Ренат Асейнов

При дворе герцогов Бургундских. История, политика, культура XV века

Институт всеобщей истории Российской Академии наук Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова

Подготовлено к печати и издано по решению Ученого совета Университета Дмитрия Пожарского

Рецензенты:

кандидат исторических наук А. А. Майзлиш,

кандидат исторических наук Е. И. Носова

В оформлении переплета использована миниатюра из «Деяний Александра» Васко ле Лусены (BNF. Ms.fr. 22547, f. 1)

Страна «Великих герцогов Запада» и ее исследователь

Перед вами – первая отечественная книга по истории Бургундии. «Etudes bourguignonnes», «бургундские исследования» – чрезвычайно активно развивающаяся в последнее время область исторической науки. Во многих странах, считающих историю владений герцогов Бургундских своим национальным прошлым, – Франции, Бельгии, Нидерландах – издаются сотни книг и статей, проводятся конференции, организуются сообщества и специализированные издания[1]. Не отстают от них и соседние регионы. В отечественной же науке – как части науки мировой – исследование Бургундии до недавнего времени не получало должного освещения, выпадая из передовых течений современной историографии.

Что представляла собой Бургундия – позднесредневековое государство герцогов из династии Валуа? Высокая культура, пышный церемониал и блестящие перспективы, но всё это, так или иначе, сводится к понятию «двор» в самом широком его смысле. Именно здесь заседал Совет (где бы территориально это ни происходило), отсюда рассылались письма, велись переговоры, плелись интриги и заговоры. Здесь составлялись хроники, переписывались и иллюминировались рукописи, собирались библиотеки, писались портреты, устраивались празднества. Двор состоял из людей, окружавших герцогов, – аристократов и парвеню, властвующих и подчиненных.

В нашей стране изучение дворянства, аристократии – а именно с ними обычно ассоциировался двор – было долгое время закрыто по идеологическим причинам. То же можно сказать и о Франции. Уже по своим мотивам двор не был среди интересов лидеров исторического фронта – в частности, школы «Анналов». Однако в последние десятилетия ситуация кардинально изменилась, и «придворные исследования» – всё, что связано с персоной правителя и его окружением, – стали чрезвычайно востребованы во всей мировой историографии. А история герцогской Бургундии всегда была среди самых популярных тем – в том числе и по причине неплохой сохранности Источниковой базы.

Книгу по истории позднесредневековой Бургундии ждали у нас давно. Но, к сожалению, ее автор – Ренат Асейнов – уже никогда ее не увидит. Мы не знаем, был ли у него замысел создать именно такую книгу. Одобрил бы он эту инициативу? Но его коллеги были солидарны в одном: такая книга должна быть непременно[2]. Не только как память о ее авторе, но и для популяризации бургундских исследований в нашей стране.

Ренат Меулетович Асейнов закончил кафедру истории Средних веков исторического факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова. В 2008 г. он защитил кандидатскую диссертацию, темой которой была историческая и общественно-политическая мысль в Бургундии XV в. Работая редактором в «Большой Российской энциклопедии», он продолжал активно участвовать в научных конференциях, делать доклады, писать статьи. Кроме крупных научных работ по истории Бургундии, им было написано множество энциклопедических статей.

Ренат Асейнов – медиевист, специалист по истории владений герцогов Бургундских, талантливый ученый с большим будущим ушел от нас в неполных 33 года. Он успел сделать много. Но сколько еще он не сделает! Специализироваться по истории Бургундии сложно. Нужно разбираться в обширной литературе, написанной на самых разных языках: французском, немецком, нидерландском, английском, не говоря уже о языках документов эпохи, в первую очередь – среднефранцузском и латыни. Ренат Асейнов прекрасно знал источники и литературу, а исследований по истории Бургундии написано, наверное, не меньше, чем по истории королевской Франции этого периода. Таких специалистов в нашей стране единицы. Он писал не только интересные и глубокие по анализу, но и прекрасные по грамотности и стилю статьи, доступные пониманию широкой публики.

Не могут не обратить на себя внимание особая скрупулезность Рената Асейнова при работе с источниками, углубленное рассмотрение и обоснование всех возможных гипотез и версий событий, осторожное высказывание собственного мнения по тому или иному вопросу (ведь мы не можем знать, «как было на самом деле») – лучшие качества, которые должны быть у историка.

В настоящем томе собраны все основные крупные работы ученого[3]. Тексты претерпели минимальную редакторскую правку, поскольку возможность вносить изменения в текст автора, который уже не может вам возразить, чрезвычайно сложно. Отсюда некоторые повторы, но исключить их – значило бы нарушить единство авторского замысла и цельность той или иной конкретной работы. Надеемся, это не утомит заинтересованных читателей, а книга, хотя и собранная из отдельных статей, будет иметь право называться монографией.

Из-за большого объема книги идея опубликовать всё научное наследие Рената Асейнова, к сожалению, не смогла осуществиться. По той же причине пришлось отказаться от личного и мемориального разделов, предложенных его друзьями и коллегами. Не вошла в собрание трудов и диссертация Рената Меулетовича на соискание ученой степени кандидата исторических наук, материалы которой в той или иной степени нашли отражение в статьях. В то же время книга содержит четыре неопубликованные статьи, которые по разным причинам не увидели свет при его жизни.

Все работы Р.М. Асейнова распределены по рубрикам, однако это объединение весьма условно, поскольку статьи чрезвычайно богаты материалом и авторскими рефлексиями. Представлялось важным показать развитие ученого за те меньше чем десять лет, что дала ему судьба, как формировались и видоизменялись его интересы, как из одной исследовательской проблемы или ракурса рождались новые пути и гипотезы. Хочется верить, что с уходом Рената Асейнова интерес к бургундским исследованиям не затихнет в отечественной историографии. Мы надеемся, что эта книга послужит не только сохранению памяти о талантливом ученом, но и будет способствовать активному развитию направления исторической науки, которому он посвятил свою жизнь.

Ю. П. Крылова

Институт всеобщей истории

Российской академии наук

Научное творчество Р. М. Асейнова (19.09.1982 – 22.04.2015) в контексте отечественной медиевистики

Публикация сборника научных работ Р. М. Асейнова весьма многозначна по своему целеполаганию, отразив в исходном импульсе реакцию научного сообщества на трагический по своей внезапности и быстроте ранний уход из жизни молодого, полного творческих сил и замыслов ученого и обаятельного человека, – но главным образом желание коллег показать неординарность научного вклада по качеству и сумме результатов его исследований в отечественной медиевистике.

Относительно недолгий путь научного взросления и зрелости Р. М. Асейнова (он стал выпускником исторического факультета МГУ в 2004 г.) являл собой удивительную гармонию нравственного облика молодого человека и характера творчества молодого ученого.

Особенностью его поведения в жизни и науке были серьезность и продуманность в выборе решений – будь то в сфере жизненно важных проблем (в выборе учебного заведения – только МГУ; факультета – исторического; специализации – кафедра истории Средних веков; страны – Франция, ее регион Бургундия), будь то в реализации исследовательского анализа и в целом – в освоении специальности.

Ему была свойственна редкая в молодом возрасте деликатность и застенчивость в манере поведения; естественное в любом возрасте для ученого желание внимания и признания его творчества отличало отсутствие карьерной озабоченности и в целом – неспособность к суете в этой сфере жизненных проблем. Для относительно близко знавших его людей – очевидными были его нежное отношение к семье, ее старшему поколению, любовь к природе и миру ее живых существ.

Наконец, его очевидная, еще на этапе студенческой жизни, целеустремленность в учебе и затем в научной работе объясняет тот внушительный объем сделанного им в науке за очень короткий промежуток времени, который прошел с момента успешной защиты дипломного сочинения (на тему: «Оливье де ла Марш: политик и историк») и получения рекомендации в аспирантуру в 2004 г., затем – защиты кандидатской диссертации («Историческая и общественно-политическая мысль в Бургундии XV в.») и получения ученой степени кандидата исторических наук уже в 2008 г.

В рамках собственно научной исследовательской продукции, кроме текста диссертации, – им было опубликовано 17 статей. К ним можно присоединить четыре статьи в рукописном варианте, практически готовые к публикации, – они помещены в сборнике в разделе неопубликованных материалов.

В списке опубликованных материалов составитель назвал еще более 50 небольших статей в энциклопедических изданиях: Большой Российской, Православной, Российской Исторической энциклопедиях, энциклопедии «Культура Возрождения».

Свойственное Р. М. Асейнову чувство ответственности, соблюдение им высокого научного уровня исследования, доброжелательное отношение к людям – всё это предопределило его успех в работе редактора и затем руководителя отделов в редакциях. Хотя главным объектом внимания и усилий оставались для него научные интересы. Их результаты целесообразно и оправданно рассматривать в контексте развития отечественной медиевистики, которое самым очевидным образом влияло на последовательность появления новых сюжетов в качестве объекта познания или новаций в исследовательской манере Р. М. Асейнова.

Процесс образования и «взрослость» молодого специалиста пришлись на тот этап, когда к началу XXI столетия определились с очевидной убедительностью результаты процесса обновления историка и в его подходах к анализу, и в экспериментальном пространстве исторической науки. Политическое направление, бывшее в течение XX столетия на положении объекта «вторичного значения», – очевидно, по «принципу маятника», свойственного процессу развития исторического познания, оказалось в ряду лидеров процесса обновления, наряду с направлением культурной и духовной истории Средневековья. Деятельность научной группы «Власть и Общество», созданной на кафедре истории Средних веков исторического факультета МГУ в начале 1990-х гг., создавала дополнительные стимулы и возможности для научной работы Р. М. Асейнова, который выбрал политическую средневековую историю в качестве основного объекта исследований для себя уже в начале процесса его специализации на кафедре.

Первый опыт этого выбора был реализован в новом контексте изучения политической истории – направлении культурно-исторической антропологии с исключительным вниманием к проблеме личности и сознания в истории. Объектом исследования в дипломном сочинении Р. М. Асейнова стало творчество хрониста Оливье де Да Марша – «officier», то есть функционера аппарата управления при дворе герцогов Бургундии – человека, способного к осмыслению политического устройства и организации военных сил в Западной Европе XIV-XV вв., оставившего убедительные письменные свидетельства этих способностей – хроники, политические трактаты, литературные произведения…

Выбор Бургундии в качестве объекта изучения способствовал, благодаря работам Р. М. Асейнова, не только воскрешению интереса к этому региону Франции, давно забытому в отечественной медиевистике, – но расширению и углублению проблематики в познании политических форм развития благодаря специфике политической судьбы Бургундии.

Являясь частью королевского домена и находясь во владении членов королевской семьи, она – в условиях в целом успешного процесса централизации Франции, несмотря на испытания Столетней войны, – попыталась усилиями герцогов Бургундских добиться отделения от Франции и стать самостоятельным государством с решающим влиянием в западноевропейском регионе. Парадоксальность планов герцогов Бургундии делала очевидной ее природа принципата, которая продолжала оставаться своеобразной реминисценцией патримониального политического устройства эпохи крайнего полицентризма раннего Средневековья.

Прошлое Бургундии побудило Р. М. Асейнова погрузиться в изучение политико-государственной и институциональной средневековой истории, и прежде всего – в актуальную сегодня проблему трансформации патримониальных образований, характеризуемых системой личностных связей в социальных отношениях, частной природой верховной власти (король – только первый среди равных) и дисперсией политической власти в публично-правовое государство (Etat moderne).

Этот поворот в исследованиях Р. М. Асейнова получил отражение в изучении им социальной эволюции дворянства и бюргерства, в оценках расстановки социальных сил и политической ориентации герцогов Бургундии на союз с заметно теряющим значимость в XV в. дворянством. Разработки подобного характера, а также исследование Р. М. Асейновым проблемы формирования этнической общности в весьма гетерогенной по территории и местной специфике этого политического образования, – должны были исследовать мотивацию крушения политических планов Бургундии в ее борьбе с набирающим силу процессом превращения Франции в публично-правовое государство.

Новые сюжеты в работе Р. М. Асейнова не купировали его интереса к исходной теме творчества – проблеме исторического и политического сознания. Наоборот – он расширяет круг авторов сочинений, могущих представить подобную возможность: Ж. Молине, Ж. Шатлен, Васко да Лусен и др. В работе с историческим и политическим материалом он добавляет дидактическую литературу.

Наконец – успешно соединяя вкус к тщательному анализу фактов с поисками смысла событий и рефлексией, он пробует силы в жанре социологических исследований.

Показателем этих попыток стали его исследования феномена власти и властвования, прежде всего в контексте имагологии – образа монарха, вновь потребовавшие от автора обращения к изучению политической истории в параметрах культуры и сознания.

Любопытный вариант в решении этой новой проблемы Р. М. Асейновым отразил анализ прозвищ носителей власти.

Наконец, его нежелание останавливаться в процессе совершенствования специализации демонстрировала еще одна высота, к преодолению которой он приступил, – работа с неопубликованными архивными материалами, потребовавшая практического знания палеографии.

Многозначность, разнообразие и актуальность научного наследства Р. М. Асейнова, органическая тесная связанность с процессом развития мирового и отечественного исторического знания, наконец, уровень и новизна научной аргументации могут обеспечить его востребованность, которая станет лучшим средством сохранения памяти об их авторе.

Н. А. Хачатурян,

профессор, д. и. н.,

кафедра истории Средних веков,

исторический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова

Часть I

«Милостью Божьей герцог Бургундии…»

Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена[4]

Двадцатый век, характеризовавшийся заметными успехами социологии и структурализма, привнес значительные изменения в исторический дискурс в области политической истории. Одним из важнейших новшеств стал интерес исследователей к изучению феномена власти и властвования, зародившийся под влиянием работ М. Вебера, Ж. Эллюля, Н. Элиаса и М. Фуко, в которых основное внимание уделялось социологическому анализу условий, средств и принципов осуществления власти[5]. Важным моментом стало усиление внимания к сфере духовной жизни, в том числе к изучению общественно-политической мысли, частью которой являлась и политическая пропаганда. В истории идей уже больше не видят «только абстракции без реального значения»[6], но признают влияние, оказываемое на сознание людей политической и социальной действительностью.

Одной из главных тем в политической мысли позднего Средневековья являются рассуждения о персоне правителя. Отнюдь не удивительно, ибо именно монархический принцип управления преобладал в средневековой Европе как на уровне центральной власти, так и местного суверенитета[7]. Во Франции усилению внимания к этому вопросу во многом способствовали Столетняя война и острый внутриполитический кризис, вызванный болезнью короля и борьбой за власть арманьяков и бургиньонов. По всеобщему убеждению, от государя в конечном итоге зависело, сможет ли королевство преодолеть все тяготы и разорения войны и междоусобных распрей. Следовательно, фигура короля и его личные качества и способности стали преобладающей темой в политических концепциях в позднесредневековой Франции.

Понимание того, что для хорошего управления страной и обеспечения мира и счастья подданных государь должен быть совершенным, образованным и обладающим всеми добродетелями, вызвало к жизни жанр наставлений – «зерцал государя». Они появились впервые еще в IX в. и определяли качества, необходимые для правителя. Причем почти во всех произведениях перед читателем предстает практически один и тот же идеальный образ, воспроизводимый как докторами университетов, так и поэтами и писателями. Все они рисуют нереальный, далекий от действительности портрет государя благочестивого, смиренного, мудрого, благоразумного, смелого, справедливого и щедрого[8]. Это было обусловлено главным образом характерным для средневекового человека этическим сознанием, основанным на христианской морали[9]. Однако, несмотря на традиционность образа, создаваемого на страницах этих сочинений, «зерцала» не лишены определенных специфических черт, диктуемых прежде всего конкретно-исторической действительностью. Одним из первых, кто обратил внимание на невозможность рассмотрения образа государя вне того политического общества, которое его окружает, был Иоанн Солсберийский[10]. После него практически все наставления государям проникнуты рассуждениями о социальной и политической действительности.

Бургундские историки, представители политического образования, правители которого желали превратить его в самостоятельное государство, также не проходят мимо вопроса о том, каким должен быть государь. В своих сочинениях О. де Да Марш, Ж. Шатлен, Ж. Молине и другие авторы так или иначе затрагивают эту проблему, не упуская возможности указать читателям на добродетели и пороки различных европейских правителей. В данной работе нам хотелось бы рассмотреть произведение официального историографа Бургундского дома Жоржа Шатлена, адресованное Карлу Смелому, в котором автор постарался донести до герцога свои размышления об идеальном государе, каким, по его мнению, должен стать новый герцог Бургундский.

Жорж Шатлен принадлежит к тому направлению во французской литературе второй половины XV – первой четверти XVI в., представители которого получили название «Великих Риториков» («Grands Rheto-riqueurs»). Творя в период между Франсуа Вийоном и Пьером Ронсаром, они до конца XX в. не считались достойными исследования, ибо в их сочинениях видели лишь признаки декаданса. Однако Шатлен, в отличие от многих из своих собратьев по этому литературному направлению, отнюдь не находился всё это время в забвении, но вызывал интерес прежде всего как историк, а не поэт. Именно хрониста видят в нём, начиная с XVII века[11], причем хрониста т. н. «бургундской школы». Этим условным термином объединяются историки герцогов Бургундских, сочинения которых направлены в основном на прославление своих сеньоров-герцогов и оправдание их политики противостояния французским королям.

«Самый знаменитый из всех историографов», – так отзывается о нём его современник Оливье де Да Марш, добавляя, что в отличие от него самого, составляющего «Мемуары» на основе лично увиденного, Шатлен, сидя в своей комнате, занят сбором и тщательным изучением всех донесений, мнений участников событий, поступающих к нему отовсюду[12]. Де Да Марш, безусловно, прав, ибо статус официального историографа подразумевал такую работу. Резиденция Шатлена располагалась в Валансьене, куда так же, как и в другие региональные центры принципата, стекались копии распоряжений и приказов герцогов, а также копии международных договоров[13]. Использовал он и данные из Палаты счетов в Лилле[14]. Любопытно, что другие бургундские хронисты, принимаясь за свои сочинения, указывают о намерении описать события, свидетелями которых они были, для того чтобы Шатлен мог ими воспользоваться в составлении своей истории[15]. Немаловажную роль в информировании историка играли его личные контакты и дружба с некоторыми придворными (сеньором де Тернан, Филиппом По, Филиппом де Круа и др.). Так, перед нами предстает образ, подобный тому, каким его нарисовал де Ла Марш. Кроме того, такая трудоемкая работа предполагала наличие целого штата помощников. Прямых указаний на его существование, однако, нет. Но можно, по крайней мере, утверждать, что один помощник точно был. Это Жан Молине, будущий преемник Шатлена[16].

Как и для многих других хронистов, написание истории не было основным занятием Шатлена. Долгое время он и не помышлял об этом, с головой окунувшись в придворную жизнь.

Жорж Шатлен родился в 1415 г.[17], возможно, в графстве Алост, как он сам утверждает на страницах своей хроники. По матери он принадлежал к знатной фламандской семье Мамин, а по отцу происходил из среды богатого бюргерства Гента, что, однако, не помешало ему влиться в ряды бургундской знати, разделять ее настроения и предубеждения. Отчасти этому способствовала позиция цеха перевозчиков, к которому принадлежала семья Шатлена: во всех конфликтах Гента с герцогами Бургундскими его члены были лояльны по отношению к власти. Важной вехой в жизни будущего историографа была его учеба в университете Лувена, где он изучал грамматику и риторику, возможно, под руководством Антуана Анерона.

Последний считается одной из ключевых фигур в распространении гуманистических идей в Нидерландах[18]. Кроме того, именно он вскоре станет наставником графа Шароле – сына Филиппа Доброго. После окончания университета Шатлен участвует в военных кампаниях герцога Бургундского. Однако его военный опыт ограничивается более коротким периодом времени, чем автор показывает в своих сочинениях. Он возвращается в Гент, где пытается наладить торговую деятельность, но терпит крах в 1440 г. После Аррасского мира Шатлен направляется ко двору Карла VII. Находясь в окружении советника короля Пьера де Брезе, он участвует в посольствах к Филиппу Доброму. Возвратившись в 1444 г. во Фландрию, Шатлен переходит на службу к герцогу Бургундскому, который поручает ему различные дипломатические миссии.

Сам факт определенной фальсификации своей биографии чрезвычайно интересен и указывает на неудовлетворенность Шатлена его социальным положением[19]. Стремление придать больший вес своим военным приключениям заставляет автора на протяжении всей жизни сохранить прозвище «отважный» (l’Adventurier[20]), что в какой-то мере сближало его с рыцарями, одним из которых он мечтал стать[21]. Его желание осуществится в 1473 г., когда Карл Смелый, высоко оценивая заслуги Шатлена перед Бургундским домом, произведет историка в рыцари.

25 июня 1455 г. Шатлен становится официальным историографом герцога Бургундского. Ему определяется жалование в 36 су в день (657 ливров в год) – сумма, равная той, которую платили советникам герцога и камергерам, – и резиденция в Валансьене для того, чтобы он описал в форме хроники события, достойные памяти, как уже свершившиеся, так и те, что произойдут в будущем. С этого момента и вплоть до его смерти в 1475 г. Шатлен работает над своей хроникой, начав ее с 1419 г., т. е. с убийства Жана Бесстрашного, и прервавшись на описании осады Нейса (1474-1475).

«Обращение к герцогу Карлу»[22] написано Шатленом в самом начале правления Карла Смелого и преподнесено ему в июле 1467 г. Для этого произведения автор избрал свою излюбленную форму – видение. Находясь в глубокой печали и скорби по поводу смерти Филиппа Доброго, Шатлен видит странную картину: он оказывается в комнате, где на скамье сидит новый герцог Карл, одетый в траурные одеяния и погруженный в раздумья. Внезапно комната стала наполняться различными персонажами, мужчинами и женщинами, олицетворявшими те качества, которые должны быть присущи, по мнению автора, государю. Шатлен прибег к распространенному в среде «Великих Риториков» приему – использованию в сочинениях аллегории, в данном случае персонификации. Он не был в этом новатором. Известная еще со времен античности, аллегория получает новый импульс в эпоху Средневековья («Роман о Розе» – наиболее показательный пример). В творчестве же «Великих Риториков» аллегория занимает особое место, отражая их большую склонность к теоретической рефлексии, нежели к анализу конкретного феномена[23]. Однако Шатлен не злоупотребляет аллегорией на страницах хроники, в отличие от своего преемника Ж. Молине. Он использует ее для выражения собственной позиции по той или иной проблеме чаще в отдельных от хроники произведениях. Причем этот троп появляется в них в самые критические моменты, как политические, так и связанные с фабулой его сочинений[24]. В случае с «Обращением» это, безусловно, первый вариант, ибо смена правителя могла повлечь за собой определенные негативные последствия. И Шатлен стал свидетелем таковых. Речь идет в первую очередь о событиях в Генте сразу же после торжественного въезда нового герцога в город в июне 1467 г. Гентцы в очередной раз подняли восстание с целью вернуть свои привилегии, отмененные Филиппом Добрым после их разгрома при Гавре в 1453 г. Карлу Смелому пришлось спешно покинуть Гент, но расправа с горожанами не заставила себя ждать. Уже в июле 1467 г. послы города, испуганные примером Льежа, прибыли к герцогу с просьбой о прощении. Именно в это время Шатлен решил преподнести Карлу свой труд, во многом призванный смягчить гнев государя.

Первыми к герцогу подходят два персонажа – юноша и дама. Юноша обращается к Карлу Смелому со словами, из которых следует, что он – Разум (Clair Entendement) и его цель – представить герцогу остальных. Дама, преклонившая перед герцогом колени и держащая в руке зеркало – это Знание самого себя (Congnoissance de toy-mesme). Зеркало в ее руках отнюдь не случайно. С одной стороны, оно указывает на жанр сочинения, а с другой, символизирует необходимость для нового герцога задуматься над тем, кто он есть, кто его предки, кем он желает стать в будущем. Иначе говоря, эта дама призвана напомнить Карлу Смелому историю его предков – трех герцогов Бургундских из династии Валуа, которые благодаря своим личным качествам и умелой политике оставили ему в наследство огромные владения. Сохранить их является одной из его первостепенных задач.

Безусловно, все трое – блистательные государи. Их добродетели помогли им достичь всеобщей любви и уважения. Филипп Храбрый, прадед Карла Смелого, по всеобщему признанию получил титул «доброго герцога», ибо был не только добрым, но прославился своей рассудительностью, честью и стремлением к общему благу. Именно Филипп Храбрый, по заверению Шатлена, «держал на своих плечах трон Франции, чьим столпом он был»[25]. Действительно, этот герцог занимал особое положение при дворе, особенно в период малолетства Карла VI и в моменты обострения его болезни. Ловко отстранив от власти братьев, он столкнулся с противодействием своей политике только на склоне лет, когда возросло влияние брата короля Людовика Орлеанского. Хотя противоречия между ними не переросли в открытое вооруженное столкновение, они всё же заложили основу для дальнейшего усугубления конфликта, которое произойдет при следующем герцоге Бургундском. Филипп Храбрый представлен исполненным добродетелями не только в бургундской литературе. Причиной этому послужили, видимо, последующие события – борьба бургиньонов и арманьяков, возобновление войны с Англией, возраставшее бремя налогов – всё это заставляло, несмотря даже на его определенные злоупотребления, видеть в этом герцоге гаранта былой стабильности в королевстве.

Ему наследовал Жан Бесстрашный. Он всё время сражался с врагами, заставляя считаться с собой и французов, и англичан, которых удерживал в повиновении «хлыстом» (soubs sa verge). Любопытно, что в отличие от своего отца, исполненного всеми добродетелями[26], Жан Бесстрашный не заслуживает в описании Шатлена подобной идеализации. Более того, автор указывает, что у него были пороки, хотя и немного[27]. Причина этого кроется, видимо, в убийстве герцога Орлеанского, заказанном Бургундским герцогом. С одной стороны, Шатлен, будучи официальным историографом Бургундского дома, не может открыто осудить его. С другой же, стремясь во всём быть беспристрастным, не желает удостоить этого герцога той похвалы, которая выходит из-под его пера в случае с Филиппом Храбрым или Филиппом Добрым. Отсюда этот штрих к портрету Жана Бесстрашного, хотя об убийстве герцога Орлеанского не сказано ни слова. Зато первая глава его хроники целиком посвящена данному событию. И здесь-то Шатлен пишет, что, действительно, герцог Бургундский заказал убийство своего соперника, но, во-первых, сразу же раскаялся в содеянном против Бога и против своей «крови и чести» (propre sang et honneur), а, во-вторых, герцог Орлеанский секретно уже замышлял покушение на самого Жана Бесстрашного[28]. То есть доводы Шатлена в защиту герцога Бургундского лежат в несколько иной плоскости, чем оправдание его поступка теологом Жаном Пти, указывавшим на возможность убийства тирана – герцога Орлеанского[29]. Причины, побудившие Жана Бесстрашного на этот поступок, Шатлен видит, скорее, в психологии герцога: он легко поддался эмоциям, не смог контролировать себя. Гибель самого герцога, воспринятая многими современниками как возмездие, побуждает автора к размышлениям о вмешательстве божественного провидения в жизнь людей. Шатлен не склонен видеть в смерти герцога Бургундского божественного воздаяния за грехи (в том числе за убийство Людовика Орлеанского). По его мнению, иногда такие случаи – несчастья, гибель, неудачи – могут казаться проклятием, но часто это знаки любви Бога и приготовления к спасению, и человек не в силах распознать их значение[30]. Ибо как иначе можно объяснить гибель стольких королей и императоров, защищавших общее благо, сражавшихся с неверными, т. е. в тех случаях, когда Бог, казалось бы, должен был оберегать их, ведь они воевали в защиту христианской веры. Но Господь допустил их гибель, словно они были забыты и оставлены им. Подобными примерами являются у Шатлена Роланд и Людовик Святой; то же самое произошло и с Жаном Бесстрашным при Никополе в 1396 г. в битве с турками[31]. К этому ряду, вероятно, относится и его гибель. Бог «дарует не только спасение и победу, но, принося страдания телу, дарует славу душе»[32]. Таким образом Шатлен пытался, насколько это было возможно, оправдать герцога в хронике, являвшейся официальной историей Бургундского дома. В трактате «Обращение к герцогу Карлу», как было отмечено, двоякое отношение к Жану Бесстрашному выразилось всего в двух словах – «немного пороков» (peu de vices). Тем не менее это не мешает автору утверждать, что он закончил свою жизнь славной смертью, несмотря на то, что был убит из зависти[33].

Несомненно, большего восхваления в произведениях Шатлена заслуживает Филипп Добрый, этот «великий лев» (le grant lion), удостоившийся особого благословения Бога. Автор признаёт невозможность в небольшом сочинении перечислить все благодеяния и подвиги этого герцога. Тем не менее он отмечает, что на земле не было равного ему государя, вызывавшего восхищение всего христианского мира. Филипп Добрый для него «жемчужина среди государей» (la perle des princes chres-tiens). Именно поэтому его смерть расценивается как «всеобщая утрата» (la perte universelle)[34].

Таким образом, заключает Шатлен устами своего персонажа, Карл должен унаследовать добродетели своих предков: рассудительность, верность Франции и почет христианского мира от Филиппа Храброго, смелость – от Жана Бесстрашного, великое правление своего отца, Филиппа Доброго, равного которому не было ни среди королей, ни среди императоров.

Особое внимание следует обратить на трактовку Шатленом отношений Франции и Бургундии. Нетрудно заметить, что три перечисленных герцога так или иначе участвовали во внутренних делах королевства. Филипп Храбрый фактически управлял им, был опорой французского трона, Жан Бесстрашный поддерживал свое преимущественное положение силой, Филипп Добрый был «столпом чести Франции» (le pillier de l’hon-neur de France). Автор подчеркивает наряду с португальскими корнями Карла Смелого его происхождение из французского королевского дома[35]. Известно, что Шатлен был одним из немногих авторов, если не сказать единственным, кто видел залог мира и процветания Французского королевства и Бургундии в их союзе[36]. Пусть даже всего лишь видимости мира. Шатлену уже достаточно, чтобы между герцогом и королем не было новых войн. Так ситуация складывалась, по мнению автора, в эпоху правления Карла VII и Филиппа Доброго. В отличие от Ф. де Коммина[37], считавшего безумием встречу двух могущественных государей, автор сетует на то, что они ни разу не встретились, тогда бы их сердца прониклись взаимной любовью[38]. Коммин, умудренный богатейшим опытом дипломатической деятельности, считает, что короли должны поручать переговоры мудрым советникам, ибо у них, несмотря на их прежнюю доброжелательность друг к другу и дружбу, могут возникнуть зависть и антипатия. Шатлен же сомневается в мудрости слуг государей, видя в них (преимущественно в окружении Карла VII) основное препятствие в достижении согласия. Его представление о нравственном облике этого короля оказывается столь высоко, что он забывает, чем закончилась для Бургундского дома встреча Жана Бесстрашного с тогда еще дофином Карлом. Подобная идеализация образа короля не свойственна Коммину, не видевшему особых отличий короля от остальных людей. Упрекнуть Шатлена в политической наивности также трудно. Однако его желание видеть мирное сосуществование Франции и Бургундии и снять ответственность за вражду с короля и герцога диктует подобный поворот в рассуждениях автора. К тому же для него важно показать, что именно Людовик XI виновен в ухудшении отношений между королевством и герцогством. После смерти Карла VII даже видимость мира сменилась открытой враждой. Впрочем, разочаровывается автор не только в короле, но и в его подданных, ведь «зависть и ненависть к твоему дому <герцога Бургундского. – Р.А.> рождаются вместе с французами»[39].

Что касается самого короля, то Людовик XI по мере усугубления конфликта между ним и Карлом Смелым становится у Шатлена примером порочного короля. Это нашло отражение и в последующем изменении текста «Обращения». Речь идет о той части этого произведения, где автор рассуждает о том, что порочность одного государя вовсе не влечет за собой порочность всех остальных членов его семьи. Напротив, если король сбился с истинного пути, то найдется кто-либо из его семьи или последователей, кто обязательно компенсирует это своей добродетелью[40]. Первоначально подтвердить подобную догадку должен был пример из совсем недавней истории Французского королевства. Мудрому королю Карлу V, приведшему страну и подданных к процветанию, наследовал его сын Карл VI, на которого не распространилась Божья благодать, дарованная отцу, и в стране воцарился раздор, преодоленный только Карлом VII благодаря его добродетелям[41]. Впоследствии Шатлен внес кардинальные изменения в текст: место Карла V и Карла VI займут Карл VII и Людовик XI соответственно. Первый наряду с Филиппом Добрым воспринимается автором в качестве идеального правителя, с которого необходимо брать пример: «они были луной и солнцем на небе»[42]. Французский король оставил своему сыну процветающее и мирное государство. И что же с ним стало при его преемнике? Единство сменилось разделением, согласие и мир – раздором, безопасность и порядок уступили место растерянности и безнадежности. Человек, словно очнувшись ото сна, оказался вместо теплой воды в холодной, в скорби, а не в радости. Людовик XI, заключает Шатлен, охладил сердца своих подданных, стал врагом каждому. Но более всего автора возмущает неблагодарность короля по отношению к Филиппу Доброму за предоставленное убежище во время ссоры с отцом. Он, обращается Шатлен к Карлу Смелому, тебе «воздал злом за добро, ненавистью за любовь, угрозой за службу»[43]. Негативный портрет Людовика XI можно было бы дополнить сведениями из хроники, но главным, пожалуй, является то, что именно на короля возлагается ответственность за усугубление франко-бургундского конфликта. Подобная позиция нашла отражение не только в произведениях Шатлена, но и в сочинениях других бургундских авторов и государственных деятелей. Де Ла Марш, например, отмечая склонность короля к интригам и лжи, пишет: «…если бы те хорошие слова, которые он поручил мне передать моему господину, оказались истинными, то мы бы никогда не вели войны во Франции»[44]. В своей, по сути, антифранцузской речи на штатах 1473 г. канцлер Гийом Югоне открыто обвиняет короля в стремлении разрушить «наше государство» (nostre chose publique)[45].

Особое внимание, уделяемое личным качествам герцогов, является не только данью традиционным представлениям об идеальном государе. Они получают совершенно иное значение в случае с бургундскими герцогами, которые, несмотря на всё свое могущество, не могли не испытывать некую «ущербность» в отношении титула. Ведь их претензии на независимость от французской короны и доминирование на европейской арене сталкивались в том числе и с проблемой титула герцога, графа, но не короля. Поэтому не случайно их стремление получить титул короля хотя бы по своим имперским владениям или появление у Карла Смелого проекта стать Римским королем[46], несмотря на всю эфемерность его власти. Сам Шатлен пытается доказать, что герцоги владеют территориями, не уступающими королевским, и почет им воздают, равный королевскому[47]. По его мнению, бургундские герцоги, в том числе и Карл Смелый, могли в определенной степени преодолеть эту трудность своими добродетелями. Он сознает, что другие государи превосходят Карла по титулу, точнее по их королевскому достоинству, но он выиграет на их фоне, обладая наивысшим из титулов – титулом добродетельного государя[48].

Несмотря на констатацию факта об огромной пропасти, разделяющей Французское королевство и Бургундское государство, Шатлен продолжает напоминать Карлу Смелому о его происхождении из королевской семьи, одной из «благороднейших христианских династий». Хочет ли он этим сказать, что именно герцог Бургундский должен компенсировать недостатки дурного короля, в соответствии с выдвинутой им концепцией? Вероятно, это так, учитывая время написания трактата. Шатлен связывал с новым герцогом большие надежды на то, что тот будет следовать по пути своего отца, т. е. пути добродетели, который позволит ему стать одним из величайших государей мира. С другой стороны, размышления о Людовике XI приводят автора к выводу, что «не скипетры, короны или пурпурные одеяния делают королей достойными, но добродетели и добрые нравы прославляют их и делают заслуживающими короны»[49]. А добродетель – одна из основных категорий в характеристике государя у Шатлена. Ибо «просто называться государем – это жалкий титул», «только глупые и ничтожные люди его носят»[50]. Другое дело прославиться своими нравами, добродетелями. Вырабатывая прозвище для государя, Шатлен стремился раз и навсегда определить в одном этом слове сущность человека, дать ему имя, которое будет говорить о нём потомкам, иными словами, обессмертит его. Так случилось с предшественниками Карла Смелого. Ведь все они носили не просто титул герцога Бургундского, но заслужили прозвища, демонстрирующие их добродетели: Храбрый, Бесстрашный, Добрый. Отсюда следует традиционный вывод: добродетельный бедняк больше достоин короны, чем сын короля, обремененный пороками.

Каким же должен быть Карл Смелый, чтобы достичь этой цели, т. е. превзойти всех государей мира в добродетели, а также не нанести урон тому «зданию, которое его знатные предки основали прежде»[51]?

Вслед за Знанием самого себя перед герцогом в «Обращении» предстает Трудолюбие, олицетворяющее традиционную христианскую добродетель, но получившее у Шатлена несколько иное название – Забота (Soing, Soucy, Cure). Ей противопоставлена праздность, как один из главных пороков государя. Трудолюбие или Забота – очень важное качество, поскольку быть государем – тяжелое бремя. Ибо он в конечном итоге открывает и закрывает подданным путь к спасению[52]. Шатлен сравнивает государя с капитаном корабля, чьей задачей является провести судно через все препятствия к «порту спасения» (port de salut)[53]. Следовательно, он должен уделять повышенное внимание человеческим делам (Consideration des humains affaires), которые, словно морские волны, переменчивы, непостоянны, сегодня спокойные, а завтра бурные, т. е. государь имеет дело с нестабильностью, действуя то во время мира, то во время войны. Поэтому ему следует добрыми законами устанавливать порядок в своих владениях, проявляя строгость и великодушие в зависимости от ситуации и от того, что советует ему разум. Для того чтобы привести своих подданных к спасению, государь должен добиваться выполнения всеми своих обязанностей, сам являя пример этого, и «не давать никому отдыха, пока не будет преодолена опасность»[54]. Когда Шатлен писал об этом, он еще не подозревал, какую причудливую форму приобретет стремление Карла Смелого быть трудолюбивым государем. Прозвище «Труженик», данное ему О. де Да Маршем, свидетельствует об этом[55]. Из его сочинений следует, что герцог всегда сам вникал во все дела[56], лично контролировал расходы и назначения пенсионов[57], участвовал в заседаниях совета, выслушивал мнения всех его членов, два раза в неделю давал аудиенции, чтобы внимать жалобам даже самых бедных своих подданных[58]. О последнем с некоторой долей недоумения пишет и сам Шатлен: герцог давал аудиенции три раза в неделю, перед ним читали петиции и жалобы, которые он разрешал так, как ему это хотелось, проводя за этим занятием до трех часов. При этом автор отмечает, что не видел и даже не слышал, чтобы в его время так поступал какой-либо другой государь[59]. С одной стороны, это отличает Карла Смелого от его отца, который не заботился о государственных делах и особое пренебрежение испытывал к финансам[60]. С другой же – Шатлен не приветствует то, что герцог слишком много времени посвящал занятию делами, ибо это не подобает такому государю, как герцог Бургундский[61], хотя такое поведение герцога объяснялось и особым характером его принципата – высокой долей персонального участия государя в управлении по причине недостаточного развития органов власти.

По мнению же автора, идеальный государь должен придерживаться «золотой середины» между пренебрежением и чрезмерным участием в решении проблем своей страны[62]. Подобный подход к оценке деятельности государя, точнее труда, который он должен принимать на себя, выглядит вполне традиционным и демонстрирует знакомство Шатлена с многочисленными «зерцалами», находившимися в библиотеке герцогов Бургундских. В первую очередь нужно упомянуть о сочинении Кристины Пизанской, нарисовавшей идеальный образ государя в лице короля Карла V. Именно этот монарх представляет пример уравновешенного сочетания труда и отдыха государя, который помогает ему надлежащим образом исполнять свои обязанности[63]. Несомненно, такое равновесие в случае с Карлом Смелым отсутствует. Причем замечает это не только Шатлен. И если Оливье де Да Марш восхищается трудолюбием государя, то Филипп де Коммин видит в этом источник неудач и болезней герцога[64].

Однако можно ли только этим объяснить упреки автора по отношению к Карлу Смелому? По всей видимости, нет. Дело в том, что невозможно рассматривать политические воззрения Шатлена, как и любого другого автора, в отрыве от общественно-политической мысли эпохи и того территориального образования, к которому они принадлежали. В нашем случае сама его хроника в определенной мере отражает позицию элиты Бургундского принципата и помогает очертить круг лиц, занимавших высокие позиции в бургундской придворной иерархии, с которыми Шатлен был знаком и чьи взгляды разделял. Среди них следует отметить хрониста и гербового короля ордена Золотого руна Ж. Лефевра де Сен-Реми, а также сеньоров де Круа (Антуана, Жана и его сына Филиппа), Филиппа По, сеньора де Да Рош. Все они были рыцарями ордена. На капитуле ордена Золотого руна 1468 г. в Брюгге среди претензий, предъявленных Карлу Смелому рыцарями, фигурировал и упрек в чрезмерном труде, что, по их мнению, могло негативно сказаться на здоровье герцога в пожилом возрасте, и в стремлении лично отправлять правосудие[65]. Тогда как самому Карлу Смелому были близки совсем иные идеи, почерпнутые из античной литературы, в частности из сочинений Цицерона и итальянских гуманистов, переведенных еще для герцога Филиппа Доброго Жаном Мелио, в которых акцент делается, например, на необходимости для правителя лично вершить суд и сделать свое правосудие доступным для любого, ищущего справедливости[66]. При этом Карл не учитывает, например, социальную принадлежность человека, вынося ему приговор. Так же как он расправляется с совершившим преступление простолюдином[67], он поступает со знатным сеньором, что вызывает негативную реакцию как родственников (например, в случае с бастардом де Амейд), так и самого Шатлена[68]. Безусловно, в этом плане новый герцог отличался от своего отца. По мнению В. Паравичини, квинтэссенцию его политики можно определить несколькими понятиями: общее благо, справедливость, закон и порядок, величие государя[69]. Это выразилось нагляднее всего в ордонансе об организации отеля герцога, в котором «долго царила распущенность (вольность)»[70]. Именно с него он начал, решив навести порядок в принципате. При этом вместе с новым герцогом к власти пришла и новая политическая группировка, начавшая формироваться еще в бытность его графом Шароле и состоящая из преданных ему людей[71]. Кто были эти люди? Наиболее близкий круг составляли Ж. де ла Тремой, Г. де Бримё, Ш. де Тернан, Ф. де Кревкер и Ф. де Ваврэн[72]. К этому списку можно добавить также бывшего наставника графа Шароле А. Анерона, будущего канцлера Г. Югоне, братьев Г. и Ф. де Клюни, сеньора де Грутхуса и О. де Ла Марша. Именно со многими из них ассоциируется т. н. «новая политическая теория» (термин В. Паравичини), которая определит деятельность Карла Смелого в период его правления. Основным в этой теории представляется сочетание (несколько переработанных) идей гражданского гуманизма и нарождавшегося абсолютизма. В библиотеке герцогов присутствовали многочисленные переводы итальянских гуманистов, например, работ Буанаккорсо да Монтеманьо, Джованни Ауриспы и других, в которых ставится проблема необходимости служения на благо государства, «общего блага»[73]. Наиболее отчетливо эти идеи просматриваются в речах канцлера Гийома Югоне на Генеральных штатах 1473 г. и самого Карла Смелого на Генеральных штатах 1475 г. Первый постоянно отмечает, что государь действует не для собственной выгоды, а на благо подданных, претерпевая всяческие трудности[74], второй же указывает на то, что скорее он служит своим подданным, чем они ему, поскольку он постоянно находится в заботах, в то время как они предаются радостям жизни[75]. Налицо попытка преодолеть представление о герцоге как об одном из феодальных сеньоров и подчеркнуть публичный характер его власти. В то же время Карл Смелый высказывает и идею о высшей власти государя, которая дарована ему Богом. Подданные в свою очередь обязаны полностью ему подчиняться, ибо в противном случае они совершат преступление lese-majeste[76]. Интересно высказывание по этому поводу Т. Базена, утверждавшего, что Карл впредь не хотел испрашивать согласия сословий на взимание налогов, но собирать их как «господин»[77]. Сюда же можно добавить свидетельства современников о нежелании герцога прислушиваться к советам.

Таким образом, очевидно столкновение двух совершенно разных группировок бургундской политической элиты, к одной из которых был близок Шатлен. Речь идет о той, что не могла принять новую политику и новые методы управления, привнесенные Карлом Смелым и его ближайшими сподвижниками. В отношении с Францией, например, представители первой группы не одобряли, видимо, политику герцога, направленную на окончательный разрыв. Неслучайно Шатлен приводит эпизод встречи французских послов при бургундском дворе, во время которой Карл Смелый отвечает им, что среди португальцев, к каковым он себя относит, принято отправлять своих врагов к дьяволу[78]. Всем было очевидно, что под врагом понимался король Франции. Эти слова, отмечает Шатлен, не были доброжелательно встречены даже людьми герцога. Хотя он и не называет этих людей, но можно догадаться, что среди них находился и сам автор, и те, кто имел определенные интересы в королевстве, т. е. сеньоры французских фьефов герцога, которые впоследствии, после гибели Карла Смелого при Нанси, перейдут на службу к Людовику XI. Их недовольство вызывали не только враждебные отношения с королем, но и абсолютистский настрой герцога, пытавшегося укрепить свою власть путем политики централизации и ликвидации вольностей.

Особую страсть, как видно из приведенных выше высказываний Шатлена, Карл Смелый проявлял к отправлению правосудия. Его аудиенции, проводившиеся сначала три, а затем два раза в неделю, чрезвычайно отягощали придворных, обязанных присутствовать на них. Шатлен сам свидетельствует об этом[79]. Любопытно, что он не указывает на, возможно, главную причину этого, что снова демонстрирует его «партийную» принадлежность. Помимо стремления следовать наставлениям Цицерона и других авторов, читаемых при бургундском дворе, важной составляющей была политическая необходимость. Ибо судебная власть являлась доминирующей идеей в монархической идеологии не только Франции, но и Бургундского принципата. Герцог мог рассчитывать на признание своего государства суверенным, если он воплощает высшую судебную власть. Именно это стало одним из важнейших направлений в политике Карла Смелого, о чём свидетельствуют его договоры с Людовиком XI. Пик был достигнут в Перонне в 1468 г., когда герцог добился изъятия Фландрии из-под юрисдикции Парижского Парламента[80].

Шатлен также обращает внимание герцога на Величие его владений (Pesanteur de tes pays). Он рисует Бургундское государство одним из могущественных в Европе, не забывая, однако, о том, что оно состоит из различных регионов, каждый из которых имеет свою систему управления, свои кутюмы и обычаи, привилегии. Причем задача государя заключается в обеспечении их соблюдения и нерушимости[81]. Здесь Шатлен демонстрирует, по сути, свое скептическое отношение к политике, которую будет проводить Карл Смелый, направленной на ограничение привилегий, в частности судебных, не только третьего сословия, но и дворянства.

Любопытно, что одним из идеологов теории о народном суверенитете, выдвинутой на Генеральных штатах 1484 г., станет Филипп По, сеньор де Ла Рош[82], один из представителей этой политической группировки и один из близких друзей Шатлена. Исходя из этого, можно с большой долей уверенности утверждать, что на закате своей карьеры историографа и придворного Шатлен превратился из выразителя интересов герцога Бургундского в рупор этой части придворной элиты[83].

Другим важным качеством, которое должно быть свойственно государю, является Страх (Peur), ибо без него можно легко свернуть с истинного пути. Страх дурного поступка должен помочь Карлу Смелому сохранить трон своих предков в «чистоте», не очернить их имени[84]. Этого не сумел сделать Соломон, унаследовавший трон Давида, сражавшегося с врагами Бога (ennemis de Dieu). Давид стяжал славу и любовь Господа, которая перешла и к его сыну. Но Соломон, «опьяневший» от полученных в результате благ, забыл Бога, т. е. потерял страх. Однако из любви к его отцу Всевышний наказал не сына, а его наследника, который предпочел совету старых и мудрых (conseil des vieux et des sages) совет молодых (des joveneurs)[85]. Объявление страха одной из спасительных добродетелей отнюдь не ново в политической мысли Средневековья. Например, Коммин видит в нём проявление определенного прагматизма и мудрости правителя[86]. Обращает на себя внимание не только то, что государь должен иметь страх перед дурным поступком, но и следовать совету именно старых и мудрых. Благой совет старых в этом случае противопоставляется дурному совету молодых. Очевидно желание Шатлена подчеркнуть, что мудрость приходит с возрастом, т. е. с приобретением опыта. В другой части наставления эта идея выражена яснее. Шатлен убеждает герцога в возможности преодоления опасности, лишь полагаясь на совет мудрых и опытных благодаря возрасту людей (expers de eage)[87]. Для традиционного христианского сознания мудрость являлась высшей степенью знания, получаемого человеком благодаря обучению. Однако эта категория предполагала как мудрость «практическую» (т. е. проявляемую в земных делах), так и духовную, благодаря которой человек добивается спасения[88]. Возможно, характеризуя добрых советников как старых и мудрых, Шатлен пытается показать наличие у них этих двух элементов мудрости.

Возвращаясь к библейскому примеру, приведенному автором, нельзя не заметить, что по иронии судьбы, хотя и с некоторыми отступлениями, он оказался пророческим. Кто этот Давид, спрашивает Шатлен, который своими трудами и усердием укрепил трон? Это герцог Филипп Добрый.

А кто этот Соломон, получивший в наследство мирное и процветающее государство? Это герцог Карл Смелый. Шатлен просит его не следовать примеру Соломона, забывшего Господа и вступившего на путь порока, иначе его государство погибнет[89]. Шатлен умер в 1475 г., не дожив двух лет до крушения Бургундского принципата. Что бы он написал тогда о Карле Смелом? Оправдывал бы он его, как Оливье де Да Марш[90], или возложил бы на него всю ответственность за несчастья, постигшие Бургундский дом, как поступил ученик и преемник Шатлена Жан Молине[91]?

Следующим персонажем видения, представленным герцогу, является Ревностное Желание (Aigre Desir), которое должно компенсировать страх, ибо если государь чрезмерно ему предается, то рискует впасть в порок – стать трусливым[92]. Поэтому приличествует герцогу иметь Стремление к чести (Convoitise d’honneur), Благородство устремлений (Noblesse de courage), Высокое намерение (Hautain Propos), Жажду совершать благодеяния и жить славно (Ardeur de bien faire et de glorieusement vivre)[93]. Всё это, несомненно, поможет ему совершать славные и полезные деяния: славные для государя и полезные для подданных. Для чего ему просто необходимы Разнообразные Размышления (Diverses Cogitations) и Глубокие Раздумья (Parfonde Pensee)[94]. Уберечь государя от совершения дурных поступков, наряду со Страхом, призван Стыд (Vergongne). Но не тот стыд, поясняет Шатлен, который испытывает человек уже после проступка, а «поучительный» (instructive) стыд, предупреждающий его от этого, указывающий на пороки других[95].

Деяния государя должны быть полезны для подданных. Значит, ему следует соблюдать Общественную необходимость (Publique Necessite), противопоставляемую собственной необходимости, которая касается только его самого. Ведь нет большего счастья для него, чем благополучие народа[96]. С помощью этой добродетели герцог сможет завоевать сердца людей, поддерживая мир и порядок в своих владениях, оберегая их от опасностей, заботясь о спасении и о выгоде[97]. Государю, заслужившему любовь и уважение народа и знати, Бог поможет совершить многочисленные подвиги и отбить напор врага. Необходимо отметить, что подобные рассуждения Шатлена об общественной необходимости сходятся с воззрениями самого герцога и его ближайшего окружения. Автор, по сути, повторяет идею о служении государя обществу, утверждает его ответственность перед ним. Развивая мысль, он пишет, что государь, любимый знатью, никогда не потерпит поражения[98]. Означает ли это, что, говоря о «служении» обществу, под последним он понимает только дворянское сословие? Вполне возможно, что здесь также проявилось уже отмеченное противоречие между двумя политическими группировками бургундской элиты, ставшее очевидным в правление Карла Смелого. Шатлен принадлежал к той из них, которая большей частью утратила влияние на нового герцога и была не согласна с его политикой. Любопытно, что основой идеологии и той и другой были одни и те же идеи, почерпнутые из трудов античных авторов, частично переведенных на французский язык еще при Карле V или Филиппе Добром. И если окружение Карла Смелого использовало их в целях укрепления личной власти герцога, то его политические противники видели в них способ ее ограничения в пользу «общества» (речь Филиппа По показательна в этом смысле).

Шатлен именно в знати видит основную опору власти государя. Для него вообще характерно пренебрежение к людям недворянского происхождения, несмотря на то что его отец отнюдь не был представителем привилегированного сословия. «Что касается третьего сословия… то это сословие добрых городов, купцов, ремесленников, о которых не следует так долго говорить, как о других, по той причине, что это сословие… не способно к высоким свершениям, потому что находится в рабском состоянии…»[99]. По мнению Шатлена, только представители дворянского сословия, причем независимо от занимаемого в его внутренней иерархии места, т. е. и простые рыцари, и бароны, короли и герцоги, отвечают главной цели – защите церкви и христианской веры, укреплению порядка и мира, поддержанию добродетели[100]. Хотя подобная позиция вступает в противоречие с идеей, высказываемой в том числе и самим Шатленом, о том, что высокое происхождение не имеет ничего общего с благородной жизнью, только благородное сердце, независимо от социальной принадлежности, наделено добродетелью. Даже выходцы из королевских семей, подобно плохим плодовым деревьям, производят безобразные плоды (portent vilain fruit)[101]. Но дворянская ангажированность всё-таки берет верх в сознании автора во многом благодаря тому, что автор пытался сам как можно больше дистанцироваться от третьего сословия, из которого происходил по отцовской линии.

Подобное отношение выразилось и в его предубеждении против советников, выходцев из неблагородных сословий[102]. Но, пожалуй, более показательным в этом смысле примером является реакция Шатлена на смещение Николя Ролена с поста канцлера дворянской группировкой, возглавляемой крупными аристократами Бургундского государства Антуаном де Круа и Тибо де Нефшателем. Хронист достаточно подробно описывает опалу канцлера[103] и явно симпатизирует его противникам, с удовольствием перечисляет многочисленные жалобы на некогда могущественного государственного деятеля и его родственников. Ролен, по словам Шатлена, не хотел, чтобы кто-нибудь занял его место, и стремился оставаться канцлером до своего последнего дня, торжествуя над фортуной. Он был очень мудр в земных делах и заботился больше именно о них, будто бы земная жизнь вечна, отдаляясь тем самым от более надежного пути, т. е. от пути спасения, от заботы о своей душе. И когда, казалось бы, его положение было стабильно и прочно, фортуна повернулась к нему спиной[104]. Канцлер, этот прагматичный политик, пытался обеспечить будущее своих детей, понимая, что им придется жить при новом герцоге, поэтому поддержал Карла Шароле в его конфликте с Филиппом Добрым, чем не преминули воспользоваться его противники.

Следующий за Общественной Необходимостью персонаж, Внимание к человеческим делам (Consideration des humains affaires), во многом повторяет уже высказанную автором идею о необходимости действовать во благо подданных.

Последним персонажем, явившимся перед герцогом, был человек, носящий четыре имени: Взгляд на свой долг (Regard a son devoir), Взгляд на свое призвание (Regard a sa vocation), Взгляд на свою славную судьбу (Regard a sa glorieuse fortune), Взгляд на множество великих примеров (Regard a multitude de divers grans exemples). Он в некоторой степени подводит итог всем размышлениям Шатлена о государе, повторяя уже высказанные им идеи или же уточняя их. Другими словами, в речи этого персонажа автор делает краткий набросок идеального государя.

