1932 года до 5 октября 1934 года. Среднеазиатское представительство курировало Узбекскую, Туркменскую, Таджикскую и Киргизскую конторы, а также торговые точки в Каракалпакии.

126

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 62. Л. 92.

127

См., например, письмо председателя Правления Торгсина М. И. Шкляра в Экономический отдел ГПУ Свердловска, датированное ноябрем 1931 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 2. Л. 26).

128

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 53а. Менее детальные и обстоятельные доклады о валютном потенциале Северо-Западного региона (Псков, Карелия и др.) см. в архиве Торгсина в Выборге: ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 107 об., 108 об., 123.

129

В связи с предполагаемым открытием магазина Торгсина в г. Чуст инспектор Лукерин писал: «Сельское население Чуста, в отличие от городского населения других пунктов, имеет менее тенденций и возможностей к накоплению золота в изделиях, тем более, повторяем, что зажиточное население своевременно раскулачено» (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 53а).

130

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 32. Л. 4.

131

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 90. Л. 58–59. Донесения по другим районам в связи с предполагаемым открытием в них торгсинов см.: ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 63. Л. 26–27 и 27 об.

132

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 1.

133

Там же. Оп. 1. Д. 12. Л. 21.

134

Там же. Л. 43.

135

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 51. Л. 27.

136

Там же. Д. 2. Л. 37–38.

137

Там же. Д. 41. Л. 22.

138

Там же. Д. 98. Л. 59.

139

Вот лишь несколько примеров: «В открытых в августе точках в Рыбачьем и Кочкоре за октябрь месяц было привлечено валютных ценностей на 300 руб., в Сазановке за 10 дней на 57 руб. и в Покровке за 10 дней 77 руб., то есть в среднем в день по 9 руб. при ежедневных торговых расходах в среднем по 133 руб. в день или в 15 раз больше против поступивших ценностей, не говоря о колоссальных накладных расходах в связи с большой отдаленностью этих торгточек, от 250 до 400 км, от Центральной базы (г. Фрунзе) и железной дороги» (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 62. Л. 91).

140

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 134; Д. 12. Л. 120; Д. 15. Л. 177. Торгсин продавал товары внутри СССР, но считался экспортной организацией, так как торговал на валютные ценности и снабжался товарами экспортного качества.

141

Так, 3 ноября 1931 года именно Политбюро разрешило «золотые», а 24 ноября 1932 года «серебряные» операции в Торгсине (Там же. Д. 11. Л. 44; Д. 14. Л. 17).

142

Упоминание о директиве и письме см.: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 38. Л. 1 об.

143

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 61.

144

Там же. Д. 15. Л. 158–159.

145

См., например: Там же. Л. 159; Д. 13. Л. 88; Д. 14. Л. 63, 69; Д. 15. Л. 16, 173–174.

146

«Интурист» должен был заниматься «транспортировкой иностранных туристов», «Отель» – ведением гостиничного хозяйства. Этим организациям запрещалось открывать свои магазины и рестораны вне гостиниц, дабы не конкурировать с Торгсином (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 4. Л. 74; Д. 17. Л. 138).

147

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 19, 25.

148

Там же. Д. 11. Л. 49; Д. 12. Л. 34.

149

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 45 и об.

150

В своих постановлениях они объясняли подчиненным комитетам партии и местным советам, что планы Торгсина – это государственное задание, обязывали выделять Торгсину лучшие помещения и кадры, запрещали отзывать торгсиновских директоров на военные сборы и «кампании помощи селу» (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 76. Л. 18, 19, 93 и об.).

151

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 16.

152

Там же. Л. 1, 8, 16, 19 и об., 41, 47, 51.

153

Типичность этой истории подтверждают донесения других инспекторов Правления. См., например: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 184, 289; Д. 15. Л. 118, 162; Д. 71. Л. 102.

154

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 2. Л. 32–33.

155

Там же. Л. 33 об.

156

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 22. Л. 54.

157

В период создания Торгсина его Правление состояло из председателя (М. И. Шкляр), четырех замов (Ю. С. Бошкович, И. Я. Берлинский, В. К. Жданов, М. Н. Азовский) и помощника председателя (Т. И. Анисимов). Весной 1932 года Берлинский стал заведовать посылочными операциями; Бошкович – антикварными и золотыми (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 7. Л. 3; Д. 19. Л. 213).

158

В аппарате контор Торгсина постоянно работали плановый (планово-финансовый) сектор и бухгалтерия, а также общий сектор или секретариат. По мере развития Торгсина в его конторах появились сектора проверки исполнения, коммерческий сектор, который в свою очередь разделился на спецотделы по виду товаров – текстильно-трикотажный, обувной, меховой, продовольственный (в наиболее развитых конторах он далее делился на хлебофуражный и мясожировой отделы), разных товаров, стройматериалов, химико-фармацевтический и др.

159

Создание межрайонных баз в 1933 году преследовало цель приблизить руководство к торговым точкам. В результате этой реформы сложилась «кустовая» организация магазинов. «Куст» состоял из головного универмага, который являлся центром межрайонной базы, а также подчиненных ему магазинов, скупочных пунктов, складского и транспортного хозяйства. Снабжение товарами, кредитование, транспортное обеспечение, планирование и отчетность осуществлялись через головной универмаг. «Кустовая» организация обернулась бедствием для зависимых магазинов, так как головные предприятия в первую очередь обеспечивали свои нужды.

160

К концу деятельности Торгсина в 1935 году его структура специализировалась и разветвилась. Центр в Москве включал руководство (председатель и его замы, консультанты, старшие инспектора и референты); управление делами (общая часть, группа расчета, хозчасть, секретная, юридическая части, экспедиция и резерв); товарные отраслевые спецконторы (продовольственная, разных товаров, текстильно-трикотажная, обувная, меховая, портовая), а также контору внутреннего снабжения и транспорта, сводно-плановый и валютно-финансовый сектора, а также главную бухгалтерию. Периферийная сеть Торгсина состояла из порядка сорока областных, краевых и республиканских контор. При областных конторах работали товарные базы. Кроме того, в структуре Торгсина были Центральная база и База бриллиантов в Москве, а также Импортная база в Ленинграде. В административно-управленческом аппарате Торгсина летом – осенью 1935 года работали 906 человек, а в торговой сети 11 555 человек (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 158. Л. 25–27).

161

К нему перешли валютные торговые функции, которые ранее выполняли Совторгфлот, Мосторг, ГУМ, Главцветметзолото, Востокзолото, «Интурист» и «Отель».

162

В магазинах Торгсина работали приписные кассы Госбанка. Торгсин оплачивал их работу, но кассиров присылал Госбанк. Госбанк должен был также обеспечивать Торгсин приемщиками ценностей. На периферии из-за недостатка кадров это правило нарушалось.

163

Биографии заместителей председателя Торгсина смотри в приложении.

164

Не считая кратковременного исполнения обязанностей председателя Правления Г. И. Мустом (август – ноябрь 1934 года).

165

Сведения о М. И. Шкляре взяты из его автобиографии 1923 года, написанной при подаче заявления о принятии на учебу в Социалистическую академию, а также личного листка по учету кадров 1933 года и регистрационного бланка члена КПСС, заполненного при обмене документов в 1954 году (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Личные дела на руководящих работников номенклатуры ЦК). Эти документы появились в периоды разной политической конъюнктуры. Они позволяют увидеть, как менялось изложение фактов, и оценить достоверность информации. Однако, поскольку основной источник информации о Шкляре один – сам Шкляр, то возможны неточности и ошибки, утаивание фактов, самовосхваление и другое субъективное искажение информации.

166

Шкляр состоял членом Бунда несколько месяцев, с сентября 1917 до апреля 1918 года, но тем не менее, по его словам, добился откола от партии «левых элементов».

167

Исследования, основанные на материалах ОГПУ, свидетельствуют о том, что сотрудники «органов» при переходе на хозяйственную работу получали специальные задания, главным образом по ведению экономического шпионажа за границей. ОГПУ также командировало своих сотрудников на хозяйственную работу при получении заказа от промышленной организации. См., например, исследование С. В. Журавлева об операции, проведенной военной разведкой и ОГПУ в 1922–1927 годах, по добыванию технологии вольфрамового производства для развития электротехнической промышленности в СССР: Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «большая история»: Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М., 2000. С. 45–96.

168

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 71.

169

U. S. National Archives (NARA). Record Group (RG) 84. Records of Foreign Service Posts. Diplomatic Posts. USSR, vol. 420, 1934. «Conversation with Mr. X, an Official of a Berlin Bank, Actively Interested in Financing Russian Trade».

170

Сам Шкляр объяснял свой уход переводом на другую «руководящую» работу (Государственный архив Смоленской области (ГАСО). Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 24).

171

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 70. Л. 3.

172

Там же. Д. 30. Л. 41.

173

Центральный государственный архив Московской области (ЦГАМО). Ф. 3812. Оп. 1. Д. 1. Л. 31.

174

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 13. Л. 12. Секретные фонды государственных организаций и учреждений создавались с санкции правительства для «помощи руководящим работникам». Постановление СТО от 13 февраля 1926 года является наиболее ранним из найденных мной официальных директив о создании секретных фондов. Средства из секретных фондов шли на дотации в специальных столовых и буфетах, пособия на лечение и отдых на курортах, оплату книжных абонементов, элитное жилищное строительство и пр. Использование секретных фондов сопровождалось множеством злоупотреблений. Ненасытное руководство пополняло их даже из кредитов, оборотных средств, прибылей и отчислений нижестоящих организаций. Перерасход секретных фондов сделался столь угрожающим, что руководство страны вынуждено было ввести строгие ограничения и наказывать виновных. О секретном фонде Наркомторга СССР см.: РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 74. Л. 145; Осокина Е. А. Иерархия потребления. С. 68–70.

175

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 30. Л. 41.

176

Совсиньторг – Всесоюзное экспортно-импортное объединение по торговле с Синьцзяном (Западный Китай). Объединение продавало текстиль, сахар, металл, нефтепродукты, обувь, спички, силикаты, сельскохозяйственные машины, техническое оборудование, а покупало в Китае шерсть, хлопок, шелк, скот и другие продукты сельского хозяйства. Головная контора располагалась в Москве по адресу Ильинка, 6.

177

Имя Шкляра, например, отсутствует в энциклопедическом словаре российских спецслужб «Разведка и контрразведка в лицах» (М., 2002).

178

Россия также хранила золото за рубежом на счетах Государственного банка (более 140 млн золотых рублей), но это золото в Россию не вернулось.

179

Тоннаж золота здесь и далее рассчитан на основании следующих данных: тройская унция золота (31,103477 г) до 1934 года стоила 20,67 доллара, в то же время установленный советским правительством обменный курс составлял 1 руб. 94 коп. за 1 доллар США. Это значит, что в рублевом эквиваленте мировая цена золота составляла 1 руб. 29 коп. за 1 г чистоты.

180

По мнению В. И. Новицкого, бывшего чиновника Государственного банка в Петрограде, а позже товарища министра финансов в правительстве Колчака, а также британского историка Дж. Д. Смили, который опирался на данные Новицкого, золотой запас России на 1 января 1914 года составлял 1,695 млрд рублей. Он превышал запас Великобритании (эквивалент 800 млн рублей) и Франции (эквивалент 1,5 млрд рублей). По мнению М. В. Бернацкого, бывшего профессора политэкономии Петроградского университета и министра финансов во Временном, третьем коалиционном, правительстве, золотые ресурсы на хранении Государственного банка России на 1 июля 1914 года составили 1,5997 млрд золотых рублей и уступали по величине только Банку Франции (Russian Public Finance During the War. New Haven, 1928. Р. 438; Novitzky V. Russia’s Gold Reserve // Russian Gold: A Collection of Articles and Newspaper Editorials Regarding the Russian Gold Reserve and Shipments of Soviet Gold. New York, 1928. Р. 9–11; Smele J. D. White Gold: The Imperial Russian Gold Reserve in the Anti-Bolshevik East, 1918–? (An Unconcluded Chapter in the History of the Russian Civil War) // Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. № 8. Р. 1318).

181

Царское правительство вывезло золота на 638,5 млн рублей в Великобританию через Архангельск и в Канаду через Владивосток для получения кредитов в Великобритании. Временное правительство для получения военных кредитов вывезло золота в Швецию на сумму 4,85 млн рублей (Smele J. D. Op. cit. P. 1319).

182

До Первой мировой войны практически все золото хранилось в Государственном банке в Петербурге. Во время войны, при угрозе немецкого наступления на столицу, часть золотого запаса империи была перевезена в глубинку, в Самарское отделение Государственного банка. После прихода к власти большевиков в низовьях Волги вспыхнул антисоветский мятеж чехословацкого корпуса. Спасая золото, большевики перевезли его из Самары в Казань. По одним сведениям, «казанский запас» составлял порядка 652 млн рублей (Smele), по другим (Новицкий, Бернацкий) – около 634 млн рублей. Вскоре Казань пала. Большевики, поспешно эвакуируясь, не успели перевезти золото. Оно попало в руки Комитета членов Учредительного собрания (Комуч, или «Самарская учредилка») – эсеровского правительства, утвердившегося в Самаре в июне 1918 года после захвата города белочехами. Вместе с Комучем золотой запас переехал в Уфу, где власть оказалась в руках Уфимской Директории, коалиции Комуча и Сибирского правительства, а в результате военного переворота и власть, и золотой запас перешли в руки Верховного правителя Колчака. Колчак потратил на покупку военного снаряжения и нужды своего правительства более 195 млн рублей золотом. Кроме того, часть золота, находившегося в распоряжении Колчака, была захвачена во время транспортировки во Владивосток одним из его «строптивых вассалов» атаманом Семеновым (42,2 млн рублей) и оказалась в Чите. Семенов отказался вернуть золото Колчаку и потратил его на свои нужды. Часть «казанского запаса» была потеряна при авариях и украдена во время перевозок. Отступая под натиском Красной армии, Колчак вместе с золотом покинул Омск, но доехал только до Нижне-Удинска. Там, поверив обещаниям союзников, что ему будет гарантирован проезд во Владивосток с белочехами, он перешел из своего эшелона, покинув золото, в поезд чешского полка. Этот поезд под флагом союзников доехал до Иркутска, где белочехи, покупая себе проезд до Владивостока, передали Колчака эсеровскому правительству. Вскоре после того, как власть в Иркутске перешла в руки большевиков, Колчак был расстрелян. Остатки «казанского запаса» в Иркутске были переданы большевикам. Всего большевикам удалось вернуть из «казанского запаса» золота на сумму 409,5 млн рублей. Подробно о судьбе золотой казны Российской империи – сюжет заслуживает приключенческого романа – и тратах большевиков в первые годы советской власти см.: Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Красные конкистадоры. М., 1994; Smele J. D. Op. cit. P. 1317–1347; Кузнецов В. В. По следам царского золота. СПб., 2003; Сироткин В. Зарубежное золото России. М., 2000; Зарубежные клондайки России. М., 2003; Новицкий В. И. Происхождение золотого запаса // РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 833. Л. 1–20; Russian Public Finance; Russian Gold; и др.

183

Новицкий пишет, что золотая казна Румынии, драгоценности королевской семьи, ценности государственных учреждений и частных лиц прибывали в Кремль несколькими партиями в декабре 1916 – начале 1917 года (Новицкий В. И. Указ. соч. С. 14). Бернацкий оценивает золото Румынии в 118,2 млн рублей (Russian Gold, Р. 28). Согласно «Отчету по золотому фонду», составленному специальной комиссией СТО, которая была создана в конце 1921 года и по заданию Ленина изучала финансовое положение Страны Советов, золото Румынии в Госбанке составляло «приблизительно 117 млн руб.» (Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 90 со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 27). Сапоговская считает, что золотой запас Румынии был переплавлен в слитки (Сапоговская Л. В. Золото в политике России. С. 31–47). Скорее всего, только часть румынского золота была переплавлена к началу 1920-х годов. Согласно «Отчету по золотому фонду», на 1 января 1922 года в наличии имелось румынского золота на 105 102 337 руб. 88 коп. Румынское золото в отчете показано отдельно от «советского» (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 51). Отчет дает сведения о количестве румынских монет, что свидетельствует о том, что к началу 1922 года они еще не были все переплавлены (Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 152–153 со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 27).

184

Новицкий пишет, что большевики были приятно удивлены, обнаружив старательское золото в подвалах отделения Государственного банка в Иркутске (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 833. Л. 16).

185

По материалам секретной комиссии СТО, Советская Россия выплатила Германии по Брест-Литовскому договору 124,8 млн рублей (Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 152–153 со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 28, 45). По расчетам Бернацкого и Новицкого, использованным современным западным историком Смили, большевики успели до капитуляции Германии отправить (из общей суммы платежа 245,6 тонн) 93,5 тонн золота на сумму 120,8 млн рублей (Smele J. D. Op. cit. P. 1319). После окончания Первой мировой войны по условиям Версальского договора это золото было депонировано в Банк Франции. Сапоговская, так же как и Смили, считает, что в Германию было вывезено около 93 тонн золота, но для перевода тоннажа в рублевую сумму она использует 1 руб. 40 коп. за грамм чистоты вместо 1 руб. 29 коп. В результате 93 тонны золота оборачиваются в ее подсчетах в 129,8 млн рублей (Сапоговская Л. В. Указ. соч. С. 32).

186

По данным «Отчета по золотому фонду», в 1920 году Эстонии было выплачено 15 млн рублей, Латвии – 4 млн рублей, Литве – 3 млн рублей. В том же году без расшифровки расхода НКИД потратил золота еще на 6 млн руб. В 1921 году предстояло заплатить Польше более 5 млн руб. (Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 92 со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 28). Общая контрибуция Польше, по данным Сапоговской, составила 10 млн руб. (Сапоговская Л. В. Указ. соч. С. 42 со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 28). Бернацкий считает, что выплаты только Эстонии и Польше, оговоренные в договорах, составили около 33 млн рублей (Russian Public Finance. P. 455).

187

Сапоговская Л. В. Указ. соч. С. 41 со ссылкой на Документы внешней политики СССР. Т. 3. М., 1959. С. 675; Т. 4. С. 774.

188

Никто из исследователей не берется определить общую сумму расходов советского правительства на мировую революцию, но все сходятся во мнении, что она была огромной и потрачена зря. В исследованиях приводятся лишь отдельные траты. Так, финансирование работы Коминтерна в 1920 году составило более 2 млн руб. (Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 145). Особые папки заседаний Политбюро пестрят постановлениями о выделении денег Коминтерну, МОПРу (Международная организация помощи борцам революции), Профинтерну (Красный интернационал профсоюзов), Крестинтерну (Крестьянский интернационал), Комиссии внешних сношений ВЦСПС, обществам культуры и дружбы с СССР и другим организациям, через которые шло финансирование коммунистического движения и шпионаж.

189

В 1920 и 1921 годах заказы народных комиссариатов на импорт товаров по смете Внешторга составили около 537 млн рублей (Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 147).

190

Назначение специальной комиссии для расследования этого вопроса объясняется тем, что правительство США, как и правительства ряда других стран, запрещали покупать золото у большевистской России, считая это помощью коммунистическому режиму. Исключение было сделано для закупок продовольствия для голодающих через АРА (American Relief Administration), для чего советское руководство отправило в США золота на сумму 11,4 млн долларов. Но, несмотря на запреты, «красное» золото поступало в США. Советское руководство продавало золото через посредников, главным образом Швецию. Золотые царские монеты и другое золото переплавлялись в Швеции, подвергаясь дополнительной очистке. Новые слитки затем поступали в продажу уже со штампами шведских банков. Комиссия Сената США при расследовании этого вопроса пользовалась официальной торговой статистикой шведского импорта золота из России. При сравнении объемы шведского импорта золота из России и объемы шведского экспорта золота в разные страны практически совпали, что, по мнению комиссии, было свидетельством того, что Швеция покупала советское золото не для себя, а для последующего реэкспорта. По расчетам комиссии, более 40 % советского золота, поступившего в Швецию в 1920–1922 годах, отправилось затем в США, треть в Швейцарию, откуда оно затем продавалось в другие страны; более 16 % ушло из Швеции во Францию; менее значительные суммы в Голландию, Великобританию, Германию и Финляндию. О продаже советского золота через посредников в начале 1920-х годов см. также: Сапоговская Л. В. Указ. соч. Она пишет, что интенсивность оттока золота за рубеж была такова, что к началу 1922 года государственные кладовые двух крупнейших из трех мест хранения золотого запаса Советской республики опустели (с. 40).

191

К началу 1922 года из золотого запаса Российской империи советское правительство потратило более 812 млн рублей (Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 145 со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 28). Если вычесть из этой суммы выплаты по Брестскому миру, контрибуцию Польше и «денежные подарки» соседям (всего более 170 млн рублей), то на долю продаж золота на другие нужды (торговля, шпионаж, поддержка коммунистического движения и пр.) останется более 640 млн рублей.

192

Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Указ. соч. С. 97 со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 27.

193

Наличность серебра на 1 февраля 1922 года составила 22,4 млн рублей при невыполненных обязательствах по платежам серебром в размере 4,8 млн рублей. Кроме того, в это время Советская Россия располагала иностранной валютой на сумму 686 тыс. рублей и платиной на сумму 10,4 млн рублей. Таким образом, в начале 1922 года свободные от обязательств резервы страны, включая золото, серебро, платину и иностранную валюту, составляли всего лишь 143,6 млн рублей (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2761. Л. 21).

194

Со всеми пополнениями и новыми тратами на 1 января 1924 года свободные золотовалютные резервы Госбанка СССР составили около 130–140 млн рублей (немногим более 100 тонн чистого золота) (Goland Yu. Currency Regulation in the Nep Period. Р. 1255 со ссылкой на Каценеленбаум З. Денежное обращение России 1914–1924. М., 1924. С. 167.

195

Чрезмерный импортный план привел к валютному кризису. Чтобы покрыть дефицит внешней торговли, правительство стало продавать золото, и к концу 1925 года свободные валютные резервы страны упали до 90 млн рублей, а свободные валютные резервы Госбанка за границей составили всего лишь 400 тыс. рублей (Голанд Ю. Валютное регулирование в период НЭПа). Всего за «доиндустриальный» период 1920–1929 годов, по данным посольства США в Риге, СССР продал золота за границу на сумму 500 млн долларов США (около 970 млн золотых рублей, или порядка 750 тонн чистого золота из расчета 20,67 долларов за тройскую унцию). Американцы приводят эти данные со ссылкой на статью о советском экспорте золота, опубликованную в «The Warsaw Soviet Russia» (1931. № 8 (November 10). National Archives and Record Administration (NARA). Decimal File. Legation of the USA, Riga. 861.6341/53. «The Russian Gold Industry; Its Organization and Operations with Particular Reference to its Output in the Period 1913–1931, and to its Plans for Future Development». P. 23–24).

196

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 9а. Д. 502. Л. 44–51.

197

Дефицит внешней торговли (превышение импорта над экспортом) на 1927/28 год был запланирован в 35 млн рублей, а дефицит инвалюты – в 80 млн рублей. Но уже предварительные итоги первого полугодия показали дефицит внешней торговли в 68 млн рублей, а инвалютный дефицит – почти 66 млн рублей (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 778. Л. 34–37).

198

Сальдо торгового баланса показывает разницу между доходами от экспорта и затратами на импорт. Активное (положительное) сальдо торгового баланса означает превышение товарного экспорта страны над ее товарным импортом, пассивное (отрицательное) – превышение товарного импорта над товарным экспортом. В 1924/25 и 1925/26 годах сальдо внешней торговли было пассивным. В 1924/25 году это было вызвано попыткой насытить внутренний рынок импортом продовольственных товаров и побороть инфляционные процессы, вызванные плохим урожаем 1924 года. Дефицит внешней торговли 1925/26 года был результатом первой попытки форсировать промышленное развитие. В начале 1926 года от промышленного штурма на время отказались, и активный баланс внешней торговли был восстановлен.

199

В 1926/27 году, по данным таможенной статистики, экспорт составил 770,5 млн рублей, импорт – 712,7 млн рублей. В 1927/28 году, по тем же данным, экспорт составил 774 млн рублей, а импорт подскочил до 945 млн рублей (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 816. Л. 306).

200

Валютой платили за иностранную техническую помощь, проценты по кредитам. Следует также учесть непомерные административные и накладные расходы по валютным операциям и содержанию советских организаций за границей и многое другое.

201

Конъюнктурный обзор экспорта за 1929/30 год (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 897. Л. 61–62).

202

Можно предположить, что, в отличие от таможенной статистики экспорта, статистика импорта более соответствует действительности. У советского руководства не было причины ее завышать, поскольку в этом случае дефицит внешней торговли оказался бы еще более резким. Думаю, что и занижать таможенную статистику импорта не было причины, так как это один из показателей растущей промышленной мощи СССР.

203

Большевик. М., 1934. № 9–10. С. 22.

204

РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 790. Л. 184 об.

205

Там же.

206

Там же. Д. 778. Л. 7.

207

В случае невыплаты в срок кредит предусматривал 25-процентный штраф. Весной 1933 года германские банки выдали СССР кредит на 140 млн рейхсмарок (около 65 млн рублей) для погашения задолженности. В марте 1934 года срок выплат по этому кредиту был продлен еще на 14 месяцев. Данные взяты из материалов аналитических разработок посольства США в Москве (NARA. RG 84. Service Posts. Diplomatic posts. USSR. Vol. 424. Memorandum «Summary of Statement made to Mr. Henderson on April 17, 1934, by Mr. Weinberg, Acting Chief, Third Division of the People’s Commissariat for Foreign Affairs»).

208

В интервью, данном журналисту московского бюро «Нью-Йорк Таймс» Уолтеру Дарэнти (Walter Duranty), Сталин сказал, что Советский Союз за последние два года уменьшил свою задолженность с 1,4 млрд рублей до 450 млн рублей (Известия. 4 января 1934 г. С. 2). Исследователи критически относятся к названной Сталиным новой сумме задолженности, считая, что он ее преуменьшил.

209

Данные посольства США в Москве со ссылкой на газету «Frankfurter Zeitung» от 26 февраля 1933 года. По данным германского источника, задолженность СССР по импорту составляла 940 млн рублей, плюс авансы под будущий экспорт в размере 110 млн рублей и долг по неисполненным заказам в размере 250 млн рублей. «Германская» цифра была близка к данным, полученным путем экономического шпионажа. «Конфиденциальный иностранный источник» сообщил американскому посольству слова бывшего секретаря Института экономических исследований в Москве Шенкмана о том, что на 1 октября 1933 года внешний долг СССР составил 1,205 млрд рублей (NARA. RG 84. 1934. Vol. 420. Section XIX «Gold Movements and the Balance of Payments». P. 145–146).

210

По данным американской статистики, советские закупки в США в 1928 году составили 143,8 млн рублей, в 1929 – 164,9, в 1930 – 221,9, в 1931 – 201,2 млн рублей. В 1932 году импорт из США составил всего лишь 26,4 млн рублей, а в 1933 году, по советским данным, 16,6 млн рублей. Без закупок хлопка он был бы и того ниже, около 9,5 млн рублей – сумма, которую СССР в 1931 году тратил на американский импорт каждые две недели. Официальная советская статистика импорта из США несколько выше американской. Однако и советская статистика показывает ту же динамику – рост импорта к 1930 году, начало снижения в 1930-м и резкое падение с 1932 года (Ibid. P. 82).

211

Розенгольц А. Экономические отношения СССР с капиталистическими странами // Внешняя торговля. 1934. № 6. С. 6.

212

Аналитические разработки посольства США в Москве со ссылкой на Frankfurter Zeitung от 26 февраля 1933 года и Die Ostwirtschaft, январский выпуск 1934 года (с. 3.) Представитель берлинского банка в конфиденциальной беседе с представителем американского посольства в Москве оценил задолженность СССР Германии на начало 1933 года в 300 млн долларов (более 580 млн рублей) (NARA. RG 84. 1934. Vol. 420. Section XIX «Gold Movements and the Balance of Payments». P. 145; Memorandum «Conversation with Mr. X, an Official of a Berlin Bank, Actively Interested in Financing Russian Trade»).

213

NARA. RG 84. 1934. Vol. 420. Section I. P. 5; Section XIX. P. 147.

214

Из них 90 млн марок представляли финансовые, остальное – торговые кредиты. Об этом представителю американского посольства в Москве в конфиденциальной беседе сообщил мистер Хилгер (Mr. Hilger), консул германского посольства в Москве, «который много лет следил за советским финансовым развитием». По мнению представителя Банка Англии мистера Хаббарда (Mr. Hubbard), высказанному в конфиденциальной беседе с сотрудником посольства США в Москве, долг СССР Германии в конце лета 1934 года был равен 550–600 млн рейхсмарок (250–280 млн рублей), а общий долг СССР зарубежным кредиторам – около 1 млрд марок (около 460 млн рублей) (NARA. RG 84. 1934. Vol. 420. Memorandum for the ambassador. P. 1–3).

215

С авансами под экспорт и невыполненными заказами общий долг СССР на 1 января 1933 года составлял по германским данным (вместе с Германией) 1 млрд 300 млн золотых рублей (Ibid. Section XIX «Gold Movements and the Balance of Payments». P. 145–146).

216

См. «Справку об операциях по драгметаллам за 1926/27 год» (РГАЭ. Ф. 2324. Д. 778. Л. 85).

217

Госбанк вывозил золото за границу в моменты обострения пассивности расчетного баланса для подкрепления инвалютных текущих счетов СССР в заграничных банках для обеспечения оплаты инвалютных обязательств. Платина вывозилась обычно Наркомфином для продажи через крупные, преимущественно лондонские платиновые фирмы. Платина Госбанка служила частью обеспечения полученных им кредитов. Госбанк был крайне стеснен в выборе банков, где он мог открыть свои инвалютные счета. Приходилось браковать те страны, с которыми у СССР не было дипломатических отношений (США, Швейцария, Голландия), страны «с неурегулированным денежным обращением» (Италия, Франция). Учитывались и политические условия в странах при открытии счетов в их банках, а также высота учетной ставки и другие экономические условия. Практически в конце 1920-х – начале 1930-х годов инвалютные средства Госбанка СССР были распределены между банками Великобритании и Германии: вначале преобладающая часть средств Госбанка находилась в Лондоне, но с 1927 года германские банки начали играть все большую роль, вытесняя английские. Небольшие средства хранились в американских банках, где «в целях безопасности» они формально числились на счетах «одного из родственных Госбанку» кредитных учреждений за границей (Справка о валютнометаллических ресурсах Госбанка. РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 778. Л. 28–29).

218

РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 788. Л. 39.

219

РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 816. Л. 358–359. По данным Юрия Голанда (без указания на источник), за период 1927/28 года за границей было продано и того больше – около 160 тонн золота на сумму около 205 млн рублей. Такой широкомасштабной продажи золота, пишет Голанд, не было с 1921 года (Голанд Ю. Леонид Наумович Юровский. Портрет на фоне эпохи // Юровский Л. Н. Денежная политика Советской власти (1917–1927): Избранные статьи. М., 1996. С. 5–25). Расхождение моих данных с данными Голанда, возможно, вызвано тем, что мои включают только продажу золота Госбанка.

220

Политбюро беспокоилось, что информация о золотовалютной несостоятельности СССР станет известна миру, что сделало бы получение кредитов более сложным – кто будет давать деньги банкроту? Для создания образа благополучия власти публиковали завышенную статистику золотовалютных резервов СССР. Практиковалось и приглашение западных журналистов и бизнесменов в золотые кладовые. Представитель банка Англии мистер Хаббард, который приехал в Москву в августе 1934 года, чтобы изучить финансовое положение СССР и сделать рекомендации своему банку о целесообразности предоставления СССР долговременного кредита, в конфиденциальной беседе рассказал американскому консулу, что Государственный банк СССР официально пригласил его осмотреть свои золотые кладовые. Банкир отказался, так как посчитал, что простое созерцание ящиков все равно не позволит ему аккуратно определить размеры золотых запасов (NARA. RG 84. Vol. 424. Enclosure No. 1 to Despatch dated September 13, 1934, from American Embassy, Moscow. Memorandum for the ambassador. P. 3). О приглашении иностранных журналистов посетить золотую кладовую Госбанка упоминают и материалы посольства США (Ibid. Vol. 420. Memorandum «Conversation with Mr. X, an Official of a Berlin Bank, Actively Interested in Financing Russian Trade». P. 3–4).

221

Перевозки золота через Европу не обходились без инцидентов. Материалы американского посольства упоминают случаи, когда правительства Польши и Франции покушались на советское золото, направлявшееся в Берлин. Материалы американского посольства свидетельствуют, что СССР вывозил и золотую руду в США, Англию и Германию, но не для продажи, а для очистки. Государственный департамент США выражал беспокойство, что руда поступала через Амторг на небольшие частные фабрики в обход американского правительства, которое даже не знало, сколько золота и куда именно было привезено. Силами американских частных предприятий повышалась покупательная способность СССР – факт, который волновал американское руководство. Государственный департамент в Вашингтоне просил американское посольство в Москве собрать информацию по этому вопросу (Ibid. Vol. 420. Memorandum «Conversation with Mr. X, an Official of a Berlin Bank, Actively Interested in Financing Russian Trade». P. 6. Vol. 426).

222

Ibid. Vol. 104. 1931. Report No. 58. July 23, 1931 «Gold Shipments over Riga from Russia to Germany».

223

В современной историографии гуляет и другая цифра добычи золота в 1913 году – 38,2 тонны. Однако это цифра не общей годовой добычи, а только зарегистрированное золото, то есть золото, поступившее государству через лаборатории, заводы и монетные дворы. С 1902 года природное золото свободно циркулировало в России и значительное его количество уходило в частные руки, не будучи зарегистрированным государственными учреждениями. Цифра годовой добычи в 60,8 тонны, приведенная в табл. 7, подтверждается рядом изданий. В «Объяснительной записке к росписи на 1917 год», подготовленной министерством финансов России, добыча золота в 1913 году показана в размере 134 140 фунтов (1 фунт = 0,4536 кг) (Russian Public Finances During the War. Р. 439). В трудах Первого золотопромышленного съезда, прошедшего в Москве в 1926 году, добыча 1913 года показана в 3714 пудов, или 60,8 тонны (пуд = 16,38048 кг). Из этого количества только 2183 пуда (около 36 тонн) было зарегистрировано, остальное составляло «вольный» металл (Золотопромышленность СССР. М.; Л., 1927. С. 25). Кстати сказать, лучшим годом добычи золота в Российской империи был не 1913-й, а 1914 год, когда добыли 66,4 тонны чистого золота.

224

В ходе военных действий рудники и прииски неоднократно переходили то к белым, то к красным. Отступая, и те и другие прятали технику, взрывали фабрики, затопляли шахты (Сапоговская Л. В. Указ. соч. С. 31–47).

225

Советское руководство в начале 1920-х годов предлагало иностранцам взять многие рудники Урала и Сибири в концессию для скорейшего их восстановления, но не многие решились на экономическое сотрудничество с новой властью в России.

226

Среди отраслей горной промышленности, подлежавших национализации в 1918 году, золотопромышленность стояла на седьмом месте, уступив даже добыче асбеста. В отличие от платиновой, в которой были национализированы все предприятия, в золотодобывающей промышленности государство вначале взяло себе только двадцать наиболее крупных предприятий. Скупочная цена на золото была низкой и не стимулировала добычу. Некоторые предприятия вообще были демонтированы, их оборудование переброшено в другие отрасли горной промышленности. Золотодобывающая промышленность не вошла в число «милитаризированных» отраслей, которые пользовались привилегиями в снабжении и обеспечении рабочей силой. Исследователи объясняют столь недальновидную политику в области добычи золота тем, что государство в первые годы советской власти было занято конфискациями накопленного богатства. Пока не иссяк поток конфискованных ценностей, о развитии промышленной добычи, требовавшей огромных капиталовложений, правительство не думало (Сапоговская Л. В. Указ. соч. С. 31–47).

227

В 1928 году перестала существовать британская концессия Лена-Голдфилд, в результате добыча золота на ее приисках резко упала.

228

«На нефтяном фронте» и «На золотом фронте» – названия книг А. П. Серебровского о создании нефтяной и золотой промышленности СССР. «На золотом фронте» вышла в свет в 1936 году, но после ареста Серебровского книга была изъята из обращения и вернулась к читателю несколько десятилетий спустя.

229

Акционерами Союззолота являлись ВСНХ, Наркомфин и Госбанк.

230

Littlepage J. D. In Search of Soviet Gold. N. Y., 1937. P. 22.

231

Политика поддержки частного старательского и артельного промысла продолжалась до 1937 года. Массовые репрессии положили ей конец, что привело к падению показателей золотодобычи.

232

В 1928 году только пятая часть работ в золотодобывающей промышленности была механизирована (За индустриализацию. 1932. № 180. 5 авг.).

233

Тогда-то Серебровский и пригласил в СССР на работу Джона Литтлпейджа, начальника одного из золотых приисков Аляски, который проработал в СССР почти 10 лет и уехал только с началом ежовщины в 1937 году. Советские коллеги звали его Иван Эдуардович. Серебровский тепло и с гордостью пишет о Литтлпейдже в своей книге (Серебровский А. П. На золотом фронте. М.; Л., 1936. Изд. 2-е, просмотренное (!)), ставя его в один ряд с создателями советской золотой индустрии. Литтлпейдж написал книгу о своей работе и жизни в СССР. Успехи отрасли он связывал не только с покровительством Сталина и наркома тяжелой промышленности Орджоникидзе, но и с самоотверженной и умной работой Серебровского. 1936 год стал наивысшей точкой развития отрасли. Упадок, по мнению Литтлпейджа, наступил вследствие репрессий и отстранения таких людей, как Серебровский, от руководства отраслью. Литтлпейдж догадывался, но достоверно так и не узнал о трагическом конце Серебровского (Littlepage J. D. In Search of Soviet Gold). Другим ветераном советской золотопромышленности был Харри Уилсон, который проработал на советских приисках с 1930 до 1937 года. Он и Литтлпейдж были одними из немногих, оставшихся до начала массовых репрессий, из некогда большой когорты американцев, приехавших работать в СССР.

Серебровский считал, что Сталина вдохновил опыт золотой лихорадки в Калифорнии середины XIX века. Открытие золота вдохнуло жизнь в этот регион. Золото не только пополнило валютные запасы страны, но и дало толчок развитию сельского хозяйства и промышленности на западе США. Золото Калифорнии способствовало победе промышленного Севера над рабовладельческим Югом в Гражданской войне в США. Серебровский пишет, что Сталин в беседах с ним показал немалые знания художественной и специальной литературы о развитии золотопромышленности в Америке. Видимо, Сталин рассчитывал, что золото поможет экономически и социально поднять Сибирь. Однако золотая лихорадка в Калифорнии была делом свободных людей, жаждущих личного обогащения. В Сибири золотая лихорадка по-сталински хотя и ускорила социально-экономическое развитие региона, обернулась зэковским Дальстроем. Поразительно, что, проведя столько часов в беседах с Серебровским и видя самоотверженность этого человека, Сталин все-таки его уничтожил, после того как золотая промышленность встала на ноги.

234

Дальстрой был рожден 13 ноября 1931 года постановлением СТО СССР. Его первоначальное имя – Государственный трест по дорожному и промышленному строительству в районе Верхней Колымы. Тресту были поручены разведка и разработка золоторудных месторождений на территории Ольско-Семчанского района Дальневосточного края и строительство автомобильной дороги от бухты Нагаева до приисков. Поселок Магадан, который затем вырос в город на берегу бухты Нагаева, стал столицей Дальстроя. Дальстрой вначале подчинялся СТО, а после его упразднения – СНК СССР. Во время массовых репрессий в СССР в марте 1938 года постановлением СНК Дальстрой был передан НКВД СССР. Тогда же он был переименован в Главное управление строительства Дальнего Севера НКВД СССР. Территория Дальстроя расширялась. К началу 1950-х годов она охватила всю Магаданскую область, часть Якутии, Хабаровского края и Камчатки (около 3 млн кв. км). В Дальстрое работали заключенные Северо-Восточного исправительно-трудового лагеря (СВИТЛ), который появился приказом ОГПУ вскоре после организации самого Дальстроя – 1 апреля 1932 года. Главное управление лагерей (ГУЛАГ) отвечало за снабжение экипированными заключенными, которые составляли порядка 85–90 % рабочей силы Дальстроя. Количество заключенных Дальстроя выросло с 10 тыс. в 1932 году до более 163 тыс. в 1939-м. Ко времени смерти Сталина в 1953 году в Дальстрое оставалось более 175 тыс. заключенных. После смерти Сталина лагерные подразделения Дальстроя были переданы вновь созданному Управлению Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей (УСВИТЛ), а само Главное управление строительства Дальнего Севера перешло Министерству металлургической промышленности СССР. Связь между гражданской и лагерной частями Дальстроя, однако, сохранялась. Начальник Дальстроя был по совместительству и начальником УСВИТЛа.

235

Начало истории Дальстроя прошло под руководством Э. П. Берзина. Это было время относительной свободы, быстрого роста производственных показателей и приоритета экономических целей. С началом массовых репрессий положение изменилось, политика взяла верх над экономикой. На смену арестованному в декабре 1937 году Берзину пришел человек Ежова – К. А. Павлов. Условия в Дальстрое стали жестче – колючая проволока, вышки, строгий режим, плохая еда, и заключенный пошел другой – изможденный, грязный, апатичный. Число заключенных, работавших в Дальстрое, росло, а производительность труда падала. С концом ежовщины Павлова убрали. Новый начальник Дальстроя И. Ф. Никишов, который руководил этим хозяйством до 1948 года, вернулся к методам Берзина, пытаясь сделать Дальстрой экономически эффективным, поощряя за хороший труд не только материально, но и сокращением сроков заключения. Более подробно о Дальстрое читай: The Economics of Forced Labor: The Soviet Gulag / Gregory P. R., Lazarev V., eds. Stanford, 2003; Applebaum A. Gulag: A History. N. Y., 2003. Из мемуаров и художественной литературы, кроме всем хорошо и заслуженно известных «Колымских рассказов» Варлама Шаламова и «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург, заслуживает внимание книга Владимира Петрова «Советское золото». Автор попал на Колыму с «кировским потоком» в начале 1935 года и освободился в феврале 1941-го (Petrov V. Soviet Gold. My Life as a Slave Laborer in the Siberian Mines. N. Y., 1949).

236

Мировая добыча золота в 1932 году составляла порядка 690 тонн, в 1933 – около 700 тонн, а в 1935 – более 920 тонн чистого золота (NARA. Decimal File. 861.6341/101. Memorandum «Gold Production in the Soviet Union in 1937 and 1938». P. 34).

237

Как и судьба Э. П. Берзина, первого директора Дальстроя. Берзин – латыш, сын плотника – мечтал стать художником. До революции он учился в Художественной академии в Берлине. Вместо этого в возрасте 38 лет Берзин стал директором зэковского Дальстроя на Колыме. В декабре 1937 года Берзин уехал «на материк» на лечение. Восьмого февраля 1938 года он был арестован на железнодорожной станции в Подмосковье. Берзина обвинили в создании «контрреволюционной шпионской диверсионной троцкистской организации на Колыме». По сфабрикованным обвинениям, он якобы пароходами отправлял золото для финансирования повстанческой армии с целью отторжения Северо-Востока России в пользу Японии. Берзина расстреляли в августе 1938 года. Реабилитировали в 1956 году.

238

Серебровский и его жена были реабилитированы в 1956 году.

239

Известия. 1934. 4 янв. Западные эксперты приняли эту цифру и последующие расчеты основывали на ней, что привело к значительному завышению данных о золотодобыче в СССР. Аналитики американского посольства в Москве, например, считали, что в 1935 году СССР добыл 141,4 тонны чистого золота, тогда как фактическая золотодобыча, включая Дальстрой, составила порядка 95,4 тонны (см. примеч. к табл. 9).

240

В 1934 году США добыли немногим менее 90 тонн, а Канада – немногим менее 100 тонн чистого золота (NARA. Decimal File 861.6341/101. Memorandum «Gold Production in the Soviet Union in 1937 and 1938». Р. 33).

241

Мировые лидеры золотодобычи беспокоились зря: 300-тонной отметки золотодобыча в СССР достигла только в конце 1970-х годов, но эти расчеты могут оказаться преувеличенными. Наивысшие показатели были достигнуты в 1979 году, когда СССР, по мнению западных экспертов, добыл 308 тонн чистого золота. Для сравнения: золотодобыча Южной Африки в тот год составила 703 тонны чистого золота (Godek L. The State of the Russian Gold Industry // Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. № 5. Р. 762, 766).

242

Всего за начальный период, 1928–1933 годы, на Колыме было добыто лишь 1,9 тонны золота, из них 0,5 тонны в 1932-м (Khlevnyuk O. The Economy of the OGPU, NKVD and MVD of the USSR, 1930–1953. The Scale, Structure and Trends of Development // The Economics of Forced Labor: The Soviet Gulag / Gregory P. R., Lazarev V., eds. Stanford, 2003. Хлевнюк ссылается на: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 17. Д. 278. Л. 75; Оп. 20а. Д. 949б. Л. 2; Д. 984. Л. 2).