Призывая Карла Смелого подумать о его долге и обязанностях, Шатлен поясняет, что ими являются добродетели: справедливость, разум, честность, заботливость (sollicitude), стремление к общему благу, надежда на спасение (attente ä salut), необходимость держать народ в страхе (en cremeur), а дворян в любви (en bonne amour), земли в покое и порядке, защищая от врагов, использовать разум, а не волю и желание (volonte), повелевать собой, а затем другими, почитать Бога и Святую Церковь, служить миру примером добра[105]. Автор настаивает, что обязанность государя обладать всеми этими добродетелями, ибо для него, как и для большинства других мыслителей эпохи Средневековья, характерна абсолютизация нравственного облика человека[106]. «Одни – белые, а другие – черные…», – пишет Шатлен, понимая под белым и черным добродетель и порок соответственно[107]. Однако подобное возможно лишь в теории. И он осознавал это. Богатейший жизненный опыт Шатлена привел его, так же как и Ф. де Коммина, к этому убеждению. Совершенных людей невозможно найти в мире[108]. Неслучайно в своей похвале Филиппу Доброму он рассказывает и о недостатках государя, ничуть не сомневаясь в том, что последний обладает и добродетелями.

Любопытна трактовка Шатленом происхождения власти герцога. Она, безусловно, дарована Богом, ибо «нет власти не от Бога», как сказано в Послании к римлянам апостола Павла (Рим. 13,1). Постулирование подобного тезиса в Бургундском принципате имело далеко идущие последствия. Обожествление власти герцога и отношения между светской и духовной властями в государстве, созданном герцогами Бургундскими, является темой для отдельного исследования. Здесь же остановимся на некоторых деталях, связанных с рассуждениями Шатлена об обязанностях государя. Он указывает на то, что власть герцога дарована ему Богом. При этом герцог подобно доброму пастырю ведет свой народ к главной цели земного существования – спасению, заботится о его благосостоянии. По сути, Шатлен передает светской власти в лице государя заботу о спасении – функцию, которая первоначально должна была принадлежать духовенству. Карл Смелый, по мысли автора, владеет ключами для спасения человека (своего подданного), может даровать ему и самому себе благословение[109]. Налицо не только попытка показать независимость светской власти от духовной. Акцент в трактате сделан именно на обязанностях государя в сфере земных дел. Неслучайно, как мы видели выше, герцогу был представлен персонаж, олицетворявший «внимание к человеческим делам». Автор многократно призывает Карла защищать и оберегать своих подданных, заботиться об общем благе. Несомненно, Шатлен был в курсе тех идей, которые циркулировали в среде бургундских мыслителей по поводу этой проблемы. Ведь еще в правление Филиппа Доброго Ж. Воклен, переводя с латыни трактат Жиля де Рома (Эгидия Римского) «О правлении государей», предпослал ему введение, в котором утверждал лишь светскую направленность политики принца, оправдывая тем самым претензии герцога на независимость как от духовной власти, так и от власти французского короля и германского императора[110].

Из приведенного перечня положительных качеств особый интерес вызывает наставление Шатлена руководствоваться разумом, считавшимся источником добродетели, а не волей или желанием. Ведь только порочные правители более прислушиваются к ним. Они считают себя вольными делать всё, что ни пожелали бы, не слушают советы других людей. Автор тем самым рисует читателю портрет тирана, антипода идеального государя, который живет чувствами, а не разумом (vivent sensuellement, non en raison), повинуясь своим наклонностям, гонясь за мирскими наслаждениями, забыв при этом истинную цель жизни человека[111]. Тогда как мудрый государь заботится в первую очередь о своей душе, о народе, который следует примеру правителя[112].

Самому же герцогу необходимо обратиться к историческим трудам и Священному Писанию, которые изобилуют примерами как добродетельных государей, так и порочных[113]. Ибо только этим путем он может сам увидеть итог их правления и выбрать, по какому пути ему пойти. Ведь как человек может отличить хорошее от плохого? Только благодаря определенному обучению. Шатлен пишет, что наше знание о чём-либо рождается из восприятия этого разумом. Воспринятая разумом картина (image) фиксируется в сознании человека[114], позволяя в следующий раз отчетливо распознать это явление. Почему слепой не различает белый и черный цвета? Потому что у него не было опыта, позволяющего запечатлеть их образ в сознании[115]. Так же и любой человек, в особенности государь, не сможет отличить порок от добродетели, не видя примеров того и другого.

«Наставлением герцогу Карлу» ни в коей степени не исчерпываются наши сведения о политических и социальных взглядах Ж. Шатлена. Однако уже это небольшое произведение дает возможность сделать определенные выводы о воззрениях этого незаурядного историка и мыслителя XV в. Безусловно, Шатлен во многом выражает традиционные для Франции позднего Средневековья политические идеи. Он принадлежал к числу тех авторов, которые верили в необходимость нравственного совершенства государя, полагая, что именно от его личных качеств зависит управление страной и, в конечном итоге, судьба подданных. Государь, избравший путь добродетели, ведет их к спасению, а тиран заставляет страдать. Однако сочинение Шатлена не лишено и некой оригинальности, которая диктуется, прежде всего, политической ситуацией. Речь идет о положении Бургундского принципата по отношению к Французскому королевству. Их соперничество побуждает Шатлена идеализировать Бургундских герцогов, призывать Карла Смелого к добродетели, предостерегать его от опасности со стороны короля, ибо одной из главных задач этого герцога является сохранение для потомков того, что он получил от своих предков, т. е. государства, созданного ими. Именно благодаря добродетели он, не имея королевского титула, сможет превзойти короля Франции. С другой же стороны, дает о себе знать и мнение самого Шатлена по той или иной проблеме, связанной с политической реальностью, в которой пребывало современное ему общество. За видимым панегириком герцогу Бургундскому скрываются предостережения против его возможных ошибок. В некоторых случаях заметны критические выпады официального хрониста в адрес государя, что диктуется, видимо, политической позицией самого автора.

В целом можно констатировать, что процесс развития политической мысли в Бургундском принципате шел в общем русле эволюции политического сознания средневековой Европы, характеризовавшейся разработкой светской концепции государства, новой доктрины королевской власти, суверенитета монарха, который всё более рассматривался как публичная персона. Благодаря римскому праву власть государя постепенно приобретает характер «власти для всех», обязанной заботиться о всеобщем благе подданных, что позволяло ему укрепить свое положение как верховного и абсолютного правителя. С другой стороны, тот же источник питал совершенно иные идеи об ответственности принца перед обществом, способствовавшие появлению теории о «суверенитете народа». Символично, что одним из тех, кто первым выскажет эту позицию, будет именно представитель Бургундии, несмотря на то, что в принципате официальная пропаганда «работала» как раз на противоположный образ государя.

«Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли[116]

Государство, созданное герцогами Бургундскими из династии Валуа, представляет собой чрезвычайно любопытный феномен средневекового политического образования[117]. Возникшее вокруг герцогства Бургундия, оно благодаря политике герцогов, удачному стечению обстоятельств, зачастую благодаря везению правителей сумело достичь положения одного из ведущих игроков на европейской арене конца XIV-XV в. Ворвавшись в уже более или менее сложившуюся систему европейских политических образований, Бургундское государство должно было в кратчайшие сроки пройти тот путь государственного развития, на который Французскому королевству понадобилось несколько веков. Сравнение с Францией выглядит естественным, поскольку Бургундия, являясь частью королевства, попыталась добиться независимости для себя и подчиненных ей французских территорий. Второй составной частью Бургундского государства стали имперские земли, приобретенные в результате активной внешней политики. Таким образом, Бургундское государство оказалось «меж двух огней»: между Францией и империей, претендуя на создание королевства на землях этих государственных образований – королевства «entre deux», о котором мечтали герцоги. Для достижения этой цели им была нужна аргументация. Сложность заключалась в том, что герцогам надлежало доказать право на существование такого государства не только французскому королю и императору, но и своим подданным, которые не только не составляли этнического и языкового единства, но также долгое время находились в разных политических образованиях. Способствовать достижению этой цели должны были, в частности, многочисленные исторические сочинения, появлявшиеся при бургундском дворе. Эти труды апеллировали к независимой Лотарингии, королевствам Фризия, Прованс, Бургундия, к героям, воплощавшим идеи древности Бургундии (Геракл) и ее независимости от Франции (Жирар Руссильонский)[118]. Все эти и многие другие примеры из прошлого не только утверждали высокий статус герцогов Бургундских, но сообщали их подданным общие исторические корни, способствовали зарождению чувства принадлежности к единой общности[119].

Каким же образом в бургундской историографии аргументировались (или комментировались) претензии герцогов Бургундских на равный статус с французским королем и императором Священной Римской империи и на верховную власть в собственных владениях?

Подобная задача всегда вставала перед молодыми политическими образованиями, претендовавшими на независимость. Поэтому многие положения в концепциях бургундских мыслителей часто не отличались оригинальностью. Напротив, они отражали общий путь, который должно было пройти в своем становлении европейское государство, вынужденное поначалу противостоять универсалистским притязаниям Священной Римской империи и папства.

Одной из важнейших задач являлась разработка стройной концепции власти государя. Поэтому политические идеи бургундских мыслителей (государственных деятелей и хронистов) развивались во многом в традиционном русле: главным стало обоснование укрепления власти монарха и расширения его полномочий. Одной из характерных особенностей было стремление показать независимость герцога от любой другой власти, будь то власть сюзерена – французского короля, императора или высшая духовная власть в лице папы римского. Несомненно, генерируя те или иные идеи, они в определенной степени выполняли заказ, однако не только герцога, но и других политических сил. Герцоги также участвовали в этом процессе, задавая тон и направление развитию политической мысли. Однако, как часто бывает, сами идеи во многом опережали ту действительность, в которой происходило их зарождение. Не являлось исключением и Бургундское государство, ибо притязания его правителей не соответствовали тому уровню государственного и институционального развития, который бы позволил реализовать их.

Любопытно было бы рассмотреть реакцию бургундских историков на выработанную самими герцогами и их ближайшим окружением концепцию власти государя. В процессе ее становления решающую роль, как кажется, сыграли Карл Смелый и его канцлер Гийом Югоне[120]. Апеллируя к античным философам, римскому праву и средневековым мыслителям (в первую очередь, к Эгидию Римскому), они отстаивали идею верховной власти герцога Бургундского, призванного Богом обеспечить благо всех своих подданных[121].

В своих сочинениях бургундские хронисты в основном придерживаются распространенного в средневековой историографии догмата о провиденциальной обусловленности движения истории, концепции, согласно которой общественное развитие представлялось в виде выражения Божьей воли. Вкупе с евангельскими установками это определило понимание ими происхождения власти государя. Признание доминирующей роли Божественного провидения в земных делах предполагало, что человек становился правителем лишь по Его воле. При этом вносились существенные коррективы в исключительно наследственный принцип передачи власти. Государем мог стать только добродетельный человек, а порочный, как правило, не допускался Богом к трону либо, став королем, терпел поражение от более праведного противника, снова по Божьей воле. Таких примеров достаточно в бургундской литературе[122].

Несмотря на то что идея божественного происхождения власти государя отчетливо прослеживается в сочинениях бургундских хронистов, никто из них прямо не заявляет, что герцог, подобно французскому королю, является «вассалом» только Бога, и не употребляет в титулатуре формулу «Божьей милостью»[123]. Впрочем, определенные намеки позволяют считать, что многие из них не только были знакомы с подобными концепциями, разрабатываемыми при бургундском дворе, но и в значительной степени разделяли эти идеи. По крайней мере, они вполне достоверно передают основные элементы официальной пропаганды, направленной на утверждение божественной природы власти герцога Бургундского. Матьё д'Экуши, например, передает слова Филиппа Доброго о том, что сам Бог предназначил герцога к управлению Фландрией[124]. Несомненно, не стоит сбрасывать со счетов эмоциональную окраску этого заявления, связанную с негативной реакцией Филиппа Доброго на вмешательство Карла VII в конфликт с Гентом, который он рассматривал как сугубо внутреннее дело, несмотря на то, что графство Фландрия являлось французским фьефом Бургундских герцогов. Ситуация осложнялась еще и временем прибытия посредников: герцогу казалось, что разгром взбунтовавшихся подданных уже близок. Да и не мог он не осознавать, что именно крылось за подобной мирной инициативой Карла VII, стремившегося воспользоваться тяжелой ситуацией в Бургундском государстве для достижения собственных целей – возвращения городов на Сомме[125]. Любопытно, что д’Экуши не делает из заявления герцога каких-либо политических выводов. Однако оно показательно для истории политической мысли Бургундского государства. Другим примером может служить речь канцлера ордена Золотого руна Гийома Фийатра, обращенная к послам короля в 1459 г. Оправдывая действия Филиппа Доброго, Фийатр заявляет, что герцог заключил перемирие с англичанами в ответ на планы французского монарха объединиться с английским королем против Бургундии с целью уничтожения ее народа, который сам Бог вверил герцогу для защиты[126]. Разумеется, приведенное хронистом д’Экуши высказывание и слова Фийатра еще не являются констатацией обладания герцогами властью «Божьей милостью». Да и сама эта формула могла трактоваться по-разному. Однако показательным является ее использование в политической борьбе. Уже в 30-е гг. XV в., после присоединения Брабанта, Филипп Добрый прибавил к своим многочисленным титулам формулу «Божьей милостью» в ее политическом смысле.

«…Вы, – обращается Оливье де Ла Марш к Филиппу Красивому (сыну Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга), – и другие государи являетесь в большей степени Его <Бога. – Р.А.> подданными и находитесь под Его присмотром, нежели другие простые и маленькие земные создания…»[127]. Эти последние, по мысли автора, непосредственно не подчинены Всевышнему, который поручил земным государям править ими, заботиться об их благополучии, в том числе и о нравственном облике. По мнению Шатлена, государь – это капитан корабля, чьей задачей является провести свое судно через все препятствия к «порту спасения» (port de salut)[128]. Государь, по его мнению, открывает и закрывает путь к спасению для подданных[129]. Он, подобно доброму пастырю, ведет свой народ к главной цели земного существования – спасению, заботится о его благосостоянии. Иными словами, Бог дарует государю в лице герцога совершенно особые полномочия по отношению к своим подданным. Любопытно, что здесь можно увидеть проявления идей, господствовавших в период наиболее острой борьбы между светской и духовной властями за верховенство[130]. К таким выводам приходили ревностные сторонники укрепления королевской власти, например, во Франции. Безусловно, бургундские авторы во многом ориентировались на практику королевских легистов, зачастую заимствуя их аргументы в борьбе за укрепление позиций короля в соперничестве со Святым престолом. Однако в рассматриваемый период такого ярко выраженного противостояния между герцогами и Римом не было. Напротив, лояльное отношение представителей Бургундского дома к папству, всемерная поддержка и пропагандирование идеи крестового похода обеспечило возможность проводить свою политику в отношении обширного комплекса церковных территорий, находившихся в бургундской сфере влияния. Филиппу Доброму, например, удалось возвести своих ставленников на все значимые епископские кафедры: в Утрехте, Турне, Камбре, Шалоне, Льеже, Аррасе, Туле. Подобное сотрудничество с папским престолом не означало, однако, того, что в политической мысли не разрабатывались концепции взаимоотношения двух властей. Некоторые бургундские интеллектуалы придерживались позиции, согласно которой светская власть подчинена духовной. Наиболее ярким представителем этого направления являлся духовник Филиппа Доброго Лоран Пиньон, написавший ряд трактатов и выполнивший несколько переводов сочинений, где данная идея была господствующей[131]. Тем не менее вряд ли приведенные выше рассуждения Шатлена были вызваны попыткой противостоять этой концепции. Вероятно, сообщение государю таких полномочий должно было означать не только его особую ответственность за судьбу подданных, но также его независимость от других властей, причем не столько от духовных, что само по себе тоже достаточно важно, но в большей степени от других светских государей – французского короля и германского императора. Ибо герцог, являясь практически наместником Бога (раз уж он владеет ключами к спасению, а также получил власть от него), не мог иметь никаких соперников ни среди светских, ни среди духовных государей.

Позиция герцогов Бургундских по поводу их связей с французским королевским домом неоднозначна. Французский вопрос всегда был важной составляющей в политике герцогов. И Филипп Храбрый, и Жан Бесстрашный боролись за влияние при дворе, и лишь убийство последнего приближенными дофина и последующий за ним союз с англичанами на некоторое время положил конец активному вмешательству герцогов в политику Французского королевства. Попытки Филиппа Доброго вернуть себе позиции, занимаемые его отцом и дедом, предпринятые после Аррасского мира 1435 г. и после коронации Людовика XI, не увенчались успехом. Тем не менее вассальная связь с королем всегда довлела над герцогами, желавшими (особенно это характерно для Карла Смелого) поскорее избавиться от обязательств по отношению к сеньору[132]. В то же время они часто использовали в политической игре факт своего происхождения из Французского королевского дома. Таким образом, окончательно порвать с Францией и правящей в королевстве династией они не могли.

Что же касается отношений с императорами Священной Римской империи, то герцоги также являлись их вассалами. С самого возникновения Бургундского государства герцоги из династии Валуа стали проводить активную политику на имперском пространстве[133]. Филиппу Храброму удалось породниться с Виттельсбахами и добиться признания своего сына наследником Брабанта. Его преемники продолжили территориальную экспансию в земли империи. Внутреннее положение в Священной Римской империи, слабые позиции центральной власти делали герцогов наряду с другими князьями практически независимыми правителями. Однако притязания герцогов на создание собственного королевства заставляли искать поддержки императора, ибо только он мог санкционировать появление нового государства, частично включавшего в свой состав имперские фьефы. С другой стороны, имперская канцелярия также стремилась установить дружественные отношения с герцогами Бургундскими, бесспорно, одними из сильнейших принцев в империи. Именно с ее стороны в 1447 г. поступило первое предложение о возведении какой-либо бургундской территории в ранг королевства в составе империи. Разумеется, новый король должен был бы принести оммаж императору, на что Филипп Добрый не мог согласиться. Ситуация осложнилась, когда герцог Бургундский Карл Смелый пожелал стать римским королем.

На продолжительных переговорах в Трире осенью 1473 г. обсуждались разные варианты. В конечном итоге обе стороны согласились на воссоздание королевства Бургундия, состоящего из имперских фьефов и находящегося в вассальной зависимости от императора[134]. Первоначальные успехи в переговорах с Фридрихом III способствовали тому, что герцог даже принес императору оммаж за только что завоеванное герцогство Гелдерн. Эта процедура была, видимо, не совсем по душе Карлу, о чём можно судить по описанию Т. Базена, находившегося тогда в Трире, который утверждает, что герцог принес клятву верности достаточно тихо, ее могли услышать только те, кто находился на небольшом расстоянии от него[135]. Тем не менее он пошел на это, ожидая получить желаемый титул. Отъезд императора нарушил планы герцога, переоценившего власть Фридриха, который, скорее всего, был вынужден отказаться от прежних договоренностей из-за враждебной позиции некоторых курфюрстов по отношению к Карлу Смелому. Получить еще более могущественного противника в пределах империи было не в их интересах[136]. Хотя переговоры с императором и не прекратились, с этого времени очевидна определенная антиимперская нотка в бургундской политике, связанная в том числе и с желанием Карла Смелого всё-таки получить корону если не путем переговоров, то военными действиями. Поворот на восток в его внешней политике в 70-е гг. XV в. связан как раз с желанием укрепить свои позиции на имперском пространстве.

Этот небольшой экскурс во взаимоотношения Бургундского государства и Священной Римской империи ярко демонстрирует неоднозначность позиций обеих сторон. Бургундские герцоги, пытаясь достичь желаемого, хотели использовать авторитет императора для создания королевства, добиваясь при этом его независимого от империи статуса. Помочь в этом могла и разработанная концепция власти герцога, который претендовал в том числе и на некий авторитет в духовных делах, ставивший его если не выше, то по крайней мере наравне с императором.

Бургундские чиновники и историки[137] всеми способами пытались доказать, что авторитет и власть герцога ничуть не уступает авторитету императора, а даже превосходит его. Оливье де Ла Марш доносит до нас отголоски этих теорий, утверждая, что император Священной Римской империи становится таковым только в результате выборов, а это значительно понижает его статус по сравнению с наследственными государями[138]. Выборный государь в отличие от наследственного не мог обладать каким-либо особым благословением – утверждение, весьма распространенное во французской политической мысли классического Средневековья[139]. Несомненно, оно было взято на вооружение бургундскими идеологами. Даже не обладая титулом, равным королевскому или императорскому, герцог Бургундский уже в силу своей наследственной власти, а еще более в результате происхождения из французского королевского дома, ни в чём не уступает императору. Тот же де Ла Марш приводит любопытный эпизод, ярко иллюстрирующий это утверждение. При встрече с императором Филипп Добрый не спешивается перед ним, подобно другим имперским князьям. Из всех возможных причин такого поведения наиболее близкой к истине автор считает следующую: герцог так поступил, потому что по отцовской линии он происходит из королевского рода, и ему очень хотелось подчеркнуть этот факт[140]. Поэтому неслучайно, что де Ла Марш приводит все возможные родственные линии Филиппа Красивого, которому он посвятил свой труд, доказывая знатность его происхождения не только по отцовской линии (Максимилиан Габсбург), но и по материнской (Мария Бургундская), в которой смешалась кровь стольких королевских домов (французского, английского, португальского).

Любопытна концепция другого бургундского хрониста, Жана Молине. В прологе к своей хронике он уделяет особое внимание осуществлению власти на земле. Не порывая с традиционной концепцией о едином государе как подобии единого Бога, Молине пытается в то же время доказать обоснованность притязаний Бургундских герцогов на высшую власть в своих владениях. В противовес озвученной им же идее о необходимости служить единственному государю-защитнику хронист выдвигает теорию, которая сводит на нет универсалистские устремления императоров. Он пишет о «необходимости» разделения высшей власти между многими сеньорами и для доказательства своей правоты приводит два главных аргумента. Поскольку земля разделена на различные регионы, отличающиеся климатом, языком, религией, и эти регионы удалены друг от друга на значительные расстояния, один государь не может управлять ею, для этого требуется множество правителей. Однако более существенно то, что наличие своего государя или трона в каждом регионе диктуется необходимостью отправлять правосудие и заботиться об общем благе[141]. Таким образом, Молине утверждает идею о высшей власти каждого правителя в своем государстве, что, несомненно, было важно для герцогов, как и для любого другого монарха. Эти строки автор писал еще в бытность свою официальным историком Карла Смелого.

Поворот в отношении империи и императора произошел в бургундской политической мысли после поражения при Нанси и гибели Карла Смелого. Оказавшись перед лицом французской агрессии и неспособности бургундской элиты противостоять ей, хронисты именно в союзе с Габсбургами увидели возможность сохранения независимости от французской короны. Особенно отчетливо этот поворот заметен в хронике Молине, чьи доводы в пользу высшей власти герцога мы только что приводили, причем некоторые его аргументы схожи с риторикой защитников идей универсалистской монархии[142]. Уже в описании осады Нейса Молине сетует на враждебную политику Карла по отношению к императору, призывая первого взять в руки оливковую ветвь вместо копья и следовать примеру отца, который, по словам хрониста, «очень любил Святую Империю»[143]. Чем более усугублялась ситуация в войне с французским королем, тем более часты становились панегирики в адрес Фридриха III и Максимилиана. Император теперь представлялся единственным верховным правителем на земле подобно Богу на небесах, он являлся «отцом отцов, царем царей, сеньором всех сеньоров»[144]. Иными словами, постулируется уже совершенно чуждая периоду правления и Филиппа Доброго, и Карла Смелого идея о том, что власть императора Священной Римской империи распространяется на все государства, в том числе и на Бургундское, и даже на Французское королевство. В хронике Молине очень ярко выражена надежда на то, что бургундские земли будут спасены в случае брака единственной наследницы герцога и Максимилиана. Сцену встречи послов императора с Марией Бургундской историк представил как библейский сюжет Благовещения. Марии сообщается, что император соблаговолил дать ей в мужья своего сына, и от этого брака родится ребенок, который избавит ее народ от смертельной опасности[145]. Здесь важны не только аналогии между людьми и библейскими героями, но также и то, что подданные Бургундских герцогов предстают как «избранный народ», который предназначается Богом через его земного наместника к спасению.

Возвращаясь к идее о божественном происхождении власти герцога, нужно отметить, что оно предоставляло особые полномочия государю по отношению к своим подданным, способствуя становлению теории об особом статусе герцога, о его абсолютной власти над подданными. Не отказываясь от преимуществ, приносимых концепцией сакральности власти государя, герцоги черпали и из других источников те аргументы, которые позволили бы укрепить их положение внутри государства. Одним из них стало римское право с его идеями о верховенстве правителя, который объявлялся источником всякого закона, отождествляемого с его желанием. Однако римское право оказалось противоречивым орудием, дававшим аргументы и противникам подобного усиления позиций монарха. Тем не менее на стороне последнего выступали библейские установки на ответственность за подданных, преобразованные в тезис об обязанности государя защищать «общее благо», что делегировало ему особые полномочия, которыми он пользовался для соблюдения общественной «необходимости», «пользы» (впрочем, эти же идеи обусловили укоренение мысли об ответственности правителя за судьбы подданных)[146]. В представлениях официальных идеологов данная концепция означала абсолютизацию власти монарха, ограниченного лишь формулировкой об «общем благе», которую можно было трактовать в пользу как усиления власти монарха, так и ее ограничения обществом. И Бургундия в этом плане не исключение, особенно в правление Карла Смелого с его стремлением установить абсолютную власть в государстве. Этот процесс шел рука об руку с политикой централизации и создания системы единых и, что немаловажно, эффективных государственных институтов. И то и другое неоднозначно воспринималось подданными. Большую роль в разработке новой концепции власти герцога, согласно которой он является наместником Бога на земле и источником всякого закона, сыграл Карл Смелый: он не только готовил теоретическую базу для нововведений, но и воплощал их на практике.

Бургундское общество и политическая элита неоднозначно восприняла политику и идеологию нового правителя. Помимо сторонников укрепления власти герцога (его ближайших советников)[147] существовала чрезвычайно влиятельная группировка противников этой «новой политической теории», основанной на идеях (хотя и несколько переработанных) гражданского гуманизма и зарождающегося абсолютизма. Она не отличалась однородностью, и ее представители (семья де Круа, сеньор де Ла Рош и др.) преследовали разные цели. Но объединяло их одно: они стояли на более традиционных позициях или противились установлению абсолютной власти государя, тоже используя положения римского права, но те, которые утверждали совершенно иные принципы организации власти. Их недовольство вызывало желание герцога укрепить свою власть путем проведения политики централизации и ликвидации вольностей, а также его враждебные отношения с французским королем[148]. В основе взаимоотношений герцога и его подданных лежали традиционные представления о государе как сеньоре, их определяли личностные связи герцога и его вассалов[149]. Однако последние часто являлись еще и вассалами короля, что до какого-то момента не приводило к конфликту с герцогами Бургундскими в силу указанного выше характера их государства. Многие представители бургундской элиты (де Лалены, де Тернан и др.) в определенное время оказывались на службе у короля, участвуя, например, с согласия герцога в заключительном этапе Столетней войны. Карьера графа де Сен-Поль[150], ставшего коннетаблем Франции после войны лиги Общественного блага, также не казалась необычной для многих современников. Впрочем, такая практика демонстрировала еще не до конца оформившееся в среде бургундской элиты представление о Бургундии как о независимом образовании. Со всей очевидностью можно говорить, что Шатлен как раз относился к той ее части, для которой политическую позицию определяли сеньориально-вассальные связи. Потому она весьма негативно воспринимала попытки противоположной стороны, возглавляемой Карлом Смелым и его ближайшим окружением, обосновать претензии на самостоятельность и построить отношения внутри государства на основе подданства. Судьба графа де Сен-Поль показала, что в ситуации острого соперничества Бургундии и Франции и в условиях политики герцога, направленной на обоснование совершенно иной природы своей власти, уже невозможно быть слугой двух господ. Карл Смелый иначе, чем его отец, смотрел на выполнение своими вассалами обязательств перед французским королем. Он рассматривал это как предательство. В ситуации с семейством де Круа[151] противоречия заключались также в их стремлении отстранить тогда еще графа Шароле от решения политических вопросов в период правления Филиппа Доброго, противостоять его всё возраставшему влиянию в государстве путем игры на указанной слабости Бургундии (ее вассальной зависимости по определенным фьефам от французской короны, а владения де Круа находились как раз преимущественно на этих территориях). Могущественный аристократический клан, почувствовавший свою практически безграничную власть в правление Филиппа Доброго (они как фавориты герцога фактически единолично определяли его политику с 1457 г. – времени опалы канцлера Ролена, часто руководствуясь своими частными интересами), пытался сохранить status quo. Им был неудобен молодой энергичный государь, каковым проявил себя Карл Смелый. Случай с Филиппом По, сеньором де Да Рош, несколько иной. Верный подданный Бургундского герцога, он встал на сторону графа Шароле в его конфликте с кланом де Круа, однако после катастрофы 1477 г. оказался на стороне французского короля. Именно он на Генеральных штатах 1484 г. выступил одним из сторонников теории о «народном суверенитете».

В плане противостояния этих группировок показательна позиция Шатлена. Его, конечно, невозможно упрекнуть в поддержке своекорыстной политики Антуана де Круа, несмотря на факт тесных связей историка с членами этой семьи и симпатий, испытываемых к ее главе. Шатлен как может защищает де Круа от нападок графа Шароле на страницах хроники, утверждая, что Карла преследуют какие-то фантазии по поводу заговора и интриг с их стороны[152]. Даже очевидно враждебные и негативные для Бургундского дома поступки не вызывают осуждения у Шатлена, например, продажа Людовику XI стратегически важных городов на Сомме[153]. Лишь дело бастарда Рюбанпре, одного из родственников де Круа, заставляет историка увидеть двойную игру, которую вел Антуан. В отличие от него, преследовавшего собственные цели, Шатлен прежде всего оставался верен интересам герцогов Бургундских. Разочарование историка в де Круа очевидно, как очевидна и его попытка оправдать невнимательность Филиппа Доброго, позволившего так искусно манипулировать собой, и свою неспособность сразу увидеть в их поступках корыстные мотивы. Усматривая в действиях этой семьи причину ухудшения внутреннего положения во владениях герцогов Бургундских, Шатлен пишет, что Филипп Добрый не мог поверить в измену тех, кто служил ему верно в течение стольких лет, считая все обвинения в их адрес выдумками окружения графа Шароле и влиянием на него матери, Изабеллы Португальской[154].

Тем не менее в своих представлениях о власти государя Шатлен придерживается взглядов, свойственных той части элиты, к которой принадлежала семья де Круа. Ему чужды идеи, проповедуемые Карлом и его окружением, их устремления преодолеть пережитки «старого» общества, основанного на принципах сеньориально-вассальных отношений, выстроить новую систему подданства и новую концепцию власти. Призывая герцога соблюдать привилегии областей и сословий, Шатлен словно не видит негативных последствий такой политики. В то же время ему, возможно, они были и не столь очевидны, как, например, людям, сталкивавшимся с ними почти каждый день. Среди них следует назвать Жака дю Клерка, запечатлевшего на страницах своих мемуаров вопиющие злоупотребления власть имущих – тех, кто обладал этими привилегиями и свободами.

Жака дю Клерка можно отнести к той группе, которая ратовала за укрепление власти государя и наведение порядка в государстве. Причем это касалось всех сфер жизни общества, например, сферы правосудия. Аррас, где жил дю Клерк, – резиденция епископа, следовательно, там постоянно соперничали две судебные инстанции – суд епископа и суд эшевенов, что вносило известный беспорядок и произвол в область отправления правосудия. Мемуарист достаточно ярко рисует картину современного ему графства Артуа, в котором никто не мог чувствовать себя спокойно. По его словам, ни один человек, будь то крестьянин или ремесленник, не осмеливался ходить безоружным, опасаясь разбойников, поэтому казалось, что каждый является воином[155]. В рассматриваемый период Аррас стал еще и передовой в борьбе с ведовством. «Мемуары» дю Клерка сообщают о почти ежедневных казнях людей, подозреваемых в этих преступлениях, что указывает на особое рвение, проявляемое инквизицией в этом регионе[156]. Причем размах охоты на ведьм был, по словам хрониста, таков, что жители Арраса снискали себе по всему королевству порочную репутацию[157]. Это, разумеется, не могло не сказаться на всех сферах деятельности города, в том числе и на торговле. Потребовалось даже личное вмешательство герцога, чтобы как-то урегулировать ситуацию в городе. Помимо ведовства дю Клерк обращает внимание читателей на злоупотребления местных сеньоров, среди которых особое раздражение у автора вызывает Антуан, бастард Филиппа

Доброго. Он приводит много эпизодов, где бастард выставлен явно в негативном свете. Например, он упрекает Антуана в бегстве с поля сражения во время войны с восставшим Гентом или в неэффективности его похода против турок, несколько раз повторяя, что эта экспедиция не принесла никаких плодов[158]. Венцом всех злоупотреблений являются насильственные браки дочерей и вдов богатых горожан со слугами бастарда. Дю Клерк даже оправдывает незамедлительный брак вдовы богатого ремесленника на следующий день после похорон ее мужа из опасения быть насильно выданной замуж за человека из окружения бастарда[159]. Острая негативная реакция дю Клерка и, очевидно, той группы, выразителем интересов которой он был, на многочисленные злоупотребления демонстрирует их желание вмешательства герцогской власти, укрепления ее позиций на местах.

Позиция Жака дю Клерка отражает настроения той части бургундского общества, которая видела в сильной власти герцога залог порядка и благополучия государства, т. е. тех, кто испытывал на себе произвол со стороны крупных сеньоров. Эти желания совпадали с устремлениями самой власти в лице герцога и его ближайших сподвижников.

Утверждая столь высокий статус власти государя, и сами герцоги, и окружавшие их интеллектуалы не могли не столкнуться с чрезвычайно деликатной для них проблемой отсутствия королевского титула. Попытки получить титул короля хотя бы по своим имперским владениям или воплотить проект Карла Смелого стать Римским королем не увенчались успехом. Всё это требовало разработки какой-либо теории, позволившей бы им чувствовать себя равноправными с другими европейскими монархами. В этом плане интересную концепцию выдвигает Шатлен. Учитывая его принадлежность к сторонникам франко-бургундского примирения, нельзя утверждать, что он считал необходимым условием наличие королевского титула у герцога Бургундского. Однако враждебное отношение французских королей, с одной стороны, а с другой – стремление убедить герцога не отдаляться от королевства заставляли Шатлена искать возможные пути, чтобы компенсировать этот существенный недостаток. По его мнению, Бургундские герцоги, в том числе и Карл Смелый, могли в определенной степени достичь желаемого благодаря своим добродетелям, ибо именно они, а не титулы, были способны возвысить герцогов над другими государями[160].

Похожий выход из сложившейся ситуации предлагает и Жан Молине. Он указывает, что порой обладатели королевского титула не могут вынести «тяжести короны» и вследствие каких-либо своих деяний теряют ее и королевство безвозвратно. С другой стороны, герцогства или графства могут достичь куда больше успехов, нежели королевства. Приводит автор и достаточно красноречивый пример. Царь Рима совершил проступок – убил человека, в результате чего царский род прервался. Однако, даже не обладая царским титулом, последующие правители Рима сумели добиться вершин могущества и расширить свое государство. Они носили лишь лавровый венец, но память об их триумфах жива и по сей день[161]. Другой пример: дети Израиля, не довольные своими судьями, пожелали иметь царя. В итоге народ погряз в пороках и обратился к идолопоклонничеству и поэтому теперь не имеет ни царя, ни своей земли. Бургундское государство выступает у Молине наследником великих империй, стремившихся к безграничному господству: Ассирийской, Персидской, Македонской и Римской, в нём процветают добродетели и правят выдающиеся государи[162].

Очевидно, что два этих автора пытаются предостеречь Карла Смелого от опасностей, которые таят его честолюбивые планы. Они призывают его довольствоваться тем титулом, которым он обладает в настоящее время, и если и стремиться к более высокому, то делать это в плане «моральном», т.е. обладать добродетелями, которые ценятся выше, чем титулы. Ибо погоня за титулами и безграничным господством приводит к нравственной порче человека и может обернуться гибелью его самого и государства. Так пали предшествующие империи, такая участь в конечном итоге постигла Александра Македонского в изображении придворного переводчика Васко да Лусены[163]. Именно благодаря добродетелям Филипп Добрый, который, несомненно, заслуживал короны[164], получил в раю скипетр и лавровый венец, как государь, равный по своему достоинству и заслугам наиболее почитаемым в период Средневековья персонажам (Юлию Цезарю, Карлу Великому и др.)[165]. Лавровый венец символизирует у хрониста добродетельного государя, но, с другой стороны, этот символ, ассоциировавшийся с античными временами, указывал на определенные королевские или даже имперские амбиции. В этом ракурсе его рассматривал сам Карл Смелый. На медальоне, выполненном в 1474 г. итальянцем Джованни ди Кандида, герцог изображен увенчанным лавровым венцом, как римский император, что демонстрировало его стремление получить корону даже после неудачи в Трире.

Не меньшую роль в процессе укрепления власти государя играли и доводы защиты «общего блага», «общего дела». Эти лозунги с начала XV в. постоянно использовались Бургундскими герцогами в борьбе со своими противниками – прежде всего внутри королевства в пору борьбы за влияние на короля Карла VI[166]. Однако в середине века эти слова приобретают совершенно иное значение и становятся орудием укрепления власти герцогов в самом их государстве, что связано не только с формулой римского права о необходимости для государя заботиться об общем благе, но и с распространением при дворе идей гражданского гуманизма, связанных с изменением политического сознания благодаря становлению теории об ответственности государя и всех граждан перед обществом. В этом процессе особую роль играли учение церкви об обязанностях государя по отношению к своим подданным, идеи, зарождавшиеся в среде чиновников[167], а также переводы на французский язык сочинений итальянских мыслителей и античных авторов (в частности, сочинения Цицерона «Об обязанностях», трактатов Буаноккорсо да Монтеманьо и Джованни Ауриспы). Вполне естественно, что при переводе идеи флорентийских авторов и Цицерона приспосабливались к существующей в Бургундском государстве действительности и часто приобретали совершенно иной смысл. Однако и в переработке они сохраняли первоначальную концепцию, определяя круг «обязанностей», исполнение которых правителем будет способствовать поддержанию порядка в государстве и обеспечению блага подданных. Если говорить о главных идеях, воспринятых из сочинений Цицерона и итальянских гуманистов, то это положение о необходимости государя лично отправлять правосудие, которое должно быть доступно всем его подданным (добродетель справедливости), и заботиться об «общем благе»[168]. В период правления Карла Смелого эти тезисы становятся доминирующими при обосновании прав на абсолютную власть, которая единственно может способствовать «общему благу». В дошедших до нас речах герцог и канцлер Югоне утверждают, что единственная цель, которую преследует Карл Смелый в своей политике, – защита интересов подданных. При этом подчеркивается факт общественного служения не только государя, но и его подданных, обязанных пожертвовать всем ради спасения государства, т. е. поступить так, как делает сам герцог[169].

Тема защиты государем «общего блага», представления о нём как о «служителе» были основными сюжетными линиями в интерпретации двенадцати подвигов Геракла, разыгранных во время торжеств по случаю заключения брака между Карлом Смелым и сестрой английского короля Эдуарда IV Маргаритой Йоркской. Здесь же стоит обратить внимание на трактовку его подвигов с точки зрения функций правителя. Автором этих театрализованных представлений являлся не кто иной, как Оливье де Ла Марш. Поэтому их содержание можно рассматривать не только как выражение официальной идеологии, но и в определенной степени как его собственные размышления об обязанностях государя. Интерпретация де Ла Маршем подвигов Геракла[170]указывает, что ему не были чужды идеи, разрабатывавшиеся ближайшим окружением Карла Смелого. Да и могло ли быть иначе, если он сам выступает как один из преданнейших сподвижников нового герцога?

Остановимся на некоторых эпизодах, которые наиболее ярко демонстрируют «политическую программу» Карла Смелого. Проблема «общего блага» и защиты интересов подданных государем обыгрывается в нескольких сценках. Интерпретация второго подвига Геракла, представленного на торжествах в Брюгге в 1468 г., указывает на то, что правителю надлежит защищать не свои частные интересы, заботиться не о личном благе, но об интересах государства. Геракл, в трактовке автора, первым привозит в Грецию овец, что способствует обогащению страны благодаря производству шерсти. Этим поступком он показывает пример другим государям, которые должны всё свое время тратить на достижение своей основной цели – «общего блага»[171]. При описании еще нескольких подвигов зрителям сообщается мораль: совершив доблестный поступок, Геракл принес народу мир и благоденствие[172], и в конечном итоге именно эта задача определяет все его действия. Другой подвиг интерпретируется как необходимость быть справедливым по отношению к любому человеку независимо от его положения в обществе. Государи призываются к ниспровержению тиранов, которые не признают этого[173]. Подобные размышления о роли государя перемежаются с вполне традиционными представлениями о нём как о доблестном рыцаре, примере добродетели. Это в очередной раз подчеркивает эклектичность политической мысли в Бургундском государстве.

Переплетение этих концепций власти государя в политических идеях Карла Смелого, даже тех, которые на первый взгляд противоречили друг другу, преследовали одну цель – идеологическое обоснование притязаний на совершенно новый статус его власти, единственной в своем роде, которая способна и по происхождению, и по своим функциям обеспечить существование государства и подданных. Она должна была вырваться из традиционных феодальных представлений, например, о том, что государь обязан довольствоваться доходами со своих земель и только в экстренных случаях может рассчитывать на помощь населения, а также утвердить высшую судебную власть правителя. Всё это могло бы помочь герцогам в проведении политики централизации.

Одним из способов укрепить власть государя и придать ей таким образом характер «власти для всех» стало провозглашение верховенства государя в сфере отправления правосудия. Проводников этой политики, безусловно, вдохновлял пример Франции, где реализация высшей судебной власти монарха сыграла ведущую роль в процессе укрепления королевской власти[174]. Утверждение этого принципа в Бургундии означало не только притязание герцогской власти на верховенство в своих владениях, но и независимость от французской короны, ибо право на высшую судебную власть было важным показателем не только уровня политического могущества государя, но и суверенного характера государства. Препятствием на пути достижения герцогами высшей судебной власти являлся Парижский Парламент, олицетворявший собой суверенитет французского монарха[175]. Именно в Парижский Парламент направлялись апелляции на решения местных судов, в том числе из Бургундии, Фландрии и других французских фьефов, которыми владели герцоги Бургундские. Обращаясь к истории Бургундского государства, можно констатировать, что даже в периоды, когда герцоги пользовались фактически полной автономией от короля, парламент продолжал оставаться связующим звеном, не допуская полного отпадения французских фьефов от королевства. Графство Фландрия – показательный тому пример. Несмотря на постоянное сокращение обращений в Парламент из Фландрии в период 1446-1471 гг., они не исчезли окончательно. И лишь Карлу Смелому удалось на определенное время положить конец этой практике[176]. Поэтому герцог, объявляя свои парламенты «суверенными», стремился в первую очередь к достижению в своих владениях полного суверенитета, который он понимал как отсутствие каких-либо высших судебных инстанций вне своего государства. Политика герцога была направлена на то, чтобы изъять свои земли из-под юрисдикции Парижского Парламента, что ему удалось сделать в 1471 г., воспользовавшись нарушением Людовиком XI условий мира в Перонне. Отныне все жалобы населения герцогства Бургундии должны были разбираться в Совете (парламенте) в Дижоне[177], а в 1473 г. создается единый парламент в Мехелене (Малине) для северных владений[178]. Однако призванные выполнять функцию высших судебных инстанций и таким образом способствовать реализации судебной власти герцога новые учреждения с поставленной задачей полностью не справились (хотя с 1472 г. и до конца правления Карла Смелого не было подано ни одной апелляции в Парижский Парламент). Здесь важно подчеркнуть и заведомо оппозиционный настрой северных владений, не желавших терять свои судебные привилегии – что выразилось в роспуске парламента в 1477 г. сразу после гибели Карла Смелого, – и чувство принадлежности к королевству, свойственное французским фьефам герцогов Бургундских на юге их государства. Зато судебный департамент двора с лихвой позволял компенсировать этот недостаток и представлял герцога Бургундского как вершителя правосудия в его владениях. Речь идет о знаменитых аудиенциях, которые давал Карл Смелый два или три раза в неделю. Они были призваны продемонстрировать личное участие государя в отправлении правосудия в духе цицероновского утверждения о том, что это первостепенная обязанность государя[179], или в подражание примеру Кира Великого, одного из любимых героев Карла, объявлявшего государя «живым законом»[180]. Сам герцог считал правосудие своей главной обязанностью, порученной ему Богом[181]. Оливье де Да Марш, описавший эти аудиенции в трактате о дворе, отмечает, что благодаря им герцог мог лично выслушать жалобы всех просителей независимо от их социального происхождения и вынести приговор[182]. Иными словами, они были призваны показать герцога защитником бедных и обиженных, представителем интересов всех подданных, даже тех, кто, по словам де Да Марша, обычно не находится «рядом с ним»[183]. В этом плане он, казалось бы, должен заслужить в глазах современников похвалу, ведь частыми замечаниями в адрес государей были как раз упреки в небрежении судебными обязанностями (например, критика Карла VII Ж. Жувеналем дез Юрсеном[184]). Однако подобная практика не у всех вызывала восторженные отклики. Например, Шатлен не без доли иронии указывает, что в свое время он не встречал такого ни при каком-либо другом дворе[185]. Утверждая это, официальный историограф немного лукавил. Подобные аудиенции, восходящие к судебному департаменту курии сеньора, не были бургундским изобретением: примерно в это же время их давал герцог Милана (если говорить только о современниках). Подобная практика свидетельствовала о том, что судебный департамент двора, рассматривая не только исключительные, но и ординарные дела, в какой-то степени компенсировал еще не вполне налаженную работу специально созданных для отправления правосудия институтов[186]. Другими словами, реальные возможности не совпадали с притязаниями герцогов. Разумеется, политика «модернизации», которую проводил Карл Смелый, отвечала «духу» времени – централизация, развитие государственных институтов. Однако незавершенность этого процесса, очевидно, сказалась на его дальнейшей судьбе. Возвращаясь к проблеме судебных функций государя, необходимо еще раз отметить, что они как никакие другие подчеркивали не только его высшую власть, но и ее публичную природу. Ибо государь призван заботиться не о своем собственном благополучии, но о благе общества, которое, по словам Карла Смелого, «не сможет существовать, если не поручено государям, являющимся публичными персонами»[187].

Рассмотрение представлений бургундских историков о власти герцога позволяет в очередной раз обратить внимание на специфику Бургундского государства и на трудности, с которыми столкнулись его правители. Их стремление обосновать политическую автономию стимулировало разработку в официальной пропаганде вопроса о власти государя, что нашло отражение и в исторических сочинениях бургундских хронистов, материалы которых стали главным объектом исследования в данной работе. Сам ход истории определил исключительный интерес к этой проблеме. Устранение герцогов с внутриполитической арены Французского королевства способствовало тому, что все усилия Филиппа Доброго были нацелены на расширение своих владений главным образом за счет имперских земель и на достижение политической автономии. В то же время территориальная экспансия требовала политики централизации, проходившей с большими трудностями. Рефлексии бургундских мыслителей о статусе герцога имели целью доказать его независимость от французского короля и императора, обосновать его притязания на высшую власть в государстве, что выразилось в представлении о нём как о верховном правителе, призванном защищать «общее благо» подданных, которые, в свою очередь, должны беспрекословно ему подчиняться.

Анализ представлений бургундских историков о власти герцога позволяет сделать вывод о неоднородности политической мысли в Бургундском государстве, о наличии разных, часто противоположных, позиций по наиболее важным проблемам внутренней и внешней политики. И дело не только в противопоставлении поколений (поколения Филиппа Доброго и Шатлена, сознававших себя и владения Бургундского дома частью Франции, с одной стороны, и поколения Карла Смелого и де Ла Марша, обосновывавших автономию Бургундии – с другой), как это иногда представляется в историографии, а, скорее, в особенностях их личного опыта, позициях, занимаемых при дворе, принадлежности к той или иной политической группе бургундской элиты. Наконец, различия в концепциях хронистов определялись временем написания их сочинений. В то же время эта неоднозначность в какой-то мере отражает специфику Бургундского государства – политического образования, находящегося в вассальной зависимости от короля и императора, отстававшего в процессе оформления публично-правовой природы власти государя, но претендовавшего на суверенитет. Показательна не только позиция хронистов, не отличавшаяся четкостью, но и двойственность подхода к этому вопросу самих государей, которые стремились к обеспечению независимости своих владений и в то же время не могли отказаться от преимуществ, которые дает происхождение из французского королевского дома. Подобная неопределенность обусловила отсутствие четко выраженной официальной идеологии, а значит, и сознательной внутренней и внешней политики.

Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов[188]

Любой двор монарха в Средние века[189] являлся не только политическим центром государства, местом, где была сосредоточена властная элита и крупная аристократия, но также и культурным центром[190]. Двор, при котором творили живописцы, поэты, музыканты и представители других искусств, определял основные тенденции развития культуры, диктовал нормы поведения, моду. Бургундский двор[191] выделялся на фоне дворов других европейских государей не только своей роскошью и богатством. Именно двор герцогов Бургундских стал местопребыванием многих из наиболее крупных и известных представителей французской культуры позднего Средневековья. В настоящей работе хотелось бы обратить внимание как раз на тех, кто составлял так называемую «бургундскую школу» не только в историографии, но и в письменной культуре в целом. При этом нас будет интересовать в первую очередь вопрос о восприятии ими герцога Филиппа Доброго, с которым связывают период наивысшего подъема (как политического, так и культурного) Бургундского государства.

«Я не знал ни одной другой сеньории или страны, которая бы при всех равных условиях и даже будучи гораздо большей по размерам, столь же изобиловала богатством – движимостью и постройками, где бы столь же расточительно тратились деньги и устраивались богатые празднества и пиршества, как в этой стране в то время, когда я там жил»[192]. Так написал в своих «Мемуарах» Филипп де Коммин о Бургундском государстве, процветавшем, по его мнению, 120 лет, из которых почти полвека приходилось на правление Филиппа Доброго (1419-1467). По мнению французского исследователя Ж. Бланшара, воспоминание о времени этого процветания и счастья является лейтмотивом произведения Коммина[193], связавшего свою судьбу со службой французскому королю. Третий герцог Бургундский из династии Валуа не только значительно расширил владения Бургундского дома. При нём Бургундия превратилась в одно из ведущих политических образований на карте Европы, а двор герцога смог затмить дворы королей и императора. Филипп Добрый привлекал на службу крупнейших художников и музыкантов эпохи, устраивал грандиозные празднества и рыцарские турниры, а о его богатстве и щедрости ходили легенды. Поэтому неудивительно, что образ «Великого герцога Запада» ассоциировался у современников с благополучием и процветанием Бургундии и вызывал живейший интересу исследователей. Впрочем, монографических работ, посвященных Филиппу Доброму, не так много. Последней попыткой наиболее полно проанализировать все аспекты политической и экономической истории Бургундского государства при Филиппе Добром стала книга Р. Воэна, появившаяся в 1970[194]. Именно Воэн, в отличие от других историков, оказался достаточно критичен в отношении результатов правления герцога. За пышностью двора он сумел разглядеть существенные просчеты в политике Филиппа Доброго и сделал неутешительный вывод о неудачных для Бургундского государства итогах его правления.

Однако современникам всё казалось совершенно иным. Попытаемся выделить основные мотивы в восприятии бургундскими придворными (историками, поэтами и государственными деятелями)[195] Филиппа Доброго – его личных качеств, политики.

Для политической мысли позднего Средневековья характерно особое внимание, уделяемое авторами персоне правителя. По всеобщему убеждению, именно от государя в конечном итоге зависела судьба его подданных, способность государства противостоять трудностям, вызываемым внутренними конфликтами и внешней агрессией[196]. Следовательно, фигура монарха, его личные качества и способности стали преобладающей темой в политических концепциях.

В сочинениях бургундских придворных авторов можно найти портреты практически всех европейских правителей XV в., но главным образом их внимание останавливалось на персонах герцогов Бургундских и королей Франции, что отражало политическую ситуацию, в которой находилось Бургундское государство в то время. Само отношение авторов к тем или иным государям также диктовалось этой политической действительностью, их целями или собственными пристрастиями, несмотря на частые упоминания о творческой независимости. Впрочем, очевидная ангажированность не мешала им в определенные моменты критиковать герцогов, исходя из более важных соображений, чем простая преданность своему господину[197].

Бургундская литература изобилует трактатами, панегириками и историческими сочинениями, посвященными Филиппу Доброму. К тому же все бургундские хроники XV в. так или иначе охватывают время его правления, а значит, дают оценку этому герцогу. В данной работе хотелось бы остановиться на сочинениях панегирического характера – отдельных или включенных в текст хроник и мемуаров. Таковыми являются трактаты «Книга о добродетелях герцога Бургундского и Брабантского Филиппа» (Liber de virtutibus Philippi Burgundiae et Brabantiae ducis») Жана Жермена[198], «Восхваление подвигов и славных деяний герцога Филиппа, который называл себя великим герцогом и великим львом» (Declaration de tous les hauts faits et glorieuses adventures du due Philippe de Bourgogne, celuy qui se nomme le grand due et le grand lyon) Жоржа Шатлена[199], «Трон чести» (Le trosne d'honneur) Жана Молине[200], а также отрывки из «Истории Золотого руна» Гийома Фийатра[201], «Мемуаров» Оливье де Ла Марша[202], «Мемуаров» Филиппа де Коммина и «Древностей Фландрии» Филиппа Виланта[203]. Три первых автора посвятили Филиппу Доброму отдельные произведения. Жермен в 1451 г. на капитуле ордена Золотого руна в Монсе преподнес графу Карлу де Шароле (будущему герцогу Карлу Смелому) книгу о добродетелях отца[204], призывая юного наследника бургундского престола следовать его примеру. С той же целью Шатлен написал трактат о деяниях Филиппа Доброго, но уже через несколько месяцев после его смерти (лето 1467 г.). В «Обращении к герцогу Карлу» он снова будет апеллировать к образу Филиппа Доброго, чтобы наставить нового правителя в добродетели[205]. Жан Молине откликнулся на смерть герцога прозиметром «Трон чести» (1467), в котором высказал мысль о том, что благодаря своим добродетелям Филипп Добрый восходит на трон чести[206]. Что же касается четырех последних авторов, то они включили панегирики или рассуждения о Филиппе Добром (причем достаточно компактно) в свои основные труды, при этом время написания этих текстов разнится. Если «История Золотого руна» Фийатра относится к началу 1470-х гг. (автор умер в 1473 г.), то главы из «Мемуаров» де Да Марша и введение, в которых он говорит о Филиппе Добром, были написаны во второй половине 1480-х – 1490-е гг. Труд Виланта относится, по-видимому, к началу XVI в.

У данной работы нет цели осветить все добродетели, приписываемые Филиппу Доброму. Многие из них традиционно указывались применительно ко всем государям[207]. В первую очередь хотелось бы обратить внимание на те из них (безусловно, важные и с точки зрения хронистов, и на наш взгляд тоже), которые позволяют прояснить политическую позицию рассматриваемых авторов, выявить их симпатии и антипатии, что позволило бы продемонстрировать наличие различных взглядов при бургундском дворе. Какие именно качества правителя они выносят на первый план, что превозносят, а что, наоборот, осуждают? Эти порой небольшие и краткие указания помогают судить о причинах, побудивших того или иного автора взяться за написание конкретного сочинения, об их принадлежности к одной из групп при бургундском дворе. Это тем более важно, что большинство подобных сочинений были написаны уже после смерти герцога, в правление его сына Карла Смелого или даже после гибели последнего. Данный факт придает суждениям авторов еще больший интерес. Да и само описание образа Филиппа Доброго почти всегда идет в сравнении с образом Карла Смелого. Кроме того, выделяя то или иное качество герцога, авторы иногда дают возможность исследователям отметить некоторые особенности придворной жизни в эпоху двух последних герцогов Бургундских из династии Валуа.