243

Небольшое расхождение данных табл. 9 со сталинской цифрой может объясняться некоторой погрешностью в моих расчетах гражданской золотодобычи 1933 года.

244

Данные о золотодобыче в СССР были засекречены. В прессе публиковали только проценты прироста добычи. Западные исследователи и аналитики использовали сталинскую цифру добычи 1933 года как отправную для расчета добычи последующих лет, не зная, что в этой цифре скрыто не добытое советской промышленностью, а скупленное у населения золото Торгсина. Торгсин закрыли, да и Сталина уже не было в живых, но скупленные в годы голода тонны золота жили в западных расчетах советской золотодобычи вплоть до распада СССР. Прозрение наступило только тогда, когда при М. С. Горбачеве были обнародованы действительные данные о золотом запасе СССР. Он оказался значительно меньше того, что ожидали мировые эксперты. Некоторые из них признались тогда, что Сталину удалось их одурачить (Godek L. Op. cit. Р. 771).

245

NARA. RG 84. Vol. 426. «Shipments of Gold and other Precious Metals from Soviet Russia to Berlin through Riga».

246

Автор записки также заметил, что советское руководство получило золота на 4 млн долларов в результате разграбления храма Христа Спасителя в Москве (NARA. Decimal File 861.6341/53. «The Russian Gold Industry; Its Organization and Operations with Particular Reference to its Output in the Period 1913–1931, and to its Plans for Future Development». P. 24).

247

NARA. RG 84. Vol. 420. 1934. Section XIX «Gold Movements and the Balance of Payments». P. 151–152.

248

Ibid. Memorandum «Conversation with Mr. X, an Official of a Berlin Bank, Actively Interested in Financing Russian Trade». P. 4.

249

См., например, рост золотодобычи Дальстроя после закрытия Торгсина: 1936 – 33,4 т; 1937 – 51,5 т; 1938 – 62,0 т; 1939 – 66,3 т; 1940 – 80,0 т; 1941 – 75,8 т (Широков А. И. Дальстрой: Предыстория и первое десятилетие. Магадан, 2000. С. 103, 130; Nordlander D. J. Magadan and the Economic History of Dalstroi in the 1930s. P. 105, оба со ссылкой на ГАМО. Ф. Р-23сс. Оп. 1. Д. 5. Л. 14).

250

По одним расчетам, он составлял 2804 тонны (Godek L. Op. cit. Р. 766), по другим – 2049,8 тонны (Рыбалкин Ю. Операция «Х»: Советская военная помощь республиканской Испании. 1936–1939. М., 2000. С. 125; Российское золото. Т. 3. М., 1994. С. 526).

251

Российское золото. Т. 3. С. 526. Советское послесталинское руководство довело внешний долг СССР до астрономических размеров. В начале 1990-х годов он составлял 86 млрд долларов США, с ежегодными выплатами по обязательствам в размере 18 млрд долларов (Godek L. Op. cit. Р. 757).

252

Эксперты спорят о том, что случилось с золотым запасом СССР. Одни сомневаются, что Сталин накопил столько золота. Другие считают, что в 1980-е годы советское руководство продало золото, чтобы поддерживать стагнирующую советскую экономику, латать дыры в бюджете и покупать потребительские товары для успокоения населения. Есть также мнение, что остаток советской золотой казны разворовали во время распада СССР.

253

Российское золото. Т. 3. С. 526. Упала и промышленная золотодобыча. К началу 1990-х годов страна со второго опустилась сначала на третье, а затем на пятое место в мировой добыче золота (Godek L. Op. cit. Р. 761, 762). В годы правления президента Ельцина, по данным периодической печати, золотой резерв России несколько вырос, но до сталинской цифры ему было далеко: в середине 1994 года он составил 328 тонн, в январе 1996 – 340 тонн, в июне того же года – 386 тонн (Рыбалкин Ю. Указ. соч. С. 125 со ссылкой на: Понедельник. 1996. № 1. С. 40; Известия. 1994. 22 июля; Финансовые известия. 1996. 18 июня). В начальный период президентства Путина Россия, используя благоприятную конъюнктуру мирового рынка, за счет продажи газа и нефти накопила значительный золотовалютный резерв. По сообщениям центрального телевидения, на 8 февраля 2007 года золотовалютные резервы России составили 305 млрд долларов. Это был третий по величине резерв после Китая (без Гонконга, 1066 млрд долларов) и Японии (895 млрд долларов). Согласно данным Банка России, золотовалютные резервы Российской Федерации на 16 июля 2021 года составили 597,4 млрд долларов США (c середины 2007 года их стали называть международными резервами России) (https://cbr.ru/hd_base/mrrf/mrrf_7d).

254

Российское золото. Т. 1. М., 1993. С. 541.

255

Godek L. Op. cit. Р. 769 со ссылкой на: Precious Metals – Soviets Widen Range of Swap Deals // Reuters. 1991. 17 July.

256

В августе 1931 года Политбюро в связи с платежами за американское оборудование даже требовало выяснить состояние мобилизационных запасов цветных металлов и сколько можно разбронировать (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 160).

257

В 1930–1932 годах удельный вес валютно-экспортных вопросов в повестке дня заседаний Политбюро резко вырос. В 1932 году валютные и экспортно-импортные планы, которые рассматривало и утверждало Политбюро, разработаны особенно детально, буквально по месяцам.

258

См. протокол заседания комиссии Политбюро по вопросам внешней торговли и кредитной реформы от 19 декабря 1930 года (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 108–109). В январе 1931 года, следуя решению Политбюро, СТО выпустил постановление о десятимиллионном сокращении накладных расходов по импорту (Там же. Л. 171). Постановление комиссии Политбюро по валютным резервам от 23 июня 1932 года запрещало советским организациям за границей расходовать выручку от экспорта на административные и управленческие нужды. Оно требовало, чтобы заграничные организации НКВТ во втором полугодии 1932 года сократили административно-управленческие расходы на 1,4 млн рублей золотом. Показательно, что до выхода этого постановления Наркомвод, например, вообще не вел учета расходов валюты (Там же. Д. 12. Л. 202–206). О сокращении физических объемов непромышленного импорта см.: Там же. Д. 11. Л. 42 и др. Валютная экономия по импорту засчитывалась не в бюджет предприятий, а государству (Там же. Л. 25).

259

С начала индустриализации к 1931 году СССР только по договорам об иностранной технической помощи выплатил Западу 26 млн рублей золотом, то есть порядка 13 млн долларов. В 1931 году расходы на техпомощь превысили 30 млн рублей (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 123; Д. 10. Л. 30). О кампании Политбюро по пересмотру договоров о техпомощи см.: решения Политбюро от 30 ноября 1930 года, 5 мая и 8 декабря 1931 года, а также постановление СТО от 12 мая 1931 года. Решения Политбюро содержат внушительный список иностранных фирм, договоры с которыми подлежали расторжению. Показательно, что именно Политбюро, а не ВСНХ решало, с какими фирмами следует прекратить сотрудничество (Там же. Д. 9. Л. 123–124; Д. 10. Л. 28, 30–32; Д. 11. Л. 85–86). Даже Наркомтяжпром и Наркомвоенмор должны были сократить расходы на иностранную помощь. Договоры расторгались односторонне уведомлением фирм и остановкой платежей по обязательствам. По отчету ВСНХ, к концу 1931 года общая экономия по расторгнутым договорам составила 3,5 млн рублей. План на 1932 год предусматривал экономию в 15 млн рублей за счет аннулирования, отсрочки или изменения заключенных договоров (Там же. Д. 11. Л. 130). Заключение новых договоров было ужесточено: для этого требовалось разрешение СТО. Проверку расходов предприятий по договорам о техпомощи должен был проводить не Рабкрин – наркомат хозяйственного контроля, а служба госбезопасности – ОГПУ (Там же. Д. 10. Л. 32).

260

С 1931 года по решению Политбюро советские служащие за границей вместо валюты стали получать пятую часть зарплаты в рублях и облигациях государственного займа (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 160). В 1932 году были введены новые валютные ограничения по выплате зарплаты советским служащим за границей. В мае 1932 года, например, Политбюро требовало исчислять зарплату советским сотрудникам в Японии и Синьцзяне не в местной валюте, а в золотых рублях, да так, чтобы оклады снизились на 25–35 % (Там же. Д. 14. Л. 143). Были снижены командировочные для поездок за границу, сроки командировок, запрещалось тратить иностранную валюту для экипировки командируемых, которые теперь должны были покупать все необходимое в СССР (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 1058; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 124).

261

Постановление СТО от 10 августа 1932 года категорически запрещало государственным и общественным организациям включать в договоры и сделки, совершавшиеся на иностранную валюту, «золотую формулу», то есть давать обязательства платить золотом или по расчету на золото. Исключения допускались лишь с разрешения СНК (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 13а. Д. 871).

262

О Кредитбюро см. главу «„Красные директора“ Торгсина: политкомиссар».

263

Решение об организации в крупных городах гостиниц, предназначенных только для иностранцев, было принято Политбюро в начале 1931 года. Плата в таких гостиницах принималась «исключительно в твердой иностранной валюте», и работали они под контролем ОГПУ (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 118).

264

Никелевая разменная монета была введена в обращение в марте 1932 года. Она стала ходить наравне с серебряной и постепенно заменила ее. Политбюро запретило Госбанку возвращать поступавшую в виде платежей от населения серебряную монету в обращение. Выпуск никелевой монеты позволил сэкономить валюту, так как серебряные монеты в СССР чеканили из импортного серебра (Там же. Д. 11. Л. 130; Д. 12. Л. 148).

265

Политбюро обязало все государственные предприятия и учреждения «изыскать добавочные статьи экспорта» (см.: Там же. Д. 14. Л. 41; Д. 15. Л. 158).

266

С началом индустриализации спорадический вывоз художественных ценностей превратился в массовый экспорт. В СССР эта тема была под запретом, выходили лишь публикации в российской эмигрантской прессе за рубежом (см., например: Савицкий П. Н. Разрушающие свою Родину (Снос памятников искусства и распродажа музеев СССР). Берлин, 1936). Первое обширное научное исследование также появилось на Западе (Robert C. W. Russian Art and American Money, 1900–1940. Cambridge, 1980). В годы перестройки вслед за небольшими, но важными публикациями А. Мосякина (Продажа // Огонек. 1989. № 6–8) вышли в свет исторические исследования и сборники документов. См.: Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Красные конкистадоры; Проданные сокровища России / Под ред. Н. Ильина, Н. Семеновой. М., 2000; Пиотровский Б. Б. История Эрмитажа. Краткий очерк: Материалы и документы. М., 2000; Эрмитаж, который мы потеряли. Документы 1920–1930 гг. СПб., 2001; Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». М., 2005; Осокина Е. Антиквариат: Об экспорте художественных ценностей в годы первой пятилетки // Экономическая история: Ежегодник. 2002. М., 2003; Она же. Небесная голубизна ангельских одежд: Судьба произведений древнерусской живописи. 1920–1930-е годы. М., 2018; а также сборники архивных документов, подготовленные Е. Ю. Соломахой: Государственный Эрмитаж. Музейные распродажи 1928–1929 годов: Архивные документы. СПб., 2006; Государственный Эрмитаж: Музейные распродажи, 1929 год. Т. I, II. СПб., 2014; Музейные распродажи: Строгановский дворец. СПб., 2015. Западные издания: Treasures into Tractors: The Selling of Russia’s Cultural Heritage, 1918–1938 / А. Odom and W. Salmond eds. Idyllwild, CA, 2009; Selling Russia’s Treasures. The Soviet Trade in Nationalized Art, 1917–1938 / N. Semyonova and N. V. Iljine, eds. N. Y.; L., 2013.

267

См. постановление Валютной комиссии СНК от 15 августа 1932 года (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 13а. Д. 872. Л. 1). Для предотвращения краж золота аффинажные заводы охранялись ОГПУ. Несмотря на запреты и ограничения, были и нерациональные с точки зрения индустриализации валютные траты. Например, Валютная комиссия СНК СССР 20 марта 1935 года выдала Наркомторгу 45 кг серебра и 10 кг золота для изготовления столовых приборов на 24 персоны для представительских нужд Амторга в Нью-Йорке, что вызвало протест Наркомфина (Там же. Оп. 16а. Д. 1168. Л. 1). Другой пример – покупка за границей пленки для производства первого советского (на иностранной пленке!) цветного фильма «Соловей-Соловушко». Политбюро установило дату выпуска (1 мая 1934 года), но вышел ли «Соловушко»? (Там же. Оп. 15а. Д. 844. Л. 87). В числе нерациональных валютных расходов были «закупка медикаментов для Москвы», то есть для Кремля (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 115), и выдача валюты на лечение государственных деятелей за границей. Так, в 1934 году вице-президенту АН СССР академику Комарову с женой было выделено 1,5 тысячи рублей золотом на поездку за границу на лечение сроком на 2,5 месяца (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 847. Л. 50).

268

Свидетельства об этом оставили высокопоставленные чины НКВД 1930-х годов А. Орлов и В. Кривицкий. По мнению спецслужб США, которые в 1933 году расследовали этот вопрос, операция началась в 1927 году. Она проводилась силами ОГПУ и военной разведки, ее направляли руководящие сотрудники этих ведомств Бокий и Берзин. По мнению Кривицкого и Орлова, операция должна была обеспечить валюту для индустриализации путем «обмена» фальшивых долларов на настоящие. Орлов в показаниях комиссии Сената США в 1955 году говорил, что первоначально планировалось вывезти на Запад 10 млн долларов. Кривицкий в 1939 году писал о 100 млн. В операцию оказались вовлечены многие иностранные коммунисты, которые зачастую не знали о сути акции. «Обмен» осуществлялся через банковское кредитование. Для проведения операции СССР якобы купил банк в Берлине (Sass & Martini – по показаниям Орлова). Все отмечали высокое качество подделки. Согласно Орлову, деньги печатал Гознак, Кривицкий же писал о «печатных устройствах, упрятанных в глубочайших недрах ОГПУ». Бумага якобы была настоящая, ее раздобыли советские агенты в США. Фальшивые доллары имели разные серийные номера, однако, поскольку оборудование применялось неамериканское, купюры имели неточности. О том, сколько фальшивых денег было пущено в оборот, есть только фрагментарные данные: по данным прессы, в январе 1930 года выявлено 75–100 тыс. за неделю в Гаване, 2,5 млн в Китае, партии в 40 тыс. и 100 тыс. долларов арестованы в 1930 году в Берлине и в 1933 году в Чикаго. Берзин якобы сказал Кривицкому, что через Китай были сбыты миллионы фальшивых долларов. В начале 1930-х годов в Европе и США прошли аресты и судебные процессы, которые оставили след в прессе тех лет. Советские разведчики требовали прекратить операцию. Они боялись провалов из-за финансирования агентуры фальшивыми деньгами. См.: The Legacy of Alexander Orlov. Prepared by the Subcommittee to Investigate the Administration of the Internal Security Laws of the Committee on the Judiciary. United States Senate. 93rd Congress, 1st Session. August 1973. Washington: U. S. Government Printing Office, 1978. Р. 50–57; Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М., 1998. С. 85–100.

269

См. распоряжение о прекращении приема золотых и серебряных предметов церковной утвари (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 92).

270

Управляющие региональных контор Торгсина писали о том, что порой нецелесообразно ломать золотые предметы, так как стоимость их как целых вещей выше стоимости лома. В одном письме сообщалось: «4–5 золотников золотых часов оценивается в 12–15 руб., а сами часы могут быть проданы за 100–150 руб. золотом». Более того, люди приносили в Торгсин и уникальные изделия, имевшие историческую и художественную ценность. В 1933 году Правление Торгсина требовало, чтобы приемщики сохраняли особо ценные антикварные предметы для продажи их иностранцам за валюту. (Об этом см. главу «Yours Faithfully Torgsin».) Однако в конечном счете все зависело от того, мог ли приемщик оценить уникальность вещи и хотел ли он брать на себя заботы по оформлению документов. С уверенностью можно сказать, что на переплавку из Торгсина ушли многие ценные предметы (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 51. Л. 29; Д. 20. Л. 60).

271

Приемка и оценка драгоценных металлов: Руководство для скупочных пунктов Торгсина. М., 1933.

272

О переплавке монет см.: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 54.

273

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 1170. Л. 4.

274

Речь идет об украшениях, золотой домашней утвари и предметах обихода, ценных золотых безделицах – таких, как часы, табакерки, портсигары, шкатулочки и коробочки, которые являлись одной из составляющих материального достатка высшего и среднего классов старой России.

275

Единого понимания среднего класса у исследователей нет. Они определяют его уровнем доходов, образования и жизни, типом социального поведения и жизненных стратегий и даже самооценкой, то есть субъективным ощущением своего статуса самим человеком. Однако все исследователи среднего класса пишут о материально-имущественном положении как одной из важнейших определяющих его статуса.

276

Вопросы о том, удалось ли создать советский средний класс и есть ли средний класс в современной России, остаются открытыми. Исследователи придерживаются разных точек зрения на этот счет.

277

Чем больше был город и чем больше в нем было торгсинов, тем больше в нем было и скупочных пунктов. В октябре 1933 года в Ленинграде, например, работал 21 скупочный пункт, в то время как в несравнимо более обширной Ленинградской области их было только 58 (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 59. Л. 261). Адреса скупочных пунктов города Ленинграда в 1934 году см.: Там же. Оп. 10. Д. 16. Л. 43.

278

В крупных городах пункты по скупке драгоценных камней отделились от скупки драгоценных металлов. Летом 1933 года скупочные пункты крупных городов стали подчиняться собственной администрации, Центральному скупочному пункту. В 1934 году, однако, сначала в наиболее крупных городах, а с августа по всей стране скупочные пункты были приданы магазинам и стали зависеть от их администрации. Центральный скупочный пункт был ликвидирован (Там же. Оп. 4. Д. 110. Л. 4; Д. 111. Л. 77–89).

279

Госбанк нес ответственность за их работу. Кроме того, Госбанк открывал приписные инвалютные кассы в магазинах Торгсина, где также работали его сотрудники. Торгсин, в свою очередь, отвечал за предоставление помещений, канцелярского имущества, инструментов, реактивов и пр., а также за охрану. По правилам, установленным в 1933 году, Госбанк сам должен был вывозить ценности со скупочного пункта не позднее следующего операционного дня.

280

Для испытания металла пробирер делал надрез напильником или глубокую царапину шилом или иглой. На место пореза капал азотной кислотой. Если реакции не было, то предмет золотой, если появлялось потемневшее пятно – серебряный, а если на месте разреза кислота начинала кипеть и показывалась зелень – медный. При покупке изделий, полых внутри, инструкция рекомендовала, предупредив владельца, взламывать предмет, так как в полости дутых изделий часто запаивались недрагоценные металлы. Убедившись, что предмет золотой, пробирер затем с помощью реактивов устанавливал пробу, то есть содержание чистого золота в металле. Советские оценщики пользовались новой системой проб. В «старое время» считалось, что химически чистое золото содержит в весовой единице 96 частей чистого золота. По новому измерению было принято, что химически чистое золото содержит в себе 1000 проб (частей) чистого золота. Проба 96-я старого измерения соответствовала, таким образом, 1000-й пробе, 72-я – 750-й, 56-я – 583-й, 36-я – 375-й пробе нового советского измерения. См.: Приемка и оценка драгоценных металлов. С. 18 и расчетные таблицы в приложении.

281

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 130.

282

В скупке шлиха, самородков и слитков Торгсин конкурировал с Главзолотом, которое имело магазины в районах приисков. В обмен на ценный металл частники-старатели покупали там товары. Главзолото, в отличие от Торгсина, проверяло, не является ли золото ворованным с государственных предприятий. Есть основания полагать, что Торгсин побил золотоскупку Главзолота. Он предлагал больше товаров и, видимо, вначале по более низким ценам. Кроме того, материалы свидетельствуют, что Торгсин платил за золото больше. В письме из Свердловской области (июнь 1934), например, говорилось, что скупочные цены в Торгсине были в два раза выше цен Уралзолота: в результате «все пошло в Торгсин», увеличились хищения с приисков и спекуляция (см.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 828. Л. 6). Главзолото пыталось заручиться поддержкой правительства в конкуренции с Торгсином. Постановление Совнаркома СССР от 7 июля 1934 года, например, установило единые цены на товары, отпускаемые Торгсином и торгово-золотоскупочной сетью Главзолота, в обмен на шлиховое, рудно-шлиховое золото, самородки, а также неопробированные слитки (см.: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 62).

283

Химически чистым золотом считалась тысячная проба по новому советскому и 96-я проба по старому измерению. Цена других проб определялась исходя из этой базовой цены по содержанию в изделии чистого золота. Для определения цены золота других проб нужно было разделить 1 руб. 29 коп. на 1000 и умножить на номер пробы, например 583. Инструкция – и это показатель уровня образованности приемщиков – специально объясняла, как нужно делить число на 1000. При расчете содержания чистого веса золота вычитался угар с лигатурного (смешанного с другими металлами) веса: для 900-й пробы – 1 %; по золоту ниже 900-й пробы – 3 % веса. См.: Приемка и оценка драгоценных металлов. С. 26–27 и расчетные таблицы.

284

Иностранная золотая монета без дефектов принималась по паритету по специальной таблице Госбанка. Дефектная и та, что в таблице отсутствовала, по весу (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 48; ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 26 об.).

285

Постановление Наркомата труда СССР от 27 августа 1932 года «Об имущественной ответственности работников, выполняющих операции с золотом, иностранной валютой и другими ценностями» требовало взимать с виновных в недостачах в 15–20 кратном размере стоимости ценностей (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 200. Л. 42).

286

Речь идет об определении пробы золота с помощью камней и игл. Для этого на специальном черном шлифованном камне оценщик натирал крепкими нажимами испытываемое золото. Рядом специальными золотыми иглами разной пробы он натирал полоски и сравнивал их, по сходству цвета определяя пробу испытываемого золота. Этот метод был дорогим, а поэтому мало распространенным в Торгсине.

287

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 12.

288

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132; ЦГАМО. Ф. 3819. Оп. 1. Д. 4. Л. 19. По инструкции, прежде чем отказать, оценщик должен был предложить сдатчику отправить слиток на экспертизу в ближайшее пробирное отделение Госбанка.

289

ЦГАМО. Ф. 3819. Оп. 1. Д. 4. Л. 19.

290

В архиве сохранились, например, жалобы на пробирера Гальперина, который работал в торгсине в Карасу (Узбекистан). По отзывам клиентов, он «ни черта не понимал» и его оценки расходились с оценками торгсина в Андижане (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 200. Л. 72–76).

291

Сердитые циркуляры, которые Правление Торгсина рассылало своим конторам (см., например: ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 30. Л. 59–60; Д. 39. Л. 27), подтверждают тот факт, что распоряжение правительства о сборе ценных отходов не соблюдалось.

292

См. также специальное письмо «О золоте, распыляемом при поломке», направленное всем конторам Торгсина в апреле 1932 года (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 16а. Л. 36).

293

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 38. Материалы Торгсина свидетельствуют, что пробиреры не считали излишки, которые образовывались в результате несовершенства приемки драгоценных металлов, обманом населения, так как все шло государству (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 40. Л. 258).

294

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 126–127. Кроме того, там, где не было контор Торгсина, золото и серебро на его счет скупали отделения Госбанка. О правилах скупки драгоценных металлов отделениями Госбанка «против товаров Торгсина» см. циркуляр Госбанка, принятый в декабре 1932 года (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 26–35).

295

Предприимчивые люди, особенно в районах старательства, объезжали деревни, скупали золото, сдавали его от своего имени в Торгсин, а потом перепродавали втридорога полученные деньги Торгсина и его товары. По признанию Правления Торгсина, доходы таких частников превышали обороты некоторых торговых точек Торгсина. Вместо того чтобы ограничивать инициативу, Торгсин заключал с частными скупщиками договоры. Те обязывались ежемесячно сдавать определенную сумму ценностей. ОГПУ следило за деятельностью частных скупщиков, но по договоренности с Торгсином старалось их не трогать (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 33. Л. 25; Д. 41. Л. 20).

296

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 12. В период развертывания золотоскупки жалобы о невозможности «пропустить» всех желающих сдать золото были распространенным явлением.

297

Летом 1933 года двусменная работа была введена в 10 скупочных пунктах Ленинграда (Там же. Оп. 3. Д. 59. Л. 261).

298

Может, это был намек на то, что человеку еще предстояло побегать по инстанциям, может – указание на то, что документ был охраной, подтверждавшей права сдатчика.

299

Приняв ценности, пробирер в трех экземплярах выписывал квитанцию. Для золота и серебра были разработаны отдельные образцы квитанций. Один ее экземпляр оставался у пробирера, два других поступали для проверки к контролеру по приемке ценностей. Номер «собачки» оценщик проставлял на квитанции по приемке ценностей.

300

В 1934 году, как свидетельствуют ленинградские материалы, должность контролера была упразднена, его функции выполнял и без того загруженный работой оценщик-приемщик (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 110. Л. 4).

301

Данные квитанции контролер записывал в ведомость, по которой и определялось, сколько ценностей скупочный пункт принял в этот день. Записи в ведомости в конце рабочего дня должны были сверяться с приемо-сдаточными реестрами, которые ежедневно по итогам дня составлял приемщик отдельно по золоту и серебру на основе оставшихся у него копий квитанций. Затем копии приемо-сдаточного реестра, одна в мешке с драгоценностями, другая на руках у инкассатора банка, отправлялись в Госбанк. В скупочном пункте оставался один экземпляр реестра для отчетности и еще один экземпляр уходил в Правление Торгсина для статистического учета. Эта система, при которой учет скупленных ценностей велся по линии двух ведомств, Торгсина и Госбанка, важна для определения достоверности статистики Торгсина. Образец приемо-сдаточного реестра и другие формы отчетности 1932 года по приему ценностей см.: ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 33 об.

302

Видимо, потому, что по ним владельцы забирали (покупали) товар.

303

Неиспользованные книжки образца 1933 года поступили в Госбанк в Москву. Специальная Тиражная комиссия проверила их и сожгла на электростанции. Может быть, поэтому в наши дни практически невозможно найти товарные книжки Торгсина образца 1933 года. Они могли сохраниться только в том случае, если остались неиспользованными у владельцев, но так как люди сдавали за них ценности, то стремились потратить деньги Торгсина все до копейки.

304

Минимальная зарплата выплачивалась и в случае обслуживания меньшего количества сдатчиков.

305

Те, кто работал в системе Торгсина, но не получал «золотой» паек, должны были снабжаться пайками на общих с остальным населением условиях через государственные распределители. В голодные годы карточной системы «золотой» паек был главной привилегией торгсиновских работников.

306

Лучший паек в размере 12 золотых рублей полагался оценщикам при обслуживании 4,2 тыс. сдатчиков. Контролеры для получения лучшего для них пайка стоимостью 10 рублей должны были «обработать» 8,4 тыс. сдатчиков в месяц. При перевыполнении нормы оценщики и контролеры получали прибавку к зарплате. Наименьший паек стоимостью 6 золотых рублей полагался оценщикам при обслуживании 2,4 тыс. человек в месяц и меньше, а контролерам при обслуживании 275 сдатчиков в день. См.: Приемка и оценка драгоценных металлов. С. 47–49.

307

В некоторых случаях в глубинке скупочная цена и определялась в мешках муки. Так, специальная комиссия СТО, которая в 1933 году проверяла цены в Торгсине, в своей записке отмечала, что в приисковых районах за килограмм шлихового золота в I–II кварталах 1932 года Торгсин давал 3,3 т муки, в III квартале – 4,03 т, а в IV – 9,2 т муки. Увеличение выдачи муки было связано с понижением цены на муку в Торгсине (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15).

308

Коммерческие государственные магазины открылись в СССР в 1929 году и работали в годы карточной системы. В отличие от закрытых распределителей, выдававших пайки, в коммерческих магазинах покупка не была, за некоторыми исключениями, ограничена нормами, но цены значительно превышали пайковые.

309

Мировая цена золота представляла паритет доллара к золоту, по сути это был курс доллара по отношению к золоту. В этой книге скупочная цена Торгсина на золото сравнивается с фиксированным паритетом, который устанавливался правительственными актами США. До начала 1934 года по паритету тройская унция золота (31,1035 г) стоила 20,67 доллара, а с начала 1934 года – 35 долларов США.

310

Золотой рубль как условная расчетная единица был введен в России в период денежной реформы в 1897 году. Его содержание соответствовало 0,774235 г чистого золота. В качестве счетной единицы в советское время золотой рубль стал использоваться в 1921–1922 годах из-за того, что бумажные деньги быстро обесценивались и вести статистические расчеты в них было невозможно. С октября 1922 года золотой рубль в СССР перестали применять во внутренних расчетах в связи с выпуском в обращение банкнот Госбанка в червонцах, но как условная единица советской статистики международных валютных расчетов, включая операции Торгсина, он сохранялся вплоть до 1936 года.

311

Официальный обменный курс бумажного и золотого рубля устанавливался финансовыми органами СССР. В разное время это были Наркомфин, Госбанк, специальные котировальные комиссии. На черном рынке курс торгсиновского рубля по отношению к простому рублю был в несколько раз выше. В период голода 1933 года на черном рынке за один торгсиновский рубль давали до 60 простых рублей.

312

Об этом см. главы «Серебро» и «Бриллианты».

313

Этот вывод сделан на основании следующей информации. До 1934 года тройская унция (31,1035 г) золота стоила 20,67 доллара США, следовательно, грамм чистого золота стоил порядка 66,5 цента. Официальный курс доллара в СССР до середины 1930-х годов составлял 1 руб. 94 коп. Документы Торгсина подтверждают, что его руководство считало цену 1 руб. 29 коп. рублевым эквивалентом мировой цены на золото.

314

30 января 1934 года президент США Рузвельт ратифицировал Золотой резервный акт, которым устанавливался фиксированный паритет доллара к золоту. Он составил 35 долларов за тройскую унцию.

315

При цене на золото 35 долларов США за тройскую унцию грамм химически чистого золота стоил 1,125 доллара. При официальном обменном курсе 1 руб. 94 коп. за доллар США цена грамма золота в рублях составит порядка 2 руб. 18 коп.

316

В Торгсине были и другие способы получения золотого «припека»: неточности в определении чистоты и веса, скидки на угар. За I квартал 1934 года подобный «припек» составил 4 % с суммы скупки, или в физическом выражении 213 тыс. рублей при скупке золота на 5344 тыс. рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 155).

317

Цены в период карточной системы первой половины 1930-х годов зависели от вида торговли. В распределителях номенклатуры или в государственных распределителях для рабочих, где цены на пайки были низкими, покупательная способность рубля была высокой и могла соответствовать официальному обменному курсу. На крестьянском и черном рынках, особенно в периоды продовольственных трудностей, ввиду астрономических цен покупательная способность рубля была очень низкой. Другая сложность при расчете покупательной способности рубля состоит в том, что цены свободного рынка, крестьянского и черного, существенно колебались в зависимости от региона страны.

318

В декабре 1932 года американский журнал «Тайм» писал, что в России на черном рынке рубль продают за 3–20 центов (Silver for shoes // Time. 1932. December 26). К 1935 году мало что изменилось. «Тайм» в рубрике иностранных новостей сообщал, что длительно проживавшие в СССР иностранцы привыкли покупать рубли на черном рынке за 4 цента и даже меньше того (Paradise Money // Time. 1935. November 25). Американский турист, побывавший в России осенью 1931 года, конфиденциально сообщал в консульство США в Риге: «Говорят, что рубли можно купить в Берлине за 6 центов и даже дешевле, но опасно стараться ввозить их сюда. Как я понял, банки и частные дилеры в Берлине и Варшаве не заплатят больше 3 центов за рубль, который здесь стоит (в СССР по официальному курсу. – Е. О.) 50 центов!» (NARA. RG 84. Correspondence. American consulate. Riga, vol. 3, file 800-B. A copy of a series of impressions noted by an American citizen during his very recent visit (September-October, 1931) to Russia. P. 2–3).

319

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 141–143.

320

Подробно об этом см. главы «Цены в Торгсине» и «Тайны Торгсина».

321

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130.

322

Об этом см. главу «Импорт: маслины для голодных».

323

В течение зимы 1932 года Торгсин принимал пункты, аппарат и валютный план от Главметцветзолота и Востокзолота, которые вели скупку в районах золотодобычи. О передаче скупочной сети золото-платиновой промышленности Торгсину просил Наркомат тяжелой промышленности. Таким образом, начальное правило о недопущении Торгсина в приисковые районы, вотчину Цветметзолота, на некоторое время было нарушено (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 13. Л. 2; Д. 30. Л. 119).

324

Вот, например, данные по Ленинградской конторе. Скупка бытового золота началась в конце декабря 1931 года. В январе 1932 года контора скупила золота на 61 тыс. руб., в феврале – на 147 тыс., в марте – на 173 тыс., в апреле – на 207 тыс. руб. Директивный план скупки золота на апрель был выполнен на 244 % (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 19. Л. 34, 55).

325

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 92. Л. 171.

326

Там же. Д. 7. Л. 7.

327

Там же. Д. 92. Л. 171.

328

Там же. Д. 132. Л. 123.

329

Об этом см.: «Объяснительная записка к плану привлечения ценностей на 1935 год» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 140. Л. 76); «Анализ каналов притока валюты в Торгсин», подготовленный в феврале 1934 года И. Орбеловым (Там же. Д. 132. Л. 121), а также доклад заместителя председателя правления Торгсина Азовского на областном совещании директоров универмагов Западной области в июне 1933 года (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 21. Л. 7). Материалы Торгсина по Средней Азии позволяют сказать, что структура золотых и серебряных поступлений была не только отражением социального, но и в определенной мере национального деления: из скупочного пункта в Караколе (Киргизия) в 1934 году сообщали, что бытовое золото поступало главным образом от «европейского населения», чекан – от спекулянтов, которые активно скупали его по району, а бытовое серебро сдавали в основном киргизы-кочевники (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 40. Л. 335).

330

Несмотря на то что Северо-Западная контора охватывала обширные негородские территории Псковской, Новгородской, Ленинградской, Мурманской областей, а также Карелии, доля города Ленинграда в поступлении золота по этой конторе составляла во все годы ее существования около 90 %. Значение Ленинграда отражено и в названии конторы. Она возникла как Ленинградская, затем, в период развития областной сети Торгсина, в 1932 году кратковременно называлась Северо-Западной, но вскоре вновь вернула прежнее название. Западная же контора, возникшая как Смоленская городская, сформировалась практически исключительно в результате охвата Торгсином в 1933 году сельских местностей Западной области. Историю этих контор см. в приложении.

331

Данные о выполнении валютного плана конторами Торгсина за первое полугодие 1934 года свидетельствуют о том, что сдача бытового золота почти повсеместно преобладала над сдачей золотых монет. Исключениями, где население сдало в этот период монет больше, чем бытового золота, были Горьковская, Западная, Центрально-Черноземная, Харьковская, Днепропетровская, Белорусская и Таджикская конторы. В Башкирии, Туркмении, Киргизии и Армении население сдало монет почти столько же, сколько и лома. Большинство в этой группе – регионы с преобладающим сельским населением. Исключение составляли Харьков и Днепропетровск, но эти индустриальные города были магнитом, притягивавшим сельское население соседних местностей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 112. Л. 107).

332

Всего за 9 месяцев 1932 года Торгсин скупил золота на 17,2 млн руб.

333

В общей сложности украинские конторы (Харьковская, Киевская, Днепропетровская, Одесская, Мариупольская и Винницкая) за 9 месяцев 1932 года скупили золота на 3,5 млн рублей, в том числе лома на 2,3 млн и чекана на 1,2 млн рублей. Украина обеспечила более пятой части скупки золота по стране за этот период времени (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66).

334

Там же. Л. 98.

335

План скупки ценностей на 1933 год по остальным конторам: Восточная Сибирь – 3 млн руб.; Западная Сибирь – 2,7 млн; Дальневосточная контора – 2,5 млн; Западная – 2,4 млн; Уральская, Центрально-Черноземная область – по 2,3 млн; Нижегородская, Башкирская, Казакская – по 2 млн; Нижняя Волга – 1,8 млн; Северная, Татарская конторы, Средняя Волга, Крым, Узбекская контора – по 1,5 млн; Туркменская – 1 млн; Якутия – 0,5 млн руб. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 134, 146).

336

Резкая разница в скупке золота в голодных 1932 и 1933 годах объясняется тем, что в 1932 году региональная сеть Торгсина только начала разворачиваться.

337

По стоимости золото лидировало в скупке, но в весовом отношении уступало более дешевому серебру (см. главу «Серебро»). Состав ценностей, скупленных Торгсином в 1933 году, можно назвать «металлическим» – золото и серебро в монетах и ломе составили почти 76 % всех скупленных ценностей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 122).

338

По отношению к 1932 году приток лома в 1933 году составил 203 %, а приток монет – 247 %.

339

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 113.

340

Автор «Анализа каналов притока валюты в Торгсин» в начале 1934 года писал: «По всеобщему признанию, основным источником притока золотой монеты является главным образом деревня. Очевидно, Торгсин в 1933 году начал уже в более усиленном темпе втягивать в свое русло крестьянское население». Несколькими страницами ниже он отмечал наличие в 1933 году «активного интереса со стороны крестьянства к покупкам на валюту» (Там же. Л. 113, 121).

341

Астафьев В. Последний поклон // Где-то гремит война. М., 1975. С. 130. О том же говорил и заместитель председателя Правления Торгсина М. Н. Азовский в июне 1933 года на совещании директоров универмагов Западной области в Смоленске: «Некоторые (ранее выступавшие. – Е. О.) приводили пример с чеканкой и отмечали, что пошла чеканка… Ведь это, товарищи, довольно знаменательно, это говорит о том, что в Торгсин начали втягиваться новые и новые слои покупателей. Сейчас в Торгсин пошел крестьянин, тот, который о Торгсине раньше ничего не знал, тот, который нами еще не обслуживался» (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 21. Л. 7).

342

Астафьев В. Последний поклон. Глава «Ангел-хранитель».

343

В 1932 году разрыв был более резким. В 1932 году чекан составил в золотоскупке порядка 35 % (по результатам первых трех кварталов), в 1933 – 44 % (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 61; Д. 66).

344

В 1933 году московские магазины Торгсина скупили у населения золота на 8,7 млн руб. (6,7 т чистого золота), а включая Московскую область – на 10,9 млн руб. Бытовое золото в скупке 1933 года в Москве составляло 5,7 млн, монеты – почти 3 млн руб., а в Московской области – соответственно 1,6 и 0,6 млн руб. (ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 5. Л. 56).

345

По результатам скупки золота в 1934 и 1935 годах впереди всех республик была Российская Федерация, где ожидаемо лидировали Московская и Ленинградская конторы. В первом полугодии 1934 года Торгсин купил в РСФСР золота на 10,4 млн руб., в том числе Московская контора – на 3,3 млн и Ленинградская – на 1,7 млн руб., за ними шли Свердловская (0,8 млн) и Восточно-Сибирская (0,5 млн) конторы. Украинский Торгсин, занимая второе место, в тот же период скупил золота на 2,1 млн руб. На Украине лидировали Киевская (0,7 млн) и Харьковская (0,5 млн) конторы. Закавказские республики в скупке золота занимали третье место – 1,6 млн руб. за первое полугодие 1934 года. Среди них лидировала Азербайджанская контора (0,73 млн), лишь слегка отставала Грузия (0,66 млн). Торгсин в Средней Азии в первом полугодии 1934 года купил золота на 0,9 млн руб., Узбекистан далеко оторвался от других среднеазиатских республик (0,6 млн). Белорусский Торгсин в тот же период скупил золота на 0,4 млн руб. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 112. Л. 107).

346

Подробно об отмене карточек см.: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». С. 173–194; Дэвис Р., Хлевнюк О. В. Отмена карточной системы в СССР, 1934–1935 гг. // Отечественная история. 1999. № 5. С. 87–108.

347

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 103.

348

Напомню читателю, что перспективный план работы Торгсина на 1933–1937 годы был разработан в апреле 1932 года, в самом начале операций с бытовым золотом (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 20–22).

349

По мнению В. И. Новицкого, бывшего работника Государственного банка России в Петрограде, ценность золотых монет в обращении до начала войны составляла около 500 млн рублей, включая монеты в 15 руб. и в 7 руб. 50 коп., которые были в обращении до 1896 года (Новицкий В. И. Золотой запас России // РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 833. Л. 17). По данным сборника «Наше денежное обращение» (М., 1926. С. 72), перед Первой мировой войной в стране циркулировало золотых монет общей стоимостью около 465 млн рублей. Согласно М. В. Бернацкому, бывшему министру финансов в третьем коалиционном составе Временного правительства, на июль 1914 года в обращении находилось золотых монет на 463,7 млн рублей (Russian Public Finance During the War. Р. 438).

350

Новицкий В. И. Указ. соч. Л. 17.

351

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 22. По мнению советского наркома финансов Г. Я. Сокольникова, после перипетий революции и Гражданской войны к началу нэпа у населения осталось царских монет на сумму около 200 млн рублей (Сокольников Г. Я. Новая финансовая политика. М., 1991. С. 63). ОГПУ, особенно после 1926 года, продолжало изымать ценные сбережения населения. Однако, как было рассказано ранее (глава «Золотая идея»), в период нэпа работал легальный валютный рынок, за счет которого население по неполным данным купило у государства царских монет на более чем 30 млн рублей больше, чем продало ему (табл. 1). С учетом валютных интервенций к концу десятилетия сумма Сокольникова могла превысить 230 млн рублей. Если же согласиться с авторами торгсиновской пятилетки в том, что на руках у населения к началу 1930-х годов осталось золотых монет на 100 млн рублей, то выходит, что в 1920-е годы стараниями ОГПУ было изъято, а также безвозвратно спрятано, легально и контрабандой вывезено из страны около 130 млн рублей золотым царским чеканом.

352

Выходит, что Торгсин вернул государству то золото, что люди накопили благодаря валютным интервенциям первой половины 1920-х годов, а также часть их довоенных сбережений.

353

За 1930 год ОГПУ сдало государству золотых монет и слитков всего лишь на сумму 3,9 млн рублей. На 1 мая 1932 года в кассе ОГПУ имелось ценностей на 2,4 млн рублей, в том числе золотых монет и слитков на 1,6 млн рублей, а вместе с ценностями, которые были «ранее сданы Госбанку», сумма составляла 15,1 млн рублей. (Мозохин О. ВЧК – ОГПУ. С. 223–224).

354

Возможно, советские руководители недооценили контрабандный вывоз царских монет со времен Первой мировой войны до начала 1930-х годов. Архивы ОГПУ могли бы пролить свет на вопрос, преувеличивал ли Сокольников, а вслед за ним и руководители Торгсина, масштабы запасов золотых монет у населения и достигли ли конфискации ОГПУ столь огромных размеров.

355

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 20–22.

356

По переписи населения 1926 года, в СССР проживало 147 млн чел., по переписи 1937 года – 162 млн чел. По оценкам современных демографов, население СССР в 1932–1935 годах, во время существования Торгсина, немногим превышало 160 млн человек. См.: Население России в ХХ веке: Исторические очерки. Т. 1. 1900–1939 гг. М., 2000. С. 345–355.

357

В середине 1930-х годов изменился официальный обменный курс рубля по отношению к доллару. В ноябре 1935 года в справке, адресованной наркому внешней торговли Розенгольцу, председатель Правления Торгсина Левенсон принимал доллар равным 5 руб. 75 коп. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 138. Л. 66). В соответствии с новым обменным курсом цена 6 руб. 50 коп. была эквивалентом 1,13 доллара США. Примерно столько же (1,125 доллара) стоил грамм чистого золота в соответствии с Золотым резервным актом, принятым в США в начале 1934 года. Следовательно, новая скупочная цена на золото в СССР была официальным советским рублевым эквивалентом мировой цены на золото.

358

Короткие биографические справки в публикациях о советских разведчиках приводят другое написание настоящей фамилии Сташевского – Гиршфельд, что не соответствует сведениям, полученным от его родственников. У Сташевского были и другие псевдонимы. Регистрационный бланк члена ВКП(б) 1936 года свидетельствует, что с января по май 1919 года он, находясь в партизанском отряде, использовал псевдоним Верховский. Под фамилией Степанов Сташевский работал как советский резидент в Европе (Абрамов В. Евреи в КГБ. Палачи и жертвы. М., 2005; Алексеев M. A., Колпакиди A. И., Кочик В. Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М., 2012; Разведка и контрразведка в лицах. М., 2002; Колпакиди A. И., Север A. Спецназ ГРУ: Самая полная энциклопедия. М., 2012).

359

Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М., 1998.