Однако Филиппа Доброго сравнивали не только с сыном, но и с другими государями той эпохи. Как не вспомнить знаменитую «Галерею принцев» из хроники Шатлена[208]? Без сомнения, для нас наибольший интерес представляет сравнение герцога с французскими королями.

Оливье де Ла Марш, описывая двор Карла Смелого, заметил, что первейшей обязанностью государя является служение Богу[209]. В этом плане все авторы отмечают необыкновенную набожность Филиппа Доброго. Молине в «Троне чести» проводит герцога по двум небесам, получившим названия Истина (Verite), олицетворяемая Церковью, и Исключительность благодати (Singularite de grace)[210]. По словам Шатлена, герцог «служил Богу и страшился его, особо почитал Богоматерь»[211]. Герцог много часов проводил в молитвах, как пишет Фийатр, заказывал мессы во многих храмах, раздавал милостыню[212]. Ему вторит и первый официальный историограф, указывающий, что Филипп Добрый любил давать милостыню щедро, причем тайно[213]. Также Шатлен сообщает, что герцог основал много храмов, в том числе на Святой земле, в Иерусалиме. Иными словами, поступки Филиппа Доброго соответствовали тому, что полагалось делать истинному христианскому государю. Его благочестие, естественно, не ограничивается тем, что указали наши авторы. Французский историк Б. Шнерб посвятил весьма обстоятельное исследование свойственным герцогу проявлениям благочестия, о которых умалчивают авторы в рассматриваемых нами сочинениях. Среди них – паломничества, щедрые пожертвования монастырям и церквям, почитание святых, в том числе покровителей Французского королевского дома.

Одной из ключевых тем в характеристике герцога является защита церкви и христианства. Идеальный государь должен выполнять свои обязанности перед Богом и церковью, поэтому Жан Жермен именно с этой добродетели начинает свой трактат[214]. В период Великой схизмы данный факт становился особенно важным в характеристике правителя. С этой точки зрения, герцоги Бургундские представлялись в очень выигрышном свете. У Шатлена Филипп Добрый выступает как единственный защитник папского престола во время трудностей, связанных с соборным движением[215]. Особое рвение проявлял герцог и в освобождении Святой земли[216], в его политике важное место занимала организация крестового похода против турок[217]. Эта неудавшаяся затея послужила всё же отличным поводом для восхваления герцога, позволяя противопоставить его другим государям, пренебрегшим делом защиты церкви. Шатлен вкладывает даже в уста Карла VII похвалу Филиппу Доброму. Король, узнав о намерении герцога, отметил, что последний является самым уважаемым принцем из всех[218], что, впрочем, не мешало ему препятствовать осуществлению этого плана. Трактат Жана Жермена практически целиком преследовал цель обосновать крестоносные амбиции Филиппа Доброго, показать его единственным защитником христианства. Следствием этого стало включение в текст рассказа о посольствах Жоффруа де Туази, об осаде мамлюками Родоса в 1444 г.[219] Первый канцлер ордена Золотого руна не преминул воспользоваться случаем, чтобы продемонстрировать желание герцога отправиться на освобождение Святой земли, заручившись при этом поддержкой других государей, для чего к ним были отправлены посольства: к папе Николаю V во главе с Жаном де Круа, к королю Франции во главе с самим Жаном Жерменом и т. д.[220]. Жермен заканчивает свое сочинение рассказом о подавлении восстания в Генте в 1453 г., когда, по его мнению, уже ничто не мешает герцогу сосредоточиться на своей главной задаче – организации крестового похода.

У Оливье де Ла Марша только герцог Бургундский предстает защитником церкви, ибо остальные европейские государи не спешили прийти на помощь[221]. Этот сюжет стал краеугольным камнем в восхвалении герцога во время банкета Фазана, одним из организаторов которого (впрочем, как и многих других придворных празднеств) являлся де Ла Марш[222]. Особое внимание зрителей и участников этого праздника было обращено на тот факт, что герцог не является единственным правителем, к которому обратились за помощью: сначала это были император, французский король и т. д. Однако они, видимо, не выказали достаточного рвения в деле защиты веры, поэтому последовало обращение к Филиппу Доброму. Действительно, сам герцог направлял посольство к Карлу VII с целью убедить его совместно предпринять что-либо, чтобы помочь Византии, но безрезультатно[223]. Таким образом, Филипп Добрый со своей давней мечтой о крестовом походе остался единственным защитником христианской веры и мира среди европейских государей. Тем более важной для него, как представляется, стала возможность во всеуслышание заявить о своем намерении и продемонстрировать этим преданность делу веры в отличие от других государей, стоящих выше него по титулу. Это служило укреплению позиций герцога не только внутри его государства, но и на международной арене[224].

В отличие от герцога «христианнейший» король Франции явился инициатором Буржской Прагматической санкции, сделавшей положение французской церкви более автономным и вызвавшей конфликт со Святым престолом[225]. Король не был, по мнению Шатлена, защитником церкви, как его предшественники[226]. Иными словами, Карл VII не оправдал надежд, возлагаемых на «христианнейшего» короля, заключавшихся как в защите церкви, так и в поддержании мира[227]. Наоборот, он стремился сеять раздор, в том числе и между ним самим и Филиппом Добрым, как это произошло в конфликте из-за Люксембурга[228].

Известный французский медиевист Ж. Дюфурне в статье, посвященной образу Карла Смелого в бургундских хрониках, отметил, что одной из превозносимых черт герцога является его храбрость. Современники воспринимали его как доблестного рыцаря (heros chevaleresque)[229]. Однако не только в характеристике этого герцога преобладают подобного рода панегирики. Почти все сочинения, посвященные Филиппу Доброму, открываются перечислением его завоеваний. Читателю в деталях сообщают о том, как именно герцог расширял границы владений Бургундского дома, боролся с мятежниками и внешними врагами[230]. Таким образом, Филипп Добрый также заслуживает восхваления как рыцарь. Этот факт вовсе не случаен, учитывая авторитет, которым пользовались рыцарские добродетели при бургундском дворе – оплоте рыцарской культуры в XV в. Поэтому именно смелость и мужество особенно ценились бургундскими историками в их государе, а противоположные качества, соответственно, считались пороками. На первое место среди качеств, необходимых для командования армией, Оливье де Да Марш ставит храбрость (vaillance), т. к. «мужество (твердость духа), которое является исходной точкой храбрости, – главная из основных добродетелей»[231]. Для него, как и для большинства современников, настоящий государь – это, прежде всего, доблестный рыцарь. Неслучайно трое из четырех герцогов Бургундских получили от современников прозвища, соответствующие главным, по мысли современников, их качествам – Филипп Храбрый (Philippe le Hardi), Жан Бесстрашный (Jean sans Peur), Карл Смелый (Charles le Hardi). Только Филипп Добрый был прозван иначе[232], что, впрочем, нисколько не умаляет его достоинств как рыцаря. Как и остальные герцоги, он был храбр. Шатлен считает его «жемчужиной среди храбрых и звездой рыцарства», ибо он всегда заботился о своей чести, репутации храброго рыцаря, старался не отступать от давно сложившегося, но к этому времени почти изжившего себя рыцарского кодекса. По словам первого официального историка Бургундского дома, однажды герцог долго находился в раздумьях, не задета ли его честь тем, что он решил не ввязываться в очередное сражение с французами, хотя представлялся удобный случай для этого[233]. Жан Жермен сообщает о приготовлениях герцога к поединку с герцогом Глостером[234], а Оливье де Ла Марш с восхищением рассказывает о том, как Филипп Добрый предлагает герцогу Саксонскому сразиться один на один за спорные территории, не желая пролития крови рыцарями и дворянами из-за личного (particulier) спора двух герцогов[235]. Он также сообщает, что Филипп Добрый, не раздумывая, был готов встать на защиту своего подданного во время ссоры последнего с вассалом герцога Бурбонского[236]. Филипп Добрый проявил себя настоящим рыцарем во время войны с Гентом в 1452-1453 гг.[237] Именно он в этот тяжелейший для государства момент подавал пример смелости своим подданным, лично участвуя в жестоких сражениях. Де Ла Марш восхищается таким поступком герцога, отмечая, что он сражался как настоящий рыцарь[238]. Видимо, мемуариста это очень удивило, поскольку немногие государи совершали подобные подвиги. Ведь даже Карл VII, прозванный современниками «победителем англичан», лично не участвовал в сражениях Столетней войны, предоставляя возглавлять армию хорошо зарекомендовавшим себя полководцам. Шатлен, который, на первый взгляд, видит в этом заслугу короля, умеющего окружить себя мудрыми и храбрыми советниками, всё же не без иронии указывает на то, что король не был человеком «воинственным» (belliqueux)[239].

Вместе с тем преданный рыцарским идеалам герцог не давал упрекнуть себя в безрассудстве. Напротив, он продемонстрировал необычайную осмотрительность в войне с Гентом. Накануне решающего сражения с гентцами Филипп Добрый решил отправить графа де Шароле, единственного законного наследника, подальше от места проведения битвы[240], осознавая, какую опасность таит в себе его возможная гибель. Впрочем, это не помешало Карлу принять участие в сражении. Филипп Добрый сам оказался в такой ситуации, когда Жан Бесстрашный не позволил ему, тогда еще графу де Шароле, сражаться в армии французского короля против англичан при Азенкуре, где погибли многие представители Бургундского дома (братья Жана Бесстрашного – герцог Брабантский Антуан и граф Неверский Филипп)[241]. Он часто вспоминал это событие и сожалел, что не смог оказаться на поле сражения в тот день[242].

Безусловно, благоразумие, или осмотрительность (prudence), – одна из главных добродетелей Филиппа Доброго, по мнению придворных авторов. Именно это качество высоко ценил в герцоге Жан Молине, называя и в «Морализованном Романе о Розе»[243], и в «Троне чести» эту добродетель одной из основных для идеального государя. Prudentia – первая из главных христианских добродетелей, заключавшаяся в силе духа и в знании истины, а потому часто отождествляемая с мудростью. Возрождение интереса к философии Аристотеля привнесло четкое разделение этих двух понятий, и теперь в данной добродетели видели важное качество государя – умение применять «на практике» полученные знания на благо своих подданных[244]. В сочинении Молине «Трон чести» первое из девяти небес, которые предстоит пройти герцогу, символизирует добродетель благоразумия[245]. На этом небе Филиппа Доброго приветствует Цезарь, который, по мысли средневековых авторов, являлся олицетворением этой добродетели. Молине перечисляет ее составляющие, а их в свою очередь можно разделить на личные качества правителя. К ним относятся разум, память и опыт. Однако опираться только на них невозможно. Филипп Добрый – пример государя, «который, используя благоразумие высоких баронов и мудрых советников, совершил огромное количество подвигов»[246]. Он, безусловно, мудрый правитель[247], но, как и подобает такому государю, использует совет своего окружения. Молине подчеркивает это в приведенном выше пассаже. Де Ла Марш многократно упоминает свойство герцога доверять мнению своих советников[248]. Перед тем как принять какое-либо важное решение, герцог обязательно выслушивал советы своих приближенных[249]. Упоминания этого важного качества правителя нередки и у других бургундских авторов[250]. Так, Карл VII «всем управлял разумом и никогда без совета, так как собственное мнение подкреплял другим»[251]. Умение выбрать мудрых советников также возводилось в достоинство государя[252], и Филипп Добрый был одним из тех, кто умел это делать[253], впрочем, как и Карл VII[254]. Однако первый всегда был постоянен в своих симпатиях к приближенным, что расценивалось бургундскими авторами как положительное качество государя. Герцог никого не смещал со своих постов, всем доверял[255]. Французский король, напротив, был непостоянен, вокруг него часто образовывались всевозможные группировки, которые боролись за власть. При этом любой человек, достигший высот власти, мог легко лишиться благосклонности короля[256].

Качество подаваемого совета зависело от советников, от того, были ли они сами добродетельными или порочными. Достоинство советников у Шатлена, например, зависит от их добродетельности, возраста и происхождения[257]. В «Обращении к герцогу Карлу» он пишет, что Бог наказал наследника Соломона, который предпочел совету старых и мудрых (conseil des vieux et des sages) совет молодых (des joveneurs)[258]. Происхождение советника играло важную роль в концепции историка[259]. В этом плане показательно отношение автора к судьбе канцлера Николя Ролена. Он достаточно подробно описывает опалу канцлера[260] и явно симпатизирует его противникам (Антуану де Круа, маршалу Бургундии Тибо де Нефшателю и близким к ним представителям придворной элиты, в число которых входил и Гийом Фийатр), с удовольствием перечисляя многочисленные жалобы на некогда всесильного государственного деятеля и его родственников. Одной из главных причин падения Ролена, по мнению Шатлена, было то, что он предпочел «мирскую мудрость» истинной (духовной). В отличие от Шатлена Молине представляет нам канцлера как человека, достойного находиться вместе с Цезарем и Филиппом Добрым на небе Благоразумия, демонстрируя тем самым его заслуги именно в земных делах: он был призван на это небо по причине того, что «хорошо управлял общим делом» (par bien regenter la chose publique)[261]. Несмотря на презрение к выходцам из недворянских слоев населения, Молине не разделяет позицию Шатлена по отношению к канцлеру. Возможно, свою роль сыграли близкие тогда связи первого официального историографа с семьей де Круа, главными противниками Ролена[262]. Нелестной оценки удостаивается у Шатлена Ролен Рено, один из советников Карла VII: человек низкого происхождения, преисполненный тщетных побуждений и смутных добродетелей[263]. Именно он, а не знатные люди, был направлен к Филиппу Доброму с претензиями короля на герцогство Люксембург, встреченными при бургундском дворе с настороженностью и воспринятыми как недружественный акт со стороны Карла VII. Разумеется, сам посланник характеризует неблагородные намерения короля, в вину которому, как намекает автор, ставится выбор такого человека. Напротив, все приближенные Филиппа Доброго имеют необходимые для советников качества: они мудры, благоразумны, храбры и верны своему господину, что, по словам Оливье де Ла Марша, позволило Бургундскому дому преодолеть раздоры, связанные с конфликтом между герцогом и его единственным наследником[264]. Филипп Добрый полностью им доверяет, чего нельзя сказать о короле Карле VII. Мало того, что он, как пишет Шатлен, по своей природе (de sa propre ancienne nature) был недоверчив[265], страх и подозрительность усиливались с годами. Король умер в результате этих страхов: он боялся быть отравленным, поэтому отказывался принимать пищу[266]. Страх быть убитым, боязнь своего окружения – всё это рассматривалось как воздаяние за грехи, а также говорило о том, что Карл VII – тиран, ибо только такой правитель живет в постоянном страхе[267].

В отношении этой добродетели сын Филиппа Доброго представлен его совершенной противоположностью. Карла Смелого, как никакого другого правителя, упрекают в пренебрежении советом, что, безусловно, указывает на то, что он не был столь благоразумным государем, как его отец, принимавший решение только по совету своих приближенных. «Герцог Филипп совершал всё по совету, а герцог Карл – только по своему решению», – пишет Ф. Вилант[268]. Даже если он выслушивал всех членов совета, то поступал всё равно по-своему. Де Ла Марш, редко критикующий своего сеньора, позволяет себе намекнуть, что уже в молодости Карл недостаточно прислушивался к советам мудрых и опытных придворных[269]. Коммин многократно подчеркивает этот порок Карла Смелого: «Господь настолько лишил его рассудка, что он начал пренебрегать любыми советами, полагаясь только на себя самого»[270]. Именно в этом упрекает герцога Шатлен[271], в этом же видит конечную причину всех его неудач и Т. Базен[272]. Жан Молине очень суров к герцогу в описании поражения при Нанси, в результате которого Карл Смелый погиб и обрек свои земли на разорение и порабощение врагами. Он указывает на недоверие Карла Смелого к своим капитанам во время сражения при Муртене и при Нанси[273].

Критика грубого отношения Карла к своим подданным повсеместно присутствует в бургундских хрониках. Еще в 1468 г. на капитуле ордена Золотого руна рыцари упрекнули Карла в излишне грубом обращении к своим слугам[274] – герцог часто называл их предателями[275].

Однако постоянство Филиппа Доброго и доверие к своим советникам иногда приводило к негативным последствиям для Бургундского государства. Не многие хронисты пишут об этом открыто, но зачастую те или иные намеки позволяют видеть в их словах скрытую критику герцога за слепую веру своим самым близким советникам, каковым был, например, Антуан де Круа. Этот человек и члены его семьи имели огромное влияние при дворе, особенно в последние годы правления Филиппа Доброго. Жак дю Клерк вообще открыто заявляет, что де Круа в это время руководили герцогом[276]. По всей видимости, аррасский мемуарист негативно относился к тому, что та или иная партия придворных имела огромное влияние на герцога, что могло приводить к значительным злоупотреблениям не только при дворе, но и на местах. В своем сочинении он неоднократно обличает власть имущих, которые используют данные им полномочия в корыстных целях[277]. Оливье де Ла Марш облек свою критику в более замысловатую форму. Во введении к «Мемуарам»[278] автор дает достаточно интересную трактовку заключения Аррасского мира 1435 г. Излагая основные вехи правления Филиппа Доброго, он упоминает этот договор и предшествующие ему события. Мемуарист пишет, что герцог, будучи вассалом короля, вел против него войну, причиной которой было убийство Жана Бесстрашного приближенными дофина Карла[279]. Дойдя до эпизода подписания мира, де Ла Марш следующим образом описал принятие герцогом решения сделать это (причем интерес, как кажется, вызывает само построение фразы и ее буквальный перевод): «…он <герцог. – Р. А.> легко слегкомысленно? – Р. А.> позволил себе посоветовать заключить мир, как тот, кто по своей природе был настоящим и добрым французом»[280]. Для нас важна не столько констатация того, что Филипп Добрый был истинным французом (что следует почти из всех бургундских хроник), сколько то, что герцог, как видно из слов де Ла Марша, легко, или даже легкомысленно, поддался на советы заключить мир с королем. Хорошо известно, кто стоял за этими советами и за Аррасским миром: в первую очередь, Антуан де Круа и канцлер Николя Ролен, которые, как и многие другие члены бургундской делегации, были подкуплены французским королем Карлом VII[281]. Благодаря усилиям Антуана де Круа осуществилось затем и желание Людовика XI выкупить города на Сомме, перешедшие к герцогу Бургундскому в 1435 г. Возможно, приведенная фраза демонстрирует осознание автором ошибочности франко-бургундского сближения, ведь даже исследователи отмечают это, указывая на нежелание французской стороны выполнять условия договора[282], а с другой стороны, это показывает попытку возложить всю ответственность за этот опрометчивый поступок на советников, а не на герцога напрямую. Такое утверждение подкрепляется тем, что Оливье де Ла Марш на протяжении всей своей службы при бургундском дворе убедился, что слепо верить всем договоренностям с французским королем нельзя[283]. Следует также принимать во внимание то, что данный пассаж мог быть направлен и против клана де Круа, ведь автор «Мемуаров» занимал сторону Карла де Шароле во время его конфликта с членами этого семейства. Подобная трактовка договора в принципе продолжает размышления автора в первой книге его сочинения, написанной в начале 1470-х гг. В ней примирение герцога с королем выглядит непонятным, так как, по мнению де Да Марша, Карл VII располагал в это время достаточной армией для ведения войны, а Филипп Добрый вполне успешно вел внешнюю политику, расширяя границы своих владений, т. е., на первый взгляд, никаких важных причин для внезапного заключения мира не было. Автор видит те выгоды, которые получает от мира с герцогом Бургундским Карл VII: ему теперь не надо, например, вести одновременно войну на два фронта (против англичан и против бургундцев), оплачивать огромное число иностранных наемников. Что же касается Филиппа Доброго, то де Да Марш среди причин, склонивших герцога к заключению договора, упоминает лишь о его французском происхождении, преданности французской монархии, даже несмотря на нанесенные ему оскорбления[284]. Обращает на себя внимание тот факт, что де Да Марш не находит какого-либо рационального объяснения поступку Филиппа Доброго (как он делает это в других случаях), в то время как мотивация Карла VII выглядит более или менее убедительной. Никакого другого объяснения, кроме того, что герцог был французским принцем и следовал заповедям Бога, он не приводит. Возникает справедливый вопрос: знал ли Оливье де Да Марш реальные причины, побудившие герцога заключить мир с королем, или его представления об этом ограничивались столь наивными рассуждениями? Разумеется, ответить однозначно невозможно. На момент заключения мира он, конечно, не мог быть осведомлен об этом. Однако по прошествии времени автор наверняка размышлял об этом событии и его последствиях. Учитывая весь его дипломатический опыт, можно предположить, что знал он намного больше, чем сообщил читателю. Это убеждение базируется на прочтении всего текста «Мемуаров», ибо их основной чертой является скупость в изложении сюжетов, касавшихся политики. Будучи чрезвычайно близким Карлу Смелому человеком (он был капитаном охраны герцога), де Да Марш не мог не знать всех тонкостей политики и переговоров. Однако информация об этом очень скупа. Поэтому справедливо, на наш взгляд, утверждать, что автор просто не хотел заострять внимание на целях, которые преследовал Филипп Добрый. Каковы они были, известно. Здесь стоит отметить не только желание принести мир своим подданным и подданным короля, но также стремление занять в иерархии королевства место, достойное первого пэра, т. е., по сути, вернуться к ситуации 1419 г., ко времени, предшествовавшему убийству Жана Бесстрашного, когда именно герцог Бургундский располагал огромным влиянием на короля. То, что эти надежды не оправдались, обусловило в конечном счете негативное отношение де Ла Марша к заключению самого Аррасского мира.

Чрезмерное доверие Филиппа Доброго к своему советнику Жану Кустану едва не привело к трагическим последствиям. Шатлен отмечает низкое происхождение этого человека, возвысившегося при дворе благодаря стечению обстоятельств, а не благодаря своим добродетелям, коих, по мнению хрониста, у Кустана не было вовсе[285]. Опасаясь за свое положение, Кустан замыслил отравить наследника герцога, однако его план был раскрыт, а сам он казнен. Впрочем, Шатлен, как мы увидим ниже, оправдывает Филиппа Доброго за неверный выбор советника. В случае с Кустаном официальный историк вновь апеллирует к постоянству герцога в отношении своих приближенных и доверию, которое он испытывал к ним.

Выше было отмечено, что Филипп Добрый рассматривался всеми нашими авторами (да и сам позиционировал себя) как французский принц[286]. Этот факт в значительной степени определял его политику внутри королевства. Тогда не кажутся странными и примирение с королем, и поддержка дофина во время ссоры с отцом. Апогеем этой политики стала коронация Людовика XI и пребывание Филиппа Доброго в Париже, сопровождаемое грандиозными празднествами (1461 г.)[287]. На какой-то момент сам герцог подумал, что сумел добиться своей цели и занять во Французском королевстве подобающее ему положение, однако дальнейшее развитие событий показало, что это не так. Не заставившие себя ждать конфликты с новым королем, провоцировавшим столкновения в ближайшем окружении Филиппа Доброго, заставили герцога несколько иначе взглянуть на своего французского сюзерена.

В отличие от де Ла Марша, Шатлен нисколько не сомневается в правильности французской политики герцога. Для официального историка франко-бургундский альянс выглядит естественным, иначе, по его мнению, и быть не могло, ибо это противоречило бы природе. Вот и в рассматриваемом нами сочинении он подчеркивает, что Филипп Добрый всегда был истинным французом по природе, даже несмотря на длительные войны, которые вел с Карлом VII. Именно поэтому он пошел на заключение мира 1435 г., поддержал дофина Людовика и т.д. Шатлен особо отмечает, что именно герцог возложил на голову Людовика корону в Реймсе и сопроводил его в Париж[288]. В характеристике нового герцога, которая следует за рассказом о Филиппе Добром, Шатлен продолжает настаивать на уважении, которое тот испытывает к французской королевской династии, из которой произошли его предки и он сам[289], обвиняя французскую сторону в англо-бургундском альянсе. В данной позиции официального историка нет ничего неожиданного. На протяжении всей хроники он настойчиво проводит эту мысль, что неудивительно, ибо большая часть публики, на которую ориентировано творчество Шатлена, придерживалась именно таких взглядов на отношения Франции и Бургундии[290]. Им не слишком импонировал настрой нового правителя на разрыв со своим сюзереном, его стремление представить себя равным королю Франции, о чём пишет, например, Филипп Вилант. Сравнивая в очередной раз Карла Смелого с отцом, он отмечает, что первый считал себя более наследником Карла Великого, ибо напрямую происходил от него, тогда как французская королевская династия вела свое происхождение от узурпатора Гуго Капета[291]. Настоящий шок вызвала у представителей этой части бургундской придворной элиты фраза, произнесенная Карлом Смелым во время приема королевских послов в Сент-Омере. Герцог заявил: «У нас, португальцев, есть традиция: когда те, кого мы считаем своими друзьями, становятся друзьями наших врагов, мы посылаем их к ста тысячам чертей»[292]. Несмотря на то, что конкретные имена не были названы, все поняли, кого имел в виду герцог. Это был Людовик XI, поддерживавший врага Карла и Эдуарда IV – графа Уорика. Шатлен отводит целую главу в хронике для того, чтобы показать свою позицию относительно этого высказывания герцога. Во-первых, Карл назвал себя португальцем[293] вопреки тому, что происходил из французского королевского дома. Во-вторых, официальный историограф не мог одобрить его неуважительного отношения к королю. Ведь «казалось тем, кто воспринял это со скорбью, что он нанес самому себе большое оскорбление такими словами, принимая во внимание то, что он был подданным короля и носил герб с лилиями…»[294]. Кто эти люди? Шатлен описывает их как «наиболее мудрых, которые много видели», они «испытывали привязанность к Франции, а не к Англии»[295]. Это замечание автора важно применительно к дальнейшей судьбе Бургундского государства – большая часть бургундской элиты не мыслила себя вне королевства, для нее все усилия Карла по предельному отделению от него были противоестественными, а авторитет королевской власти – чрезвычайно высок. Причем следует пояснить, что именно неперсонифицированная королевская власть пользовалась уважением как Шатлена, так и той группы людей при бургундском дворе, к которой он был близок, ибо сами короли – Карл VII и Людовик XI – отнюдь не соответствовали тому высокому предназначению, которое даровал им Бог[296]. Вполне возможно, к данному лагерю принадлежал и Гийом Фийатр, также указывавший Карлу Смелому на его происхождение из французского королевского дома[297]. Однако идея франко-бургундского сближения оказалась неосуществимой. Оккупация части Бургундского государства войсками французского короля и переход на его сторону многих высокопоставленных придворных, свидетелями чего были Оливье де Ла Марш и Жан Молине, значительно повлияли на их политическую позицию.

Еще одним качеством, которое отличало Карла Смелого от отца, была вспыльчивость. Гийом Фийатр, размышляя над характером Филиппа Доброго, большое внимание уделяет восхвалению его уравновешенности и осуждению вспыльчивых людей[298]. Например, Фийатр восхищается герцогом, который не подверг жестоким наказаниям жителей восставших против его власти городов Гента и Брюгге, хотя они и заслуживали этого, а проявил к ним снисхождение, чего бы не сделал человек неуравновешенный[299]. У Фийатра нет прямого указания на Карла (ведь само это сочинение адресовалось ему). Однако пример с Гентом и Брюгге, как кажется, приведен Фийатром неслучайно. Участь Динана, практически стертого с лица земли в 1468 г., и разорение Льежа продемонстрировали, что новый герцог отнюдь не склонен проявлять снисходительность к восставшим, тем более нанесшим ему личное оскорбление. Лишь Филипп Добрый мог отцовской властью осаживать сына, как это показано Коммином, например, в первой главе «Мемуаров»[300]. После его смерти никто на это способен не был.

Показательно, что ни один из авторов, рассуждая об уравновешенности Филиппа Доброго и вспыльчивости Карла Смелого, не упоминает о чрезвычайно любопытном эпизоде (хотя и Шатлен, и де Ла Марш приводят этот эпизод на страницах своих сочинений), который сводит на нет все их попытки показать Карла полной противоположностью своему отцу. Мы имеем в виду ссору отца и сына из-за кандидатуры на должность камергера при дворе Карла де Шароле. Филипп Добрый предлагал на эту должность Филиппа де Круа, его сын всячески противился этому и отстаивал своего кандидата – Антуана Ролена[301]. Шатлен ярко описал это незаурядное событие в жизни бургундского двора[302], закончившееся ссорой отца с сыном, причем герцога охватила такая ярость, что Карлу по совету матери пришлось удалиться от двора, да и сам герцог в гневе отправился в одиночестве из дворца в неизвестном направлении и лишь счастливое стечение обстоятельств не привело к трагедии – он нашел приют в доме своего подданного. Иными словами, Филипп Добрый не был столь уравновешен, как хотят показать наши авторы, противопоставляя его Карлу Смелому. Да и Карл, в свою очередь, дорожил своими приближенными и отстаивал их позиции при дворе[303], подвергаясь при этом опасности попасть в немилость из-за непокорности отцу и быть лишенным наследства. Этот конфликт внутри Бургундского дома значительно осложнил положение Карла и позволил его политическим противникам – семье де Круа – на некоторое время занять ведущее место при дворе и определять герцогскую политику[304].

Щедрость – одна из главных добродетелей государя в понимании средневековых авторов. Именно благодаря ей можно, в частности, привлечь на службу достойных людей. Эта добродетель, соответствующая букве L (Largesse) в имени Филиппа Доброго, является четвертым небом на пути герцога к трону чести в описании Молине[305]. Второй официальный историк Бургундского дома напоминает, как герцог распоряжался своими богатствами: щедро вознаграждал вассалов за службу, раздавал милостыню бедным, помогал паломникам. Все, кто обращался к нему, получали необходимое. В описании этой добродетели Молине следует традиционной концепции, согласно которой данное качество высоко ценилось в правителе, нуждавшемся в богатстве не для собственного блага, а для того, чтобы одаривать нуждающихся[306]. Дважды в своих «Мемуарах» (сначала в главе, где рассказывает о смерти герцога, а затем и во введении) Оливье де Ла Марш повторяет, что одним из главных достоинств Филиппа Доброго, благодаря которому он заслужил уважение у современников, является щедрость. Он, как говорится в «Мемуарах», оставил после своей смерти огромные сокровища, но при этом прослыл самым щедрым государем, ибо женил всех племянников за свой счет, построил много церквей, щедро вознаграждал слуг, в течение пяти лет содержал дофина[307]. Щедрость Филиппа Доброго противопоставляется скупости французских королей. Бальи Берри был удивлен богатыми подарками, преподнесенными ему во время приема у герцога Бургундского, ибо знал, что при дворе его господина так не поступают по отношению к слугам герцога[308]. Богатство и роскошь бургундского двора изумляли современников. Он считался самым блистательным из дворов всех европейских монархов[309]. Данный факт признавали сами современники-иностранцы, пребывавшие при дворе герцогов, в том числе и итальянцы. Герцоги сознательно пытались убедить гостей в своем могуществе. Для этого они, например, демонстрировали им свою казну, наполненную золотом. Нюрнбергский купец Г. Тетцель, сопровождавший чешского барона Л. де Розмиталя, указывает, что казна Филиппа Доброго куда богаче казны венецианцев[310]. Свое восхищение двором герцога высказывает и Перо Тафур[311]. Вилант также восторгается тем, что Филиппу Доброму удалось собрать огромные богатства, которые он оставил сыну, однако последний всё растратил[312].

Среди других добродетелей, которые приводит в своем сочинении Молине, следует обратить внимание на Справедливость (Justice) и Милосердие (Pite)[313]. Автор подчеркивает, что герцог был справедлив к подданным, обеспечивал мир и спокойствие в своей стране. Благодаря Милосердию он легко прощал, в том числе и своих врагов. Вилант также указывает на это качество герцога, противопоставляя его сыну, который долго не отходил от нанесенных обид и требовал публичных покаяний[314].

Впрочем, даже такой добродетельный государь обладал некоторыми пороками, которые бургундские авторы вынуждены были назвать, дабы их не сочли льстецами. Шатлен отмечает, что совершенен только Бог[315], правители же – люди, а значит, они склонны к различным страстям, в том числе и порочным, таким как зависть или ненависть[316]. Фийатр также указывает, что человек не может обладать только добродетелями, ибо это удел совершенных существ[317]. Совпадая во мнении относительно наличия у герцога пороков, оба автора вступают в заочный спор о том, что понимать под пороками. Например, оба сообщают, что герцог имел обыкновение очень поздно приходить к мессе, ее приходилось служить в 2 или 3 часа пополудни[318]. Папа Римский Пий II даже официально разрешил ему это[319]. Однако при дворе привычка Филиппа Доброго вызывала различную реакцию. Шатлен, например, видит в ней один из пороков герцога, ибо чрезмерная страсть к плотским удовольствиям мешала герцогу вставать вовремя. Если Шатлен даже не берется оправдывать этот порок, оставляя его на усмотрение Бога, то Фийатр явно полемизирует с официальный историком. Он не может не уделить этому внимания, так как ни для кого данный факт не был секретом. Однако второй канцлер ордена Золотого руна не считает это пороком. Напротив, он сообщает, что герцог не выходил из своих покоев, ибо большей частью пребывал в молитвах либо решал государственные дела среди круга ближайших советников[320]. Будучи человеком щедрым и милосердным, герцог легко поддавался на уговоры и просьбы придворных, поэтому раннее появление на публике отвлекало бы его от важных дел, считает Фийатр.

Мнения Шатлена и Фийатра различаются и в характеристике отношения герцога к участию в управлении государством. Очевидно, что канцлер, судя по всему, знакомый с трактатом Шатлена, пытается оспорить утверждение последнего о том, что Филипп Добрый мало внимания уделял государственным делам, особенно правосудию и финансам[321], доверяясь своим советникам, тогда как государь должен сам «знать свои дела». А Филипп Добрый, по мнению Шатлена, будучи богатейшим государем эпохи, не знал даже состояние своей казны[322]. О чрезмерном доверии советникам говорит, например, положение Николя Ролена. Шатлен, об отношении которого к канцлеру Ролену говорилось выше, отмечает, что до опалы он один определял политику герцога, безмерно доверявшего ему: это касалось и вопросов войны и мира, и финансов[323]. Это открывало путь к злоупотреблениям, в чём, по мнению Шатлена, был повинен канцлер. Однако не только он. Официальный историк отмечает, что с возрастом Филипп Добрый стал окружать себя фаворитами низкого происхождения, отказывая в почестях людям знатным[324]. В этом Шатлен видит один из пороков герцога, ибо фавориты, пользовавшиеся доверием герцога, получали практически неограниченную власть над ним[325]. Таковым был, как отмечалось выше, Жан Кустан, например. Фийатр, напротив, укоряет таких, как Шатлен, которые пытаются упрекать герцога в пренебрежении к финансам, ибо тот требовал скрупулезного выполнения своих поручений и следил за тем, чтобы вовремя выдавались щедрые дары[326]. В описании канцлера герцог представлен трудолюбивым государем, ибо ложился в 2 часа ночи, а вставал уже в 6 часов утра, вынужденный трудиться на благо подданных, ибо многие решения ему приходилось принимать лично. Желая подчеркнуть свою близость к герцогу, Фийатр пишет, что многие важные дела вовсе не требовали публичности или решения при большом числе придворных, напротив, они должны были рассматриваться в узком кругу герцогского совета, в заседаниях которого участвовал и сам герцог, когда дело того требовало (quant lе cas le requeroit). Шатлен, списывая тем не менее многие пороки на преклонный возраст герцога, не может не упрекнуть его в чревоугодии, тогда как канцлер снова опровергает это суждение историка[327]. Единственное, пожалуй, в чём они сходятся, это – также общеизвестный недостаток Филиппа Доброго – его внебрачные связи. Скрывать этот факт было бы весьма странным со стороны наших авторов, ведь бастарды герцога воспитывались при дворе вместе с его законным наследником[328]. Поэтому ни Шатлен, ни Фийатр не пытаются оправдать своего сеньора, отмечая терпимость Изабеллы Португальской. Об адюльтерах упомянул и Жан Жермен в последней главе своего сочинения[329]. По мнению Ж. Павио, это было сделано намеренно и уже после того, как автор преподнес книгу Карлу – таким образом Жермен попытался отомстить герцогу за свою опалу, случившуюся в 1452 г. после провала плана по организации крестового похода, в котором приняли бы участие все европейские государи[330].

Этот спор двух придворных интеллектуалов весьма любопытен. В чём причины того, что Фийатр стремится опровергнуть высказанные Шатленом упреки в адрес герцога? Еще более интересно то, почему официальный историк, который на страницах хроники всячески превозносит герцога, восхищается им, в трактате о его благодеяниях осмеливается рассказать о недостатках этого правителя. Британский исследователь Г. Смолл, исходя из даты написания трактата Шатленом (лето 1467 г.), отмечает, что основной причиной такого поворота в восприятии им Филиппа Доброго являлось то, что трактат был предназначен для вступившего на престол Карла Смелого. Официальный историк, стремившийся сохранить свою позицию при дворе нового правителя, был вынужден написать панегирик не столько его отцу, сколько самому Карлу[331]. Надо сказать, что ему удалось продемонстрировать верность династии и новому герцогу – Карл Смелый оставил Шатлена исполнять его функции официального историка. Действительно, с такой аргументацией нельзя не согласиться. Ведь если внимательно посмотреть на те пороки, которые Шатлен приписывает Филиппу Доброму – пренебрежение государственными делами, особенно финансами и правосудием, чревоугодие, внебрачные связи – во всём этом невозможно упрекнуть нового герцога. Напротив, и Шатлен, и другие авторы отмечают его трудолюбие, причем часто в этом слышится завуалированная критика излишнего участия в управлении и чрезмерного контроля[332]. И в характеристике Карла Смелого Шатлен особое внимание уделяет отношению герцога к финансам: Карл сразу же стал изучать свои доходы: что он имеет с домена, а что в виде экстраординарных поступлений[333]. Оливье де Ла Марш также свидетельствует об этом: герцог всегда сам вникал во все дела[334], лично контролировал расходы и назначения пенсионов[335], участвовал в заседаниях совета, причем выслушивал мнения всех его членов, два раза в неделю давал аудиенции, чтобы выслушать жалобы даже самых бедных своих подданных[336]. Рассказывая о буднях Карла Смелого во время осады Нейса, Молине сообщает, как герцог лично объезжал армию, раздавая приказы пикардийцам, советуя что-то ломбардцам. Он не давал покоя своим людям, т. к. сам почти не спал[337]. Сравнивая Карла с отцом, Вилант указывает, что последний любил отдых, который проводил в танцах, на приемах, охотясь или играя. В отличие от него Карл Смелый не признавал необходимости отдыха[338]. Удивительно, что среди бургундских авторов, как, впрочем, и среди придворных, не было единого мнения по поводу того, в какой степени государь должен заниматься делами[339]. Пример с позицией Шатлена по этому вопросу показателен. Он критикует как пренебрежение ими, так и чрезмерное усердие. По его мнению, идеальный государь должен придерживаться «золотой середины» в этом вопросе. Проявление крайностей вовсе не приветствовалось средневековыми мыслителями[340]. Еще Кристина Пизанская показывала на примере Карла V, что монарху необходимо придерживаться уравновешенного сочетания труда и отдыха, что поможет ему надлежащим образом исполнять свои обязанности[341]. Такое равновесие в случае с Карлом Смелым отсутствует. Филипп де Коммин видит в этом источник неудач герцога[342]. Позицию Коммина разделяет Филипп Вилант. И хотя он отмечает, что герцог иногда музицировал и даже пел, но такое времяпрепровождение не приносило, видимо, ему удовольствия[343], в отличие от его отца, который любил устраивать роскошные празднества, да и просто проводить время за играми, танцами, турнирами, чтением разнообразных рыцарских романов или любовных историй[344]. Вполне возможно, что придворным не хватало этого в правление Карла Смелого, который сам не желал участвовать в развлечениях, да и своих приближенных заставлял присутствовать и, по словам Шатлена, откровенно скучать во время аудиенций, которые давал 2 или 3 раза в неделю[345]. Именно официальный историк в своих сочинении отразил настроения той придворной группы, которая не разделяла привнесенные Карлом Смелым новые принципы управления и его «политическую программу»[346]. Ее выразителями стали представители совершенно иного поколения – придворные, возвысившееся как раз при новом герцоге. Среди них стоит назвать канцлера Гийома Югоне и одного из ближайших сподвижников Карла Ги де Бриме, сеньора де Эмберкура[347].

Что же касается отношений с женщинами, то здесь также невозможно упрекнуть Карла: Шатлен пишет, что целомудрие нового герцога явилось разительным отличием от той жизни, которую вели другие государи[348]. Нельзя обвинить его и в чревоугодии. В набожности он не уступал отцу, а даже превосходил его.

Таким образом, на фоне пороков отца сын представал у Шатлена в лучшем свете. В то же время официальный историк не преминул ненавязчиво указать новому герцогу на некоторые его недостатки (вспыльчивость, чрезмерное трудолюбие, невнимание к отдыху и т. д.). Не предал он и памяти своего прежнего сеньора, ибо отметил только те его недостатки, которые были известны всем при дворе.

Что же касается Фийатра, то его полемику с Шатленом можно объяснить несколькими факторами. С одной стороны, Фийатр, на протяжении многих лет глава герцогского совета и канцлер ордена Золотого руна, был более близок к Филиппу Доброму, нежели официальный историк. Он неоднократно доказывает это на страницах своего сочинения, отмечая, что герцог поведал ему какой-то факт с глазу на глаз, в личных покоях и т. д.[349] Поэтому он, а не кто-то другой при дворе, мог быть лучше осведомлен об истинных причинах позднего прихода к мессе и т. д. С другой стороны, на момент создания «Истории Золотого руна» (1473 г.) Фийатр уже был смещен с должности канцлера ордена. Карл Смелый, видимо, тяготившись присутствием не очень близкого ему человека на этой должности, решил заменить Фийатра на более преданного, отправив первого писать труд о Золотом руне. Иными словами, бывшему канцлеру не нужно было прибегать к столь изощренным способам прославления Карла Смелого, ведь для этого он готовил специальный раздел своей книги. К тому же обвинение Филиппа Доброго в пренебрежении государственными делами, чрезмерном доверии к советникам, в незнании финансового состояния государства бросало тень и на самого Фийатра как одного из ближайших советников. Следовательно, опровергая утверждение Шатлена, он в некоторой степени оправдывал свою деятельность в аппарате управления Бургундским государством, а с другой стороны, указывал на ту важную роль, которую играл в нём. Он, хотя и не говорит об этом подробно, тем не менее рисует нам совершенно иную картину управления Бургундским государством по сравнению с той, что представил Оливье де Да Марш в трактате о дворе[350]. Отмечая верховную власть герцога, он всё же оставляет значительные полномочия за советом и другими ведомствами. Филипп Добрый у него лично принимает лишь особо важные решения, тогда как Карл Смелый в описании де Да Марша и Шатлена постоянно вникает во все дела, будь то вопросы финансов, войны или правосудия. Другой причиной столь яркого спора двух интеллектуалов при бургундском дворе мог стать, на наш взгляд, высказанный Шатленом укор в адрес тех священнослужителей, которые призывали Филиппа Доброго присоединиться к отряду крестоносцев, возглавляемых его бастардом Антуаном, в 1464 г. Среди этих прелатов был, видимо, и Фийатр, весьма опечаленный тем, что герцог не смог этого сделать[351]. В то время как официальный историк скептически отнесся к участию герцога в этом мероприятии, указывая на возможные беды для Бургундского дома в случае внезапной кончины правителя в чужих землях[352] и упрекая прелатов в том, что они ничего не смыслят в земных делах и дают неправильный совет герцогу[353].

В описании Фийатра Филипп Добрый выступает как правитель, заботящийся о благе подданных и государства, пожалуй, более, чем в каком-либо другом из рассматриваемых сочинений. В течение его длительного пребывания на престоле главным для него было поддержание мира в своих владениях. Все войны, которые он вел, были вынужденными. Филипп Добрый стремился либо сохранить свое наследие, либо оградить свой народ от несправедливостей и притеснений[354]. Это, по мнению канцлера, является одной из главных обязанностей государя. Действительно, период правления Филиппа Доброго представляется как идеальный (за несколькими исключениями) образ отношений государя и подданных, основанный на отцовской любви со стороны первого и сыновнего подчинения со стороны вторых. Герцог даже налоги взимал, по мнению Шатлена, при помощи не тирании, а любви, будучи хорошим правителем[355]. Это, впрочем, не мешает хронисту указать, что налоговое бремя возросло по сравнению с предшествующими временами (хотя и не настолько, как во время правления Карла Смелого). Филипп Добрый заставил подданных любить себя и бояться, пишет Вилант[356], что являлось главным для государя. Ибо он, по мысли Шатлена, должен держать народ в страхе (en cremeur), а дворян в любви (en bonne amour). Ведь если подданные будут только бояться, это приведет к неповиновению с их стороны[357]. Поэтому, в частности, Филипп Добрый ограничился довольно мягким наказанием Гента в 1453 г. Фийатр приводит эпизод, когда герцогу советовали разрушить восставший город. На это Филипп Добрый ответил: «Гентцы – мой народ, и город мой.

Я не знаю никого, у кого поднялась бы рука разрушить его»[358]. Подобное решение герцог принял, несмотря на советы приближенных, и в 1438 г., когда подавлял восстание в Брюгге[359]. Можно, конечно, усомниться, что герцог пошел бы на разрушение едва ли не самых богатых городов в своих владениях, но это была отличная возможность продемонстрировать верховную власть над графством Фландрским в данном случае, а также заботу о подданных и общем благе.

Если сравнивать заключения рассматриваемых сочинений (написанных после смерти Филиппа Доброго), то все они рисуют нам один и тот же образ герцога как идеального государя, потеря которого является трагедией не только для Бургундского дома, но и для всего христианского мира. В «Троне чести» Молине показывает, как герцог, продолев все девять небес, предстает перед этим самым троном Чести. Он оказывается среди самых доблестных героев мировой истории, таких как Цезарь, Александр Македонский, Карл Великий. Иными словами, подчеркивается его статус, равный статусу этих великих государей. Ему вручают скипетр и лавровый венок[360]. Жак дю Клерк следующим образом описал смерть герцога: «…они потеряли сегодня государя, наиболее почитаемого на земле христиан; преисполненного щедрости, чести, доблести и храбрости, да и всех добродетелей, который держал все земли в мире»[361].

Сравнивая эту эпоху с периодом правления Карла Смелого, закончившимся крушением государства, многие придворные хронисты видели в былом процветании заслугу отца, а в бедах – результат неудачной политики сына. Несчастья, обрушившиеся на бургундские регионы после 1477 г., свидетелями которых стали многие из наших авторов (де Да Марш, Молине, Вилант), вполне естественно заставляли их мысленно возвращаться к «золотому веку» Филиппа Доброго. Если уж Филипп де Коммин восторженно пишет о расцвете Бургундии в эпоху Филиппа Доброго и о крушении государства при Карле Смелом, то что же говорить о тех, кто остался верен Бургундскому дому?! Для де Да Марша, например, также характерна ностальгия по прошлому благополучию, что выразилось в характеристике итогов правления Филиппа Доброго[362]. Молине же считает, что за его правление только манна небесная ниспадала на Бургундский дом, а все несчастья и проклятия обходили его стороной[363]. Вполне естественно, что чем сильнее переживались авторами последствия политики Карла Смелого, тем более идеализированным становился образ его отца. Глава одного из последних по хронологии рассматриваемых нами сочинений (речь идет о «Древностях Фландрии» Филиппа Виланта) построена по принципу прямой антитезы Филиппа Доброго и Карла Смелого. Сравнение, безусловно, не в пользу последнего. Вилант, подводя итоги правлений обоих государей, отметил, что 48-летнее правление Филиппа Доброго прошло в процветании, он умер любимым и оплакивался подданными, тогда как Карл Смелый правил всего 9 лет, но все они прошли в постоянных войнах, а умер герцог не в своих землях, а на поле сражения от рук врагов[364]. Любопытно, что Вилант, одним из первых назначенный советником вновь учрежденного парламента в Мехелене (Малине), а впоследствии исполнявший обязанности его президента уже после воссоздания этого института в начале XVI в., отмечает его создание как нечто непродуманное, что не пережило смерти Карла Смелого, в отличие от всех нововведений Филиппа Доброго и основанного им ордена Золотого руна. Возможно, в нём говорило фламандское происхождение, ведь именно города Фландрии выступали главными противниками одного из важнейших шагов на пути централизации Бургундского государства.

Вполне справедливо считать, что в образе Филиппа Доброго, представленного читателям бургундскими придворными хронистами, можно видеть тот идеал добродетельного государя, который, по их мысли, должен служить примером для последующих поколений, чем-то вроде «наставления морального, религиозного и политического»[365]. Неслучайно этот герцог оказывается сосредоточением почти всех главных добродетелей, которые только может иметь государь. Таковым предстал герцог в «Троне чести» Молине, таковым он остался в коллективной памяти подданных Бургундского дома, да и остается в представлениях современников о Бургундском государстве XV в. Филипп де Коммин очень ярко описал эпоху благоденствия при Филиппе Добром: «В это время подданные Бургундского дома были очень богаты благодаря длительному миру и доброте своего государя, мало облагавшего их тальей, и мне кажется, что тогда их земли имели больше права называться землей обетованной, чем любые другие в мире. Они упивались богатством и покоем, которые впоследствии навсегда утратили, и упадок начался 23 года назад»[366]. Работая над этой частью «Мемуаров» в 1489 г., Коммин сознательно относит начало упадка к 1465-1466 гг., когда при престарелом Филиппе Добром значительно возросло влияние Карла Смелого при дворе. Таким образом, последовавшие за этим трудности и катаклизмы при новом герцоге, несомненно, явились одной из главных причин идеализации и мифологизации образа Филиппа Доброго (что особенно очевидно в случае с Вилантом). В то же время образ идеального государя оказался не лишенным некоторых изъянов. Открытая критика тех недостатков герцога, которые ни для кого при дворе не являлись секретом, или попытка их оправдания была обусловлена теми целями, которые ставили перед собой авторы при написании трудов (например, Шатлен и Фийатр). Вместе с тем упреки в недостаточно дальновидных поступках (в частности, во внешней политике) диктовались имевшимся у автора политическим, дипломатическим и жизненным опытом (Оливье де Ла Марш). Изучение восприятия третьего герцога Бургундского из династии Валуа бургундскими придворными историками и государственными деятелями позволило также отметить основные черты бургундской пропаганды: представление герцога единственным защитником Церкви, Французского королевства, его нравственное превосходство над правящими представителями Французского королевского дома, щедрость по отношению к своим приближенным и гостям, демонстрация богатства и роскоши двора и т. д., – способствовавшие укреплению позиций герцога как внутри своих владений, так и среди других европейских монархов. Характеристика же Филиппа Доброго в сравнении с его сыном выявила наличие разных мнений при бургундском дворе относительно поведения и обязанностей государя (степень вовлеченности в решение государственных дел, доверия к советникам и т. д.), приоритетов в его политике (отношения с Французским королевством, создание независимого от него государства, политика централизации и др.), что вместе с неблагоприятными внешними и внутренними обстоятельствами, а также не совсем удачной политикой не позволили Карлу Смелому достичь поставленных перед ним целей.

Роль прозвища в характеристике государя в сочинениях бургундских историков XV в.

На протяжении всей эпохи Средневековья наставление в добродетели являлось одной из главных функций истории[367]. Вслед за античными авторами средневековые хронисты считали ее наставницей в жизни человека и общества, призванной акцентировать внимание на благих поступках, благодаря которым человек может достичь спасения. Историческая литература являлась «зерцалом нравов», и в ней нужно было искать нравственные уроки, а авторам этих произведений следовало ориентироваться на эту цель[368]. Существовала традиция упоминать только о добродетельных поступках и всячески обходить деяния, выходящие за рамки допустимых[369].

Бургундские авторы в целом придерживаются общего представления об истории как о кладезе примеров проявления добродетели. Этическая направленность их сочинений, безусловно, доминирует над всеми другими замыслами историков. Каждый из них в прологе к своему сочинению заявляет о намерении рассказать о достойных памяти событиях, доблестных подвигах и т.д., считает своим первым долгом преподнести читателю урок: как следует жить, чтобы добиться благосклонности Бога и не совершить поступков, которые могли бы привести к нежелательным последствиям. «Монсеньор, – обращается Оливье де Ла Марш к Филиппу Красивому (сыну Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга), – обогатите ваше сердце добродетелью… ваших предков и, если вам расскажут об их пороках, не вспоминайте об этом, помните только примеры благодеяний, но не пороков, которые для благородных людей являются отвратительным уродством»[370]. В своем следовании такому пониманию назначения истории де Ла Марш хорошо вписывается в круг представителей поэтической школы «Великих риториков», наиболее знаменитыми представителями которой в бургундской литературе той эпохи были официальные историки Бургундского дома Жорж Шатлен и Жан Молине. В их творчестве тема истории-наставницы просматривается также весьма четко, что обуславливалось не только, и даже не столько слепым следованием традиции, сколько осознанием своей особой позиции и роли в обществе, связанной в первую очередь с теми функциями, которые легли на них вместе с высокой должностью официального историка. Его главными обязанностями, по мнению Шатлена и Молине, являлись необходимость восславить добродетель и осудить порок[371], написать историю, в которой бы отразилась коллективная память об эпохе, а не просто индивидуальная интерпретация событий, осознание того, что историк должен не только преподнести урок читателю, но и отстаивать интересы той общности, которую он представляет. С этим связана их активная пробургундская позиция, особенно ярко проявившаяся в период открытого (но не всегда военного) противостояния с французским королем.

Пристальное внимание, уделяемое «Великими риториками» морали, объясняется их пессимистическим взглядом на исторический процесс[372], рассматриваемый как продолжающуюся порчу нравственного облика человека. Причем для них важно, что эта порча касается и государей, которые в конечном итоге определяют судьбу своих подданных. Этой теме подчинена и идея смены империй, характерная для всей средневековой историографии. Пока среди троянцев, ассирийцев, персов, греков и римлян царствовала добродетель, их государства процветали. Последовавшая за этим порча нравов привела к крушению этих империй. Подобные примеры приводят в своих прологах Молине и Шатлен[373]. Хроника последнего начинается с весьма печальной картины всеобщего хаоса. Повсюду, пишет автор, царит беспорядок, тирания. Подданные не подчиняются правителям, государи не заботятся о своем народе, клир стремится к роскоши и гонится за тщетной славой. Человечество вырождается, что подтверждается бесконечными войнами, конфликтами, эпидемиями и успехами главного врага христианского мира – великого Турки[374]. Перед читателем предстает вполне традиционная для той эпохи картина, окрашенная в эсхатологические тона, предсказывающая скорый конец этого мира. У Шатлена подобное видение мира подчинено и другой, политической цели. Уделяя внимание библейскому сюжету братоубийства, он не мог не понимать, что таким образом подводит читателей к проведению параллелей между этим событием и эпизодом из совсем недавней истории – убийствами двух членов королевского дома: Людовика Орлеанского и Жана Бургундского. Несмотря на то что автору удается на определенное время отойти от свойственного эпохе пессимизма – в Филиппе Добром он видит идеального государя, – последующие события возвращают его к логическому продолжению рассуждений о порче человека. Размышления о Людовике XI и Карле Смелом заставляют Шатлена снова писать о нравственном перерождении государей. Обвиняя короля в подготовке покушения на герцога, историк упрекает всех государей в отходе от норм морали. По его мнению, отвернувшись от Бога, они живут только для себя, преследуя свои интересы, а не заботятся о подданных, как это подобает истинному правителю. Они погрязли в зависти, обмане и интригах, окружили себя порочными советниками, а мудрых изгнали[375]. Вполне естественно, что одной из главных функций историка становится стремление призвать государей к нравственному совершенствованию. Причем не только тех, которые будут читать хронику впоследствии, т. е. будущих королей, герцогов, но и тех, кто является действующими героями описываемых событий.