360

Биография Сташевского написана на основе документов о награждении Сташевского орденом Ленина за успехи в развитии меховой промышленности (ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 25. Д. 264), регистрационного бланка члена ВКП(б), заполненного при обмене партийных документов в 1936 году, справки Комитета партийного контроля, составленной при посмертной реабилитации Сташевского в 1956 году (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100), Благодарю Наталию Левитину, чей дед Эмануил Марголис был родным племянником Сташевского, за сведения о ее семье. Генеалогическое дерево огромной семьи Хиршфельдов и краткую информацию об Артуре Сташевском см. в: Stefan i Witold Lederowie. Czerwona nić. Ze wspomnień i prac rodziny Lederów, Warszawa, 2005 (есть также немецкое издание). Книгу написали Витольд и Стефан Ледеры – дети сестры Сташевского Лили, которые учились в Советском Союзе, а после войны жили и умерли в Польше. Их отец, Владислав Ледер (Файнштейн, 1880 г. р.), был одним из основателей Польской рабочей партии, арестован в 1937 году и сослан. По дороге в лагерь умер от пневмонии в 1938 году. Информация о Сташевском-разведчике взята из книги В. Кривицкого «Я был агентом Сталина» (М., 1998). «Испанский период» жизни Сташевского оставил след во многих книгах о гражданской войне в Испании. Следственное дело Сташевского должно храниться в архиве ФСБ, но добраться до него мне не удалось и приходится довольствоваться скудной информацией о следствии из реабилитационных документов. Биография Сташевского в «Энциклопедическом словаре российских спецслужб. Разведка и контрразведка в лицах» (М., 2002) скудна. В ней ничего не говорится о валютных операциях, которые провел этот человек (пушнина, Торгсин, испанское золото).

361

Не считая еще двух детей, умерших в младенчестве.

362

Это факт биографии сыграл роковую роль. Не будучи поляком, Сташевский во время сталинского террора был осужден по делу «польской организации». Из семи старших сестер Артура Сташевского четыре стали революционерками: Эдда Тененбаум, Лили Ледер, Елена (Анна) Добраницкая, Пауля (Полина) Марголис. Эдда дружила с Розой Люксембург и Кларой Цеткин. О ней и ее муже Яне Тененбауме см.: https://www.poslednyadres.ru/news/news688.htm. Про Елену (Анну) Добраницкую см.: https://www.poslednyadres.ru/news/news565.htm. Все сестры и их мужья с дореволюционных времен по Польше знали Дзержинского и в 1905 году помогли его освобождению из тюрьмы под залог огромной суммы в 600 рублей.

363

По воспоминаниям племянника, Эмануила Марголиса, в Лондоне Сташевский общался с Литвиновым.

364

Следует отметить, что в те годы военная разведка (Разведывательное управление штаба РККА, Разведупр) и разведка органов госбезопасности (Иностранный отдел, ИНО, ОГПУ) работали в тесном контакте. Не случайно Сташевский имел значок «Почетный чекист». По данным «Энциклопедического словаря российских спецслужб» (с. 468), Сташевский руководил разведкой в Западной Европе вместе с С. Г. Фириным и Б. Б. Бортновским (о них см.: Разведка и контрразведка в лицах. С. 71–72, 513).

365

Рапалльский договор между Советской Россией и Германией был заключен в 1922 году. Он предусматривал установление дипломатических отношений, а также развитие торгово-экономического и военного сотрудничества. В основе договора лежал принцип взаимного наибольшего благоприятствования.

366

В 1923–1924 годах Сташевский был руководителем военных комиссий в аппарате коммунистической партии Германии. Эту работу он выполнял по заданию Коминтерна в качестве сотрудника советской военной разведки (Stefan i Witold Lederowie. Czerwona nić. Ze wspomnień i prac rodziny Lederów).

367

О Берлинском центре см.: Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. Кн. 1. М., 2000. С. 142–145.

368

Там же. С. 109–110.

369

Инженерные отделы в советских торгпредствах, например, занимались сбором военно-технической информации под прикрытием Наркомата внешней торговли.

370

Кривицкий Вальтер Германович (настоящее имя – Гинзберг Самуил Гершевич; 1899–1941), советский разведчик. Капитан госбезопасности. Родился в Подволочиске на Западной Украине (в то время территория Австро-Венгрии) в еврейской семье. В партию большевиков вступил в 1917 году (по другим данным в 1919-м). В годы Гражданской войны занимался диверсионной и разведывательной работой в тылу польской армии на Украине. В 1918–1921 годах – на нелегальной партийной работе по линии Коминтерна в Австрии и Польше. С 1921-го – сотрудник Разведупра РККА. В 1923 году после окончания Академии РККА был направлен в Германию для организации агентурной сети. С 1931 года – в ИНО ОГПУ. Возглавлял школу подготовки разведчиков, работал директором Института военной промышленности. С 1935 года Кривицкий руководил нелегальной резидентурой органов госбезопасности (жил в Голландии). В марте 1937 года вызван в Москву для доклада и с трудом в конце мая получил разрешение выехать назад на работу в Европу. Летом (по другим источникам, осенью) 1937 года последовал новый приказ приехать в Москву. Кривицкий, будучи уверен, что его ждет расправа, попросил политического убежища во Франции, а затем в США. Содействие в невозвращении Кривицкому оказали сын Л. Д. Троцкого Л. Седов и Ф. Дан. Опубликовал на Западе серию разоблачительных статей. Погиб в США при невыясненных обстоятельствах: его тело было найдено в номере отеля в Вашингтоне. По одной версии, Кривицкий покончил с собой, по другой – был ликвидирован НКВД. В пользу последней версии говорит то, что Кривицкий в эмиграции активно делился информацией с западными спецслужбами и сдал английской разведке около 100 советских разведчиков в Западной Европе. Жена Кривицкого, советская разведчица и невозвращенка, и сын сменили фамилию и остались в США. См.: Кривицкий В. Я был агентом Сталина; Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. Кн. 2. М., 2000. С. 366–367; Разведка и контрразведка в лицах. С. 257.

371

Кривицкий В. Указ. соч. С. 74.

372

ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 25. Д. 264. Л. 26.

373

В 1931 году старатели «заготовили» (в скобках для сравнения приведены данные в млн штук за 1926/27): 11,7 млн кротов (0,2); 13 млн хомяков (0,6); 31,3 млн сусликов (3,4); 12,5 млн водяных крыс (3,4); 3 млн бурундуков (0,9); 5 млн кошек и 3 млн собак (данных за 1926/27 нет). Кролиководство стало промышленной отраслью при Сташевском: в 1932 году было заготовлено 10 млн шкурок (650 тыс. в 1928). Из наградного дела Сташевского: «страна покрылась тысячами кроличьих промышленных и сотнями племенных хозяйств» (см.: ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 25. Д. 264. Л. 51).

374

Меховой экспорт царской России также почти исключительно состоял из необработанных мехов.

375

Большевик. 1934. № 9–10. С. 31–32.

376

ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 25. Д. 264. Л. 29.

377

РГАЭ. Ф. 4433. Д. 51. Л. 7. Инициаторами награждения Сташевского выступили работники меховой промышленности (12 предприятий, около 10 тыс. чел.), которые осенью 1931 года по решению собраний своих трудовых коллективов обратились в Союз кожевников, а тот в Наградную комиссию Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС). Тот факт, что собрания на предприятиях меховой промышленности проходили одновременно и не было разнобоя в выборе награды – все просили для Сташевского орден Ленина, – свидетельствует о том, что выдвижение дирижировалось «сверху». Возможно, инициатором выступил кто-то в ЦИКе. В пользу этого предположения говорит то, что Сташевский получил награду, несмотря на отказ ВЦСПС, который не увидел в деятельности Сташевского «исключительно выдающихся заслуг». Через месяц после отказа ВЦСПС дать Сташевскому орден тот получил его от Президиума ЦИК СССР. В целом с момента «инициативы» работников меховой промышленности до награждения прошло больше года. (ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 25. Д. 264). По свидетельству Эмануила Марголиса, орден Сташевскому вручал Сталин.

378

РГАЭ. Ф. 4433. Д. 51. Л. 7.

379

Об этом времени сохранилось семейное предание, согласно которому жена Сташевского Регина однажды, придя домой, сказала, что видела отличные сосиски в одном из торгсинов, и спросила, нельзя ли выделить их семье небольшую ежемесячную валютную сумму. Артур Сташевский, подумав, взял жену за руку, коснулся обручального кольца и сказал: «Это просто. Обменяй кольцо и купи кучу сосисок. Я и сам охотно их поем» (Stefan i Witold Lederowie. Czerwona nić. Ze wspomnień i prac rodziny Lederów. S. 222).

380

РГАЭ. Ф. 4433. Д. 93. Л. 12; Д. 113. Л. 5; Д. 114. Л. 38; Д. 132. Л. 123.

381

Ян Карлович (Павел Иванович) Берзин (настоящее имя Кюзис Петерис Берзиньш, псевдоним Старик; 1889–1938), руководящий работник советской военной разведки. Латыш. Сын батрака. Вступил в партию большевиков в 1905 году. Участник трех русских революций и Гражданской войны. С декабря 1920-го в Разведупре штаба РККА – сначала начальник отдела, затем в 1921–1924 годах – зам. начальника, а в 1924–1935 и в июне – августе 1937 года – начальник Разведупра. С апреля 1935 по июнь 1936 – зам. командующего войсками Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. В 1936–1937 – главный военный советник в республиканской армии в Испании. Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени. Арестован 27 ноября 1937 года по обвинению в шпионаже, расстрелян 29 июля 1938 года. Реабилитирован посмертно. О нем см.: Горчаков О. Ян Берзин – командарм ГРУ. СПб., 2004; Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. Кн. 2. С. 292; Разведка и контрразведка в лицах. С. 54–55.

382

Кривицкий В. Указ. соч. С. 73.

383

Того же мнения придерживаются Д. Костелло и О. Царев (Costello J., Tsarev О. Deadly Illusions: The KGB Orlov Dossier Reveals Stalin’s Master Spy. N. Y., 1993. Р. 255, 296), а также составители сборника документов «Преданная Испания» (Radosh R., Habeck M. R., Sevostianov G. Spain Betrayed. The Soviet Union in the Spanish Civil War. New Haven; L., 2001).

384

По мнению других исследователей, Сталин хотел создать в Испании не социалистическую, а демократическую парламентскую республику. См., например: Новиков М. В. СССР, Коминтерн и гражданская война в Испании. 1936–1939 гг. Ярославль, 1995.

385

Radosh R., Habeck M. R., Sevostianov G. Op. cit. Р. 88–92. Разделяя мнение составителей этого сборника документов о роли Сташевского, не могу согласиться с их общей оценкой советского участия в испанской войне. Название сборника «Преданная Испания» и тон комментариев к документам, абсолютизируя негативную роль Сталина и его советников в Испании, искажают историю этой войны. Понятно, почему это произошло, – составители хотели показать тайную сторону войны, документы о которой были засекречены именно в силу их негативного изобличающего содержания. Но это только часть правды. Неоспоримо, что республиканское руководство Испании оказалось в зависимости от Сталина только потому, что не смогло получить помощь от Франции, Великобритании и США. В советской военной помощи были и корысть, и политическая конъюнктура, и преступления сталинизма. Но только благодаря поступавшему из СССР или с его помощью оружию республиканцы смогли сражаться в течение почти трех лет.

386

Долгие годы история операции «Х» была представлена лишь воспоминаниями участников событий (Orlov A. How Stalin Relieved Spain of $600,000,000 // The Reader’s Digest. 1966. Nov. P. 37–50; Кривицкий В. Указ. соч.; del Vayo J. A. The Last Optimist. L., 1950). Современная историография исследует судьбу испанского золота в более широком контексте переосмысления гражданской войны в Испании и роли СССР в ней (Vinas А. El oro espanol en la Guerra civil. Madrid, 1976; Idem. Vinas. Oro de Moscu. Barcelona, 1979; Costello J., Tsarev O. Op. cit.; Howson G. Arms for Spain: The Untold Story of the Spanish Civil War. L., 1998; Рыбалкин Ю. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании (1936–1939). М., 2000; Radosh R., Habeck M. R., Sevostianov G. Op. cit.; Gazur E. Altexander Orlov: The FBI’s KGB General. N. Y., 2002; Payne S. The Spanish Civil War, the Soviet Union, and Communism. New Haven; L., 2004 и др.). Испанские кинематографисты сняли документальный фильм «Золото Москвы». 27 февраля 1994 года его показало Каталонское телевидение.

387

Из них 460 тонн чистого золота. См.: Payne S. Op. cit. P. 150.

388

Военный мятеж в Марокко фактически начался 16 июля, когда восстал батальон марокканских войск. Мятеж в момент возникновения не был фашистским, но испанские фашисты активно поддержали его, и именно через них Франко вел переговоры с Гитлером. Тот не сразу, но довольно быстро согласился помочь. При этом он якобы сказал: «Если бы не опасность распространения большевизма по всей Европе, я бы не стал препятствовать революции в Испании, там бы истребили всех попов».

389

В августе 1936 года Республика депонировала во французские банки около пятой части своего золотого запаса (стоимостью около 155 млн из общего количества хранившегося в Мадриде на сумму около 788 млн долларов), надеясь использовать это золото в уплату за импорт оружия, но французские банки отказались выдать золото под угрозой Франко в случае победы предъявить им иск (Costello J., Tsarev О. Op. cit. Р. 258). Депонирование государственной золотой казны в иностранные банки имело прецеденты в истории. Так, Франция вывозила свой золотой запас в годы Первой и накануне Второй мировых войн. В конце 1916 – начале 1917 года Румыния отвезла в Москву на хранение свой золотой запас. Однако в случае с испанским золотом депонирование имело целью не сохранение золота, а его использование как гарантию оплаты поставок оружия.

390

Испанские представители осаждали советских послов за границей просьбами о военной помощи. Видимо, испанские эмиссары приезжали и в Москву. Кривицкий, например, пишет о трех высокопоставленных представителях Испанской республики, которые прибыли в СССР в августе 1936 года просить Сталина о помощи. В уплату за оружие они предлагали золото (Кривицкий В. Указ. соч. С. 62).

391

Эти даты, правда без ссылки на архивные документы, приведены во многих публикациях. См.: Рыбалкин Ю. Тайный путь «золотого каравана» // Аргументы и факты. 1996. № 14. С. 7; Новиков М. В. СССР, Коминтерн… Ч. 2. С. 9. Западный исследователь С. Пайн и военные историки О. Сарин и Л. Дворецкий даже называют конкретную дату назначения комиссии – 14 сентября (Payne S. Op. cit. P. 140–141; Sarin O., Dvoretsky L. Alien Wars. The Soviet Union’s Aggressions Against the World, 1919 to 1989. Presidio, 1996. P. 2).

392

Об этом пишут Рыбалкин, Пайн, Сарин и Дворецкий. М. М. Литвинов, бывший в то время наркомом иностранных дел СССР, рассказывает в своих мемуарах об «испанских дебатах» в Политбюро. Дебаты шли в сентябре. Согласно Литвинову, к 10 сентября вопрос о вмешательстве в испанскую «драку» еще не был решен (см.: Litvinov M. Notes for a Journal. L., 1955. Р. 208).

393

Приведу основные даты операции «Х». Формально республиканское правительство обратилось к СССР с просьбой принять на сохранение 510 тонн испанского золота 15 октября 1936 года. Уже через день, 17 октября (подтверждение тому, что договоренность между сторонами была достигнута ранее), Политбюро дало положительный ответ. Испанское правительство получило телеграмму с ответом советского руководства 20 октября. С 22 до 25 октября в Картахене шла погрузка золота на советские суда. Золото прибыло в Одессу 2 ноября, а оттуда поездом в Москву 6 ноября. Акт о приемке золота Госбанком СССР был составлен 7 февраля 1937 года и подписан послом Испанской республики в СССР М. Паскуа, наркомом финансов СССР Г. Гринько и зам. наркома иностранных дел Н. Крестинским (Рыбалкин Ю. Операция «Х». С. 92–94).

394

Эту точку зрения высказывают Пайн, Газур (видимо, со слов Орлова), Костелло и Царев, а также Рыбалкин. Те, кто считает, что инициатива сделки исходила не от испанского руководства, а от Сталина, ссылаются на его распоряжение, посланное Ежовым телеграммой 15 октября советскому послу в Испании М. Розенбергу и представителю НКВД в Испании Орлову. При внимательном прочтении телеграммы, однако, ясно, что в ней речь идет не о том, чтобы уговорить Негрина отдать золото Москве, а о согласовании с ним деталей операции по транспортировке ценного груза: «Совместно с полпредом Розенбергом организуйте по согласованию с Кабальеро, главой испанского правительства, отправку (уже отправку! – Е. О.) золотого запаса Испании в Советский Союз». Речь идет об исполнении уже достигнутой ранее принципиальной договоренности между советской и испанской сторонами. На последовавшей вскоре встрече Негрина, Орлова и Розенберга обсуждались конкретные детали вывоза золота из Картахены. Таким образом, Негрин «дал себя легко уговорить» не на отправку как таковую золота в Москву, а на перевозку его именно морем, советскими судами и погрузку советскими танковыми экипажами.

395

del Vayo J. A. Op. cit. P. 280. Дель Вайо, в то время сам министр в правительстве Испании, утверждает, что решение о депонировании золота в Госбанк СССР было принято с согласия всего республиканского руководства: «Хотя министр финансов мог своей властью и в согласии с законом дать приказ о переводе (золота. – Е. О.), Негрин сделал это только после получения согласия всего правительства» (с. 284).

396

Подробно об этом см. главу «Зачем Сталину был нужен Торгсин».

397

История с покупкой в апреле 1938 года на испанские деньги трех американских «дугласов» представляет один из примеров злоупотреблений испанским золотом. Испытывая острую нехватку транспортных средств, военный нарком К. Е. Ворошилов приказал до отправки самолетов в Испанию использовать их для транспортировки своих людей в Китай и эвакуации советских граждан из Китая (СССР оказывал помощь коммунистам в Китае – операция «Z» – одновременно с Испанией). О манипуляциях ценами на вооружение и обменным курсом валют, а также других фактах использования испанского золота в интересах СССР см.: Howson G. Op. cit.; Radosh R., Habeck M. R., Sevostianov G. Op. cit. P. 424, 429–430, 524 сн. 3; Payne S. Op. cit. Иной точки зрения придерживается Ю. Рыбалкин, который считает, что «бытующее за рубежом мнение» о том, что СССР завышал цены на вооружение для Испании, не верно (Рыбалкин Ю. Операция «Х». С. 97–98).

398

На банкете по прибытии золота в Москву Сталин якобы сказал, что испанцам не видать этого золота как своих ушей. По словам Орлова, участника операции «Х», он слышал это от своего начальника по НКВД А. А. Слуцкого в феврале 1937 года на их встрече в Париже. Об этом же ему якобы со слов Ежова рассказывал и Михаил Кольцов (см.: Gazur Е. Op. cit. P. 96–97). Шифротелеграмма Ежова от 15 октября свидетельствует, что Сталин запретил в Испании давать какие-либо расписки в получении золота. Советская ответственность за золото наступала со сдачей золота Наркомфину СССР в советском порту. Это положение было повторено в решении Политбюро 19 октября 1939 года (Рыбалкин Ю. Операция «Х». С. 93). Но и после прибытия золота в СССР Сталин три месяца тянул с распиской, которая была выдана республиканцам только в феврале 1937 года.

399

Для ответа на этот вопрос важно знать, сколько стоило испанское золото, так как военная помощь оценивалась не в тоннах, а в денежных знаках по курсу золота. Согласно официальной советской расписке, СССР принял от Испании 510 079 243 г золота. Тройская унция золота (31,1035 г) в то время стоила 35 долларов, следовательно, рыночная стоимость переданного золота могла составить около 574 млн долларов. Однако только 460 т в испанской казне было чистое золото. Кроме того, не ясно, нужно ли принимать во внимание нумизматическую ценность монет. Хрущев оценил стоимость испанского золота в 420 млн (Costello J., Tsarev О. Op. cit. Р. 263), Орлов – в 600 млн, Пайн – в 518 млн долларов (Payne S. Op. cit. P. 150). По советской официальной версии, которая приводится в «Истории Второй мировой войны», стоимость военных грузов, доставленных в Испанию, составила 202,4 млн долларов. По документам, найденным Рыбалкиным, стоимость военно-технических поставок в Испанию колеблется между 222,2 млн и 226,6 млн долларов (Рыбалкин Ю. Операция «Х». С. 98). Но дело в том (и в этом главная сложность расчетов), что испанским золотом оплачивались не только поставки оружия, но и расходы по отправке советских военных специалистов и солдат в Испанию и их проживание в стране (проезд, жалование, экипировка, довольствие и т. д.), а также, в случае гибели, пособия и пенсии их семьям. Из испанского золота оплачивалось и обучение военных кадров для республиканской Испании в СССР (строительство и содержание военных школ, стоимость обучающей техники и транспорта, питание, обмундирование, жалование курсантам). На испанское золото СССР покупал и продовольствие для Испании. Поскольку Сталин не собирался ни перед кем отчитываться, систематического учета расходов испанского золота нет. Исследование Ю. Рыбалкина показало, что существуют только фрагментарные данные. Сам он считает, что испанское золото было израсходовано за полтора года войны и с марта 1938 года СССР уже оказывал помощь Испании в кредит (Там же. С. 99–100). Наиболее обстоятельные расчеты трат испанского золота были проведены в конце 1970-х годов испанским ученым А. Виньясом. По его мнению, все золото, отправленное в СССР, пошло на оказание помощи республиканской Испании (см.: Vinas А. Oro de Moscu; Idem. El oro espanol en la guerra civil).

400

Только 13 ящиков из 7800 вывезенных из Картахены содержали слитки, в остальных были старинные монеты.

401

В 1950-е годы, давая показания Сенату США, Орлов считал, что золото все еще было в Москве. Брук-Шеферд, который писал свою книгу на основе показаний Орлова, повторил это мнение (см.: Брук-Шеферд Г. Судьба советских перебежчиков. Нью-Йорк; Иерусалим; Париж, 1983).

402

Payne S. Op. cit. P. 141.

403

Потенциальная опасность заключалась в том, что рядом с пещерой, где хранилось золото, были склады боеприпасов. Начавшиеся в октябре налеты авиации националистов могли поднять на воздух и разметать золотой запас Испании.

404

Судьба Александра Михайловича Орлова (настоящее имя Лейба Лазаревич Фельбин, также известен как Лев Лазаревич Никольский) – одного из основных участников операции «Х» заслуживает внимания. Во многом благодаря ему история с испанским золотом получила широкий международный резонанс. Орлов родился в 1895 году в Бобруйске. В 1916 году был мобилизован рядовым в царскую армию. В партию большевиков вступил в мае 1917-го. В Гражданскую войну начал работать в советской контрразведке, затем занимал различные посты в системе органов госбезопасности. До 1935 года Орлов выполнял разведывательные миссии, в том числе занимался экономическим шпионажем. С сентября 1936 года находился в Испании, где уже шла гражданская война. Он оставил подробные воспоминания о событиях тех трех ночей, когда советские танкисты перевозили золото из пещер к пирсам. На счету Орлова много и других операций, о которых он, в отличие от испанского золота, предпочитал молчать. Он создал в Испании политическую полицию по образцу НКВД. Именно он руководил репрессиями против «врагов народа» в Испании, включая скандальную ликвидацию лидера Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ) Андреса Нина. Но наступил черед и самого Орлова. В июле 1938 года он получил приказ Ежова прибыть на советский пароход в Антверпен. Имея все основания полагать, что будет арестован, Орлов, прихватив деньги резидентуры НКВД, вместе с женой и дочерью бежал через Францию в Канаду, а оттуда в США.

405

При погрузке золота на советские суда присутствовал директор испанской казны Ф. Мендес-Аспе. Каждое судно в СССР сопровождал испанский доброволец – служащий Банка Испании. Всего в пещере хранилось 10 тыс. ящиков золота весом 145 фунтов каждый (фунт равен 0,4536 кг). По официальным данным, в СССР вывезли 7,8 тыс. ящиков. Орлов считал, что испанский представитель просчитался и в действительности вывезли 7,9 тыс. ящиков (разница в этом случае составит 7 тыс. т чистого золота). В пещере хранилось и серебро, но оно Сталина не интересовало. Испанское правительство отдало СССР практически все золото казны и после испытывало финансовые затруднения. Для пополнения опустевших кладовых правительство объявило мобилизацию ценностей населения. 3 октября 1936 года Совет министров Республики принял декрет, который предписывал всем гражданам и организациям в недельный срок сдать в государственный банк все имевшееся у них золото и другие валютные ценности. Другим декретом был запрещен частный вывоз из страны золота и серебра (см.: Рыбалкин Ю. Операция «Х». С. 95).

406

На случай нападения проход судов страховала испанская республиканская эскадра, которая шла параллельным курсом. Все западные исследователи, повторяя ошибку в записях Газура, сделанную на слух со слов Орлова, вместо «Волголес» пишут «Мологолес».

407

Слухи о том, что золотой запас Испании переправлен в СССР, стали распространяться еще в 1937 году: Лондонский комитет, куда вошли представители стран, присоединившихся к политике невмешательства в испанские дела, занимался разбором этого дела. В особых папках Политбюро остались отголоски дебатов того времени. Решение Политбюро от 14 января 1937 года гласит: «Предложить т. Майскому решительно возражать против обсуждения Лондонским комитетом вопроса об испанском золоте». Но замять дело, видимо, не удалось: 20 марта 1937 года Политбюро разрешило Майскому «согласиться на передачу вопроса об испанском золоте для обсуждения в комиссии» при соблюдении ряда условий (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 20. Л. 162; Д. 21. Л. 2).

408

Слуцкий Абрам Аронович (1898–1938), руководящий работник советских органов госбезопасности. Участвовал во многих спецоперациях в Европе. Внес вклад в индустриализацию, проведя операцию по добыче в Швеции секрета производства шарикоподшипников. В феврале 1938 года неожиданно скончался в кабинете замнаркома внутренних дел М. П. Фриновского. По официальной версии от сердечного приступа, но, вероятно, был отравлен (см.: Кривицкий В. Указ. соч. С. 324–325; Разведка и контрразведка в лицах. С. 454–455).

409

Кривицкий В. Указ. соч. С. 82–83.

410

Сам разведчик и участник операции «Х», Кривицкий, например, не знал, что золото было перевезено уже в октябре. Он писал: «3 декабря, когда транспортировка золота налаживалась (а оно уже месяц как было в Москве. – Е. О.), Москва официально опровергла, что подобная сделка заключена…» (см.: Кривицкий В. Указ. соч. С. 76).

411

Франко узнал о потере золота после того, как взял Мадрид, но долгие годы хранил молчание, боясь обрушить и без того слабую после войны испанскую валюту. Кроме того, у него не было документальных доказательств сделки. Только осенью 1956 года, когда начались переговоры об установлении дипломатических отношений между СССР и Испанией, испанский посол поинтересовался золотом. Франко нужны были средства: золотые резервы Банка Испании в то время составляли всего 200 млн долларов. Примерно в то же время Франко получил формальные доказательства сделки. В ноябре 1956 года в эмиграции в Париже умер бывший министр финансов, а затем премьер-министр республиканской Испании Хуан Негрин. Его семья передала Франко хранившуюся в тайнике в США советскую расписку в получении золота. Незамедлительно в январе 1957 года Испания официально потребовала вернуть золото. Хрущев публично ответил в апреле по радио Москвы и статьей в «Правде»: СССР получил золото по просьбе республиканского правительства и в уплату за военную помощь; все золото было потрачено на эти цели еще до окончания гражданской войны, после чего СССР предоставлял Республике кредиты. По заявлению Хрущева, Испания осталась должна Советскому Союзу 50 млн долларов.

412

Кривицкий В. Указ. соч. С. 76.

413

На этот счет существуют и другие точки зрения. По мнению Альвареса дель Вайо, в те годы – члена республиканского правительства, Негрин не был коммунистом и, несмотря на хорошие отношения с русскими, никогда не допустил бы даже намека на их вмешательство в дела правительства (del Vayo J. А. Op. cit. P. 287–292). Это мнение разделял и Орлов (см.: Orlov А. Op. cit. P. 41).

414

del Vayo J. А. Op. cit. P. 291.

415

Payne S. Op. cit. P. 149.

416

В 1930-е годы Орлов был самым большим советским чином, сбежавшим на Запад. Он знал много секретов. Например, уже тогда, в 1930-е годы, он мог бы «сдать» Сынка – Кима Филби, в будущем члена «кембриджской пятерки», дослужившегося до заместителя начальника британской разведки. Но американские спецслужбы прошляпили Орлова. Тот, в свою очередь, не торопился откровенничать, так как хорошо знал о судьбах советских перебежчиков. Через родственника он передал в советское посольство в Париже письмо бывшему шефу Ежову для Сталина, в котором предупреждал, что в случае преследования он передаст на Запад секретную информацию, и для убедительности перечислил операции и кодовые имена наиболее ценных агентов на службе НКВД. Хранить молчание для Орлова было труднее, чем для Сталина бездействовать в этом деле. Орлов не просил политического убежища в США – пришлось бы давать показания, а въехав в страну по дипломатическому паспорту, получил годовую визу. После ее истечения он жил в Америке нелегально под вымышленными именами, переезжая из города в город. Видимо, все эти годы семья Орловых жила на деньги, украденные у НКВД в Испании. Прятаться от своих и американцев, жить скучно и впроголодь, бездействовать, да еще в тот момент, когда СССР воевал с нацистами, – безрадостный конец столь бурно начавшейся жизни! После смерти Сталина Орлов опубликовал на Западе книгу «Тайные преступления Сталина». Тогда же он обнародовал и историю испанской казны. Орлов давал показания Комитету внутренней безопасности Сената США в 1955 и 1957 годах. Но даже тогда, зная, какой пост в британской разведке занимает Филби, Орлов не сдал его. Американцы узнали от Орлова о делах минувших дней, но практически ничего об известных Орлову действовавших советских агентах за рубежом. В 1956 году специальным биллем Конгресса США Орловы получили вид на жительство. Подпольная жизнь закончилась, а с ней и нищета. До конца жизни Орлова курировали агенты ФБР и ЦРУ. Один из них, Эдвард Газур, стал другом семьи и литературным душеприказчиком Орлова. Именно ему Орлов оставил рукопись своей второй книги «Марш времени» (659 с.). Где сейчас эта рукопись, неизвестно, Газур не опубликовал ее. Орлов умер в Кливленде, штат Огайо, в 1973 году, пережив свою дочь Веру (умерла от ревматизма в 1940-м) и жену Марию Рожнецкую, которая делила с ним все злоключения их жизни.

417

В особых папках Политбюро сохранилось решение от 25 октября 1936 года: «Командировать временно уполномоченным Наркомвнешторга в Испании т. Сташевского» (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 20. Л. 110. П. 132). В то же время член испанского правительства Альварес дель Вайо упоминает, что первые обращения к советскому руководству по поводу испанской казны были сделаны через некоего советского торгового атташе, которого дель Вайо называет М. Винзер или М. Винцер (M. Winzer). О ком точно идет речь, выяснить не удалось, но звучание напоминает фамилию Вейцера, комиссара внутренней торговли СССР. Испанец мог напутать с фамилией и инициалами, но в любом случае, по словам дель Вайо, зондирование почвы для переговоров о золоте началось еще до прибытия Сташевского в Испанию. (См.: del Vayo J. A. Op. cit. P. 283).

418

Кривицкий, например, называет Негрина «добровольным сотрудником» Сташевского (выделено мной. – Е. О.).

419

Кривицкий В. Указ. соч. С. 77.

420

Рыбалкин Ю. Операция «Х». С. 94.

421

В показаниях Сенату США в 1950-е годы Орлов, в частности, сказал: «Негрин в отчаянии превысил свои полномочия. При участии лишь президента и премьер-министра он высказал нашему торговому атташе желание отправить золото на хранение в Россию, тот написал телеграмму в Москву, и Сталин ухватился за эту возможность» (Orlov А. Op. cit. P. 41). Однако кого именно Орлов имел в виду, Сташевского или торгового атташе, который исполнял эти обязанности в Испании до его приезда, не ясно.

422

Кривицкий свидетельствует, что и другой представитель военной разведки в Испании, Ян Берзин в конфиденциальном докладе наркому обороны Ворошилову (в числе адресатов был и Ежов) критиковал действия НКВД и предлагал немедленно отозвать Орлова из Испании. Костелло и Царев также считают, что Сташевский жаловался на действия НКВД в Испании и стал жертвой мести Ежова.

423

В ходе репрессий 1937–1938 годов были ликвидированы основные участники операции «Х», в том числе Я. Берзин, первый советский посол в Испании М. И. Розенберг, нарком финансов Г. Ф. Гринько и замнаркома иностранных дел Н. Н. Крестинский, которые подписали акт приемки золота в 1937 году. Многие исследователи подчеркивают связь между ежовщиной в СССР и репрессиями НКВД в Испании. Одни считают, что именно в Испании Сталин впервые увидел «пятую колонну» в действии и вред, который она может нанести. Террор в СССР, согласно этой точке зрения, был превентивным ударом, стремлением очистить армию и общество перед вступлением в большую войну. Другие исследователи, считают, что репрессии в СССР были первичны, а затем НКВД «перенес» их опыт в Испанию, которую Сталин рассматривал как советскую провинцию.

424

Кривицкий был вызван в Москву в марте 1937 года и находился там до 22 мая. В отличие от Сташевского, когда летом последовал новый вызов в Москву, Кривицкий решил не возвращаться, тем самым продлив свою жизнь почти на четыре года.

425

Согласно семейному преданию, во время встречи Сталин с удовлетворением сказал: «Ну, товарищ Сташевский, очередной орден Ленина уже ждет вас» (Stefan i Witold Lederowie. Czerwona nić. Ze wspomnień i prac rodziny Lederów. S. 248).

426

Рыбалкин Ю. Операция «Х». С. 82. Полный текст этого донесения в переводе на английский язык см.: Radosh R., Habeck M. R., Sevostianov G. Op. cit. P. 89–92.

427

Ibid.

428

По свидетельству Эмануила Марголиса, Регина Сташевская (1894–1967) была переводчицей.

429

Марыля Краевская была женой Антона (Владислава) Павловича Краевского (1884–1937), польского коммуниста, который в 1930-х годах работал в Коминтерне. Она преподавала польский и немецкий языки в Военной академии им. Фрунзе. Ее мужа арестовали в мае 1937 года и расстреляли в сентябре. Марыля была арестована в июле 1937 года и находилась в ГУЛАГе до 1943 года. Их сын Александр Краевский (1932–1999) стал известным химиком, академиком. О Марыле Краевской см.: http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=author&i=1146; Жаворонков Г., Парыйский В. Маруся против НКВД // Александр Краевский в мемуарах. M., 2002. С. 162–180.

430

Краевская М. 1937 год // Воспоминания о Гулаге и их авторы. Мемуары Марыли Краевской опубликованы на сайте Сахаровского центра: http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=7240. Благодарю Инну Давидович за эту информацию. Дед Инны, Адольф Чапский, был репрессирован по тому же сфабрикованному делу, что и Сташевский. По свидетельствам солагерников Регины Сташевской, она еще в лагере узнала о смерти дочери. Кто-то из вновь прибывших проговорился, не зная о «заговоре молчания». В течение нескольких дней Регина была в бессознательном состоянии и «буквально выла» от горя (Stefan i Witold Lederowie. Czerwona nić. Ze wspomnień i prac rodziny Lederów. S. 251).

431

Официально являясь советским торговым атташе, Сташевский мог быть связан с торговой выставкой в Париже, однако Кривицкий, благодаря своей работе в разведке, может представлять источник более точной информации о назначениях Сташевского, чем его соседка по квартире. Соседка могла располагать более точными сведениями о судьбе дочери Сташевских Лолотт.

432

В результате «польской операции» НКВД с августа 1937 по 15 ноября 1938 года были арестованы 139 835 человек, из них 111 091 человек расстреляны. http://www.memo.ru/history/POLAcy/00485ART.htm.

433

Хаустов В. Н. Из предыстории массовых репрессий против поляков. Середина 1930-х гг. Со ссылкой на архив ФСБ. http://www.memo.ru/history/POLAcy/chaucorr.htm. Показания против Сташевского дали арестованные по тому же делу К. С. Баранский, С. С. Пестковский, Р. А. Мукиевич и др.

434

В одном из сталинских «расстрельных списков», размещенных в интернете, фамилия Сташевского стоит под номером 84. Список подписал начальник 8-го отдела ГУГБ НКВД СССР старший майор государственной безопасности Цесарский (см.: http://stalin.memo.ru/spiski/pg02229.htm со ссылкой на Архив Президента Российской Федерации. Оп. 24. Д. 410. Л. 229). Место захоронения Сташевского – Донское. Берзин, его начальник по военной разведке и соратник по войне в Испании, в момент расправы над Сташевским был еще жив и на свободе. Однако он ничем уже не мог помочь, так как находился под домашним арестом.

435

В справке КПК 1956 года говорится: «Как теперь установлено, Сташевский осужден необоснованно. Его признательные показания не могут быть приняты во внимание, так как они опровергаются показаниями других лиц. Показания же свидетелей являются неконкретными, и к тому же Барановский (ошибка в документе, в другом месте правильно К. С. Баранский. – Е. О.) и другие (в их числе С. С. Пестковский и Р. А. Мукиевич. – Е. О.) на суде от своих показаний, данных ими на следствии, отказались, как от вымышленных».

436

Комитет партийного контроля по докладу Чумакова 23 июня 1956 года отменил решение Комиссии партийного контроля 1937 года об исключении А. К. Сташевского из партии.

437

Из Средней Азии сообщали, что после разрешения принимать в Торгсине серебро приток золота резко упал. В январе 1933 года Сташевский сердито выговаривал управляющему Узбекской конторы Райкову: «В декабре средняя суточная приемка золота у Вас составляла 3450 р., а за 13 дней января 3400… Имейте в виду, что вы несете большую ответственность и мы ни в коем случае не можем допустить снижения количества поступающего золота, а, наоборот, требуем его увеличения, наряду с выполнением плана по серебру» (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 10. Л. 37).

438

В мае 1933 года из Среднеазиатской краевой конторы писали в подчиненную Узбекскую контору: «Необходимо иметь в виду, что с разрешением скупки серебра, с тем, чтобы не снизить приток золота, ресурсы ходовых товаров потребуется увеличить в 1,5–2 раза» (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 65. Л. 70).

439

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 17.

440

Документы свидетельствуют, что валютные ведомства сознательно задерживали скупку серебра. В 1933 году донесение из Средней Азии сообщало о том, что работники Госбанка, опасаясь, что прием серебра в Торгсине приведет к падению сдачи золота, тормозили приемку серебра, мотивируя задержку отсутствием приемщика (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 91).

441

О такой тактике весной 1933 года сообщала Туркменская контора Торгсина: «Не приступили к скупке серебра во всех пунктах ввиду того, что некоторые универмаги только приступили к скупке золота и, если поступление последнего в течение 2–4 недель начинает резко понижаться и точка является нерентабельной, приступаем к скупке серебра» (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 41. Л. 49).

442

См. материалы совещания у наркома внешней торговли А. П. Розенгольца от 17 октября 1932 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 12. Л. 188).

443

Районы скупки серебра должен был определить Наркомторг.

444

За исключением Якутии и Дальнего Востока.

445

В тех городах, где не было Торгсина, Госбанк принимал серебро у населения «против товаров Торгсина», то есть перечислял деньги за сдачу серебра на счет Торгсина, а клиент мог заказать товарную посылку (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 26–35).

446

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 92.

447

Об этом, в частности, в марте 1934 года рассказывала заметка «народного корреспондента», посвященная работе Торгсина в Дубровке (Западная контора). ГАСО. Ф. 1424. Оп. 1. Д. 9. Л. 136–137 об.

448

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 101.

449

Пятаков писал Сталину, что с конца 1928 по июль 1930 года в обращение было выпущено 1556 млн руб. бумажных денег, в то время как за всю пятилетку (1928–1932) планировали выпустить только 1250 млн. «Эмиссионную пятилетку» страна выполнила менее чем за 2 года (РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 27. Д. 397. Л. 2–7). В то время как масса денег в обращении стремительно росла, торговля из-за репрессий против частников сворачивалась – в результате рост цен и инфляция.

450

Мозохин О. Указ. соч. С. 214. Советские монеты чеканились из импортного серебра. В октябре 1929 года Наркомфин сообщал, что для чеканки запланированного на 1929/30 год количества монет необходимо 580 тонн серебра, тогда как наличные ресурсы составляли лишь 330 тонн. Он просил закупить серебро за границей (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 11а. Д. 662. Л. 4).

451

В мае 1929 года Политбюро образовало комиссию для решения вопроса о целесообразности изъятия серебряных монет у населения. По рекомендации этой комиссии в июле 1930 года СНК РСФСР поручил ОГПУ, Наркомфину и Наркомюсту начать массовые изъятия (Мозохин О. Указ. соч. С. 214).

452

19 сентября 1930 года, опросом, Политбюро приняло решение: «Опубликовать в газетах 20-го сентября в хронике следующее сообщение: „Коллегией ОГПУ рассмотрено дело группы лиц, занимавшихся спекуляцией и укрывательством серебряной монеты, а также и золота. Наиболее злостных укрывателей, занимавшихся вместе с тем активной контрреволюционной агитацией: Столярова Максима Абрамовича – кассира (Центр. Черн. область), Орлова Федора Павловича – арендатора прокатных лодок (Саратов), Стефанова Ивана Васильевича – служителя религиозного культа (Белоруссия), Рассказихина Василия Петровича – без определенных занятий (Ленинград), Коробкова Якова Сергеевича – быв. жандарма (Ленинград), Зайцева Николая Николаевича – кассира (Ленинград), Баранина Афанасия Михайловича – торговца (Ленинград), Финикова Петра Михайловича – служителя религиозного культа (Ленинград), у которых найдены крупные суммы разменного серебра, Коллегия ОГПУ приговорила к расстрелу. Приговор приведен в исполнение“» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 39–40). Мозохин приводит расстрельный список из 9 имен, осужденных в августе 1930 года коллегией ОГПУ за спекуляцию и укрывательство разменного серебра и золота (Мозохин О. Указ. соч. С. 215–216 со ссылкой на архив ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 633. Л. 1–10).

453

Там же. С. 216 со ссылкой на архив ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 633. Л. 94.

454

Год 1931-й стал последним годом выпуска незначительного количества 10-, 15-, 20-копеечных серебряных монет. Серебряные полтинники не чеканили с 1927-го, а рубли – с 1924 года. См.: Standard Catalog of World Coins / Ed. by R. Bruce II, Chester L. Krause and Clifford Mishler. Iola, 1981 edition. P. 1619–1621.

455

Хотя Мозохин не уточняет этого, видимо, речь идет не о количестве штук монет, а об их рублевой номинальной стоимости (Мозохин О. Указ. соч. С. 215).

456

Там же. С. 216.

457

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 78. Л. 40.

458

Там же. Д. 77. Л. 45; Д. 92. Л. 153.

459

Разменные советские серебряные монеты достоинством 10, 15, 20 коп. были сделаны из серебра 500-й пробы. Банковское серебро, то есть рубли и полтинники, было 900-й пробы (Там же. Д. 148. Л. 51).

460

Об этом, в частности, доносили из Азербайджана (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 51).

461

Зам. управляющего Московской областной конторы Госбанка Шароваров в январе 1934 года с раздражением писал: «К нам поступают сведения, что директор отделения Торгсина тов. Кузнецов категорически запретил оценщикам-приемщикам принимать серебро в слитках под видом, что в слитках имеется расплавленная советская монета, и приказал всех сдатчиков направлять к нему на предмет расследования слитков и, как правило, всегда отказывал сдатчику в приеме. Не говоря о неудобствах сдатчиков, действия тов. Кузнецова приносят вред государству, т. к. серебро от банка уходит, несмотря на наш секретный циркуляр, разосланный по периферии, что серебро в слитках от 72 пробы и свыше беспрепятственно покупать, если нет явных признаков остатка расплавленной советской монеты» (ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 5. Л. 69).

462

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 176.

463

Там же. Д. 153. Л. 28.

464

В крупных городах, где поток ценностей был значительным, скупка серебра могла проходить в отдельных от золота пунктах.

465

Приемка и оценка драгоценных металлов. С. 28–30.

466

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 24. Л. 81–82. Эта инструкция затем была включена в виде отдельной главы в брошюру Внешторгиздата 1933 года «Приемка и оценка драгоценных металлов».

467

Правление разослало инструкцию о сохранении антикварного серебра всем конторам. Экземпляр инструкции, например, сохранился в архиве Торгсина в Ташкенте (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 65. Л. 179 и об.).

468

Правление требовало, чтобы дважды в месяц конторы давали отчет об отборе антикварных ценностей и строго придерживались инструкции о сохранении ценных предметов (Там же. Л. 142а).