Основной же урок из всего содержания исторического сочинения должны вынести последующие поколения. В связи с этим историку необходимо оценить событие, поступок или человека, а сам он в представлениях «Великих риториков» становится главным судьей, ибо в его обязанности входит не только описание события, но вынесение ему приговора, дабы нагляднее продемонстрировать читателю его сущность. Особенно ярко это проявилось в творчестве Шатлена, который в своих размышлениях доходит до того, что указывает на особое положение интеллектуала, писателя в обществе, полученное им с Божьего соизволения. Последнее сообщало автору хроники право оценивать, судить. Подобное активное авторское начало заметно отличает хронику XV в. от хроник предшествующих столетий. В то же время такие бургундские историки, как Монстреле и д'Экуши, остерегаются выносить свою оценку, тогда как для Шатлена и Молине это вполне естественно. Причем их суждения отнюдь не односторонни и часто не отличаются ангажированностью, в том смысле, в каком она часто понимается применительно к этим историкам, – только лишь прославление герцогов и их политики, идеализирование своих государей[376]. Их ангажированность, а она, безусловно, присутствует, проявляется в практически открытой демонстрации своей «партийности», т. е. принадлежности к определенной общности, имеющей собственные интересы. В данном случае это общность подданных бургундских герцогов. И именно их интересы, а не только самих правителей, защищают наши авторы. При этом для них важно, чтобы эти интересы совпадали с их собственными мыслями по тому или иному вопросу, ибо личная позиция автора играет решающую роль в его сочинении. Политика Карла Смелого не совпадает с представлениями Шатлена и Молине о том, как он должен строить отношения со своими подданными и соседями (королем и императором). Поэтому она рассматривается как ошибочная, могущая привести к тяжелейшему кризису. По мнению этих авторов, она не отвечает потребностям бургундских подданных. Претензии на авторскую независимость – одна из характерных черт бургундских «Великих риториков». Свое суждение хронист высказывает различными способами: открытой или скрытой критикой, восхищением добродетелью государя и т. д. Но это всегда была авторская позиция, основанная на его мировоззрении и понимании конкретной ситуации, а не продиктованная сверху. Другое дело, что часто этому способствовали условия работы историков. Хроника Шатлена не была закончена при его жизни, многие отрывки из нее не были известны современникам, по крайней мере тем из них, кто не разделял его точку зрения. Молине также зачастую ориентировался на политическую ситуацию: главы с явной критикой Карла Смелого были написаны уже после его гибели, что не позволяет говорить о полной творческой независимости хрониста.

Не только сами официальные историки, но и другие авторы признавали их особую роль в обществе. Так, Оливье де Ла Марш, описывая гибель Жака де Лалена, указывает, что благодаря Шатлену он навсегда останется в памяти потомков[377]. Ибо труд официальных историков – это коллективная память, которая запечатлевает всех персонажей истории, тем самым даруя им бессмертие[378]. Поступки этих людей остаются бессмертными, будь то государи или другие действующие лица истории. Благодаря сочинениям историков будут вечно жить в памяти последующих поколений подвиги доблестных рыцарей[379], но не забудутся и неблаговидные деяния других. Так, после смерти Оливье де Ла Марша из его «Мемуаров» была изъята существовавшая там глава, в которой он нелестно отзывался о Жоссе де Лалене, подозревая его в симпатиях к гентцам, поднявшим восстание против Максимилиана Габсбурга[380]. Другими словами, важность труда историка, а значит, и назначение истории заключалось в даровании бессмертия. Однако это бессмертие не было «нейтральным», оно окрашивалось в тона прославления или порицания. Таким образом выражалась дидактическая направленность труда историка, способного прославить либо осудить на века. При этом «Великие риторики» весьма прозорливо подметили, что уже имя человека, точнее прозвище, данное ему, характеризует его нравственный облик, поэтому достаточно подобрать его, чтобы дать всеобъемлющую характеристику жизни и деятельности того или иного исторического персонажа, в том числе и государя.

Впрочем, не только прозвище, но и сравнения с признанными добродетельными или порочными героями, будь то библейские персонажи, древние правители или совсем недавние предки французских королей, позволяли бургундским историкам выражать свое отношение к какому-либо современному государю. Не стоит, пожалуй, подробно оговаривать, кому уделено основное внимание в бургундских хрониках. Конечно же, авторы интересуются теми государями, которые имели непосредственное отношение к Французскому и Бургундскому домам, к англо-французскому конфликту и т. д. Они не игнорируют ни английских королей, ни императоров Священной Римской империи, ни представителей крупной французской аристократии, высказывают свое мнение об их политике и поступках. Однако больший интерес вызывают у них персоны их непосредственного сеньора – герцога Бургундского – и его сюзерена, короля Франции. Причем все рассматриваемые бургундские историки были современниками как двух герцогов (Филиппа Доброго и Карла Смелого), так и двух королей (Карла VII и Людовика XI)[381], что позволяло не только сравнивать между собой герцога и короля, но и отцов и сыновей.

Примеры Карла VII и Филиппа Доброго ярко демонстрируют сам процесс работы историка над прозвищем. Рассуждая о короле Карле VII, Шатлен сообщает, что, дабы дать ему достойное прозвище, он перебрал в памяти все события из жизни короля, его поступки, изучил его нравы[382]. Предки Карла носили прозвища по особенностям их телосложения (например, Длинный), нравов (Благочестивый) или состояния (Fortune – удачливый)[383]. Выбирая из многочисленных прозвищ, которые давали этому королю, Шатлен отвергает прозвище «Завоеватель», ибо он не завоевал чужой земли; прозвище «Recouvreur» (т. е. тот, который возвратил себе утраченное), так как оно не отражает в полной мере значимость деяний и тем более величие личности короля[384]. Прозвища «Bien servi» (т. е. тот, кому хорошо служат) или «Puissant» (всемогущий) вполне подходят почти всем предкам Карла[385]. Придуманное самим Шатленом прозвище «Au bras de Dieu» (т. e. пользующийся особым покровительством Бога) также отвергается, ибо историк не видит вмешательства Бога в отвоевании принадлежавших предкам Карла земель, тем более оно не устраивало его и с эстетической точки зрения. Нельзя не согласиться с мнением французской исследовательницы Э. Дуде, что в данном случае Шатленом двигало еще и желание показать, что помощью Бога могли воспользоваться далеко не все государи. Филипп Добрый, по мнению бургундских хронистов, всегда пользовался такой благосклонностью. К тому же нельзя забывать и негативное отношение Шатлена к Жанне д'Арк, воспринимавшейся посланницей Всевышнего для помощи французам[386]. В конечном итоге историк выбирает прозвище «Доблестный», или «Добродетельный» (vertueux).

Отношение Шатлена к Карлу VII неоднозначно, оно определялось многими факторами: это и конкретное время написания той или иной части хроники или другого произведения, в котором фигурирует французский король, и творческий замысел автора в каждой конкретной главе или сочинении[387], а также эволюция взглядов хрониста по поводу отношений Франции и Бургундии. Добродетельный государь в одном отрывке хроники, Карл VII предстает отягощенным пороками в другом[388]. Из некоторых пороков он смог извлечь пользу. Например, не будучи слишком храбрым и воинственным (что расценивалось бургундскими авторами как недостаток), король сумел компенсировать эту слабость благоразумием. По сообщению Шатлена, он умел выбирать мудрых советников и военачальников, которые помогли ему отвоевать королевство[389]. Впрочем, зависть и непостоянство никак не могли способствовать успеху, равно как и подозрительность короля в отношении всех окружавших его придворных, в результате которой он и умер, отказавшись принимать пищу из-за страха быть отравленным[390]. Тем не менее Шатлен не меняет прозвище, которое дал королю – «Vertueux». Впрочем, оно отнюдь не означает, что король Франции – самый добродетельный государь, ибо таковым, по мнению хрониста, является герцог Бургундский Филипп Добрый[391]. В то же время официальный историк, столкнувшийся с еще более порочным государем в лице Людовика XI, сына Карла VII, должно быть, несколько смягчил свое ставшее критичным отношение к предыдущему королю. Антибургундские поступки его наследника и разочарование в нравственном облике дофина, который провел несколько лет при бургундском дворе и рассматривался в определенной степени как гарант будущего улучшения отношений между герцогом и королем, внесли изменения в концепцию Шатлена. В «Обращении к герцогу Карлу», написанном спустя несколько месяцев после восшествия Карла Смелого на престол, Шатлен впоследствии существенно переработает часть, где рассуждает о том, что если один представитель правящей династии сбился с истинного пути, то другой обязательно компенсирует этот недостаток своими благими деяниями[392]. Первоначально в тексте фигурировали последовательно сменявшие друг друга на французском троне Карл V, Карл VI и Карл VII, символизируя тем самым успехи монархии при первом государе, ее упадок при втором и возвращение могущества при третьем. Затем их сменили Карл VII и его сын Людовик XI[393]. Первый оставил своему сыну процветающее и мирное государство. И что же с ним стало при его преемнике? Единство сменилось разделением, согласие и мир – раздором, безопасность и порядок уступили место растерянности и безнадежности[394]. Иными словами, в данном контексте автору необходим был идеальный образ добродетельного короля Карла, дабы противопоставить его сыну, чей негативный портрет Шатлен изображает и в этом конкретном сочинении, и в хронике.

Возвращаясь к прозвищам государей в сочинениях «Великих риториков» и Шатлена в частности, нужно остановиться на образе Филиппа Доброго. Уже из имени ясно, что Филипп остался в истории как «добрый герцог». Впрочем, не только по отношению к этому герцогу употреблялся эпитет добрый. Тот же Шатлен, рассказывая Карлу Смелому о его предках, в том числе о прадеде – Филиппе, прозванном Храбрым, отмечает, что тот заслужил право назваться добрым герцогом. Он не был лишен и других добродетелей, однако «доброта… превосходила все остальные необычайными деяниями»[395]. В других бургундских хрониках данный эпитет употребляется применительно и к герцогу Жану Бесстрашному, и к другим государям.

В чём же заключалась «доброта» Филиппа, если эпитет стал прозвищем? Тот же Шатлен в рассказе о добром герцоге Филиппе Храбром пишет, что, будучи еще молодым, он прослыл благоразумным и доблестным, а все его деяния были направлены на достижение благополучия и единства королевства, а также общественного спасения. Герцог почитал Бога и уважал древо (tronc), от которого происходил, один управлял королевством, держал на своих плечах королевский трон. Благодаря этому заслужил особое благословение (benediction) от Бога и от людей[396]. В том же сочинении, описывая деяния Филиппа Доброго, Шатлен отмечает, что герцог заслужил восхищение современников (включая подданных) поддержанием мира в своих землях, их богатством, расширением владений, многочисленными победами в сражениях[397]. Оливье де Ла Марш сообщает, что герцог своими благими поступками и добродетелью заслужил прозвище «добрый», ибо на самом деле являлся таковым[398]. Далее мемуарист кратко останавливается на правлении герцога, указывая попутно на определенные качества Филиппа Доброго: почитание Бога, вера в совет, благоразумие, справедливость, милосердие, щедрость, стремление к миру и т. д. По всей видимости, для хронистов «доброта» заключала в себе все добродетели, которые только мог иметь государь и которые всеми без исключения авторами считались необходимыми для него[399]. Причем акцент делался также на тех качествах, которые помогали ему заслужить любовь и уважение подданных.

Однако Шатлен со свойственной ему обстоятельностью убеждает читателя в том, что герцог достоин и других прозвищ, например, «Август»[400]. И дело не только в том, что герцог, по сообщению историка, родился в августе, а значит, под знаком Льва[401]. Исходя из сложившейся в Средневековье этимологии этого слова (от лат. augeo, франц. augmenter – увеличивать, расширять)[402], Август – это тот, кто увеличил территорию своих владений, прославился победами и благосклонностью Фортуны[403]. Так и Филипп Добрый значительно расширил границы подвластных Бургундскому дому земель, одержал многочисленные победы над врагами и т. д. Об этом Шатлен впоследствии кратко скажет в «Восхвалении подвигов и славных деяний герцога Филиппа, который называл себя великим герцогом и великим львом»[404]. Само это прозвище, конечно же, способствовало сравнению с другими Августами в истории – римским императором Октавианом Августом и французским королем Филиппом II Августом. И если первый мог рассматриваться как пример великого государя, достойного подражания, то второй был непосредственным предком не только правящей королевской династии, но и герцогов Бургундских из династии Валуа. Нет ничего удивительного, что Шатлен использует это родство герцогов Бургундских с Французским королевским домом. Для него и Филипп Добрый, и Карл Смелый были французами. Первый официальный историк герцога не был сторонником идеи некой бургундской общности, отдельной от подданных французского короля, а оставался верен концепции единства Франции и Бургундии, что он демонстрирует многократно на страницах хроники, даже несмотря на свои выпады против французских королей, совершавших недружественные поступки по отношению к герцогам. К тому же еще не была разработана теория о прямом происхождении герцогов Бургундских от Каролингов и об узурпации французского трона Гуго Капетом[405]. Это будет активно использоваться официальной пропагандой, видимо, только при Карле Смелом. Поэтому, сравнивая Филиппа Доброго с французским королем, сумевшим значительно расширить границы королевства, хронист дает герцогу выгодную характеристику.

Однако для Шатлена недостаточно только придумать прозвище, ему нужно показать, что герцог заслуживает его гораздо больше, нежели другие государи эпохи. С этой целью автор приводит в хронике т. н. галерею принцев[406]. В ней представлены все современные Филиппу Доброму государи, которые могут претендовать на прозвище Август. Это и императоры Сигизмунд и Фридрих III Габсбург, «добрый король» Рене Анжуйский, герцоги Карл Орлеанский и Жан Алансонский, графы Мэн и Этамп и другие. Однако ни они, ни король Франции по тем или иным причинам не могут соперничать с Филиппом Добрым. Этот раздел хроники должен был, по всей видимости, завершиться портретом герцога, однако по неизвестным причинам он не сохранился[407].

Впрочем, это прозвище было не единственным у Филиппа Доброго. Ссылаясь на сарацинов и другие далекие народы, восхищавшиеся добродетелью и могуществом Филиппа Бургундского, Шатлен пишет, что они прозвали его «Великим герцогом Запада» («Grant due du Ponant»)[408]. Это прозвище является изобретением самого историка, использовавшего греческий термин «великий дука» или «мегадука» (латинизированное – мегадукс), который означал главнокомандующего византийским флотом[409]. Не вдаваясь в происхождение и значение этого слова, но считая его неким верховным титулом, Шатлен решил использовать его для прославления герцога, который, по его мнению, олицетворял добродетель всех государей Запада (отсюда и добавление к титулу слова «du Ponant»)[410]. Тем не менее само словосочетание «великий герцог» понравилось не только историку – он употребит его не единожды, например, в «Обращении к герцогу Карлу»[411], – но и бургундским правителям[412].

Прозвище для государя, которое увековечило бы его в истории благодаря добродетели, по всей видимости, должно было продемонстрировать, что герцоги Бургундские, не обладая титулом короля или императора, тем не менее пользуются особой благодатью. В отношении королевского титула позиция Шатлена весьма интересна. В ней выразилось его стремление показать преимущество своего сеньора над королем Франции и остаться в лагере сторонников франко-бургундского сближения. В наставлении, которое он преподнес Карлу Смелому, официальный историк Бургундского дома между строк намекает новому государю на тщетность любого высокого титула, если его носитель не обладает добродетелями. Просто носить титул не подобает истинному государю, только порочные люди рядятся в него. Необходимо подкреплять его добродетелями, только в таком случае человек заслуживает короны и высокого титула[413]. Вполне справедливо считать, что, по мысли Шатлена, лучше быть герцогом, преисполненным добродетелью, нежели порочным королем или императором. В конечном итоге не титул, а добродетель человека остается в памяти людей. Впрочем, титул «Великого герцога Запада» в определенной мере демонстрировал, что герцог превосходит всех других государей, не являющихся королями или императорами.

Еще одним прозвищем, которым сам Шатлен и другие современники называли герцога Филиппа, было «Великий лев» (Grand lyon). Выше говорилось, что официальный историк упоминает о том, под каким знаком зодиака родился герцог – знаком Льва. Вполне вероятно, что происхождение данного прозвища связано с изображенным на гербах графства Фландрия, герцогства Брабант и ряда других владений Филиппа геральдическим львом.

Оливье де Ла Марш, рассуждая о правлении Филиппа Доброго, указывает, что помимо прозвища «Добрый» герцог приобрел также другое – «l'Asseure»[414], которое можно перевести и как «храбрый», и как «обеспеченный, уверенный» или «находящийся в безопасности». К сожалению, четкого объяснения этого прозвища мы не можем найти у мемуариста. Однако, по всей видимости, его происхождение было также связано с удачным в целом периодом правления герцога, ознаменовавшимся процветанием его земель, несмотря на частые войны (с французами, англичанами), завоевание новых территорий и подавление городских восстаний.

Немаловажную роль в творчестве «Великих риториков» играли и расшифровки имени государя. Такой прием демонстрирует нам Жан Молине в «Троне чести» – прозиметре, написанном после смерти Филиппа Доброго. Автор ставит целью прославить покойного герцога и рассказать читателю, что тот обладал многочисленными добродетелями, которые помогли ему достичь трона чести. Все добродетели оказались заключены в имени герцога, каждой букве которого соответствовала определенная добродетель. Это благоразумие или осторожность (prudence), храбрость (hardiesse), рыцарское воспитание (instruction chevalereuse), щедрость (largesse), справедливость (justice), жалость (pitie), нищета духа (povrete d'esperit)[415], истина (verite), исключительность благодати (singularite de grace). Вместе они составили латинское имя герцога – Philippus. При этом олицетворением той или иной добродетели выступает один или несколько человек – как библейские персонажи или герои древней истории, так и современники герцога. Выбор Молине весьма любопытен, а в некоторых случаях и неоднозначен, если углубиться в контекст бургундской общественно-политической мысли. Например, добродетель благоразумия или осторожности ассоциируется у Молине с Юлием Цезарем и Николя Роленом. Благодаря этой добродетели первый достиг, по мнению историка, имперской диадемы (diademe imperial), а второй хорошо управлял общим делом и заслужил славы своими «ангельскими деяниями» (oeuvres angelicques)[416]. Присутствие в тексте фигуры Цезаря нисколько не удивляет, ибо интерес бургундской элиты и герцога к древней истории был весьма велик. К тому же сравнение с ним демонстрировало, что Филипп находится на одной ступени с государем, покорившим значительные территории (в том числе и находящиеся ныне под властью Бургундского дома, тем более завоеванные самим Филиппом Добрым) и достигшим императорской короны. Упоминание вместе с Цезарем применительно к добродетели благоразумия канцлера Ролена выглядит, напротив, отчасти удивительно, если учитывать постигшую его опалу после длительного периода фактического всевластия. Рамки сочинения не дают возможности Молине прояснить свою позицию по поводу канцлера, однако даже этого хватает, чтобы увидеть разительное отличие от мнения его предшественника на посту официального историка – Шатлена. Последний, как неоднократно указывалось, весьма критично относился к Ролену и с радостью встретил его удаление от двора[417], мотивируя это тем, что канцлер слишком заботился о земном благополучии, забыв о тщете всего мирского.

Добродетели храбрости соответствуют Гектор и Филипп Храбрый. Оба персонажа заслужили в бургундской литературе только положительные отклики. Последний был дедом Филиппа Доброго и благодаря своему поведению в битве при Пуатье, а затем в английском плену заслужил это прозвище[418]. Следующая добродетель олицетворяется королем Артуром, а также Корнилием, бастардом Филиппа Доброго, и рыцарем Жаком де Лаленом (оба погибли во время войны с Гентом 1452-1453 гг.). Эталоном щедрого государя выступают у Молине Александр Македонский и невестка Филиппа Доброго Изабелла Бурбонская, графиня де Шароле (вторая супруга Карла Смелого), справедливого – Карл Великий, сострадательного – Давид. Людовик IX Святой и герцог Годфруа Бульонский олицетворяют «нищету духа», демонстрируя, что и они, и Филипп Добрый довольствовались тем, что имели, не желая никаких земных благ более, а также прикладывали усилия для освобождения Святой земли. Истине соответствовали Иуда Маккавей и Гедеон, исключительности благодати – Иисус Навин. Все представленные исторические и библейские персонажи имели непосредственное отношение к официальной бургундской пропаганде. Цезарь, как было отмечено выше, воплощал политические амбиции герцога, направленные на достижение автономии от Французского королевства. Этой же цели служил и образ Карла Великого, к которому возводили свою родословную герцоги, в частности через генеалогию герцогов Брабантских. Не отказываясь от родственной связи с Капетингами, герцоги, а вслед за ними и бургундские интеллектуалы использовали и фигуру святого короля для обоснования своей политики, например, крестоносных амбиций Филиппа Доброго. Сравнения с библейскими персонажами должны были, видимо, указывать на особую благодать, полученную герцогами от Бога. Не случайно одним из покровителей ордена Золотого руна был избран Гедеон.

Герцога сравнивали не только с древними героями, но и с современниками, даже с его родственниками, прославившимися своими благодеяниями. Пример Филиппа Храброго, основателя герцогской династии Валуа, чрезвычайно показателен. Этот герцог не только заслужил от современников и потомков прозвище «Храбрый», но и сумел не запятнать свою репутацию каким-либо неблаговидным поступком. Чего нельзя сказать о его сыне и отце Филиппа Доброго Жане Бесстрашном. Если в отношении к Филиппу Храброму все бургундские авторы солидарны, то его сын, точнее его поступки, вызывают противоречивые мнения. В первую очередь речь идет об убийстве герцога Людовика Орлеанского и последовавших за ним событиях. Шатлен, например, дает весьма критичную оценку этому герцогу[419]. Вполне вероятно, поэтому, даже несмотря на прозвище «Бесстрашный» – а в апологетической бургундской литературе доказывался вынужденный характер убийства, – Жан не мог служить эталоном храбрости для Молине. Упоминание канцлера Ролена, погибших в боях с гентцами Корнилия, а также Жака де Лалена, который считался идеальным рыцарем в бургундской литературе, Изабеллы Бурбонской, по всей видимости, должно было показать читателю, что герцог Филипп Добрый был окружен добродетельными людьми, будь то советники или родственники, что являлось важнейшей характеристикой добродетельного государя.

Не только Молине обыгрывает имя герцога для прославления его достоинств. Шатлен также использует подобный прием в рифмованном сочинении о герцоге, но у него каждой букве французского имени (Phelippe) соответствует отдельная строка[420], превозносящая то или иное качество Филиппа Доброго. Набор этих качеств в целом не отличается от указанных выше: это и рыцарские добродетели (храбрость, удача в сражениях и др.) и добродетели государя, помогающие снискать любовь и уважение подданных, благоразумие. Иными словами, каждый бургундский автор на свой лад мог расшифровать имя государя (латинское или французское), однако сам набор добродетелей оставался по сути одинаковым.

Отличалось только их расположение (т. е. соответствие той или иной букве), а также приводимые примеры.

Если в отношении Филиппа Доброго бургундские хронисты и потомки в целом проявляют единодушие, остановившись на том прозвище, под которым он известен и ныне, то относительно его сына – Карла Смелого – такого единства мнений нет. Карл Бургундский при жизни получил прозвище «Смелый», однако со временем оно претерпело трансформацию. В первую очередь речь идет о французском языке[421]. Первоначальное «Смелый» – le Hardi изменилось на «Безрассудный» – le Temeraire, что имеет некий негативный оттенок. Впрочем, это прозвище также было далеко не единственным. Однако в начале правления именно храбрость Карла Бургундского вызывала восхищение у современников, причем это не было просто данью традиции и рыцарским идеалам, которые особо почитались при бургундском дворе, но отражало сам характер и поступки герцога. Шатлен отмечает, что страх перед противником был чужд герцогу[422]. Карл представлялся хронистам сыном Марса, бога войны, ибо его страсть к сражениям превосходила все другие увлечения[423]. Смелость позволяла сравнивать герцога с особо чтимыми им самим героями древности. Молине, превознося подвиги Карла Смелого под Нейсом, проводит параллели между ним и Ксерксом, Ганибаллом, Константином. Подобно первому он изменил русла рек, чтобы ближе подступить к городу. Преодоление Альп вторым он сопоставляет с подавлением восстаний и мятежей. Свержению тирана Константином он уподобляет военные подвиги герцога в войне с империей[424]. Помимо этих героев следует упомянуть и Сципиона Африканского, Геракла, Александра Великого, Кира Великого, Цезаря, т. е. тех, кто прославился военными подвигами. Из исторических персонажей, более близких по времени к герцогу, Молине называет императора Карла Великого. Он сравнивает двор герцога у Нейса с двором Карла, отмечая, что окружение Карла Смелого, герцога Бургундского, ничуть не уступает приближенным императора ни в осторожности, ни в храбрости, ни в опыте ведения войн[425]. Всё время правления Карла Смелого было периодом практически бесконечных войн с королем Франции, швейцарскими кантонами, князьями Священной Римской империи или с восставшими городами Фландрии, причем во всех этих конфликтах

Карл принимал активное участие, лично командуя армией, ведя людей в сражение, подобно героям древности.

Оливье де Ла Марш выступил автором другого прозвища Карла – «Труженик» (le Traveillant)[426]. Подводя итоги правления герцога во введении к «Мемуарам», де Ла Марш пишет, что «ни один другой человек не трудился так, как он, и так не беспокоил друзей и врагов»[427]. Фраза весьма любопытная, ибо обыгрывает значение слова «travailler», имевшего значение «работать», «не давать покоя», «донимать». Из сочинения де Ла Марша следует, что герцог всегда сам вникал во все дела[428], лично контролировал расходы и назначения пенсионов[429], участвовал в заседаниях совета, причем выслушивал мнения всех его членов, два раза в неделю давал аудиенции, чтобы выслушать жалобы даже самых бедных своих подданных[430]. Карл, по словам Шатлена, «был очень активен и слишком трудолюбив, что не подобает такому государю, утром и вечером то на совете, то в заботах о каком-либо важном деле, или связанном с финансами, или с войной, или с сохранением общего блага. Терял мало времени и не давал покоя своим людям»[431]. Причем в этом качестве Карл явно не соблюдал ту «золотую середину», о которой писали все средневековые зерцала государей (хранившиеся в том числе и в герцогской библиотеке), и которой придерживался его отец Филипп Добрый[432]. В отличие от него Карл Смелый не признавал необходимости отдыха. Его времяпрепровождение, по свидетельству Ф. Виланта, заключалось в том, что «утром он ходил из комнаты в комнату, отдавая приказы по поводу правосудия, войны, финансов или других дел»[433]. Этот герцог являет нам пример чрезвычайно энергичного правителя. Чего только стоит описание его будней во время осады Нейса. Молине сообщает, как он лично объезжал армию, раздавая приказы пикардийцам, советуя что-то ломбардцам. Он не давал покоя своим людям, т.к. сам почти не спал[434]. Безусловно, не все бургундские авторы положительно оценивали такое поведение герцога. Шатлен, Молине и Вилант резко критиковали чрезмерное участие Карла в государственных делах. Считал ли Оливье де Ла Марш, что так подобает вести себя добродетельному государю? Однозначно ответить трудно. Однако то, что он дает ему такое прозвище, по всей видимости, позволяет дать положительный ответ. Мемуарист был приближенным герцога, выполнял его секретные поручения, вполне возможно, разделял многие из положений «политической программы» Карла Смелого[435]. По всей видимости, труд в данном случае не только выступал в качестве непременного условия спасения души, как считалось в традиционных средневековых этических концепциях[436], но и должен был символизировать ту заботу, которую проявлял герцог во благо государства и подданных[437]. На этом делали особый акцент Карл Смелый и его советники (отчасти под влиянием идей гражданского гуманизма) во время публичных выступлений на Генеральных штатах[438]. Вместе с тем достаточно противоречивый портрет герцога, написанный Оливье де Да Маршем в «Мемуарах»[439], и некоторое переосмысление судьбы Карла в поэме «Решительный рыцарь»[440] позволяет усомниться в этом. Впрочем, де Да Марш дает всем государям прозвища только по положительным качествам, поэтому с большей долей вероятности он всё же рассматривал такое трудолюбие герцога как добродетель.

Возвращаясь к разговору о храбрости герцога Карла и производным от нее прозвищам, нужно отметить, что с течением времени бургундские хронисты, а вслед за ними и остальные авторы, стали замечать, как храбрость сменяется безрассудством. Герцог перестал прислушиваться к советам приближенных[441]. Филипп де Коммин многократно подчеркивает этот порок Карла Смелого: «Господь настолько лишил его рассудка, что он начал пренебрегать любыми советами, полагаясь только на самого себя»[442]. Шатлен и Базен в этом видят один из главных пороков герцога[443]. Оливье де Ла Марш отмечает, что уже в молодости проявились черты будущей безрассудности герцога, который ради подвига готов был пойти против мнения опытных капитанов и только страх перед отцом заставлял его одуматься[444]. Молине же и вовсе возлагает ответственность на безрассудного герцога за все неудачи, постигшие его у Брансона, Муртена и Нанси[445]. Именно поражения от противников и крушение Бургундского государства способствовали трансформации прозвища Карла Смелого от «Hardi» к «Temeraire» или «Temerarious»[446]. Пожалуй, первым из хронистов, кто употребил слово «temerite» или латинское «temeritas» по отношению к Карлу, стал Тома Базен (в посвященной герцогу части «Истории Людовика XI»)[447]. Описывая неудачи Карла в последних сражениях и ссылаясь на Светония, Базен отмечает, что больше всего в предводителе заслуживает порицания его безрассудство или опрометчивость (temeritas)[448]. Впоследствии именно французское «le Temeraire» закрепилось за Карлом Смелым[449].

Наконец, еще одним государем, прозвища которого стоит рассмотреть в данной работе, является французский король Людовик XI. В отношении него бургундские авторы не скупятся на нелицеприятные эпитеты и прозвища. Это и Антихрист, и человек-зверь, человек-не человек, лис, сирена, наконец, вселенский паук. Тем не менее бургундская позиция не всегда была столь однозначной. Поначалу, как казалось, ничто в лице дофина, будущего Людовика XI, бежавшего от отца ко двору Филиппа Доброго, не угрожало Бургундскому дому. Напротив, с ним связывали большие надежды на восстановление влияния герцогов Бургундских в королевстве и при дворе. Однако Карл VII, хорошо зная сына, отметил, что Филипп

Добрый «кормит лису, которая съест его кур»[450]. Эти слова оказались пророческими. Став королем, Людовик начал проводить политику в духе своего отца, которая в конечном итоге привела к ухудшению отношений с Бургундским государством. Действия короля сразу же были восприняты при бургундском дворе как неблагодарность за предоставленную помощь во время ссоры с отцом[451]. Он, обращается Шатлен к Карлу Смелому, тебе «воздал злом за добро, ненавистью за любовь, угрозой за службу»[452]. Бургундская сторона пыталась открыто использовать аргумент поддержки дофина в трудную минуту для достижения своих целей и в качестве средства для поддержания своего особого статуса. В ответ на попытку короля взимать налоги с Бургундии послы герцога не преминули напомнить об этом. Жак дю Клерк передает нам диалог короля и посланника Филиппа Доброго Антуана де Круа. «Что это за человек, герцог Бургундский: он что, другой или сделан из другого материала, чем остальные принцы и сеньоры королевства и других государств?» – спрашивает король. На что Антуан де Круа ответил: Филипп Добрый – единственный принц королевства, который осмелился поддержать дофина в трудную минуту[453]. Разумеется, последовала негативная реакция Людовика XI. В знаменитой речи 1473 г. канцлер Гийом Югоне также уподобляет короля лису (regnart), который действует хитростью и обманом, не желая открыто сразиться с противником. В частности, канцлер возлагает на него вину за ссору Филиппа Доброго с сыном[454]. Другое прозвище, данное Людовику XI – «вселенский паук» – также является изобретением бургундских авторов. Жан Молине в поэме, написанной в 1467 г., вкладывает в уста герцога фразу о том, что он победил вселенского паука («ау combatu luniversel araigne»)[455].

Сравнение короля с пауком или лисом вполне оправдано в том контексте, в котором его представляют бургундские хронисты. Он постоянно интригует при бургундском дворе, провоцирует различные споры между слугами герцога и его сыном, стремится ухудшить и без того сложные на тот момент отношения Филиппа Доброго и Карла Шароле[456]. Впрочем, де Ла Марш написал эти строки уже в конце 1480-х – начале 1490-х гг. Шатлен же, описывая пребывание дофина при дворе герцога, напротив, сначала сочувствует ему, пытающемуся примирить отца с сыном, указывая на его нежелание предстать в глазах современников в качестве «человека раздора, который притягивает неприятности и проклятия туда, куда он приходит»[457]. Однако вскоре ситуация изменилась. Интриги Людовика, его попытка заполучить верных слуг при бургундском дворе, его отношение к отцу наконец заставляют Шатлена увидеть в нём совершенно другого человека. Хронист признает противоестественным публичное проявление радости дофином по поводу ухудшения здоровья Карла VII, его надежду на скорую смерть короля[458]. В связи с этим сюжетом следует сказать, что бургундские историки были поставлены в весьма сложное положение, ибо разразившийся конфликт их герцога с сыном был во многом похож на ссору дофина и короля. Разумеется, их задачей было противопоставить порочности в устремлениях и мыслях последних отцовскую и сыновью любовь Филиппа и Карла, что они с успехом и делают. В описании де Ла Марша герцогу и графу достает благоразумия догадаться не без помощи верных слуг, что их враги пытаются, подогревая конфликт, нанести большой ущерб их дому[459]. Кого он понимает под врагами, очевидно. Столь же очевидно желание противопоставить Филиппа Доброго, пытавшегося, по мнению бургундской стороны, сослужить добрую службу Франции, приютив у себя дофина, и Людовика XI, стремившегося воспользоваться ссорой герцога с сыном для достижения своих целей[460]. Часть из них оказалась достигнута – города на Сомме были выкуплены как раз в тот период.

С прозвищем «Сирена», данным королю Жаном Молине (ибо тот, по его мнению, словами завораживал людей[461]), связана тема перехода слуг герцога к Людовику XI. Безусловно, часть ответственности за это возлагалась на самого Карла Смелого, которого упрекали в грубом отношении с приближенными. Однако бургундские хронисты не сбрасывают со счетов и желание короля во что бы то ни стало найти сторонников среди бургундской элиты. Таким сторонником стала семья де Круа. Шатлен, например, отдает себе отчет, что король намеренно пользуется ими, зная натянутые отношения де Круа и графа Шароле[462]. И уж тем более это осознает де Ла Марш, указывая на двойную игру короля: «он был очень ловким в делах и действовал таким образом, что, когда хотел воспользоваться службой графа, он обращался с ним хорошо и был неприветлив по отношению к де Круа; а когда хотел использовать де Круа, то обращался с графом Шароле плохо»[463]. Любопытно, что Оливье де Ла Марш редко сообщает читателю, что именно он обсуждал с королем во время их многочисленных встреч. Тем не менее он намекает на то, что речи короля, действительно, были убедительны, но часто расходились с его поступками[464].

Отношение Шатлена к королю, на которого сам герцог Бургундский возложил корону, ухудшается по мере усугубления франко-бургундского конфликта: в нём начинают доминировать негативные черты и пороки[465]. Он не прислушивается к советам, действует «абсолютной властью», согласно собственной воле, а не разуму. В то время как добродетельный государь использует разум, а не своеволие (volonte)[466]. Одновременно усиливается критика его внутренней и внешней политики. Первый официальный историограф Бургундского дома доходит до утверждения, что Людовик XI недостоин короны Франции. Ибо «homme bestial», каковым он представляется бургундским историкам, не может занимать трон «святого христианского дома»[467]. Для Шатлена, которому присущ особый пиетет перед королевским троном Франции и неперсонифицированной королевской властью, настоящая трагедия видеть королем Франции Людовика XI. По мнению хрониста, он не отвечает «требованиям», предъявляемым носителю короны Франции, ибо «пришло время, когда французское королевское достоинство попало в руки зверя, и самая благородная и святая из всех на земле корона была возложена на голову человека, не являющегося человеком»[468]. Тем более не подобает королю замышлять убийство своего родственника – герцога Бургундского[469]. Пытаясь показать свою независимость, Шатлен упрекает короля в недружественном отношении не только к герцогу Бургундскому, но и к другим сеньорам – герцогам Бретонскому, Бурбонскому и т. д. Новый король неподобающе относится к своим знатным подданным, угрожая им, держа в тюрьме[470]. В итоге добрые люди исчезли из окружения короля, уступив место тем, кто потакал его порочным наклонностям. Ему свойственна также скупость. За время правления этого короля не был отменен ни один налог, напротив, каждый день, по словам дю Клерка, он изобретал всё новые. О тяжести налогов пишет и Шатлен. Никого из своих слуг он не вознаграждал, кроме тех,

кто был связан с его излюбленным развлечением – охотой[471]. Не меньшие упреки вызывают и другие «странные» поступки короля, например, запрет охотиться в его владениях. Таким образом, он охладил сердца всех подданных, как знатных, так и простолюдинов, которые, словно очнувшись ото сна, оказались вместо теплой воды в холодной, в скорби, а не в радости; стал врагом каждому[472]. Взгляды бургундских хронистов во многом повторяют риторику идеологов лиги Общественного блага, стремившихся положить конец «новшествам», привнесенным вошедшим на престол королем. Как и в случае с герцогами Бургундскими, правление Карла VII воспринимается чем-то вроде периода процветания, т. к. при новом короле народ «находится в худшем положении, чем при его отце»[473].

Людей, подобных королю, следует бояться, ибо они ловки, изворотливы, скрытны. Король – хитрый политик, умеющий «уступить, чтобы продвинуться еще дальше, он умел притвориться смиренным и мягким для достижения тайных целей, умел уступить и дать что-либо, чтобы получить вдвойне»[474]. В этом он был не похож на Карла Смелого, который, по мнению Шатлена, всегда публично проявлял свою храбрость. Шатлен отмечает острый ум короля, который позволяет ему действовать подобным образом. Однако это не является в его глазах положительным качеством, в отличие от мнения того же Коммина, ценившего прагматизм Людовика XI[475]. Официальный историограф Бургундского дома, впрочем, как и большинство хронистов позднего Средневековья, придерживается традиционного взгляда на политику как сферу, где нравственные качества играют особую роль. В этом плане они, безусловно, отличаются от Коммина, для которого в политике нет места морали. Государь может преступить ту черту, за которой никакие законы морали не действуют, тогда его действия многие осуждают. Но для Коммина важна их эффективность в ситуации, когда государству угрожает опасность, поэтому все уловки и интриги Людовика XI рассматриваются им как необходимые для решения государственных задач[476]. Бургундский историк упрекает французского короля в том же порочном, по его мнению, поступке, что и Карла Смелого – союзе с англичанами, противоестественном для обоих как принцев лилий. Вообще нетрудно заметить, что Шатлен представляет этих двух государей как полную противоположность их отцам, что идет в русле его пессимистических представлений о продолжающейся порче человека, и, следовательно, государей[477]. По мере развития конфликта между Карлом Смелым и Людовиком XI он всё больше убеждается, что уже становится привычной порочность современных ему государей, которые отворачиваются от Бога и обращают все свои устремления только к мирской суете. Преследуя только собственную выгоду во всём и не подчиняясь никаким людским законам, они забыли, что их главная задача – это спасение подданных. Вместо этого они прозябают в пороках, не прислушиваясь к мудрым советникам. И, хотя Шатлен призывает не видеть в этом пассаже его собственное обвинение в адрес государей, настаивая, что каждый сам должен сделать вывод из всего сказанного им, его позиция вполне ясна. Не называя имен, он направляет свою критику главным образом против герцога и короля. Именно они привнесли такие новшества, которые позволяют расценивать их власть (и намерения придать ей абсолютный характер) как злоупотребление.

После 1477 г. отношение бургундских авторов, оставшихся верными наследнице Карла Смелого, к французскому королю еще более ухудшается по мере захвата королевскими войсками бургундских территорий. Жан Молине вновь обращается к образу сирены в прозиметре «Кораблекрушение Девы», где он иносказательно описывает трудности, с которыми столкнулась наследница Карла Смелого Мария Бургундская. Две сирены, подосланные ее врагом, пытаются сладкоголосым пением усыпить бдительность юной герцогини и лишить ее верных подданных[478]. В этом же произведении Молине уподобляет короля огромному киту, пытающемуся разрушить корабль Бургундского государства[479]. Этот кит возглавляет целую армию морских чудовищ, главная цель которых – погубить юную деву. Молине уподобляет страдания подданных Марии страданиям избранного народа Израиля, а врагов – тем, кто, согласно Библии, преследовал его. В роли последних – египтян и вавилонян – выступают французы[480], т. е. он сравнивает их с прислужниками сатаны. Такой поворот в его рассуждениях неслучаен, ибо «наихристианнейший король» в хронике Молине – не кто иной, как Антихрист, ибо его число – 666, как говорится в 13 главе «Апокалипсиса»: LVDoVICVs[481]. Он также сравнивает короля с преследователем христиан Нероном, повелевшим сжечь Рим. Хронист, нагнетая ненависть к нему, пишет, что, придя в ярость от нежелания некоторых городов сдаться ему, он решил взять их измором, приказывая уничтожать посевы местных жителей так же, как уничтожались укрепления городов[482]. Возможно, ситуация осложнялась еще и тем, что сам Молине находился в Валансьене, который готовился к столкновению с королем и пострадал от уничтожения французами урожая. Впрочем, по мере стабилизации отношений Габсбургов и Франции отношение Молине к французскому королю становится более спокойным.

Оливье де Ла Марш, успевший послужить и Филиппу Доброму, и Карлу Смелому, а также их наследникам, в последней главе «Мемуаров» попытался дать прозвища Максимилиану Габсбургу и его сыну от брака с Марией Бургундской Филиппу Красивому, унаследовавшему после смерти матери оставшиеся под ее властью бургундские земли[483]. Примечательна эта глава тем, что автор так же, как и Шатлен в случае с Карлом VII или Филиппом Добрым, приводит свои доводы в пользу того или иного прозвища. Этот факт любопытен не только с точки зрения прозвищ, которые де Ла Марш дает своим сеньорам, но и самой попыткой подражания тому, кого он называл учителем, – Шатлену[484]. Подробная разработка прозвищ Максимилиана и Филиппа Красивого в очередной раз доказывает, что мемуаристу не были чужды приемы, которые использовали «Великие риторики» в своем творчестве. Не избежал и он их использования в своем историческом труде.

В том, что касается Максимилиана, Оливье де Ла Марш сообщает читателю, что собирается дать этому государю почетное имя в соответствии с его добродетелями, ибо все герцоги Бургундские удостоились подобной чести. Первоначально автор намеревался назвать его «Золотым сердцем» (Cueur d'or) или «Серебряным сердцем» (Cueur d`argent), однако эти металлы во время плавки или под другим воздействием теряют свою крепость, тогда как Максимилиан под ударами фортуны никогда не становился слабым. Железо (fer) также не подходит, ибо портится под воздействием воды. Вследствие этого мемуарист посчитал правильным прозвать его «Стальное сердце» (Cueur d'acier), ибо из стали делают доспехи и вооружение рыцарей, которые проявляют храбрость на полях сражения. Оливье де Ла Марш приводит примеры того, как Максимилиан лично участвовал в битвах, проявляя смелость, стойко перенес пленение в Брюгге и т. д., но остался таким же твердым, как сталь[485]. Своему же воспитаннику – Филиппу Красивому – Оливье де Ла Марш дает прозвище «Совету верящий» (Croy conseil)[486], тем самым подчеркивая, насколько важность совета для государя, а также, по всей вероятности, и свою роль при юном герцоге Бургундском.

Приведенный материал отнюдь не исчерпывает такой интереснейший аспект творчества «Великих риториков», как изобретение прозвищ. Основное внимание в данной работе было сконцентрировано на четырех государях, представлявших Французский королевский и Бургундский герцогский дома. Изучение прозвищ, данных королям Карлу VII и Людовику XI, а также герцогам Филиппу и Карлу Бургундским, впрочем, как и метафор, употреблявшихся по отношению к ним, позволяет не только выявить отношение авторов к этим государям, но в определенной степени понять их собственные политические позиции и систему ценностей. С другой стороны, не меньшую роль играла и конкретная историческая обстановка, в которой работали эти сочинители, а также их политическая ангажированность. Тем не менее сама установка «Великих риториков» на выработку прозвища, которое отражало бы сущность человека, в большей степени государя, оказалась весьма плодотворной и популярной. Исходя из убеждения, что их призвание обязывает давать государям нравственную характеристику, дабы запечатлеть их моральный облик, и признавая ущербность одного только титула (не освященного добродетелью, благодаря которой правитель остается на века в памяти народа), «Великие риторики» старались подобрать «говорящее» прозвище для каждого современного им государя. Надо отдать им должное – они оказались правы, хотя и не все данные ими прозвища закрепились за тем или иным государем. Ведь часто достаточно знать имя государя, чтобы составить представление о нём и времени его правления, например, Карла Мудрого, Филиппа Доброго или Карла Злого, Людовика Сварливого, Филиппа Храброго и т. д. Кроме того, прозорливо подмеченная особенность человека позволяла авторам подбирать запоминающиеся метафоры для государей. Не случайно, например, французский король Людовик XI так и остался в истории «Вселенским пауком».

Карл Смелый и дидактическая литература при бургундском дворе

Карл де Шароле, впоследствии известный как герцог Бургундский Карл Смелый[487], родился 11 ноября[488] 1433 г. Он был третьим ребенком герцога Филиппа Доброго и его третьей супруги Изабеллы Португальской. Два его старших брата умерли: Антуан в возрасте 13 месяцев, Жосс – 4 месяцев. Опасаясь ранней смерти третьего ребенка, родители крестили его в день рождения. Крестными были граф Неверский Карл, Антуан де Круа, представлявшие знать южных и северных владений герцога Бургундского соответственно, и Жанна де Ла Тремуй, дама де Рошфор. 30 ноября того же года, т. е. в двухнедельном возрасте, Карл был избран в рыцари ордена Золотого руна[489]. Неудивительно, что единственному наследнику уделялось повышенное внимание со стороны родителей: это относилось прежде всего к вопросам его воспитания и образования.

Мы не располагаем достаточными источниками для того, чтобы осветить все аспекты образования Карла Смелого[490]. Главной задачей данной работы является попытка ответить на вопрос: оказало ли воспитание и образование Карла влияние на проводимую им в качестве герцога политику, на его политическую концепцию, что, как весьма точно отметил К. Ошема, часто ускользало из поля зрения исследователей[491]. В связи с этим, как нам кажется, особое внимание стоит уделить тем людям, которые сыграли значительную роль в становлении личности наследника, и тем источникам, из которых он черпал знания, а впоследствии аргументы для обоснования своей «политической программы»[492].

В первые годы после рождения Карл находился при дворе своей матери, который постоянно путешествовал по владениям Бургундского дома. Когда Изабелла не могла находиться рядом с сыном по различным причинам (например, во время конгресса в Аррасе), она часто навещала его[493]. Вместе с ним воспитывались его сводные братья и сестры – внебрачные дети Филиппа Доброго – Корнилий, Антуан и Мария (или Марион)[494], а также дети ближайших союзников герцога Бургундского – Иоанн и Адольф Клевские, Арнольд Гелдернский и другие. Лишь после заключения брака между Карлом де Шароле и дочерью французского короля Екатериной (8 сентября 1438 г.) постоянной резиденцией юной четы стал Брюссель, и наследнику не приходилось разделять кочевой образ жизни родителей вплоть до смерти его супруги в 1446 г. Брак также ознаменовал новый поворот в воспитании наследника: отныне его образованием должны были заниматься специально назначенные герцогом преподаватели, однако влияние матери на сына отнюдь не снизилось. Изабелла отличалась чрезвычайной набожностью, и сын видел ее многочисленные благочестивые поступки: щедрые вклады в монастыри, раздачу милостыни и т. д. Кроме того, уже в первые годы жизни Карл мог быть свидетелем дипломатических миссий матери, ибо, как было отмечено ранее, он постоянно сопровождал ее в поездках по государству, причем эти миссии были крайне важными (встречи с французским королем, императором и др.). Изабелла Португальская играла важнейшую роль в управлении Бургундским государством не только во время отсутствия супруга. Она зачастую держала под контролем финансовые дела герцога, вела активную переписку с Палатой счетов в Лилле, участвовала в урегулировании разного рода финансовых конфликтов и т. д.[495] Даже после того, как герцогиня удалилась от двора в Ла-Мотт-о-Буа в 1457 г., она продолжала часто видеться с сыном[496]. Изабелла Португальская сыграла главную роль в переговорах о заключении брака между Карлом Смелым и Маргаритой Йоркской в 1468 г., присутствовала на свадебных торжествах в Брюгге и т. д.

С 7 апреля 1441 г., т. е. с восьмилетнего возраста, Карла де Шароле воспитывали прево Монса, а также Антуан Анерон[497], профессор Лувенского университета, который, до того как стать наставником наследника, занимался воспитанием бастардов герцога Филиппа Доброго. Физическое воспитание Карла было возложено на сеньора д'Окси. Анерон имел непререкаемый авторитет в ученой среде бургундских Нидерландов, и, по убеждению многих исследователей, именно с его деятельностью связано зарождение гуманистической культуры в этом регионе. Его учебники по риторике и грамматике были основаны на классических произведениях Цицерона, Вергилия, Теренция[498]. Вполне вероятно также, что в процессе обучения он использовал некоторые фрагменты сочинения Цицерона «Об ораторе»[499], полностью обнаруженного только в начале XV в. Анерон первым пытался ввести новое гуманистическое письмо в Нидерландах. Надо отметить, что между учителем и учеником установились особые отношения. Вплоть до своей гибели при Нанси 5 января 1477 г. Карл выказывал особое почтение Анерону, что выражалось не только в щедрых подарках, но и в том, что Карл способствовал росту церковной карьеры Анерона, который стал папским протонотарием и прево собора Сен-Донат в Брюгге (т. е. занял одну из важнейших церковных должностей во владениях герцога).

К сожалению, исследователи не располагают программой, которую Анерон составил для обучения наследника, поэтому реконструировать все детали образовательного процесса невозможно. Однако, имея в распоряжении данные о герцогской библиотеке[500], можно попытаться предположить, какие книги читали Карлу Смелому и какие он впоследствии читал сам. О любви герцога к чтению и к литературе (особенно к античной истории) повествует знаменитый отрывок из «Мемуаров» Оливье де Ла Марша о том, что Карл перед сном в течение двух часов всегда слушал чтение, и «часто читал ему сеньор де Эмберкур, который делал это весьма хорошо»[501]. Фламандский юрист и президент парламента в Мехелене Филипп Вилант сообщает, что Карл Смелый «получал удовольствие только от римской истории и деяний Цезаря, Помпея, Ганнибала, Александра Великого и других подобных великих людей, которым он хотел следовать и подражать»[502]. Кроме того, весьма вероятно, что Карл изучал латынь и риторику – об этом свидетельствует второй канцлер ордена Золотого руна Гийом Фийатр. По его словам, герцог хорошо владел латынью и не нуждался в переводах латинских текстов на французский язык[503]. Изучение риторики было обусловлено не только тем, что наставником был Анерон, но и образовательными традициями португальского королевского дома. Известно, что братья Изабеллы Португальской изучали и знали сочинения Цицерона[504]. О том, что Карл Смелый хорошо усвоил уроки ораторского искусства, говорит тот факт, что он неоднократно выступал перед собраниями штатов и делал это весьма умело и убедительно[505]. Вполне вероятно, что именно Антуан Анерон и Изабелла Португальская привили Карлу интерес к античным авторам[506].

Безусловно, одним из инструментов обучения наследника стали «зерцала государей», которых было немало в библиотеке герцогов Бургундских. В то же время в бургундской среде появилось немало дидактических трудов, которые адресовались не только наследнику герцога, а представляли собой родительские наставления детям. Их создатели вдохновлялись, безусловно, поучениями, оставленными Людовиком IX Святым своему сыну и копию которых герцог Бургундский имел в библиотеке[507].

Бургундские интеллектуалы внимательно отнеслись к образованию будущего герцога. С момента его рождения и вплоть до вступления на престол Карлу де Шароле посвящалось множество дидактических трактатов (хотя некоторые подобные тексты были преподнесены герцогу и в первые годы правления[508]). Они должны были помочь освоить ремесло управления государством, которое достанется Карлу после смерти отца. Сочинения рисовали тот идеальный образ правителя, на который должен ориентироваться юный наследник, чтобы снискать уважение и любовь подданных и хорошо управлять государством. Набор качеств добродетельного государя был вполне традиционен: они кочевали из одного зерцала в другое[509]. Практически каждое наставление государю начиналось с рассуждений о порче нравов, тяжелом положении подданных и, соответственно, о необходимости исправить сложившуюся ситуацию[510], что могло быть под силу добродетельному государю. Бургундские авторы, вне всякого сомнения, не упустили из виду ни одного из необходимых качеств, работая над наставлениями Карлу.

Однако жизненный и профессиональный опыт каждого из авторов обуславливал постановку акцента на том или ином качестве. Например, епископ Жан Жермен, первый канцлер ордена Золотого руна, всё свое сочинение[511] подчинил идее защиты церкви и христианского мира путем организации крестового похода против турок. Достаточно самобытны и сочинения Жильбера де Ланнуа: «Воспитание юного государя», «Отцовские наставления», «Наставление в истинном благородстве»[512], демонстрирующие повышенное внимание автора к вопросам управления государством[513]. Среди многочисленных политических трактатов, призванных научить наследников престола «искусству управлять», стоит упомянуть и сочинения Кристины Пизанской, ибо многие ее труды были написаны по заказу прадеда Карла – герцога Бургундского Филиппа Храброго (например, «Книга о деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла» создана по заказу этого герцога, но преподнесена уже его сыну Жану Бесстрашному в 1406 г.)[514]. Нет смысла останавливаться подробно на каждом из упомянутых сочинений, ибо они многократно становились объектом специального изучения[515]. В данной работе нас больше интересует, как эти наставления отразились на понимании Карлом Смелым обязанностей государя и на его «стиле правления», каким советам он внял, а что оставил без внимания. Безусловно, мы не преследуем цель дать всеобъемлющую характеристику четвертого герцога Бургундского из династии Валуа, всех его добродетелей и пороков в свете прочитанной им дидактической литературы[516]. Напротив, представляется любопытным взять за отправную точку исследования критику герцога современниками, в первую очередь бургундскими интеллектуалами, которых трудно заподозрить в сознательном очернении образа этого правителя в политических целях, как, например, того же Филиппа де Коммина. При этом основное внимание предполагается уделить следующему вопросу: заимствовал ли герцог из прочитанной литературы идею о высшей власти государя и о его обязанности защищать общее благо, ведь впоследствии именно это стало ключевым принципом политической концепции Карла.