469

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 129. Л. 1. Все принятое за день серебро объединялось по пробам без описания или перечисления предметов.

470

В 1933 году мировая цена на серебро была в 3 раза меньше довоенной (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 78. Л. 144).

471

Там же. Д. 101. Л. 46 об. В начале 1933 года цена серебра в слитках и предметах была примерно на 15 % выше, чем на серебро в монетах.

472

В царском рубле было 18 г чистого серебра, значит, скупочная цена на серебряные монеты составляла около 12 руб. 80 коп. за килограмм чистоты (Там же. Д. 66. Л. 177). За царский полтинник в Торгсине в то время человек получал 11,5 коп. Торгсин жаловался на неудобство этой цены, так как бонов в полкопейки не существовало, и просил установить цену на серебряный рубль в 24 коп. (Там же. Д. 92. Л. 2). Приемные цены на царское разменное серебро в Торгсине в начале 1933 года: за 5 царских серебряных копеек их владелец получал пол торгсиновской копейки (0,57); за 10 царских копеек – 1,15 торгсиновской, за 15 царских копеек – 1,7 торгсиновской и за 20 царских – 2,3 торгсиновской копейки (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 34).

473

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 177 и об.

474

Там же. Д. 92. Л. 2.

475

Что составляло 12 руб. 50 коп. за килограмм серебра 84-й пробы.

476

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 92. Л. 2; Д. 66. Л. 177.

477

Что составляло 14 руб. за килограмм серебра 84-й пробы (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 77. Л. 130; Д. 78. Л. 143–144). По другим документам, цена на килограмм чистого серебра составляла после повышения 16 руб. 88 коп. (Там же. Д. 101. Л. 44, 98).

478

Там же. Д. 78. Л. 143.

479

Содержание золота в лигатуре серебра колебалось, оно могло быть немного больше или меньше показателя Промэкспорта. Так, проверка, проведенная Торгсином летом 1933 года, показала: «Лигатурный вес 7143 слитков серебра, отправленных (на продажу. – Е. О.) разновременно на 5 пароходах, составил 201 550,4 кг, причем чистого серебра оказалось 150 338 кг или 74,5 % от лигатурного веса, а золота 203,1 кило или 0,1 %». Но и при этих более низких показателях содержания золота в лигатурном серебре чистая выручка Промэкспорта (18 руб. 20 коп. за килограмм чистоты) была выше цены (16 руб. 67 коп.), которую Торгсин платил людям (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 78. Л. 143).

480

Разница цен по серебру 74,5-й пробы составляла 1 руб. 53 коп. (Там же. Л. 143–144).

481

Докладная записка Наркомторга в СНК СССР (Там же. Д. 101. Л. 46 об.). См. также статью Е. Вольпяна «Попытки регулирования мировых цен на серебро», в которой автор анализирует политику США и причины повышения мировых цен на серебро (Внешняя торговля. 1934. № 8. С. 18–21).

482

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 101. Л. 44.

483

Там же. Л. 98.

484

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 21. Л. 13.

485

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 21. Л. 13.

486

РГАЭ. Ф. 44433. Оп. 1. Д. 78. Л. 144.

487

Там же. Д. 132. Л. 121.

488

Там же. Д. 78. Л. 144. Данные по Ленинградской конторе Торгсина также свидетельствуют, что голод определял динамику сдачи серебра. Наивысшие показатели сдачи имеют первые три квартала 1933 года. За 1933 год Ленинградская контора скупила бытового серебра более чем на 2 млн рублей, а за 1934 год только на 806 тыс. рублей (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 1. Л. 3).

489

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 113. Л. 5.

490

По плану 1933 года Торгсин должен был купить серебра на 40 млн рублей, что, исходя из скупочной цены, составляло более 3 тыс. тонн серебра 84-й пробы, или 2,7 тыс. тонн чистого серебра. В начале 1933 года скупочная цена за килограмм серебра 84-й пробы равнялась 12 руб. 50 коп., а чистого серебра 14 руб. 88 коп. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 190).

491

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 5. Л. 56. В планах скупки серебра на 1934 год Московской конторе опять отводилась лидирующая роль – 3 млн руб. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 64.)

492

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 13. Л. 38. Материалы позволяют показать динамику скупки бытового серебра в Ленинграде и области. 1933: I квартал – 615 тыс. руб., II квартал – 555 тыс. руб., III квартал – 522 тыс. руб., IV квартал – 318 тыс. руб.; 1934: I квартал – 313 тыс. руб., II квартал – 229 тыс. руб., III квартал – 140 тыс. руб., IV квартал – 125 тыс. руб. Поступление серебра с каждым кварталом неумолимо падало (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 1. Л. 3).

493

На Украине в 1933–1934 годах работало семь областных контор: Харьковская, Киевская, Черниговская, Винницкая, Днепропетровская, Донецкая и Одесская.

494

Ожидаемое поступление (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 61).

495

В соответствии с планом скупки серебра на 1934 год конторы Торгсина на территории РСФСР должны были обеспечить более 12,2 млн руб., Украина – 2,5 млн руб., Закавказье – 1,8 млн руб., Средняя Азия – 1,4 млн руб., Белоруссия – 0,3 млн руб. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 105. Л. 44). За первое полугодие 1934 года Торгсин в РСФСР купил серебра на сумму более 4 млн руб., в том числе Московская контора – 0,9 млн руб. и Ленинградская – 0,6 млн руб.; Украина – на 2 млн руб., Средняя Азия – на 1,1 млн, в том числе Узбекская контора – 0,8 млн руб.; Закавказье – 0,8 млн, в том числе Грузинская контора – 0,5 млн; и Белоруссия – на 0,08 млн руб. (Там же. Д. 112. Л. 1070).

496

По неполным данным до 11 декабря 1934 года (Там же. Д. 101. Л. 98).

497

Это – «припек» на серебро, проданное до 1 ноября 1934 года. У Госбанка оставалось еще более половины скупленного Торгсином в 1934 году серебра – на 7,6 млн рублей, по которому «припек» еще не был подсчитан. Следовательно, реальный «припек» за серебро скупки 1934 года может по меньшей мере удвоиться (Там же. Л. 98).

498

Там же. Д. 140. Л. 75–76.

499

Падение сдачи серебра, резко обозначившееся в конце 1934 года., продолжалось в 1935 году. В I квартале 1935 года Торгсин скупил серебра почти на 2 млн рублей, во II – 1,3 млн рублей, в III – 0,8 млн рублей и в IV – 0,4 млн рублей (Там же. Д. 154. Л. 90).

500

Там же. Д. 132. Л. 122–123. В 1933 году Московская контора Торгсина, включая область, скупила бытового серебра почти на 3,4 млн рублей, а монет только на 0,4 млн рублей (ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 5. Л. 56). В Ленинграде в первые дни скупки поступали в основном монеты, но затем стремительно стала нарастать сдача бытового серебра (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 21. Л. 74). В 1933 году Ленинградская контора Торгсина купила у населения бытового серебра более чем на 2 млн рублей, а монет только на полмиллиона (Там же. Оп. 10. Д. 1. Л. 3; Оп. 3. Д. 13. Л. 38).

501

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 103. См. также результаты выполнения валютного плана конторами Торгсина за первое полугодие 1934 года: по всем конторам бытовое серебро существенно превышало сдачу серебряных монет (Там же. Д. 112. Л. 107).

502

Там же. Д. 101. Л. 44 об. В Ленинграде, например, в 1933 году в среднем человек «в один принос» сдавал бытового серебра на сумму от 1 руб. 56 коп. (начало года) до 1 руб. 16 коп. (конец года), а в 1934 году средняя величина сдачи серебра с начала года упала с 1 руб. 09 коп. до 1 руб. 02 коп. Всего в Ленинграде с мая 1933 года до декабря 1934-го сдали бытовое серебро 1 406 240 чел. (в том числе 853 827 человек в 1933 году). Средняя сдача бытового золота по тем же данным в Ленинграде составляла в мае 1933 года 4 руб. 44 коп., в декабре – 3 руб. 41 коп., а в сентябре 1934 года 2 руб. 99 коп. Всего в Ленинграде сдали бытовое золото в этот период 1 165 213 чел., в том числе 703 271 чел. в 1933 году (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 4. Л. 1).

503

После закрытия Торгсина Госбанк продолжал покупать серебро у населения в изделиях и слитках по цене 100 рублей за килограмм чистоты. В переводе на торгсиновские деньги, исходя из официального курса торгсиновского рубля по отношении к простому советскому (1:6,6), это составляло 15 руб. 15 коп., то есть меньше того, что платил Торгсин людям в период с лета 1933 года до конца 1935 года.

504

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 78. Л. 184.

505

Там же. Д. 59. Л. 142.

506

Располагался в помещении Московской областной конторы Торгсина на Петровке (Там же. Д. 64. Л. 75; Д. 74. Л. 192).

507

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 78. Л. 260.

508

Там же. Л. 178.

509

Там же. Д. 167. Л. 75.

510

Там же. Д. 131. Л. 184.

511

Там же. Л. 147–148.

512

См. «Список скупочных пунктов по бриллиантам, принятых в обслуживание Фельдсвязью НКВД СССР» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 127. Л. 35–38).

513

Договор о доставке бриллиантов между Торгсином и ОГПУ был заключен в декабре 1933 года (Там же. Д. 74. Л. 135). После того как скупка бриллиантов распространилась на всю страну, установился порядок, при котором посылки с бриллиантами «стягивались» в краевые и областные конторы Торгсина и оттуда направлялись в Москву. Продвижение бриллиантов проходило по специальному «календарному графику» (Там же. Д. 127. Л. 106).

514

Технические бриллианты Торгсин передавал на нужды советской промышленности.

515

См. постановление СНК от 2 октября 1934 года «О плане Торгсина на IV квартал» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 107). Документы свидетельствуют, что до выхода этого постановления Торгсин уже покупал агаты. В Москве работал Центральный сортировочный пункт по агатам. Ленинградский Торгсин в I квартале 1934 года скупил агатов на 85 тыс. руб. (около 20 тыс. сдатчиков); за II квартал – на 114 тыс. руб. (более 24 тыс. сдатчиков). Кроме скупки агатов документы Торгсина упоминают и другие полудрагоценные камни, а также рубины, сапфиры, изумруды. Скупочная цена Торгсина на изумруды, например, составляла 30 рублей за карат (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 115. Л. 3).

516

Уральская контора предлагала назначить цену 2 руб. 50 коп. – 2 руб. 75 коп. за грамм чистой платины. Цена промышленности в то время была значительно выше: 3 руб. 28 коп. – 3 руб. 52 коп. за грамм. Заниженная скупочная цена должна была предотвратить утечку платины с государственных предприятий (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 19. Л. 159).

517

Розенгольц писал: «Особенно усилились предложения платины в связи со скупкой бриллиантов, так как значительное количество бриллиантов находится в оправах, сделанных из платины» (Там же. Д. 78. Л. 243; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1229. Л. 2).

518

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 15. Л. 64 и об.

519

Существовало пять прейскурантов по основным категориям бриллиантов, которые определялись весом и огранкой: крупные бриллианты весом от 1 карата (200 мг) и выше, меланж от 0,5 до 0,99 кар., мелле весом до 0,49 кар., голландская грань – бриллианты старинной огранки с ограниченным числом граней, розы – алмазы с плоской отшлифованной задней поверхностью. См. «Инструкцию по скупке бриллиантов в системе В/О «Торгсин». ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 40. Л. 62–71.

520

В начале бриллиантовой скупки оценщики Торгсина ошибочно принимали «разложистые» бриллианты за кругло точеные камни французской и английской грани. Из «разложистых» бриллиантов новый прейскурант разрешал принимать только наивысшую категорию белых крупных камней (Там же. Л. 64, 67 об.).

521

Для скупки бриллиантов Торгсин использовал действующие пункты по скупке золота и серебра, где для этой цели отводились специальные столы или «окна».

522

Оклад оценщика районного скуппункта составлял 250–350 рублей, а старшего оценщика областного и краевого пункта – 350–450 рублей (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 40. Л. 67 об.).

523

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 115. Л. 20, 22. 23.

524

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1229. Л. 2.

525

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 115. Л. 23.

526

Там же. Л. 20, 22, 25.

527

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 59. Л. 142.

528

Там же. Д. 131. Л. 184.

529

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 131. Л. 147. Прейскуранты на бриллианты см.: ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 40. Л. 68–71. Весной 1934 года разброс скупочных цен был от 2 рублей за сильно порочные бриллианты до 400 рублей за крупные чистые бриллианты от 3 до 4 карат. Бриллианты типа мелле, которые наиболее часто сдавали люди, оценивались (в зависимости от веса, формы и цвета) от 5 до 35 руб., розы и голландки – от 1 руб. 80 коп. до 12 руб., меланж – от 2 руб. до 70 руб. (за штуку).

530

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 113. Л. 5. В апреле 1934 года директор Центральной бриллиантовой базы Торгсина Курилкин сообщал в Наркомвнешторг, что партия бриллиантов, скупленных за 104,5 тыс. руб., была продана за 244,6 тыс. руб., а партии бриллиантов «себестоимостью» 35,9 тыс. и 132,2 тыс. руб. были проданы соответственно за 70 тыс. и 222,7 тыс. руб. (Там же. Д. 127. Л. 8).

531

В феврале 1934 года, по сообщению и. о. председателя Торгсина Муста, крупные бриллианты составляли в скупке лишь 11 %, а самые мелкие «меле» – 44 % (Там же. Д. 131. Л. 147). В 1934 году в Ленинграде средняя сумма продажи бриллиантов одним человеком составляла 5 руб. 14 коп. Крупных сдач, на 80–100 руб., за год было около 1200. Всего в Ленинграде в 1934 году продали бриллианты Торгсину 67,7 тыс. человек (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 7. Л. 140).

532

См., например: Проданные сокровища России. С. 62.

533

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 146. Л. 34 и об.

534

В 1920 и 1921 годах прошли судебные процессы, в ходе которых группа работников Гохрана была обвинена в крупных хищениях. Комиссия ВЧК, которая по требованию Ленина вела расследование, пришла к выводу (и он вызвал гнев вождя), что полное прекращение краж в Гохране невозможно. Утечка ценностей происходила не только в результате обычного воровства, но и путем неконтролируемых выдач ценностей представителям советских ведомств. Этому способствовали условия в Гохране: отбор ценностей без составления описей, выдача ценностей по телефонным звонкам, без мандатов, без визы НК РКИ и по запискам без печатей. С начала деятельности Гохрана в феврале 1920 года и до 15 июня 1921 года различным ведомствам было выдано из его хранилищ бриллиантов весом 96,8 млн каратов. Хотя ценности выдавались ведомствам, получали их вполне конкретные и высокопоставленные лица. В марте 1921 года жене Л. Б. Красина на нужды НКВТ было выдано, например, 11,5 млн каратов бриллиантов, причем по записке, на которой не было печати. Подробно о хищениях и разбазаривании ценностей Гохрана в 1920-е годы см.: Мосякин А. Гохран // Российское золото. М., 1994. С. 457; Сапоговская Л. Золото в политике России. С. 31–47; Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Красные конкистадоры. С. 119–123. Хищения бриллиантов в пунктах приема и сортировки были распространенным явлением и в Торгсине (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 127. Л. 111).

535

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 105. Л. 44; Д. 114. Л. 38.

536

Скупку бриллиантов в РСФСР в 1934 году вели Северная, Ленинградская, Западная, Московская, Ивановская, Горьковская, Центрально-Черноземная, Башкирская, Татарская, Средне– и Нижне-Волжская, Крымская, Северо-Кавказская, Казакская, Киргизская, Западно– и Восточно-Сибирская, Дальневосточная и Якутская конторы Торгсина. РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 105. Л. 44.

537

Скупку бриллиантов на Украине вели Харьковская, Киевская, Донецкая, а также Одесская и Днепропетровская конторы.

538

В плане 1934 года пока не было Средней Азии (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 64. Л. 80; Д. 105. Л. 44).

539

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 1. Л. 3.

540

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 112. Л. 107.

541

Там же. Д. 140. Л. 77.

542

Из остальных контор по результатам скупки первого полугодия выделялись Азербайджанская (42 тыс. руб.), Харьковская и Киевская (по 24 тыс. руб.), Азово-Черноморская (23 тыс. руб.), Одесская (20 тыс. руб.), Грузинская и Узбекская (по 16 тыс. руб.) и Горьковская (14 тыс. руб.) (Там же. Д. 154. Л. 73).

543

Исходя из скупочной цены на платину, приведенной в материалах Ленинградского Торгсина (72 коп. за грамм чистоты).

544

«Преданный Вам Торгсин» (англ.).

545

«Антиквариат» – Главная контора по скупке и реализации антикварных вещей была создана в конце лета 1928 года при Госторге РСФСР. Осенью 1929 года решением СТО она получила статус Всесоюзной государственной торговой конторы и перешла в ведение Наркомата внешней торговли СССР. Создание «Антиквариата», который занимался массовым экспортом художественных ценностей, было одним из проявлений валютной паники советского руководства. «Антиквариат» закрыли в октябре 1937 года. Ценности из «Антиквариата» поступали в Торгсин после отбора и предварительной оценки экспертами комиссии Главнауки (Сектор науки) Наркомпроса. За свои услуги Торгсин получал от «Антиквариата» 23 % комиссионных. Другим поставщиком антиквариата в Торгсин был Коверкустэкспорт (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 24. Л. 9, 23; Д. 59. Л. 68).

546

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 5. Л. 4 об., 5, 8, 9, 11.

547

Амторг (Amtorg Trading Corporation) – частное акционерное общество с участием советского капитала. Учреждено 1 мая 1924 года в Нью-Йорке. Выступало посредником в экспортно-импортных операциях советских внешнеторговых объединений и американских компаний. Амторг закупал в США оборудование для СССР и контролировал его отгрузку. Через Амторг шло финансирование разведывательной сети и коммунистического движения в США. В Москве находилось генеральное представительство Амторга – Совамторг. Председателями Правления Амторга в разные годы были А. В. Пригарин и П. А. Богданов.

548

Ам-Дерутра (Am-Derutra Transport Corporation) – советско-американское транспортное агентство, связанное с Амторгом. Главный офис располагался на Пятой авеню в Нью-Йорке. Имело также отделение в Чикаго. Действовало в США и Канаде как эксклюзивный транспортный представитель советских торговых и транспортных организаций. Председателем правления Ам-Дерутры был советский представитель Лихачев. Документы Ам-Дерутры см.: ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 11. Л. 127.

549

См. переписку Ленинградского Торгсина с торгпредствами и иностранными клиентами, а также списки антикварных ценностей, отправленных из его магазинов за рубеж (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 10. Л. 1, 3, 5–8, 10, 12, 18–21, 23 и об., 24, 28, 31, 53, 67, 69, 88, 89, 110, 118). Жалобы иностранцев, сохранившиеся в архиве, свидетельствуют, что Торгсин неаккуратно выполнял обязательства по отправке товара покупателям (Там же. Л. 20, 21, 88, 89). Иностранцы также жаловались на продажу недоброкачественных товаров и подделок. Туристка из США некто госпожа Колман в письме руководству Торгсина писала, что Ленинградский Торгсин продал ей сапфир, который по оценке американского эксперта оказался куском простого стекла. Правление Торгсина потребовало от Ленинградской конторы объяснений (Там же. Оп. 4. Д. 115. Л. 161, 163, 164). Известный американский поэт, писатель и художник Эдвард Эстлин Каммингс, посетивший СССР в 1931 году, так и не поверил в подлинность икон, которые продавал Московский Торгсин (Cummings E. E. Eimi. N. Y., 1933. Р. 37–38, 55–56).

550

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 88. Л. 8 и об. В 1932 году Наркомфин пошел на уступки, оставив драконовские меры только в отношении продажи массивных изделий из драгоценных металлов. В 1933 году Наркомфин еще более смягчил правила и не настаивал на сохранении столь строгого порядка вывоза валютных ценностей (Там же. Д. 20. Л. 17; Д. 88. Л. 50 и об.).

551

Цена грамма чистого золота в художественных изделиях в Торгсине колебалась от 2 руб. до 2 руб. 50 коп., а в некоторых случаях была и выше. Серебро в изделиях в среднем стоило от 10 коп. до 20 коп. за грамм. В одном из писем зам. председателя Правления Торгсина Азовский хвастливо писал, что золотые часы, проданные некоему Фриду за 1159 руб. золотом, по оценке экспертов стоили максимум 500 рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 88. Л. 8 и об.). Американский турист в заметках о посещении Торгсина в Ленинграде жаловался на дороговизну цен: «Маленькая бронзовая статуэтка, вероятная цена $15, была оценена в $30. Маленькая шкурка чернобурой лисы, необработанная, была оценена в $160. Фарфоровая коробка, длиной около 4 инчей и шириной около 2 инчей, со старой картой и несколькими написанными на ней словами была оценена в $100» (NARA. RG 84. Correspondence. American consulate. Riga, vol. 3, file 800-B. A copy of a series of impressions noted by an American citizen during his very recent visit (September – October, 1931) to Russia. P. 8). «Значительную высоту цен» на антикварные изделия в Торгсине признавал и Наркомфин (Там же. Д. 20. Л. 17).

552

См. биографию в приложении.

553

Речь, видимо, идет об одном из членов еврейского клана Ротшильд (нем. Rothschild) – финансовых магнатов и предпринимателей. Основателем династии являлся Майер Амшель Ротшильд (1744–1812), владелец банка во Франкфурте-на-Майне. В XIX веке его сыновья возглавили в ведущих европейских странах – Германии, Австрии, Англии, Италии и Франции – банкирские дома, которые стали кредиторами монархов и правительств. Члены семьи, традиционно продолжавшие заниматься бизнесом, все чаще совмещали его со страстью к коллекционированию произведений искусства (см.: Электронная еврейская энциклопедия. http://www.eleven.co.il/article/13598).

554

См.: Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М., 1988; Hammer A. Quest for the Romanov Treasures. 1932. По версии Хаммера, его коллекция началась со случайных покупок на московских барахолках и в комиссионных магазинах. Вспоминая начало 1920-х годов, Хаммер писал: «Очень скоро наш дом в Москве превратился в музей предметов, раньше принадлежавших династии Романовых. От фарфора, икон, антикварной мебели и скульптуры… мы вскоре перешли к коллекционированию картин, которые в то время продавались в Москве гораздо дешевле, чем где бы то ни было в мире» (Хаммер А. Указ. соч. С. 114).

555

О тайнах Хаммеров см.: Эпстайн Э. Арманд Хаммер: Тайное досье. М., 1999; Blumay С. Dark Side of Power: The Real Armand Hammer. N. Y., 1992. Сюжет об Арманде Хаммере в этой главе написан в основном на материалах этих новых исследований.

556

Арманд Хаммер родился в семье одесских евреев, эмигрировавших в Нью-Йорк до революции. Его отец, Джулиус Хаммер, лично знал Ленина и Троцкого, с которыми он, будучи членом Социалистической рабочей партии (СРП) США, познакомился задолго до того, как большевики пришли к власти в России. В провозглашенной в 1919 году Коммунистической партии США Джулиус получил партийный билет № 1. После Октябрьской революции он помог советскому руководству создать торговый, политический и разведывательный аппарат в США. Его доходы от врачебной практики и собственных аптек шли на финансирование Российского советского правительственного бюро (Russian Soviet Government Bureau) – непризнанного советского посольства в США, созданного доверенным лицом Ленина Людвигом Мартинсом. Бюро Мартинса стало прообразом будущего Амторга – советского торгового агентства. Оно закупало для советской России оборудование, машины, запасные части, включая и товары, на которые правительство США не давало экспортных лицензий. Для этого Бюро использовало в качестве легального прикрытия фирму Джулиуса Хаммера Allied Drug. Через Бюро финансировались агенты Коминтерна. Помогая советской власти, Джулиус Хаммер обанкротился. В 1920 году Бюро закрыли, а Мартинс был депортирован из США. Вернувшись в Москву, он работал в ВСНХ. Именно Мартинсу принадлежала идея пригласить в Россию представителя фирмы Джулиуса Хаммера и дать ему концессию. В Россию должен был поехать Джулиус, но он сидел в тюрьме, и поехал Арманд. Асбестовая концессия, которая была дана фирме Хаммеров Allied Drug, кроме добычи асбеста, оказавшейся убыточной, служила каналом для отмывания и транспортировки финансовых средств для поддержки советской подпольной деятельности в США. Недаром дела концессии курировал Лев Миронов, начальник ЭКУ ОГПУ.

557

Из-за отсутствия дипломатических отношений открытая продажа антиквариата в США через аукционы по типу тех, что были организованы в Европе, была невозможна. В 1925 году Микоян предложил Хаммеру 10 % комиссионных за участие в продаже за границей художественных ценностей из фондов Гохрана. По задуманному плану Хаммер должен был действовать как частное лицо. В этом случае его права на антиквариат приобретали необходимую законность и защищали его от возможных притязаний прежних владельцев (это пригодилось ему в 1931 году и позволило выиграть судебный процесс, начатый против него родственниками царской семьи). Хаммер принял это предложение. Были предприняты несколько попыток продать через Хаммера в Америке одну из картин Леонардо да Винчи. Первые попытки наладить через Хаммера художественный экспорт не принесли результатов. В 1929 году Микоян вновь вернулся к вопросу об антиквариате. К этому времени массовый художественный экспорт из СССР уже шел полным ходом.

558

Семейство Хаммеров принимало самое непосредственное участие в создании и работе Амторга. В 1921 году фирма Хаммеров Allied Drug была переименована в Allied American Corporation. Под новым именем она продолжала старую деятельность советского торгового представительства. К концу 1923 года Allied American Corporation имела контракты с 35 компаниями. Половину своих доходов фирма отдавала советскому Внешторгу, а большую часть остального дохода переводила на специальный счет в Midland Bank в Лондоне, который, по данным британских спецслужб, контролировала советская разведка. Фирма имела представительство, «Аламерико», в Москве. Амторг – Amtorg Trading Corporation – фактически стал новым названием Хаммеровской Allied American Corporation. В мае 1924 года рабочие просто закрасили старое и написали поверх него новое название на дверях конторы по адресу Бродвей, 165. Амторг наследовал ренту, банковские кредиты, контракты и даже работников Allied American Corporation. Уполномоченным НКВТ СССР при Амторге в 1926-м – начале 1927 года был Исаак Я. Ургин, который погиб при невыясненных обстоятельствах – его тело, опутанное цепью, нашли в озере в окрестностях Нью-Йорка. Вплоть до установления дипломатических отношений между СССР и США в конце 1933 года Амторг являлся базой ОГПУ для проведения разведывательных и подрывных операций. Экспортом художественных ценностей в Амторге руководил его новый директор П. А. Богданов, который был другом Микояна и занимал эту должность с конца 1929 года до конца 1934 года (см.: Богданов А. П., Богданов Г. П. Петр Богданов. М., 1970). Амторг занимался не только реализацией «второстепенного» антиквариата, но и участвовал в продаже шедевров Эрмитажа. При посредничестве Амторга Музею изобразительных искусств в Филадельфии была продана картина Никола Пуссена «Рождение Венеры».

559

По условиям контракта в 1931 году Хаммер должен был внести задаток в размере 30 % от стоимости товаров, а по прибытии антиквариата в Нью-Йорк немедленно через Амторг оплатить пошлину и доплатить остаток «по каждой забираемой партии». Хаммер платил неаккуратно, задерживал внесение задатков и оплату полученных из СССР художественных ценностей (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 10. Л. 3, 31; Оп. 4. Д. 16. Л. 56).

560

Книга предлагала читателю истории о том, как Хаммеры приобрели ценности в СССР, давала безобидные объяснения тому, как он оказался в стране большевиков и каким образом смог вывезти «свою коллекцию». Рассекреченные советские материалы о посреднической деятельности Хаммера привели ряд исследователей к выводу, что у Хаммера не было собственной коллекции, собранной в России, что эта легенда была создана для прикрытия его деятельности как советского торгового агента. Представляется, однако, что исследователи впадают в крайность. Помимо поставок советского правительства, у Хаммера была своя коллекция, которую он вывез из России, о чем указано в условиях ликвидации его «карандашной» концессии.

561

Хаммер А. Указ. соч. С. 122.

562

«Фаберже» – ювелирная фирма, основанная в Санкт-Петербурге в 1840-е годы Густавом Фаберже. Из небольшой мастерской она выросла в крупную компанию. Достигла расцвета при Карле Фаберже и его детях. Поставщик двора Его Императорского Величества. После прихода к власти большевиков в конце 1917 года Карл Фаберже закрыл свой дом в Петрограде на Большой Морской улице, вверив его содержимое директору Эрмитажа. Фирма оказалась в руках «Комитета работников товарищества и компании Фаберже» и продолжала действовать в этом качестве до ноября 1918 года.

563

По имеющимся данным Хаммер продал через универмаги США 11 имперских пасхальных яиц Фаберже, которые в начале 1930-х годов он получил из Оружейной палаты.

564

Официально Хаммер покупал через Амторг у СССР дубовые доски, которые шли на изготовление бочек (в это время он занимался производством спиртных напитков). Деньги, вырученные от продажи антиквариата, возвращались Амторгу в виде платы за полученные из СССР «дубовые» поставки.

565

Но советскому руководству нужен был преуспевающий Хаммер, и оно всячески поддерживало легенду о его процветании. Первая большая выставка русского искусства в начале 1930-х годов в США прошла в «Галерее Хаммера». Хаммер был не только нужным деловым партнером, но по мере роста его финансового престижа мог стать ниточкой к американскому руководству. Интересы советского правительства в данном случае совпадали с амбициозными политическими планами самого Хаммера, который искал доступ к президенту Рузвельту. Одной из попыток политической помощи Хаммера Советскому Союзу, правда неудачной, была организация поездки в СССР сына Рузвельта Элиота.

566

Об этом см.: Осокина Е. А. Антиквариат (Об экспорте художественных ценностей в годы первой пятилетки // Экономическая история: Ежегодник. 2002. М., 2003; Проданные сокровища России. С. 210–215 и др. С деловыми предложениями «Антиквариат» подбирался и к своему самому крупному и влиятельному клиенту – министру финансов США Эндрю Меллону, который через посредников купил многие шедевры Эрмитажа. Для установления личного контакта представители «Антиквариата» Н. Ильин и Б. Краевский специально приезжали в Вашингтон, но встреча не состоялась. Меллон, несмотря на покупки у СССР, ввел эмбарго на советское сырье.

567

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 24. Л. 65.

568

Там же. Л. 66.

569

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 13. Л. 13.

570

Вот образец ведомости: «икона на раковине, картина, иконка, картина, образок, чарочка, ложечка, вазочки форфоровые». Единственным показателем ценности предметов является цена продажи. Названия картин в документах попадаются редко, всегда без имени автора, с ошибками и опечатками типа «Христос и грушница» вместо, очевидно, «Христос и грешница» (не ясно, идет ли речь о работе В. Д. Поленова или другого художника. ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 10. Л. 18). Ведомости реализации комиссионных товаров см.: Там же. Д. 13. Л. 121–123, 141 и об.

571

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 167. Л. 73 об.

572

В 1932 году Правление Торгсина требовало усилить отбор ценных предметов при приеме бытового золота и серебра. За успешную работу оценщикам обещали премию: при «систематическом и безошибочном» отборе антиквариата огромную по тем временам премию в 300 рублей; тем, кто хотя и отобрал значительное количество антиквариата, но половина его оказалась непригодной для реализации на инвалюту, – 200 рублей; тем, кто «способствовал отбору антикварных предметов и принял меры к их сохранности», – 100 рублей. В особых случаях оценщику полагалась персональная премия, размеры которой устанавливало Правление Торгсина. Список кандидатов на премию утверждался Правлением (Приемка и оценка драгоценных металлов. С. 38–40).

573

Люди приносили в Торгсин старинные часы, украшенные эмалью с живописными фигурами и сценами, чеканным орнаментом из двух-, трех– и четырехцветного золота, жемчугом, бриллиантами и другими драгоценными камнями. Часы бывали с боем, приводившим в движение фигурки на золотом циферблате. Инструкция учила, что часы с боем без украшений на футлярах сохранять не следует. Из часов новой, то есть начала ХХ века, работы следовало сохранять только дамские часы-браслеты при условии их полной сохранности (Приемка и оценка драгоценных металлов. С. 32).

574

Ювелирная фирма «Болин» была основана в конце XVIII века шведом Карлом Эдуардом Болином, который приехал в Россию и женился на дочери ювелира Императорского двора. Из-за революции в России фирма переехала в Стокгольм. Фирма существует по сей день и находится в собственности той же семьи. На рубеже XIX и XX столетий «Болин» и «Фаберже» были конкурентами – наиболее престижными и преуспевающими ювелирными фирмами России.

575

Приемка и оценка драгоценных металлов. С. 33.

576

Инструкция объясняла, что такие предметы нужно идентифицировать по гравированным надписям, коронам с монограммами, гербам Российской империи или по вставленным портретам лиц царской фамилии. Кроме того, сохранению подлежали серебряные предметы еврейского культа до 1870 года (Там же).

577

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 88. Л. 14.

578

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 18.

579

Решение Политбюро от 24 ноября 1932 года «О фонде антикварных ценностей» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 25).

580

Постановление СНК от 10 декабря 1932 года «О фондах антикварных ценностей» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 88. Л. 43) Практическая реализация постановления в январе 1933 года обсуждалась на совместном совещании Торгсина, Наркомвнешторга, Наркомфина и «Антиквариата» (Там же. Л. 38–41, 49 и об.).

581

8 августа 1933 года замнаркома внешней торговли Логановский одобрил проект валютных ведомств о приеме антикварно-художественных ценностей на комиссию в Торгсин (Там же. Л. 49).

582

В начале 1930-х годов не было строгого государственного контроля за невалютными комиссионными и антикварными магазинами. Порой люди сдавали туда поистине музейные ценности, а иностранцы затем скупали их дешево за рубли. «Антиквариат» получил монопольное право изымать произведения искусства из комиссионных магазинов, но действовал вяло: проще было снимать шедевры со стен Эрмитажа, чем выискивать их в горах комиссионного хлама (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 88. Л. 39).

583

Совещание валютных ведомств рассматривало также вопрос о предоставлении «Антиквариату», Торгсину и «Интуристу» исключительного права продажи церковных предметов. Причины рассмотрения вопроса об ограничении продажи религиозных предметов магазинами валютной торговли могли быть как идеологические – не допустить распространение предметов религиозного культа по стране, так и экономические – валютная эксплуатация интереса иностранцев к иконам и церковной утвари (Там же. Л. 38).

584

См. «Список имен русских художников, произведения которых подлежат продаже на инвалюту». Всего в списке 61 имя мастеров XVIII–XIX веков. Список «экспортных художников» следовало довести до сведения Наркомпроса и Таможенного управления, чтобы разрешения на вывоз их работ за границу выдавались только при наличии визы Торгсина, подтверждавшей оплату в валюте. Обращает внимание, что руководство страны беспокоилось не о том, что шедевры русского искусства могут быть вывезены за рубеж, а о том, что эти валютные ценности могут быть проданы за рубли (Там же. Л. 37).

585

Правление Торгсина выделяло небольшие средства для закупок антиквариата. В 1932 году Московская контора получила для этих целей 70 тыс. рублей, а Ленинградская – 50 тыс. рублей (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Д. 18).

586

Там же. Оп. 1. Д. 13. Л. 121–123, 141 и об. Интересный факт, который поведал интернет: человек, переживший голод, вспоминал, что отец обменял в Торгсине на кирпичик хлеба, чернее земли, роскошное свадебное платье, оставшееся от мамы. Может быть, затем это платье продали в антикварном отделе Торгсина иностранцам?

587

При выплате в советских рублях бывший владелец получал по 6 руб. 60 коп. за каждый золотой рубль Торгсина. При оплате в бонах Торгсина сумма в 1933 году не могла превышать 10 тыс. рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 88. Л. 28).

588

Там же. Д. 21. Л. 8.

589

Там же. Л. 50 об.

590

О магазинах конфискатов сохранилось мало информации. См.: Лазебников А. Радостные песни. Тель-Авив, 1987. С. 9–19. Торгсин по договору с Главным таможенным управлением продавал также вещи, конфискованные советской таможней (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 8. Л. 8).

591

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 32. Л. 20 и об.

592

Там же. Д. 12. Л. 57.

593

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 20.

594

Там же. Д. 20. Л. 45.

595

Инструкции 1931 года разрешали банкам выдавать валюту по переводам только при категорическом требовании людей и не более 25 % от суммы перевода (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 81–91).

596

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 90.

597

18 сентября 1931 года Наркомфин официально разрешил перечислять валютные переводы из-за границы на счет Торгсина как плату за его товары (Там же. Л. 63).

598

УПО образовано приказом НКВТ 10 августа 1931 года (Там же. Л. 66).

599

Биографию Берлинского см. в приложении.

600

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 69. Л. 15.

601

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 13а. Д. 350. Л. 33.

602

Внешторгбанк и Госбанк брали комиссионные проценты с организаций за границей по переводам на Торгсин. Торгсин боролся за отмену комиссионных, так как это удорожало стоимость переводов. РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 110. Л. 128.

603

В этом случае агенты Торгсина за границей были советскими учреждениями или акционерными обществами с советским участием (Там же. Д. 144. Л. 249; Д. 145. Л. 425). Договоры с банками см.: Там же. Д. 108, 143, 144. Л. 249.

604

Всесоюзное объединение «Совфрахттранспорт» Наркомвнешторга СССР было создано в 1930 году на смену первому советскому акционерному обществу «Транспорт». Совфрахттранспорт занимался транспортировкой торговых грузов из-за границы в СССР. В 1932 году преобразован во Всесоюзное объединение «Совфрахт».

605

Материалы коллегии Наркомвнешторга СССР, которая в сентябре 1932 года обсуждала переводо-посылочные операции в Торгсине, свидетельствуют об агентурной неразберихе (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 12. Л. 167).

606

Там же. Д. 27. Л. 167.

607

Реклама Всероссийского земского союза, белоэмигрантской организации в Париже, объясняла, что «пересылка денег в Советскую Россию может быть произведена двумя путями – в официальном порядке по принудительно установленному большевиками курсу (5,15 америк. долларов за 1 червонец), и льготным – при посредничестве частных корреспондентов», то есть контрабандой (Там же. Д. 10. Л. 39).

608

Приведены выдержки из рекламы парижских фирм А. Godovannikoff и Всероссийский земский союз, а также реклама Финляндского комиссионного и экспортного акционерного общества (Хельсинки) (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 39–41; Д. 27).

609

Там же. Л. 185.

610

См., например, запрос Торгсина о благонадежности иностранных контрагентов со списком лиц и фирм, подлежавших проверке (Там же. Л. 153).

611

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 27. Л. 181.

612

Эти меры обсуждались на заседании Правления Торгсина в феврале 1932 года. Есть основания полагать, что решение ограничить список иностранных агентов Торгсина банками не было выполнено. В США, например, и в 1934 году денежные переводы на Торгсин по договору с Амторгом принимали пароходные, туристические кампании и благотворительные общества (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 13. Л. 9; Д. 110. Л. 177).

613

Там же. Д. 144. Л. 249. Под давлением Торгсина зимой 1932 года Госбанк и Внешторгбанк перестали взимать с советских банков за границей комиссионные проценты по переводам на Торгсин. Торгсин добивался, чтобы этот порядок был распространен и на иностранные банки, принимавшие деньги на Торгсин. Правление Торгсина даже соглашалось, в случае если Госбанк и Внешторгбанк будут настаивать на компенсации, принять эти расходы на свой счет (Там же. Д. 13. Л. 9).

614

Как правило, эти функции выполнял сотрудник торгпредства. В архиве сохранились договоры между Торгсином и советскими торгпредствами за рубежом. В числе обязанностей торгпредств, в частности, был контроль за иностранными банками и организациями, которые принимали переводы на Торгсин (Там же. Д. 69. Л. 162–164). Для примера см. договор между Торгсином и советским торгпредством в Италии о развитии «валютно-переводных и посылочных операций», заключенный в 1934 году (Там же. Л. 162–164). Каждое торгпредство получало план переводных операций на Торгсин, который являлся частью общего валютного плана торгпредства (Там же. Д. 91. Л. 86–88).

615

Отчет о деятельности представительства Торгсина при Амторге в Нью-Йорке см.: Там же. Д. 91. Л. 100–105; Д. 110. Л. 179; Д. 145. Л. 425.

616

Советско-американское транспортное агентство, Ам-Дерутра, занималось также переводом денег и посылочными операциями из-за границы в СССР, в том числе и на Торгсин, а также из СССР в США и Канаду (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 11. Л. 127).

617

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 143. Л. 10–11.

618

Расходы Ам-Дерутры по ведению переводных операций покрывались за счет переводоотправителей. Ставка платежей по переводам устанавливалась Торгсином. В 1935 году по операциям до 1 доллара ставка составляла 15 центов, до 3 долларов – 25 центов, до 5 долларов – 40 центов. Далее ставка возрастала на 10 центов за каждые дополнительные 10 долларов перевода. На переводы от 36 до 50 долларов ставка устанавливалась 80 центов, а по переводам до 100 долларов – 1 доллар США (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 143. Л. 11). Ам-Дерутра должна была предоставлять Торгсину ежемесячные отчеты о количестве и сумме переводов, отправляемых в СССР. Ам-Дерутра получала от Торгсина комиссионные в зависимости от суммы привлеченных денежных переводов, которые шли на рекламу и выплату комиссионных иностранным контрагентам. На сумму переводов до 200 тыс. долларов США комиссионные составляли полпроцента, до 300 тыс. – 1 %, до 450 тыс. и выше – 2 %. Учет переводов вели Внешторгбанк и УИНО Госбанка.

619

Советско-американское туристическое агентство. Офис располагался на Пятой авеню в Нью-Йорке. Занималось продажей туров в СССР, продажей билетов, оформлением виз, резервированием гостиниц, обменом валют, а также переводом денег на Торгсин. Материалы «Юнион Турс» см.: ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 11. Л. 156.

620

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 110. Л. 174–176.

621

Среди них: Amalgabank, Bank of America, Union Savings Bank, Citizens National Bank, First National Bank и др. Список банков и фирм – контрагентов Торгсина см. также: Там же. Л. 178.

622

Там же. Д. 91. Л. 101.

623

Там же. Д. 110. Л. 177.

624

Там же. Д. 110. Л. 176; Д. 145. Л. 425.

625

В первой половине 1930-х годов советские граждане могли положить валюту, заработанную за границей или накопленную в СССР, на особый валютный счет «Б» в Госбанке. Вклады были бессрочные, а также сроком на полгода и на год. По этим вкладам Госбанк выплачивал советским гражданам процентную ставку в иностранной валюте. Вкладчики могли потребовать полного возврата наличной валюты или постепенно снимать наличную валюту с этого счета. Запрещалось только переводить валюту за рубеж. Можно было положить или перевести, в том числе и из-за границы, валюту на счет Торгсина, а затем списывать по мере покупки суммы с этого счета. Кроме того, переводы из-за границы можно было зачислить на счет «Б1» в Госбанке, а с этого счета переводить на Торгсин. Валютные вклады на счет Торгсина и на счет «Б1» не позволяли вкладчикам ни отзывать назад свои деньги, ни получать процентные начисления, ни снимать суммы в наличной валюте. Расчеты по этим вкладам были беспроцентные и безналичные. Отмечая невыгодность вкладов на Торгсин по сравнению с вкладами «Б» в Госбанке, руководитель валютно-финансовой группы Торгсина Собельман просил руководство либо распространить на Торгсин права по вкладам «Б», либо закрыть счета «Б» в Госбанке (Там же. Д. 100. Л. 13).

626

Один из таких прейскурантов на английском языке сохранился в архиве Гуверовского института в Стэнфорде, США.

627

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 148.

628

Посредниками между Совфрахттранспортом и иностранными фирмами, которые работали по его лицензиям, были транспортные отделы советских торгпредств за рубежом. Они заключали договоры с иностранными фирмами на прием частных посылок для СССР. В соответствии с договором иностранная фирма отвечала за организацию и рекламу посылок на территории ее страны или ряда стран, ущерб, нанесенный заказчику по причине низкого качества продуктов. Десять процентов от общей стоимости посылки поступало в пользу советского торгпредства. Советская сторона устанавливала типы посылок, определяла набор и вес продуктов, цены на них и тарифные ставки. Иностранному контрагенту запрещалось вносить изменения в типовые посылки. См., например, договор, составленный торгпредством СССР в Австрии (Там же. Л. 110, 116).

629

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 82.

630

В 1931 году со всех товаров, кроме продуктов, иностранные фирмы отчисляли в пользу советской стороны 10 % стоимости товаров в посылке. Каков был процент отчислений по продовольственным товарам, не ясно (Там же. Л. 116).

631

Там же. Л. 196.

632

Надбавка стоимости на каждый товар в посылке называлась «аккордной ставкой в инвалюте».

633

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 74–77, 183. По сообщениям из Риги, пошлины и другие начисления на посылки составляли от 90 до 120 % стоимости посылаемых вещей.

634

См., например, список, опубликованный 1 декабря 1931 года в «Известиях» (№ 330. С. 4). В числе товаров, которые разрешались к безлицензионному ввозу в СССР в посылках для личного потребления, были овощи, фрукты, крахмал, горчица, пряности, кофе, мед, молочные продукты, мясо и рыба, соль, уксус, семена, краски, посуда, очки, книги, игрушки, обувь и др. Но и на безлицензионные товары советское правительство устанавливало нормы ввоза в посылках и регламентировало их номенклатуру. Лицензионными товарами были основные продукты питания: мука, крупа, рис, масло, сахар, а также столь же дефицитное мыло. Если набор товаров в посылке не соответствовал фактур-лицензии, советская таможня отправляла посылку назад. Возврат лицензионных посылок был в ущерб советскому государству, так как приходилось возвращать отправителю оплаченные им сборы, поэтому осенью 1931 года Наркомвнешторг признал возврат лицензионных посылок нецелесообразным (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 61, 90–92, 132).

635

Эти нормы определял Наркомторг. Кроме стандартных посылок с фиксированным набором продуктов, иностранцы могли в пределах номенклатурного списка, установленного Наркомторгом, выбрать, что отправить родственникам в СССР. В целях сокращения числа безлицензионных посылок и стимулирования посылок по лицензиям Главное таможенное управление сократило список безлицензионных товаров, разрешенных к ввозу в СССР, и увеличило пошлины на них (Там же. Л. 171).

636

Условия отправки и прейскуранты на стандартные посылки иностранных фирм см.: Там же. Л. 39–41. Мука, рис, крупа, сахар, мыло в них главные товары.

637

Постановление СНК от 14 мая 1931 года. Ставка таможенных пошлин в размере 35 % от стоимости посылки может считаться льготной только в сравнении с другими: 200 % на пряности, 250 % на пудру и духи, 150 % на шелковые ткани, 100 % на готовое платье, 75 % на хлопковое белье, 60 % на спортивные товары (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 5 и об., 160, 171). Прейскурант цен на стандартные посылки см.: Там же. Л. 122.

638

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 61, 132.

639

Там же. Л. 184.

640

Там же. Л. 141. Наркомвнешторг окрестил предпринимательскую деятельность иностранных фирм «круговой международной спекуляцией на посылках в СССР» (Там же. Л. 27).

641

Среди белоэмигрантских фирм, принимавших заказы на отправку посылок в СССР, были, например, Международное общество посылок и Всероссийский земский союз в Париже, Финляндское комиссионное и экспортное акционерное общество (Там же. Л. 41, 203; Д. 27. Л. 13).

642

Реклама фирмы «А. Годованникофф» в Париже, например, начиналась словами «Заграничные посылки в Россию дешевле Торгсина, но с личной ответственностью за наивысшее качество, упаковку и быструю доставку» (Там же. Д. 27. Л. 167).

643

Листовка сохранилась в коллекции Б. Николаевского в архиве Гуверовского института, Стэнфорд, США (коробка 284). Текст листовки приводится с сохранением орфографии и пунктуации оригинала.

644

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 141.

645

Председатель Правления Торгсина в декабре 1931 года требовал прекратить деловые отношения с антисоветскими организациями, а кроме того, выдавать лицензии на посылочные операции только тем фирмам, которые принимали заказы на посылки от жителей своей страны, прекратив выдачу лицензий тем, кто принимал заказы из других стран, наживаясь на разнице цен и почтовых расходов. Правление Торгсина требовало также повысить на 15 % таможенные пошлины на продовольственные посылки, что сделало бы для иностранных клиентов отправку посылок с импортными товарами менее выгодной, чем заказ товаров в самом Торгсине (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 203 и об.).

646

Из Наркомвнешторга писали: «Путем потребительских переводов, помимо получаемой в настоящее время в инвалюте (около 50 %) аккордной стоимости посылок, мы будем получать также в инвалюте стоимость товаров и других расходов, удерживаемых ныне инофирмами за границей в свою пользу, и одновременно должна прекратиться широко развившаяся за последнее время, крайне для нас нежелательная, спекуляция белоэмигрантов вокруг посылочного дела» (Там же. Л. 82).

647

Осенью 1931 года Наркомвнешторг принял решение сократить посылочные операции Совфрахттранспорта, в первую очередь по продовольствию, а также по тем промтоварам, которые производились в СССР. Наркомвнешторг планировал вскоре прекратить вообще ввоз товаров частными посылками из-за границы, включая и те товары, которые не производились в СССР. Торгсин должен был закупать их за границей и ввозить беспошлинно. В отсутствие конкуренции Торгсин мог устанавливать монопольно высокие цены на импортные товары для продажи в СССР (Там же. Л. 166 и об.).

648

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 86.

649

Там же. Л. 196.

650

Тогда как посылки по заказам организаций, по предложению Наркомвнешторга, должны были облагаться минимальным тарифом.

651

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 140–141.

652

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933), после победы большевиков и вплоть до 1929 года возглавлял Наркомат просвещения РСФСР. В 1933 году назначен полпредом в Испанию. Умер во Франции. Карахан Лев Михайлович (Караханян) (1889–1937) – революционер, советский дипломат. С марта 1918 года заместитель народного комиссара иностранных дел РСФСР, затем полпред в Польше и Китае. В 1927–1934 годах заместитель народного комиссара иностранных дел СССР. В 1934 году – полпред в Турции. В мае 1937 года отозван в Москву и арестован. Расстрелян. Посмертно реабилитирован.

653

По сведениям автора письма, соотношение цен за границей и в СССР (за тонну) по крупе составило (соответственно) 258 против 750, по сахару 206 против 750, сливочному маслу 2000 против 3200 германских марок (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 62–66).

654

Копии рекламных проспектов Торгсина см.: Там же. Д. 27, 145. Прейскуранты и копии бланков денежных переводов сохранились в архиве Гуверовского института, Стэнфорд, США.

655

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 148.

656

Там же. Д. 91. Л. 101.

657

Советский банк по получении перевода посылал уведомление в Торгсин, а тот направлял клиенту извещение о перечислении денег на его имя.

658

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 11. Л. 302.

659

См., например, признание представителя Торгсина в США: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 91. Л. 101.

660

В Госбанке этим занималось Управление иностранных операций (УИНО).

661

Документы свидетельствуют, что валюта из-за границы, минуя банковские каналы, поступала и напрямую в торгсиновские магазины на имя определенных клиентов. Судя по всему, магазины это поощряли, так как в этом случае валюта засчитывалась в выполнение плана магазина.

662

Директор УПО Берлинский по получении этой информации отдал приказ немедленно прекратить деловые отношения с фирмой (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 188).

663

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 10. Л. 188; Д. 69. Л. 162.

664

Это лишь немногим меньше суммы переводов, поступивших в Торгсин организованно через банковские каналы (46,7 млн рублей) (Там же. Д. 133. Л. 141).

665

В рублевой бухгалтерии есть и изъяны. Из-за колебания курса валют по сумме переводов в рублях нельзя точно судить об абсолютных изменениях в динамике переводов. Представляется, однако, что, этими неточностями можно пренебречь, коль скоро речь идет о коротком периоде, когда колебания курса валют не были резкими и значительными. В первой половине 1935 года, например, по сравнению с первой половиной 1934 года денежные переводы долларов и фунтов стерлингов на Торгсин в рублевом пересчете снизились на 660 тыс. рублей. Из этой суммы снижения только 70 тыс. рублей объясняются падением курса доллара и фунта стерлингов, остальная львиная доля – 590 тыс. рублей – показывает абсолютное снижение суммы денежных переводов (Там же. Д. 145. Л. 449).

666

Там же. Д. 21. Л. 20. В 1930 году средний размер валютных переводов в СССР был несколько больше – 70 рублей.

667

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 12. Л. 167.

668

Из них в I квартале – 2,1 млн рублей, во II квартале (пик голода) – 3,1 млн рублей; в III квартале – 2,7 млн рублей и в IV квартале – 2,6 млн рублей (Там же. Д. 91. Л. 88).

669

В первой половине года переводы из Англии составили лишь 4 %, из Франции – 2 %. В 1932 году увеличился поток переводов из Польши, Германии, Прибалтийских государств и Финляндии (Там же. Д. 12. Л. 167).

670

Там же. Д. 91. Л. 88; Д. 66. Л. 190.

671

Там же. Д. 109. Л. 22. Данные Торгсина за 1933 год (табл. 17) расходятся с данными Госбанка и Внешторгбанка, согласно которым Торгсин получил денежных валютных переводов на сумму немногим более 10 млн рублей. Однако данные банков не учитывали ценных пакетов с валютой, которые приходили напрямую в Торгсин (Там же. Л. 160).

672

В I квартале 1933 года в Торгсин поступило переводов на сумму 3,2 млн рублей, во II квартале – на 4,4 млн рублей, а в III квартале – на 3,3 млн рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 91. Л. 88; Д. 93. Л. 12).

673

Там же. Д. 91. Л. 88.

674

Там же. Д. 114. Л. 61.

675

Денежные переводы составили менее 10 % в сумме всех ценностей, скупленных Московской конторой Торгсина в 1933 году (ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 5. Л. 56).

676

Текст бланка перевода денег на Торгсин, который использовали агенты Торгсина в США, составлен на английском, русском языках и идише.

677

В Нью-Йорке в 1933 году проживало более трети всей российской эмиграции в США, насчитывавшей около 4,8 млн человек (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 91. Л. 105).

678

В статистике Торгсина этот регион назван Палестиной; государства Израиль пока не было на карте мира.

679

В 1933 году из США и Канады на счет Торгсина переводами поступило более 5 млн рублей, то есть почти 40 % всех денежных переводов, пришедших в тот год на Торгсин. Из Германии пришло более миллиона рублей (около 8 % всех денежных переводов на Торгсин), примерно столько же и из Франции; из Польши поступило около 700 тыс. рублей (порядка 5 % всех переводов на Торгсин), из Англии – около 600 тыс. рублей, Китая и Монголии – более 800 тыс. руб., из Турция и Палестины – более 500 тыс. рублей. Значительная сумма – более 3 млн рублей, присланная ценными пакетами, осталась не расшифрованной по странам-отправителям. За счет распределения этой суммы показатели по странам-лидерам будут несколько выше (Там же. Д. 133. Л. 101).

680

Одним из контрагентов Торгсина в Англии являлась организация Juish Releif Federation, что позволяет говорить о значительной доле еврейских денег и в переводах, шедших в СССР из этой страны (Там же. Д. 145. Л. 449).

681

Летом 1934 года, в виду явного провала, план был снижен до 12 млн рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 109. Л. 22).

682

В 1934 году Северная Америка по плану получения денежных переводов на Торгсин по-прежнему должна была лидировать и обеспечить половину годовых поступлений (9,5 млн рублей). Далее, существенно уступая Америке, должны были следовать переводы из Германии (2 млн рублей) и Польши (1,9 млн рублей). Из Китая, включая Манчжурию, ожидалось поступление переводов на 1 млн рублей, из Англии – на 900 тыс. рублей, из Турции и Палестины – на 775 тыс. рублей. В хвосте длинного списка стран – ожидаемых переводоотправителей стояли Греция, Япония, Норвегия и Афганистан (по 10–20 тыс. рублей) (Там же. Д. 91. Л. 89; Д. 109. Л. 22).

683

Ожидалось, что в 1934 году Украина получит из-за границы переводов на сумму 9,1 млн рублей, обеспечив почти половину годового плана. Среди украинских контор в плане традиционно выделялись Киевская – 2,5 млн рублей; Винницкая – 2,4 млн и Одесская – 2 млн рублей. Существенную роль должны были играть переводы денег в Белоруссию – 2 млн рублей. Российская Федерация по плану 1934 года должна была получить 6,7 млн рублей. Помимо Москвы (1,9 млн рублей) и Ленинграда (1,3 млн рублей), в 1934 году ожидалось поступление больших сумм в Поволжье (700 тыс. рублей) и на Северный Кавказ (800 тыс. рублей). Как и в 1933 году, в плане 1934 года Черноземный Центр России и Казахстан, не связанные с Западом потоками массовой эмиграции, оставались в конце списка. Ожидалось, что проживавшие в них советские граждане получат из-за границы переводов на сумму (соответственно) 150 тыс. и 20 тыс. рублей (Там же. Д. 64. Л. 80).

684

Там же. Д. 133. Л. 101; Д. 145. Л. 188.

685

По денежным переводам на Торгсин по-прежнему лидировала еврейская и украинская эмиграция США и Канады (3,6 млн рублей), хотя сумма переводов оказалась почти в три раза меньше ожидаемой. Польша (1,5 млн рублей) опередила Германию (1,1 млн рублей). Далее шли Франция (почти миллион рублей), Турция и Палестина (вместе 625 тыс. рублей), Англия (545 тыс. рублей) и Китай, включая Манчжурию (509 тыс. рублей) (Там же. Д. 145. Л. 188).

686

По первоначальному плану в 1935 году переводы должны были обеспечить более трети, а по пересмотренному плану – четверть ценностей. Для сравнения: в планах 1933 года предполагалось, что денежные переводы из-за границы составят 11–15 %, а в планах 1934 года – 12–19 % всех «заготовленных ценностей».

687

Правление Торгсина осознавало нереальность первоначального плана переводов и предлагало утвердить план в 11 млн рублей, но руководство Наркомвнешторга настаивало на плане 14 млн. Действительность убедила в его провальности (Там же. Д. 110. Л. 74, 158; Д. 133. Л. 59; Д. 140. Л. 75; Д. 145. Л. 188, 378).

688

Там же. Д. 133. Л. 101.

689

Там же. Д. 154. Л. 90.

690

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 101. Падение денежных переводов из Германии было вызвано также ограничениями на перевод денег в СССР, установленными правительством этой страны. Существовавший в Германии лимит перевода 100 марок на одного человека в месяц был понижен до 50 марок, а в 1935 году был снижен германским правительством до 10 марок (Там же. Д. 110. Л. 158; Д. 145. Л. 449).

691

См. секретное директивное письмо Правления Торгсина управляющим контор (ЦГАМО. Ф. 3819. Оп. 1. Д. 4. Л. 11). И. о. председателя Торгсина Муст в ноябре 1934 года писал наркому внешней торговли Розенгольцу о «совершенном» прекращении Торгсином приема переводов от фирмы «Фаст», «как организации, связанной с антисоветским обществом „Братья в нужде“, которая в год собирала до 500 тыс. руб.», и закрытии в связи с этим целого ряда филиалов Торгсина на Украине и на Волге. По этой и ряду других причин Муст просил Наркомвнешторг снизить план переводных операций Торгсина на 1935 год (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 110. Л. 158).

692

Кампания началась в январе 1935 года. Она проходила в США, но особенно активно в Германии и Швейцарии (Там же. Д. 145. Л. 449).

693

В окончательном варианте плана на 1935 год руководство Торгсина рассчитывало, что по-прежнему главные суммы будут приходить из Северной Америки, хотя план на этот раз был определен сравнительно скромно – 4 млн рублей, а также из Польши (1,6 млн рублей). Германии в плане отводилась относительно низкая позиция (600 тыс. рублей). Впереди нее в плане были Франция (1 млн рублей) и Турция и Палестина (совокупно 720 тыс. рублей). За Германией в плане следовала Англия (550 тыс. рублей) и Китай с Манчжоу-Го (600 тыс. рублей). Интересно, что в первоначальном варианте плана на 1935 год (14 млн рублей) Германии все еще отводилась значительная роль с ожидаемой суммой переводов в 1,6 млн рублей. Следовательно, запретительные меры против «фашистских» денег вначале не планировались, а были приняты в течение года. Следует также отметить, что доля денежных переводов из Германии в 1933 и 1934 годах была высокой – свидетельство того, что приход Гитлера к власти не привел к немедленному снижению денежных переводов из Германии в СССР, хотя и создал к этому предпосылки. По плану 1935 года ожидалось, что регионами наибольшего притяжения денежных переводов из-за границы останутся Украина, Белоруссия, но лидерами также будут Северный Кавказ и Азово-Черноморская область, Москва и Ленинград (Там же. Д. 133. Л. 59; Д. 145. Л. 188, 378; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 2. Л. 20).

694

Торгсин прекратил принимать драгоценные металлы и камни с 15 ноября 1935 года.

695

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 64.

696

По данным итогового отчета Торгсина, стоимость импортного оборудования для Магнитки составила 44 млн рублей золотом (Там же. Д. 133. Л. 136; Розенгольц А. Экономические отношения СССР с капиталистическими странами // Внешняя торговля. 1934. № 6. С. 1).

697

Данные за 1930 год, когда Торгсин продавал товары только иностранцам, не удалось найти, но, без сомнения, объем продаж был небольшим.

698

В I квартале 1931 года Торгсин продал товаров на 506 тыс. руб., во II – на 744 тыс. руб. С приходом советского покупателя в Торгсин III квартал дал почти тройное увеличение объемов торговли (2,1 млн руб.). В IV квартале с началом операций с бытовым золотом Торгсин продал товаров и того больше, на сумму 3,5 млн. руб. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 102).

699

Там же.

700

В начале 1932 года из Ашхабада писали о том, что покупатели в Торгсине предпочитают не продукты, а «что-нибудь существенное, как например, одеяло, джемпер, носки, чулки, шелк и т. д.». Пройдет несколько месяцев и все изменится – люди начнут искать муку (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 103).

701

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 102.

702

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 172.

703

Там же. Д. 29. Л. 311.

704

Покупательский ажиотаж на Северном Кавказе подогревали панические слухи о том, что район будет снят с государственного пайкового хлебного снабжения. Управляющий Северо-Кавказской конторы Торгсина жаловался, что из-за перебоев со снабжением и недогрузов «приходилось буквально дежурить в соответствующих организациях», ловить вагоны с мукой (Там же. Д. 51. Л. 27).

705

Там же. Д. 71. Л. 168–172.

706

Там же.

707

К концу 1932 года, по сравнению с его началом, доля промтоваров в продажах Ленинградской конторы Торгсина упала с 59 до 24 %. В I квартале 1933 года 80 % продаж Ленинградской конторы составляло продовольствие. В I квартале 1933 года Ленинградская городская контора Торгсина продала продуктов на 2 млн рублей, а промтоваров только на 0,5 млн рублей. Аналогичное соотношение продуктов и промышленных товаров имели II и III кварталы года. Всего за 1933 год Ленинградский городской Торгсин продал продуктов почти на 8 млн рублей, а промтоваров менее чем на 2 млн руб. Отчеты отмечали, что хлебобулочная торговля была самой доходной (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 64. Л. 26; Оп. 10. Д. 1. Л. 20). Материалы преимущественно крестьянской Западной (Смоленской) конторы Торгсина свидетельствовали, что повсеместно план выполнялся продажей муки. Директора магазинов прямо заявляли Правлению: присылайте муку – выполним план.

708

Марочко В. І. «Торгсин»: золота ціна життя українських селян у роки голоду (1932–1933) // Український історичний журнал. 2003. № 3. С. 99.

709

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 13. Л. 21.

710

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15. Всего в 1933 году Торгсин продал продуктов на сумму 86 млн рублей золотом, в том числе муки на 35 млн рублей. Крупа составила 14 %, сахар 12 %, сливочное масло 9 %, масло растительное 4 % в общей сумме проданного продовольствия.

711

Из расчета 160-миллионного населения страны это составит всего лишь около 1,5 кг муки на человека в год. Продажа муки и других основных продуктов в Торгсине в 1933 году могла бы быть значительно больше, если бы его снабжение было лучше.

712

Согласно расчетам Валютно-финансового сектора Торгсина, подготовленным для Внешторгбанка в апреле 1933 года, мука, крупа, сахар, а также растительное масло и кондитерские изделия имели высший коэффициент рентабельности, то есть валютной отдачи на вложенный рубль затрат (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 92. Л. 237).

713

Там же. Д. 132. Л. 34.

714

Там же. Л. 65.

715

Материалы по Средней Азии подтверждают, что и в национальных районах хлебные продукты и мука были товарами главного спроса населения. В I и II кварталах 1933 года товары хлебофуражной группы в структуре продаж Торгсина составляли в Узбекистане и Туркмении более 80 %, а в Киргизии более 90 % (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 93).

716

Руководство Торгсина докладывало в НК РКИ, что падение спроса началось в июле и усилилось в августе – сентябре. В первом полугодии 1933 года Торгсин продал хлебофуражных товаров на сумму около 40 млн рублей, а во втором полугодии только на 24 млн рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 34).

717

Летом 1933 года в Ленинграде в месяц золото сдавали в среднем более 100 тыс. человек. К началу 1934 года с нормализацией ситуации с продовольствием среднемесячное число «сдатчиков» золота упало почти в два раза, но увеличилась средняя величина каждой сдачи (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 1. Л. 42).

718

Там же. Д. 2. Л. 16.

719

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 72. Л. 8–13. Падение спроса на продукты и рост продаж промтоваров прослеживается как по материалам городской Ленинградской, так и крестьянской Смоленской контор, хотя ассортименты сытого городского и деревенского спроса различались.

720

Об этом подробно в главе «Цены Торгсина».

721

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 23. Л. 84.

722

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 101. Л. 37.

723

Там же.

724

По решению Политбюро, оформленному затем постановлениями правительства, с 1 января 1935 года отменили карточки на печеный хлеб, крупу и муку, а с 1 октября 1935 года – на мясные и рыбные продукты, жиры, сахар и картофель (Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 2. М., 1967. С. 510–511, 547–548).

725

В годы карточной системы (1931–1935) те группы населения, которым полагались государственные пайки, прикреплялись к ведомственным закрытым кооперативам, закрытым распределителям и отделам рабочего снабжения (орсы).

726

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 11. Л. 19; Д. 12. Л. 145.

727

По сравнению с соответствующим периодом 1934 года реализация товаров текстильно-обувной группы в Торгсине в первой половине 1935 года составила 122 %, а продовольственной группы – только 36 % (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 153. Л. 22).

728

Там же. Д. 175. Л. 62. В 1936 году Торгсин планировал продать товаров на сумму 20 млн рублей, из них 59 % должны были составлять промышленные товары (Там же. Л. 62, 63).

729

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 52.

730

Там же. Д. 133. Л. 141–143.

731

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 97. Л. 59.

732

Вначале Торгсин размещал заказы на товары за границей через советские импортно-экспортные объединения (Кожимпорт, Текстильимпорт, Союзпромэкспорт, Разноэкспорт, Экспортхлеб, Межкнига, Союзметимпорт, Технопромимпорт и др.), а также через импортную контору Центросоюза. Контроль за выполнением заказов должны были осуществлять торгпредства. Многочисленность импортных объединений затрудняла работу Торгсина; кроме того, импортеры и торгпредства смотрели на поручения Торгсина как на принудительную нагрузку, что не добавляло радения. В декабре 1933 года для улучшения работы по импорту коллегия Наркомвнешторга предоставила Торгсину право непосредственного проведения импортных операций через торгпредства по тем товарам, которые ввозились в СССР преимущественно или только для Торгсина. В составе Правления Торгсина была образована Импортная контора, а в торгпредствах за границей стали работать специальные коммерческие агенты Торгсина. В случае надобности Торгсин мог командировать за границу специалистов-товароведов. Контроль за импортной работой Торгсина осуществляло Импортное управление НКВТ и правительство. СНК СССР утверждал импортные планы Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 59. Л. 159; Д. 61. Л. 6; Д. 94. Л. 107; Д. 118. Л. 177–178). Типовой договор между импортными объединениями и спецотделами торгпредств см.: Там же. Д. 118. Л. 111–113. Пример договора торгпредства СССР с западным поставщиком, в данном случае финским маслоэкспортным кооперативом, о поставках для Торгсина см.: Там же. Д. 18. Л. 20.

733

Там же. Д. 175. Л. 60. В 1935 году Торгсин купил в Японии почти 3 % всех импортных товаров. Рост импорта из Японии был, очевидно, связан с продажей Советским Союзом КВЖД Маньчжоу-Го, марионеточному государству, созданному на оккупированной Японией территории Маньчжурии. Договор о продаже железной дороги был подписан в марте 1935 года. Сумма сделки по продаже КВЖД составила 140 млн иен. Власти Маньчжоу-Го должны были сразу уплатить треть суммы наличными, а остальную часть погасить в течение трех лет поставками товаров по заказам СССР.

734

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130.

735

Импортный план НКВТ на 1934 год составлял 155 млн рублей, на долю Торгсина в нем приходилось лишь 2,4 млн рублей (без дополнительного импорта в 0,5 млн рублей). Импортный план НКВТ на 1935 год составил 220 млн рублей, а импорт Торгсина в тот год – лишь 2,8 млн рублей (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 844. Л. 2).

736

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 160. Л. 104; Д. 175. Л. 59.

737

Там же. Д. 107. Л. 80; Д. 140. Л. 55; Д. 141. Л. 13–14; Д. 153. Л. 23.

738

Там же. Д. 10. Л. 190.

739

Пьексы – лыжные ботинки с загнутыми кверху носками.

740

Импортный план Торгсина на 1933 год несколько раз увеличивался. Вначале НКВТ разрешил Сташевскому разместить заказов за границей на сумму 1 млн рублей золотом. На том же заседании Торгсину было поручено начать переговоры о срочном размещении заказов еще на 5 млн рублей. Правительство утвердило этот увеличенный план, а в феврале последовала новая директива: «в связи с изменением характера спроса по Торгсину» увеличить импортный план еще на 3 млн рублей, а в марте еще на 1 млн рублей для усиления «торгово-политических закупок» (Там же. Д. 61. Л. 5–6, 40; Д. 81. Л. 180).

741

Там же. Д. 22. Л. 73–74, 87; Д. 81. Л. 258.

742

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 851. Л. 2.

743

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 22. Л. 74.

744

Там же; Население России в ХХ в. Т. 1. С. 345–355.

745

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 168.

746

Там же. Д. 132. Л. 68.

747

Кофе только начал входить в советский обиход. Вопрос о целесообразности расширения продажи кофе рассматривался на правительственном уровне. У руководства были сомнения на этот счет: «Внедрение кофе в ежедневный обиход потребует, во-первых, значительного времени, во-вторых, соответствующей рекламы, а следовательно, вложений в торговую организацию этого дела» (август 1933) (Там же. Д. 83. Л. 161).

748

Там же. Д. 81. Л. 256.

749

Там же. Д. 83. Л. 280.

750

Там же. Д. 141. Л. 14.

751

Импортное сырье и полуфабрикаты, которые Торгсин передавал промышленности для переработки, должны были полностью вернуться Торгсину в виде готовой продукции (Там же. Д. 97. Л. 59).

752

Там же. Д. 60. Л. 36.

753

В импорте 1936 года сырье должно было составить 46 % (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 60).

754

Московский трест общественного питания обслуживал государственные коммерческие магазины столицы.

755

Там же. Д. 114. Л. 45.

756

Там же. Д. 71. Л. 168.

757

Обзор дискуссии см.: Осокина Е. Источники и методы обеспечения форсированной индустриализации в СССР.

758

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 17. Л. 207.

759

Там же. Д. 66. Л. 101; Д. 168. Л. 29.

760

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 13а. Д. 350. Л. 33.

761

Не следует, однако, забывать, что обменный курс золотого торгсиновского и простого рубля на черном рынке с началом голода стал быстро расти, достигнув к началу 1933 года соотношения 1:60 (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 168–172).

762

Там же. Д. 20. Л. 37.

763

Там же. Д. 71. Л. 168–174.

764

Там же. Д. 66. Л. 101.

765

Торгсин получал товары от отечественной промышленности по их себестоимости (так называемые плановые цены «фоб») или по специально установленным Наркомфином отпускным ценам поставщика. Продажные цены на товары Торгсина не являлись результатом умножения цен промышленности на какой-либо определенный стабильный коэффициент. Соотношение цен поставщиков и продажных цен Торгсина по годами и по отдельным товарам существенно разнится.

766

Совет цен состоял из работников Наркомвнешторга. Его председателем стал замнаркома торговли Логановский. Торгсин в Совете представлял его председатель Сташевский (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 62. Л. 108; Д. 168. Л. 28–29).

767

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15.

768

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 75. Л. 6.

769

В июле 1933 года были снижены цены на муку и животное масло, в августе – на муку (вторично) и на крупу (Там же. Д. 168. Л. 28).

770

В частности, были снижены цены на шерстяные ткани и готовое платье. Снижение цен было значительным – от 30 до 60 % (Там же. Д. 64. Л. 20; Д. 71. Л. 118; Д. 77. Л. 2).

771

Там же. Д. 71. Л. 50.

772

Там же. Д. 80. Л. 28.

773

По сравнению с I кварталом к концу года они в среднем упали почти на 60 % (Там же. Д. 114. Л. 54).

774

О невыгодном соотношении торгсиновских цен на товары ширпотреба и цен новых образцовых универмагов писал в декабре 1933 года зам. председателя Правления Муст (Там же. Д. 75. Л. 28, 37, 38).

775

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 68.

776

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15.

777

В начале 1934 года цены были еще более снижены. По сравнению с концом 1933 года цена на рис упала на 40 %, сахар – на 40–45 %, крупу – на 20 %, рыбные консервы – на 33 %, сухофрукты – на 35 %, швейцарский сыр – на 10 %. Килограмм муки стал стоить 4 зол. коп. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 16; Д. 108. Л. 20; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15).

778

Там же.

779

Комиссия была создана в феврале 1934 года в составе представителей Наркомвнешторга, НК РКИ, Госбанка, Наркомфина и Торгсина. В ней работали Б. А. Ройзенман (председатель), А. И. Микоян, А. П. Розенгольц, М. И. Калманович и А. К. Сташевский (Там же). Сташевский в большинстве случаев голосовал за наиболее низкий вариант продажных цен (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 16).

780

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15.

781

Члены комиссии приняли это решение единогласно. За него вынужденно проголосовали и представитель Наркомвнешторга и председатель Торгсина Сташевский.

782

В 1935 году валютная комиссия правительства утверждала изменения продажных цен Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 139. Л. 15). Судя по документам, только в первой половине 1935 года цены стали дифференцироваться по районам и областям (Там же. Д. 153. Л. 19).

783

В марте 1934 года были повышены цены на муку, крупу, макароны, растительное и животное масло, мясо и сахар (Там же. Д. 168. Л. 28).

784

Там же. Д. 153. Л. 19.

785

Не понимая, что в дело ценообразования вмешались высокие инстанции, руководители Казахского Торгсина обвиняли Правление в отписках и нежелании считаться с условиями этой республики (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 122. Л. 49–52).

786

В мае 1934 года Наркомвнешторг в письме в Комиссию советского контроля при СНК СССР просил разрешить снизить цены на яйца и подсолнечное масло. Комиссия сочла «возможным удовлетворить ходатайство НКВТ». В августе 1934 года Логановский вновь ставил перед правительством вопрос о необходимости снижения цен на сахар, муку низших сортов, крупу, кондитерские изделия и сельдь. В ноябре 1934 года были снижены цены на муку (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 825; Д. 829. Л. 4; Д. 831).

787

В октябре 1934 года постановлением СНК были снижены цены на сахар и кондитерские изделия. В марте 1935 года комиссия Марьясина снизила цены на ржаную муку, макаронные изделия, рыбно-икорные товары, консервы и сахар. Снижение цен по длинному списку продовольственных товаров было проведено в июле 1935 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 91–92; Д. 168. Л. 27). О ценообразовании в Торгсине см. Справку о порядке утверждения цен Торгсина в 1933 и 1934 гг. (Там же. Д. 168. Л. 27–29).

788

Специальная комиссии под председательством наркома финансов Гринько в декабре 1933 года повысила цены на основные товары ширпотреба (Там же. Д. 63. Л. 59). Цены на промышленные товары, особенно текстиль и обувь, повышались и в первой половине 1935 года (Там же. Д. 133. Л. 91–93; Д. 175. Л. 61).

789

Там же. Д. 133. Л. 89–90.

790

В частности, цены на хлебофуражные товары повысились на 20 %, рыбные, кондитерские, винно-водочные изделия, фрукты – на 10 %, бакалейные товары – на 20 %, табак – на 25 %, цены на шерстяные товары – на 50–65 %, японский шелк – на 50 %, х/б ткани – на 35 %, готовое платье – на 45 %, трикотаж – на 42 %, кожаную обувь – на 35 %, хозяйственное мыло – на 70 %. Постановление было секретным, как будто можно было скрыть от покупателей повышение цен. (См. постановление № 2593–426с СНК СССР от 2 декабря 1935 года «О повышении цен Торгсина» – Там же. Л. 89–90, 99.) Наркомвнешторг планировал повысить цены на продовольствие в среднем на 15 %, но правительство настояло на 20 % (Там же. Д. 134. Л. 52).

791

Там же. Д. 133. Л. 93.

792

Мешок муки в Торгсине весил 70 кг. Мука в период голода 1933 года стоила 20 золотых копеек за килограмм. Значит, чтобы купить мешок муки, нужно было сдать 11 г чистого золота.

793

Правление и региональные конторы Торгсина использовали этот обменный курс для перевода торгсиновских рублей в простые (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 122. Л. 49–52).

794

Таким, например, в то время был обменный курс в Москве, Ростове, Осетии и Дагестане (Там же. Д. 75. Л. 12). К закрытию Торгсина обменный курс золотого торгсиновского и простого рубля составлял порядка 1:30. В финальном отчете Торгсина (декабрь 1935) золотые торгсиновские рубли переведены в простые из соотношения 1:28 (Там же. Д. 175. Л. 130).

795

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 818. Л. 15.

796

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 75. Л. 28, 37, 38.

797

Там же. Д. 114. Л. 52–194.

798

По сообщениям из Казахстана весной 1934 года цены на муку были повышены в среднем на 22 %. В результате в Чимкенте торгсиновские цены на муку были на 20 %, а в Гурьевском районе – на 80 % выше рыночных. Цены на крупу были повышены на 17 %, мясо – 55 %, животное масло – 18 %, растительное масло – 23 %, сахар – 26 % (Там же. Д. 122. Л. 52).

799

Так, торгсиновские цены (в номинальном выражении) на ржаную муку в конце 1932 года были в 40 раз меньше коммерческих, в первой половине 1935 – в 30–35 раз, а в конце 1935 года только в 20 раз меньше цен государственных невалютных магазинов. По сливочному маслу соотношение снизилось с 40 раз в конце 1932 до 19 раз в конце 1935 года, по растительному маслу с 60 до 25 раз, по хозяйственному мылу с 20 раз в начале 1935 до 12 раз к моменту закрытия Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 168–172; Д. 114, Л. 45; Д. 133. Л. 80–81, 91–93).

800

Покупательная способность доллара по сахару: Польша – более 3 кг, Франция – 3–4,4 кг, СССР – лишь 1,2 кг. В Польше за доллар можно было купить 57 яиц, во Франции – 14–30, а в СССР – только 10 штук. Соотношение по манной крупе было (соответственно): 10 кг, 3 кг и 1 кг; по ветчине: 1–1,8 кг, 0,4–0,5 кг и 0,3 кг. В этих расчетах Левенсон использовал новый официальный обменный курс, в котором доллар принят равным 5 руб. 75 коп. (Там же. Д. 138. Л. 66).

801

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 15.

802

Там же. Д. 3. Л. 51, 82. По просьбе Торгсина советские транспортные организации за границей информировали иностранные пароходства о появлении портовых торгсинов и распространяли его прейскуранты.

803

В доторгсиновский период портовой торговли иностранные капитаны в советских портах могли платить не только валютой, но и «рублями валютного происхождения» (Там же. Д. 3. Л. 30).

804

Там же. Л. 49.

805

Гратификационные появились не сразу. Вначале разрешения давались избирательно. Так, в марте 1931 года Правление разрешило эту практику в Батумском порту. В мае обсуждался вопрос о повсеместном введении гратификационных. Однако окончательное решение было принято только в ноябре 1932 года. Гратификационные не должны были превышать 5 % стоимости заказа, они выплачивались как деньгами, так и товарами Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 54, 96; Д. 73. Л. 118).

806

Там же. Д. 73. Л. 30.

807

В докладной записке о порядках в Одесском порту, например, сообщалось, что шипчандлер договаривался с капитаном иностранного судна о прикреплении команды к бару Торгсина. Капитан отдавал список команды в бар. Моряки могли получать товары только в этом баре под расписку (Там же).

808

Одной из обязанностей интерклубов в советских портах было привлечение иностранных моряков в профсоюзные и другие общественные организации. Однако отсутствие наличных денег у моряков мешало выполнению этой задачи, ведь при вступлении нужно было платить взносы в валюте, а она оставалась запертой на пароходе (Там же. Л. 13 об.).

809

Там же. Л. 41.

810

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 35. Л. 104.

811

См. докладную записку Совбюро ИМПРа (Там же. Л. 105–106), а также материалы Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 73. Л. 29–30, 107). Можно с уверенностью сказать, что не только черноморские, но и другие порты страдали пороком проституции.

812

Там же. Л. 24. Письмо подписали моряки судовых комитетов пароходов «Мари Лемос» и «Волгас».

813

Гольдштейн и его притон в Одесском порту в январе 1933 года стали предметом специального разбирательства на объединенном заседании работников ВЦСПС, ИМПРА, ЦК Водников, Торгсина, «Отеля» и «Интуриста». Присутствующие признались в том, что не могли уволить Гольдштейна. Дело было передано в ЦКК РКИ (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 73. Л. 16).

814

Там же. Л. 13.

815

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 73. Л. 41–42.

816

Речь идет о баре Всесоюзного общества «Отель», где царили те же порядки, что и в баре Торгсина.

817

Там же. Д. 20. Л. 187.

818

Там же. Д. 5. Л. 218.

819

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 12. Д. 1333. Л. 165.

820

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 35. Л. 105.

821

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 12. Д. 1333. Л. 165.

822

Например, доходы торгсиновского бара в Батумском порту в 1931 году составляли от 25 до 50 руб. в день (Там же. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 245).

823

Там же. Д. 73. Л. 13.

824

Там же. Д. 164. Л. 27.

825

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 35. Л. 105.

826

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 12. Д. 1333. Л. 166.

827

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 245.

828

Местные партийные комитеты должны были заслушивать доклады управляющих контор Торгсина о ходе выполнения валютного плана.

829

При этом Бошкович писал: «Мы, конечно, не можем отказаться от извлечения инвалюты от иностранных моряков и капитанов, в силу чего и пошли на организацию такого бара» (Там же. Д. 73. Л. 2).

830

Там же. Л. 20.

831

О бедности свидетельствует, например, описание интерклуба в Одесском порту. Кроме зала-читальни и секционных комнат у него ничего не было. Работники интерклуба, не имея своих квартир, проживали в гостинице, «съедая» и без того скудные финансы интерклуба (Там же. Л. 15). По данным Ленинградского порта, в 1931 году интерклуб снабжался на общих основаниях из скудных фондов государственного общепита. Торгсин от своих щедрот давал папиросы, шоколад, пиво, печенье – товары, которые в общем снабжении отсутствовали (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 7. Л. 20).

832

Совещание работников 13 интерклубов в сентябре 1931 года, а также их совещание 10 и 11 января 1933 года, проведенное с участием представителей ВЦСПС, ЦК Союза водников, Торгсина, объединений «Отель» и «Интурист», требовали, чтобы «партийные директивные органы» наконец вмешались и положили конец безобразиям в советских портах (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 35. Л. 106).

833

Об отрицательном отношении Логановского к методам работы портовых торгсинов свидетельствуют также заметки на полях и резолюция, сделанные им на рапорте А. И. Майорова, портового работника Торгсина. Девять страниц рапорта Майорова представляют описание беспорядков в портовых торгсинах (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 162. Л. 23–31).

834

В октябре 1933 года зам. председателя Правления Торгсина Муст писал в Северную контору в Архангельск: «Ввиду решения вышестоящих правительственных организаций о ликвидации при н/портовых объединениях каких-либо буфетов, баров и увеселительных мест, разрешить Вам работу какого-либо оркестра при столовой нашей гостиницы, исключительно предназначенной для обслуживания иностранцев и инокапитанов, проживающих в этой гостинице, мы считаем невозможным». В результате прекращения работы струнного оркестра выручка в ресторане упала с 60 до 35 рублей в день. Архангельский Торгсин просил разрешить оркестру играть, хотя бы днем (Там же. Д. 73. Л. 142).

835

Сташевский требовал принять меры, чтобы «вычищенные не попали на работу в другие участки системы Торгсин». Интересна последняя ремарка в письме Сташевского о том, что приказ об увольнении не распространялся на административно высланных и работавших под контролем ОГПУ. Значит ли это, что ГУЛАГ был и в Торгсине? (Там же. Д. 152. Л. 22–23, 30).

836

Портовый работник Торгсина, некто А. И. Майоров, в докладной записке Логановскому в декабре 1934 года сообщал, что старший шипчандлер Новороссийска Кумантарос отправил проституток на пароходе в Мариуполь «по телеграмме двух греков с иносудна». В той же записке он сообщал, что большинство шипчандлеров занимались сводничеством и поставляли проституток капитанам (Там же. Д. 164. Л. 25, 26).

837

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 164. Л. 82.

838

Там же. Д. 120. Л. 64.

839

По словам того же Майорова, среди черноморских шипчандлеров было всего лишь два коммуниста, при этом один из них был уличен в махинациях (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 164. Л. 27).

840

В упоминавшейся ранее записке Логановскому Майоров дает детальные индивидуальные характеристики целому ряду черноморских шипчандлеров (Там же. Л. 23–31).

841

Там же. Д. 120. Л. 58.

842

Там же. Д. 26. Л. 218; Д. 164. Л. 23–31.

843

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 32. Л. 29.

844

Там же. Оп. 3. Д. 64. Л. 50.

845

Данные относятся к осени 1932 года. Сообщение заканчивалось печальным предсказанием, что «скоро все разбегутся» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 29. Л. 47).

846

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 1. Л. 54. Надбавка к зарплате шипчандлера в Ленинградском порту в 1931 году составляла полпроцента от заказа советских судов и четверть процента от заказа иностранных капитанов.

847

Там же. Оп. 3. Д. 60. Л. 12.

848

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 8.

849

Там же. Д. 28. Л. 195–197.

850

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 8.

851

Там же. Д. 13. Л. 46.

852

В 1934 году представительские, видимо, были отменены. Угощения «вином и закусками» для капитанов шипчандлеры теперь устраивали незаконно за счет продуктов, отпущенных на снабжение матросов (Там же. Д. 12. Л. 238; Д. 30. Л. 65; Д. 51. Л. 29; Д. 164. Л. 24).

853

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 25. Л. 47–51.

854

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 120. Л. 1–2.

855

Для оформления гратификационных требовалась лишь расписка капитана. Подписи его никто не знал и не заверял. Порой шипчандлеры приносили расписки, подписанные второстепенными лицами – буфетчиками, поварами и т. д. В практике портовой работы гратификационные частенько списывались со счета Торгсина вообще безо всякой расписки (Там же. Д. 164. Л. 27).

856

В условиях плохой организации отчетности эта мера вряд ли могла остановить практику фиктивных счетов (Там же. Л. 23).

857

По словам все того же Майорова, у старшего шипчандлера Потийского порта Милованова при обыске НКВД обнаружил импортных пластинок на сумму 3 тыс. рублей; старший шипчандлер Заславский в Батумском порту получил от иностранного капитана в качестве взятки четыре пары резиновых сапог. Одну пару он взял себе, остальные отдал младшим шипчандлерам: «двое взяли и унесли домой, а третий снес в ГПУ» (Там же. Л. 27, 30–31).

858

Из Правления конторам писали: «По политическим соображениям желательно, чтобы счета на отпускаемые товары инопароходам и иностранцам выписывались суммарно без точного указания отпущенных товаров, а главное без указания цен» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 3. Л. 60).

859

Это не соответствовало действительности, так как хозяин судна устанавливал твердый лимит суммы для питания команды, который нельзя было превышать (Там же. Д. 164. Л. 29).

860

Ранее упоминавшийся шипчандлер Майоров в 1934 году жаловался Логановскому, что за весь период его работы в черноморских портах его разоблачения махинаций шипчандлеров не нашли поддержки ни у одного ответственного работника Торгсина, включая председателей Портового сектора, что он «всегда слышал ответ, что все это законно, знает Правление и пр., и пр.». Майоров также пишет, что почувствовал себя в относительной безопасности, только прибыв в Москву и получив поддержку от Логановского. Но даже в Москве он по-прежнему страшился круговой поруки портовых работников и просил провести расследование «конспиративно» (Там же. Л. 24, 28, 31).

861

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 64. Л. 36 об.

862

Там же. Л. 50.

863

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 26. Л. 217.

864

Там же. Л. 216.

865

Там же. Д. 164. Л. 82.