Помимо упомянутых дидактических сочинений, которые, вероятно, использовал Анерон при обучении наследника Филиппа Доброго, также использовался и трактат «О правлении государей» Эгидия Римского (во французской традиции – Жиля де Рома). Причем инициатором чтения Карлу именно этого сочинения, возможно, выступила Изабелла

Португальская[517]. Это произведение, как представляется, оказало немалое влияние на формирование политических воззрений Карла Смелого. Написанное в конце 1270-х гг. для будущего короля Франции Филиппа IV Красивого, оно было переведено почти на все европейские языки и находилось в библиотеках всех крупных сеньоров. Сочетая идеи Аристотеля и отцов церкви, Эгидий Римский утверждал статус государя как наместника Бога на земле, от которого зависит благополучие подданных, в том числе их спасение. Кроме того, государь объявлялся единственным источником закона[518]. В библиотеке герцогов был не только оригинальный текст этого трактата, написанного на латыни, но и его французская версия. Более того, копии трактата Эгидия Римского имели и приближенные герцога. Так, вполне вероятно, что первый вариант этого сочинения, который использовался при обучении Карла де Шароле, принадлежал графине д'Этамп, одной из ближайших придворных дам Изабеллы Португальской[519]. Тем не менее в 1450 г. Жан Воклен[520], которому принадлежат как переложения рифмованных эпических произведений о подвигах рыцарей в прозе, так и переводы латинских хроник на французский язык, выполнил по приказу Филиппа Доброго новый перевод (следует отметить, что перевод был выполнен, когда Карлу исполнилось уже 17 лет). Как и любой средневековый перевод[521], работа Воклена внесла ряд изменений и в предыдущий французский вариант, и в первоначальный смысл сочинения самого Эгидия Римского. Они обусловливались главным образом политической обстановкой и потребностями герцогской власти. Воклен в предисловии к своему труду подчеркивает величие герцогской династии (в частности, перечисляет все владения Филиппа Доброго) и ее происхождение из французского королевского дома, указывая на прямое родство герцога с королем Филиппом IV Красивым[522]. Изменения объяснялись тем, что Воклен работал уже в середине XV в., т. е. спустя почти два столетия после создания оригинального текста. Прошедшее с момента написания этого труда Эгидием Римским время привнесло свои, свойственные классическому Средневековью, акценты в перевод. В первую очередь это касается описания обязанностей государя. В своем труде Воклен подчеркивает более светский характер обязанностей правителя, утверждая мысль о том, что, хотя государство установлено Богом, его цели земные – защита жизни и благосостояния подданных, а не только приуготовление их к спасению[523].

Из переводной дидактической литературы, появившейся при бургундском дворе в тот период, когда Карл Смелый находился в статусе наследника, следует назвать также переводы двух сочинений итальянских гуманистов, Буаноккорсо да Монтеманьо и Джованни Ауриспы, а также сочинения Цицерона «Об обязанностях», с которыми в определенной степени связано утверждение в политической мысли Бургундского государства идеи защиты общего блага, ответственности государя и всех подданных перед обществом[524]. Как представляется, политические воззрения Карла Смелого и его поступки (об этом будет сказано ниже) свидетельствуют о знакомстве с данными трактатами. Вполне естественно, что идеи флорентийских авторов и Цицерона при переводе приспосабливались к существующей в Бургундском государстве действительности и часто приобретали совершенно иной смысл. Однако и в переработке они сохраняют первоначальную концепцию, определяя круг «обязанностей», исполнение которых правителем поддержит порядок в государстве и обеспечит благо подданных. Если говорить о главной идее, которую Карл мог воспринять из сочинения Цицерона, то это положение о необходимости государя лично отправлять правосудие, которое должно быть доступно всем его подданным (добродетель справедливости)[525]. Сочинения же итальянских гуманистов несли идею важности службы родине. Буаноккорсо да Монтеманьо, хотя и предлагает читателю самому выбрать, кто из его героев более благороден – тот, знатность которого состоит в происхождении, или тот, у которого она заключается в служении государству, – всё же дает понять, что его симпатии находятся на стороне второго героя. Ауриспа же доказывает, что из трех персонажей – Александра Македонского, Ганнибала и Сципиона Африканского – более великим следует считать последнего, ибо он сражался не для своей выгоды, а из любви к родине, для блага государства. Хотя в интерпретации Жана Миело основными становятся рыцарские добродетели и защита общего блага, идея служения государству и обществу не исчезает.

Филипп Добрый на протяжении длительного правления значительно расширил герцогскую библиотеку за счет рыцарских романов и произведений, посвященных истории владений Бургундского дома. Особое удовольствие он испытывал от сочинений, повествовавших о подвигах рыцарей, часто изобиловавших всякого рода вымыслами и легендами (если использовать слова Васко да Лусены). В отличие от своего отца Карл Смелый заказал и приобрел не так много литературных трудов, однако они исключительно ярко демонстрируют его предпочтения. Среди этих немногих трудов – «Гиерон» Ксенофонта в переложении Жана Суайо, «История Александра» и «Трактат о деяниях и подвигах Кира» (или «Киропедия») в переводе Васко да Лусены, письмо Цицерона своему брату Квинту в переводе Жана Миело[526]. Однако все они, как видно, представляли собой не оригинальные тексты на латыни или древнегреческом языке, а переводы или, точнее, переложения на французский.

Два перевода-переложения Васко да Лусены сочинений Квинта Курция и Ксенофонта, без всякого сомнения, оказали большое влияние на Карла Смелого. Знакомство с «Киропедией» в переложении да Лусены (книга была преподнесена герцогу в 1470 г.) проявляется не только в особенностях политических взглядов герцога. Кир Великий был одним из наиболее почитаемых Карлом Смелым древних героев наряду с Александром Македонским, Ганнибалом, Гераклом. Неслучайно в прологе да Лусена подчеркивает, что между герцогом и главным персонажем книги много сходства[527]. Однако особое внимание привлекает суждение о том, что Бог назначил Кира пастырем и даровал ему величие для осуществления власти в государстве[528], а сам Кир объявил себя живым законом, источником всей власти, целью которой являлось процветание подданных, общее благо[529].

Что касается «Деяний великого Александра», второго переложения да Лусены, то этот труд, законченный в 1468 г. в Ла Мотт-о-Буа, резиденции Изабеллы Португальской, должен был, по мысли автора, предостеречь Карла Смелого от повторения пути македонского государя. У португальского автора образ Александра уже совершенно иной, чем в сочинениях Жана Воклена. Александр – пример отнюдь не для подражания, а, скорее, того, как не стоит себя вести государю. Васко да Лусена показывает, как с военными успехами Александра портится его нрав, добродетели уступают место порокам, а государь, предпочитавший ранее советы сподвижников, всё более утверждается в мысли о своей непогрешимости и правоте. Гордыня – главный порок Александра[530]. Единственный урок, который Карл сможет извлечь из сочинения да Лусены, – стараться избежать тех пороков, которые были присущи македонскому правителю.

Очевидно, что из рассмотренных выше сочинений герцог мог почерпнуть идею о высшей власти правителя в государстве, об ответственности за своих подданных, для которых он является пастырем. Здесь мы не будем подробно останавливаться на этом сюжете[531], скажем лишь, что главной обязанностью государя, исходя из этих сочинений, объявлялось обеспечение общего блага, ради которого он и трудился.

Однако излишнее трудолюбие не вызывало понимания у придворной элиты. На капитулах ордена Золотого руна 1468 г. и 1473 г. рыцари ордена упрекали Карла Смелого в чрезмерных, опасных для его здоровья, трудах, которые он принимает на себя[532]. Практически никто из бургундских авторов не обходит стороной этот недостаток Карла, прозванного Оливье де Ла Маршем «Тружеником»[533]. Жорж Шатлен, характеризуя нового герцога, пишет, что тот был активен и слишком занят работой, как не подобает такому государю: по вечерам и по утрам он то находился в совете, то был занят каким-то важным делом, будь оно связано с финансами или с войной или с общим благом. Терял мало времени, заключает официальный историк, и заставлял работать своих людей[534]. Подобный же образ герцога рисуют Молине и Вилант[535]. Однако не этому ли учили наследников зерцала государей? Ведь труд не только являлся непременным условием спасения души[536], но и символизировал ту заботу, которую проявляет правитель во благо государства и подданных. По всей видимости, именно подобного мнения придерживался Карл Смелый, отличавшийся особым трудолюбием в деле отправления правосудия и в финансовых вопросах. Свершение правосудия считалось одной из главных обязанностей правителя[537]. Это указывалось как в зерцалах государя, так и в рассмотренных выше сочинении Эгидия Римского и переложениях Васко да Лусены. Кристина Пизанская подробно описывает, как Карл V лично вершил правосудие[538]. Гуго де Ланнуа также подробно останавливается на том, что государю должно вершить правосудие, при этом автор особо подчеркивает объективность правителя: оно не зависит от симпатий или антипатий государя или от статуса человека[539]. Карл Смелый, как представляется, внял этим советам, ибо считал правосудие своей главной обязанностью, порученной ему Богом[540] (здесь очевидно также заимствование цицероновской идеи о личном участии государя в отправлении правосудия[541]). По словам Оливье де Ла Марша, он специально учредил аудиенции, чтобы иметь возможность лично выслушать жалобы всех просителей, независимо от их социального происхождения, и вынести приговор[542]. Однако на практике стремление Карла быть справедливым государем столкнулось с полным непониманием со стороны как придворной элиты, так и интеллектуалов. И если его попытки ограничить бесчинства военных отрядов вызывали положительный отклик, то суровое наказание представителей второго сословия (вплоть до смертной казни) расценивалось как излишняя жестокость[543].

Не меньше заботился Карл Смелый и о сфере финансов, которой, по словам Шатлена, его отец уделял мало внимания[544]. Хронист сообщает, что Карл сразу же стал изучать свои доходы – что он имеет с домена, а что в виде экстраординарных поступлений[545]. Оливье де Ла Марш также свидетельствует об этом: герцог всегда сам вникал во все дела[546], лично контролировал расходы и назначения пенсионов[547]. Подобные действия правителя вызывали скрытую критику официального историка, обвинявшего герцога в скупости[548]. Однако внимание Карла к финансам объясняется не только желанием регламентировать все сферы политической и придворной жизни и установить порядок (что, впрочем, не должно и преуменьшать значение этих краеугольных постулатов политической концепции герцога). Значительную роль в этом сыграли и наставления, которые Карл получил из прочитанных им трактатов. Среди них особо выделяются сочинения Гуго де Ланнуа, в которых, пожалуй, впервые выдвинуты идеи о необходимости бюджетного планирования доходов и расходов государя[549]. По словам де Ланнуа, государь должен быть в курсе всех своих дел и в особенности финансовых, чтобы иметь возможность корректировать расходы[550]. Ведь после службы Богу и отправления правосудия основной задачей правителя является контроль над своими доходами и расходами[551]. Перечисляя статьи расходов, де Ланнуа советует государю отправлять определенную часть поступлений в сокровищницу[552] и не предпринимать реформ, военных походов и прочего, если это не подкреплено доходами[553]. Основной посыл советов де Ланнуа по ведению финансов – жить на свое, не прибегая к чрезмерному давлению на подданных (в виде экстраординарных налогов и др.)[554]. Безусловно, значительное влияние в этом вопросе на Карла оказала и его мать Изабелла Португальская, которая, как метко отметила М. Сомме, была «министром финансов» при Филиппе Добром. Более того, зная о большом опыте матери, Карл доверил ей управление своим доменом (доходами и расходами от выделенных ему родителями земель)[555]. Можно предположить, что познакомиться с методами управления финансами Карл Смелый мог во время пребывания при дворе Изабеллы, особенно в период, когда Филипп Добрый назначал ее наместницей на время своего отсутствия в государстве[556].

Несомненно, в политических воззрениях Карла Смелого повышенное внимание к государственным делам обуславливалось убеждением в том, что именно от правителя зависит общее благо государства и подданных, и о нём он должен заботиться в первую очередь. Соответствующая мысль красной нитью проходит через все зерцала государей[557]. Этому уделено особое внимание в трактатах Гуго де Ланнуа (как было отмечено выше), пишет об этом и Шатлен[558]. Следовательно, все действия правителя подчинены одной цели. Например, герцог и его канцлер Гийом Югоне, обращаясь к представителям штатов Фландрии[559], приводят дословно довод из «Сновидения садовника» (дидактического сочинения конца XIV в.), в котором утверждается, что государь более заботится об общем благе, нежели о своей частной выгоде[560]. С другой стороны, государь, ставящий на первый план общее благо, рассчитывает на любовь и помощь своих подданных. И Карл Смелый искренне не понимал, почему в этом ему отказывали[561]. Впрочем, можно констатировать, что он недостаточно внимательно отнесся к советам тех же дидактических трактатов, которые наставляли государя повелевать не только с помощью страха, но и любви[562]. По словам же современников, Карла Смелого боялись, в то время как к его отцу подданные относились с любовью[563]. И бургундские авторы, и рыцари ордена Золотого руна критиковали грубое отношение герцога к своим приближенным[564]. Кроме того, выше отмечалась жестокость Карла при отправлении правосудия.

Герцог стремился держать всё под контролем, не допуская, чтобы кто-либо, кроме него, принимал решения в самых, казалось бы, незначительных вопросах – даже аршер не мог оставить двор без личного разрешения герцога[565]. Впрочем, на практике Карл Смелый смог добиться построения строгой иерархической структуры, но контролировать всё ему оказалось не под силу[566]. Вероятно, пример Филиппа Доброго мог служить аргументом в пользу того, что государю не следует снижать контроль над действием чиновников или даровать кому-либо из них большие полномочия. Карл должен был хорошо помнить, к чему чуть не привело огромное влияние, которое оказывал на его отца Антуан де Круа. Ссора Филиппа Доброго с сыном из-за занятия должности первого камергера при дворе наследника в 1457 г. привела к фактическому изгнанию Карла от двора отца[567], чем не преминули воспользоваться представители семьи де Круа. В определенный момент даже Изабелла Португальская опасалась, что Филипп Добрый лишит своего единственного сына наследства[568]. И хотя устранить Карла де Шароле со своего пути клану де Круа не удалось, но воспользоваться своим положением для урегулирования вопроса о городах на Сомме в пользу Людовика XI Антуан де Круа смог. Другой причиной важности персонального участия герцога в управлении государством являлась, без сомнения, слабость самих государственных институтов[569], что, впрочем, отнюдь не умаляет значения реформ, проводимых Карлом и направленных как раз на придание им большей эффективности.

Мог ли факт сильного влияния, оказываемого на Филиппа Доброго советниками (особенно такими, как де Круа или Жан Кустан[570]), стать причиной того, что Карл редко прислушивался к советам своих приближенных? Ответить на этот вопрос сложно. Однако все бургундские авторы (и не только они) видят главным недостатком Карла Смелого то, что он, не в пример своему отцу Филиппу Доброму, пренебрегал мнением советников. В этом сходятся и официальные историки Бургундского дома (Жорж Шатлен и Жан Молине), и верный герцогу Оливье де Ла Марш, и фламандский юрист Филипп Вилант, и Тома Базен, не говоря уже о Филиппе де Коммине[571]. Такое обвинение было чрезвычайно тяжелым, ибо все без исключения «зерцала государей» требовали от государя прислушиваться к советам и осуждали принятие единоличного решения[572]. Верить добрым советам и ничего не предпринимать без них призывает государя Кристина Пизанская[573]. Гуго де Ланнуа многократно подчеркивает, что государю надлежит править с помощью совета[574], при этом в разных трактатах он определяет число членов совета (7, 8, 10 или 12 человек), приводит клятву, которую должны приносить советники, а также дает рекомендации по их выбору. Во-первых, они должны быть благородными и именитыми, будь то рыцари или представители других сословий, главное, чтобы они были мудры, добродетельны и достойны, по мнению общества[575]. Во-вторых, советники должны быть старше 36 лет, ибо к этому времени можно судить об их достоинствах, разуме, пороках и добродетелях[576]. Любопытно, что возрастной ценз при выборе советников упоминает и Шатлен, указывающий на дурной совет молодых и призывающий следовать советам мудрых и опытных благодаря возрасту людей[577]. Очевидно, что оба автора видят в возрасте синоним опытности и мудрости – это было широко распространено в общественно-политической мысли той эпохи. Эту же идею высказывает и Кристина Пизанская[578]. В-третьих, и автор подчеркивает это многократно, государь должен запретить советникам, как и любым другим своим чиновникам, принимать дары или пенсионы от других лиц[579]. Подобная практика была распространена при дворе Филиппа Доброго, который не препятствовал службе своих вассалов другим сеньорам, будь то французский король или герцог Бретонский. Вместе с тем столь частое и настойчивое требование того, чтобы чиновники жили только на то, что получают от своего непосредственного сеньора, и не искали других источников дохода, в том числе в виде взяток, свидетельствует о наличии серьезной проблемы[580]. Карл Смелый, несмотря на то, что сам получил должность наместника Нормандии в 1461 г. от только что взошедшего на французский престол Людовика XI[581], по-видимому, внял данному совету и осознал опасность, которую представляла для его государства подобная практика. Его позиция по отношению к представителям семьи де Круа, которые пользовались особой благосклонностью французского короля (даже в период его пребывания при бургундском дворе в качестве дофина), в этом смысле показательна – новый герцог, провозгласивший суверенитет своих владений, не желал терпеть, чтобы его подданные являлись слугами двух господ[582]. Однако главный урок всех наставлений всё же не был усвоен Карлом Смелым. Не помогли ему и преподнесенные в начале правления, когда этот недостаток нового правителя уже был очевиден, труды Васко да Лусены и Жоржа Шатлена, которые чрезвычайно ярко показывали, к каким последствиям для самого государя и для его государства может привести принятие единоличных решений. Не усвоил он и пример Александра Македонского, который, по словам да Лусены, не мог сдерживать гордыню, жестокость и резкость, поэтому подданные его не столько любили, сколько боялись. В итоге он был отравлен ими в результате заговора[583].

Однако в стремлении стать пастырем для подданных, улучшить их нравы, быть справедливым Карл Смелый не смог найти золотой середины, которая приветствовалась всеми средневековыми мыслителями и авторами дидактических трактатов[584]. Даже его трудолюбие не находило оправдания с точки зрения традиционной концепции власти государя. Ибо отдых и развлечения являлись одной из обязанностей правителя, наряду с занятием государственными делами[585]. Кристина Пизанская, говоря о Карле V, пишет, что развлечения занимали значительное время в распорядке дня этого монарха, ибо чрезмерная занятость могла негативно сказаться на здоровье[586], тогда как Карл Смелый, по словам Ф. Виланта, никогда не уделял времени развлечениям, как делал его отец[587]. На возможные проблемы со здоровьем от тяжких забот указывали, как отмечалось выше, и рыцари ордена Золотого руна.

Тем не менее во многом Карл Смелый стремился подражать совсем другим героям. И главным из них был персидский государь Кир Великий. Именно поэтому, как и Сципион Африканский, герцог всегда имел с собой том «Киропедии»[588]. Любопытно, что Карл Смелый пытался использовать военный опыт Кира в военных кампаниях: в частности, во время осады непокорного Нейса герцог предпринял попытку изменить русло реки Эрфт так же, как сделал Кир с руслом Евфрата[589]. Даже при реформировании армии Карл Смелый стремился подражать организации персидской армии Кира. Васко да Лусена отмечает, что один из залогов успеха персидского царя – строгая иерархия в армии, которую он перенес и на организацию всей империи, безоговорочное подчинение командующему. Не имитировал ли герцог Бургундский действия персидского царя, когда пытался выстроить строгую иерархическую структуру не только в армии, но и при дворе? Более того, да Лусена указывает на большую роль пеших отрядов в персидской армии[590]. Ордонансами 1470 и 1471 гг. Карл радикально реформировал бургундскую армию, в которой предусматривалось создание пехоты, а комплектование проводилось с учетом профессионализма[591]. Французский образец военных реформ был, безусловно, взят на вооружение герцогом[592], но большое влияние на него оказало и чтение – как «Киропедии», так и трактатов Вегеция[593]. Герцог хотел подражать древним государям, прославившимся подвигами на полях сражений, – создателям империй. Даже в расположении к своему учителю легко заметить внимательное прочтение Карлом сочинений о древних правителях[594]. Его отношения с Антуаном Анероном, которому герцог даровал многочисленные доходные должности и выказывал глубокое почтение, в какой-то мере походят на описанную Васко да Лусеной связь Александра Македонского и Аристотеля.

Карл Смелый вступил на престол в 1467 г., т. е. в 34-летнем возрасте. У него было достаточно времени, чтобы подготовиться к управлению государством, в том числе и с помощью дидактических трактатов, которые были преподнесены ему лично или хранились в герцогской библиотеке. На наш взгляд, именно полученные в тот период знания определили в значительной степени политические воззрения герцога, его «политическую программу», основу которой составили частично переработанные и приспособленные к бургундским реалиям идеи итальянского гражданского гуманизма, французской политической мысли XV в. и римского права, которые он мог почерпнуть из упомянутых в данной работе сочинений. Вероятно также, что во многом Карл Смелый пытался не быть похожим на отца, которого часто упрекали в невнимании к государственным делам, в чрезмерном доверии к советникам и чиновникам[595], в чём Карл и сам мог убедиться на личном опыте. В то же время очевидно, что он весьма избирательно относился к тем советам, которые давала ему дидактическая литература, акцентируя внимание на одних качествах и упуская из виду другие. Воспитанный на примерах древних государей (Кира Великого, Александра Македонского и др.), Карл верил в свои силы, в возможность реализовать планы по расширению и централизации государства. Не случайно он был убежден, что сила его шпаги способна победить неблагосклонную к нему Фортуну[596]. Однако преподнесенные советы политической мудрости и искусства власти так и не были усвоены четвертым герцогом Бургундским, который оказался неспособен адекватно реагировать на то, что события начали развиваться не по предполагаемому им сценарию.

Часть II

В окружении герцога: элита бургундского двора

От бургундского двора ко двору короля Франции: Филипп По, сеньор де Ла Рош)[597]

Филипп По, четвертый сын Жака По, сеньора де Прюнь де Да Рош-Ноле, и его второй супруги Маргариты де Курдтиамбль, родился предположительно в 1428 г. в замке Ла Рош-Ноле (ныне Да Рошпо[598]. Семья будущего великого сенешаля Бургундии происходила из провинции Берри. Его дед, Ренье По[599], прибыл на службу к Филиппу Храброму предположительно в начале 1380-х гг. По протекции Ги де Да Тремуйя он стал герцогским виночерпием в 1381 г., затем рыцарем и камергером герцога. Ренье По продолжил службу наследникам Филиппа Храброго – Жану Бесстрашному и Филиппу Доброму. Несомненным свидетельством особого расположения

Филиппа Доброго к семье По стало избрание Ренье рыцарем вновь учрежденного ордена Золотого руна 10 января 1430 г., а также то, что герцог стал крестным отцом его внука Филиппа. В 1442 г. будущий великий сенешаль Бургундии стал герцогским виночерпием, начав свою придворную карьеру. В 1443 г. он получил 280 франков в королевской монете для поддержания своего состояния[600]. Видимо, ко второй половине 1440-х гг. относится пожалование Филиппу По сеньории де Торе. Во время войны с восставшими гентцами Филипп Добрый доверил своему крестнику важную дипломатическую миссию – отправил его к французскому королю Карлу VII в январе 1452 г. Главной целью посольства являлась попытка убедить короля не вмешиваться в конфликт герцога с Гентом[601]. В том же году перед сражением при Руппельмонде с восставшими герцог Бургундский посвятил своего крестника в рыцари. Через 2 года[602] Филипп стал советником и камергером герцога. Филипп По принял участие в организации знаменитого «Банкета Фазана» в 1453 г., во время которого произнес обет отправиться в крестовый поход за герцогом, при этом не надевать доспехи на свою правую руку и не принимать пищу по вторникам вплоть до сражений с врагами христианской веры или победы над тысячей противников[603]. Филипп Добрый заботился о благосостоянии своего советника. В 1448 г. Филипп По получил от герцога 120 золотых экю на покупку одеяний для участия в бракосочетании Марии Бургундской[604], в 1449 г. – 60 франков в королевской монете[605], в 1457 г. – 360 франков по случаю участия Филиппа По в рыцарском турнире[606]. В декабре 1456 г. герцог даровал ему сеньорию Шатонеф в Оксуа, конфискованную у Екатерины де Шатонеф, осужденной на смертную казнь за отравление мужа[607]. Впоследствии к этим владениям добавилась сеньория де Сен-Ромен, расположенная поблизости от Да Рош-Ноле[608], которую Филипп По получил после смерти отца в 1458 г. 2 мая 1461 г. во время десятого капитула ордена Золотого руна в Сент-Омере Филипп По был избран рыцарем ордена[609].

Вполне возможно, уже во время пребывания дофина Людовика в Женаппе, во владениях Филиппа Доброго, между Филиппом По и будущим королем установились особые отношения. Во всяком случае, во время празднеств в Реймсе в 1461 г. по случаю своей коронации на одном из пиршеств Людовик XI в течение всей трапезы общался с находившимся за его спиной камергером герцога Бургундского, что не ускользнуло от глаз придворных[610]. Вероятно, в том же году Филипп По в свите герцога побывал в Париже. С 1465 г. он исполнял обязанности первого камергера герцога после бегства к французскому королю Антуана де Круа (Круи). 5 августа 1466 г. ввиду особых заслуг и доверия герцога Филипп По был назначен капитаном города и замка Лилль[611], а в 1467 г. – также Дуэ и Орши. Эти назначения, учитывая стратегическое положение трех сеньорий – Лилля, Дуэ и Орши – на границах владений герцогов Бургундских и королей Франции, демонстрирует доверие, которое герцог оказывал сеньору де Ла Рош.

Некоторые яркие моменты из жизни Филиппа По отразил на страницах «Хроники» официальный историограф Бургундского дома Жорж Шатлен. Известно, что Филипп По выполнял различные дипломатические миссии на службе у герцогов Бургундских. Например, в 1462 г. Филипп Добрый доверил ему посольство к принцу Оранскому с целью организовать брак между двумя влиятельнейшими семьями своих владений – талонами и Клевскими[612]. Шатлен красочно описывает другую миссию – весьма деликатные переговоры о заключении брака между наследником герцога Карлом (будущим Карлом Смелым) и дочерью герцога Бурбонского Изабеллой[613]. Хронист отмечает близость молодого рыцаря к герцогу и доверие, которое Филипп Добрый оказывал своему крестнику, ибо только доверенному лицу можно было поручить переговоры о французском браке наследника в условиях существования при дворе проанглийской партии, которую возглавляла герцогиня Изабелла Португальская. Филипп По, по словам Шатлена, выступал за брак с французской принцессой и выразил герцогу свою радость по поводу принятого им решения, которое, по его мнению, весьма здравое и полезное как для самого Филиппа Доброго, так и для всего Французского королевства[614]. Тот же официальный историк неоднократно отмечает влияние Филиппа По на герцога. Шатлен пишет, что Филипп По входил в круг его ближайших советников. Наиболее ярко его значение в придворной жизни проявилось в один из ключевых для Бургундского дома моментов – ссоры Филиппа Доброго с сыном в 1456 г. Этот эпизод довольно известен и связан с противоречиями не столько между отцом и сыном, сколько между противостоящими группировками при дворе – Роленами и де Круа[615]. Именно Филипп По сумел уговорить герцога вернуться ко двору, после того как он, обуреваемый яростью, в одиночку выехал из своего замка после ссоры с сыном и нашел приют в доме крестьянина. Шатлен восхищается решительностью и искренним желанием рыцаря уладить спор внутри герцогской семьи, выступить посредником между отцом и сыном. Отмечая его заслуги в этом, хронист пишет, что Филипп По один сделал для этого больше, чем все высокопоставленные сеньоры Бургундского дома, вместе взятые[616]. В целом в представлении Шатлена Филипп По – идеальный рыцарь и верный советник герцога. Подобная характеристика особенно ярко прослеживается при сопоставлении Филиппа По и Антуана де Круа. Шатлен приводит в своей хронике разговор двух рыцарей. В длинном монологе Филипп упрекает Антуана в двойной игре и в несоблюдении верности своему сеньору герцогу[617]. Напомним, что именно благодаря де Круа, который убедил Филиппа Доброго пойти на соглашение с королем, Людовику XI удалось вернуть стратегически важные города на реке Сомма. Трудно судить о том, насколько объективен Шатлен по отношению к Филиппу По, с которым его связывали доверительные отношения. Сеньор де Ла Рош являлся одним из главных источников информации для хрониста, многократно сообщавшего читателю, что ту или иную информацию ему поведал Филипп По в личной беседе[618]. Например, беседу с Антуаном де Круа Филипп По передал Шатлену слово в слово, сидя на скамье перед камином[619]. Любопытно, что Филипп По за время своего пребывания при дворе Филиппа Доброго сумел остаться в стороне от открытого противостояния придворных группировок и не стал объектом критики со стороны хронистов за использование своей близости к герцогу в корыстных интересах. Тот же Шатлен первоначально с восхищением отзывался об Антуане де Круа, однако с осознанием двойной игры последнего изменил свое мнение[620]. В Филиппе По Шатлен видел человека, который ставит интересы своего господина выше, чем свои собственные, и не пытается извлечь выгоды из приближенного к герцогу положения. Именно в этом он обвинял канцлера Николя Ролена[621], тот же упрек он адресует советнику герцога Жану Кустану[622]. Последний как раз выступает антиподом идеального советника, ибо является средоточием всех мыслимых пороков. Другим, несомненно, важным фактором идеализации Филиппа По первым официальным историком стала общность их позиций по вопросу об отношениях Бургундии и Французского королевства, о соотношении герцогского и королевского достоинства[623].

В 1466 г. Филипп По вместе с канцлером герцога вел переговоры со штатами Брабанта о предоставлении субсидии герцогу[624].

В правление Карла Смелого Филипп По сохранил все свои должности, новый правитель в знак особого расположения даровал ему отель графа Неверского в Брюсселе. По всей видимости, сеньор де Да Рош в этот период являлся одним из влиятельнейших бургундских придворных, обладавших безупречной репутацией. На капитулах ордена Золотого руна 1468 г. в Брюгге и 1473 г. в Валансьене рыцари ордена не нашли ни одного повода для критики сеньора де Да Рош, обладавшего, по их мнению, только добродетелями[625]. Однако репутация заключалась не только в добродетелях верного советника. Современники считали его одним из образованнейших людей при бургундском дворе, оратором. Красноречие Филиппа По неоднократно отмечает и Жорж Шатлен[626]. Для последнего, принадлежавшего к кругу «Великих риториков», которые считали красноречие одной из главных добродетелей, этого уже было достаточно для положительной характеристики человека. Для сравнения приведем характеристику Шатленом Жана Кустана, человека сомнительной добродетели: хронист наряду с другими пороками отмечает грубый и малоприятный язык Кустана[627]. Что же касается Филиппа По, то он обладал репутацией библиофила и рассказчика. Хотя от его предполагаемого частного книжного собрания практически ничего не дошло до сегодняшнего дня, за исключением копии «Букешардьера» Жана де Курси, о наличии такового можно догадываться по знакомству сеньора де Ла Рош со многими традиционными для бургундской среды сочинениями[628]. Кроме того, Филиппу По приписывается авторство 15 новелл в сборнике «Сто новых новелл», созданном при бургундском дворе около 1460 г., а некоторые исследователи склонны считать его автором всего этого цикла[629].

Капитул ордена Золотого руна в Валансьене 1473 г. примечателен также весьма любопытными эпизодами с участием сеньора де Ла Рош. Первым стало обсуждение судьбы герцога Гелдернского Адольфа. Вопрос Гелдерна стал одним из центральных на капитуле 1473 г., так как именно в этом году Карл Смелый присоединил этот регион к своим владениям, отстранив от власти законного правителя. На капитуле герцог как раз пытался оправдать свои действия перед рыцарями, переложив вину за происшедшее на Адольфа[630]. Последний, являвшийся также рыцарем ордена, в момент проведения капитула находился под арестом в замке Куртре и не воспользовался дающейся каждому рыцарю возможностью назначить своего представителя (из числа рыцарей ордена) для участия в предусмотренной церемонии. В дебатах рыцарей по поводу того, как поступить в таком случае, только Филипп По высказал предложение всё-таки доставить Адольфа Гелдернского на капитул и выслушать его объяснения в связи с выдвинутыми сувереном ордена обвинениями[631]. Протокол капитула умалчивает, была ли какая-либо реакция на предложение сеньора де Ла Рош, единственного рыцаря, осмелившегося высказать мнение, отличное от мнения Карла Смелого.

Другим примечательным эпизодом стал спор между Антуаном, Великим бастардом, Адольфом Клевским, сеньором де Равенштейном, с одной стороны, и Филиппом По и Людовиком Брюггским, сеньором де Грутхусом, с другой. Суть разногласий заключалась в порядке следования рыцарей к мессе. Антуан и Адольф Клевский выразили свое недоумение по поводу того, что Филипп По и сеньор де Грутхус оказались в процессии ближе к Карлу Смелому, нежели они, ставшие рыцарями ордена значительно раньше. Рыцари двигались двумя колоннами – по правую и по левую руку от суверена. Филипп По утверждал, что никаких нарушений с его стороны и со стороны сеньора де Грутхуса не было, так как они строго занимали отведенное для них место. В результате дебатов с участием всех рыцарей ордена и епископа Турне постановили, что нарушений не было, ибо вышеназванные сеньоры оказались ближе к суверену по причине отсутствия или смерти тех рыцарей, которые должны были следовать перед ними. Соответственно, упреки в их адрес лишены всяких оснований[632]. К сожалению, мы не располагаем сведениями, заключался ли этот спор лишь в вопросах церемониала, что было, вне всякого сомнения, чрезвычайно важным, или за ним стояли более глубокие разногласия между четырьмя рыцарями, игравшими не последнюю роль при бургундском дворе того периода. Во всяком случае, в дальнейшем они окажутся снова главными игроками бургундской истории, однако уже в совершенно другом сочетании.

По всей видимости, Карл Смелый, как и его отец, доверял сеньору де Да Рош, которому поручал различные дипломатические миссии еще при жизни отца. Так, в мае 1465 г. вместе с Пьером де Гу Филипп По отправился с миссией в Шотландию[633]. В феврале 1474 г. Карл Смелый поручил Филиппу По вместе с Жаном Жуаром, Гийомом де Клюни и Клодом де Дентвилем восстановить деятельность Генерального казначейства Бургундии в Дижоне[634]. Дипломатические способности Филиппа По и доверие к нему герцога, без сомнения, стали причиной того, что именно его Карл Смелый избрал для переговоров с коннетаблем де Сен-Поль, о чём сообщил сам коннетабль на допросе. По его словам, Филипп По дважды (первый раз летом 1474 г., второй раз вместе с бальи Дижона Филиппом Бутоном в сентябре-октябре 1474 г.) посетил его в Аме и пытался убедить перейти на сторону Карла Смелого в конфликте с Людовиком XI, уверяя, что позиции короля слабы и, если Сен-Поль не последует его совету, то потеряет всё[635]. Главной задачей сеньора де Да Рош являлось убедить коннетабля сдать герцогу Бургундскому стратегически важный Сен-Кантен. И Филипп По приложил все дипломатические усилия, чтобы добиться этого. Одним из доводов в пользу союза с герцогом стало заявление о том, что новая лига против короля практически образована, в ней, помимо герцога Бургундского, участвуют все крупные сеньоры королевства: герцоги Бретонский, Бурбонский, Немурский, Калабрийский, а также король Англии и некоторые немецкие князья[636]. Кроме того, герцог через своих посланников пытался купить Сен-Поля, обещая выплаты пенсионов, сохранение всех его земель и содержание его армии. Другим важным доводом стало обвинение короля в том, что он уже предал интересы коннетабля, заключив с герцогом договор в Бувине в мае 1474 г. По словам Сен-Поля, посланники герцога сказали ему много грубых и нелицеприятных слов о короле, но все они были сказаны от лица герцога[637]. Любопытно, что коннетабль фактически снимает ответственность за оскорбление короля с послов, а значит, и с Филиппа По, пытаясь всячески очернить в глазах судей и самого короля герцога Бургундского. В итоге миссия Филиппа По увенчалась успехом – коннетабль де Сен-Поль пошел на заключение договора с герцогом Бургундским[638].

Судьба семьи По оказалась похожей на судьбы других бургундских дворянских семей, оказавшихся в XV в. перед выбором: сохранить верность непосредственному сеньору герцогу Бургундскому или верховному сеньору – королю Франции[639]. Выбор этот обуславливался различными обстоятельствами – от экономических до личных. Гийо, брат Филиппа По, в 1457 г. перешел сначала на службу к герцогу Орлеанскому Карлу, а затем к королю Франции Карлу VII. С 1466 г. Гийо упоминается как советник короля Людовика XI, а в 1469-1483 гг. является бальи Вермандуа[640].

После того как до двора дошло известие о гибели Карла Смелого при Нанси 5 января 1477 г., полномочия Филиппа По как капитана крепостей Лилля, Дуэ и Орши были подтверждены Марией Бургундской. Впрочем, уже в сентябре 1477 г. сеньор де Ла Рош становится великим сенешалем Бургундии, перешедшей под контроль короля Франции Людовика XI. Вскоре он стал также рыцарем ордена Святого Михаила. Любопытно, что хронисты никак не комментируют факт предательства Филиппом интересов Бургундского дома. Предательству Филиппа де Кревкёра, например, уделено большое внимание в хронике Жана Молине и в мемуарах Филиппа де Коммина. Возможно, это связано с тем, что, в отличие от упомянутого сеньора, Филипп По не передал французскому королю контроль над какими бы то ни было стратегическими пунктами. Тем не менее разобраться в мотивах подобного поступка позволяют лишь письма самого сеньора де Да Рош. В ответ на решение капитула ордена Золотого руна от 8 мая 1481 г. лишить его достоинства рыцаря этого ордена и запретить носить колье Филипп По отправит несколько писем в свою защиту – Максимилиану Габсбургу и рыцарям ордена, в которых с большей или меньшей степенью подробности описывает события весны-лета 1477 г. Согласно великому сенешалю, сразу же после подтверждения его полномочий Марией Бургундской (причем он указывает, что патентные письма были подписаны герцогиней собственноручно и хранятся у него) и его отбытия в Лилль 26 марта туда прибыли посланники Марии. Они передали Филиппу По письмо, в котором 2 строчки были написаны собственноручно наследницей Карла Смелого. Герцогиня приказывала покинуть Лилль и передать управление крепостью ее посланникам. Объявив, что он получил управление крепостями пожизненно от предыдущих герцогов и от их наследницы, при этом не совершил ни одного поступка, в котором его можно было упрекнуть, Филипп По отказался последовать приказу. Посланники Марии стали подстрекать народ против сеньора де Ла Рош, запугивать его людей, угрожать расправами и тюрьмой их родственникам. В итоге Филипп По принял решение отказаться от управления Лиллем и передать его находящемуся в городе сеньору д'Эспьеру, сыну Людовика Брюггского, сеньора де Грутхуса. Несмотря на это, Филипп был арестован и провел под арестом 5 месяцев. Пытаясь как-то исправить ситуацию, он написал письма Марии Бургундской и Адольфу Клевскому, сеньору де Равенштейн, генеральному лейтенанту герцогини. В конечном итоге в конце августа Филиппу разрешили покинуть Лилль и отправиться в Турне, оставив почти всё его имущество. Именно в Турне его нашли люди короля, с которыми он прибыл в Аррас, где его встретили Людовик XI, великий бастард Антуан и Филипп де Кревкёр.

Таким образом, сеньор де Ла Рош представляет свой переход на службу к французскому королю как вынужденный шаг. Спасаясь от угроз и притеснений, ему пришлось покинуть Лилль. Филипп По, если судить по его письмам, не понимает причин опалы, многократно подчеркивает, что за время своей службы не сделал ничего предосудительного. При этом рыцарь апеллирует еще и к уставу ордена Золотого руна, который осуждает необоснованные обвинения в адрес рыцаря, наносящие урон его чести и репутации. Отказываясь признать, что по собственной воле оставил службу наследнице Бургундского дома, Филипп По так и не отправил колье рыцаря суверену ордена Золотого руна.

Чем можно объяснить внезапную опалу сеньора де Да Рош? Употребление слова «опала» связано не только с тем, что сам Филипп По заявляет об этом, но также и с тем, что исследователи не располагают фактами, которые могли бы свидетельствовать в пользу гипотезы о предательстве Филиппом По интересов Бургундского дома. Его письма демонстрируют крайнюю озабоченность рыцаря тем, что обвинениями в предательстве его репутации нанесен значительный ущерб. Поэтому он всячески пытается оправдать свой поступок. В эпитафии на надгробии, хранящемся ныне в Лувре, автором которой выступил, по всей видимости, сам Филипп По, он снова указывает на вынужденный характер своего перехода на службу к королю. Как и Коммин, другой перебежчик из бургундского лагеря во французский, Филипп По, видимо, пытался показать, что его поступок не нанес какого бы то ни было урона Бургундскому дому.

Ситуацию при бургундском дворе после известия о гибели герцога можно охарактеризовать как паническую. Смерть Карла Смелого, оставившего незамужнюю дочь, и незамедлительное наступление французского короля поставили серьезные вопросы перед бургундской элитой. Коммин весьма ярко описывает попытки высокопоставленных бургундских придворных договориться с королем, получив для себя как можно большую выгоду, или укрепить свои позиции при дворе новой правительницы, воспользовавшись ее слабостью, и устранить возможных соперников. Первыми жертвами интриг короля и представителей бургундской элиты, а также мести со стороны гентцев стали канцлер Гийом Югоне и Ги де Бримё, сеньор де Эмберкур, обезглавленные в Генте, несмотря на попытки заступничества со стороны Марии Бургундской. На фоне развернувшейся борьбы при дворе любопытным выглядит упоминание в письме Филиппа По двух человек – сеньора де Грутхуса и сеньора де Равенштейн. Последний практически сосредоточил всю власть над Бургундскими землями в своих руках, став генеральным лейтенантом герцогини. Людовик Брюггский, сеньор де Грутхус, 26 марта, в день прибытия к Филиппу По послов с приказом оставить крепость Лилль, был назначен первым камергером. Его сыну Филипп По передал управление крепостями, он же фактически конфисковал имущество сеньора де Ла Рош. На наш взгляд, всё это подтверждает слова Филиппа По об опасностях и притеснениях, которым он подвергался. Вполне вероятно, что таким образом сеньора де Ла Рош пытались вывести из игры за влияние при дворе. Другим возможным аспектом опалы Филиппа По могут служить подозрения в переговорах с французским королем, с которым он был знаком еще со времен нахождения дофина Людовика при дворе Филиппа Доброго. Все помнили особое расположение будущего Людовика XI к Филиппу По, что проявилось в том внимании, которое король оказал камергеру герцога во время коронации в Реймсе в 1461 г., когда, по словам Шатлена, они вели беседу в течение длительного времени[641]. Справедливости ради стоит отметить, что сеньор де Ла Рош не был среди тех представителей бургундской элиты, которые получили придворные и иные должности от нового французского короля (например, граф де Сен-Поль стал коннетаблем Франции). Тем не менее, как отмечает Коммин, Людовик XI умел выбирать себе советников и, если ему сразу не удавалось заполучить желаемого человека на свою службу, он умел добиваться этого со временем. Более того, подозрениям в возможной измене способствовало то, что брат Филиппа находился на службе у Людовика XI и являлся бальи Вермандуа. И именно он принял сдачу Арраса 5 марта 1477 г. из рук сеньора де Кревкёра. Таким образом, бургундский двор мог действовать на опережение, лишая Филиппа По должности капитана Лилля, Дуэ и Орши.

Несомненно, Людовик XI был заинтересован в переходе сеньора де Ла Рош на свою службу, о чём свидетельствуют должности и земельные пожалования, дарованные Филиппу По. Должности великого сенешаля Бургундии не существовало до 21 сентября, она была введена по подобию должности великого сенешаля Нормандии. Резиденцией Филиппа По стал герцогский дворец в Дижоне. Кроме того, король подтвердил все земельные владения своего нового подданного и даровал новые. Тот получил от Людовика замок Рувр, но незадолго до смерти короля был лишен этого владения. Однако после восшествия на престол Карла VIII снова получил этот замок.

Наверное, наиболее известный эпизод из биографии Филиппа По времен службы французской монархии – это знаменитая речь на Генеральных штатах в Туре в 1484 г., где он выступил с идеей о суверенитете народа, высказав мысль о том, что корона не является собственностью монарха[642]. Сразу же после смерти Людовика XI и перехода власти в руки регентши Анны де Божё, старшей сестры Карла VIII, представители французской крупной аристократии попытались воспользоваться видимой слабостью центральной власти, дабы вернуть себе утраченный вес в политической жизни королевства. Выступление Филиппа По было направлено в основном против притязаний принцев, которые, по мысли великого сенешаля, преследовали частные интересы, пренебрегая «общим делом». Филипп По являлся также, возможно, наставником Карла VIII и его детей. Умер великий сенешаль 20 сентября 1493 г., не оставив прямых наследников.

Собирательство и меценатство в среде бургундского дворянства во второй половине XV в.: великий сенешаль Бургундии Филипп По (ок. 1428–1493)[643]

Герцоги Бургундские в XV в. являлись крупнейшими заказчиками предметов искусства и иллюминированных манускриптов, щедро «спонсировали» живописцев, писателей и хронистов[644]. Мода на собирательство, в том числе на коллекционирование книг, широко распространилась среди бургундской элиты, подражавшей своим сеньорам. Благодаря многочисленным исследованиям стали частично известны составы книжных собраний членов семьи де Круа (Круи), Людовика Брюггского, Жана де Ваврена, бастардов герцога Филиппа Доброго и многих других представителей дворянства, происходившего из земель, которые входили в Бургундское государство[645].

Более того, сохранившиеся архивные материалы позволили историкам обратить внимание на библиотеки бургундских чиновников (служителей судебных и финансовых ведомств)[646], в числе которых – Гийом Югоне, канцлер Карла Смелого[647]. Многие бургундские придворные и чиновники делали заказы прославленным живописцам эпохи. Например, такие известные полотна, как «Мадонна канцлера Ролена» Яна ван Эйка (Лувр, Париж) или «Страшный суд» Рогира ван дер Вейдена (Отель-Дьё, Бон) написаны по заказу канцлера Николя Ролена. Вполне справедливо предположить, что Филипп По, сеньор де Ла Рош, впоследствии великий сенешаль Бургундии, не был в стороне от существовавших при бургундском дворе культурных тенденций. Однако в случае с этим, безусловно, значительным персонажем бургундской истории не всё так очевидно, ибо исследователи не располагают какими-либо существенными источниками, позволяющими с уверенностью утверждать, что Филипп По обладал обширной библиотекой или заказывал скульпторам и живописцам какие-либо известные сегодня шедевры. К сожалению, в настоящее время известно лишь два произведения, которые были выполнены по заказу Филиппа По: его надгробие, хранящееся в Лувре, и деревянное панно, которое было продано на аукционе в 2004 г. (до этого оно было неизвестно исследователям). Из возможной библиотеки сеньора де Ла Рош исследователи находят всего лишь два манускрипта.

Филипп По, четвертый сын Жака По, сеньора де Прюнь и де Да Рош-Ноле, и его второй супруги Маргариты де Куртиамбль, родился предположительно в 1428 г. в замке Да Рош-Ноле (ныне Да Рошпо)[648]. Крестным отцом Филиппа По стал сам герцог Филипп Добрый. В 1442 г. Филипп По получил должность герцогского виночерпия, войдя таким образом в состав бургундского двора, где он сделал впечатляющую карьеру, став в 1465 г. первым камергером герцога после бегства к французскому королю Антуана де Круа. В 1452 г. перед сражением при Руппельмонде с восставшими гентцами герцог Бургундский посвятил своего крестника в рыцари. 2 мая 1461 г. во время десятого капитула ордена Золотого руна в Сент-Омере Филипп По был избран его рыцарем. В 1466 г. назначен капитаном города и замка Дилль, а в 1467 г. – также Дуэ и Орши.

На службе у герцогов Бургундских Филипп По выполнял различные дипломатические миссии. Например, Филипп Добрый поручил ему вести переговоры о заключении брака между Карлом Смелым и Изабеллой Бурбонской. Доверие, оказанное герцогом, можно считать знаком особого положения Филиппа По при дворе и его близости к Филиппу Доброму, ибо при бургундском дворе были и сторонники брака наследника с английской принцессой. По сообщению хронистов, герцогиня Изабелла Португальская являлась главной движущей силой проанглийской партии[649], об особом расположении Филиппа Доброго к Филиппу По свидетельствует официальный историк Бургундского дома Жорж Шатлен. Он пишет, что герцог доверял этому рыцарю, любил его, Филипп По входил в круг ближайших советников герцога. Более того, именно Филиппу По было поручено уговорить герцога вернуться ко двору, после того как он, в ярости, выехал один из своего замка после ссоры с сыном и нашел приют в доме крестьянина. Шатлен восхищается решительностью и искренним желанием рыцаря уладить спор внутри герцогской семьи. Он пишет, что Филипп По сделал для этого больше, чем все высокопоставленные сеньоры[650]. В целом в представлении Шатлена Филипп По – идеальный рыцарь и верный советник герцога. Подобная характеристика особенно ярко выделяется при сопоставлении Филиппа По и Антуана де Круа. Шатлен приводит в своей хронике разговор двух рыцарей, в котором Филипп упрекает Антуана в двойной игре и в несоблюдении верности своему сеньору герцогу[651]. Напомним, что именно благодаря де Круа, который убедил Филиппа Доброго пойти на соглашение с королем, Людовику XI удалось вернуть стратегически важные города на реке Сомма.

Однако после гибели Карла Смелого при Нанси 5 января 1477 г. Филипп По, сохранивший сначала верность его наследнице Марии Бургундской, вскоре перешел на сторону Людовика XI, который назначил его в сентябре 1477 г. великим сенешалем Бургундии[652]. Вскоре он стал также рыцарем королевского ордена Святого Михаила. Наиболее известный эпизод из биографии Филиппа По времен службы французской монархии – это знаменитая речь на Генеральных штатах в Туре в 1484 г., где он выступил с идеей о суверенитете народа, высказав мысль о том, что корона не является собственностью монарха[653]. Сразу же после смерти Людовика XI и перехода власти в руки регентши Анны де Божё, старшей сестры Карла VIII, представители французской крупной аристократии попытались воспользоваться видимой слабостью центральной власти, дабы вернуть себе утраченный вес в политической жизни королевства. Выступление Филиппа По было направлено в основном против притязаний принцев, которые, по мысли великого сенешаля, преследовали свои частные интересы, пренебрегая «общим делом». После проведения Генеральных штатов великий сенешаль Бургундии вошел в состав королевского совета[654]. В историографии можно встретить также утверждение, что Филипп По являлся наставником Карла VIII, однако документальных подтверждений этого факта не обнаружено[655]. Умер великий сенешаль 20 сентября 1493 г., не оставив прямых наследников.

Самым известным и значительным памятником, выполненным по заказу Филиппа По, является его надгробие[656]. Предположительно оно было заказано им в самом начале 1480-х гг. 28 августа 1480 г. великий сенешаль получил от настоятеля цистерцианского аббатства в Дижоне согласие на свое захоронение в монастырской церкви и расположение там надгробия. Автором надгробия был, скорее всего, Антуан Ле Муатюрье. Ему Филипп заказал и надгробия своих предков – Ренье и Жака По – в часовне Св. Екатерины приходской церкви в Ла Рошпо.

Надгробие представляет собой плиту, на которой расположена фигура усопшего, одетого в рыцарские доспехи, руки сложены для молитвы, в ногах – символическое животное. Плиту несут 8 человек-плакальщиков, также держащие в руках щиты с изображением гербов земель, которыми владел Филипп По. Фигура в надгробии – это не реальное изображение усопшего. Она не соответствует возрасту, когда умер рыцарь (в 66 лет), и не передает ни действительные черты лица, ни его рост. Что касается композиции, то она отражает реальные похоронные процессии той эпохи. Сам Филипп По участвовал в подобных церемониях, в частности, в похоронах герцога Филиппа Доброго в Брюгге 22 июня 1467, затем в перенесении останков герцога и его супруги в Дижон 8 февраля 1474[657]. В первый раз тело герцога несли 12 человек, во втором случае его везли в повозке. Вполне возможно, что надгробие самого Филиппа в какой-то мере воспроизводит эти похороны. Первоначально надгробие располагалось в часовне Иоанна Крестителя монастырской церкви цистерцианского аббатства Дижона – месте захоронения герцогов Бургундских из династии Капетингов. После Французской революции XVIII в. оно было перенесено в Лувр. Весьма интересен выбор Филиппом По места своего захоронения. Он не захотел быть похороненным вместе со своими предками – отцом и дедом – в родовом замке, но вместе с тем не стал претендовать и на захоронение в аббатстве Шанмоль, где были похоронены герцоги Бургундские Валуа. Это говорит, с одной стороны, о значимости его положения в Бургундии в роли великого сенешаля как воплощения власти в этом регионе, а значит, продолжателя или своеобразного наследника герцогов Бургундских, а с другой – о том, что Филипп По не мог претендовать на захоронение вместе с теми герцогами, дело которых он фактически предал.

Надгробие Филиппа По вполне вписывается в средневековую традицию. Кроме того, в нём можно заметить некоторые черты, роднящие надгробие великого сенешаля с надгробиями герцогов Бургундских Валуа. Сохранились надгробия Филиппа Храброго, Жана Бесстрашного и Маргариты Баварской, установленные в аббатстве Шанмоль, а ныне хранящиеся в Музее изящных искусств в Дижоне. Однако это сходство весьма формальное. Влияние традиции, привнесенной Клаусом Слютером – автором надгробия Филиппа Храброго – а затем повторяемой, но не в таком же изящном исполнении, в надгробии Жана Бесстрашного и его супруги, сказалось в появлении фигур плакальщиков. Впрочем, у Слютера представлен 41 плакальщик, и каждый отличается особой экспрессией, эмоциональностью. Возможно, они изображали каких-то конкретных людей, участвовавших в похоронной процессии. Ни одному подражателю Слютера не удалось достичь подобной выразительности. Более того, в надгробии Филиппа По фигуры плакальщиков реализованы в очень грубой форме. Лица плохо проработаны, некоторые даже усматривали в фигурах плакальщиков плакальщиц.

В ногах у усопшего лежит символическое животное. Определить точно, кто это, весьма трудно. Оно похоже одновременно и на собаку, и на медведя, и на льва. Причем все они встречались на надгробиях той эпохи. В нашем случае это, скорее, лев – символ храбрости, силы и милосердия.

По периметру плиты, на которой лежит фигура рыцаря, расположена эпитафия, автором которой, по всей видимости, является сам Филипп По[658]. Она сообщает нам сведения о жизни рыцаря: службе герцогам Бургундским, назначении советником герцога и капитаном Лилля, Дуэ и Орши, избрании рыцарем ордена Золотого руна, а также о последовавшей за гибелью Карла Смелого опале, переходе на службу к Людовику XI и назначении великим сенешалем Бургундии. При этом заслуживает внимания краткое описание перехода на службу к французскому королю. Эпитафия гласит, что после смерти герцога Филиппа По вынудили покинуть Лилль, а соответственно и службу Марии Бургундской, и по ее приказу удалиться в Турне. Тем самым Филипп По снимает с себя возможные обвинения в измене и перекладывает ответственность за свой переход на службу к французскому королю на неких недоброжелателей как в самом Лилле, так и за его пределами. Хотя конкретные имена и не называются, вполне возможно предположить (если иметь в виду намеки в письмах великого сенешаля[659] и последующее развитие событий), кто именно стоял за опалой Филиппа По. Для полноты картины стоит отметить, что на протяжении 1477 г. двор Марии Бургундской покинули некоторые влиятельные сеньоры – об этом, в частности, с горечью пишет в своих Мемуарах Оливье де Ла Марш[660], что не могло не вызывать подозрения в отношении каждого из придворных. Филипп По был в этом плане персоной наиболее уязвимой. Все помнили его особые доверительные отношения с Людовиком XI во время его пребывания при дворе Филиппа Доброго, что проявилось в том внимании, которое король оказал камергеру герцога во время коронации в Реймсе в 1461 г.[661] Более того, подозрениям в возможной измене способствовало то, что брат Филиппа находился на службе у Людовика XI и являлся бальи Вермандуа. Сразу же после гибели Карла Смелого французский король предпринял попытки переманить к себе на службу многих высокопоставленных придворных. Предательство Филиппа де Кревкёра, капитана Арраса, который сдал королю город без боя, не могло не подогревать подозрения в предательстве других капитанов, под чьим командованием находились гарнизоны важных в стратегическом плане городов. А Филипп По являлся, как отмечалось выше, капитаном Лилля, Дуэ и Орши.

О том, что переход на службу к французскому королю был вынужденным, свидетельствует и текст на панно, которое Филипп По заказал неизвестному мастеру в самом конце 1470-х гг. и подарил церкви Нотр-Дам в Дижоне около 1480 г. На нём изображены Дева Мария с младенцем Иисусом и преклоненный в молитве великий сенешаль. Он благодарит Деву Марию за заступничество и защиту от грозившей ему опасности. Время заказа поясняет нам, о какой опасности идет речь. Художник, очевидно, принадлежал к фламандской школе и испытал сильное влияние творчества Яна ван Эйка, а также Гуго ван дер Гуса и Ханса Мемлинга[662].

Среди других известных заказов Филиппа По можно назвать также витраж в церкви кордельеров в Дижоне, на котором повторяется композиция панно, а также изображено колье ордена святого Михаила и девиз великого сенешаля.

Три объекта, о которых сейчас шла речь, несомненно, имеют политический подтекст. При этом эпитафия на надгробии и текст на панно – наиболее яркие свидетельства, ибо представляют собой апологию великого сенешаля, который стремившегося тем самым снять с себя обвинения в предательстве, из-за которых был исключен из ордена Золотого руна. Однако место захоронения, как мы видели, и сама композиция надгробия говорят о политических устремлениях заказчика. Сходство, хоть и не такое отчетливое, но тем не менее не ускользавшее от глаза современников и последующих поколений, с надгробиями герцогов Бургундских Валуа должно было подчеркнуть принадлежность сеньора де Ла Рош к бургундской элите. Подобную задачу преследовал не только великий сенешаль. Еще во время существования Бургундского государства видный представитель бургундского дворянства Пьер де Боффремон, граф де Шарни[663], заказал надгробие, которое хотя и не было завершено, но дошедшие до нас фрагменты (хранящиеся в соборе Нотр-Дам в Дижоне) свидетельствуют, что оно имело еще больше сходства с герцогскими. Пьер де Боффремон сделал впечатляющую карьеру при бургундском дворе, пиком которой стал его брак с внебрачной дочерью Филиппа Доброго. Видимо, свидетельством этого положения должно было стать надгробие, походившее на те, что располагались в аббатстве Шанмоль. Очевидно, в этом же ключе можно интерпретировать надгробие и Филиппа По, которое также символизировало преемственность между герцогской Бургундией и Бургундией, утратившей свою автономность. А прежняя самостоятельность и привилегии были дороги бургундскому дворянству и чиновничеству[664]. Впрочем, в том, что касается качества исполнения надгробия, можно констатировать, что оно не только не может соперничать с работами Слютера, но и не свидетельствует об интересе к итальянскому искусству, который был присущ некоторым представителям бургундской элиты. Например, канцлер ордена Золотого руна Гийом Фийатр заказал свое надгробие в Италии в мастерской Андреа делла Роббиа[665].

В отличие от рассмотренных выше объектов, выполненных по заказу Филиппа По, возможная библиотека великого сенешаля реконструируется весьма проблематично. В настоящий момент исследователи не располагают инвентарем этой библиотеки, как в случае с другими представителями бургундской элиты. Единственным манускриптом, которым точно владел Филипп По, является рукопись, хранящаяся ныне в музее Конде в Шантийи. Это «Букешардьер» Жана де Курси. Рукопись датируется 1460-1470-ми гг. На первом листе находится изображение герба семьи По. По содержанию она представляет собой компиляцию текстов по античной истории, которая была чрезвычайно популярна при бургундском дворе. Однако в известных нам книжных собраниях бургундских аристократов такое сочинение отсутствует, что может свидетельствовать о приобретении этой рукописи уже после 1477 г. Имя и девиз Филиппа

По встречаются в «Часослове Анны Бретонской»[666], что, впрочем, не позволяет утверждать, что это сочинение принадлежало великому сенешалю. В этом же манускрипте присутствуют девизы других представителей бургундской элиты – Лаленов, Клевских и др., что позволяет исследователям предположить, что имя и девиз означали тех людей, кто читал тот или иной манускрипт, а не его владельца[667].

Изучение известных частных библиотек[668] свидетельствует о том, что бургундская элита в основном подражала герцогам в коллекционировании книг – главным образом в их собраниях представлены дидактические и исторические сочинения на французском языке и небольшое число литературных произведений[669].

Говорить с уверенностью о том, что сеньор де Ла Рош владел частной библиотекой, позволяет его репутация при дворе. Современники считали его одним из образованнейших придворных, оратором. Жорж Шатлен называет его «устами Цицерона». Для Шатлена, который ставил красноречие в ранг одной из главных добродетелей, этого было достаточно для положительной характеристики человека. О репутации Филиппа По как библиофила говорит тот факт, что герцог Филипп Добрый, прежде чем заказать копию «Триумфа дам» Хуана Родригеса де ла Камара (Хуана Родригеса дель Падрона), попросил прочитать перевод этого сочинения на французский язык своего внебрачного сына Антуана, Жана де Круа – известных библиофилов эпохи – и Филиппа По[670]. Филипп По выступил рассказчиком 15 новелл в сборнике «Сто новых новелл», созданном при бургундском дворе около 1460 г., хотя П. Шампион склонен считать сеньора де Ла Рош автором всего цикла рассказов[671]. В новеллах, которые приписываются Филиппу По, прослеживается знакомство автора с «Декамероном» Дж. Боккаччо, «Фацециями» Поджо Браччолини, «Пятнадцатью радостями брака», сочинениями Ювенала и Франко Саккетти. В речи, обращенной к Филиппу Доброму, которую нам передает Шатлен в своей хронике[672], содержатся аллюзии на рыцарские романы о Ланселоте, короле Артуре и сочинения по античной истории. О чтении сеньором де Ла Рош определенной литературы свидетельствует в некоторой степени и его речь на Генеральных штатах 1484 г. Сам текст речи, приведенный в дневнике секретаря штатов Жана Маслена, содержит очень мало ссылок на литературу. Это несколько упоминаний из истории Французского королевства начала XIV в. и одна ссылка на трактат «Об обязанностях» Цицерона. Однако идеи, высказанные великим сенешалем, свидетельствуют о знакомстве не только с этим трактатом Цицерона, но и с «Поликратиком» Иоанна Солсберийского, с трудами Кристины Пизанской и с другими текстами, которые питали средневековую политическую мысль и были известны при бургундском дворе. Более того, многие идеи (например, рассуждения о тиране, об общем благе и другие), хотя и традиционные для политической мысли, тем не менее могли быть почерпнуты из речей герцога Карла Смелого и его канцлера Гийома Югоне либо из переведенных на французский язык сочинений античных авторов и трактатов итальянских гуманистов[673].

Впрочем, даже ссылки на указанные сочинения отнюдь не гарантируют наличие собственной библиотеки у сеньора де Ла Рош. Однако с подобной проблемой сталкиваются все исследователи, изучающие бургундское дворянство. Любопытно, что от периода Средневековья в самой Бургундии практически не сохранилось инвентарей частных библиотек. Все дошедшие до нас каталоги относятся к северным владениям герцогов Бургундских. Пожалуй, один из немногих доступных исследователям инвентарей – опись книг Жанны де Шалон, графини де Тоннер[674]. Неизвестно, имели ли собственные библиотеки бургундские хронисты, такие как Жорж Шатлен или Оливье де Ла Марш. Иными словами, дошедшие описи – это, скорее, исключение, нежели правило. В то же время бургундские придворные могли обращаться к рукописям из богатейшей герцогской библиотеки, в которой имелись копии тех сочинений, которые использовал в своих рассказах или речах Филипп По. Другим фактором придворной культуры являлось чтение вслух различных произведений, в частности рыцарских романов, рыцарских биографий или хроник. Распространенным явлением был также обмен книгами среди придворных. Однако, если рассматривать придворных уровня Филиппа По, то всё-таки большинство из них имели собственные книжные собрания. Поэтому мы вправе предположить, что в случае с сеньором де Да Рош вряд ли имело место исключение. В подтверждение этому – состав возможной библиотеки, который реконструируется благодаря использованию Филиппом По указанных выше сочинений. Все они типичны для книжной культуры бургундской элиты. Были ли в его библиотеке какие-либо оригинальные произведения, неизвестно. Появление в ней «Букешардьера» не может считаться таковым, даже несмотря на отсутствие этого сочинения в других частных библиотеках, ибо по тематике труд Жана де Курси вполне вписывается в излюбленную тематику бургундских придворных.

Приведенный материал свидетельствует о том, что собирательство и меценатство Филиппа По вписывается в общую тенденцию бургундского двора. В двух произведениях искусства, выполненных по его заказу, переплелось несколько мотивов: персональное благочестие, верность рыцарской культуре, желание оставить о себе память потомкам, а также апология бургундского придворного, перешедшего на службу к французскому королю. Являлся ли сеньор де Да Рош обладателем частного книжного собрания, подобно другим представителям бургундской элиты? Дать однозначный ответ на этот вопрос не представляется возможным ввиду отсутствия достаточных источников и необходимости опираться только на предположения. Тем не менее наличие инвентарей частных библиотек – это, скорее, исключение для той эпохи. Например, для южных владений герцогов Бургундских мы располагаем всего лишь одной описью. Впрочем, имеющаяся информация о тех книгах, которые читал Филипп По, участие в составлении сборника «Сто новых новелл» демонстрирует его знакомство с идеями, в том числе и почерпнутыми из классической и итальянской гуманистической литературы, которые циркулировали в среде бургундских придворных. Дальнейший анализ политических идей великого сенешаля, его связей с другими людьми, составлявшими бургундское придворное общество, может позволить, как нам представляется, глубже изучить вопрос о культуре этого крупного представителя бургундского дворянства.

Филипп де Коммин и галеас «Нотр– Дам Сент–Мари»: два документа из коллекции Н. П. Лихачёва[675]

Традиционно в историографии принято рассматривать личность Филиппа де Коммина в контексте развития общественно-политической и исторической мысли во Франции в эпоху позднего Средневековья[676]. Основанием для этого послужили написанные Коммином «Мемуары»[677]. В то же время близость мемуариста к королю Франции Людовику XI и к герцогу Орлеанскому (будущему Людовику XII), участие в государственных делах (в том числе в различных дипломатических миссиях), о чём Коммин упоминает в своем труде, позволили историкам обратить внимание на его роль в политических процессах во Франции начиная с 1472 г. и вплоть до смерти в 1511 г. Однако не только «Мемуары» хранят свидетельства той важной роли, которую играл Коммин при французском дворе. Дошедшая до нас часть переписки[678] мемуариста с французскими и итальянскими[679] государственными деятелями позволяет с уверенностью называть Коммина ближайшим из советников Людовика XI.

С 90-х гг. XX в. в исследовании жизни и творчества Филиппа де Коммина наметились иные тенденции. Введение в научный оборот новых источников, связанных с Коммином, позволило историкам не только углубленно изучать его «Мемуары», но и открыть для себя другие стороны его жизни. Автор новейшей биографии мемуариста Ж. Бланшар при работе над ней выделил три основные сюжетные линии: дипломатия, деньги и судебные процессы[680]. Он сосредотачивает внимание на этих сферах деятельности мемуариста не только в биографии, но и в других своих работах. Дипломатия Коммина и его финансовые дела на сегодняшний день стали более известными благодаря публикации его переписки, наглядно демонстрирующей его отношения с итальянскими государями, их советниками, а также с итальянскими банкирами (в особенности с банком Медичи и его отделением в Лионе)[681]. Как отмечает Ж. Бланшар, мемуарист еще при бургундском дворе начал создавать сеть полезных знакомств в среде итальянских торговцев и банкиров[682], которые не только помогали в решении дипломатических задач, но и позволяли регулировать собственное материальное положение. Впрочем, эта сторона жизни Коммина остается, пожалуй, всё еще мало изученной. Что же касается судебных процессов, в которые был втянут мемуарист, то они еще менее известны широкой публике из-за отсутствия публикаций источников по этим сюжетам. Речь идет не о политических процессах, а о разбирательствах, связанных с его коммерческой деятельностью или с земельными пожалованиями, полученными после перехода на службу к французскому королю. Известно, что Коммин был ответчиком или истцом более чем в 40 таких процессах[683]. Смерть Людовика XI, покровительствовавшего Коммину, послужила сигналом к возбуждению судебных исков для тех, чьи земельные владения ранее были переданы мемуаристу. Ситуация усугубилась участием Коммина в провалившейся попытке отстранить от власти регентшу Анну де Божё, которая не включила Коммина в королевский совет. Лиге принцев (в нее входили герцоги Орлеанский, Бурбонский, Бретонский, граф Дюнуа и другие крупные сеньоры), на сторону которой перешел Коммин, не удалось добиться поддержки депутатов созванных в 1484 г. в Туре Генеральных штатов[684], что привело к началу так называемой Безумной войны. Ее исходом для Коммина стал арест в феврале 1487 г.: до июля он содержался в донжоне Лошского замка, а затем был переведен в Консьержери. Впрочем, и заключение, и опала мемуариста длились недолго. В марте 1489 г. Коммина обязали удалиться в одно из имений, а уже в 1490 г. вновь пригласили ко двору[685]. Эти превратности политической карьеры Коммина оказали сильное влияние на его экономическое положение.

Два документа из Научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории РАН, представленные в данной работе, позволяют взглянуть на мемуариста с неожиданной стороны и демонстрируют, что не только дипломатия, участие в решении государственных дел и написание воспоминаний занимали сеньора дАржантона[686]. Документы относятся к истории приобретения Коммином корабля под названием «Нотр-Дам Сент-Мари» (Notre-Dame Sainte-Marie) и к последовавшим за этим долгим судебным процессам между мемуаристом и прежним хозяином судна.

Первый документ (Приложение 1) датирован 20 апреля 1486 г.[687] Он написан на листе пергамена, печать утрачена. Документ представляет собой нотариальный акт, исходящий от имени Жана Берри (Berry), советника герцога Бурбонского и хранителя печати канцелярии герцогства Бурбонского. Жан Берри удостоверяет тот факт, что в присутствии Гийома Бусикана-младшего (Bouciquand le jeune), клерка и нотариуса этой канцелярии, которому Жан Берри передал свою власть, Филипп де Коммин назначил двух доверенных лиц, которые обладали юридическими правами на управление и распоряжение кораблем, от его имени они могли назначать должностных лиц, закладывать и даже продавать указанный корабль. Кроме того, в условиях непрекращающихся судебных процессов между Коммином и Жаном Моро (Moreau), предыдущим хозяином, назначенные лица должны были представлять интересы мемуариста в суде. Второй документ (Приложение 2) выполнен на бумаге в виде тетради, состоящей из 4 листов. На первом и третьем листах имеется филигрань – гербовый щит с лилией и навершием в виде креста. В конце документа на четвертой странице стоит подпись Коммина, что значительно повышает ценность архивной находки. Этот документ представляет собой соглашение между Коммином и Моро от 11 февраля 1490 г. (н. ст.)[688], заключенное в присутствии Сандрена Конте (Contet), клерка, письмоводителя (табельона) и присяжного заседателя города и кастелянства Дрё. В этом документе в качестве преамбулы приводится пересказ событий, предшествовавших заключению настоящего соглашения. Таким образом, он представляет собой некий итоговый отчет о произошедшем. Объективность этого пересказа может быть поставлена под сомнение, поскольку договор составлен практически полностью в интересах Филиппа де Коммина, а Моро является проигравшей стороной в этом конфликте.

В архив СПбИИ РАН документы попали в составе коллекции академика Николая Петровича Лихачёва (1862-1936), который приобрел их через аукционный дом Шараве за 42 франка[689]. Ранее они входили в коллекцию Бенжамена Фийона (Benjamin Fillon), которая частично была распродана в 1877-1878 гг. еще при жизни владельца[690]. В течение некоторого времени эти два документа находились в собственности знаменитого французского палеографа и антиквара Этьена Шараве (Charavay)[691], после смерти которого в 1899 г. дело и документы перешли к его брату Ноэлю. С Ноэлем Шараве Лихачёва связывал интерес к методике выявления поддельных документов. Именно у него предположительно в 1901 г. или чуть позже Лихачёв купил в числе многих других и рассматриваемые документы[692]. В 80-е гг. XIX в., еще при жизни Э. Шараве, их использовал Шарль Фьер-виль в одной из своих работ, посвященных Коммину[693]. Однако он не публиковал их и даже не держал в руках, так как, судя по примечанию, копия была передана ему Режи де Шантелозом (Chantelauze)[694]. Таким образом, на сегодняшний день исследователи знакомы с этими документами лишь по кратким пересказам Фьервиля и аннотациям в каталогах Шараве. Разумеется, о событиях, связанных с галеасом «Нотр-Дам Сент-Мари», известно и из других источников, хранящихся, главным образом, в архивах французских департаментов Буш-дю-Рон (Bouches-du-Rhöne) и Де-Севр (Deux-Sevres)[695]. Источники, находящиеся в Санкт-Петербурге, позволяют уточнить обстоятельства сделки.

Начало описываемым событиям было положено в 1480 г. Ранее, в 1472 г., Коммин покинул своего сеньора, герцога Бургундского Карла Смелого, и перешел на сторону короля Франции Людовика XI. Объявленный предателем, мемуарист лишился всех своих владений на территории Бургундского государства. Однако сразу после перехода на службу к французскому королю Коммин получил в качестве компенсации за это и за оказанные им услуги сеньории Тальмон, Олон и другие владения в Пуату, конфискованные у прежних владельцев и ставшие впоследствии объектом судебных тяжб. Попытка Людовика XI присоединить земли

Бургундского дома к королевскому домену после гибели Карла Смелого на поле боя при Нанси в 1477 г. удалась лишь частично: к королю перешли герцогство Бургундское, Пикардия и некоторые другие территории. Поскольку при разделе «бургундского наследства» северные земли (Фландрия, Эно и другие регионы) отошли Габсбургам, то Коммин лишился возможности вернуть себе добрую часть своих владений. Чтобы как-то возместить эту потерю, Людовик XI назначил Коммину пенсион в размере 6 тыс. ливров, из которых 4 тыс. он должен был получать от налога на соль: по 60 су с каждого мюи (1872 л для сыпучих тел), провозимого через Пон-де-Се, городок неподалеку от Анже, на берегу Луары[696]. В марте 1482 г. Коммин передал свое право на взимание этого налога Жану Моро (Jean Moreau), коммерсанту из Тура, с которым на тот момент у него уже сложилось тесное сотрудничество, в обмен на выплату 10 250 ливров в качестве платы за передачу этих прав[697]. Однако последний переоценил свои силы и не смог вовремя выплатить Коммину оговоренную сумму. В апреле 1483 г. Филипп де Коммин согласился отсрочить получение платежа. В качестве компенсации и дабы гарантировать выплату, Моро передал Коммину в залог построенный за год до этого галеас «Нотр-Дам Сент-Мари»[698]. Однако и в дальнейшем Моро оказался неспособен выплатить долг, поэтому Коммин в сентябре 1483 г. приказал задержать корабль в гавани Марселя, выплатил его капитану Руссе де Сомме 1 200 золотых экю (2 тыс. турских ливров) жалования, которые ему и команде был должен Моро, и ходатайствовал о том, чтобы выставить корабль на продажу, дабы покрыть убытки от задержки выплаты долга. Моро, пытаясь воспрепятствовать продаже, инициировал судебный процесс против Коммина, который рассматривался канцлером Прованса и вигье Марселя. Победителем из него вышел Коммин.

Пока длилось разбирательство, корабль оставался под парусами. Моро нанял нового капитана Дени Делонга (belong) из Эг-Морта, которому он также не смог выплатить жалование. 5 мая 1484 г. Моро отдал галеас Делонгу под залог 2 850 золотых дукатов. Таким образом, корабль оказался в двойном залоге. К судебным разбирательствам между Коммином и Моро прибавился иск Делонга к Коммину. После нескольких судов Моро сдался и 16 сентября 1485 г. в Вильантруа подписал с Коммином соглашение, по которому отказывался от всех прав и уступал корабль, а Коммин взамен прощал ему долг. Это автоматически означало, что Моро снимал с себя какие бы то ни было обязательства перед Делонгом, хотя за полгода до этого (10 февраля 1485 г.) выдал ему расписку с подтверждением его прав. Тем временем корабль находился на Сицилии под командованием нового капитана Этьена д’Андреа (Andrea), брата канцлера Прованса Эме-рика д’Андреа. Был ли этот выбор случайным? Из-за отсутствия каких-либо документальных свидетельств утверждать этого мы не можем.

Следующим по хронологии в череде событий, исков и заключенных договоров становится первый из документов (от 20 апреля 1486 г.), хранящихся сегодня в Научно-историческом архиве СПбИИ. В данном случае речь идет о гроссе (полностью оформленном подписном варианте), которая выдавалась на руки лицам, упомянутым в доверенности. В гроссе содержатся все необходимые в таких случаях и для нотариальных актов формулировки, например, формула клятвы («.. .a promis led(it) seign(eu)r constituant par la foy et serment de son corps.. .»)[699]. Согласно этой гроссе, выданной от имени Жана Берри, советника и хранителя печати герцога Бурбонского[700], и заверенной нотариусом канцелярии герцога Гийомом Бусиканом младшим[701], Коммин передает распоряжение кораблем, включая право на сдачу его в аренду и продажу, господам Этьену д’Андреа из Монпелье, капитану корабля, и мэтру Ги Салю (Salles)[702], своему капеллану. Свидетелями при заключении данной доверенности выступили знатный человек Этьен д’Эклюз (Escluze) и пребендарий Жан Боне (Boner). В случае продажи корабля

Коммин должен был получить треть или четверть от вырученной суммы. Покупателем мог выступить любой человек, который покажется подходящим назначаемым доверенным лицам. При продаже галеаса должны быть заключены все соответствующие договора и выданы соответствующие бумаги. По всей вероятности, Коммин не полностью доверял Этьену де Андреа, потому в документе оговорено то, что Андреа и Саль не имели права заключать какие-либо сделки без взаимного согласия, и решения одного не имели преимущества перед решениями другого. Более того, с согласия де Андреа управление кораблем и все права распоряжаться им могли быть переданы Ги Салю. Предвидя продолжение разбирательств с Моро, Коммин подчеркивает, что вручает Этьену дАндреа и Ги Салю право на осуществление любых разделов с Моро и прочими от его имени так, как если бы он лично при этом присутствовал. Наконец, Коммин передает Андреа и Салю право полностью представлять его в суде вплоть до признания вины. Здесь чрезвычайно подробно перечислены разнообразные этапы судебного разбирательства. Например, упоминается такая реалия судопроизводства как «essonie» – официальное принесение извинений судье в случае невозможности присутствия в суде по причине болезни. При этом Коммин принес клятву принять всё, что будет сделано его порученцами, – будь то сделки относительно галеаса или достигнутые ими судебные решения (как положительные, так и отрицательные) вплоть до готовности оплатить расходы за судебные тяжбы. Примечательно, что в этой грамоте, датированной 20 апреля 1486 г., Коммин всё еще именуется камергером и советником короля, а также сенешалем Пуату, тогда как уже 28 сентября 1485 г. Карл VIII лишил сеньора д'Аржантона всех должностей при дворе и сместил с постов сенешаля Пуату и капитана Пуатье[703]. С октября 1485 г. Коммин находился в Мулене при дворе Жана II, герцога Бурбонского[704], – центре всех недовольных регентством Анны и Пьера де Божё. Возможно, перечисление уже утраченных должностей свидетельствует о надежде на их скорое возвращение в случае удачного исхода борьбы принцев с регентами.

Уладив дела с Моро, Коммин предпринял попытку выиграть дело у Дени Делонга, второго капитана галеаса, также подавшего в суд на Коммина. Ж. Бланшар считает, что у Делонга в данной ситуации было мало шансов на победу, поэтому ему пришлось подкупить (как принято считать в историографии) Моро, который 29 июня 1486 г. заявил, что передача галеаса по соглашению в Вильантруа (16 сентября 1485 г.) была в действительности аннулирована и заменена соглашением, в соответствии с которым Коммин якобы согласился на получение суммы в 4 тыс. экю в обмен на отказ от своих притязаний на владение кораблем. Моро снова объявил себя владельцем галеаса и назначил нового капитана – Жака Форбена (Forbin) де Гардана (Gardane). Для Коммина ситуация осложнялась тем, что новый капитан был младшим братом президента Палаты счетов Прованса Паламеда де Форбена, сеньора де Солье (Sobers)[705]. Здесь уместно вспомнить, что брат капитана Этьена д’Андреа занимал высокий пост в администрации Прованса. Иными словами, партия Моро выставила против Коммина своего агента в местной структуре управления. Однако это не помогло Делонгу вернуть корабль.

Учитывая запутанность и сложность дела, тяжба должна была затянуться, однако неожиданно в игру вступил случай: в январе 1487 г. Коммина арестовали по приказу французского короля Карла VIII, галеас был конфискован, хотя Этьену д’Андреа удалось остаться капитаном. Воспользовавшись арестом Коммина, Моро и Делонг подали иск против Этьена д’Андреа и почти добились решения дела в свою пользу благодаря покровительству Гийома де Павези, помощника правителя Монпелье и близкого друга Делонга. Однако, опираясь на вышеописанный документ, Этьен д’Андреа, в свою очередь, подал апелляцию в парламент в Тулузе, чем воспользовались адвокаты Коммина, которые не могли участвовать в предыдущем процессе, ибо иск был предъявлен одному д’Андреа.

В марте 1489 г. Коммин был освобожден из-под стражи и выслан в одно из своих дальних имений, а годом позже был вновь принят при дворе, так как король нуждался в советнике по итальянским вопросам, а Коммин считался экспертом в этой области международной политики. Его возвращение придало делу новый импульс. В результате судебного разбирательства 11 февраля 1490 г. (н. ст.) был составлен новый документ, окончательно урегулировавший вопрос о владении кораблем. В нём на четырех листах излагается всё дело в мельчайших подробностях, начиная с передачи Коммином Жану Моро права на взимание налога на соль. В документе указывается и сумма, выплаченная Коммином Руссе де Сомме (1200 золотых экю), соглашение между Коммином и Моро в Вильантруа (16 сентября 1485 г.) и последующие иски Моро к Коммину. Согласно достигнутой договоренности в присутствии письмоводителя (табельона) кастелянства Дрё Сандрена Конте хозяином корабля объявили Коммина. Он мог полностью им распоряжаться вплоть до продажи, не ставя о ней в известность Моро и не будучи обязанным делить доход от возможной сделки ни с Моро, ни с кем-либо другим. Впрочем, Коммин согласился передать Моро четверть суммы от продажи галеаса в знак благодарности за заключение компромисса, удерживая, однако, сумму в 1 тыс. турских ливров в качестве компенсации за те полгода, за которые Моро не заплатил за право взимания налога на соль. Более того, Моро обязывался не чинить никаких препятствий тем, кому названный галеас будет продан. Моро согласился также выступить свидетелем против Дени Делонга в тяжбе, которая в то время рассматривалась в парламенте Тулузы. В обмен на это он получил от Коммина 400 экю. Кроме того, «из любви» к Моро Коммин согласился на передачу тому половины прибыли, которую галеас принес за время многочисленных тяжб за вычетом трат на ремонт и вооружение. Тем не менее в документе указано, что Коммин наделен юридическим правом удержать определенную сумму, предназначенную на покрытие расходов на участие в процессах по делу о галеасе. В подтверждение взятых на себя обязательств обе стороны согласились, что в случае неисполнения условий соглашения их имущество, связанное с галеасом или с результатами его продажи, будет продано в пользу другой стороны.

В проходившем в парламенте Тулузы процессе сторонникам Коммина и Этьена д’Андреа удалось доказать, что долг Моро перед Делонгом был почти полностью погашен, а принятые решения в их пользу были злоупотреблениями. В этой ситуации у Делонга не оставалось оснований для претензий. Тулузский парламент распорядился в кратчайшие сроки принять верное решение по поводу галеаса. Уже 16 июня 1489 г. галеас был возвращен Коммину. Однако теперь уже Этьен д’Андреа потребовал от Коммина возмещения издержек, связанных с галеасом и судебными тяжбами. Длительное разбирательство закончилось тем, что 20 октября 1490 г. Коммин обязался выплатить 5200 флоринов Этьену д’Андреа (к 14 ноября 1490 г. всего было выплачено лишь 3 тыс.). Впрочем, это также не стало финальной точкой в деле о галеасе. Взаимные претензии, попытки силой захватить корабль или прийти к соглашению продолжились вплоть до 1491 г.[706] В марте 1491 г. галеас «Нотр-Дам Сент-Мари» был спущен на воду и отплыл в Александрию[707]. В декабре 1492 г. под командованием капитана Бартелеми Капеля (Capel), назначенного Филиппом де Коммином, галеас доставил в Марсель иудеев, изгнанных из Испании[708].

Несмотря на исход дела в пользу Коммина, ему не удалось сполна воспользоваться плодами этой победы, так как галеас был реквизирован королем для участия в Итальянских войнах. В своих мемуарах Коммин не описывает эти события подробно, однако не забывает упомянуть, что корабль, на котором плыл герцог Орлеанский (будущий король Людовик XII), принадлежал ему, и что именно этот корабль произвел смятение в рядах противника: «В тот же день возле Рапалло на них напал герцог Людовик Орлеанский, имевший несколько нефов, большое количество галер и один огромный галеас, принадлежавший мне; на нём находился сам герцог и его главные военачальники, а шкипером был мессир Альберти-нелли[709]. На галеасе было много больших орудий, и вообще наша артиллерия была мощной; когда он подошел довольно близко к берегу, то артиллерийским огнем почти полностью уничтожил врага, никогда не видевшего ничего подобного, ибо для Италии это было внове»[710]. В дальнейшем галеас принял участие еще в нескольких морских сражениях (защите осажденного Неаполя, прорыве блокады Гаэты, операциях против Генуи и т. д.). В апреле 1499 г. с галеаса было снято вооружение, а в 1501 г. изрядно поизносившийся корабль был уничтожен.

Представленные документы не могут осветить все перипетии судебных разбирательств, касающихся галеаса «Нотр-Дам Сент-Мари». Однако они позволяют узнать больше о той стороне жизни Филиппа де Коммина, которая долго оставалась в тени его политической деятельности и работы над «Мемуарами». Как было отмечено выше, Коммин участвовал почти в 40 судебных процессах. И тяжбы относительно галеаса переплетались с рассмотрением в различных судебных инстанциях королевства других дел, в которых участвовал мемуарист (иски представителей семьи де Да Тремуй, вдовы Бризо и др.). Смерть Людовика XI, покровителя Коммина, обозначила начало нового этапа в его жизни, когда политические противники попытались свести счеты с перебежчиком, сумевшим возвыситься в правление предыдущего монарха, в том числе за счет конфискации имущества попавших в немилость. Исследователи полагают, что опала Коммина была связана именно с нежеланием вернуть полученные земли наследникам прежних владельцев или договориться с ними полюбовно, что было неписаным правилом в ту эпоху[711]. Напротив, он старался всеми силами отстоять то, что приобрел при смене сеньора в 1472 г., идя вразрез с теми идеями о дипломатии и «золотой середине», которые отстаивал в своих «Мемуарах» и в решении государственных дел[712]. Впрочем, потребности королевской власти, устремившей свои взоры на Апеннинский полуостров, помогли мемуаристу вернуть себе расположение при дворе и частично решить возникшие в период опалы проблемы, связанные в том числе и с судебными разбирательствами. Публикуемые материалы и сами процессы, связанные со спорами о собственности на галеас «Нотр-Дам Сент-Мари», снова показывают, что финансовые вопросы играли не последнюю роль в жизни Коммина. Его особые отношения с лионским отделением банка Медичи к настоящему времени хорошо известны, благодаря же представленным в работе документам можно увидеть, что мемуарист не был чужд и коммерческой деятельности (сдача в аренду права на взимание налога, использование галеаса в конечном итоге в торговых целях и т.д.). Представленные здесь документы – это не только очередной любопытный эпизод из жизни известного исторического персонажа. Они дают исследователю информацию об особенностях системы правосудия, о злоупотреблениях судебных чиновников и представителей местной администрации. Кроме того, историки, изучающие средневековое право или средиземноморскую торговлю, также могут найти в них интересные детали.

Приложение 1

Архив СПбИИ РАН. ЗЕС. Кол. 9. Карт. 342. Ед. хр. 22.

Жан Берри, советник монсеньора герцога Бурбонского и Овернского, хранитель печати в канцелярии названного герцогства Бурбонского, всем, кто увидит настоящие письма, шлет привет. Даем знать, что в присутствии Гийома Бусикана-младшего, клерка-нотария названной канцелярии, мессир Филипп де Коммин, рыцарь, сеньор д’Аржантон, советник и камергер нашего короля и сенешаль Пуату, по своей милости и по доброй воле назначил данными письмами своих уполномоченных и доверенных лиц – Этьена де Андреа, проживающего в Монпелье, капитана французского галеаса, называющегося Нотр-Дам, принадлежащего названному сеньору Филиппу де Коммину, и мэтра Ги Саля, капеллана названного сеньора. Указанный сеньор доверил управление и власть над упомянутым галеасом названным де Андреа и мэтру Ги совместно, таким образом, что ни один не сможет ничего сделать без другого. Сеньор доверяет им делать все распоряжения относительно этого галеаса, заключать сделки, назначать на должности, приходить к соглашению со всеми лицами, если это покажется им благоприятным и к выгоде названного доверителя. А именно он передает названным уполномоченным полную власть и право отдавать, продавать, сдавать и заключать сделки в любой форме относительно продажи названного галеаса Нотр-Дам, удерживая за названным сеньором-доверителем либо треть, либо четверть той суммы, за которую де Андреа и мэтр Ги сочтут выгодным продать этот галеас. Указанную продажу они могут совершить любым лицам, им приятным и выгодным сеньору-доверителю. При продаже, уступке и передаче они могут заключить или поручить заключить такие договоры и контракты, которые сочтут необходимыми, и которые надлежит заключить в этом случае таким образом, словно названный доверитель присутствовал при этом лично. В случае если де Андреа согласится, то названный доверитель передаст мэтру Ги Салю всю полноту власти и право даровать, согласовывать и осуществлять все разделы, целесообразные и полезные для названного доверителя, с названным де Андреа и всеми остальными по поводу продажи, удерживая треть или четверть от продажи этого галеаса. Ввиду того, что может начаться тяжба между названным доверителем и неким человеком по имени Жан Моро относительно этого галеаса, доверитель передал де Андреа и мэтру Ги Салю права согласовывать, назначать и осуществлять такие разделы и приобретения, которые покажутся достаточными и необходимыми, с названным Моро и прочими от имени доверителя, и как смог бы сделать он сам, если бы присутствовал лично. Названный доверитель приказал назначить своих доверенных лиц таким образом, что согласие одного из них не имеет преимущества перед другим, но всё то, что один из них начнет, другой сможет принять, чтобы продолжить и завершить во всех процессах, прениях, делах и переговорах, ведомых и начинающихся как в качестве истца, так и ответчика, против всех противников и перед всеми светскими и церковными судьями. Этим вышеперечисленным уполномоченным и каждому из них в отдельности названный доверитель передал всю полноту власти в вопросах представления его персоны в суде, в переговорах, в подаче исков, дарования соответствующих патентных писем, в принесении клятв от его имени, подаче апелляций на причиненный ущерб и приговоры и т. д. Доверитель обещает во имя веры и клянется своим телом, что прибудет лично в суд, если дело будет того требовать, и что будет твердо держаться и принимать с почтением всё, что этими уполномоченными будет сделано, сказано, достигнуто, осуществлено относительно этого дела. В удостоверение этого мы, хранитель вышесказанного, после изложения данного дела приложили и поставили печать на настоящие письма. Дано и засвидетельствовано присутствовавшими Этьеном д’Эклюзом и преподобным мессиром Жаном Боне, пребендарием, 20 апреля 1486 г.

Бусикан

Приложение 2

Архив СПбИИ РАН. ЗЕС. Колл. 9. Карт. 342. Ед. хр. 23.

Жан Моро, экюйе из города Тура, был должен монсеньору Филиппу де Коммину, рыцарю, сеньору д’Аржантону, сумму в 9250 турских ливров, как явствует из контракта, по причине арендной платы в 60 турских су с каждого парижского мюи соли, провозимого через Пон-де-Се и прочие города, принадлежавшие в то время названному сеньору д’Аржантону на основании дарения покойного короля Людовика. Эту аренду Моро держал от сеньора д’Аржантона, как следует из документов. На основании этого и для выплаты этой суммы названный сеньор посредством королевских писем задержал в Марселе галеас под названием Нотр-Дам Сент-Мари, принадлежавший тогда Моро. После того как это задержание состоялось, названный сеньор заключил контракт, согласно которому целью задержания являлась также выплата суммы в 1200 золотых экю Руссе де Сомме, в тот момент капитану галеаса, в соответствии с контрактом, заключенным между ним и Моро. После задержания галеаса и выплаты, сделанной в пользу Руссе, в Марселе велось дело между этими двумя партиями так, что названный сеньор добился трех приговоров против Моро, в силу которых последний был лишен владения этим галеасом. Суд постановил также продать галеас с торгов тому, кто предложит наибольшую цену, дабы заплатить 9250 турских ливров названному сеньору. Узнав об этом, Моро отправился в Вильантруа в Берри к названному сеньору, чтобы примириться и уладить разногласия. Они пришли к соглашению, что Моро, принимая судебные решения, продаст названному сеньору галеас. Для приведения в исполнение этой сделки по продаже и передаче названный сеньор взял во владение галеас в Марселе. Однако затем Моро попытался всеми силами противодействовать названному сеньору и инициировал судебный процесс в Марселе, закончившийся приговором в пользу названного сеньора, которому был присужден галеас. Моро было отказано во всех его запросах. Дабы избавиться от возможных судебных исков со стороны Моро, названный сеньор по совету добрых друзей начал процесс в Париже при помощи писем, полученных им из канцелярии. Поэтому настоящим уведомляем, что сегодня, 11 февраля 1489, перед Сандреном Конте, клерком, письмоводителем, присяжным города и кастелянства Дрё, присутствовали названные монсеньор дАржантон и Жан Моро, которые заключили сделку, договорились и примирились таким способом, как будет сказано ниже. А именно – Моро во исполнение приговора, вынесенного в Марселе, и в силу названного контракта в Вильантруа изъявляет согласие на то, чтобы названный сеньор пользовался без затруднений галеасом сообразно содержанию приговора как его настоящий сеньор и владелец. Моро соглашается с тем, что названный сеньор продаст или прикажет продать галеас тому, кто предложит наибольшую цену или наиболее подходящему или подходящим так, как он сочтет нужным для своей выгоды – то есть одному или нескольким, за такую цену и сумму, на тех положениях и условиях, как ему покажется лучшим, без какого-либо вмешательства со стороны Моро. Названный сеньор возьмет все денье, полученные от названной продажи, не разделяя эту сумму с Моро или с другими. Тем не менее названный сеньор, ценя большие заслуги Моро, которые он ему оказал, уступает согласно настоящему документу четвертую часть денег, которые получит от продажи галеаса, в качестве дарения. В свою очередь Моро гарантирует названному сеньору, что не будет чинить препятствий продаже галеаса. Также Моро присоединится к процессу в Тулузе между названным сеньором и Дени Делонгом из Эг-Морта. Названный сеньор вручает наличные деньги Моро в размере 400 золотых экю, но удерживает 1000 турских ливров из причитающейся Моро части от продажи галеаса. При этом названный сеньор и Моро соглашаются принять любое решение, вынесенное почтенным и мудрым мэтром Жаном Гранелем, лиценциатом права, и почтенным мэтром Тибо Де Буррелье, каноником Дрё относительно их финансовых разногласий по поводу откупа налога на соль. Названный сеньор обязуется также выдать Моро все документы и долговые расписки и акты, которые он имеет на руках. При этом названный сеньор освобождается от издержек, которые могут произойти по причине судебных процессов против Моро. Тем не менее из любви, которую он испытывает к Моро и в надежде, что последний сможет послужить ему в будущем, названный сеньор изъявил согласие, что из доходов, которые принес галеас под командованием Этьена дАндреа, Моро получит половину, за исключением суммы в 1000 флоринов, которую разделят люди и слуги названного сеньора, капитана дАндреа, чтобы употребить их в судах и тяжбах, в которых они участвуют из-за галеаса. Все эти выплаты будут сделаны, как только названный сеньор и Моро смогут произвести раздел этих доходов, и первый получит отчет капитана за всё время его командования о его расходах и тратах, совершённых для ремонта и вооружения галеаса. Также названный сеньор не намерен снова обсуждать это соглашение, а Моро обязуется соблюдать содержание настоящего соглашения и контракта. Дабы никогда ничего не требовать друг от друга, обе стороны обещают помогать и благоприятствовать друг другу во всём, придерживаться и исполнять вышеназванные условия, защищать друг друга против всех. Названные стороны и каждая из них в отдельности обещают всегда придерживаться и соблюдать все вышеуказанные условия и каждое из них, никогда не выступая лично или посредством других в какой-либо форме друг против друга, и за это возмещает и оплачивает один другому всю стоимость, расходы, траты, убытки, проценты и расходы, которые могут произойти от неисполнения содержания этих писем. Они подтверждают друг другу своим имуществом и имуществом своих наследников, которое будет продано, если они будут признаны не выполняющими содержание этих писем. Названные могущественный сеньор и Моро отказываются от всего, что противоречит этим письмам, о чём свидетельствует то, что мы скрепили их печатью кастелянства Дрё. И для большего доверия письма подписаны собственноручно названным сеньором, Моро и письмоводителем. Записано 12 февраля 1489.

Коммин Моро Конте

Подтверждаю комментарий в 11 строке.

Конте

«Весь Ваш, Филипп де Коммин»: письмо Филиппа де Коммина к Чикко Симонетта из коллекции Н. П. Лихачёва[713]

Филипп де Коммин и Чикко Симонетта являются одними из главных действующих лиц в дипломатической игре, развернувшейся между Французским королевством и итальянскими государствами во второй половине 1470-х гг. Филипп де Коммин (1447-1501), государственный деятель и историк, известен прежде всего, своими «Мемуарами», повествующими о его положении при короле Людовике XI и участии в государственных делах[714]. Однако ими отнюдь не исчерпывается его письменное наследие. Обширная корреспонденция Коммина[715]

свидетельствует о многочисленных дипломатических миссиях мемуариста, его связях с итальянскими торговцами, государями, их советниками и существенно дополняет мемуары, в которых автор допускает порой ряд умолчаний. Одним из таких писем является послание Коммина к Чикко Симонетта, обнаруженное в Архиве Санкт-Петербургского Института истории РАН[716].

Чикко (Франческо) Симонетта (Simonetta) (ок. 1410-1480) был одним из ближайших советников герцога Галеаццо Мария Сфорца. После убийства Галеаццо Мария он помог его вдове Боне Савойской выстоять в соперничестве с претендовавшими на власть в Милане Лодовико Моро, Мария Сфорца и Роберто ди Сансеверино. В октябре 1477 г. Симонетта, став главным советником герцогини, получил практически неограниченную власть. Коммин следующим образом описывает эти события: «…руководил ею <Боной Савойской. – Авт> долгое время состоявший при ее доме секретарь по имени Чикко, который изгнал и выслал всех братьев герцога Галеаццо ради безопасности своей госпожи и ее детей.. .»[717]. Однако вернувшийся 8 сентября 1479 г. в Милан Лодовико Моро, вновь вошедший в милость к герцогине, арестовал 10 сентября Симонетта, нарушив данную Боне Савойской клятву, и заточил его в замке Павии, где Чикко и умер. Таким образом, переписка этих двух ближайших советников правителей Франции и Милана может пролить свет на франко-итальянские взаимоотношения второй половины – конца XV в.

Предлагаемое вниманию читателя письмо попало в Архив СПбИИ РАН в составе коллекции академика Н.П. Лихачёва (1862-1936)[718]. В данный момент мы не располагаем информацией о том, у кого Лихачёв купил это письмо. Известно, что около 1901 г. Н.П. Лихачёв приобрел через антикварный дом Шараве пять документов, связанных с жизнью и деятельностью Филиппа де Коммина[719], которые сегодня также хранятся в Архиве СПбИИ РАН. Но поскольку рассматриваемое письмо не фигурирует в каталоге, датированном 1901 г., то мы делаем вывод, что оно было приобретено отдельно от этих пяти документов. В других антикварных каталогах, которыми пользовался Лихачёв и которые хранятся сегодня частично в Научно-историческом архиве СПбИИ РАН, а частично в Отделе Библиотеки Академии наук при СПбИИ РАН, упоминания об этом документе нам не удалось найти. Вместе с тем известно, что несколько писем Коммина принадлежали миланскому историку и коллекционеру Дамиано Муони (Damiano Muoni)[720], некоторые документы которого Н. П. Лихачёв приобрел[721]. Возможно, вместе с ними Лихачёв купил и письмо Коммина.

Особую ценность находке сообщает то, что ранее письмо не было известно исследователям (ни зарубежным, ни отечественным) даже по косвенным упоминаниям: оно не публиковалось и не экспонировалось. Во всяком случае, об этом не сохранилось никаких свидетельств. Лишь однажды это письмо вместе с прочими документами, связанными с жизнью и деятельностью Филиппа де Коммина, без каких-либо конкретных пояснений или описаний упоминается в путеводителе по архиву[722]. Дополнительный интерес это письмо вызывает потому, что оно является элементом переписки, сохранившейся крайне фрагментарно, в связи с чем каждое новое письмо становится вкладом в восстановление этой цепи. В чём причина невысокого уровня сохранности эпистолярного наследия обоих политиков? Во-первых, оба они неоднократно впадали в немилость. Чикко Симонетта, как было сказано выше, закончил свои дни в тюрьме. Филипп де Коммин был арестован в 1487 г. за участие в лиге принцев и заключен в одну из знаменитых клеток, изобретенных Людовиком XI. Однако уже в 1490 г. он вновь принят королем в связи с организацией похода в Италию, так как негласно считался при французском дворе экспертом в области итальянской политики[723]. Судьба владельцев не могла не сказаться на судьбе их личных архивов. Во-вторых, характер отношений двух политиков был слишком доверительным, чтобы становиться достоянием общественности[724]. Так, например, в «Мемуарах» Коммин обходит молчанием фигуру Чикко, упоминая его лишь однажды – в приведенном выше отрывке[725]. А в письме к Антонио ди Бернардо Медичи, вице-директору миланского отделения банка Медичи, от 12 октября 1478 г. Коммин и вовсе пишет: «Покажите это письмо господину Чикко, затем бросьте его в огонь»[726]. Наконец, следует отметить, что переписка Коммина и Симонетта, скорее всего, не была устойчивой: можно зарегистрировать временные промежутки, когда обмен письмами становился интенсивным, но в перерывах между ними писем не было или они не сохранились по каким-то причинам. Жоэль Бланшар, известный французский исследователь творчества Филиппа де Коммина, указывает всего на три сохранившихся письма Коммина, адресованных Чикко Симонетта[727]. Из этих дошедших до нас текстов становится понятно, что как минимум половина корреспонденции была утрачена.

Физическое состояние петербургского документа также не идеально. Письмо написано коричневыми чернилами на небольшом листе бумаги размером 18,5-19 х 12 см, покрытом текстом только с одной стороны. На обороте обозначена фамилия адресата «[A m]essire Chiсque», причем фрагмент «essir» находится не на самом документе, а на узком фрагменте бумаги, при помощи которого письмо было запечатано. Это служило дополнительной гарантией сохранности пакета. Схожий адрес фигурирует на письме Коммина к Чикко от 26 октября 1478 г. Кроме того, видны парные прорези[728] и печать, оттиск которой не просматривается. Эта печать удерживала письмо в закрытом виде. Аналогичным образом были запечатаны письма Коммина к Бартоломео Калько[729], к Джованни Франческо Гонзага[730] и Лодовико Сфорца[731].

Письмо написано не рукой Коммина. Автографом является лишь подпись, более того даже не целиком, а только последнее слово – «Commynes». Это не противоречит анализу прочих писем Коммина. Так, в публикации Ж. Бланшара из 81 письма лишь 18 являются автографами. В целом можно сказать, что образцы почерка Филиппа де Коммина – довольно большая редкость. В открытой переписке он пользовался услугами секретаря, те же письма, которые он желал скрыть от посторонних глаз и которые могли бы быть написаны его рукой, он, возможно, просил уничтожить, как в случае с посланием к Антонио ди Бернардо Медичи. По всей вероятности, Коммин писал черновики, которые впоследствии переписывались секретарем или переводились на латынь или итальянский, в зависимости от адресата[732]. В большинстве случаев его автографы – это лишь субскрипция[733], в которой порой только фамилия бывала начертана собственноручно[734]. Почерк основного текста письма в целом очень схож с тем, которым написано письмо всё к тому же Чикко Симонетта от 26 октября 1478 г.[735]Однако нехватка сравнительного материала, а также отсутствие информации о секретарях, служивших Коммину[736], не позволяет судить об этом с уверенностью.

Бумага, на которой написан документ, была оборвана с левой стороны не менее чем на 2-3 см, захватывая часть текста. Судя по размытому левому краю, причиной повреждения могла быть вода. Состояние документа не позволяет прояснить вопрос с филигранью: волокна бумаги образуют характерные просветы, но нельзя утверждать, что перед нами именно фрагмент филиграни, а не последствия разрушительного воздействия воды. В 2008 г. письмо было отреставрировано Лабораторией реставрации и консервации документов (Санкт-Петербург): недостающие фрагменты бумаги были восстановлены, а сам документ укреплен реставрационной бумагой. Таким образом, восстановление утраченного текста является основной задачей нашей работы.

* * *

Прежде чем перейти к восстановлению текста письма, мы позволим себе кратко обрисовать ситуацию, сложившуюся в Европе в указанное время, так как без событийного контекста невозможно понять смысл письма и правильно реконструировать текст. К началу 1476 г., заключив мирные соглашения с английским королем Эдуардом IV (28 августа 1475 г.) и с герцогом Бургундским Карлом Смелым (13 сентября 1475 г.), Людовик XI смог обезопасить себя от открытого военного конфликта и сосредоточиться на решении внешнеполитических задач иными способами. В сфере политического противостояния герцог Бургундский Карл Смелый оставался по-прежнему противником короля. На юге Французскому королевству угрожал Арагон, причем борьба за Перпиньян и Руссильон не была менее важной в глазах короля, чем конфликт с Карлом Смелым[737], как это иногда представляется на основании «Мемуаров» Филиппа де Коммина. Объединение под властью представителей арагонской династии земель на Пиренейском полуострове и на юге Апеннинского полуострова (Неаполитанского королевства) выдвинуло на первый план задачу обеспечить французские интересы не только на юге королевства, но и в Италии, которая стала одним из главных театров борьбы между ведущими европейскими державами. Итальянская политика Людовика XI была нацелена на поддержание профранцузски настроенных правителей, прежде всего Медичи во Флоренции и Сфорца в Милане, в противовес оформившемуся альянсу Карла Смелого с королем Фердинандом (Ферранте) Неаполитанским[738], союзником папы Римского Сикста IV. Отношения с последним разладились именно в начале 1470-х гг. Причиной конфликта стал контроль над Авиньоном и близлежащими областями, принадлежавшими Святому престолу, а также поддержка французским королем семьи Медичи.

Первые контакты Людовика XI с итальянскими государями относятся еще к периоду его пребывания в Дофине и Женаппе, когда будущий король бежал от своего отца к герцогу Бургундскому Филиппу Доброму[739]. В Женапп прибывали генуэзские, миланские послы. Одним из факторов, обусловивших заинтересованность Людовика XI в итальянских делах, стал его брак с Шарлоттой Савойской. Савойский дом оказался связан династическими браками и с Французским королевским, и с Миланским герцогским домами. Сестра Людовика XI, Иоланда, вышла замуж за герцога Савойского Амедея IX, Бона, сестра последнего и дочь герцога Савойского Людовика I – за Галеаццо Мария Сфорца, а Агнесса Савойская, сестра герцога Амедея IX – за Франсуа Орлеанского, графа Дюнуа, верного подданного Людовика XI. Таким образом, Савойя стала связующим звеном между Францией и итальянскими государствами.

Особые отношения Людовика XI с Медичи начались еще в конце 1460-х гг., когда король стал обращаться за ссудами к приказчикам из лионского отделения медичейского банка, один из которых, Франческино Нори (Nori)[740], стал на время приближенным короля и содействовал заключению брака между Галеаццо Мария Сфорца и сестрой королевы Шарлотты Боной Савойской[741]. Однако итальянские государи отнюдь не были верными сторонниками французского монарха и вели двойную игру. Те же Медичи ссужали значительные суммы Карлу Смелому, и лишь неудачный исход осады Нейса, завершившейся в 1475 г., положил этому конец.

Миланский союзник короля также не отличался безупречной верностью, несмотря на родственные отношения с французской короной. Про-французская политика Милана[742], оформившаяся еще в 1463 г.[743], во второй половине 1470-х гг. подверглась испытанию на прочность. 30 января 1475 г. Галеаццо Мария Сфорца заключил в Монкальери союз с герцогом Бургундским[744]. Этот договор поставил Милан в противоречивое положение. Пойти на этот шаг Сфорца заставила, видимо, возможность заключения договора между его союзником Людовиком XI и его врагом Ферранте Неаполитанским без учета интересов Миланского герцогства[745]. Возможно, была и другая причина, которая заключалась в достигших Милан слухах о том, что венецианцы в союзе с папой якобы хотят направить бургундские клинки против герцога Галеаццо Мария и его союзника Людовика XI[746].

Двойственной была и позиция герцогства Савойского, где в период малолетства герцога Филибера правила его мать Иоланда Французская, сестра Людовика XI. Несмотря на родственные связи, отношения короля с сестрой не были дружественными. Король пытался противопоставить Савойе герцогство Миланское[747], не без оснований считая, что это несколько отвлечет внимание его сестры от французских дел, в том числе и от его собственного конфликта с герцогом Бургундским, которого Савойя рассматривала как могущественного союзника в борьбе против швейцарских кантонов. Таким образом, к началу 1476 г. из итальянских союзников у французского короля осталась только Флоренция и поддерживающие ее небольшие государства.