866

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 4. Л. 2, 8. Руководство Торгсина не разрешало разбронировывать портовый товар, то есть лишать его категории экспортного, валютного. В случае порчи товар следовало переоценить и продавать за валюту в городском торгсине. Видимо, считали, что голодный съест и испорченные продукты (Там же. Оп. 10. Д. 23. Л. 45).

867

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 25. Л. 48.

868

Правление разрешило портовым торгсинам вести самозаготовки (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 12. Л. 238).

869

Согласно постановлению, в момент образования шипчандлерства в Торгсине цены на его товары и услуги должны были соответствовать ценам ближайших иностранных портов. Из-за бюрократической волокиты, не позволявшей быстро реагировать на изменение мировых цен, это правило не выполнялось.

870

Сторонники снижения цен могли быть обвинены в пособничестве спекулянтам. В одном из донесений, например, сообщалось, что «забор сахара финскими судами носит спекулятивный характер». Моряки наживались на разнице цен в портах (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 64. Л. 5).

871

Там же. Л. 7.

872

Чтобы заинтересовать матросов, бывших под властью антисоветски настроенных капитанов, нужны были дефицитные товары. По данным отчетов, моряки охотно покупали русские сапоги, кожаные пальто больших размеров, дешевые дамские меховые пальто («суслик» и «кролик под котик»), спрашивали красных лисиц, на которые за границей была мода; хорошо продавались также «казанские туфли» и тюбетейки. Мурманский порт сообщал о повышенном спросе на необработанные тюленьи шкуры, а Ленинградский – на большие бинокли, запрещенные к продаже. Английские пароходы в Мурманском порту требовали теплые одеяла. Их команды, состоявшие в большинстве из индусов, замерзали на Русском Севере. В Мурманске спросом также пользовались портсигары фабрики им. Бабеля и одеколон «Мишка на Севере». Вкус иностранных туристов, которые тоже покупали в портовых торгсинах, отличался бóльшим изыском. Их интересовали дорогие меха, серебряные изделия, фарфор, в частности тарелки Ломоносовского завода, «картины голландской школы XIX века», изделия Фаберже, иконы и прочий антиквариат.

873

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 755.

874

Там же. Оп. 4. Д. 16. Л. 188.

875

Там же. Оп. 10. Д. 11. Л. 18.

876

Там же. Л. 5 об.

877

Там же. Л. 25 об.

878

Из Ленинградского порта также сообщали, что пассажиры, прибывшие на германских пароходах, покупали меньше, чем туристы тех же стран, но прибывшие на пароходах под другим флагом. Портовые работники объясняли это агитацией на германских судах против покупок в СССР. По их словам, представители германских компаний, организовывавших поездку, делали все возможное, чтобы туристы не задерживались в магазине Торгсина (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 11. Л. 31).

879

Там же. Л. 22.

880

Материалы также свидетельствуют о том, что даже в 1934 году еще оставались капитаны, которые не понимали, что такое Торгсин. Шипчандлеру порта Кемь, по его словам, за бутылкой вина приходилось объяснять иностранному капитану, что Торгсин – не что иное, как отделение его фрахтователя (в Кеми им был Экспортлес). После беседы капитан пожалел, что «принципиально не разрешил команде ничего покупать». В свой второй заход в Кемь капитан купил товаров на 215 рублей вместо 6 рублей, потраченных в прошлый раз, «часто заходил в Торгсин выпить вина, чего не делал раньше» (Там же. Оп. 4. Д. 16. Л. 188).

881

Там же. Оп. 3. Д. 60. Л. 1.

882

По распоряжению СТО Торгсин неохотно, но взял на себя обязательства по снабжению советских судов загранплавания во время их стоянки в родных портах. Предполагалось, что эти суда будут снабжаться из внутренних неэкспортных фондов по кооперативным ценам. Однако из-за скудости государственных фондов внутреннего потребления в период карточной системы снабжающие организации отказывались выделять товары Торгсину, приходилось расходовать на советские суда бесценные экспортные фонды. Об этом смотри жалобы Ленинградского шипчандлерства: Там же. Оп. 1. Д. 7. Л. 8. В Ленинграде для обслуживания семей советских моряков загранплавания работал специальный магазин.

883

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 4. Л. 137.

884

По данным Ленинградского порта, в 1934 году заказы иностранных судов колебались от 22 до 428 рублей (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 1. Л. 98).

885

В 1935 году в советские порты зашло 1171 иностранное судно и 632 советских судна загранплавания. Сумма средней выручки с одного иностранного судна составила около 280 рублей, а с советского – 765 рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 153. Л. 27).

886

Неслучайно, поступления от обслуживания советских судов в статистике Торгсина учитывались отдельно от иностранной валюты.

887

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 60. Л. 26.

888

План был разработан в апреле 1932 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 20–22).

889

Ленинградское шипчандлерство, одно из наиболее крупных в Торгсине, в 1931 году наторговало только на 285 тыс. рублей. Из них около 210 тыс. пришлось на безналичные расчеты по обслуживанию советских судов (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 13. Л. 33).

890

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 38; Д. 105. Л. 44.

891

Там же. Д. 158. Л. 27 об. Первоначальный план, видимо, был снижен до 3 млн рублей, но все равно не выполнен (Там же. Д. 139. Л. 19).

892

Остальная сумма была получена за счет экономии валюты по снабжению советских судов загранплавания. Там же. Д. 175. Л. 63.

893

На 1936 год портовые торгсины получили план 3 млн рублей, из них 2 млн рублей обеспечивалось снабжением советских судов загранплавания. Но выполнять этот план пришлось Совторгфлоту, так как Торгсин прекратил свои операции в начале 1936 года (Там же. Л. 64).

894

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 12а. Д. 698. Л. 1, 7.

895

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 152.

896

Милиция находилась в то время в ведении ОГПУ.

897

Циркуляр № 404 ЭКУ ОГПУ от 20 сентября 1931 года разрешал подобные изъятия (Мозохин О. ВЧК – ОГПУ. С. 222).

898

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 8. Л. 70.

899

Там же. Д. 4. Л. 172–174.

900

Директива ЦК от 25 апреля 1932 года требовала в срочном порядке предоставить Торгсину помещения (Там же. Д. 38. Л. 1 об.).

901

Ссылку на это постановление см.: Там же. Д. 148. Л. 26.

902

Там же. Д. 2. Л. 6.

903

Там же. Д. 148. Л. 36; Д. 8. Л. 68.

904

Там же. Д. 5. Л. 307, 308, 329, 229; Д. 15. Л. 24; Д. 19. Л. 2; Д. 26. Л. 217; Д. 29. Л. 113; Д. 31. Л. 23; Д. 43. Л. 18; Д. 45. Л. 12; Д. 53. Л. 23; Д. 148. Л. 11, 18, 33, 40, 42, 51, 97, 101; Д. 149. Л. 79, 83, 86 и об, 88, 90; Д. 168. Л. 38; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 1. Л. 31; ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 2. Л. 25; Д. 22. Л. 54.

905

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 149. Л. 86 и об. Предыдущий председатель Торгсина Шкляр указывал на многочисленные жалобы на применение репрессий к покупателям Торгсина в Смоленске. Он требовал засекречивать подобную информацию в переписке (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 2. Л. 25, 26).

906

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 149. Л. 86 и об.

907

Там же. Д. 45. Л. 12.

908

Там же. Д. 149. Л. 88.

909

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 123; ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 40. Л. 5.

910

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 12.

911

Для провоза торгсиновских товаров на транспорте требовалась справка, подтверждавшая, что они были куплены законно в магазине, а не украдены или куплены у спекулянтов.

912

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 40.

913

Там же. Д. 19. Л. 2.

914

Там же. Д. 148. Л. 18.

915

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 200. Л. 6.

916

Управляющий Туркменской конторы отправил жалобы на противоправные действия местного ГПУ в ЭКО ГПУ Туркменской ССР и Керкинский окружком КП(б) Туркмении (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 31 и об., 33).

917

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 28 и об.; Д. 149. Л. 86 и об.

918

Там же. Д. 148. Л. 18.

919

Институт Фонда Шоа (Shoah Foundation Institute) при Университете Южной Калифорнии (Лос-Анджелес) основан известным американским кинорежиссером Стивеном Спилбергом в 1994 году для сбора и хранения видеозаписей показаний жертв и свидетелей Холокоста, к числу которых создатели Фонда отнесли и жертв украинского Голодомора 1932–1933 годов. К 2001 году фонд располагал 52 тыс. показаний, собранных в 56 странах мира на 32 языках. На Украине в течение 1995–1999 годов было записано 3,4 тыс. интервью в 273 населенных пунктах страны, из них более 700 интервью посвящены голоду 1930-х годов. Географически респонденты являлись выходцами из южных, Киевской, Одесской и Винницкой, областей Украины с преобладавшим еврейским населением. Куратор архива Фонда Шоа Криспин Брукс провел анализ 74 интервью, который показал, что в воспоминаниях жителей этих украинских областей о голоде Торгсин занимает одно из центральных мест (см.: Brooks С. «Video Oral Histories of the Ukrainian Famine». Paper presented at the AAASS Conference, 15 November 2007, New Orleans). Цитируется с разрешения автора.

920

Рассказчик, будучи сам евреем, имеет в виду не евреев вообще, а конкретного человека, который в местечке считался зажиточным. Как ясно из других интервью, в Озаринцах репрессиям подвергались и представители других национальностей.

921

Boris Khandros. Ozarintsy, Vinnytsia obl. Russian, interview code 26745, segments 33–36. Videotaped interviews. USC Shoah Foundation Institute. Visual History Archive at http://college/usc/edu/vhi. Cited in Crispin Brooks, «Video Oral Histories of the Ukrainian Famine».

922

Косов работал в магазине продавцом и считался зажиточным. Поскольку, по словам рассказчика, магазин в селе был только один, а остальные интервьюированные из этого села рассказывали о торгсине, можно предположить, что Косов работал продавцом в торгсине. Из рассказа Лозовера следует, что ОГПУ/НКВД использовало Косова, чтобы получать информацию о покупателях торгсина, а когда он стал не нужен – расстреляло.

923

Lazar’ Lozover. Ozarintsy, Vinnytsia obl. Russian, interview code 40581, segments 26–29. Videotaped interviews. USC Shoah Foundation Institute. Visual History Archive at http://college/usc/edu/vhi Cited in Crispin Brooks, «Video Oral Histories of the Ukrainian Famine».

924

МОПР – Международная организация помощи борцам революции. Создана Коминтерном в 1922 году для оказания помощи жертвам белого террора и их семьям (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 15. Л. 12; Д. 148. Л. 11, 34; Д. 149. Л. 86 и об.).

925

Там же. Д. 149. Л. 86.

926

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 34.

927

Там же. Л. 11.

928

Мозохин ссылается также на почтовую телеграмму № 125 ЭКУ ОГПУ от 5 февраля 1932 года, в которой говорилось, что в ходе валютных операций органы ОГПУ изымали валюту у людей, получивших ее законным путем (Мозохин О. Указ. соч. С. 221–222).

929

Цитируемые здесь письма были опубликованы в Нью-Йорке в еврейской газете «Тог». Редакция газеты послала копии писем местному представителю Торгсина (без указания имен их авторов) с тем, чтобы он поставил вопрос «перед Соввластью» о безобразиях, творившихся в Торгсине, тот переслал копии писем в Правление в Москву (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 149. Л. 28–32).

930

Мозохин О. Указ. соч. С. 222–223.

931

Там же. С. 224.

932

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 31. Л. 23; Д. 149. Л. 90.

933

Там же. Д. 5. Л. 302; Д. 38. Л. 8; Д. 41. Л. 29.

934

Там же. Д. 148. Л. 18. Аналогичный случай описан в донесении из Алма-Аты. В нем сообщалось, что люди боялись приходить в магазин Торгсина, потому что продавцом там работала жена сотрудника местного ГПУ (Там же. Д. 43. Л. 18).

935

Там же. Д. 19. Л. 2.

936

Там же. Д. 31. Л. 23.

937

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 22. Л. 54.

938

Народное название водки, продававшейся в Торгсине.

939

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 5. Л. 229.

940

Там же. Д. 31. Л. 22; Д. 149. Л. 90.

941

Там же. Д. 19. Л. 2; Д. 148. Л. 28; Д. 149. Л. 90.

942

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 31.

943

В том числе иностранной валюты на сумму 5,9 млн руб., золота в монетах и слитках – 3,9 млн руб., разного серебра – 0,4 млн руб. Данные взяты из доклада Ягоды Сталину, сделанного в январе 1931 года (Мозохин О. Указ. соч. С. 223).

944

В том числе иностранной валюты на 750 тыс. руб. и золота в монетах и слитках на 1,65 млн руб. (Там же).

945

Каждый исследователь, который работал с документами этого периода, приведет немало примеров межведомственной борьбы и факты верховенства ведомственных интересов над государственными. Однако вопрос состоит в том, как Политбюро реагировало на превышение той или иной организацией ее полномочий.

946

Возможно, именно поэтому руководство страны, хотя и осознавало несоответствие действительности названия «Торгсин» – «торговля с иностранцами», не стало его менять. Другой причиной сохранения устаревшего названия могла быть привлекательность для обывателя валютного магазина для иностранцев.

947

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 26.

948

См. правила выдачи товарных книжек нового образца. Товарные книжки на предъявителя были однодневными, а именные действовали в течение трех месяцев (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 66. Л. 10 об.).

949

ОВИРы – отделы виз и регистрации были созданы в 1935 году в ведении НКВД СССР. Наряду с регистрацией иностранцев и выдачей им виз занимались выездными документами, а впоследствии и выдачей заграничных паспортов советским гражданам. В период ослабления визового режима в начале 1990-х годов и начавшегося бума поездок за границу ОВИРы не справлялись с наплывом советских граждан. Людям приходилось с раннего утра занимать место в очереди в ОВИР, отмечаться, чтобы его не потерять, но даже это не гарантировало, что удастся в тот же день сдать документы на получение загранпаспорта. Очереди «переходили» на следующий день и все более накапливались. В 1993 году ОВИРы были преобразованы в паспортно-визовую службу органов внутренних дел, а в 2006 году, в связи с появлением Федеральной миграционной службы РФ, получили новое наименование – УОВиРР (Управление организации визовой и регистрационной работы).

950

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 26.

951

Там же.

952

Там же. Д. 38. Л. 8. Похожий «осторожный наблюдатель» описан и в донесении уполномоченного Торгсина в Ташкенте (Там же. Д. 148. Л. 28).

953

ЦГАМО. Ф. 2014. Оп. 2. Д. 2. Л. 24.

954

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 149. Л. 83.

955

Там же. Д. 168. Л. 38.

956

В романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» двое из свиты Воланда устроили дебош, а потом и пожар в торгсине на Смоленской площади (глава «Последние похождения Коровьева и Бегемота»).

957

Весной 1933 года из 1000 торговых точек Торгсина 100 магазинов имели оборот 25 тыс. руб., 36–75 тыс. руб. и только 5 магазинов – оборот 265 тыс. руб. в месяц. Подавляющее большинство (почти 90 %) торгсинов были лавочками с оборотом менее 6 тыс. руб. в месяц (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 77. Л. 25). Контрольные цифры на 1934 год предусматривали снижение товарооборота и дальнейшее измельчание магазинов: 1248 магазинов с оборотом не более 3 тыс. руб. в месяц обеспечивали более 40 % торговли Торгсина, а крупных магазинов (оборот 100 тыс. руб. в мес.) было всего лишь 7 (Там же. Д. 105. Л. 13).

958

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 1. Л. 150, 160.

959

Приведены выдержки из описаний магазинов Торгсина: ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 1. Л. 150, 160; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 25. Л. 203; Д. 71. Л. 28–30, 80; ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 25. Л. 14, 53; Д. 29. Л. 70; ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 193, 198.

960

Из Нижнего Новгорода жаловались не только на неравномерное снабжение, но и на засылку товаров без заявок, причем в огромных количествах. Вместо заказанных 8 тыс. метров льна Москва прислала 45 тыс., вместо 50 кг зеленого горошка – 500 кг, вместо 40 ящиков дальневосточных консервов – 234 ящика. К тому же без всякого заказа прислали 1000 банок консервированного воловьевого языка, тысячу банок томатной пасты, 60 шелковых абажуров и т. д. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 38. Л. 19.) Одной из причин затоваривания было отсутствие необходимых «товаров-спутников». Как писали из Средней Азии, пшено плохо продается не только из-за высокой цены, но и из-за того, что отсутствуют молоко и жиры (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 31. Л. 1).

961

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 1. Л. 80.

962

ЛЕНЖЕТ – Ленинградский жировой трест – имел парфюмерную фабрику в городе, которая выпускала товары для Торгсина. «ЛЕНЖЕТ» стал частью Государственного треста высшей парфюмерии, жировой и костеобрабатывающей промышленности – сокращенно «ТЭЖЭ». Название треста могло отбить желание пользоваться косметикой его производства.

963

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 19. Л. 56; Оп. 10. Д. 2. Л. 41.

964

Там же. Оп. 3. Д. 16. Л. 13.

965

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 125.

966

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 19. Л. 42; Оп. 3. Д. 15. Л. 7; Д. 25. Л. 39.

967

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 38. Л. 19, 20.

968

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 55.

969

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 95 об.

970

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 15. Л. 100.

971

Среднеазиатские конторы сообщали, что при отсутствии товаров разгневанные люди отказывались от товарных книжек и требовали вернуть им сданные ценности (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 98 об.).

972

Марочко В. Торгсин. С. 99.

973

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 5.

974

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 19. Л. 40.

975

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 15. Л. 89.

976

Срок действия именной товарной книжки был 3 месяца. Его можно было продлить, но следовало это делать заранее. На продление просроченных книжек требовалось разрешение директора магазина. Каждый живший при советском социализме знает, что за этим стоит – долгие попытки попасть на прием, грубость директора и демонстрация власти, слезы и унижение покупателя и, вероятно, взятка. См. Инструкцию правления Торгсина о правилах пользования товарными книжками нового образца (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 66. Л. 5–17).

977

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 27. Л. 75.

978

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 65. Л. 142.

979

В докладе о работе Торгсина за первую половину 1932 года сообщалось, что «несмотря на неоднократные запрещения НКВТ и Правления Торгсина, в целом ряде контор (Украина, Белоруссия) по-прежнему применяется нормирование отпуска товаров и принудительный ассортимент, вызывающий бесконечные нарекания переводополучателей и сдатчиков золота» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 12. Л. 241).

980

Там же. Д. 27. Л. 91; Д. 71. Л. 177.

981

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 15. Л. 100.

982

Там же. Д. 27. Л. 118; Д. 90. Л. 164.

983

Там же. Д. 20. Л. 176.

984

Там же. Д. 90. Л. 1, 2, 24.

985

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 17. Л. 53.

986

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 194.

987

Там же. Д. 40. Л. 258 об.

988

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 168. Л. 3. Работники Дальневосточной конторы Торгсина считали, что истинные азиаты оказались куда более образованными в вопросах торговли. После оккупации Маньчжурии японцы стали быстро вытеснять оттуда советскую торговлю, «тем более, что мы из себя и не представляли ничего серьезного и стойкого в отношении конкурентоспособности», – писали из Дальневосточной конторы Торгсина (Там же. Д. 111. Л. 10).

989

Об этом см. главу «Продавец всегда прав».

990

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 32. Л. 63.

991

Книга Д. Гранина «Керогаз и все другие: Ленинградский каталог» (М., 2003) представляет истории-воспоминания о вещах 1930-х годов. Однако в российской историографии пока нет специального исследования «революции вещей», то есть изменений, которые произошли в повседневной материальной культуре в связи с процессами модернизации в ХХ веке, а также с развитием специфического советского образа жизни.

992

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 100.

993

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 2. Л. 21; Д. 23. Л. 130.

994

Смена названия и ведомственной принадлежности произошла в 1934 году.

995

См., например, ведомость отпуска товаров на советскую валюту Архангельской конторы Торгсина за 1931 год, которая представляет длинный список организаций, комиссий и обществ, «присосавшихся» к валютной торговле (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 29. Л. 334–335).

996

Постановления Президиума ЦКК от 26 февраля и ЦК ВКП(б) от 18 апреля 1932 года. На основе этих постановлений Правление Торгсина составило циркуляр, который был разослан во все конторы Торгсина в мае 1932 года. Исключения из правила делались, но решение в каждом отдельном случае должно было принимать правительство (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 29. Л. 322; Д. 70. Л. 4).

997

Конторы Торгсина обменивались товарами с кооперацией и промышленными предприятиями. Заместитель председателя Торгсина Затуловский был снят с работы за то, что во время пребывания в командировке на Украине разрешил Харьковской конторе обменивать ткани Торгсина на крупу. Бартер, к которому Торгсин прибегал из-за скудости снабжения, фактически стал одним из методов самозаготовок и представлял способ ведомственного выживания.

998

Там же. Д. 71. Л. 47.

999

Там же. Д. 4. Л. 162.

1000

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 37. Л. 63.

1001

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 15. Л. 61.

1002

Там же. Д. 55. Л. 6.

1003

Там же. Д. 21. Л. 147; Д. 23. Л. 63, 88, 114; Д. 29. Л. 334–335; Д. 30. Л. 20, 41, 46; Д. 43. Л. 12; Д. 52. Л. 5; Д. 61. Л. 186; Д. 64. Л. 65; Д. 65. Л. 32; Д. 71. Л. 1, 39; Д. 73. Л. 29; Д. 148. Л. 67; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 1. Л. 31.

1004

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 148. Л. 67.

1005

Там же. Д. 2. Л. 29.

1006

Там же. Д. 52. Л. 5.

1007

Там же. Д. 23. Л. 114.

1008

Марочко В. Торгсин. С. 92.

1009

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 28. Л. 61.

1010

Там же. Д. 2. Л. 16.

1011

В годы продовольственных и товарных кризисов 1936–1937 и 1939–1940 годов центральная власть, обвиняя местных руководителей в саботаже решений Центра, пресекала их попытки воссоздать для самоснабжения систему закрытых распределителей. Во второй половине 1930-х годов центральное руководство противилось также спонтанному развитию «снизу» при поддержке и с санкции местных властей карточной системы, считая, что ее введение противоречит экономическим интересам государства: ведет к замораживанию товарооборота, нивелированию оплаты труда и снижению материальных стимулов. Таким образом, местная власть не отказалась от борьбы за расширение своих прав; а Центр, сохраняя свои привилегии, в противоборстве с местной элитой защищал государственные интересы. Об этом более подробно смотри: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». С. 195–218.

1012

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 13. Л. 1. В магазинах Инснаба, которые в годы карточной системы снабжали иностранных специалистов, работавших на стройках социализма, покупатели расплачивались рублями, а отпуск товаров нормировался.

1013

В Ленинграде торгсинами для дипломатов были мясо-рыбный магазин на Думской улице и универмаг на улице Лассаля (Там же. Л. 3).

1014

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 120. Л. 71.

1015

Там же. Д. 38. Л. 15, 16.

1016

В 1932 году шведы, проживавшие в СССР, сообщали домой, что «торговля в магазинах Торгсина производится неряшливо – служащие одеты в грязные халаты и проч.». Сигнал поступил в Правление Торгсина от советского торгпредства в Швеции (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 10. Л. 221). О стремлении обобрать иностранцев жаловался уполномоченный НКИД в Узбекистане. Английские путешественники платили 6 фунтов за извозчика, обед стоил 4 фунта, а белая булка – фунт стерлингов (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 9. Л. 90).

1017

РГАЭ. Ф. 433. Оп. 1. Д. 138. Л. 66. Из Ашхабада сообщали, что приезжие не видели смысла покупать в Торгсине, так как в соседней Персии товары были дешевле. В том же отчете сообщалось, что родственники в Персии помогали жившим в Туркмении контрабандно, благо нелегальный переход границы был распространенным явлением (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 102).

1018

Там же. Оп. 2. Д. 3. Л. 100.

1019

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 31. Л. 1.

1020

Приведены факты из материалов Нижегородской и Западной контор Торгсина (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 23. Л. 14; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 38. Л. 13–14).

1021

Но сообщалось и о том, что приемщики порой отказывались принимать малое количество золота или выдавать товарные книжки на мелкие суммы (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 5; ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 2. Л. 3).

1022

Там же. Оп. 2. Д. 5. Л. 124.

1023

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 73, 74.

1024

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 44. Л. 23.

1025

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 38. Л. 13, 14.

1026

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 65. Л. 43 об.

1027

Из отчета Нижегородской конторы Торгсина (1932) (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 38. Л. 14–15).

1028

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 124.

1029

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 16. Л. 10. Падение притока ценностей было вызвано также и тем, что при выдаче именной книжки покупателей стали прикреплять к определенному магазину.

1030

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 2. Д. 7. Л. 9. Народные умельцы подделывали и иностранные деньги. Правление Торгсина оповещало конторы о распространении фальшивых фунтов стерлингов и разъясняло, как отличить подделку (Там же. Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 33).

1031

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 153. Л. 11.

1032

Эта практика сохранялась в крупных магазинах и после ликвидации Торгсина.

1033

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 2. Д. 7. Л. 9.

1034

Isaak Tartakovskii. Interview code 36168. Segments 31–33. Shoah Foundation Institute Visual History Archive.

1035

В начальный период деятельности некоторых региональных торгсинов вход был свободный, «чтобы дать возможность массе ознакомиться» (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 106). У дверей торгсинов в крупных городах стояли швейцары, которые были обязаны не пропускать тех, у кого не было документов Торгсина, но обманом или за взятку любой мог пройти в магазин.

1036

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 145. Л. 23, 28, 40; Оп. 10. Д. 32. Л. 59.

1037

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 148. Л. 150.

1038

Там же. Д. 154. Л. 39.

1039

Там же. Оп. 10. Д. 32. Л. 40. Город Лихославль существует, но в данном случае символично его название.

1040

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 42. Л. 13.

1041

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 33. Л. 285.

1042

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 6. Л. 18; Оп. 2. Д. 7. Л. 18; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 28. Л. 236, 237; ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 2. Л. 18.

1043

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 28. Л. 237.

1044

Там же. Д. 148. Л. 83–87, 89; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 2. Д. 7. Л. 8, 18; Ф. 3817. Оп. 1. Д. 3. Л. 14, 18.

1045

О советском праве в действии см.: Соломон П. Советская юстиция при Сталине. М., 1998.

1046

В 1930-е годы кооперированные кустари по закону не имели права продавать свои товары выше цен государственной и кооперативной торговли.

1047

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 168. Л. 36.

1048

Это не значит, что люди не жаловались на спекулянтов и не требовали расправы с ними. Примеры гневного протеста против спекуляции и спекулянтов см.: Осокина Е. А. Письма людей о кризисе снабжения 1939–1941 гг. // Вопросы истории. 1996. № 1.

1049

Черный рынок являлся частью более обширного феномена – неформальных социально-экономических отношений, которые включали явления, выходившие за сферу государственных отношений, при этом неформальные отношения могли и не быть криминальными (блат, например).

1050

О черном рынке сталинского времени см.: Hessler J. A Social History of Soviet Trade. Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton, 2003; Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»; Она же. Economic Disobedience under Stalin // Contending with Stalinism. Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s / Lynne V., ed. Ithaca, 2002; Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995. Р. 238–279; Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. N. Y., 1990. Р. 40–66. Обстоятельная библиография исследований черного рынка периода брежневского «застоя» дана в: Grossman G. The Second Economy in the USSR and Eastern Europe: A Bibliography // Berkeley-Duke Occasional Papers on the Second Economy in the USSR. 1990. № 21.

1051

Из Московской конторы, например, писали: «Почти у каждого из наших универмагов, а подчас и в самом универмаге можно встретить группы спекулянтов-жуликов, предлагающих купить или продать товарную книжку или товары Торгсина» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 95. Л. 20).

1052

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 26. Л. 127.

1053

Там же. Д. 38. Л. 18.

1054

При этом официальное соотношение золотого торгсиновского и простого советского рублей было 1:6,6.

1055

На пике голода за торгсиновский рубль на черном рынке давали больше 60 простых советских. По данным Правления, в начале 1934 года золотой рубль в Москве стоил 53–55 руб., на Украине – 62 руб.; весной того же года, в связи с улучшением товарной ситуации, в Москве курс золотого рубля упал до 43, на Украине до 50 руб. (Там же. Д. 132. Л. 164 об.). В 1935 году непосредственно перед закрытием Торгсина, когда население панически отоваривало оставшиеся торгсиновские книжки, курс золотого рубля оставался довольно высоким – 1:20–30 (ЦГАМО. Ф. 3820. Оп. 1. Д. 2. Л. 37 об.; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 161. Л. 72; Д. 168. Л. 136). Обменный курс черного рынка часто применялся и в официальных расчетах. Так, в сентябре 1934 года Торгсин требовал от Наркомфина возместить стоимость похищенных из его магазина на улице Горького товаров в 50-кратном размере их продажной стоимости, выраженной в золотых рублях. Наркомфин пожаловался в НКВТ, тот признал подобный «обменный курс» незаконным (ЦГАМО. Ф. 3819. Оп. 1. Д. 1. Л. 55).

1056

Советский писатель Юрий Нагибин, который был женат на дочери красного директора И. А. Лихачева – его имя носит автомобильный завод в Москве, – рассказывает о спекуляции в своей семье. Дочь и жена Лихачева шили для себя одежду и обувь на заказ в специальном ателье, а те вещи, что получали в правительственном распределителе на Петровке, продавали на Тишинском рынке: «На каждую (дочь и домработницу. – Е. О.) напяливалось по две дамские шубы, через левую руку перекидывались мелкие вещи: кофты, платья, юбки, комбинации. Они шли на промысел в кишащую глубину рынка…» Жена Лихачева ожидала в машине. Эпизод относится к концу войны, но вряд ли семья красного директора продавала вещи из нужды. Это был бизнес (Нагибин Ю. М. Моя золотая теща // Тьма в конце туннеля. М., 1996. С. 219–221).

1057

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 168. Л. 127

1058

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 35. Л. 16; ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 245. Л. 83.

1059

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 4. Л. 36

1060

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 47.

1061

Там же. Д. 132. Л. 164.

1062

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 32. Л. 72, 74–76, 80–86, 91, 93.

1063

Там же. Оп. 4. Д. 154. Л. 2.

1064

Там же. Оп. 3. Д. 35. Л. 16; Оп. 10. Д. 32. Л. 83 и др.

1065

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 1004. Л. 253.

1066

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 130. Л. 102.

1067

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 844. Л. 21–22.

1068

Из них в управленческом аппарате – 111 чел., товароведов – 250, приемщиков ценностей – 296, кассиров – 245, продавцов – 1448, шипчандлеров – 35 и подсобных рабочих – 175 чел. (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 66. Л. 49).

1069

Там же. Д. 105. Л. 13.

1070

Там же. Д. 158. Л. 26–27.

1071

Там же. Д. 71. Л. 47.

1072

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 1. Л. 149.

1073

На периферии партийная прослойка в руководстве Торгсина была тоньше, чем в центральном аппарате или в его основных – Московской, Ленинградской и украинских конторах. Так, в Средней Азии осенью 1933 года в группе руководителей (управляющие контор и директора) из 24 человек 6 были беспартийными, а большинство партийцев являлись молодыми коммунистами сталинского призыва. Документы Торгсина свидетельствуют, что укрепление партийной прослойки было одним из основных направлений кадровой политики руководства Торгсина (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 65. Л. 7–8).

1074

Во время председательства М. И. Шкляра двое его заместителей, Ю. С. Бошкович и И. Я. Берлинский, а также помощник председателя Т. И. Анисимов были рабочего, а два других заместителя, В. К. Жданов и М. Н. Азовский, крестьянского происхождения. Все они вступили в партию в 1917–1919 годах (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 7. Л. 3). Биографии этих людей см. в Приложении.

1075

Только двое из них были большевиками с дореволюционным стажем, еще двое – партийцами нового призыва (1929 и 1932). Большинство же коммунистов среди руководящих работников центрального аппарата Торгсина вступило в партию в 1919–1920 годах (Там же. Д. 172. Л. 105).

1076

Единственным беспартийным в мае 1935 года был временный управляющий Челябинской конторы. Из 42 региональных руководителей Торгсина только 9 вступили в партию в сталинское время, 6 человек – в годы нэпа, и только 3 имели дореволюционный стаж (Там же).

1077

По неполным данным, в мае 1935 года на периферии в Торгсине работало 1297 членов партии и 735 комсомольцев (остались «нерасписанными» по партийности 3,5 тыс. чел.). По тем же конторам беспартийные работники составляли 8,3 тыс. человек (Там же).

1078

Там же. Л. 69. В 1933 году в Ленинграде и области все руководители региональных отделений были членами партии, но среди замов преобладали беспартийные. В Ленинградском областном аппарате Торгсина только 18,5 % работников были партийцы, 5 % – комсомольцы. В городе Ленинграде почти все директора магазинов (41 из 46) были партийцы, но среди 86 зав. отделов только 4 были членами партии, среди более 70 ответственных продавцов – только 2 партийных и один комсомолец, а среди 448 продавцов – только 25 партийных и 25 комсомольцев (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 16. Л. 7).

1079

Марочко В. Указ. соч. С. 91.

1080

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 172. Л. 69.

1081

Во Всеукраинской и Харьковской конторах Торгсина весной 1932 года из 187 штатных работников только трое имели высшее образование, а 72 – среднее (Марочко В. Указ. соч. С. 91).

1082

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 65. Л. 7.

1083

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 47.

1084

Из 93 работников счетного аппарата Ленинградского Торгсина 71 был из крестьян, в том числе со средним образованием 66 человек. Среди порядка 300 человек, работавших кассирами, бывшие крестьяне составляли почти 240 человек, в том числе со средним образованием 184 чел. (Там же. Д. 172. Л. 69).

1085

О крестьянской жизни в столице см.: Hoffmann D. L. Peasant Metropolis: Social Identities in Moscow, 1929–1941. Ithaca, N. Y., 1994.

1086

ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 106.

1087

Там же. Л. 104, 106.

1088

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 21. Л. 88.

1089

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 65. Л. 7–8.

1090

И. Я. Берлинский и М. Н. Азовский. Их биографии см. в Приложении. РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 7. Л. 3.

1091

Там же. Д. 172. Л. 105 и об. По данным Марочко, весной 1932 года во Всеукраинской и Харьковской конторах Торгсина евреи составляли самую большую группу – 99 чел., украинцев было 56 чел., русских – 40 чел. Он пишет, что среди ответственных работников областных контор Торгсина на Украине преобладали евреи. Особенно много их было среди экономистов, бухгалтеров и завмагов (Марочко В. Указ. соч. С. 91, 92).

1092

Доля евреев в частной торговле до революции и в период нэпа была непропорционально высокой в сравнении с их долей в населении. Так, в конце 1926 года каждый пятый частный торговец в стране был евреем. Высока была доля евреев в частной торговле столицы. Евреи составляли 66 % частников-торговцев на Украине и 90 % в Белоруссии. Статью о спекуляции Уголовного кодекса народ прозвал еврейской (Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М., 2003. С. 101, 109). После развала нэпа бывшие торговцы пытались заниматься привычным для себя делом. В этой связи интересна книга Юрия Слёзкина «Еврейский век. Эра Меркурия: Евреи в современном мире» (М., 2005). Автор рассматривает евреев как «специализированное профессиональное племя», которое в течение веков занималось в основном одними и теми же занятиями – предпринимательством и оказанием услуг населению. Это предопределило их уязвимость, но и силу. Успех евреев в современном мире Слёзкин объясняет тем, что ключевые специальности нашего времени – предпринимательство, юриспруденция, медицина, наука, высшее образование – традиционные еврейские занятия.

1093

В архивных материалах упоминается имя Славацкой, недолго работавшей управляющей Киргизской конторы Торгсина, но ее с работы сняли (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 71).

1094

Там же. Д. 65. Л. 8.

1095

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 16. Л. 7.

1096

На совещании у уполномоченного Наркомвнешторга по Ленинградской области, например, говорили о ненормально низком проценте женщин, работавших зав. отделами в магазинах. Однако преобладание мужчин в высшем торговом звене не ставилось под сомнение (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 16. Л. 7). О роли женщин в розничной торговле 1930-х годов и усилиях руководства страны по мобилизации женщин на строительство социалистической торговли и созданию нового типа женщины – советского продавца см: Randall A. E. Legitimizing Soviet trade: gender and the feminization of the retail workforce in the Soviet 1930s // Journal of Social History. Summer, 2004.

1097

О принципах государственного снабжения в период карточной системы первой половины 1930-х годов см.: Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия». С. 89–113.

1098

В ноябре 1932 года стандартный паек для работников Торгсина включал 4 кг пшеничной муки, 2 кг макарон, 6 коробок консервов, по 1 кг риса, копченостей, сливочного масла, сельдей, сахара и сыра, 100 г чая, а также 1 кг хозяйственного и 2 куска туалетного мыла. Стоимость пайка составляла 12 зол. рублей. Получавшие платили за паек 24 рубля (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 29. Л. 35).

1099

См. Постановление Президиума ЦКК и коллегии НК РКИ СССР от 20 мая 1932 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 28. Л. 69).

1100

Там же. Д. 11. Л. 11; Д. 19. Л. 3; Д. 28. Л. 68; Д. 130. Л. 12–13, 64; Д. 133. Л. 126. С улучшением продовольственной ситуации в стране условия выдачи «золотых» пайков были ужесточены. За каждый рубль выданного пайка, который считался валютным, нужно было платить в семи-десятикратном размере совзнаками. СТО отменил «золотые» пайки с 1 октября 1935 года. Несмотря на кажущуюся высокую плату за паек, отмена пайков, по мнению Правления Торгсина, снизила реальную зарплату его работников в среднем на треть (Там же. Д. 133. Л. 55).

1101

Там же. Д. 17. Л. 373.

1102

Там же. Д. 5. Л. 242.

1103

Там же. Д. 12. Л. 238; Д. 44. Л. 22.

1104

Там же. Д. 23. Л. 148. В то время Рудзутак также занимал пост заместителя председателя СНК и СТО.

1105

См. постановление НК РКИ от 2 апреля 1933 года. Оценщики-приемщики, заведующие и рабочие складов, шоферы и экспедиторы не получили паек (Там же. Д. 70. Л. 42).

1106

Местные органы государственного снабжения отказывались принимать работников Торгсина, не получивших «золотой» паек, на «общее пайковое снабжение», которым в годы карточной системы пользовалось население страны, мотивируя отказ тем, что у них есть привилегии в Торгсине.

1107

Зарплата управляющего зависела от важности его конторы в иерархии Торгсина: кто добывал валюты больше – получал больше. В Москве и Ленинграде управляющим полагалось 500 рублей, в Харькове, Одессе, Ташкенте, Тифлисе, Владивостоке – 450 рублей, в Минске, ЦЧО, Киеве, Саратове, Иркутске, Новосибирске, Алма-Ате – 400 рублей, в Уфе, Казани, Мариуполе, Смоленске – 350 рублей в месяц (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 1. Л. 8).

1108

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 16. Л. 14; Д. 50; Д. 167.

1109

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 1. Л. 307, 311, 312; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 105. Л. 13.

1110

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 1. Д. 90; Оп. 11. Д. 78. Л. 15–20; Д. 26. Л. 2–4; Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 1.

1111

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 452. Л. 10.

1112

Задержка зарплаты была распространенным явлением в СССР в 1930-е годы. Одной из основных причин была нехватка у государства наличных денег. Из-за острого товарного дефицита и преобладания скудного дешевого пайкового распределения выплаченные населению в виде зарплаты деньги медленно возвращались в госбюджет через каналы торговли. Кассовые планы магазинов не выполнялись. Деньги оседали у населения, а государству приходилось включать печатный станок. Задержки в выплате зарплаты в Торгсине имели и ведомственные причины, определявшиеся порядком финансирования региональных контор: небольшие магазины и лавочки на периферии почти повсеместно не выполняли свои торговые планы, поэтому постоянно находились без наличных финансовых средств. Отсутствие наличных средств – одна из основных тем в жалобах директоров магазинов (см., например, совещание директоров Западной конторы Торгсина: ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 21. Л. 3–240). Материалы по Средней Азии свидетельствуют, что сдача населением ценностей в Торгсин усиливалась, когда государство задерживало выплату зарплаты населению (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 17. Л. 80).

1113

Управляющий Западной конторы Торгсина Соколовский весной 1933 года писал в Правление, что стандартный паек вызывает огромное количество жалоб работников универмагов, в особенности «глубинных пунктов». Он предлагал свой проект пайка, в котором количество ржаной муки было увеличено за счет полного исключения дорогой пшеничной муки и макарон, а за счет снижения доли консервов в пайке увеличена норма селедки. Черный хлеб и селедка в годы первой пятилетки были основными продуктами питания населения страны (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 29. Л. 35).

1114

Инструкция о выдаче дифференцированных пайков // Там же. Л. 61–65. Подробно об этом см. главу «Золото».

1115

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 128.

1116

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 22. Л. 7 и об.

1117

Даже Ленинград испытывал трудности с подбором подготовленных кадров и просил либо прислать людей из Москвы, либо «пропустить значительную часть директоров и продавцов через курсы повышения квалификации» (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 1. Д. 4. Л. 2; Оп. 2. Д. 1. Л. 148; Д. 5. Л. 12 об.).

1118

Там же. Оп. 2. Д. 5. Л. 12 об.

1119

Уполномоченный Торгсина в Средней Азии доносил в Правление, что по согласованию с ЦК республики и НКВТ принято решение о снятии Чижова с работы и привлечении его к ответственности за развал работы (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 31. Л. 48).

1120

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 72–73, 81–85. Приглашение специалистов на работу из других городов обходилось в копеечку, так как для них нужно было покупать у кооперативов и ремонтировать жилье. Так, например, обеспечение жильем приглашенного главного бухгалтера обошлось Западной конторе в более чем 4 тыс. рублей (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 29. Л. 43).

1121

Для обеспечения среднеазиатских контор в Ташкенте были созданы курсы на 20 человек для подготовки продавцов из «местных националов». Планировалось также открыть курсы для подготовки директоров универмагов. Курсы должны были начать работу в январе 1934 года (ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 105). Работа курсов и подготовка местных кадров тормозились обычным для советской системы иждивенчеством. Западная контора, например, ожидала от Центра программ курсов и денежных средств (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 29. Л. 2).

1122

Согласно постановлению СНК СССР от 21 ноября 1931 года «О прерывной производственной неделе в учреждениях», с 1 декабря 1931 года в СССР была введена шестидневная рабочая неделя. (До этого постановления в соответствии с революционным календарем страна жила по пятидневкам, а рабочая неделя была непрерывной.) Шестидневка имела фиксированные дни отдыха – общегражданские выходные, которые приходились на 6, 12, 18, 24 и 30 число каждого месяца (1 марта заменяло 30 февраля, а каждое 31-е число было дополнительным рабочим днем). Упоминания о шестидневке можно найти в фильмах 1930-х годов. В соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР 26 июня 1940 года страна перешла на 7-дневную рабочую неделю и восьмичасовой рабочий день. Этим же постановлением был запрещен самовольный уход рабочих и служащих с предприятий и учреждений. В 1940-е годы неделя в СССР начиналась с воскресенья.

1123

О таких запретах см.: ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 1. Л. 256; Оп. 3. Д. 16. Л. 71.

1124

Там же. Д. 5. Л. 123.

1125

Там же. Д. 38. Л. 9.

1126

Там же. Д. 25. Л. 11, 12.

1127

Там же. Оп. 2. Д. 5. Л. 8.

1128

Деятельность Торгсина регламентировалась постановлениями ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР, а также распоряжениями связанных с его работой наркоматов снабжения, внешней и внутренней торговли, РКИ и финансов. На Торгсин распространялись многие общие постановления, которые регулировали работу торговли в СССР. Так, постановление Наркомснаба РСФСР от 19 мая 1931 года установило нормы естественной убыли продуктов (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 103. Л. 123). Другим примером может служить постановление ЦК ВКП(б) (принято в июле 1934 года) по борьбе с обвешиванием и обмериванием потребителей и нарушением розничных цен. Факт принятия постановления на таком высоком уровне свидетельствует о размахе злоупотреблений. ЦК требовал провести показательные процессы против тех, кто обманывал покупателей (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 432. Л. 4).

1129

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 174; Д. 104. Л. 43.

1130

Положение об Особой инспекции, созданной постановлением коллегии НКВТ, а также разъяснения местным конторам в связи с ее созданием см.: ЦГАМО. Ф. 2014. Оп. 2. Д. 2. Л. 46–47; Ф. 3819. Оп. 1. Д. 4. Л. 52, 55; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 60. Л. 190.