Однако ситуация быстро изменилась. Поражения бургундских войск от швейцарцев при Брансоне (2 марта 1476 г.), а затем и при Муртене (22 июня 1476 г.) оказались катастрофическими для Карла Смелого не только в плане людских и материальных потерь – от него стали отходить недавние союзники. Первым стал Галеаццо Мария Сфорца. Надо отметить, что уже с конца марта 1476 г., т. е. после разгрома герцога Бургундского при Брансоне, Сфорца стал тяготиться договором в Монкальери и искал возможности для возвращения к союзу с Людовиком XI. С этой целью к королю был послан миланский агент Джованни Бьянко (Bianco), который прибыл в Лион якобы с торговой миссией, дабы не вызвать подозрений со стороны герцога Бургундского, который всё еще был союзником Сфорца[748]. Отметим эту характерную деталь франко-итальянских взаимоотношений: торговля и политика шли здесь рука об руку. Политическую миссию гримировали под торговую, а иногда и просто использовали в качестве посредников представителей банков. Причиной очередного поворота во внешней политике Милана стали не только поражения бургундцев и сближение Карла с Савойей, но и доходившие до Сфорца слухи о якобы имевшемся у герцога Бургундского желании захватить Милан[749]. Невнятность позиции и предложений Бьянко (которого Коммин называет в «Мемуарах» неприметным человеком[750]), объяснявшиеся нежеланием Балеаццо Мария поспешно рвать союз с Бургундией и стремлением прозондировать почву относительно возможного возвращения к союзу с Францией, предопределила фактический провал его миссии. В действительности это отнюдь не означало разрыва отношений между Сфорца и Людовиком. Однако позиция герцогини Савойской и реакция на нее Карла вновь изменили ситуацию. Разгром бургундских войск при Муртене вынудил Иоланду Французскую, также как и Сфорца, задуматься о поиске других возможных союзников, одним из которых мог стать ее брат, король Людовик XI. Герцог Бургундский, не без оснований заподозривший измену, приказал взять герцогиню под арест[751]. 27 июня 1476 г. Оливье де Ла Марш, гофмейстер и капитан гвардии Карла Смелого, арестовал Иоланду, однако ее сыну, малолетнему герцогу Филиберу Савойскому, удалось бежать при помощи верных слуг[752]. Возможно, эти резкие действия герцога Бургундского способствовали активизации попыток примирения с Францией со стороны Сфорца. Переговоры возобновились с прибытием ко двору официального посланника Сфорца Франческо да Пьетрасанта (Pietrasanta) и заключением союза (24 августа 1476 г.), уже после второго поражения Карла Смелого от швейцарцев. Что же касается Иоланды Французской, то лишь 20 октября французский отряд освободил ее и доставил в Плесси, где благодаря посредничеству всё того же Филиппа де Коммина было достигнуто примирение сестры с братом[753]. 2 ноября союз Бургундии и Савойи окончательно распался.

Гибель Карла Смелого при Нанси (5 января 1477 г.) избавила Людовика XI от одного из самых опасных противников, однако это отнюдь не означало отсутствия соперников в итальянских делах. Мария Бургундская и Максимилиан Габсбург, поддерживаемые императором Фридрихом III, продолжили искать союза с итальянскими государствами. Оставался и Фердинанд Неаполитанский, против которого необходимо было воссоздать лигу, и его союзник папа Римский Сикст IV. Кроме того, значительно обострилась ситуация в самой Италии. Еще 26 декабря 1476 г. в Милане был убит Галеаццо Мария Сфорца. Власть в герцогстве перешла к его малолетнему сыну, регентшей при котором стала Бона Савойская. Весной 1477 г. ей пришлось столкнуться с попыткой Лодовико Моро, младшего брата Галеаццо Мария, оттеснить ее. Однако опираясь на помощь Чикко Симонетта, ставшего главным советником герцогини, Боне Савойской удалось укрепить свои позиции. И в убийстве герцога и в попытке его братьев захватить власть в Милане, весьма вероятно, был заинтересован французский король[754], не простивший Галеаццо Мария предательства и продолжавший почитать его за врага. На Флоренцию после провала заговора Пацци (26 апреля 1478 г.) и казни его зачинщиков папа Римский наложил интердикт, а Лоренцо Медичи был отлучен от церкви[755]. Более того, неаполитанская армия вместе с другими противниками Медичи (например, Сиеной) была готова напасть на флорентийские владения[756]. Французский король понимал необходимость поддержать своего главного союзника в Италии – Флоренцию, а также был заинтересован в лояльности Милана. С другой стороны, Миланское герцогство само шло навстречу королю, ибо нуждалось в подтверждении своих прав на Геную и Савону, сюзереном которых являлся французский король. Такая внешнеполитическая ситуация обусловила активные переговоры и переписку между сторонами, главными действующими лицами которой стали Филипп де Коммин и Чикко Симонетта. К этому моменту Коммин неоднократно участвовал в переговорах между Францией и итальянскими государствами. Его первой важной дипломатической миссией на французской службе стали переговоры с Джованни Бьянко в марте 1476 г. Бьянко в письме к Галеаццо Мария отмечает, что король избрал Коммина и дю Бушажа (du Bouchage) для ведения переговоров[757]. Причины столь доверительного отношения короля к Коммину в сфере итальянской политики разнообразны. Одним из преимуществ мемуариста стал его опыт: Коммин еще на службе у Карла Смелого, герцога Бургундского (1467-1477), своего предыдущего сюзерена, участвовал во многих посольствах к европейским государям[758]. Однако более значительной причиной стали связи мемуариста с итальянцами[759]. Уже при дворе Карла Смелого он встретился с главой отделения банка Медичи в Брюгге Томмазо Портинари (Portinari), с Франческо д'Эсте и Родольфо Гонзага, а также с их приближенными[760]. Тесные контакты с выходцами с Апеннинского полуострова, а именно – с представителями лионского отделения банка Медичи, начались, видимо, сразу же после прибытия Коммина на службу к королю. Затем он неоднократно пользовался посредническими услугами этого отделения при ведении переговоров с послами итальянских государей[761]. На протяжении всей своей жизни Коммин проявлял особый интерес и внимание именно к Флоренции[762], откуда и было отправлено рассматриваемое письмо. После гибели Карла Смелого в 1477 г. и избрания Людовиком XI военного пути присоединения бургундских территорий (сам Коммин выступал за мирное присоединение путем заключения брака между дофином и Марией Бургундской) мемуарист фактически был отстранен от бургундских дел[763]. Сферой его компетенции стала исключительно итальянская политика короля. Нужно отметить, что общение с итальянскими посланниками во многом способствовало приобретению Коммином их методов и способов ведения дипломатических переговоров, в частности, особой скрытности[764].

* * *

При реконструкции текста авторы применяли, в первую очередь, метод текстологического анализа, используя сохранившиеся письма Коммина и его корреспондентов и выявляя устойчивые формулировки и используемую лексику. Письма Коммина в целом демонстрируют наличие нескольких стилей, варьировавшихся в зависимости от адресата. Рассматриваемое письмо составлено в неофициальном стиле, все формулы вежливости сведены к нескольким фразам, что лишний раз свидетельствует о тесных отношениях, существовавших между корреспондентами. Именно такие формулировки Коммин использует в письмах к Симонетта[765]и Калько[766]. В частности, письмо отличает довольно сжатое окончание – «Весь ваш, Филипп де Коммин». В посланиях к итальянским государям он использовал гораздо более пышные выражения, но в письмах к равным себе по социальному положению Коммин подписывался именно так[767]. Эту формулировку мы можем увидеть в письме к Бартоломео Калько, написанном в октябре 1479 г. и к Симонетта от 26 октября 1478 г.[768] В письмах от 1 ноября и 13 декабря он написал: «Более чем весь ваш, Филипп де Коммин»[769]. Кроме того, при восстановлении текста авторы исходили из общего развития франко-итальянских взаимоотношений в 70-е гг. XV в.

Изначально читаемый текст выглядит следующим образом: <…>sire

Chicque, je me recommande a vous autant comme je puis. J’escrips unes lettres a | <…>e la duchesse de Milan par lesquelles vous pourrez voir comme le roi povit| <…> q<…>e les lettres que je lui escripviz de Millan en l’hors et m’escript touchant | <…> qu’il vous veult d’icy en avant avoir pour amy et veult que toutes les viellies | <…> vous cessent et pour ce n’ayez plus d’imagination de la venue du presedent | <…> ulphine ne de toutes les choses qui vous ont este rapportees car je vous | <…> rez par ma foy que se vous esties demain devers le roy la ou il est, qu’il vous | <…> plus de l’honneur que vous n’eustes jamais en lieu ou vous fussiez. J’escrips | <…> Milain a messire Thomas Porthinaire de ces matieres pour ce que vous le renderez | <…> vous ne feriez ma lettre qui est en franзoys. Et a Dieu messire Chicque, | <…> rie qu’il vous doint tout ce que vous desirez. Escript a Florence, le <…> jour de juillet. | Le tout vostre Philippes | de Commines[770].

Одной из самых главных проблем текста является его датировка. Коммин часто указывал в письмах лишь число и месяц, опуская год. Так же он сделал и в этом случае. Более того, из-за разрушения бумаги сохранилось только упоминание месяца – июль. В данном случае, тот факт, что письмо было написано во Флоренции, как явствует из текста, помогает датировать его. Известно, что во Флоренции Коммин был два раза – в 1478 г. и 1495 г., но только в первый раз его визит пришелся на июль, а во второй раз он посетил Флоренцию в июне[771]. Сохранился ряд писем Коммина, касающихся итальянских дел, отправленных из Флоренции во время первого пребывания там. Следовательно, письмо было написано в 1478 г.

Гораздо сложнее определить день. Используя письма и мемуары, авторам данной работы удалось с большей или меньшей достоверностью восстановить маршрут Коммина, который помимо визита во Флоренцию предполагал посещение некоторых других городов. Отправиться во Флоренцию в 1478 г. его заставили интересы французской внешней политики. Сразу же после заговора Пацци, целью которого был государственный переворот во Флоренции, Людовик XI решил стать посредником в урегулировании конфликта между итальянскими государствами, выступив на стороне своих давних союзников Медичи и преследуя цель воссоздания лиги североитальянских государств против Неаполитанского королевства и Арагона. В письме к флорентийцам от 12 мая 1478 г. король выразил поддержку действиям Лоренцо Медичи и расценил покушение на него и убийство его брата Джулиано в ходе заговора Пацци как оскорбление величества (lesemajeste). Людовик XI пишет также, что отправляет во Флоренцию своего советника и камергера сеньора дАржантона (т. е. Филиппа де Коммина, который получил сеньорию Аржантон в качестве приданого своей жены), которому он целиком доверяет, дабы тот сообщил о намерениях короля. Причем он отмечает, что руководители Флоренции могут довериться посланнику так, как если бы это был сам король[772]. В июне Коммин отправился в путь. Он ехал через Турин и 18 июня[773]был уже в Милане. 2 июля Коммин прибыл во Флоренцию[774]. 24 августа он отправился в обратный путь: 28 августа он прибыл в Асти, 30 – в Павию, с 3 по 10 сентября находился в Милане[775]. Затем через Турин, который Коммин покинул 21 сентября, он отправился во Францию и в начале октября приехал в Лион. Таким образом, во Флоренции он был с начала июля по 24 августа. По дороге во Флоренцию Коммин встретился в Турине, где пробыл, по его словам, 2 или 3 дня, с герцогиней Савойской Иоландой Французской[776]и с Роберто ди Сансеверино, который пытался заручиться поддержкой французского короля. 21 июня уже в Милане Коммина приняла Бона Савойская. Позиция Миланского герцогства была неоднозначной, впрочем, как и самого Людовика XI. Во время аудиенции у герцогини Коммин поведал ей о своей миссии во Флоренцию. В то же время в его компетенцию входили переговоры об оммаже герцога Миланского за Геную и Савону. Условиями возобновления прав на эти территории были выплата определенной суммы и прекращение всяких переговоров с Максимилианом Габсбургом и Фридрихом III, которые велись при посредничестве Жана де Шалона, принца Оранского[777]. Пребывание Коммина в Милане было кратким, уже 2 июля он прибыл во Флоренцию. Лоренцо Медичи, заинтересованный в укреплении своих международных позиций и в поддержке Милана, убедил мемуариста снять все ограничения при возобновлении прав на Геную и Савону. Таким образом, были уничтожены все препятствия для принесения оммажа герцогом Миланским и для заключения лиги между Флоренцией и Миланом. 18 августа договор был подписан, а 7 сентября Бона Савойская принесла оммаж за Геную и Савону[778]. В тексте рассматриваемого письма Коммин упоминает, что ранее написал письмо герцогине Миланской и приводит краткое содержание этого послания, из которого становится понятно, что еще раньше Коммин писал к королю Людовику XI и получил от него ответ, подтверждающий расположение последнего к герцогине Миланской. Письмо это Чикко, как секретарь и доверенное лицо герцогини, по словам Коммина, мог видеть. Такое письмо действительно существовало, и написано оно было 24 июля во Флоренции[779]. В этом письме Коммин отмечает, что, уехав из Милана во Флоренцию (то есть после 22 июня), он написал королю, всячески подтверждая наличие теплых взаимоотношений между Миланом и Францией. В ответ король подтвердил все слова Коммина, переданные им герцогине[780], а также выразил надежду и в будущем видеть в ней добрую сестру и помогать во всём, если это в его силах. Кроме того, король указал, что весьма доволен ее слугами, «а именно теми, которые имеют власть в ваших <Боны Савойской. – Авт.> делах». Затем Людовик вновь заверил герцогиню в том, что у нее нет более преданного друга, чем он. Однако, пишет Коммин далее, необходимо, чтобы были прекращены все взаимоотношения как с императором, так и с принцем Оранским[781]. Король Людовик XI также сказал королю Ферранте <Фердинанду Неаполитанскому. – Авт>, что между ним и герцогиней достигнуто согласие и в подтверждение показал письмо, которое написал ему Коммин[782]. К сожалению, ни письма королю от Коммина, ни ответа Людовика XI среди опубликованных материалов нет. Зато имеется патентное письмо Людовика XI, в котором он подтверждает полномочия Лоренцо Медичи и Филиппа де Коммина на заключение договоров, датированное 13 июля 1478 г.[783] Возможно, именно это письмо имел в виду Коммин. Таким образом, в рассматриваемом письме Коммин ссылается на предыдущее письмо, написанное им к герцогине Миланской 24 июля. Следовательно, письмо к Чикко следует датировать промежутком между 24 и 31 июля 1478 г.

Помимо даты, утраченными оказались начала всех 12 строк основного текста. Сопоставление с текстами других писем позволило восстановить первую, вторую, пятую и одиннадцатую строки. Так, Коммин обычно обращался к Симонетта «messire Chicque»[784] (1-я строка), а герцогиню Миланскую называл «madame la duchesse»[785] (2-я строка). Устойчивость формулировок, которые он использует в переписке, позволяет восстановить заключительную прощальную фразу письма в 11-й строке, содержащей пожелание, чтобы Бог «даровал вам <Симонетта. – Р.А.> всё то, чего вы желаете»[786]. Слово в начале пятой строки авторы предлагают трактовать как «praticques». В среднефранцузском это слово означало переговоры, но также и происки, интриги. В словаре самого Коммина этот термин означал скрытые маневры[787]. Под ним, на наш взгляд, подразумеваются прежние политические связи Боны Савойской, отказа от которых требует король Франции. Именно в таком значении и в сочетании с тем же глаголом «cesser» оно используется в уже упоминавшемся письме Коммина к герцогине Миланской[788]. Наибольшую сложность вызвало прочтение начала шестой строки. Окончание слова более всего походит на слово «Дофине», то есть речь идет о неком «президенте Дофине». Не совсем понятно, какая именно должность имелась в виду – президент Парламента Дофине или Палаты счетов[789]. Для ответа на этот вопрос обратимся вновь к переписке. В письмах короля Франции и герцога Галеаццо Мария Сфорца по крайней мере два раза (в письмах от 13 апреля 1472 г. и от 11 мая 1472 г.[790]) упоминается президент Палаты счетов Дофине Пьер Грюэль (Gruel)[791]. Этот чиновник, вероятно, был близким доверенным лицом Людовика XI и выполнял важные дипломатические миссии. В первом письме король описывает обстоятельства отправки президента Палаты счетов Дофине в Милан. Узнав о кончине герцога Савойского Амедея IX, король, опасаясь ущемления французских интересов, которые, видимо, не противоречили миланским, отправил президента к Галеаццо Мария. В рассматриваемый период названный Пьер Грюэль занимал должность президента парламента Дофине[792], а вот на пост президента Палаты счетов в 1476 г. был назначен Франсуа де Жена (Genas)[793]. В данном случае фраза Коммина в рассматриваемом письме – «не имейте иллюзий о прибытии президента Дофине, ни о том, что вам было сообщено» – может звучать как предупреждение, адресованное герцогине через ее секретаря и доверенное лицо, о том, что ее интересы не будут более защищаться французской короной, если она не оставит переговоров с императором. Однако далее Коммин пишет, что если бы завтра Симонетта предстал перед королем, то ему была бы оказана большая честь. Возможно, противники пытались дезинформировать Милан о каких-то недружественных акциях со стороны Франции. В конце 1478 г. Людовик отправил крупное посольство, целью которого было посредничество по примирению папы Римского и Флоренции[794]. Поддержка французским королем папы, критически настроенного по отношению к Милану, не было выгодно Боне Савойской. Возможно, именно слухи о предстоящем посольстве и пытался развеять Коммин в своем письме.

Трудность для реконструкции представляет также фраза, упоминающая письмо, отправленное Коммином в Милан или из Милана (предлог утрачен) к Томмазо Портинари, главе отделения банка Медичи в Брюгге[795]. Портинари был знаком с Коммином еще во время пребывания обоих при дворе Карла Смелого. Этот флорентийский банкир поддерживал тесные отношения как с самим герцогом, так и со многими его приближенными, например, с Ги де Бримё (Brimeu) или Оливье де Да Маршем. Вполне возможно, что Коммин также входил в эту группу придворных, о чём свидетельствуют его последующие требования к Портинари вернуть некие суммы[796]. Кроме того, отделение банка в Брюгге использовалось не только для перевода денег из итальянских городов в города Фландрии и Бургундии или для выдачи займов представителям бургундской аристократии. Галеаццо Мария Сфорца прибегал к услугам Портинари для передачи писем как бургундскому герцогу, так и посланникам других итальянских государств при бургундском дворе. Этому способствовало и то, что миланское отделение банка Медичи возглавлял брат Томмазо – Аччерито Портинари[797]. Таким образом, Томмазо Портинари мог быть вполне осведомлен в вопросах контактов между Францией, Бургундией и государствами Апеннинского полуострова и отношений между самими итальянскими государствами. В письме к Чикко Симонетта от 13 декабря 1478 г. Коммин тоже говорит о послании, которое он написал Томмазо Портинари, и отмечает, что Портинари покажет его Чикко[798]. Вопрос в том, имеет ли Коммин в виду свое присутствие в Милане, во время которого он написал Портинари письмо, или же сам Томмазо находился в Милане, и Коммин пишет ему из Флоренции? Томмазо Портинари прибыл 10 апреля в Милан. После краткого визита во Флоренцию (который, вероятно, совпал с подготовкой заговора Пацци 26 апреля[799]) он вернулся в Милан и оставался там в течение нескольких месяцев[800]. Мы не нашли подтверждений тому, что Томмазо был в Милане в конце июля, однако известно, что он снова был там 21 октября 1478 г., поэтому мы предлагаем читать именно «ä Milan», а не «de Milan». Остальные утраты текста были восстановлены исходя из смысла самого письма. В результате восстановленный текст выглядит так: «Господин Чикко, я препоручаю себя вам, как только могу. Я написал письмо мадам герцогине Миланской, из которого вы сможете увидеть, что король смог также прочесть письмо, которое я написал ему из Милана, и [что он] мне написал касательно этого, что он желает отныне и впредь видеть вас другом и желает, чтобы все ваши прежние интриги прекратились. И поэтому не имейте иллюзий о прибытии президента Дофине, ни о том, что вам было сообщено, ибо я заверяю вас, что если бы вы завтра предстали перед королем там, где он находится, то он оказал бы вам большие почести, чем где бы то ни было. Я написал в Милан к господину Томмазо Портинари про эти дела, чтобы вы передали это ему, дабы вы не переводили мое письмо, которое написано на французском. Прощайте, господин Чикко, я прошу Господа, чтобы он даровал вам всё то, чего вы желаете. Писано во Флоренции, <…> июля. Весь ваш Филипп де Коммин».

* * *

Рассмотренное письмо Филиппа де Коммина к Чикко Симонетта в очередной раз демонстрирует важную роль, которую играл мемуарист в дипломатических отношениях Франции с итальянскими государствами. Письмо указывает на то, что при миланском дворе отнюдь не были уверены в благожелательном настрое французского короля. Имелось ли в виду сомнение в готовности короля принять оммаж за Геную и Савону или речь шла о его недовольстве советником Боны Савойской Чикко Симонетта, неясно. Коммин уверяет последнего в хорошем расположении Людовика XI к нему и к герцогине, однако оговаривает, ссылаясь на письмо короля к нему, что залогом этого служит прекращение всяких переговоров. Видимо, в этом случае речь шла о переговорах Милана с императором и Максимилианом Габсбургом. Кроме того, вспоминая благоволение французского короля к казненному по обвинению в заговоре против Боны Савойской Донато дель Конте, о помиловании которого просил Людовик XI[801], становится понятно, что потребность в таких заверениях была. Кроме того, письмо к Чикко подтверждает активное вмешательство Франции в конфликты на Апеннинском полуострове. Людовик XI не только выступал посредником, но и диктовал условия, пытаясь тем самым обеспечить свои интересы в Италии, а также обезопасить себя от возможного союза Империи с итальянскими государствами. Французский король и его главный советник в итальянских делах доказывают, что в полной мере восприняли от итальянских правителей и дипломатов правила ведения двойной игры: за внешними уверениями в благосклонности к Боне Савойской и Чикко Симонетта стояли задачи достижения необходимых для Франции результатов, что выразилось впоследствии в отсутствии негативной реакции французского двора на приход к власти в Милане политических противников тех, кого совсем недавно и Людовик XI, и Коммин заверяли в поддержке и доброжелательности.

Часть III

Герцоги и их подданные

Бургундская общность и проблемы ее идентификации в XV в.[802]

Известный французский медиевист Б. Гене в работах по истории средневековой Франции, в частности, отмечал, что во Франции государство создало нацию, указав тем самым на решающую роль политического фактора в лице королевской власти в утверждении (и сохранении на протяжении длительного времени) среди подданных чувства принадлежности к единой общности[803]. Последнее выражалось в представлении об общей истории, культурном и политическом наследии входящих в данную общность людей, об отличии от другой общности и т. д. Причем олицетворением этого общего, объединявшего людей, выступала королевская власть[804]. Считается, что первичное оформление «национального» или «этнического»

самосознания пришлось на период позднего Средневековья, что нашло отражение в процессе складывания этнонациональных государств (например, Франции и Англии)[805]. Однако наряду с ними существовали и другие территориальные политические образования – не только империи, как Священная Римская империя, но и менее обширные владения, созданные представителями одной династии на прежде разрозненных или входивших в различные гетерогенные государства территориях. Одним из таких политических образований являлось Бургундское государство[806]во второй половине XIV-XV в., включавшее в себя владения герцогов Бургундских из династии Валуа во Французском королевстве и в Священной Римской империи. Многие из них ранее имели опыт политической независимости в рамках отдельного государственного образования или же являлись частями королевства Лотаря, созданного в результате раздела империи Каролингов по Верденскому договору 843 г., а затем герцогства Лотарингия. Это государство, состоявшее из двух компактных блоков земель: северного (т. н. исторические Нидерланды) и южного (герцогство и графство Бургундия, графство Шароле и другие) – включало народы, говорившие на разных языках, имевшие различные традиции и политический опыт. Единственное, пожалуй, что их объединяло, – это власть общего сеньора, который для одних был герцогом, для других – графом, но принадлежал к бургундской герцогской династии Валуа. Эта особенность Бургундского государства, заключавшаяся в его традиционной патримониальной природе и в большой роли, которую играли личностные связи (в том числе в органах управления)[807], не только характеризовала слабость политических институтов, но и создавала проблемы на пути внутренней консолидации включенных в него областей. Много копий сломано вокруг вопроса о сознательности территориальной экспансии герцогов Бургундских, их стремления к независимости и созданию собственного королевства, к осознанному поощрению зарождения среди подданных чувства принадлежности к единой общности и т. д.[808]Впрочем, даже если отказывать герцогам в возможности добиться какой-либо автономии от Французского королевства или в самом желании такового, нельзя не увидеть, что некоторые существенные шаги в этом направлении всё же были сделаны, в том числе и в области формирования некоего бургундского самосознания, причем решающую роль в этом процессе сыграла именно власть. Бургундское государство, на наш взгляд, является одним из наиболее показательных примеров того, как власть в лице герцога пыталась привить своим подданным подобное чувство. История Бургундского дома, казалось бы, показывает, что результаты такой политики или пропаганды оказались не утешительными. Тем не менее в данной работе мы постараемся показать, что конкретно удалось сделать герцогам в данном направлении и с помощью каких методов.

В историографии Бургундского государства неоднократно уделялось внимание историческим аргументам, подчеркивавшим общее прошлое всех его областей, их принадлежность к одному политическому образованию в прошлом (Лотарингия, Бургундское королевство, Фризское королевство и т. д.), наличию общих героев, предков и основателей династий (Жирар Руссильонский, Геракл, апостол Андрей и др.)[809]. Впрочем, несмотря на кажущуюся ясность в этом вопросе, еще не вполне понятна роль самой герцогской власти в этом процессе. Историки продолжают дискутировать не только на тему осознанности подобной политики герцогов, в частности, Филиппа Доброго, но также по поводу того, сообщали ли многочисленные исторические труды подданным герцога это пресловутое «бургундское самосознание». Или же, наоборот, они представляли собой, скорее, «региональные» хроники, призванные подчеркнуть особенность каждого региона, его древность и отличие от других[810]. Последний тезис, подробно рассмотренный британским историком Г. Смоллом, вполне справедлив, однако, на наш взгляд, он отнюдь не противоречит утверждению, что исторические труды и литература при бургундском дворе внесли определенный вклад в процесс складывания «бургундской общности». Роль таких исторических сочинений, как «Хроника знатнейших герцогов Лотарингии, Брабанта и королей Франции» Эдмона де Динтера, повествующая о происхождении Филиппа Доброго от Приама, Каролингов и герцогов Брабантских, «Анналы истории славных князей Эно» Жака де Гиза, в которых история графства Эно начинается с прибытия на его территорию троянцев, и других, написанных на латыни, а затем переведенных на французский язык, не исчерпывалась поиском только общих черт в истории бургундских владений. Представляется, что исторические аргументы должны были утвердить статус герцога Бургундского как естественного сеньора каждой из вновь присоединенных территорий. Этому, как представляется, вовсе не препятствовало то, что инициатива написания подобных трудов и их перевода на французский язык часто (даже всегда) исходила не от герцога, а от высших региональных чиновников, уроженцев каждого конкретного региона, будь то Брабант, Эно или Бургундия. Позиционируя нового сеньора как естественного, они (принимавшие в том числе решение о признании его власти во время династического кризиса) тем самым придавали большую легитимность и своему положению представителей региональной администрации. Придание герцогу статуса естественного сеньора было одной из главнейших задач для бургундской власти. Дело в том, что за исключением Бургундского герцогства и графства Фландрии и зависимых от них владений, полученных вполне легитимно благодаря королевскому пожалованию и заключению брака с единственной наследницей, все остальные территориальные приобретения были «проблемными». Голландия, Зеландия, Эно, Брабант, Люксембург, Гелдерн и другие были присоединены в обход более близких наследников либо путем завоевания и пленения законного правителя. Даже присоединение графства Бургундия (Франш-Конте) не было лишено определенных трудностей[811]. Естественно, что они вызывали противодействие конкурентов, в числе которых был и король Франции (как в случае с Люксембургом). Дабы упрочить свою власть в новых владениях, герцоги искали пути ее легитимации. В этом им помогали как раз региональные хроники, представлявшие их законными наследниками правящих в той или иной области домов.

Подобные труды создавались не только в правление Филиппа Доброго или Карла Смелого. Даже после их смерти при дворе Марии Бургундской и ее наследников появлялись хроники, целью которых было аргументировать с помощью исторических фактов нахождение у власти правящей династии, продемонстрировать ее «извечность», а также указать на историческое единство северного и южного комплекса бургундских земель. В этом смысле любопытный рассказ об истории графства Фландрия представляет «Хроника земли Фландрия», написанная в конце XV в.[812] В ней истории Бургундии и Фландрии пересекаются уже в VII в., когда владельцем фламандских земель становится сын правителя Дижона и внучки Жирара Руссильонского[813], который к тому же женится на сестре франкского короля Дагоберта, давшего ему в приданое такие земли, как Артуа, Вермандуа, Пикардия и др. Написанная уже после гибели Карла Смелого при Нанси, эта хроника должна была оправдать передачу власти во всех его владениях единственной наследнице – Марии Бургундской. Это подтверждается также и тем, что особое внимание в ней уделено графиням, которые наследовали своим отцам и передали свое наследство мужьям[814]. В то же время «Хроника земли Фландрия» доказывала читателю «естественность» власти герцога Бургундского, унаследовавшего графство путем брака с наследницей предыдущего правителя (что, как видно из хроники, не раз случалось в истории графства).

Стремясь упрочить свою власть во вновь присоединенных владениях, герцоги считали необходимым добиться и юридического признания себя законными наследниками прежних государей. Так, долгая борьба за Голландию, Зеландию и Эно закончилась подписанием договора в Делфте (1428) с законной наследницей этих графств Якобой Баварской, согласно которому она признавала Филиппа Доброго своим преемником и соглашалась с созданием регентского совета, большинство в котором имели представители герцога Бургундского. Однако заключение Якобой брака с Франком ванн Борселе из крупной зеландской аристократической семьи без согласия Филиппа Доброго вынудило его вновь вступить в борьбу и заставить Якобу по договору в Гааге (1433) вообще отказаться от всех прав на Голландию, Зеландию и Эно и передать их ему[815].

На герцогство Брабант после смерти Филиппа де Сен-Поля (4 августа 1430), кузена герцога Бургундского, помимо Филиппа Доброго претендовали также его тетка Маргарита Бургундская (причем в силу более близкого родства с покойным герцогом Брабантским она имела больше прав на наследование, нежели Филипп Добрый), эрцгерцог Австрийский Фридрих IV, курфюрст Оттон Мосбахский и император Сигизмунд. Однако Филипп Добрый не только договорился со своим бездетным кузеном о признании себя в качестве наследника (1427), но и добился признания себя таковым со стороны штатов Брабанта[816].

Ситуация с герцогством Люксембург была еще более запутанной. В борьбе за это владение Бургундскому дому в лице Филиппа Доброго противостоял император Сигизмунд и династия Люксембургов: его потомки герцог Саксонский Вильгельм и король Венгрии и Чехии Ласло V Постум, а затем и французский король Карл VII[817]. Официально штаты Люксембурга признали Филиппа Доброго сеньором в 1451 г., однако борьба с другими претендентами продолжалась до 1461 г.

В случае с Гелдерном Карл Смелый первоначально пытался примирить враждующие стороны – герцога Арнольда и его сына Адольфа, арестовавшего отца и провозгласившего себя герцогом. В качестве арбитра Карл Смелый, как суверен ордена Золотого руна, приказал Адольфу, рыцарю ордена, освободить отца[818]. Отказ исполнить это предписание (герцога Бургундского в этом поддержал и папа Римский Павел II) привел к аресту Адольфа в 1471 г. и восстановлению власти Арнольда, который решил лишить мятежного сына наследства в пользу герцога Бургундского. После смерти герцога Гелдернского в 1473 г. Карл Смелый присоединил к своему государству новую территорию[819]. Дабы упрочить и узаконить свою власть над Гелдерном, где имелось немало сторонников плененного Адольфа, Карл Смелый даже пошел на принесение оммажа императору Фридриху III, ибо тот факт, что законный правитель завоеванного герцогства был жив и находился в плену у Карла, не оставлял последнему выбора. Тем более было необходимо лишний раз проявить учтивость по отношению к императору, так как Карл Смелый надеялся получить из его рук корону.

Приведенные примеры присоединения новых территорий, как представляется, ярко демонстрируют желание герцогов Бургундских придать своей власти большую легитимность, основанную не столько на силе оружия, сколько на признании себя в качестве естественных сеньоров вновь включенных в Бургундское государство регионов. Понятие «естественный сеньор» стало, таким образом, одним из ключевых в бургундской пропаганде.

Успехи натуралистических идей в общественно-политической мысли[820], согласно которым всё то, что сообразно природе, рассматривалось как нечто неоспоримое, а сама природа понималась как воплощение божественного закона, привели к складыванию особого образа естественного сеньора[821].

Во Франции это было связано в основном с событиями Столетней войны, когда королевство стояло на грани потери суверенитета и воцарения «чужой» династии. Термин «естественный» (naturel, naturalis) означал законную, основанную на принципе наследственности, связь сеньора и вассала. Он был фактически синонимом термина «законный», «наследственный». Следовательно, естественный сеньор – это тот, кто родился на данной территории, чья связь с ней освящена природой, а значит, не может быть нарушена. Более того, это законный наследник предыдущих сеньоров[822]. Именно этот принцип применили в 1328 г., когда встал вопрос о престолонаследии и о претензиях английского короля на французский трон. Франции был нужен король-француз. Поэтому важным преимуществом Валуа было то, что они происходили «из королевства»[823]. Однако естественность характеризуется еще и древностью династии, ее наследственными правами на эту территорию[824]. Следовательно, преимущество имеет тот, кто докажет, что правил ею с незапамятных времен. Например, Кристина Пизанская отмечает, что народ Франции счастливый, ибо им правят не чужеземные государи, а естественные сеньоры – те, кто правил им из поколения в поколение[825]. Не менее важно, как представляется, чтобы этот сеньор заботился о благе своих подданных, т.е. об общем благе. Влияние аристотелизма[826] с его доводами о социальной природе человека, а значит, о необходимости и естественности появления государства, которое призвано не только защищать, но и обеспечивать благосостояние людей, приводило к заключению, что именно естественный сеньор должен выполнять эти функции. К тому же, во многих политических трактатах XIV-XV вв. естественный сеньор часто противопоставлялся тирану[827].

Указанное понятие «естественный сеньор», концепции общего блага и общего дела, а также представление о наличии общего врага-тирана нашли отражение в речи канцлера Гийома Югоне на Генеральных штатах 1473 г.[828] Значение этого выступления для всей бургундской политической мысли уже неоднократно подчеркивалось[829], в ней нашли отражение не только представления канцлера, но и самого герцога Карла Смелого (о чём можно говорить с большой долей уверенности)[830].

Помимо рассуждений о естественности единоличного правления, в доказательство которого Югоне приводит слова Аристотеля[831], особого внимания заслуживают доводы канцлера, направленные на аргументацию «естественности» правления Бургундского дома. Во-первых, как указывает Югоне, Карл Смелый является легитимным наследником всех предыдущих государей, которые правили герцогствами и графствами, вошедшими в его государство. Апеллируя к истории, канцлер призывает представителей сословий вспомнить, что все эти территории были объединены Бургундским домом естественным путем – путем наследования, а не тирании, т. е. завоевания[832]. Об этом неоднократно писали и бургундские хронисты, в частности, Жорж Шатлен и Оливье де Да Марш[833]. В этом объединении заключается благо для подданных герцога, ибо под властью бургундских герцогов они обрели мир и спокойствие после долгих лет смуты и войн. При правлении представителей Бургундского дома объединенные ими земли познали процветание и благосостояние. Таким образом, объединению в единое государство противопоставляется разрозненность всех областей, которые по отдельности являются легкой добычей для врагов. Естественный сеньор, в обязанности которого входит защита общего блага, является не тираном, а пастырем, как утверждает сам Карл Смелый[834].

Идея защиты общего блага была ключевой в политической мысли самого герцога и его канцлера, а также активно использовалась в бургундской пропаганде[835]. Герцоги охотно подчеркивали свою обязанность обеспечить мир и защитить подданных от врагов. Причем Карл Смелый, выступая перед представителями сословий в 1475 г., отмечает, что для достижения этой цели ему приходится тратить собственные денежные средства (доходы от домена, наследство, оставленное его предками) и подвергать опасности свою собственную жизнь[836]. Не вдаваясь в подробности политической концепции последнего герцога Валуа, отметим, что в этой речи Карла как нельзя ярче выразилось его стремление доказать, что проводимая им политика отвечает интересам всех подданных, а сами они должны принимать посильное участие в «общественном деле». Конечно же, герцог не призывал подданных к участию в делах управления. Дело в том, что главным его требованием было получение денежной субсидии от сословий, необходимой для продолжения войны с французским королем и другими противниками. «Таким образом, – говорит герцог, – то, что они <фламандцы. – Р.А.> платят, они дают самим себе и для своей собственной безопасности, а вовсе не ему, который владеет лишь малой частью этой страны <Фландрии. – Р. А.>, тогда как они – большей…»[837]. Однако примечательно, что в концепции герцога и его канцлера нашли отражение идеи итальянского гражданского гуманизма, согласно которым высшим долгом каждого гражданина является защита своей родины[838].

В историографии многократно подчеркивалось, что катализатором процесса этнического самоопределения и формирования патриотических идей выступали наличие внешнего врага и политический кризис, связанный с возможной потерей суверенитета[839]. В случае с Бургундским государством таким внешним врагом являлось Французское королевство. Во всяком случае, герцоги и их советники именно в нём видели главную угрозу и пытались убедить в этом всех подданных. Призывая сословия оказать финансовую помощь Карлу Смелому, канцлер Югоне отмечает, что деньги нужны для противостояния врагам-французам (ennemis les Franchois), питающим ненависть по отношению к подданным герцога[840], непредсказуемому королю Франции, который постоянно имеет наготове армию и постоянно стремится «разрушить наше общее дело» (destruction de nostre chose pulique), поработить подданных герцога и лишить их традиционных свобод[841]. Именно французский король Людовик XI предстает в речи Югоне, да и во многих бургундских сочинениях, как главный враг не только герцога, но и всего Бургундского государства. Нагнетая обстановку, канцлер перечисляет все неблаговидные поступки короля еще со времени его пребывания при бургундском дворе, куда он бежал после ссоры с отцом в 1456 г.[842] Он продемонстрировал неблагодарность к представителям Бургундского дома, приютившего его в трудную минуту[843], использовал свою хитрость (канцлер сравнивает короля с лисом[844]), чтобы поссорить Филиппа Доброго с сыном и внести смуту в их окружение. Затем, став королем, он продолжил вести двойную игру, поддерживая то одну сторону, то другую, развязал войну против своего брата и герцога Бретонского, против их союзника, герцога Бургундского. Для этого Людовик XI, по словам Югоне, выступил на стороне противников английского короля Эдуарда IV (шурина Карла Смелого) и направил флот графа Уорика на разграбление кораблей бургундских купцов. Более того, канцлер обвиняет короля в отравлении своего брата Карла[845]. Вся политика короля, как утверждал Югоне, носит исключительно антибургундский характер. Причем, по его мнению, война с королем Франции касается не столько герцога, сколько его подданных, так как герцог может потерять лишь одно из своих владений и титул графа, что произойдет в любом случае, ибо человек смертен, в то время как подданные Карла могут лишиться той жизни и благополучия, которым они наслаждались со времен их дедов и прадедов, и попасть в рабство[846]. Свободы и привилегии, которыми пользуются подданные герцогов Бургундских, противопоставляются «рабству», в котором пребывают подданные французского короля, вынужденные платить многочисленные постоянные налоги и содержать постоянную армию[847]. Канцлер Югоне сообщает депутатам, что герцог подвергает себя опасности на полях сражения, чтобы обезопасить свой народ от врага. Призывая сословия согласиться на предоставление субсидии герцогу, Гийом Югоне обращает внимание депутатов на то, что эти деньги необходимы для поддержания «общего дела» (chose publique), а не для каких-либо частных предприятий герцога. Герцог, по мнению канцлера, в данном случае печется об интересах государства, которое рассматривается не как его личная собственность, а как «дело общественное», которому угрожает враг-тиран, держащий в рабстве даже своих собственных подданных.

Эта речь канцлера Югоне, безусловно, объяснялась определенными обстоятельствами – нехваткой денежных средств в казне для ведения войн как против короля, так и других противников. Однако обращают на себя внимание несколько моментов. Во-первых, тщательное знакомство бургундского чиновника с налоговой системой Французского королевства, как, впрочем, и с организацией постоянной армии. Дело в том, что ни постоянных налогов, ни постоянной армии в Бургундском государстве не было. Выступление канцлера состоялось в апреле 1473 г.[848] К концу этого года герцог Бургундский намеревался стать королем[849]. В этой связи он готовил важные реформы для реорганизации системы юстиции, армии и, возможно, налогов. Не только канцлер, как один из главных сподвижников Карла Смелого, но и некоторые бургундские хронисты демонстрируют свою осведомленность в организации военной службы в королевстве[850]. Ордонансные роты были созданы еще в 1470 г.[851], однако той финансовой базы, которая, по мнению Оливье де Ла Марша, заключалась в системе постоянных налогов, герцогу Бургундскому так и не удалось создать[852]. С этим связаны постоянные обращения к сословиям, одним из которых является речь канцлера Югоне.

Другое чрезвычайно важное ее значение заключалось в стремлении герцогской власти продемонстрировать единство всех объединенных ею земель под эгидой бургундской династии Валуа. Бургундский дом, как следует из официальной концепции, озвученной Югоне, объединил их по праву законного наследования, по естественному праву, а значит, герцог является естественным сеньором каждой из них. И в этом качестве он защищает интересы своих подданных, из какого бы региона Бургундского государства они ни происходили (он упоминает помимо Фландрии Намюр, Эно, Люксембург, и Бургундию). При этом интересы «общего дела», то есть государства, ставятся превыше всего[853]. В то же время и подданные должны ставить их выше своих частных интересов. Иными словами, выступление Югоне перед представителями сословий показало, что помимо исторической аргументации, заключавшейся в доказательстве принадлежности к некогда единому политическому образованию, власть пыталась выдвинуть на первый план концепцию верности правящей династии и защиты интересов государства как идею, объединяющую всех подданных герцога. Канцлер не использует в своем выступлении слов «бургундский» (кроме как по отношению к герцогам), «бургундцы», – ему достаточно определения «подданные нашего сеньора герцога» для идентификации населения Бургундского государства. Однако очевидно, что главными противниками подданных герцога являются «французы».

Речи канцлера Югоне и герцога, несомненно, были обращены к довольно узкому слою бургундского общества, поэтому проблематично говорить об усвоении этих идей всеми подданными Бургундского дома. В связи с этим встает вопрос о том, как воспринимался этот посыл власти бургундской элитой и придворным обществом, в которое входили и бургундские интеллектуалы.

Надо сказать, что интеллектуалы при бургундском дворе активно включились в антифранцузскую борьбу. Бургундская литература и историография ко времени правления Карла Смелого оказались вовлечены в конфликт с французскими авторами и ориентированы на отстаивание интересов своей общности. Этот процесс начался сразу после убийства Жана Бесстрашного – события, которое выступило катализатором как политического разрыва между Французским и Бургундским домами, так и, как оказалось, литературного конфликта, продемонстрировавшего возможность использования различных жанров в политической пропаганде.

Карта Бургундского герцогства в XIV—XV вв.

Впрочем, позиция бургундских авторов и бургундской элиты по рассматриваемому вопросу была неоднозначной, также как и по другим важным проблемам официальной пропаганды, – например, по поводу власти герцога в государстве, его независимости от короля Франции и императора Священной Римской империи[854]. Если они сходились в том, что герцог выступал гарантом общего блага подданных, естественным сеньором, объединившим все земли по праву наследования, то вопрос о франко-бургундских отношениях решался, исходя из политической позиции каждого конкретного автора. Было бы неосмотрительно утверждать, что все бургундские авторы настаивали на независимости Бургундии и особом статусе подданных герцогов, их принадлежности к единой общности, иной, чем французская. Этого нельзя сказать и о бургундской придворной элите.

Филипп Храбрый, герцог Бургундский (копия XVII в. с утраченного оригинала)

Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский (Ж. Мануэль(?), между 1404 и 1405 гг.)

Филипп Добрый, герцог Бургундский (копия 2-й пол. XV в. с портрета Р. ван дер Вейдена)

Карл Смелый, герцог Бургундский (Р. ван дер Вейден, ок. 1454 г.)

Карл VII, король Франции. (Ж. Фуке, между 1445 и 1450)

Людовик XI, король Франции (Ж. Фуке, между 1469—1470, фрагмент)

Изабелла Португальская, герцогиня Бургундская, жена Филиппа Доброго (припис. Р. ван дер Вейдену, ок. 1450)

Мария Бургундская, герцогиня Бургундская, дочь Карла Смелого (М. Пахер, ок. 1490)

Надгробие Филиппа По (1494)

Панно Филиппа По

Оливье де Ла Марш

Жорж Шатлен преподносит книгу Карлу Смелому (предполагаемый портрет хрониста, XV в.)

Канцлер Николя Ролен перед Девой Марией (Я. ван Эйк, ок. 1435 г.)

Жан Воклен преподносит «Хроники Эно» герцогу Филиппу Доброму (Р. ван дер Вейден и его школа, 1447 г.)

Филипп де Коммин (нач. XVI в.)

При бургундском дворе существовали разные точки зрения на отношения герцога и короля. Различие же в позициях хронистов определялось политической концепцией каждого автора, личным опытом, временем написания труда и т. д. Однако даже у такого сторонника франко-бургундского единства, каковым был Жорж Шатлен[855], просматриваются антифранцузские выпады. Причем для Шатлена вражда Французского королевского дома и происходившей от него Бургундской герцогской династии – личная трагедия, ибо идеал для него – мир и дружественные отношения между герцогом и королем, гарантирующие целостность королевства. И любой, кто стремится разрушить эту целостность – будь то король Франции или герцог Карл Смелый, заслуживают осуждения. Будучи подданным герцога, Шатлен именно на французского короля возлагает основную вину за ухудшение франко-бургундских отношений, тогда как герцог Бургундский – в случае с Карлом Смелым – удостаивается скрытой критики. В доказательство вины французского короля официальный историк приводит, например, эпизод, когда король включился в спор герцога и его соперников по поводу герцогства Люксембург на стороне последних, т. е. венгерского короля Ласло V Постума. Даже смерть Ласло не заставила короля отступить. Шатлен с иронией отмечает, что благородный и знатный французский король решил пойти против своего ближайшего родственника герцога Бургундского, поддержав притязания его врагов[856]. Другим, без сомнения, враждебным по отношению к Филиппу Доброму поступком было заявление о его возможном участии в заговоре герцога Алансонского[857]. Шатлен указывает, что обвинения в адрес последнего, являвшегося рыцарем ордена Золотого руна, бросают тень на сам орден и его суверена, т.е. на Филиппа Доброго, что давало почву для рассуждений о том, что орден имеет некие враждебные цели по отношению к королю. Во-вторых, его критику вызывает и игнорирование мнения одного из крупнейших сеньоров королевства – герцога Бургундского, чьи послы не были даже выслушаны королем[858]. После бегства к Филиппу Доброму дофина Людовика нападки на герцога с французской стороны усилились. Это послужило причиной написания Шатленом поэмы «Слово Истины» (Dit de Verite), в которой он отвечает на все выпады французов и констатирует наличие пропасти, разделяющей подданных герцога и короля. По его словам, пришел тот час, когда «вы и мы», т.е. французы и подданные герцога, составлявшие некогда одно целое, оказались в разных лагерях, разобщенные злобой и завистью[859].

Примечательно, что уже в этот период, т.е. еще в правление Филиппа Доброго и до вступления на престол Людовика XI, когда ситуация обострится до предела, Шатлен понимает, что Францию и Бургундию разделяет огромная пропасть. Однако он не подразумевает под этим те различия, о которых будут говорить другие бургундские авторы, дошедшие до фактического утверждения существования особой «бургундской общности», отличной от французов. Для него Бургундия всё равно остается частью королевства, но тем не менее нужно опасаться недоброжелательной политики со стороны короля и его советников. Пока именно в них он видит причину разобщенности. По мере развития конфликта отношение Шатлена к французам ухудшается. Виной тому и несбывшиеся надежды, возлагавшиеся на нового короля, проведшего пять лет при бургундском дворе, а следовательно, по мысли автора, обязанного отблагодарить герцога за помощь в трудный период конфликта с отцом. Но политика Людовика XI по отношению к герцогу мало чем отличалась от политики Карла VII[860].

Нельзя не заметить неоднозначность трактовки Шатленом отношений Франции и Бургундского государства. Верный идеалу франко-бургундского примирения, историк и та часть бургундской элиты, выразителем интересов которой он был, оказываются заложниками этой позиции. Их идеал не мог быть осуществлен на практике в ту эпоху. С одной стороны, герцог Бургундский действовал совершенно в ином направлении, с другой – политика Французской монархии не предполагала подобного развития событий. В итоге Шатлен сам, вероятно, пришел к выводу о невозможности мирного сосуществования Франции и Бургундии. Как он отметил в «Обращении к герцогу Карлу» еще в 1468 г., «зависть и ненависть к твоему дому рождаются вместе с французами». Вполне естественно, что Франция либо произведет на свет совсем иное поколение людей, чем это, либо последняя будет растоптана[861].

Среди наиболее пристрастных бургундских исторических сочинений стоит назвать «Книгу предательств Франции по отношению к Бургундскому дому»[862], в которой вся история взаимоотношений между королевским и герцогским домами, начиная со времени правления Карла VI, рассматривается с точки зрения предумышленных преступлений против бургундских герцогов. Впрочем, согласно хронике, первоначально герцоги Бургундские выступали как единственные защитники королевства и противостояли его врагам, одним из которых был герцог Людовик Орлеанский. По мысли автора хроники, герцог Орлеанский замышлял лишить Карла VI власти и занять королевский трон[863]. Этим главным образом и объясняется убийство герцога Жаном Бесстрашным[864]. Далее хроника повествует, как арманьяки разоряют королевство, убивают горожан, крестьян и своих политических противников, а также злоумышляют против короля. Бернар д'Арманьяк даже коронует Карла Орлеанского в Сен-Дени[865]. «Книга предательств Франции» была написана, по всей видимости, уже после гибели Карла Смелого при Нанси, во всяком случае, там есть упоминание о смерти герцога, в которой обвиняется король Франции[866]. Однако повествование заканчивается подавлением восстания в Льеже в 1467 г. Еще одной характерной чертой является более подробное описание правления Жана Бесстрашного, нежели его наследника Филиппа Доброго. Помимо того, что у автора наверняка имелся подробный источник для описания событий того периода (возможно, это была «Хроника» Ангеррана де Монстреле – ее использовал, к примеру, Шатлен при работе над своим историческим сочинением), время правления Жана Бесстрашного ярко демонстрировало, по мнению бургундской стороны, неблагодарность представителей Французского королевского дома по отношению к Бургундскому дому. Ведь все поступки герцога Бургундского диктовались единственным желанием – поддержать стабильность в королевстве и помочь королю справиться со злоумышленниками. Однако все усилия «доброго герцога» были тщетны, в итоге он сам был убит приближенными дофина. Впоследствии тема неблагодарности вновь будет поднята автором в рассуждении о поступках Людовика XI, позабывшего благодеяния, оказанные ему при дворе Филиппа Доброго[867].

Другие бургундские историки, пережившие поражение Карла Смелого при Нанси, еще более суровы по отношению к французам. Судя по их сообщениям, именно после 1477 г. появляется некое чувство принадлежности к единой исторической общности среди подданных герцогов Бургундских. И в «Мемуарах» Оливье де Ла Марша, и в «Хронике» Жана Молине в описании войны четко различаются два лагеря: французы и бургундцы. Безусловно, под этими определениями подразумевалась некая «партийная» принадлежность тех или иных людей, но она, как кажется, была первым шагом к оформлению «этнического самосознания», ибо важно было осознать и показать свою причастность к этому, а не другому лагерю, а также продемонстрировать отличия от противоположного. У наших авторов одним из ключевых моментов в доказательстве этого различия выступает понятие «ненависти». Бургундцы ненавидят французов, а те в свою очередь отвечают им взаимностью[868]. Бесчинства и разбой, учиняемые армией короля, естественно, вызывали подобные чувства. Молине уподобляет страдания подданных герцогини Марии страданиям избранного народа Израиля, а их преследователей, французов – египтянам и вавилонянам[869].

Причем осознание своей принадлежности к бургундской общности, как оказалось, свойственно не только привилегированным сословиям. Напротив, среди аристократии имело место предательство, которое Молине не в состоянии простить: например, переход на сторону французов сеньора де Кревкера[870] или же выбор другими большей выгоды. Штаты Бургундского герцогства, по сообщению хрониста, сразу же признали своим сеньором Людовика XI, тогда как городское сословие не хотело с этим смириться[871]. Несмотря на пренебрежительное отношение к горожанам, Молине часто показывает, как именно они отстаивают права Марии. В «Кораблекрушении Девы» один из персонажей красноречиво назван «Одряхлевшим дворянством». Именно это одряхлевшее дворянство призывает Деву броситься в пасть киту, символизировавшему французского короля, тогда как грубая «Община» проявляет невиданную храбрость и верность своей госпоже[872]. Восхищение официального историка вызывают горожане города Авен, не сдавшиеся королю, несмотря на тяжелую осаду[873]. Молине достаточно ярко передает накал вооруженных столкновений в этот период, что объясняется его собственной позицией и верностью Бургундскому дому[874]. О предательстве многих знатных сеньоров пишет и Оливье де Ла Марш[875]. Подобная ситуация заставляла хронистов с еще большей настойчивостью прославлять тех, кто был верен «бургундскому делу» и остался истинным «бургундцем»[876].

Если отбросить эмоциональность и субъективность позиции хронистов, безусловно, вовлеченных во франко-бургундский конфликт не только на страницах своих сочинений, но также на полях сражений (как в случае с Оливье де Ла Маршем), всё же можно в определенной мере утверждать, что после битвы при Нанси во всех регионах Бургундского государства сохранялось чувство верности Бургундскому дому. Даже в герцогстве Бургундия, которое стало легкой добычей Людовика XI, никто не оспаривал тот факт, что Мария Бургундская является естественным сеньором после гибели своего отца, и что французский король лишь на определенное время вводит свои войска на территорию герцогства, дабы защитить его население от возможной агрессии извне[877]. В случае с Бургундией принято говорить о сохранявшемся среди населения герцогства чувстве принадлежности к Французскому королевству[878], хотя какие-либо очевидные доказательства этого вряд ли можно найти, за исключением того, что французским войскам удалось быстро установить контроль над герцогством. Скорее, можно констатировать, что крупная аристократия, пошедшая на признание суверенитета короля, просто взвесила шансы сторон[879]. Соотношение сил было явно не в пользу Марии Бургундской, чего не могли не понимать крупные бургундские аристократы, обладавшие значительными земельными владениями на территории герцогства[880]. Тем не менее основная часть среднего и мелкого дворянства и горожан были настроены пробургундски. Впрочем, сопротивление в Бургундии было менее ожесточенным, нежели в северных владениях Бургундского дома. Городские власти Дижона, Бона и других крупных городов Бургундии, вскоре осознав, что король не собирается выполнять своих обещаний, стали готовить восстания, прокатившиеся по герцогству в 1477-1479 гг. (в частности, восставший Бон выдерживал осаду королевской армии в течение 5 недель[881]). Однако разрозненность и предательства многих представителей крупной аристократии, а также неспособность правительства Марии Бургундской в то время воевать с королем, обусловили провал всех попыток вернуть герцогство под власть наследницы Карла Смелого. Тем не менее, несмотря на неизбежность вхождения в королевский домен, герцогству удалось выторговать у Людовика XI значительные привилегии, в том числе учреждение парламента в Дижоне.