1131

Инспектора должны были следить за хранением товаров и их учетом, списанием бракованных товаров и остатков, переводом из одного сорта в другой, предотвращать обман покупателей, а также вести контроль за погашением товарных книжек, пресекать самоснабжение (неправильная выдача пайков, продажа за рубли), обеспечивать культурное обслуживание покупателей (вежливость, искоренение очередей, чистота, привлекательное оформление витрин). Особые инспектора получили и полицейские функции: право возбуждать уголовные дела по фактам хищений и своевременно выгонять с работы «вычищенных». За хорошую работу инспектора «могли быть премированы». Самые крупные, Московская городская и Всеукраинская конторы, имели по 4 особых инспектора. Московская областная, Ленинградская, ЦЧО, Северо-Кавказская и Закавказская конторы – по 3, остальные конторы, в зависимости от их величины, должны были иметь 1 или 2, а все базы и крупные универмаги – не более одного инспектора (ЦГАМО. Ф. 3819. Оп. 1. Д. 4. Л. 52).

1132

Там же. Л. 22, 39–40.

1133

Например, в «Ленинградской правде» (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 148. Л. 96).

1134

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 65. Л. 32; Д. 80. Л. 39; Д. 147. Л. 111; Д. 148. Л. 114; Д. 164. Л. 23–31; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 4. Л. 36; Оп. 2. Д. 4. Л. 77 и др.

1135

Об этом деле упоминал в своем докладе зав. секретной частью Московской областной конторы Торгсина Н. А. Королев (Там же. Оп. 1. Д. 1. Л. 31).

1136

См. биографию Шкляра в главе «„Красные директора“ Торгсина: „политкомиссар“».

1137

Бюро Комиссии партийного контроля сообщало о «беззаботном отношении к расходованию премиальных средств» при председателе Торгсина Сташевском (РГАНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 53. Л. 73).

1138

Подробно об этом см. главу «Анатомия экономического преступления: дело Муста».

1139

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 73. Л. 29.

1140

Колоритное описание ограбления и пожара, явно совершенных людьми, «вхожими в магазин», см.: Там же. Д. 148. Л. 83 об.

1141

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 160. Л. 25.

1142

На жалобе есть резолюция председателя Торгсина Шкляра: «Выясните кто и доложите. Материалы передать в комиссию по чистке» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 29. Л. 170).

1143

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 161; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 1. Л. 31.

1144

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 161.

1145

Там же. Д. 16. Л. 32; Д. 23. Л. 114; Д. 24. Л. 18; Д. 30. Л. 171; Д. 104. Л. 11; Д. 147. Л. 111.

1146

Там же. Д. 148. Л. 67. Об этом деле говорилось и на совещании замов наркома внешней торговли (сентябрь 1933). Виновные – уполномоченный Наркомвнешторга, управляющий конторой Торгсина и их замы – были исключены из партии и отданы под суд (Там же. Д. 59. Л. 144).

1147

Там же. Д. 148. Л. 114.

1148

Закон о защите социалистической собственности, принятый 7 августа 1932 года, печально известен как «закон о трех колосках». Он был введен в период насильственной коллективизации крестьянских хозяйств и надвигавшегося массового голода с целью борьбы с расхищением колхозного или сокрытием крестьянами собственного зерна. Закон был принят по инициативе Сталина и фактически написан им. Хищение общественной собственности рассматривалось как преступление против советской власти и должно было караться исключительно жестоко – смертной казнью (при смягчающих обстоятельствах виновные получали минимум 10 лет заключения). Более подробно см.: Соломон П. Советская юстиция при Сталине. С. 111–129.

1149

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 147. Л. 83.

1150

Там же. Д. 104. Л. 38.

1151

Там же. Д. 95. Л. 29.

1152

ЦГАМО. Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 39.

1153

Выборочная проверка московских магазинов, проведенная осенью 1934 года Государственной торговой инспекцией Наркомата торговли СССР, свидетельствовала о массовом распространении обвесов и обсчетов покупателей. Проверки показали, что «зачистки» продуктов I сорта были всегда выше «зачисток» низших сортов (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 104. Л. 43; ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 148. Л. 96).

1154

ЦГАМО. Ф. 3815. Оп. 1. Д. 5. Л. 6; Ф. 3812. Оп. 2. Д. 7. Л. 20. В документах описан также случай обмана, в котором оценщик и перекупщик работали в паре. Оценщик назначал скупочную цену значительно ниже положенной. Тут же стоявший в очереди перекупщик предлагал владельцу «зацененного» предмета более высокую цену, которая на деле опять-таки была ниже правильной цены. Сдатчик соглашался, радуясь, что получил больше денег, а оценщик и перекупщик делили полученную прибыль (ЦГА РУз. Ф. 81. Оп. 1. Д. 83. Л. 2).

1155

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 145. Л. 124.

1156

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 29. Л. 216.

1157

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 11. Л. 4; Оп. 2. Д. 7. Л. 23; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 78. Л. 221, 245; ЦГАМО. Ф. 1072. Оп. 1. Д. 2. Л. 20.

1158

Там же.

1159

Контрольный талон указывал номер товарной книжки и сумму, на которую она была выдана. В счетной части подбирались вместе все отоваренные талоны книжки, сличались, и порой выяснялось, что по книжке было куплено товаров на сумму большую, чем та, на которую она была выдана.

1160

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 30.

1161

Там же. Л. 28.

1162

Там же.

1163

Валютные магазины «Березка», которые продавали дефицитные продовольственные и промышленные товары в СССР в 1970–1980-х годах, принципиально отличались от торгсинов. «Березки» были открыты не для всего населения, а только для сравнительно небольшой группы – людей, которые работали за границей и получали зарплату в валюте. Часть зарплаты поступала на личные счета в советском Внешторгбанке. Поскольку валютные операции внутри СССР были запрещены, по возвращении в СССР люди, работавшие за границей, могли получить свои валютные сбережения в чеках Внешторга и затем платить ими в «Березке». Конечно, благодаря черному рынку, в «Березку» мог попасть любой, но незаконное приобретение чеков «Березки» считалось экономическим преступлением. Кроме того, в отличие от Торгсина, «Березки» не принимали драгоценные металлы и камни. Были, однако, и схожие черты – например, «Березки» для иностранцев, где оплата осуществлялась в наличной иностранной валюте. «Торгсин» и «Березку» объединяла также главная идея их создания: в обоих случаях государство стимулировало приток валюты в бюджет посредством продажи дефицитных товаров.

1164

В магазине вели двойную бухгалтерию: одну – по государственному товару, другую – по своему. В «Березке», которая располагалась в международном аэропорту Шереметьево, в доле были летчики и стюардессы, а также таможня, которая, несмотря на пропускной режим, «не замечала» проникновения «левого» товара за таможенный терминал. Банка черной икры в простом гастрономе стоила около 3 рублей, а через личные связи в ресторанах и магазинах работники «Березки» могли покупать икру и того дешевле, перепродавали же ее в «Березке» за 3 доллара. В ходу также были меха, хохлома, гжель, янтарь. «Черная» касса приносила огромные деньги, да к тому же в валюте! Дело о махинациях в «Березке» было одним из самых крупных и нашумевших в брежневские годы. ОБХСС готовил операцию в секрете, обыски и аресты были проведены одновременно по всей Москве. Некоторые участники подпольного бизнеса получили расстрельные приговоры.

1165

ЦГА РУз. Ф. 81. Оп. 1. Д. 83. Л. 2.

1166

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 24. Л. 29.

1167

ЦГАМО. Ф. 3817. Оп. 1. Д. 3. Л. 11.

1168

В состав «легкой кавалерии» входили как люди посторонние, так и сами работники магазина. Так, одна из пойманных за кражу сотрудниц ленинградского торгсина, защищая себя, сказала, что «сама иногда обыскивает товарищей».

1169

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 145. Л. 368–370.

1170

Акты «проверки выхода работников их магазина» и описание работы «легкой кавалерии» см.: Там же. Оп. 3. Д. 24. Л. 9, 16, 29, 55; Оп. 4. Д. 16. Л. 27–30; Д. 145. Л. 82, 88, 368–370; Оп. 10. Д. 22. Л. 50.

1171

Практика «одалживания ширпотреба», при которой продавцы брали приглянувшиеся товары на время поносить, видимо, была довольно распространенной в Торгсине.

1172

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 2. Д. 5. Л. 30–31.

1173

Как показывает исследование Питера Соломона, существовавшее законодательство предоставляло судам легальную возможность закрывать дела о мелком воровстве в случае тяжелого материального положения обвиняемых (статья 6 УК) (Соломон П. Советская юстиция при Сталине. С. 116).

1174

Торгсин, однако, жаловался, что милиция затягивает процессы, а это не позволяет быстро взимать долги с подсудимых (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 148. Л. 69).

1175

Статья «Преступники наказаны, а попустители?», опубликованная в первом номере «Торгсиновца» в августе 1933 года, сообщала: «Лишь на этих днях на Сев. Кавказе состоялся показательный суд над шайкой преступников, расхищавших государственное достояние в Торгсине, и к некоторым из них пришлось применить высшую меру социальной защиты». Статья заканчивалась призывом «Побольше бдительности!» (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 65. Л. 43). О расстрельных приговорах «расхитителям социалистической собственности в Торгсине» сообщалось и в циркулярном письме Правления, разосланном во все его региональные конторы в марте 1933 года (Там же. Л. 68).

1176

В 1933 году по системе Наркомата торговли хищения составили примерно седьмую часть в общей сумме недостач материальных ценностей (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 857. Л. 85).

1177

Записка датирована апрелем 1933 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 71. Л. 168–172). По фрагментарным данным проверок, в Ленинградской городской конторе за 1934 год недостачи составили более 25 тыс. зол. руб., из них 15 тыс. руб. было отнесено на счет ответственных лиц (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 159. Л. 57); в Дальневосточной конторе за 1933 и частично 1934 год хищения и растраты превысили 31 тыс. зол. руб.; в Саратовской конторе в 1934 году недостача составила более 600 руб. золотом; только в одном магазине Торгсина в Костроме хищения с 1932 по октябрь 1933 года превысили 480 зол. руб. По неполным данным Особой инспекции, за 4 месяца 1935 года было вскрыто 68 злоупотреблений в торговой сети, включая хищения. В суд было представлено 71 дело, по которым были осуждены 74 человека (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 104. Л. 38; Д. 147. Л. 111; Д. 148. Л. 114).

1178

Правление считало, что «мотив материальной необеспеченности лиц, их совершивших, должен быть отброшен целиком и полностью: эти преступления являются делом рук не низко оплачиваемых категорий работников (сторожа, чернорабочие и пр.), а продавцов, заведующих складами, кассиров и пр., т. е. именно тех людей, которые, получая особый „золотой паек“, поставлены в лучшие условия, чем сотрудники других торгующих советских организаций» (ЦГАМО. Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 39).

1179

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 152. Л. 22, 23, 30.

1180

Там же. Д. 151. Л. 26; ЦГАМО. Ф. 2014. Оп. 2. Д. 9. Л. 74–77; Ф. 3812. Оп. 2. Д. 1. Л. 25 и об.; Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 8–10; Д. 6. Л. 50–55; ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 2. Д. 3. Л. 50 и об. Примеры характеристик-доносов см.: РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 164. Л. 27; Д. 173. Л. 8; ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 3. Л. 17.

1181

ЦГАМО. Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 39–40.

1182

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 167. Л. 70.

1183

Примеры такого вмешательства см.: ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 22; Ф. 3819. Оп. 1. Д. 1. Л. 10–11.

1184

Многие вычищенные, как показывают документы, находили пути, чтобы вернуться на работу в Торгсин.

1185

Примеры протоколов проверочных комиссий см.: ЦГАМО. Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 22, 25.

1186

Биография Муста написана на основе личного листка по учету кадров, автобиографии (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100) и материалов рассмотрения дела Муста в Комиссии партийного контроля (РГАНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 53).

1187

В 1920-е годы Томский был членом ЦК и председателем ВЦСПС. Он выступил против форсирования индустриализации и свертывания нэпа, за что был обвинен в «правом уклонизме». Хотя Томский покаялся перед партией, он был освобожден от должности главы ВЦСПС и выведен из состава Политбюро. В 1936 году во время массовых репрессий Томский застрелился у себя на квартире после того, как его имя было упомянуто в показаниях ранее арестованных Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева. Посмертно реабилитирован и восстановлен в партии.

1188

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 53. Л. 69–82 об.

1189

Секретные фонды, как их называла сама власть, появились еще в 1920-е годы. В 1930-е центральному руководству приходилось бороться с их стихийным разрастанием и множеством злоупотреблений.

1190

Должности председателя Правления Торгсина и его замов по зарплате, видимо, приравнивались к должностям наркома и его замов.

1191

О привилегиях в СССР см.: Кондратьева Т. Кормить и править. М., 2006; Gronow J. Caviar with Champagne. Common Luxury and the Ideals of the Good Life in Stalin’s Russia. Oxford, 2003; Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»; Matthews М. Privilege in the Soviet Union. L., 1978.

1192

Заготовки должны были проводиться в строго определенных районах, в строго установленные сроки и только после выполнения в этих регионах государственных централизованных заготовок. Ассортимент заготавливаемых продуктов также утверждался «сверху».

1193

Считаю, что историки должны искать концептуальное объяснение явлению повседневного неповиновения в терминах и теориях социальной истории, а не заимствовать терминологию сопротивления из политологии. Дебаты см.: Осокина Е. А. О социальном иммунитете, или Критический взгляд на концепцию пассивного (повседневного) сопротивления // Социальная история. Ежегодник 2010. СПб., 2011; Contending with Stalinism. Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s / V. Lynne, ed. Ithaca, 2002; The Resistance Debates in Russian and Soviet History. Kritika Historical Studies, Bloomington, 2003.

1194

В. И. Межлаук в 1930-е годы занимал посты председателя Госплана СССР, зам. председателя СНК и СТО СССР. З. М. Беленький – член Комиссии советского контроля при СНК СССР.

1195

Это предположение основано на том, что с партийного учета Муст был снят только в сентябре 1938 года.

1196

Биография М. А. Левенсона написана на основе регистрационного бланка члена ВКП(б), который он заполнил в 1936 году при обмене партийных документов (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100). См. также: Чернохвостова-Левенсон Е. Иркутские купцы Левенсоны и их потомки. Raleigh, 2015; и небольшую заметку Рылова А. Семья с традициями: От Сталина до Дастина Хофмана // http://www.sem40.ru/our people/destiny.

1197

Император Александр II Романов (1855–1881) получил это прозвище за отмену крепостного права в России.

1198

Партия социалистов-революционеров (сокращенно эсеры) была создана в 1901 году неонародническими группами, продолжавшими некоторые традиции революционного народничества второй половины XIX века: приверженность идее долга интеллигенции перед народом и ее полезности для народа, особое внимание аграрному вопросу в России, признание политического террора средством борьбы с самодержавием. Боевая группа партии эсеров в начале XX века осуществила несколько громких политических убийств. Эсеры были социалистами, но не марксистами. Лидером партии стал Виктор Чернов. В период Февральской революции 1917 года основная масса эсеров поддержала Временное правительство. Член этой партии Александр Керенский возглавлял Временное правительство в момент захвата большевиками власти в Петрограде в октябре 1917 года. Радикальное крыло – левые эсеры – после победы большевиков вошли в советское правительство, но вскоре покинули его из-за несогласия с Брестским миром. В январе 1918 года партия эсеров получила большинство в Учредительном собрании – российском парламенте, разогнанном большевиками. Тогда же советское правительство запретило партию эсеров в России. Эсеры перешли к террору. Член партии Фаина Каплан покушалась на жизнь Ленина и ранила его. В Гражданскую войну многие эсеры воевали против большевиков. Один из крупнейших крестьянских мятежей – восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 годах – был поднят эсером Александром Антоновым. К 1922 году деятельность партии эсеров в Советской России была подавлена. Среди эсеров, которые вступили в партию большевиков и дослужились до руководящих постов, был, например, Михаил Калинин – всероссийский староста и член сталинского Политбюро.

1199

В годы Первой русской революции Михаил Левенсон организовал профсоюз печатников в Иркутске и профсоюз приказчиков в Омске.

1200

Александр Васильевич Колчак (1874–1920) в годы советской власти был известен лишь как повинный во многих зверствах лидер белого антибольшевистского движения в Сибири в годы Гражданской войны. Между тем он был человеком многих дарований и заслуг перед Россией. Исследователь-полярник, ученый-океанограф и гидролог, действительный член Русского географического общества, участник научных экспедиций, автор монографии «Лед Карского и Сибирского морей». За заслуги исследователя именем Колчака назван один из островов в Карском море. Потомственный военный и выпускник Морского кадетского корпуса, Колчак был героем обороны Порт-Артура в Русско-японскую войну 1904–1905 годов и участником ряда успешных морских операций в годы Первой мировой войны. Колчак поддержал Временное правительство. Когда большевики взяли власть в Петрограде в октябре 1917 года, он находился в США во главе российской военно-морской миссии. Колчак решил остаться за границей и в декабре 1917 года был принят на британскую военную службу. Но в России началась Гражданская война, и усидеть за границей он не смог. Возвращаясь на родину через Сибирь, Колчак остановился в Омске, где правило созданное эсерами и кадетами Временное всероссийское правительство. В нем он получил пост военного и морского министра, а затем, в результате военного переворота, был провозглашен Верховным правителем России. Под контролем Колчака оказались Сибирь, Урал и Дальний Восток. Однако с весны 1919 года последовали военные неудачи, и к августу Красная армия овладела Уралом и развернула военные действия на территории Сибири. Колчак вместе с правительством и остатками войск 10 ноября бежал из своей столицы. К концу 1919 года Красная армия очистила всю Западную Сибирь. Распустив 5 января свою охрану, Колчак перешел в поезд Антанты, гарантировавшей ему безопасный проезд во Владивосток, а на следующий день передал звание Верховного правителя А. И. Деникину. Антанта предала Колчака. Командование Чехословацкого корпуса выдало его эсеро-меньшевистскому Политцентру, установившему еще в конце декабря 1919 года контроль над Иркутском. Выдача Колчака была платой за разрешение чехословацким эшелонам проехать во Владивосток. После перехода власти в Иркутске к большевикам 21 января 1920 года Колчак был передан военно-революционному комитету, который по негласному указанию Ленина принял решение о расстреле Колчака.

1201

Сталин был первым наркомом РКИ. Он занимал этот пост до 1922 года.

1202

Чернохвостова-Левенсон упоминает, что Михаил Левенсон примерно в это время был временно исключен из партии (позже восстановлен), но точной даты она не приводит (Иркутские купцы Левенсоны и их потомки. С. 70).

1203

Филипп Вейцман, отец которого был заместителем торгпреда в Генуе в 1929–1930 годах, считает, что Левенсон сыграл роковую роль в трагической судьбе работника торгпредства Якова Львовича Крайнина. Левенсон из Италии намеренно послал Крайнина в Харьков делать доклад. Вейцман считает, что это была операция НКВД с целью заманить Крайнина в СССР. На родине Крайнин был арестован и расстрелян якобы за то, что подписал невыгодный для СССР торговый контракт с итальянской фирмой. Вейцман добавляет, что за эту операцию Левенсон получил орден. Вейцман дает неверное написание фамилии – Левинсон. Оно не подтверждается партийными архивными документами (Вейцман Ф. Без отечества. История жизни русского еврея. Тель-Авив, 1981). Благодарю Андрея Горчакова, инженера из Риги, который сообщил мне эту информацию. Прадед Андрея Горчакова, Сергей Григорьевич Горчаков (Гринцер, 1860–1936), был сотрудником советского торгпредства в Италии в 1923–1924 годах.

1204

В то время как Левенсон работал торговым представителем в Италии, Вейцер в 1932–1934 годах по совместительству занимал пост торгпреда в Германии. Видимо, не случайно Левенсон оказался у него в замах в НКВТ.

1205

http://stalin.memo.ru/names/index.htm со ссылкой на: Архив Президента Российской Федерации (АП РФ). Оп. 24. Д. 417. Л. 229.

1206

ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 7. Д. 945. Л. 462–469.

1207

Вейцер был снят с должности и арестован осенью 1937-го, расстрелян в мае 1938 года. Жена Михаила Левенсона, Розалия, также была арестована и сослана в ГУЛАГ, где в лагере и ссылке провела десять лет. Была освобождена в 1947 году, умерла в 1950-м.

1208

Чернохвостова-Левенсон. Иркутские купцы Левенсоны и их потомки. С. 71.

1209

Елена Чернохвостова-Левенсон использовала эти воспоминания в своей книге.

1210

См. постановление СНК СССР от 13 мая 1934 года «О Торгсине», которое предписывало с 1 января 1936 года прекратить все операции Торгсина, кроме вышеназванных (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 48–50).

1211

Постановление датировано 14 ноября 1935 года (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 1150. Л. 1–2).

1212

Неотоваренные до 1 февраля 1936 года книжки Торгсина подлежали обмену в кассах Госбанка из расчета один простой рубль за золотой торгсиновский, то есть в убыток населению. Срок отоваривания оставшихся книжек, однако, был продлен до 1 июля 1936 года (Там же. Л. 12).

1213

Постановление СНК «О ликвидации В/о „Торгсин“» предписывало «Интуристу» с 1 января 1936 года прекратить на территории СССР торговлю и предоставление услуг за иностранную валюту (Там же. Л. 1–2).

1214

Цены «постторгсиновской скупки»: 6 руб. 50 коп. за грамм чистого золота и 100 руб. за 1 кг серебра (Там же. Л. 11).

1215

Постановление СНК о ликвидации Торгсина разрешало Госбанку СССР в течение 1936 года обменивать иностранную валюту на червонцы, как по переводам, так и наличную валюту. Устанавливались следующие обменные курсы: 5 руб. 75 коп. за доллар США, 28 руб. за английский фунт стерлингов и 33,3 коп. за французский франк (Там же. Л. 10).

1216

С отменой карточек цены в торговле «открытого доступа» были установлены на уровне цен государственной коммерческой торговли.

1217

Поскольку товарный дефицит сохранялся, то в открытой торговле вводились нормы отпуска товаров «в одни руки». Подробно о развитии торговли во второй половине 1930-х годов читай: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия».

1218

В объяснительной записке к торгово-финансовому плану на 1934 год Правление Торгсина сообщало: «Нет сомнения, что значительная часть держателей ценностей прошла через Торгсин в период острых продовольственных затруднений, исчерпав таким образом свои основные запасы валютных ценностей» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 105. Л. 21).

1219

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 19. Л. 61.

1220

Там же. Д. 13. Л. 38.

1221

Иначе, признавался автор документа, советский сервис «отталкивает иностранцев от наших транзитных путей» (Там же. Д. 24. Л. 88).

1222

Там же. Д. 20. Л. 117. В 1933 году, в связи с понижением цен на валютные курортные путевки, Наркомвнешторг требовал по крайней мере получать 25 копеек валютой на каждый советский рубль затрат (Там же. Д. 76. Л. 2).

1223

Там же. Д. 20. Л. 26; Д. 89. Л. 2.

1224

Там же. Д. 25. Л. 73; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 13а. Д. 1209. Л. 1–3.

1225

Грани. 1996. № 82. С. 198.

1226

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 13а. Д. 869. Л. 4.

1227

Там же. Л. 1.

1228

Исходя из официального обменного курса рубля, существовавшего в СССР в то время, цена загранпаспорта в 1933 году составляла для трудящихся более 280, а для «нетрудовых элементов» около 570 долларов США (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 817. Л. 6).

1229

В период обострения валютного кризиса и начала свертывания легальных валютных отношений в 1926 году стоимость загранпаспорта была повышена для трудящихся до 200 руб., а для «нетрудовых элементов» до 300 рублей (Голанд Ю. Валютное регулирования в период НЭПа. С. 128).

1230

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 817. Л. 6.

1231

Там же.

1232

Там же. Л. 42.

1233

Там же. Оп. 13а. Д. 869. Л. 6.

1234

«Интурист» был создан в апреле 1932 года. Его третьим соучредителем был Совторгфлот.

1235

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 817. Л. 6.

1236

Падение оборотов Торгсина началось в июле 1933 года. К сентябрю, по сравнению с апрелем, обороты снизились более чем на треть (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 72. Л. 8–13).

1237

Замнаркома внешней торговли Логановский, критикуя снижение валютного плана Торгсина на 1934 год, писал, что Торгсин будет «занимать несравненно более выгодное положение, чем коммерческие магазины» (Там же. Д. 105. Л. 33).

1238

В первой половине 1935 года продажа продовольствия в Торгсине составила лишь 36 % от продаж первой половины 1934 года, в то время как продажа текстильных товаров и обуви – 122 % (Там же. Д. 153. Л. 22).

1239

В полугодовом отчете Торгсина, например, отмечалось, что по Конторе разных товаров в первой половине 1935 года план продаж был выполнен только по парфюмерии, косметике, часам и москательным товарам (Там же. Л. 17).

1240

Там же. Д. 167. Л. 73, 74 об.

1241

Для этого Торгсин собирался нанять профессионального художника-копировальщика (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 16. Л. 8).

1242

Решение об открытии комиссионных валютных магазинов было принято Правлением Торгсина в октябре 1933 года. К приему от населения разрешались импортные товары: патефоны, грампластинки, фотоаппараты, обувь, готовое платье, меха, часы, парфюмерия, косметика, ручки и карандаши, пишущие машинки, чемоданы, мотоциклы, велосипеды и автомобили. Из отечественных товаров комиссионным магазинам разрешалось принимать от населения только ковры и ценные меха. Через свои комиссионки Торгсин реализовывал и собственные импортные товары, которые залежались на полках его некомиссионных магазинов (ЦГА РУз. Ф. 289. Оп. 1. Д. 59. Л. 10).

1243

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 167. Л. 70 об.

1244

Там же. Л. 70 и об.

1245

В феврале 1934 года Ленинградский Торгсин принял решение об открытии «американского базара» (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 16. Л. 18).

1246

Там же. Л. 184–186. Выездная торговля Торгсина начала развиваться в 1933 году. По сообщениям директоров Западной конторы, из-за высоких издержек обращения, связанных с доставкой мелких партий товаров в отдаленные уголки региона, разъездная торговля была убыточной. В Западной области вынуждены были перейти к системе, при которой выезжавшие в глубинку агенты не везли с собой товары, а только принимали заказы, с тем чтобы последующая доставка заказа производилась за счет самого покупателя. Несмотря на ее убыточность, и после отступления голода Торгсин продолжал надеяться на разъездную торговлю.

1247

О немедленном предоставлении живого скота с последующим возмещением из импорта Торгсин договорился с Наркомсовхозом (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 167. Л. 70).

1248

Там же. Д. 137. Л. 10; Д. 167. Л. 72.

1249

Там же. Д. 168. Л. 148. Поставщиком была фирма «Виктор». Торгсин должен был получать предварительное разрешение Наркомпроса на ввоз импортных пластинок. Это правило, однако, нарушалось. Летом 1934 года разгорелся конфликт с Наркомпросом по поводу двух самовольно ввезенных Торгсином партий пластинок из США и Латвии. Вопрос был передан на рассмотрение в КПК (Там же. Д. 9. Л. 105).

1250

Там же. Д. 60. Л. 36.

1251

О подобном опыте писали из Ленинградского Торгсина (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 16. Л. 22).

1252

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1245; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 100. Л. 2.

1253

Выходные пособия советским гражданам, работавшим на КВЖД, должны были составить около 35 млн иен, или 11 млн золотых рублей. Ожидалось, что в СССР вернется около 80 % работавших: 25 тыс. человек вместе с семьями; а на долю возвращавшихся придется пособий на сумму 6–7 млн рублей плюс своих собственных сбережений еще около 1,5–2 млн рублей золотом. Руководство Торгсина справедливо считало, что часть этой суммы люди потратят в Маньчжурии, «где цены на промтовары значительно ниже цен Торгсина, о чем работники КВЖД проинформированы». С учетом этого, по мнению руководства Торгсина, приходилось рассчитывать на поступление около 5 млн рублей золотом. В ноябре 1934 года вопрос о том, как именно будут выплачены «выходные пособия» бывшим работникам КВЖД, еще не был решен. По одному из вариантов, они должны были получить валюту в индивидуальном порядке до прибытия в СССР. В этом случае Торгсин мог потерять валюту, так как люди, скорее всего, воспользовались бы счетами «Б» в Госбанке, самыми выгодными для валютных вкладов. По ним можно было снимать наличную валюту и получать проценты в валюте. Часть наличной валюты неминуемо утекла бы в этом случае на черный рынок. Другой вариант выплат пособий предусматривал централизованные расчеты через советские органы. В этом случае возвращавшиеся работники КВЖД получили бы в наличной валюте только авансы, остальное, скорее всего, было бы перечислено на счет «Б1» в Госбанке или на счет Торгсина, по которым вкладчики могли вести только безналичные валютные расчеты (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 100. Л. 14).

1254

Центральная Комиссия по улучшению быта ученых, сокращенно ЦЕКУБУ, была создана в 1920 году по инициативе Максима Горького в Петрограде для оказания помощи умиравшей от голода и холода интеллигенции. Позднее она была преобразована в Комиссию содействия ученым при СНК СССР. Действовала до 1937 года. Вначале Комиссия снабжала интеллигенцию пайками, дровами, писчей бумагой и другими предметами, необходимыми для работы. Позднее в список благ добавились летние дачи, курорты, дома творчества, квартиры и пр. В обмен на материальную помощь правительство ожидало от ученых лояльного отношения к советской власти.

1255

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 5. Л. 33–34; Оп. 2. Д. 6. Л. 4.

1256

Там же. Оп. 2. Д. 3. Л. 17.

1257

Предварительно Торгсин получил разрешение Главреперткома (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 90. Л. 98).

1258

В сентябре 1934 года из Наркомвнешторга писали в Валютную комиссию СНК, что кинематографическая корпорация «Парамаунт» хотела покупать советские фильмы для показа в США при условии, что СССР будет тратить от 20 до 40 % чистой валютной выручки на покупку американских фильмов. Советские представители, однако, требовали снизить квоту до 10–25 % (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 838. Л. 1).

1259

ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 5. Л. 19.

1260

Торгсин хотел организовать продажу книг за валюту через магазины «Международной книги», но правительство не захотело «распылять» валютные операции. Валютная комиссия СНК в сентябре 1934 года санкционировала «обратный порядок» – продавать товары «Международной книги» через Торгсин (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 90).

1261

С санкции ВЦСПС такая практика применялась компанией «Стандард Ойл» в Батуми. С просьбой разрешить такие выплаты обратились компании «Бергер и Вирт» и «Большое Северо-Телеграфное Общество», работавшие в Ленинграде (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 981. Л. 1).

1262

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 9. Л. 108, 144. В 1934–1935 годах стоимость курортных путевок в Торгсине была от 40 до 60, а в «Интуристе» от 80 до 100 золотых рублей.

1263

Там же. Л. 99 и об.; Д. 101. Л. 115. Еще до обращения Торгсина за разрешением в Валютную комиссию СНК продажа валютных квартир была санкционирована руководством Наркомвнешторга. В июле 1934 года и. о. председателя Торгсина Муст требовал, чтобы управляющие контор приступили к «форсированному развертыванию этой работы». Циркулярное письмо Муста было разослано на места. В этих материалах продажа и аренда квартир за валюту предстает как решенное дело (ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 1. Д. 2. Л. 38 и об.; Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 26–27).

1264

У Торгсина был плачевный опыт долгостроя. В 1931 году Ленинградский Торгсин заключил договор о постройке деревянного дома в Сосновке стоимостью 7,5 тыс. золотых рублей для Английского благотворительного общества леди Мюриел Пэджет (Muriel Paget). Дом по договору должен был быть готов в 1932 году, но и в 1933 году переписка по делу о злополучном строительстве продолжалась. Заказчики обнаружили дефектов на сумму 11 тыс. золотых рублей, а подрядчик, Жилстройстандарттрест, отказывался их устранить, требуя дополнительную плату. Жалобы Торгсина «в верха» не помогли, и ему пришлось самому выплатить 11 тыс. рублей (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 35. Л. 218).

1265

По расчетам экономистов Торгсина, средняя рентабельность продажи квартир за валюту должна была составить 8 % (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 9. Л. 139).

1266

Информация о калькуляции цен являлась секретной, покупатель или арендатор жилья не должны были знать о ней (Там же. Л. 99 и об.; ЦГАМО. Ф. 3817. Оп. 1. Д. 4. Л. 27).

1267

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 64. Л. 7.

1268

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 122. Л. 40–43, 47; Д. 153. Л. 20, 21.

1269

Размеры и порядок сокращения торговой сети Торгсина были определены постановлениями СНК «О Торгсине» от 13 мая 1934 года и СТО «О порядке и сроках передачи магазинов Торгсина Наркомснабу» от 25 мая 1934 года (ЦГА РУз. Ф. 81. Оп. 1. Д. 78. Л. 3).

1270

В районах золотых приисков золотоскупка возвращалась золотодобывающей промышленности. Торговая сеть Торгсина ликвидировалась, а все наличные товары передавались Золотопродснабу (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 1148. Л. 40; РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 48–50, 56, 60).

1271

На 1 июля 1934 года у Торгсина было 1211 торговых точек (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 153. Л. 11). Списки магазинов, подлежавших закрытию, см. также: Там же. Д. 94. Л. 48–50; Д. 103. Л. 10–19.

1272

Там же. Д. 103. Л. 10–19; Д. 153. Л. 11. В конце 1935 года в Москве работало 14 магазинов Торгсина (ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 2. Д. 3. Л. 7).

1273

С началом карточного распределения Наркомат торговли в 1930 году был преобразован в Наркомат снабжения. С подготовкой отмены карточной системы в 1934 году Наркомат снабжения был разделен на Наркомат внутренней торговли (с 1938 года Наркомат торговли) и Наркомат пищевой промышленности.

1274

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 55; Д. 134. Л. 44.

1275

При мелкой сдаче ценностей до 1 рубля золотом покупатели Торгсина получали квитанции, которые должны были использовать в тот же день и только в том магазине, куда сдали ценности. Те, кто сдавал ценности на более крупные суммы, получали именные расчетные книжки нового образца. Они тоже могли покупать товары только в магазинах, где сдали ценности. Те, кто получал переводы из-за границы, и владельцы наличной валюты получали книжки специальной формы, напоминавшие сберкнижки. Для них отводились отдельные магазины, где также действовала система прикреплений. См. постановление СНК «О Торгсине» от 13 мая 1934 года (ЦГА РУз. Ф. 81. Оп. 1. Д. 78. Л. 4–5).

1276

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 94. Л. 48–50.

1277

См., например, раздраженное письмо Логановского Молотову – реакцию на крупное изъятие товаров у Торгсина (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 829. Л. 1).

1278

См. жалобы Наркомвнешторга на действия Вейцера (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 351).

1279

Там же. Д. 133. Л. 10.

1280

См. постановление КСК СНК СССР «О результатах проверки выполнения постановления СНК СССР от 13.05-с. г. и СТО от 25.05-с. г. о сокращении сети Торгсина и о введении новой системы расчетов с покупателями в магазинах Торгсина» от 28 августа 1934 года, а также материалы разбирательства махинаций в Узбекистане: ЦГА РУз. Ф. 81. Оп. 1. Д. 78. Л. 10, 15, 28–30, 35, 36.

1281

В августе 1934 года СТО требовал дополнительно изъять товаров на 2,5 млн рублей. В 1935 году (до октября) Торгсин сдал товаров почти на 6 млн золотых рублей, с середины ноября 1935 года до закрытия было передано внутренней торговле товаров еще на около 7 млн рублей в ценах Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 59; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 829. Л. 1).

1282

Там же. Д. 857. Л. 14.

1283

Бывшие товары Торгсина после передачи в рублевые магазины продавались по ценам, установленным для главного универмага страны. В те годы вместо обычной для всех нас ГУМ использовалась аббревиатура МГУ – Московский государственный универмаг (Там же. Д. 829. Л. 8).

1284

См. постановление СНК СССР от 16 декабря 1935 года «Об аппарате Торгсина». Споры между Наркомвнуторгом и Нарковнешторгом решались в Наркомфине (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 361). С 15 ноября 1935 года до февраля 1936 года Торгсин передал Наркомвнуторгу 310 торговых точек и 115 складов с остатками товаров (Там же. Д. 133. Л. 141–143).

1285

К 1 декабря 1935 года остаток денег на товарных книжках у населения снизился до 2,5 млн рублей, то есть только за две недели, прошедшие с момента публикации постановления о ликвидации Торгсина, владельцы книжек купили товаров на 1 млн рублей (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 299. Л. 94).

1286

Основная масса (84,1 %) оставшихся неотоваренными книжек была на мелкие суммы до 1 рубля, а в среднем по 15 копеек на книжку. Только 137 книжек были на крупные суммы – свыше 50 рублей, а в среднем по 145 золотых рублей на книжку (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 141–143).

1287

Из Харькова, например, сообщали, что после публикации постановления о ликвидации Торгсина план продаж был выполнен на 400 %. До объявления о ликвидации Торгсина золотой торгсиновский рубль на черном рынке шел за 30 простых рублей, а после публикации постановления за него давали только 20–22 рубля (Там же. Д. 168. Л. 136).

1288

См. главу «Цены в Торгсине».

1289

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 299. Л. 94.

1290

Об этом в феврале 1936 года в отчете Совнаркому сообщал последний председатель Торгсина М. А. Левенсон. В последние месяцы работы Торгсина увеличился и приток иностранной валюты из-за границы. До объявления о ликвидации Торгсина среднемесячное поступление валюты в переводах составляло 823 тыс. рублей, а после – 1,4 млн рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 133. Л. 141–143).

1291

Там же.

1292

Специальная контора ГОРТа, которая снабжала семьи иностранных специалистов и рабочих, приехавших работать в СССР по контракту. Работала в СССР в 1931–1935 годах.

1293

В статистике Торгсина наличная валюта приводится без учета того, кто ее сдавал, иностранцы или советские граждане, поэтому подобные оценки являются ориентировочными. Так, в 1935 году по предварительным данным поступление валюты от обслуживания иностранных судов в портах должно было составить 2 млн золотых рублей, тогда как поступление наличной валюты в магазины, где подавляюще преобладали советские покупатели, – 5,2 млн золотых рублей (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 64).

1294

Точно определить количество иностранцев в Торгсине нельзя, так как учет в нем велся не по группам покупателей, а по видам поступивших ценностей. Иностранцы в Торгсине покупали почти исключительно за валюту, но в иностранной валюте, поступившей в Торгсин, есть и значительный вклад советских людей, накопивших валюту во время валютных интервенций в 1920-е годы или купивших ее на черном рынке.

1295

На несоответствие названия указывал и отчет НК РКИ (весна 1932): «Несмотря на то, что мы должны иметь дело с иностранцами, судя по названию „Торгсин“, на самом деле выходит наоборот, что мы больше обслуживаем крестьян» (Марочко В. Указ. соч. С. 100).

1296

Торгсин продавал товары внутри СССР, а скупленные ценности сдавал Госбанку. Вывозом ценностей занимались другие экспортные объединения. Так, Коверкустэкспорт продавал за границей бриллианты Торгсина.

1297

«Фоб» (FOB – англ. free on board) – одно из условий поставок товаров в международной торговле, согласно которому продавец был обязан за свой счет поставить товар на борт судна и оплатить экспортные пошлины. Покупатель должен был за свой счет зафрахтовать судно, оплатить товар, обеспечить его перевозку после поставки. Цена «фоб» включала цену товара, транспортные и др. расходы, страховку до погрузки на борт судна или другого транспортного средства, цену погрузки.

Руководители Торгсина в финальном отчете также признались, что товары на 40 млн рублей были неэкспортабельны, из-за низкого качества они не могли быть проданы за рубежом (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130).

1298

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130.

1299

Относительно низкая рентабельность Торгсина в тоже голодном 1932 году (табл. 26, п. 6) объясняется тем, что Торгсин переживал организационный период: государство затрачивало огромные средства на развертывание скупочной и торговой сети Торгсина, но из-за того, что Торгсин был пока мало знаком покупателям в глубинке, скупка ценностей в тот год оказалась невелика.

1300

Экономисты Торгсина, в отличие от моих расчетов, определяя его валютную эффективность, включали в затраты стоимость не всех, а только проданных товаров, поэтому по их расчетам рентабельность Торгсина была несколько выше, чем по расчетам, данным в табл. 26.

1301

Советские рубли были востребованы в Прибалтике, Иране, Монголии, Китае.

1302

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 13 об. Данные отчета не следует понимать буквально, то есть так, что именно валютой, полученной Торгсином, советское государство оплатило стоимость импортного оборудования для этих предприятий. Ценности, скупленные Торгсином, «смешались» с другими валютными доходами советского государства и вместе с ними ушли на оплату индустриальных кредитов. В этом отчете руководство Торгсина «примеряет» валютные достижения Торгсина к стоимости импортного оборудования для первенцев советской индустрии.

1303

Разрабатывая перспективный план развития на 1932–1934 годы, Наркомвнешторг рассчитывал, что капитальные вложения в Торгсин всего лишь в размере 3,8 млн рублей принесут к 1935 году валютной выручки в 11 млн рублей. Показательно, что от капитальных затрат на Экспортхлеб в размере 40 млн рублей НКВТ ожидал валютный прирост (в течение того же периода) только в размере 8,7 млн рублей, а капитальные затраты на Экспортлес в размере 77,3 млн рублей должны были принести только 17 млн рублей валюты. По «Интуристу» капитальные вложения на 1932 год планировались в размере 60,2 млн рублей, а прирост валютной выручки к 1935 году ожидался только в размере 8,7 млн рублей (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 896. Л. 158).

1304

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130 об.

1305

Валютная эффективность экспорта в то время исчислялась двумя путями: как отношение фактически вырученной цены товаров «фоб» либо к себестоимости экспортных товаров, либо к отпускной цене промышленности, которую утверждал Наркомфин для расчета экспортера с производителем. Расчетом валютной эффективности основных экспортных товаров занимался Институт монополии внешней торговли (Там же. Д. 60. Л. 30).

1306

Во втором полугодии 1933 года Торгсин выручил за хлебофуражные товары 23,4 млн рублей, при их экспортной цене «фоб» 6,6 млн рублей; по остальному продовольствию соотношение было, соответственно, 8,5 и 3,4 млн рублей. Валютная эффективность непродовольственных товаров в Торгсине тоже была выше экспортной, хотя разрыв здесь не был столь резким. Так, по обувным и меховым товарам (вместе) при выручке от продажи в Торгсине в 1933 году порядка 3 млн золотых рублей, их экспортная цена «фоб» составляла около 2 млн рублей, по текстильным товарам показатели были соответственно 9 и 4 млн золотых рублей (Там же. Д. 132. Л. 66).

1307

Там же. Л. 67–68. По подсчетам экономистов Торгсина, в конце 1933 года каждый выручаемый Торгсином от продажи товаров золотой рубль содержал 63 копейки золотом дополнительного «валютного припека» по сравнению с ценами других экспортных организаций Наркомата внешней торговли. Этот вывод экономисты сделали на основе сопоставления цен продажи в Торгсине (IV квартал 1933) по 14 товарам с ценами «фоб» экспортных объединений НКВТ. Для анализа они выбрали из ассортимента Торгсина только «экспортабельные» товары, сравнимые с товарами других экспортеров. Выводы о соотношении цен Торгсина с ценами других экспортных объединений, сделанные на основе выбранных 14 товаров, были затем экстраполированы на всю товарную массу, которая находилась в обращении в Торгсине в IV квартале 1933 года Из-за экстраполяции данных оценка в 63 золотые копейки «дополнительного валютного припека» может оказаться завышенной (Там же. Д. 114. Л. 51).

1308

С развитием «сытого спроса» наиболее рентабельными в Торгсине стали модные товары ширпотреба. См., например, расчет рентабельности наиболее ходовых товаров, сделанный в 1935 году (Там же. Д. 133. Л. 68).

1309

Авторы записки «Эффективность операций Торгсина за 1933 год» на основе сравнения издержек обращения Торгсина с его инвалютными доходами утверждали, что столь высокой валютной отдачи на вложенный советский рубль, какую имел Торгсин в 1933 году, не достигло ни одно экспортное объединение НКВТ (Там же. Д. 132. Л. 67–68).

1310

В IV квартале 1933 года средняя рентабельность экспорта НКВТ составляла 11–12 копеек на рубль затрат, в том числе по Экспортмаслу она составила всего 5 копеек, по Коверкустэкспорту (без бриллиантов) – 4 копейки, по Рыбоконсервэкспорту – 8 копеек, по Промэкспорту – 13 копеек, а по Союзпушнине – 11 копеек (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 50, 51).

1311

Поскольку экономисты Торгсина включали в затраты стоимость не всех, а только проданных товаров, их расчет рентабельности Торгсина оказался несколько выше моих расчетов, представленных в табл. 26, где затраты включают стоимость не только проданных товаров, но и нереализованные остатки, пайки, недостачи и др. Экономисты Торгсина прибегали и к другим уловкам, чтобы несколько завысить показатели его валютной рентабельности. Так, стоимость импортных товаров, которые Торгсин покупал за валюту, не вычиталась из суммы валютных доходов, а включалась, после перевода в цены промышленности, в соврублевые издержки (Там же. Д. 175. Л. 129–130 об.).

1312

Издержки обращения – совокупность затрат, связанных с процессом обращения товаров, в том числе накладные, торговые, административно-управленческие, организационные расходы, потери по таре, расходы по кадрам и пр. Плановая норма издержек обращения в I–III кварталах 1933 года составляла 70 % (Там же. Д. 114. Л. 50).

1313

См. постановление СНК СССР от 15 мая 1933 года (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 132. Л. 66). Цель запрета состояла не только в том, чтобы скрыть от умиравших от голода в СССР, что государство по дешевке и себе в убыток вывозило за рубеж сырье и продовольствие, но и в том, чтобы не дать иностранцам формальные доказательства для обвинения СССР в демпинге товаров на мировом рынке (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 798. Л. 1).

1314

См. «Объяснительную записку к анализу издержек обращения по В/о Торгсин на IV кв. 1933 г.» (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 53).

1315

Материалы Московского Торгсина свидетельствуют, что даже в столице палатки и лавчонки были убыточны (ЦГАМО. Ф. 3812. Оп. 2. Д. 3. Л. 43–44), что же говорить о магазинчиках, разбросанных по Средней Азии, Сибири или Дальнему Востоку; издержки по их снабжению складывались в огромные суммы.

1316

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 53.

1317

Из-за сложности расчетов по товарным книжкам и количественно-сортового учета товаров, введенного для борьбы с хищениями, Торгсин нуждался в гораздо большем числе контролеров, кассиров, учетчиков, чем другие виды советской торговли, что удорожало работу его аппарата.

1318

По данным финального отчета Торгсина, в 1932 году фактическая оборачиваемость его товаров составляла 135 дней при нормативе 90 дней, в 1933 – 130 при нормативе 102 дня, в 1934 – 192 при нормативе 105 дней. Даже в голодном 1933 году Торгсин не выполнил норматив товарооборачиваемости, с преодолением же голода оборачиваемость его товаров существенно замедлилась. В 1935 году ожидалось, что средняя товарооборачиваемость в Торгсине составит 95 при нормативе 105 дней (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 130 об.).

1319

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 114. Л. 52, 53.

1320

См. «ведомости разрывов», которые составлял Наркомфин (Там же. Д. 66. Л. 101; Д. 160. Л. 104; см. также табл. 26). На покрытие «разрывов» Торгсин использовал надбавку на розничные цены на импортные товары, но главное финансовое бремя по ликвидации «разрывов» нес Наркомфин.

1321

По отдельным товарам разрыв цен увеличивался быстрее усредненных показателей. В первой половине 1933 года соотношение цен поставщика и продажных цен Торгсина на сливочное масло было 4,3; на обувь – 5,8, на текстильные товары – 3,3; а в начале 1934 года цена поставщика на сливочное масло уже превышала продажную цену Торгсина почти в 11 раз; в конце 1935 года отпускные цены промышленности превосходили продажные цены Торгсина по маслу в 30, по мясу – в 47 раз (Там же. Д. 74. Л. 66; Д. 114. Л. 63; Д. 175. Л. 92, 129). Анализ соотношения цен показывает, что, в то время как цены Торгсина падали, особенно по продовольственным товарам, отпускные цены промышленности росли. Нарастание разрыва цен – свидетельство нарастания убыточности торгсиновской торговли. Наркомфину приходилось брать все большие суммы из бюджета страны на покрытие «разрывов» цен.

1322

Там же. Д. 98. Л. 29. Данные табл. 26 свидетельствуют: утверждение Наркомфина о том, что доходов от торговой деятельности Торгсина было недостаточно для покрытия его издержек, верно лишь в том случае, если стоимость проданных товаров учитывалась в золотых, а издержки в соврублях. Видимо, Наркомфин имел в виду оперативные моменты нехватки у Торгсина собственных оборотных средств, то есть временные финансовые прорывы. Материалы за 1935 год подтверждают, что наряду с финансированием товарных закупок Торгсина Госбанк также финансировал его издержки обращения (Там же. Д. 153. Л. 12).

1323

В этом случае бюджетное финансирование Торгсина должно было бы определяться себестоимостью полученного Торгсином инвалютного рубля – коэффициент, который показывает стоимость товаров и издержек обращения, затраченных на получение одного валютного рубля (Там же. Д. 98. Л. 29 и об.).

1324

Система щедрого бюджетного финансирования существовала в Торгсине в 1933 и в 1934 годах. Материалов, которые бы свидетельствовали о последующем изменении финансирования Торгсина, не удалось найти.

1325

Эти опасения имели основания. Если бы финансирование Торгсина было поставлено в зависимость от результатов продажи товаров населению, то при падении оборотов его торговли после отступления голода Торгсин испытывал бы постоянный недостаток денег для закупки товаров у промышленности. Без сомнения, это сделало бы его руководителей более разборчивыми и осторожными, но вместе с тем сузило бы и предложение товаров в его магазинах, а значит, Торгсин потерял бы многих «сдатчиков» ценностей.

1326

Оценить эффективность конкретно золотоскупки Торгсина не представляется возможным, поскольку неизвестны рублевые затраты на его операции с золотом. В материалах Торгсина приводятся лишь общие данные о рублевых расходах без разбивки по видам его операций.

1327

Мировая цена на золото в рублевом эквиваленте составляла в 1933 году 1 руб. 29 коп., а в 1934 и 1935 – 2 руб. 18 коп. за грамм чистоты. См. главу «Золото».

1328

Огромные «разрывы» между соврублевой себестоимостью товаров и ценами продажи товаров в золотых рублях (в их номинальном выражении), а также огромные дыры в бюджете страны по причине этих «разрывов» – доказательство того, что золотой рубль Торгсина был всего лишь условной единицей внутренних расчетов и не обладал реальной золотой ценностью. Продавая товары, Торгсин возвращал назад государству не золотые рубли, а выданные сдатчикам боны, отрывные талоны и товарные книжки. Государство нигде больше не могло их использовать. После погашения эти деньги сжигали. Если при оценке валютной эффективности Торгсина не принимать в расчет сумму бумажных «золотых» рублей, полученных Торгсином от продажи товаров населению (табл. 26, п. 3: п. 4в), то убыточность торговой деятельности Торгсина возрастет, а «добытое» им золото существенно подорожает. Стоимость условного грамма чистоты составит в 1932 году 9 руб. 24 коп., в 1933 – 5 руб. 25 коп., в 1934 – 8 руб. 30 коп., в первые три квартала 1935 – 12 руб. 59 коп, а за весь этот период – 7 руб. 68 коп. Таким образом, без учета прихода денег от товарных продаж Торгсина самым рентабельным окажется 1933 год, за ним последуют 1932 и 1934, а последним по рентабельности будет 1935 год. Без учета рублевого прихода от продаж товаров населению себестоимость добытого Торгсином золота окажется выше себестоимости золота Дальстроя в период 1932–1937 годов, но вряд ли будет выше себестоимости гражданской капиталоемкой золотодобычи. Решение вопроса о себестоимости добытого Торгсином золота, таким образом, будет зависеть от позиции исследователя – принимать ли в расчет полученную от продажи товаров рублевую выручку, которая шла на покрытие издержек обращения, или нет.

1329

Следующие ниже расчеты также основаны на условном золотом тоннаже, обеспеченном всеми ценностями Торгсина. Определить себестоимость фактического грамма золота, добытого Торгсином, нельзя, так как неизвестны соврублевые расходы государства на торгсиновские операции с золотом.

1330

Без расходов Правления «Союззолота», которые на начало пятилетки были запланированы в размере 5,8 копейки, а на конец пятилетки – 2,5 копейки за грамм чистого золота (РГАЭ. Ф. 8154. Оп. 1. Д. 106. Л. 127 об. – 128).

1331

Широков А. Дальстрой. С. 103. Со ссылкой на ГАМО. Ф. Р-23сс. Оп. 1. Д. 5. Л. 4. По мнению Широкова, себестоимость добычи золота в Дальстрое была бы намного выше, если бы не дешевая рабочая сила ГУЛАГа и хищническое отношение к добыче, при котором отрабатывали в первую очередь наиболее богатые, россыпные, месторождения, требовавшие меньше капитальных затрат по сравнению с рудными. Себестоимость добычи золота в «вольнонаемной» золотодобывающей промышленности из-за более высокой стоимости рабочей силы и капитальных затрат, может оказаться выше гулаговской.

1332

Пилясов А. Н. Закономерности и особенности освоения Северо-Востока России (ретроспектива и прогноз). Магадан, 1996. С. 80; Широков А. Указ. соч. С. 103.

1333

РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 138. Л. 66.

1334

До принятия в начале 1934 года Золотого резервного акта США мировая цена золота составляла 20,67 доллара, а после – 35 долларов за тройскую унцию. Об этом см. главу «Золото».

1335

Передача «Юбилей триумфа и позора». Автор и ведущий Борис Парамонов. Радио «Свобода». 09.05.2005: http://www.svoboda.org/programs/rq/2004/rq.090204.asp.

1336

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 4. Д. 156. Л. 4.

1337

Приведены фразы из материалов заседаний руководящих работников торгсиновской торговли. ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 2. Д. 5. Л. 123 об.; Оп. 4. Д. 112. Л. 37; ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 3. Л. 200.

1338

ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 23. Л. 87.

1339

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 66. Л. 18.

1340

Джули Хесслер рассматривает Торгсин как один из оазисов культурной советской торговли, но она обращает внимание только на немногие торгсины крупных городов, оставляя вне поля зрения более тысячи неприглядных торгсинов глубинки (Hessler J. A Social History of Soviet Trade. P. 200–201).

1341

Из афиши-объявления об открытии универмага Торгсина в Сычевке (ГАСО. Ф. 1425. Оп. 1. Д. 22. Л. 54.) В. И. Марочко приводит пример объявления Харьковской конторы Торгсина, где говорилось о том, что после революции золото утратило свое значение как предмет украшения, а также свою потребительскую ценность, но сохранило значение для пролетарского государства (Марочко В. Указ. соч. С. 91).

1342

Прочитав сотни архивных документов центрального и региональных фондов Торгсина, я не нашла ни одного официального упоминания о нем как о «торговом синдикате». Думаю, что это название попало в обиход из воспоминаний людей, которые переиначили расшифровку аббревиатуры, чтобы она более соответствовала действительности.

1343

Как было рассказано ранее, импортные товары в Торгсине составляли лишь незначительную часть того, что он продавал населению. Но память человека избирательна. Она сохраняет то, что поразило людей.

1344

Интервью с Борисом Хандросом (код 26745, сегмент 33–36), Львом Бондарем (код 33675, сегмент 28–30), Масей Ботштейн (код 48083, сегмент 83–85), Ривой Брилкиной (код 36860, сегмент 15–16). USC Shoah Foundation Institute. Visual History Archive.

1345

Новый мир. Журнальный зал. Галина Щербакова о себе: https://magazines.gorky.media/authors/s/galina-shherbakova.

1346

Дети ГУЛАГа: Из воспоминаний детей репрессированных (№ 13). Международный фонд «Демократия» (фонд А. Н. Яковлева): http://www.idf.ru/10/13.shtml.

1347

Марочко не дает ссылки на источник этой информации (Марочко В. Указ. соч. С. 90).

1348

Булгаков М. Мастер и Маргарита. Глава 28. Последние похождения Коровьева и Бегемота.

1349

В январе 2008 года портал «Лента. ру» даже отметил годовщину Торгсина: «72 года назад, в 1936 году, была ликвидирована первая советская система внутренней торговли за валюту – „Торгсин“».

1350

Интернет свидетельствует, что аптеки и магазины с вывеской «Торгсин» появились и за рубежом. Они предлагали товары и услуги русскоязычному населению.

1351

Работники предприятий пищевой промышленности Санкт-Петербурга в 2007 году организовали футбольный турнир, где команды носили имена своих фирм (FoodBall-2007). В этом турнире команда «Торгсин» одержала победу над командой «Heineken».

1352

Одна из фирм в качестве подзаголовка к аббревиатуре «Торгсин» написала «Торговля с соотечественниками», что является рекламным противопоставлением «торговле с иностранцами» – изначальной расшифровке аббревиатуры.

1353

А именно: «Наряду с добычей золота улучшению валютного положения СССР содействовала деятельность объединения „Торгсин“. За 1931–1935 гг. „Торгсин“ через розничную сеть передал в Госбанк иностранной валюты и золота на сумму 287 млн золотых рублей». И всё (История социалистической экономики. Т. 4. М., 1978. С. 313). Эти скудные данные были заимствованы из более раннего издания – «Социалистическое народное хозяйство СССР в 1933–1940 гг.» (М., 1963. С. 619).

1354

Среди работ советских экономистов заслуживает внимания книга И. П. Айзенберга «Валютная система СССР» (М., 1962), в которой результатам работы Торгсина посвящено несколько страниц. Историографический анализ работ советских экономистов о развитии торговли в СССР см.: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». С. 14–26. Одной из первых исторических работ о советской торговле стала книга В. П. Дмитренко «Торговая политика советского государства после перехода к нэпу, 1921–1924 гг.» (М., 1971). Первыми историческими социально-экономическими исследованиями советской торговли сталинского времени являются мои книги: «Иерархия потребления: О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1927–1935» (М., 1993) и «За фасадом „сталинского изобилия“». Работы Юкки Гронова и Джули Хесслер стали первыми социально-культурологическими исследованиями советской торговли (Gronow J. Caviar with Champagne. Common Luxury and the Ideals of the Good Life in Stalin’s Russia. Oxford, 2003; Hessler J. A Social History of Soviet Trade. Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton, 2003).

1355

Один из ведущих западных исследователей советской экономики 1930-х годов Роберт Дэвис упомянул Торгсин лишь в сноске: «Неизвестное количество золота было также получено от советских граждан, церкви и музеев» (Davies R. W. Crisis and the Progress in the Soviet Economy, 1931–1933. L., 1996. P. 119, note 70). На фоне работ, которые лишь мельком упоминают Торгсин, выделяется неопубликованная диссертация Майкла Дохана, в которой автор пытался определить роль Торгсина в погашении внешнего долга СССР на основе данных, опубликованных советскими экономистами (Dohan M. R. Soviet Foreign Trade in the NEP. Economy and the Soviet Industrialization Strategy, unpublished PhD thesis. MIT, p. 610–611). В более поздней западной историографии Джули Хесслер в своей книге о советской торговле, вышедшей в 2003 году, рассматривает роль Торгсина в развитии «культурной торговли» (Hessler J. A Social History of Soviet Trade).

1356

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Глава 28. Последние похождения Коровьева и Бегемота.

1357

Осокина Е. А. За зеркальной дверью Торгсина // Отечественная история. 1995. № 2.

1358

Марочко В. I. «Торгсин»: Золота цiна життя украiнських селян у роки голоду (1932–1933) // Украiньский iсторичний журнал. 2003. № 3.

1359

Это пожелание было высказано еще в первом издании этой книги в 2008 году. С тех пор появилось только одно масштабное региональное исследование о Торгсине: Горох М. Золото – державі! Торгсин в Радянській Україні (1931–1936). Киïв, 2020.

1360

Именно в Узбекистане располагался «штаб» Торгсина в Средней Азии, поэтому архив Узбекистана хранит материалы и по Туркмении, Таджикистану, Киргизии и Каракалпакии.

1361

Широков А. И. Дальстрой: Предыстория и первое десятилетие. Магадан, 2000.

1362

Мозохин О. ВЧК – ОГПУ. На защите экономической безопасности государства и в борьбе с терроризмом. М., 2004. В книге «За фасадом „сталинского изобилия“» я использовала материалы ЭКУ ОГПУ для анализа рабочего снабжения, частного предпринимательства и черного рынка.

1363

Дипломатические отношения между Советским Союзом и США были установлены в ноябре 1933 года.

1364

Специальные работники посольства отслеживали информацию в советских публикациях, в официальных выступлениях руководителей страны и отрасли, собирали «оброненные» сведения в неофициальных и частных беседах, просили поделиться информацией американских граждан, работавших в советской золотодобывающей промышленности, когда те заходили в посольство по своей надобности, обменивались данными с посольствами других стран. Но даже работавшие долгие годы в советской золотопромышленности американские инженеры не знали общих объемов золотодобычи Страны Советов.

1365

NARA. Decimal file 861. 6341/53. Memorandum «The Russian Gold Industry; its Organization and Operations with Particular Reference to the Gold Output in the Period 1913–1931 and to its Plans for Future Development»; 861.6341/101. Memorandum «Gold Production in the Soviet Union in 1937 and 1938».

1366

Создатели видеоархива Института Фонда Шоа посчитали оправданным включить в число жертв Холокоста евреев, переживших голод на Украине в 1932–1933 годах.

1367

При Сталине понятие «сталинизм» существовало в СССР в значении «творческого развития коммунистической идеологии». Провозглашалась триада преемственности: марксизм, ленинизм, сталинизм.

1368

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N. Y., 1951.

1369

Одним из лучших исследований «тоталитарной школы» является книга М. Файнсода (Fainsod M. Smolensk under Soviet Rule. Cambridge, MA, 1958).

1370

Одним из примеров являются теоретические построения Арендт: в фатальной погоне за тотальным мировым господством сталинизм приносил в жертву не только интересы личности и национальные интересы своей страны, но и свой собственный режим. В конечном счете осуществление главной цели тоталитарного режима – установление тотального контроля над населением Земли – означало смерть тоталитаризма, так как, согласно Арендт, он мог существовать только в атмосфере нестабильности и хаоса.

1371

В распоряжении историков «тоталитарной школы» был так называемый Смоленский архив – документы Смоленского обкома ВКП(б), захваченные немцами при оккупации Смоленска в 1941 году, а затем оказавшиеся в США. Другими источниками, доступными западным исследователям в те годы, были интервью советских эмигрантов и публикации в советской прессе.

1372

Поскольку в 1970-е и бóльшую часть 1980-х годов негативная информация о сталинском времени была засекречена в советских архивах, «ревизионисты» вначале работали с материалами, свидетельствующими о социальной поддержке сталинских реформ. Только с рассекречиванием документов в российских архивах появились работы о сопротивлении и неповиновении режиму. Пример такой динамики дает, например, сравнение ранних работ Шейлы Фитцпатрик и Линн Виолы с их более поздними работами: Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union 1921–1934. Cambridge, UK, 1979; Idem. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. N. Y., 1994; Lynne V. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. N. Y., 1989; Idem. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. N. Y., 1996; Idem. The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements. N. Y., 2007.

1373

О судьбе и значении «ревизионизма» см. статью Шейлы Фитцпатрик и материалы ее журнального обсуждения: Fitzpatrick Sh. Revisionism in Retrospect // Slavic Review. Vol. 67. № 3 (Fall 2008). О критическом осмыслении вклада «ревизионистов» в изучение сталинизма, а также о преемственности научных школ в изучении этого феномена и критике «неототалитаризма» см.: David-Fox M. On the Primacy of Ideology. Soviet Revisionists and Holocaust Deniers (In Response to Martin Malia) // Kritika. Vol. 5. № 1 (Winter 2004). Эта статья представляет интерес особенно потому, что Дэвид-Фокс анализирует дебаты между представителями «тоталитарной школы» и «ревизионистами» в сравнении с изучением французской революции и нацизма, выявляя показательные совпадения и различия.

1374

Подробный анализ результатов архивной революции для изучения российской истории см.: Davies R. W. Soviet History in the Gorbachev Revolution. Bloomington, 1989; Idem. Soviet History in the Yeltsin Era. L., 1997; Lynne V. The Cold War in American Soviet Historiography and the End of the Soviet Union // Russian Review. № 61 (January 2002). Критическое мнение о том, что исследователи преувеличивают значение и достижения архивной революции, высказал Стивен Коткин: Kotkin S. The State – Is It Us? Memoirs, Archives, and Kremlinologists // Russian Review. № 61 (January 2002).

1375

Среди критиков были не только молодые исследователи. В период гласности возможность критического обсуждения советской истории 1930-х годов позволила именитым советским историкам старшего поколения открыто выступить с ревизией официальной истории. Особая роль здесь принадлежит В. П. Данилову. Его более ранние работы 1960-х годов следует считать предтечей российского «ревизионизма» периода архивной революции начала 1990-х.

1376

В настоящее время в российской историографии виден крен в сторону другой крайности – муссирование тезиса о Сталине как «эффективном менеджере». С другой стороны, современные исследования политической истории сталинизма позволяют говорить и о существовании в современной российской историографии неототалитарной школы, которая продолжает традиции политической истории западных советологов «тоталитарной школы».

1377

Slezkine Yu. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, 1994; Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995.

1378

По сути «постревизионисты» тоже были ревизионистами, так как выступили с пересмотром идей предшествующих научных школ. В историографии «постревизионистов» также именуют «постмодернистами». Осознавая условность любых обобщающих названий, я все же предпочитаю говорить о «постревизионизме», так как историки нового поколения хотя и испытали сильное влияние идей постмодернизма, вряд ли могут считаться постмодернистами как таковыми. Об этом см.: Mironov B. Has Postmodernism Come to Russia? Comments on the Anthology «American Russian Studies» // Kritika. Vol. 4. № 1 (Winter 2003).

1379

Борис Николаевич Миронов характеризует смену научных направлений в изучении российской истории как тезис («тоталитарная школа») – антитезис («ревизионисты») – синтез («постревизионисты»). Он отмечает, что речь идет не столько о делении историков, сколько об изменении их взглядов во времени. Историки, чьи более ранние работы принадлежали «тоталитарной школе» или «ревизионизму», в своих новейших исследованиях в той или иной степени также испытывают влияние постмодернизма. В этом Миронов спорит с Майклом Дэвид-Фоксом, который в одной из своих статей классифицировал не исследования, а исследователей по их принадлежности к тому или иному поколению («отцы» – «дети» – «внуки»). При такой классификации историки старшего поколения, которые начали публиковать свои работы в 1950–1960-е годы, несмотря на последующее изменение их взглядов, так и остаются в рядах «тоталитарной школы». Дэвид-Фокс позже согласился с замечаниями Миронова. Mironov B. Has Postmodernism Come to Russia?; Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Антология / Под ред. М. Дэвид-Фокса: В 2 т. Самара, 2000–2001; David-Fox M. On the Primacy of Ideology.

1380

Исследования последних лет отмечены активным возобновлением интереса историков к роли идеологии в феномене сталинизма. Тогда как ветераны советологии остаются на позициях «тоталитарной школы» периода холодной войны (см., например, Service R. Comrades!: A History of World Communism. Cambridge, MA, 2007), «постревизионисты» в изучении роли идеологии и политики в становлении и природе сталинизма учитывают выводы новой историографии конца ХХ – начала XXI века (см., например: Priestland D. Stalinism and the Politics of Mobilization. Ideas, Power, and Terror in Inter-war Russia. Oxford; N. Y., 2007). Дэвид-Фокс в ранее цитировавшейся статье отметил новый подход к изучению идеологии, который предложили «постревизионисты»: необходимость ее изучения не только как набора официальных доктрин, а на уровне восприятия идеологии обществом и индивидуумом. По сути речь идет о появлении нового направления исследований, которое можно назвать исторической идеологией: David-Fox M. On the Primacy of Ideology.

1381

Историографический анализ «постревизионизма» в изучении российской истории см.: Американская русистика; Mironov B. Has Postmodernism Come to Russia?; Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika. Vol. 2. № 1 (Winter 2001); Lynne V. The Cold War in American Soviet Historiography and the End of the Soviet Union // Russian Review 61 (January 2002). Статья Б. Н. Миронова и сборники антологии «Американская русистика» не ограничиваются историографией сталинизма, а включают новейшие западные исследования российской истории XVIII–XIX веков. Кроме того, их авторы рассматривают вопрос о том, в какой мере российские историки испытали влияние постмодернизма и можно ли говорить об интеграции западной и российской историографий.

1382

М. Дэвид-Фокс видит одно из главных отличий «постревизионизма» от предшествующих ему научных направлений в концептуальном плюрализме. С его точки зрения, «тоталитарная школа» и «ревизионизм» сводили причинность лишь к одному фактору: первая научная школа изучала российскую историю через призму идеологии и политики, вторая – через влияние социальных сил, тогда как «постревизионизм» допускает существование многопричинности и отрицает примат какого-либо одного фактора. Дэвид-Фокс считает, что «постревизионизм» впервые в историографии истории России привел к расцвету многомерных концептуальных подходов. С этим мнением можно согласиться только на уровне сравнительного обобщения, ведь идеология и политика, которые изучала «тоталитарная школа», представляют разные предметы анализа и каждая имеет свои собственные теоретико-методологические подходы. Что касается «ревизионизма», то, действительно, общество для историков этого направления представляло главный предмет изучения, но методы его исследования у «ревизионистов» отличались. Не стоит также забывать, что «постревизионисты» получили гораздо более богатое научное наследство, чем историки «тоталитарной школы» или «ревизионисты». В целом, историографический анализ Дэвид-Фокса страдает фаворитизмом «постревизионизма». Его критика этого направления ограничивается одним предложением (David-Fox M. On the Primacy of Ideology. P. 101).

1383

Имеется в виду заинтересованность масс в построении нового общества и их вовлеченность в этот процесс.

1384

Идея о том, что сталинизм представлял попытку преобразования, модернизации, звучала и раньше, но скорее как модернизации отсталого типа (см.: Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. N. Y., 1985). В «постревизионизме» видна тенденция отказаться от самого термина «модернизация», как продукта политизированной теории периода холодной войны. Вместо этого исследователи предпочитают говорить о процессах развития современности (modernity). Так, в понимании Коткина, «modernity» – это реальный тип современного общества, сложившийся в период между мировыми войнами ХХ века и отмеченный развитием массовых процессов. В этой связи Коткин говорит о множестве реально существовавших разновидностей современного общества (modernities). «Модернизация» же, в его понимании, являлась теоретическим тезисом. Коткин считает, что теория модернизации, которая появилась в период холодной войны, преследовала идейно-политические цели. Она противопоставляла развитие парламентской демократии и рыночной экономики традиционным (читай отсталым) формам организации общества и служила альтернативой марксистскому видению общественного развития «от феодализма через капитализм к коммунизму». Теория модернизации была ориентирована на развивающиеся страны третьего мира. Она была призвана показать им, как коммунизм нарушил естественный исторический процесс, и указать правильное направление развития (Kotkin S. Modern Times. Р. 157).

1385

Одним из таких исключений, например, являются работы историка старшего поколения Моше Левина, которые показали этатизацию социальных институтов, то есть их ассимиляцию государством. Но по Левину, вмешательство государства в дела общества было разрушительным, сеявшим хаос, в то время как «постревизионисты» видят в государственном вмешательстве не только репрессии, но и прогрессивную созидательно-формирующую силу.

1386

Коткин, например, считает, что параметры повседневной жизни определялись планами и намерениями государства. Люди жили и действовали в рамках системы, определенной решениями власти. Поэтому важно рассматривать повседневную жизнь не саму по себе, а в контексте «большой политики». Иными словами, люди были активными игроками, но играли они на поле, параметры которого определялись властью (Kotkin S. Magnetic Mountain. Р. 21–23).

1387

Идея о том, что репрессивные режимы могут выполнять прогрессивную миссию (и наоборот), является центральным тезисом огромной историографии теоретических работ о современном государстве. Из новейших исторических исследований о рациональности социализма, например, писали Сергей Журавлев и Юкка Гронов в их книге: Мода по плану: история моды и моделирования одежды в СССР, 1917–1991. М., 2013.

1388

Первое издание книги появилось в 1998 году. До выхода книги существовали лишь исторические исследования черного рынка брежневских 1970–1980-х годов, их библиографию см.: The Second Economy in the USSR and Eastern Europe: A Bibliography / Grossman G., ed. // Berkeley-Duke Occasional Papers on the Second Economy in the USSR. 1990. № 21.

1389

Антирыночные меры вели к кризису, выход из которого достигался ограниченными рыночными реформами. Чередование «красных атак на капитал» и рыночных и квазирыночных реформ показано в работах Бирмингемской школы и особенно Роберта Дэвиса (Davies R. W. Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931–1933. L., 1996; Idem. The Soviet Economy in Turmoil, 1929–1930. Cambridge, MA, 1989).

1390

О развитии рынка в сталинской экономике см. также: Hessler J. Culture of Shortages: A Social History of Soviet Trade, 1917–1953. Princeton, 2003.

1391

Holquist P. Information is the Alfa and Omega of our Work: Bolshevik Surveillance in its Pan-European Context // Journal of Modern History. № 69 (September 1997).

1392

В этой статье Коткин пишет, что ХХ век стал временем мобилизации народных масс и что в период между мировыми войнами все ведущие страны мира, включая СССР, переживали схожие процессы развития массового производства и массового потребления, массовой культуры, обширных программ социальной защиты, вовлечения масс в политику и др. (Kotkin S. Modern Times).

1393

История повседневности стала постоянной рубрикой в ежегоднике «Социальная история», который издает РОССПЭН. См. также: Советская социальная политика 1920-х – 1930-х годов: Идеология и повседневность / Отв. ред. П. Романов и Е. Ярская-Смирнова. М., 2007; Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920–1930-е. М., 2003; Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «большая история»: Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М., 2000; Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism. Ordinary Lives in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. N. Y., 1999; Общество и власть: Повествование в документах / Отв. ред. А. К. Соколов. М., 1998; Kotkin S. Magnetic Mountain; и др.;

1394

Универсальные процессы, развивавшиеся в мире торговли в ХХ веке, включали, например, рост торговой сети и числа крупных магазинов, усовершенствование техники торговли, расширение ассортимента товаров и рост уровня потребления, индивидуализацию вкуса, а также его унификацию, что вело к сглаживанию классовых, этнических и региональных различий в сфере потребления и др.

1395

Cox R. All This Can Be Yours! Soviet Commercial Advertising and the Socialist Construction of Space, 1928–1956 // The Landscape of Stalinism. The Art and Ideology of Soviet Space / E. Dobrenko and E. Naiman, eds. Seattle & London, 2003; Dunham V. In Stalin’s Time: Middle Class Values in Soviet Fiction. Cambridge, 1976; Gronow J. The Sociology of Taste. L.; N. Y., 1997; Idem. Caviar with Champagne. Common Luxury and the Ideals of the Good Life in Stalin’s Russia. Oxford, 2003; Hessler J. A Social History of Soviet Trade; Randall A. E. The Soviet Dream World of Retail Trade and Consumption in the 1930s. N. Y., 2008; Timasheff N. S. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. N. Y., 1946; и др.

1396

Так, Барнс считает, что в рекламе нэпа было больше революционности (классовый подход, идея полезности для общества, связь потребления с производством и т. д.), в то время как в 1930-е годы реклама следовала западным канонам и стилю. Рэндалл считает, что в период нэпа государство сделало немало для дискредитации розничной торговли и вещизма, а в середине 1930-х, провозгласив развитие розничной торговли и культуры потребления важной частью построения социализма, вынуждено было их реабилитировать. Коткин также отмечает, что до середины 1930-х годов руководство страны относилось с подозрением к обществу потребления, провозглашая своей целью построение общества производителей («industrial modernity»), а не общества потребителей («consumer modernity»).

1397

Поражает время появления лозунга культурной социалистической торговли. В январе 1931 года в СССР ввели карточную систему для продажи основных продуктов питания и продовольственных товаров. Страна семимильными шагами двигалась к массовому голоду. Избранные (государством) группы населения получали скудные пайки из закрытых распределителей, в то время как большинство населения было оставлено на произвол судьбы. Хесслер не объясняет, чем было вызвано появление этого лозунга в такой драматический момент.

1398

Государственная коммерческая торговля открылась летом 1929 года, когда правительство выделило фонд сахара для продажи по повышенным ценам. Ассортимент коммерческих магазинов затем пополнился всеми основными товарами. Первые образцовые универмаги появились летом 1933 года, с началом отступления массового голода. К середине 1930-х годов «культурная социалистическая торговля» – как оазис «доступной роскоши» – ограничивалась горсткой крупных показательных универмагов в столицах. Так, к концу 1935 года в стране было всего лишь 8 всесоюзных образцовых универмагов, которые обеспечивали 3 % розничной промтоварной торговли (Hessler J. A Social History of Soviet Trade. P. 205).

1399

Начало этой традиции положили работы Льва Троцкого и социолога Николая Тимашева (Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991; Timasheff N. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. N. Y., 1946). Ряд современных исследователей хотя и считают, что изменение государственной политики в области торговли и потребления, пропаганда нового образа жизни и нового облика советского гражданина при всей присущей им советской специфике шли в русле общемирового процесса создания современной, по преимуществу городской, системы торговли и культуры массового потребления, но вслед за Тимашевым видят в изменении курса и, как следствие, в сталинизме обуржуазивание революции, переход от революционных классовых ценностей большевизма к общесоциальным (Dunham V. In Stalin’s Time: Middle Class Values in Soviet Fiction; Fitzpatrick Sh. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, NY, 1992; Volkov V. The Concept of Kul’turnost: Notes on the Stalinist Civilizing Process // Stalinism: New Directions / Fitzpatrick Sh., ed. L., 2000. Этой же точки зрения в своих ранних работах придерживалась и Джули Хесслер. См.: Hessler J. Cultured Trade. The Stalinist Turn Toward Consumerism // Stalinism: New Directions / Fitzpatrick Sh., ed. Позднее Хесслер изменила свое мнение).

1400

По их мнению, новизна и радикальность поворота государственной политики преувеличиваются исследователями. Первоначального продуманного плана организации социалистической экономики у большевиков не было. Кроме того, большевики видели в революции обещание трудящимся материального благополучия – хорошей еды и одежды, просторного удобного жилья, культурного досуга. Гражданская война и кризис первой пятилетки вынудили отложить выполнение обещаний революции, но это не означало признания аскетизма идеалом советского общества. Ориентированное на «роскошь» потребление не было новой идеей, оно существовало и до революции, и во времена нэпа. В 1930-е годы изменился лишь социальный облик потребителей «роскоши» и места, где они покупали товары. Теперь не богатые купцы, аристократы, буржуазная интеллигенция, нэпманы, а «наши» советские люди покупали шелковые платья и икру не в частных, а в советских магазинах. В такой интерпретации, сталинизм представлен прямым наследником большевизма, а поворот государственной политики не был отходом от социализма. По сути это была демократизация современной потребительской культуры.

1401

В отличие от большинства исследователей, которые считают, что новый курс ориентировался на западные образцы, особенно в методах рекламы и организации торговли, по мнению Юкки Гронова, лишь с 1960-х годов творцы советской модели потребления стали ориентироваться на потребительские стандарты среднего класса Европы и США. Идеал же потребления второй половины 1930-х годов был сугубо отечественным. Товары, которые реклама представляла как роскошь, – советское шампанское, икра, наборы шоколадных конфет, духи, хрусталь – были китчем, дешевой имитацией роскоши высшего общества середины XIX века. Представление большевиков о зажиточной жизни, почерпнутое из царского времени, стало основой модели советской роскоши.

1402

Вместе с тем исследователи показали, что заимствование принципов и методов торговли у Запада не мешало советскому руководству критиковать западное общество потребления. Для того чтобы подчеркнуть некапиталистическую природу социалистической торговли и социалистического общества потребления, пропаганда подчеркивала значение контроля народных масс над торговлей, а также идею общественной и личной пользы торговли.

1403

Общий сравнительный анализ развития программ социального обеспечения в ведущих странах мира в период между мировыми войнами см.: Kotkin S. Modern Times.

1404

В экономике хронического дефицита товаров государство нуждалось в ограничителе, который дисциплинировал бы вкус и потребности потребителей, не позволяя им слишком далеко заходить в своих фантазиях и предъявлять непомерно высокие требования к государственной торговле. Как считает Вадим Волков, эту дисциплинирующую функцию (помимо цивилизованно-образовательной) выполнила кампания за культуру торговли и потребления. Людям разрешили формировать свою индивидуальность посредством покупательского выбора и предпочтений, однако выделяться можно было только до определенной степени. Кроме того, приемлемыми были только те преимущества, которые были одобрены государством. Таким образом, под лозунгом культурности скрывались не только образованность, цивилизованность, современность, но и усредненность и конформизм, то есть требование жить в соответствии со стандартами относительно социально однородного общества. В такой интерпретации идея культурности ознаменовала не конец социализма, а начало развития вкуса и стиля жизни, адекватных советскому социализму. Шло формирование модели и морали советского потребителя (Volkov V. The Concept of Kul’turnost).

1405

Подробно об этом см.: Gronow Yu. Caviar with Champagne.

1406

См., например: Fitzpatrick Sh. Becoming Cultured: Socialist Realism and the Representation of Privilege and Taste // Idem. Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, NY, 1992; Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1934. Cambridge, 1979; Fitzpatrick Sh. Middle Class Values and Soviet Life in the 1930’s // Soviet Society and Culture: Essays in Honor of Vera S. Dunham / T. L. Thompson, R. Sheldon, eds. Boulder, CO; L., 1988; Stites R. Russian Popular Culture, Entertainment and Society since 1900. Cambridge, 1992; Volkov V. The Concept of Kul’turnost // Stalinism: New Directions / Fitzpatrick Sh., ed. N. Y., 2000; Dunham V. In Stalin’s Time: Middle class Values in Soviet Fiction. Durham, NC, 1990; др.

1407

Стенограмма речи Сталина на ноябрьском пленуме ЦК ВКП(б) 1934 года, объявившем об отмене карточек на хлеб. В той же речи Сталин сказал: «В чем смысл всей политики отмены карточной системы? – Прежде всего в том, что мы хотим укрепить денежное хозяйство… вовсю развернуть товарооборот, заменив системой товарооборота нынешнюю политику механического распределения продуктов. Мы стали на почву товарооборота. Вот основной смысл предпринимаемой нами реформы» (РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 2. Д. 536; Оп. 10. Д. 127. Л. 48–59).

1408

Другие исследователи подвергают ревизии традиционную концепцию общества и культуры массового потребления, считая ее ограниченной. Они отказываются уподоблять общество массового потребления американской или западно-европейской рыночной модели на том основании, что такая модель, сводя все к приобретению товаров для формирования социальной идентичности, не принимает в расчет роль государства и его отношений с потребителями, влияющих на политику и экономику, потребительские нормы и практики. Примерами двух разных подходов в этом вопросе являются работы: Hessler J. A Social History of Soviet Trade; Randall A. E. The Soviet Dream World of Retail Trade and Consumption in the 1930s.

1409

Главным источником информации для написания биографий стали партийные документы, сохранившиеся в фонде личных дел руководящих работников номенклатуры ЦК партии (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100). Партийные характеристики взяты из материалов фонда Правления Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 9. Л. 99).

1410

Подробно об этом читай в главе «Анатомия экономического преступления: дело Муста».

1411

Бумбараш – герой одноименной повести Аркадия Гайдара, а также советского фильма, созданного по мотивам ранних произведений этого писателя и участника Гражданской войны.

1412

Советский писатель Исаак Бабель, по рождению одесский еврей, в 1920 году был бойцом и политработником Конной армии на польском фонте. События советско-польской войны он описал в своем дневнике, а затем в сборнике рассказов «Конармия».

1413

Под прикрытием этого акционерного общества ОГПУ собирало у советских граждан полисы иностранных обществ и наследственные документы для предъявления исков за границей. См. также главу «„Красные директора“ Торгсина: „политкомиссар“».

1414

Видимо, Всесоюзное объединение по снабжению торговли.

1415

Биографию Ю. С. Бошковича см. далее в приложении.

1416

Не случайно Жданов упомянул об этом в своей биографии. Советская власть определяла социальный статус крестьянина – бедняк, середняк, кулак – количеством лошадей в частном владении.

1417

«Левая оппозиция» – фракционная группа внутри РКП(б)/ВКП(б), которая сформировалась в период обострения внутрипартийной борьбы, развернувшейся во время болезни и особенно после смерти Ленина. Линия борьбы проходила между Троцким и его сторонниками, с одной стороны, и триумвиратом Зиновьева, Сталина и Каменева и их сторонниками, с другой. Позднее Зиновьев и Каменев объединились с «левой оппозицией».

1418

Лена была дочерью Розенгольца от первого брака с врачом Фридой Исидоровной Шур. Она была замужем за сыном С. Г. Смидовича Львом. В этом браке у Розенгольца был также сын Валерий, которого репрессировали. Розенгольц ушел из семьи в начале 1930-х, когда переехал в «дом на набережной». Лена не жила в отцом, но, видимо, ходила с Анатолием Рыбаковым в одну школу. В квартире Розенгольца жила его племянница Лена (р. 1928).

1419

По официальной версии Лена застрелилась на даче Нестора Лакобы в Гаграх.

1420

В закрытом письме ГУГБ НКВД СССР (№ 59098) «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной и террористической деятельности польской разведки в СССР» от 11 августа 1937 года, подписанном Ежовым, в частности, говорилось: «По директивам Уншлихта (в 1921–1923 годах – первый зам. председателя органов ВЧК – ГПУ – ОГПУ. – Е. О.) члены организации Логановский и Баранский использовали свое пребывание по линии ИНО в Варшаве в период отстранения Пилсудского от власти (1922–1926. – Е. О.) для организации под прикрытием имени ОГПУ диверсионных пилсудчиковских организаций, действовавших против тогдашнего правительства эндеков (правонационалистическое движение «Народова демокрация», основные политические противники Ю. Пилсудского. – Е. О.) в Польше, и готовили от имени резидентуры ИНО провокационное покушение на французского маршала Фоша во время его приезда в Польшу, в целях срыва установления нормальных дипломатических отношений между Францией и СССР» (Архив ФСБ РФ. Публикация В. Н. Хаустова. http://www.memo.ru/history/POLAcy/CHAUCORR.htm).

1421

Диспропорция в численности городского и областного штатов объясняется тем, что львиную долю торгсиновского аппарата составляли счетные работники, которые в основном работали в Ленинграде.

1422

По данным Центрального управления народно-хозяйственного учета (ЦУНХУ), которое на основе показателей рождаемости и смертности вело учет населения от переписи 1926 года, среднегодовая численность населения Ленинграда в 1933 году составляла порядка 2,7 млн чел. (РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 19, 49). Однако, безусловно, среди тех, кто сдавал золото в Ленинградский городской Торгсин, были жители не только города, но и области.

1423

ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 10. Д. 4. Л. 1.

1424

Ленинград обеспечил львиную долю скупки ценностей Ленинградской конторы Торгсина. В 1933 году доля Ленинграда в скупке всех ценностей Ленинградской конторы составила 86 %, а за 10 месяцев 1934 года – 95 %. В 1935 году Ленинград скупил золота (лом и чекан) на 1,6 млн, а область вместе с Карелией – только на 147 тыс. руб.; доля Ленинграда в золотоскупке 1935 года составила, таким образом, более 90 % (ЛОГАВ. Ф. 1154. Оп. 3. Д. 13. Л. 5; Д. 38. Л. 18; Оп. 10. Д. 16. Л. 46–54).

1425

Из расчета цены торгсиновской скупки 1 руб. 29 коп. за грамм чистоты.

1426

Стоимость импортного оборудования для главных предприятий советской индустрии приведена в финальном отчете Торгсина (РГАЭ. Ф. 4433. Оп. 1. Д. 175. Л. 13 об.).

1427

ЦГА РУз. Ф. 288. Оп. 1. Д. 10. Л. 37.

Content

Елена Осокина
Золото для индустриализации: Торгсин

Предисловие ко второму изданию

Вступление: случайная находка

Часть 1 Страна Торгсиния

Глава 1 Конторка Мосторга

Глава 2 Золотая идея

Глава 3 «От Москвы до самых до окраин»

Глава 4 «Красные директора» Торгсина: «политкомиссар»

Глава 5 Зачем Сталину был нужен Торгсин

Часть 2 Народная кубышка

Глава 1 Золото

Глава 2 «Красные директора» Торгсина: «разведчик»

Глава 3 Серебро

Глава 4 Бриллианты и платина

Глава 5 «Yours faithfully Torgsin»

Глава 6 «Шлите доллары на Торгсин»

Часть 3 Будни Торгсина

Глава 1 Хлеб и плимсоли, или О том, что люди покупали в Торгсине

Глава 2 Импорт: маслины для голодных

Глава 3 Цены в Торгсине

Глава 4 Советские дома терпимости

Глава 5 Торгсин и ОГПУ

Глава 6 Портрет покупателя в интерьере

Глава 7 Продавец всегда прав

Глава 8 Анатомия экономического преступления: дело Муста

Часть 4 Лебединая песня

Глава 1 «Красные директора» Торгсина: «эсер»

Глава 2 Закат

Глава 3 Тайны Торгсина

Глава 4 Торгсин – имя нарицательное

Часть 5 Лаборатория исследования

Глава 1 Бедность историографии при изобилии источников

Глава 2 Торгсин как феномен сталинизма

Приложения

Таблицы

Краткая хронология событий

Структура всесоюзного объединения «Торгсин», 1935

Официальные курсы обмена валют в СССР

Биографии

Из истории контор торгсина

Библиография

Список сокращений

Иллюстрации

Примечания