Впрочем, приближенные Марии Бургундской попытались оспорить действия французского короля, который, основываясь на апанажном праве, выдвинул свои претензии на французские фьефы[882] герцогов и ввел в некоторые из них свои войска. К тому же, пытаясь подкрепить свои притязания как можно более серьезными аргументами, в мае 1478 г. (т. е. только через полтора года после гибели герцога) он обвинил Карла Смелого в невыполнении вассальных обязательств по отношению к королю и в совершении преступления против королевского величия[883], что свидетельствует о том, что позиции королевской власти отнюдь не были сильны на завоеванных территориях. Бургундская сторона еще в январе 1477 г. включилась в полемику с Людовиком XI. Уже 23 января 1477 г. Мария Бургундская направила письмо в совет Дижона, в котором обосновывала свои права на земли, принадлежавшие Бургундскому дому[884]. Она отмечала, что герцогство Бургундия никогда не входило в состав владений короны, следовательно, к нему не может применяться апанажное право. Не только герцогство Бургундия, но и другие территории принадлежат ей на законных основаниях, например, графства Макон и Осер, приобретенные Филиппом Добрым по условиям Аррасского мира 1435 г.

Особый интерес вызывают доводы юриста Жана д’Оффэ в пользу Марии Бургундской[885]. Можно выделить три основных пункта в его трактате, написанном уже в конце 1478 г., что снова говорит о том, что вопрос о правах на бургундское наследство оставался всё еще актуальным. Во-первых, обвинения в неисполнении вассального долга касаются только покойного герцога, а значит, не могут применяться по отношению к его наследнице. Во-вторых, д’Оффэ отрицает, что герцогство Бургундия – апанаж, для него это фьеф, не входивший в состав королевского домена. В-третьих, этот фьеф может передаваться по женской линии (если это позволяли местные кутюмы), тогда как апанаж должен возвращаться короне в случае отсутствия наследника мужского пола. В связи с этим для него важно разобраться, на каких условиях герцогство было передано Филиппу Храброму в 1363 г. Юрист приводит два аргумента в пользу своих предположений: король Иоанн II Добрый получил герцогство не в результате возвращения к короне после пресечения прежней герцогской династии, а в результате наследования, причем по линии своей матери; затем король даровал своему сыну и его законным наследникам за беспрецедентную храбрость, проявленную им в битве при Пуатье, а исключение права женщин на наследование не применимо к этому дару, так как такое положение было принято уже много позже 1363 г. Эти доводы должны были, по мысли бургундской стороны, подтвердить законность наследования Марией герцогства Бургундского. К тому же герцог объявил свой суверенитет над ним, а значит, мог передать все свои владения дочери.

Действительно, герцогство Бургундия не являлось апанажем, оно было даровано Филиппу Храброму и всем его наследникам (пол наследников никак не оговаривался в акте дарения) и могло наследоваться женщиной, ибо никаких точных оговорок на сей счет не существовало[886]. Из всего комплекса французских фьефов герцогов Бургундских только графство Булонь и кастелянства Руа, Перонн и Мондидье не предполагали передачу по женской линии[887]. Безусловно, предпочтительнее было иметь наследника-сына, чтобы чувствовать уверенность в судьбе своих владений. Современники хорошо это осознавали. Чего стоит, например, реакция Филиппа Доброго на рождение у Карла дочери: он даже не присутствовал на ее крещении, что Шатлен объяснил как раз полом ребенка[888]. По иронии судьбы опасения герцога оказались не напрасными.

Ситуация в северных регионах была другой. Некоторые исследователи утверждают, что здесь еще во времена Филиппа Доброго оформилось чувство некоего единства[889]. В этой части Бургундского государства удалось организовать сопротивление, хотя поначалу оно оказывалось не столь эффективным из-за конфликтов, в частности, с городами Фландрии. Однако действия французской армии, разорявшей территории Эно, Артуа и других провинций, судьба взятого после продолжительной осады Арраса[890], жителей которого вынудили покинуть свои дома, а сам город переименовали, способствовала сплочению вокруг Бургундского дома всех, кто не желал подчиниться французскому королю. К тому же перспектива брака Марии с Максимилианом вселяла надежды на успешное противостояние Франции. Впрочем, надо отметить, что Максимилиан тоже не стал для бургундских подданных естественным сеньором, таковым для них являлся после смерти Марии Бургундской их сын – Филипп Красивый[891]. Поэтому жители Гента и Брюгге часто поднимали восстания против Максимилиана и пытались установить опеку над малолетним герцогом[892].

Приведенный материал свидетельствует о том, что одной из главных задач, которые ставили перед собой герцоги Бургундские, присоединяя ту или иную сеньорию к своим владениям, было обоснование их прав на нее. Причем делалось это и путем заключения договоров о наследовании с предыдущими правителями, и посредством переговоров с сословиями, и с помощью поиска исторических аргументов, которые доказывали родство герцогов Бургундских с правящей династией. Позиционирование себя герцогами как естественных сеньоров каждой из своих земель, защита ими интересов или «общего блага» всех подданных должно было стать, по мысли самих правителей и представителей их ближайшего окружения, важным моментом в формировании «бургундского самосознания». В официальной пропаганде основной акцент делался на факте объединения Бургундским домом всех территорий на основе легитимного наследования, а герцог Бургундский, объявлявшийся естественным сеньором всех земель, противопоставлялся другим возможным правителям-тиранам. Государство провозглашалось «общим делом», каждый подданный должен был соучаствовать в его защите от возможных врагов. Способствовать формированию чувства принадлежности к единой общности герцогам помогало наличие представляемого естественным врага – Французского королевства. Теоретические построения герцогов и их советников, безусловно, опережали реальность: в обществе не было единства не только по вопросу о статусе герцога в его владениях, но и по поводу отношений французов и бургундцев. Не все представители бургундской элиты, в том числе интеллектуальной, были готовы принять окончательный разрыв с Французским королевством. Об этом говорит и переход на французскую сторону многих видных бургундских дворян. С другой стороны, идея верности бургундской династии Валуа оказалась не столь эфемерной, как это иногда утверждается. Даже в самой Бургундии, которая сравнительно легко покорилась королю, городское сословие и мелкое дворянство встали на сторону Марии Бургундской. Однако отсутствие достаточной военной силы не позволило поддержать восстания в герцогстве. Сообщения хронистов, которые ярко описали события борьбы с французской агрессией на страницах своих сочинений, демонстрируют еще один примечательный факт. Несмотря на попытки герцогов опереться на представителей крупной аристократии при проведении политики централизации своего государства, отнюдь не они выступили носителями «бургундского самосознания». Ими стали представители среднего и мелкого дворянства, а также горожане, причем и в северной, и в южной частях Бургундского государства. В то время как «Одряхлевшее дворянство», как назвал его Жан Молине, было готово пойти на сотрудничество с королем или находилось в раздумьях, какие выгоды даст ему занятие той или иной стороны в конфликте. Однако это самосознание было отнюдь не национальным в современном понимании. Подданные Бургундского государства объединялись на почве верности правящей династии, общности политических интересов, что было характерно для многих политических образований той эпохи, в частности, для так называемых «etats princiers». На территории Французского королевства не только герцоги Бургундские, но и другие крупные сеньоры пытались создать свое государство, проводя похожие реформы[893]. Основные усилия правителей большинства подобных государств были направлены на то, чтобы привить своим подданным «династическую и государственную идентичность» (если использовать термин, который О. Маттеони заимствует у П. Коццо, исследовавшего политику герцогов Савойских[894]). Конечное поражение герцогов Бургундских определилось не только тем, что «бургундское самосознание» появилось достаточно поздно. Оно и не могло ярко проявиться до того, как сами герцоги не встали окончательно на путь автономного от Французского королевства политического развития[895]. А это, в свою очередь, также произошло слишком поздно. Несмотря на действия, направленные на утверждение своего статуса как верховных правителей – расширение своих владений, проведение политики усовершенствования и определенной унификации органов управления (в частности, сфер отправления правосудия), подавление местного сепаратизма крупной аристократии и богатых городов – герцоги Бургундские во многом оставались французскими принцами, признававшими сюзеренитет короля Франции, и не могли окончательно изжить патримониальное начало своей власти, что, без сомнения, ослабляло созданное ими политическое образование[896]. Лишь в 1473 г. с созданием парламента в Мехелене (Малине) Карл Смелый провозгласил свой суверенитет. Не пройдет и четырех лет, как сам Карл погибнет в битве при Нанси, его государство окажется разобщенным, а парламент будет распущен по «Великой привилегии», дарованной Марией Бургундской своим подданным[897].

Восстание в Генте 1452–1453 гг. в бургундской историографии XV в.[898]

Восстание в Генте 1452-1453 гг. является одним из важнейших событий в истории Бургундского принципата в XV в.

Городские восстания – отнюдь не редкость в ту эпоху, в том числе и в государстве, созданном герцогами Бургундскими и включавшем в себя такие регионы с высокой степенью урбанизации, как Фландрия, где города представляли собой достаточно весомую силу в экономическом отношении и часто пользовались широкими привилегиями в политической сфере. При этом они имели давнюю «традицию» борьбы со своими сеньорами, будь то граф или французский король. Филиппу Храброму, получившему это графство в наследство благодаря своей супруге, дочери Людовика Мальского, пришлось устанавливать свою власть, силой смиряя мятежные города, включая Гент. В дальнейшем фламандские города представляли собой для герцогов Бургундских своеобразную пороховую бочку, которая могла взорваться в любой момент в зависимости от тех или иных обстоятельств.

Тем не менее упомянутое выше восстание в Генте стоит особняком уже по продолжительности конфликта: открытые военные действия развернулись только весной 1452 г., но противостояние герцога и городских властей началось еще в 1447 г. Эта война стала настоящей борьбой за существование Бургундского принципата, потребовавшей огромных финансовых и людских ресурсов со стороны герцогской власти[899], которая стремилась не только подавить мятеж одного из наиболее экономически развитых городов государства и восстановить внутренний мир, но также обезопасить себя от внешнего вмешательства, предпринятого французским королем Карлом VII, чьим вассалом являлся третий герцог Бургундский из династии Валуа Филипп Добрый, в том числе и по графству Фландрия. На исключительность этого события указывает внимание, которое уделено ему в сочинениях бургундских авторов[900].

Описание восстания в бургундских хрониках выступает в данной работе в качестве отправного момента для рассмотрения некоторых важных проблем как для истории принципата, так и для выявления отношения самих хронистов к определенным событиям и людям[901]. Причем здесь не так важно, что представляли они лишь один из противоборствующих лагерей – герцога. Напротив, важна каждая деталь их субъективного восприятия этого восстания, позволяющая увидеть в отношении к нему авторов систему их ценностей и понять таким образом их мировоззрение. В связи с этим нас будут интересовать, в частности, социальные взгляды историков. Учитывая, что борьба шла между сеньором и горожанами, можно надеяться на получение информации об отношении авторов к этому сословию, а также рыцарству. Вряд ли проблема будет исчерпана предположением о корпоративной солидарности хронистов – людей знатного происхождения – в их социальных воззрениях по отношению к представителям других сословий. Впрочем, эта идея не лишена оснований, если учесть, что герцоги Бургундские всячески поощряли распространение культа рыцарства, проведения рыцарских турниров. Очевидно, это обстоятельство следует иметь в виду. Но не стоит отказывать нашим авторам в понимании конкретно-исторической ситуации, когда третье сословие начинает играть всё большую роль в государстве, не только выполняя свои собственные функции – занимаясь ремеслом и торговлей, но и посягая на прерогативы знати – несение военной службы и занятие государственных должностей. Все эти нюансы в восприятии горожан и знати вызывают особый интерес.

Не менее важен этот сюжет и с точки зрения политики централизации, проводимой герцогами (в результате которой они пытались добиться максимального укрепления своей власти и ограничения самостоятельности городов Фландрии), а также в плане общей политики герцогов по отношению к сословиям.

Фландрия – регион с высокой степенью урбанизации: 36% населения графства проживали в городах. По этому показателю ее можно сравнить только с Северной Италией[902]. При этом важной особенностью было доминирование двух городов (Гента и Брюгге), которые подавляли могуществом все остальные и распространяли свою власть на прилегающие сельские территории, предоставляя крестьянам, так называемым «внешним горожанам», сословные права бюргерства[903]. Росту политических амбиций фламандских городов способствовала их экономическая и военная мощь, частые династические кризисы, внешние опасности и всё возраставшие финансовые потребности графов, что заставляло последних считаться с ними. На руку городам было противостояние графа и его сюзерена, короля Франции. Поэтому не аристократия, а крупнейшие города Фландрии представляли собой реальную политическую силу, обладая такой степенью самостоятельности, что могли составить конкуренцию власти графа. Этот факт замедлял процесс централизации области. Но постоянное соперничество крупных городов и постепенное усиление позиций графа[904]не позволило им окончательно закрепить свои привилегии, хотя попытки отстоять свою самостоятельность перед лицом центральной власти предпринимались в том числе и в виде восстаний.

Гент в этот период считался самым влиятельным городом графства. Как пишет д’Экуши, это был необычайно большой, многолюдный, очень богатый и самый могущественный город из всех, что находились на землях герцога[905]. На особое положение Гента во Фландрии указывает и Шатлен, замечая, что без согласия города герцог не мог собирать налог в этом графстве[906]. В отличие от других трех «членов Фландрии»[907], Гент обладал гораздо большей политической автономией, которая заключалась в том числе и в изъятии «внешних горожан» из-под юрисдикции судебных чиновников графа Фландрии. Реальная власть в городе принадлежала не бальи Гента, назначаемому герцогом, а двум главам цехов: первый представлял цех ткачей, второй – остальные ремесленные цехи.

Почти все авторы едины в том, что причиной восстания явилась попытка Филиппа Доброго ввести в 1447 г. постоянный налог на соль во всём графстве[908]. Это событие весьма знаменательно для истории Бургундского государства, ведь никаких постоянных налогов в принципате не существовало, и впоследствии герцогам так и не удалось добиться права на взимание со своих подданных подобного налога. Учитывая все возраставшие потребности герцогов в деньгах, этот факт свидетельствовал о слабости Бургундского государства, а также о том, что не в пример своим французским соперникам они так и не смогли преодолеть укоренившееся в сознании подданных представление о государе как о феодальном сеньоре, который должен довольствоваться доходами со своих земель. Пытаясь побороть эту традиционную концепцию, они объявили себя защитниками интересов всех подданных принципата. Не на это ли намекает де Да Марш, утверждая, что именно благодаря Филиппу Доброму, поддерживавшему мир в своих землях, горожане Гента превратились в самых богатых людей Фландрии[909]? Ему была хорошо известна мотивация, которой герцоги Бургундские пытались оправдать взимание налогов. Показательна в этом смысле речь канцлера Гийома Югоне на Генеральных штатах Нидерландов 1473 г. Призывая сословия согласиться предоставить субсидию герцогу, канцлер указывал на то, что эти деньги необходимы для поддержания «общего дела», а не для каких-либо его частных предприятий[910]. Тем не менее никакие доводы не могли убедить Гент в целесообразности введения такого налога.

Другой чрезвычайно важной причиной конфликта послужили права и привилегии города[911], о которых говорилось выше. Единственным автором, открыто писавшим об этом, является М. д’Экуши. Он отмечал, что Гент пользовался некоторыми привилегиями, казавшимися герцогу и членам его совета злоупотреблениями, в результате чего были совершены многочисленные ошибки и несправедливые поступки по отношению как к людям графства, так и к самому герцогу[912]. Поэтому Филипп Добрый решил лишить город части привилегий. До этого он несколько раз пробовал повлиять на результаты выборов эшевенов в Генте, чтобы не допустить избрания враждебно настроенных по отношению к нему кандидатов. Но все его попытки не увенчались успехом и вызвали негодование горожан. Другие авторы напрямую не говорят об этом. Лишь некоторые намеки свидетельствуют, что де Ла Марш и дю Клерк, например, ясно понимали существование более важных проблем. Первый указывает на назначение эшевенов без участия и согласия чиновников герцога[913], второй отмечает нетерпимость горожан в отношении послов Филиппа Доброго, стремившихся вмешиваться в дела Гента[914].

Об этом же свидетельствуют тексты условий мира, подготовленные послами Карла VII[915], и самого договора герцога с Гентом, приведенного дю Клерком в «Мемуарах»[916], в которых особое внимание уделено привилегиям города: наличию «внешних горожан», власти Гента над Ваасской областью, областью четырех округов, графством Алост и другими территориями, прилегавшими к нему, вмешательству глав цехов в выборы эшевенов. По договору с герцогом этим главам цехов запрещалось оказывать давление на выборщиков и приближаться к ратуше, в одной из комнат которой они находились[917]. Расширялись полномочия бальи Гента: он стал, по сути, высшей судебной инстанцией в делах, предусматривавших высылку из города нежелательных лиц, город также терял свою юрисдикцию над «внешними горожанами»[918]. Следует подчеркнуть, что в договоре ни слова не было сказано о введении налога.

Таким образом, конфликт Филиппа Доброго с Гентом был вызван не только желанием ввести налог на соль, но и его стремлением положить конец политической автономии города. Впрочем, само наличие постоянного налога сыграло бы важную роль в процессе внутренней централизации государства и укреплении власти герцога.

Стремление герцогов Бургундских укрепить внутреннее единство созданного ими государства выразилось также в их поддержке именно дворянского сословия в период, когда оно оказалось недостаточно готовым к новым политическим и экономическим реалиям и его позиции теснились представителями третьего сословия, прежде всего горожанами.

В Бургундском государстве в эпоху очевидного кризиса рыцарской идеологии, когда куртуазности и кодексу чести уже не было места на полях сражений, делались попытки сохранить хотя бы иллюзию героической жизни, культивируя всевозможные рыцарские турниры, превратившиеся в XV в. в особенно яркие и помпезные мероприятия, где рыцарь мог действовать в соответствии с кодексом чести, чтобы снискать себе славу за свои добродетели.

Пытаясь улучшить финансовое положение знати, герцоги раздавали дворянам доходные должности в государственном аппарате. Это вовсе не означает, что только принадлежность к дворянскому сословию гарантировала доступ к вершинам власти. В государственном аппарате принципата было немало выходцев из третьего сословия, занимавших должности, требовавшие определенных практических навыков, отсутствовавших в большинстве случаев у дворян. В основном выходцы из третьего сословия были незаменимы в сфере финансов и права[919]и продвинуться по карьерной лестнице могли вплоть до самого верха административного аппарата – должности канцлера герцога Бургундского. Из шести канцлеров при герцогах из династии Валуа трое были представителями городского сословия[920]. Тем не менее в политике Бургундских герцогов достаточно ясно просматривается линия на поддержку дворянства. Ведь, несмотря на определенные возможности проникновения во властные структуры горожан, торговцев, они по своему социальному статусу не могли соперничать с дворянством. Так должности при дворе герцога как более доходные были в основном предназначены для дворян[921]. Раздавая высокооплачиваемые синекуры, герцог не забывал всячески способствовать обогащению своих придворных и фаворитов путем пенсионов, даров по случаю браков, торжеств, «компенсаций» за хорошую службу и т. д.

Другим способом укрепить финансовое положение дворянина являлся его брак с дочерью или вдовой богатого горожанина. Шатлен приводит пример попытки Филиппа Доброго женить одного дворянина на дочери богатого крестьянина. Дело дошло до того, что последний направил жалобу в Парижский Парламент на незаконные действия герцога, выкравшего его дочь. Парламент постановил вернуть дочь крестьянину, но герцог не выполнил это требование[922]. Об особой распространенности таких браков пишет дю Клерк: «…как только становилось известно, что какой-нибудь богатый торговец… умер и оставил богатую жену, сразу же герцог… желал выдать таких вдов замуж за своих аршеров или других своих слуг»[923]. Здесь важно отметить отношение обоих авторов к подобной практике. Если Шатлен был удивлен, что какой-то «скверный крестьянин» отвергает уговоры самого герцога, то дю Клерк, напротив, относился к этому с определенной долей сочувствия и сообщал, что дабы избежать подобного поворота событий, вдовы ремесленников и купцов снова выходили замуж на следующий день, видимо, за представителей того же цеха. И хотя сам факт скорого повторного замужества казался ему чем-то экстраординарным, возможно, заслуживающим осуждения, ввиду всех перечисленных обстоятельств дю Клерк признавал возможным простить этот поступок.

Политика в отношении дворянства органично вписывалась в общую стратегию Бургундских герцогов, заключавшуюся в централизации принципата. Бургундское государство было слишком молодым территориальным образованием, объединившим различные земли, в течение долгого времени не связанные между собой и не имеющие этнического единства. В связи с этим проблема территориальной консолидации встала перед герцогами значительно позже, чем, например, перед французскими королями. И если французская монархия в решении данного вопроса пошла по пути трансформации своей природы от сеньориальной к публично-правовой благодаря ряду реформ и расширению социальной базы[924], то Бургундский принципат избрал совершенно иной подход – культивирование рыцарской идеологии и поддержку привилегированного сословия. Обеспечению лояльности дворянства служил и основанный в 1430 г. орден Золотого руна, призванный объединить высшую аристократию принципата вокруг суверена ордена – Бургундского герцога. Не случайно из 24 рыцарей, избранных в год основания ордена, восемь представляли герцогство и графство Бургундию, семеро – графство Фландрию и еще восемь рыцарей были из Пикардии и Артуа[925]. Судьба принципата показала, что подобный подход к проблеме централизации не соответствовал реалиям XV в. Опора только на крупные аристократические семьи провинций, несмотря на наличие довольно значительной клиентелы у каждой из них, отсутствие каких бы то ни было связей между ними помимо вассального долга по отношению к герцогу Бургундскому[926] были одной из причин внутренней слабости государства, поскольку не способствовали расширению социальной базы власти герцогов, что было особенно важно для таких регионов, как Фландрия, где города и горожане оказывали огромное влияние на все стороны жизни. Проблема территориальной консолидации решалась Филиппом Добрым главным образом в рамках укрепления сеньориально-вассальных отношений. И лишь Карл Смелый своими реформами в области государственного управления, стремлением быть государем для всех подданных, защищать «общее благо», «государственные интересы» попытался изменить политику прежнего герцога.

Возвращаясь к антитезе горожанин – рыцарь в описании войны герцога с Гентом в сочинениях бургундских историков, нужно заметить, что их отношение к этим двум противоборствующим сторонам выразилось уже в их нравственной характеристике. Симпатии авторов всецело на стороне рыцарства. О. де Да Марш, например, награждает их такими эпитетами, как благородный, знатный, храбрый, рыцарственный, исполненный смелости и доблести, в то время как восставшие горожане Гента для него – развратники, грабители, люди, отравленные пороками[927]. Пиетет перед рыцарями свойствен бургундским авторам, как никаким другим французским историкам XV в. Война с Гентом на страницах их трудов изобилует подвигами отдельных рыцарей, проявлениями их доблести и чести.

Наиболее ярко описан поступок Симона де Лалена. Этот рыцарь, возглавивший оборону города Ауденарде, осажденного армией Гента, не пошел на поводу у противника, когда тот предпринял коварный ход: потребовал от осажденных сдачи города в обмен на жизнь двоих детей де Лалена, выдав за них других детей того же возраста. Но, как отмечает де Ла Марш, Симон де Лален приказал установить против них пушки, сказав, что пусть погибнут его дети, но «он не потеряет из-за этого свою верность, честь и друзей»[928]. Автор восхищается поступком этого человека, противопоставляя рыцаря жителям Гента, не имеющим никакого представления о рыцарском кодексе чести.

Культовым персонажем бургундской литературы XV в. стал племянник Симона де Лалена – Жак де Лален, многочисленные подвиги которого пришлись именно на войну с Гентом. Для бургундских авторов он был не просто одним из рыцарей, а идеальным воином, с которого всем следовало брать пример. В «Книге деяний доброго рыцаря Жака де Лалена» представлен идеализированный образ этого персонажа. Автор пишет, что невозможно было найти человека, который мог бы сравниться с ним храбростью; он был смиренным, учтивым, всегда помогал вдовам и сиротам; этот рыцарь был красив, как Парис, благочестив, как Эней, мудр, как Улисс, в сражении был гневен, как Гектор, но, когда видел, что одерживает верх, нельзя было отыскать более великодушного, чем он[929]. В исторических сочинениях его подвиги ярче и эмоциональнее всего описаны, пожалуй, в «Мемуарах» де Ла Марша. Автор, например, рассказывает, как де Лален сам направился туда, где был самый сильный напор врага и где больше всего нуждались в помощи; он доблестно сражался, несколько раз пересекал реку, спас множество людей от смерти, и все воздали ему хвалу в этот день[930]. Жак де Лален погиб от пушечного выстрела, однако его слава не угаснет, пишет один из хронистов, пока существуют книги о его подвигах[931]. Эту же мысль высказывает и де Ла Марш: фортуна, по прихоти которой погиб Жак де Лален, не справилась со своей задачей, так как столкнулась с человеком, память о котором будет жить в сердцах не только современников, но и потомков благодаря литературным произведениям[932].

Битвы с гентцами в описании бургундских историков изобилуют подвигами и других рыцарей, боевого порядка, сияния доспехов, развевающихся флагов, которых было достаточно, чтобы обратить противника в бегство[933]. Сам герцог подавал пример своим подданным и, по свидетельству хронистов, всегда заботился о своей репутации храброго рыцаря. Так, по словам Шатлена, он долго находился в раздумьях, не задета ли его честь тем, что он не принял сражения, хотя для этого представлялся удобный случай[934]. В войне с Гентом он лично принимал участие в сражении с восставшими: «…добрый герцог, который был одним из храбрых рыцарей своего времени, обрушился на них, не как государь… каковым он являлся, но как рыцарь, преисполненный смелости и доблести…»[935]. Чем может обернуться подобная верность рыцарским идеалам, продемонстрировала битва при Пуатье 1356 г.[936]

Однако, описывая сражения с восставшими, бургундские авторы не могли не считаться с действительностью, не всегда соответствовавшей тем идеализированным образам, которые они пытались создать. Сквозь весь этот героический блеск рыцарских подвигов не остается незамеченным и другое. Например, отряд Антуана, Бургундского бастарда, бежит с места сражения[937], а армия герцога пускается в разграбление имущества не только восставших, но и вполне лояльных подданных Филиппа Доброго из-за отсутствия у последнего денег для оплаты военной службы[938]. Множество таких примеров приводит де Да Марш[939]. Причем необыкновенную жестокость проявляли обе стороны, «ведь того, кто не был убит в сражении… брали в плен и вели в города… вешали, топили, обезглавливали»[940]. В сражениях с простым народом нормы рыцарской этики, по-видимому, не действовали, как не было пощады и пленным рыцарям, захваченным простолюдинами. Жители Гента не проявляли жалости к своим противникам, не только рыцарям, но и крестьянам: жгли деревни, убивали людей, в том числе женщин и детей[941].

Поражает, насколько часто и подробно де Да Марш сообщает читателю о том, как расправлялась бургундская армия со своими противниками: почти всех убивали, даже несмотря на то, что некоторые укрывались в храме[942]. И уж совсем удивительно читать в «Мемуарах» человека, пишущего о благородных и достойных памяти и подражания поступках, как бежавших с поля боя противников преследовали и «перерезали им горло, как овцам»[943]. Авторы, испытывавшие острую неприязнь к восставшим, спокойно повествовали о том, что осажденные в крепости гентцы сдались на волю герцога, которая была таковой, что всех мужчин повесили[944]. Всё это лишний раз показывает нетерпимость, испытываемую рыцарями, да и самими авторами, к восставшим горожанам. В случае с де Ла Маршем она усугубилась не только тем, что он лично принимал участие в боевых действиях, но также пленением его воспитанника Филиппа Красивого во время другого восстания гентцев в правление Максимилиана Габсбурга.

Но не все горожане в изображении бургундских хронистов были порочными людьми. Бургундские авторы разделяют знатных (влиятельных) горожан и народ. Если первые в их описаниях пытаются предотвратить вооруженный конфликт с герцогом[945], верят обещаниям Симона де Лалена защищать их[946] или заключают мир[947], то вторые не соблюдают условия перемирия и требуют возобновления войны. Именно последние вызывают гнев бургундских историков.

Горожане представлены как полная противоположность знатным рыцарям: им чужды их идеалы, они понятия не имеют о рыцарской чести – берут в заложники детей, убегают с места сражения. Это еще раз подтверждает тот факт, что рыцарская этика (в основе которой лежали такие понятия, как храбрость, доблесть, слава, куртуазность) и кодекс чести, регламентировавший поведение на поле боя, призваны были как можно больше увеличить социальную дистанцию между рыцарством и горожанами[948]. Бургундские авторы часто отказывают в этих качествах, например, в храбрости, простолюдинам. Сражения с восставшими изобилуют сообщениями об их бегстве и истреблении, которые описываются весьма подробно, в то время как проявленная ими храбрость отмечается буквально в двух словах, что свидетельствует прежде всего о стремлении не считать их реальной военной силой, ведь ведение войны – социальная прерогатива рыцарства. Не случайно, видимо, де Ла Марш особое внимание уделяет как тому факту, что они были, в основном, трусливы, так и тому, что не могли построиться в боевой порядок для сражения[949]. Тем не менее и он не может не заметить, что в некоторых случаях горожане сражались весьма храбро, под стать рыцарям. Доблесть одного виллана настолько удивила его, что он посчитал возможным восславить его за проявленную храбрость. Ибо «храбрость занимает такое исключительное и особое положение среди добродетелей, что ее необходимо показывать, оглашать и говорить о ней, даже если это касается человека низкого происхождения»[950]. И хотя многие авторы XV в. продолжали видеть именно в рыцарстве основную военную силу, нельзя было не замечать, что, с одной стороны, дворянство теряло свою монополию на несение военной службы, а с другой – возрастала роль пехотинцев в боевых действиях. И де Да Марш был одним из тех, кто отметил это на страницах своих «Мемуаров», указывая на искусность ведения боя швейцарцами[951]. В то же время он подверг критике поведение во время сражения воинов-дворян, стремившихся действовать в соответствии с рыцарским кодексом, жаждавших славы и при этом не обращавших внимания на последствия своих поступков. Так, некий знатный сеньор ослушался приказа бургундского маршала, согласно которому должен был отступать. Де Да Марш, отмечая, что это непослушание свидетельствует о храбрости сеньора, обращает, однако, внимание на его недальновидность и советует всем воинам выполнять приказы командующих[952]. Более тяжелые последствия могло иметь игнорирование приказов теми сеньорами, которые возглавляли отряды из своих вассалов. Примером может служить случай с графом д’Этампом, получившим от герцога распоряжение вернуться в Граммон и не ввязываться в сражение с гентцами, но решившим под давлением совета своих капитанов дать бой восставшим (ведь «было бы позором находиться недалеко от гентцев и не дать им сражения»)[953]. Подобные поступки были источником слабости армии герцогов Бургундских, довольствовавшихся долгое время традиционными способами ее организации и комплектования – сбором городских и феодальных ополчений. Как правило, бургундская армия формировалась за счет вассалов и арьер-вассалов герцога, обязанных служить своему сеньору в течение определенного времени. Для подавления восстания в Генте герцогу пришлось привлечь своих вассалов почти из всех принадлежавших ему земель[954].

До правления Карла Смелого военная система Бургундского государства не претерпевала значительных изменений, что опять-таки демонстрирует отставание принципата от Французского королевства, где Карл VII окончательно установил преобладающее положение монархии в военных вопросах и положил начало формированию постоянной армии, существовавшей независимо от того, была ли угроза войны или нет[955].

Именно французский вариант Карл Смелый взял в качестве модели при реорганизации армии. Причем этот опыт был, видимо, основательно изучен при бургундском дворе. Де Да Марш уделяет особое внимание реформе армии, проведенной Карлом VII[956], подробно и точно описывая нововведения: сколько ланс было создано, каков был их состав и т. д. Обращает на себя внимание следующее: автор отдает себе отчет в том, что провести такую реорганизацию и создать в конечном итоге постоянную армию французской монархии помогло наличие постоянной налоговой системы. Он пишет, что в королевстве собиралась талья, посредством которой оплачивалась новая армия.

Помимо де Да Марша о военных реформах Карла VII сообщают дю Клерк и д’Экуши[957], что объясняется также неординарностью этих мер, учитывая широкое распространение критики нововведений, заставлявших общество содержать армию даже в мирное время.

Однако, несмотря на все трудности, постоянная армия была создана. Законодательно это было установлено по Абвильскому ордонансу, согласно которому армия состояла из 1250 копий и была разделена на 12 рот[958](капитаном первой роты стал О. де Да Марш[959]). Последующие ордонансы постепенно вносили изменения в организацию войск, иерархию командования, оснащение, проведение учений[960].

Период между созданием постоянной армии во Франции и попытками подобного рода в Бургундии составил около 30 лет. К тому же нельзя забывать и о том, что в отличие от французских королей бургундские герцоги не могли рассчитывать не только на большие доходы, но даже на регулярное их получение, связанное с отсутствием системы постоянных налогов.

Изменения в структуре и способах комплектования армии не принесли положительных результатов Бургундскому государству. Парадокс заключается в том, что все военные успехи бургундских герцогов пришлись на время существования архаичной системы военной организации, а с введением более прогрессивной системы последовали поражения

Карла Смелого и крушение его государства, тогда как Французскому королевству реформы оказались во благо[961].

Восстание в Генте не только нарушило относительную внутреннюю стабильность в Бургундском принципате, но и таило в себе другую опасность. Король Карл VII не преминул воспользоваться этой ситуацией для вмешательства в конфликт между герцогом и городом на правах сюзерена графов Фландрских. Сам этот факт не был чем-то экстраординарным, учитывая, что предшественники короля не раз поступали подобным образом. Так было в 1382 г., когда армия Карла VI помогала Филиппу Храброму в подавлении восстания, руководимого Гентом. Однако ситуация в 1452 г. была иной. Филипп Добрый в отличие от своего деда уже не мог оказывать влияния на управление королевством, отношения между ним и королем были натянутыми, да и само стремление Бургундского принципата к независимости исключало возможность какого-либо внешнего вмешательства в его внутренние дела. К тому же герцог ясно осознавал, что король может воспользоваться этим конфликтом для достижения своих целей. Не случайно еще в январе 1452 г. он отправил послов к королю, добиваясь от него гарантий невмешательства[962]. Однако, несмотря на это, в июне 1452 г. Карл VII направил посольство к герцогу с целью примирения его с Гентом. Любопытны инструкции, которые дал послам король. Из них следует, что установление мира во Фландрии отнюдь не являлось его главной целью. Важнее для него было возвращение городов на Сомме, переданных герцогу Бургундскому по договору в Аррасе в 1435 г.[963] В своих инструкциях Карл VII настойчиво проводил мысль о том, что король Франции является суверенным сеньором графства, следовательно, его задача – поддерживать мир среди подданных[964]. Обращает на себя внимание то, как Карл VII предполагал убедить и герцога, и Гент принять свое посредничество. С одной стороны, он утверждал, что его цель – сохранить права Филиппа Доброго, попранные восстанием, с другой – по его поручению послы должны были сообщить горожанам о желании короля восстановить порядок в графстве и оградить его подданных от новых притеснений. Такой ход со стороны короля не был лишен смысла. Поощряя и поддерживая восставших, затягивая посредством посольств, направленных к ним и к герцогу, разгром Гента, он мог значительно ослабить Бургундский принципат, чтобы вернуть утраченные территории военным путем, если все дипломатические усилия потерпят неудачу. Однако вопрос о городах на Сомме так и не был поднят послами Карла VII, а конечным результатом их работы стал проект мирного договора Гента с герцогом, предусматривавший суровое наказание горожан. Причину подобного поворота событий следует видеть, вероятно, в бургундском золоте, которым послы были щедро вознаграждены[965].

Бургундские авторы, к сожалению, не уделяют должного внимания этому вопросу, хотя упоминают о посольстве и о предложенном им договоре. Вмешательство короля, казалось бы, не вызывает у них удивления, учитывая его статус сюзерена герцога. М. д’Экуши объясняет поведение Карла VII желанием воспрепятствовать гибели графства, которое Филипп Добрый держит от французской короны[966]. Тем не менее это не мешает автору привести слова герцога, обращенные к послам короля, о том, что сам Бог предназначил его к управлению этим графством[967]. Подобное заявление могло, вероятно, передавать не только отношение герцога к вмешательству короля в его внутренние дела, но и его представление о происхождении своей власти исключительно от Бога. Хотя д’Экуши такого вывода не делал, он не мог не знать об использовании Бургундскими герцогами в своих титулах формулы «Божьей милостью», являвшейся привилегией королей. Нет указаний на это и в хронике Шатлена, хотя он красноречиво передает недовольство Филиппа Доброго по случаю прибытия послов. Речь герцога, обращенная к ним, чрезвычайно эмоциональна. Он просит короля, проинформированного о восстании и о неповиновении Гента, не вмешиваться[968]. Возможно, герцога возмутило не столько поведение короля, нарушавшее, по его мнению, суверенитет, сколько время, когда это произошло. Ибо посольство было направлено после того, как восставшие потерпели ряд тяжелых поражений. И посредничество короля рассматривалось как затягивание конфликта. Тем не менее герцога удалось уговорить дать согласие на перемирие с гентцами. Но это перемирие было недолгим: заключение мира было сорвано Гентом, и война возобновилась. Де Да Марш, со своей стороны, вовсе не сообщает о какой бы то ни было негативной реакции герцога. Напротив, по его словам, он принял послов благосклонно, выслушал их и разрешил им отправиться в Гент[969]. Обвинить этого автора и государственного деятеля в наивности невозможно. Также трудно себе представить, что он не знал об отношении Филиппа Доброго к вмешательству короля, ведь де Ла Марш в то время уже был одним из особо приближенных к графу Шароле. Возможно, он знал о подкупе послов и поэтому привел именно такую версию событий: герцог согласился на то, чтобы послы нанесли визит в Гент, те в свою очередь сразу поняли, что горожане виновны в мятеже[970].

Вторая попытка повлиять на ход конфликта (весна-лето 1453 г.), когда поражение Гента не вызывало сомнений, снова не принесла ожидаемых результатов. Бургундские придворные уже открыто заявили, что истинной целью короля является стремление как можно больше усугубить положение в Бургундском принципате[971]. В итоге попытка облегчить наказание Гента не увенчалась успехом.

А наказание было действительно тяжелым. Помимо упомянутого выше лишения прежних привилегий и прав политической автономии (являвшихся, пожалуй, самым нетерпимым для города условием мира), а также значительных выплат герцогу были предусмотрены определенные статьи, содержание которых предполагало навсегда запечатлеть в памяти горожан последствия восстания против своего сеньора. Так, предусматривалось каждый четверг запирать те ворота, откуда армия горожан отправилась осаждать Ауденарде; навсегда запрещалось открывать ворота, из которых горожане выступили к Рупельмонде, где погиб Корнилий, бастард Филиппа Доброго[972].

Огромное символическое значение имела и процедура покаяния восставших[973]. Тщательно продуманная, она воспроизводилась, видимо, после подавления каждого восстания[974] и была призвана подчеркнуть величие и власть государя над подданными и ту дистанцию, которая их разделяла. Особенно важно это было для Бургундского принципата (в силу тех причин, о которых говорилось выше: отсутствия внутреннего единства, центральных государственных институтов и т. д.), за которым во французской историографии закрепился термин Etat-spectacle. Ибо принципату были свойственны особая пышность, тщательная разработанность всех церемоний, ритуала, несущих к тому же мощный пропагандистский заряд, что особенно ярко проявилось во время Банкета Фазана[975]. Символические образы всех этих церемоний должны были подкрепить авторитет и власть герцога, еще отнюдь не бесспорные в глазах как его подданных, так и других европейских государей. Не случайно Филипп Добрый требовал стереть Гент с лица земли[976], что говорит вовсе не о возможности осуществления этого намерения, абсурдность которого Филипп, безусловно, понимал, сколько о его стремлении продемонстрировать свою верховную власть над графством Фландрским.

В назначенный день герцог со свитой остановился недалеко от Гента. Его аршеры выстроились в два ряда так, чтобы горожане могли пройти между ними. В конце этого «коридора» находились герцог с сыном, окруженные знатными сеньорами и рыцарями. Филипп Добрый был верхом на коне, раненом в битве при Гавере. По свидетельству де Да Марша, многочисленные раны коня были закрыты паклей (estoupes). Это, видимо, должно было показать, какой ущерб причинили восставшие сеньору и его владениям, а также храбрость самого герцога, лично участвовавшего в сражении на этом коне. Что касается горожан, то они предстали перед Филиппом Добрым босыми, без головных уборов (впредь им запрещалось носить белые шляпы – символ восстания). Впереди шли аббат монастыря Сен-Бавон, приор картезианского монастыря, 25 эшевенов, советников и капитанов; за ними – две тысячи горожан, одетых в черные рубахи. Все они прошли «коридор» из аршеров и, увидев герцога, бросились на колени. К ним подошел канцлер Николя Ролен. Он напомнил, какой вред они причинили герцогу, добавив, что до сих пор не знает, простит их герцог или нет. В ответ на такие слова канцлера горожане снова бросились на колени и громко закричали: «Прощение горожанам Гента». Затем слово взял аббат монастыря Сен-Бавон и, обращаясь к Филиппу Доброму, со слезами на глазах умолял простить народ Гента за восстание, на которое он был поднят плохим советом, за многочисленные преступления, совершенные против герцога. Филипп Добрый, оправдывая свое прозвище, даровал прощение всем горожанам Гента. Церемония завершилась тем, что горожане сдали гербовому королю ордена Золотого руна знамена цехов и отправились в Гент, где был устроен праздник в честь примирения с сеньором.

Значение этой церемонии, как, впрочем, и условий мира с Гентом, велико в плане укрепления позиций власти герцога Бургундского во Фландрии. Герцог выступил как человек, от которого зависит судьба каждого подданного, что показало наигранное незнание канцлером конечного решения герцога по поводу прощения восставших. Важно было продемонстрировать признание этого факта горожанами Гента, выразившееся в их коллективной просьбе о прощении, а также в сдаче знамен цехов. Они выглядели как нашкодившие дети, просящие прощение у отца, который дал им его из любви к ним и милосердия. «…Поскольку они просят прощения, то получат его, и пусть они будут добрыми подданными, а он будет добрым государем, и что он никогда больше не вспомнит об обиде, нанесенной ему ими»[977].

«Одряхлевшее дворянство» и «Община»: бургундские земли перед лицом французской агрессии в 1477 г.[978]

Дабы великие подвиги, совершённые в ходе войн между Францией и Англией, были достойным образом отмечены и занесены в вечную память скрижалей, откуда благородные люди смогли бы черпать примеры, я желаю взяться за их описание в прозе[979], – так начинает свою хронику Жан Фруассар. Хронисты, творившие при дворе герцогов Бургундских Филиппа Доброго и Карла Смелого[980], продолжили традицию своего предшественника. Их исторические сочинения открывают панегирики тому сословию, чье призвание, по мнению первого официального историка Бургундского дома Жоржа

Шатлена, превосходит цели всех других социальных групп, так как оно заключается в обеспечении порядка, защите церкви и христианской религии[981]. Второй официальный историк Бургундского дома Жан Молине видит назначение своего труда в том, чтобы вписать имена рыцарей в «мартиролог чести, дабы они смогли жить после смерти»[982]. Утверждая, что первый подвиг рыцаря произошел на небесах, когда архангел Михаил низверг Люцифера, Молине описывает ежедневные подвиги земных рыцарей, стремящихся оберегать общее благо и не жалеющих для этого своих жизней. Именно этим подвигам он и намеревается посвятить хронику[983]. Желая поведать читателям о событиях, достойных внимания, Оливье де Ла Марш сосредотачивается именно на прославлении рыцарства: описывает турниры, свидетелем которых являлся, рыцарские подвиги на полях сражений. Подобное видение задач историка присуще и Монстреле[984].

Однако не только стремлением воспеть рыцарские доблести объясняется повышенное внимание хронистов к описанию войн. Военные столкновения, будь то сражения Столетней войны, городские восстания, вооруженные конфликты при присоединении герцогами новых территорий, составляли основу повествования в хрониках той эпохи.

Многие бургундские авторы (например, Оливье де Ла Марш, Жан Лефевр де Сен-Реми, Жан де Энен) непосредственно принимали участие в военных действиях, чем, на наш взгляд, можно объяснить то, что они уделяли большое внимание описанию этих событий. Помимо сообщений об увиденном собственными глазами, хронисты подмечали различные аспекты организации армии и ведения войны. Например, Оливье де Ла Марш и почти все другие бургундские хронисты пишут о военных реформах Карла VII[985]. Тот же де Ла Марш, в частности, одним из первых отметил роль пеших воинов в бою[986].

С другой стороны, следует сказать, что изучаемые бургундские хронисты принадлежали к поэтической школе «Великих риториков», взгляд которых на исторический процесс проникнут глубоким пессимизмом[987]. История видится им как продолжающаяся порча общества и нравственного облика человека, в первую очередь государей, которые в конечном итоге определяют судьбу своих подданных[988]. Хроника Жоржа Шатлена начинается с весьма печальной картины всеобщего хаоса. Повсюду, как пишет автор, царит беспорядок, тирания. Подданные не подчиняются правителям, государи не заботятся о своем народе, клир стремится к роскоши и гонится за тщетной славой. Человечество вырождается, что подтверждают бесконечные войны, конфликты, эпидемии и успехи главного врага христианского мира – великого Турка[989]. Перед читателем предстает вполне традиционная для той эпохи картина в эсхатологических тонах, предрекающая скорый конец этого мира[990]. Кроме того, картина всеобщих бедствий, вызванных войнами, усугубляется еще и братоубийством – гибелью двух членов королевского дома: Людовика Орлеанского и Жана Бургундского, следствием чего стали продолжительные войны между арманьяками и бургиньонами.

Подобное видение современного мира присуще не только «Великим риторикам», но и другим бургундским авторам. Знатный сеньор и государственный деятель, советник Филиппа Доброго, Гуго де Ланнуа[991], автор нескольких дидактических трактатов, в прологе «Наставления в истинном благородстве» пишет о бедствиях, которые вызывают бесконечные войны и неисполнение сословиями своих функций[992].

И «Великие риторики», описывавшие войны в исторических или поэтических произведениях, и государственные деятели, которым приходилось лично участвовать в сражениях и затем переносить на страницы воспоминаний или трактатов увиденное, схожи в одном – военные события занимали их больше, чем периоды мира, хотя идеал они видели именно в обретении мира, будь то мир между Францией и Бургундией или между христианскими государствами, благодаря которому сможет осуществиться крестовый поход против турок, захвативших Константинополь.

Рассмотрение проблемы войны и мира в творчестве бургундских хронистов может проходить в разных ключах и затрагивать различные аспекты восприятия и описания ими главным образом войны, ибо мир, как свидетельствуют приведенные выше высказывания бургундских авторов, был идеальным состоянием общества, но в то же время труднодостижимым. В данной работе хотелось бы уделить основное внимание описанию событий, последовавших за гибелью Карла Смелого при Нанси 5 января 1477 г. В первую очередь это касается рассказа Жана Молине[993] о бедствиях простого народа из-за французской агрессии в отношении земель Бургундского дома, наследницей которых являлась единственная дочь герцога Мария Бургундская, и о действиях сословий – тех самых рыцарей, чьи подвиги воспевали бургундские хронисты, и горожан.

Установка на описание подвигов доблестных рыцарей и свойственное некоторым хронистам презрение к представителям третьего сословия[994], в частности, к горожанам, что отчасти было вызвано многочисленными городскими восстаниями, способствовала негативному восприятию и описанию качеств горожан, в том числе и как воинов. Собственно ведение войны не являлось их непосредственной обязанностью. Однако в позднее Средневековье происходит известная трансформация способов комплектования армии, и выделяется пехота как отдельный вид войска. В то же время представители неблагородных сословий стали претендовать также и на одну из главных функций дворянства – несение военной службы. Это, как кажется, обусловило своеобразное описание бургундскими хронистами способностей представителей других сословий – в первую очередь горожан – вести бой[995].

Нет смысла останавливаться на том, как бургундские авторы описывали подвиги рыцарей, представленных воплощением храбрости, доблести и благородства – это очевидно уже из цитировавшихся выше строк прологов их сочинений. Впрочем, приведем один пример. Жан Молине с восхищением описывает поведение сеньора де Бевра, руководившего обороной Сент-Омера. Доблестный рыцарь, более всего заботившийся о своей чести и верности сеньору, не поддался на шантаж Людовика XI, угрожавшего казнью его отца – великого бургундского бастарда Антуана, находившегося в плену у короля, – и не сдал город французам[996].

Вместе с тем содержание хроник отнюдь не исчерпывалось одними лишь подвигами рыцарей, которые зачастую противопоставлялись жестокости и безрассудству сражавшихся против них горожан. Реалии войны заставляли их отходить от норм рыцарской этики[997], которым они следовали во время многочисленных турниров, проходивших во владениях герцогов Бургундских. Во время вооруженных столкновений с восставшими горожанами отнюдь не рыцарская этика определяла поведение на поле сражения. О многочисленных расправах над горожанами и разорении городов сообщают те самые бургундские авторы, намеревавшиеся писать только о достойных подражания поступках[998]. В то же время и восставшие не щадили своих противников – не только из числа дворян, но и других сословий. Например, жители Гента, по словам Жака дю Клерка, жгли деревни, убивали людей, в том числе женщин и детей[999].

Описание же событий борьбы за «бургундское наследство» заставляло хронистов несколько корректировать свое отношение к третьему сословию и его способностям вести военные действия. Как кажется, именно пропагандистские цели и антифранцузская направленность способствовали некоторому изменению в социальных воззрениях бургундских авторов.

Антифранцузский пафос глав, повествующих о вторжении армии короля в бургундские земли, обуславливает подробнейший рассказ Молине о бедствиях простого народа (le pauvre menu people), вынужденного страдать от бесчинств солдат Людовика XI. Официальный хронист рисует устрашающую картину: завоеватели подвергают разрушению и разграблению захваченные города, убивают и насилуют их жителей, не жалея ни женщин, ни детей, ни стариков. Попавшие в плен подвергаются тяжелейшим пыткам, по сравнению с которыми смерть кажется лучшей долей[1000].

Более того, завоевателей не останавливает Божий гнев: они разрушают церкви и убивают священников. Армия французского короля, по словам Молине, уничтожала не только замки, стены, донжоны, но и «воевала» с засеянными полями, дабы лишить подданных Марии Бургундской средств к жизни. Историк описывает несчастья простых крестьян, дома и поля которых разоряют французы, купцов, которые не могут спокойно торговать и рискуют потерять весь свой товар[1001]. В июле 1477 г. по приказу короля был уничтожен урожай на полях в окрестностях Валансьена и Дуэ, дабы еще больше устрашить горожан, сопротивлявшихся французской армии. Безрезультатность этой акции вызвала гнев врага, который решил сжечь расположенные рядом деревни и аббатство[1002]. Несчастьям, которые несет подданным Марии Бургундской война, посвящены и многочисленные поэтические сочинения Молине[1003]. Он сравнивает страдания подданных Марии со страданиями избранного народа Израиля, а их преследователей – французов – уподобляет египтянам и вавилонянам[1004] и называет их прислужниками сатаны, ибо, поддавшись эмоциям, хронист называет французского короля Антихристом[1005].

На фоне бедствий, обрушившихся на Бургундское государство и подданных Марии, показательно описание поведения сословий: второго, чьей функцией традиционно считалась защита общества, и третьего, к которому бургундские авторы относились с известным пренебрежением[1006].

Сочинения Жана Молине свидетельствуют о том, что автор отчетливо осознаёт факт предательства многих представителей аристократии сразу же после гибели Карла Смелого[1007]. Официальный историк и мемуарист Оливье де Ла Марш с горечью констатируют, что многие знатные люди, пользовавшиеся благосклонностью и доверием герцога, очень быстро стали противниками Бургундского дома[1008]. Переход на службу к французскому королю, по мнению Молине, преследовал цель получить определенную выгоду, что он ярко показывает на примере Жана де Шалон, принца Оранского, надеявшегося получить должность наместника Бургундии[1009]. Быстрое продвижение французских войск и занятие ими герцогства Бургундского, Франш-Конте и других земель, заставляло аристократию задуматься о своей участи и ставило их перед тяжелой дилеммой: верность Бургундскому дому или присяга королю. Многие, как известно, выбрали второе, хотя были и те, кто, несмотря на тяжелое положение Бургундского государства и попытки привлечь их в лагерь короля, выбрали сторону своего «естественного сеньора». Таковым является, к примеру, Филипп де Круа, граф де Шиме, заслуживающий в хронике Молине весьма лестных отзывов[1010]. Людовик XI, вероятно, желал заполучить графа к себе на службу, о чём свидетельствует письмо короля от 16 октября 1478 г.[1011], однако этот переход не состоялся. Любопытно, что в том же письме упомянут и Оливье де Ла Марш. На данный момент мы не располагаем какими-либо доказательствами того, что агенты короля вели переговоры с этими двумя, без сомнения, важными фигурами при бургундском дворе. Однако примеры других придворных свидетельствуют, что таковые вполне могли иметь место. Неясны и мотивы, которые определили их конечный выбор в пользу бургундского лагеря. Другой весьма авторитетный представитель крупной знати – Филипп де Кревкер – поступил иначе. Причем Молине, рассказывая о предательстве этим сеньором интересов Марии Бургундской и сдаче королю Арраса и Аббвиля, пытается фактически снять с него ответственность за этот поступок и возложить всю вину на Людовика XI. По словам хрониста, речи короля были настолько убедительными, что усыпляли каждого, кто их слушал[1012]. Этот образ короля-сирены Молине развивает в прозиметре «Кораблекрушение Девы», посвященном событиям франко-бургундской войны, последовавшей за гибелью Карла Смелого[1013]. О такой черте короля пишет и Оливье де Ла Марш, не раз имевший возможность лично общаться с ним во время многочисленных дипломатических миссий[1014]. Людовик XI, еще будучи дофином, во время пребывания при дворе Филиппа Доброго, куда он бежал после ссоры с отцом, Карлом VII, начал выстраивать целую сеть знакомств среди бургундской элиты. Став королем, он продолжил привлекать на свою службу ее представителей, используя их в том числе в борьбе с Карлом Смелым. После его гибели король использовал все средства для переманивания полезных ему людей из бургундского лагеря: угрозы, подкупы, обещания высоких должностей, а также промахи окружения Марии Бургундской или борьбу внутри него за влияние. Не всегда это действовало, как было показано выше на примере сеньора де Бевра, сына великого бастарда Антуана. Случай же с Филиппом По, сеньором де Ла Рош, свидетельствует о том, что

Людовик XI умело использовал разногласия при бургундском дворе (в результате которых Филипп По был лишен должности капитана Лилля, Дуэ и Орши и фактически вынужден удалиться от двора[1015]), чтобы привлечь его на свою службу В сентябре 1477 г. он назначил сеньора де Ла Рош, с которым был знаком еще со времени пребывания при бургундском дворе[1016], великим сенешалем Бургундии[1017].

Впрочем, не всех предателей Молине склонен оправдывать. В большинстве случаев он не только осуждает поступки перешедших на сторону врага, но и отмечает порочность многих перебежчиков: например, Перо де ла Пласа, уроженца Эно, совершившего два убийства и изгнанного за эти преступления с родины, а теперь во главе французского отряда грабящего местное население[1018].

Однако была и другая часть дворянства, которая не перешла открыто на сторону короля, но и не проявляла, по мнению официального историка, большого усердия в борьбе против французской агрессии. Эмоционально и красноречиво названное им «Одряхлевшим дворянством» (Noblesse debilitee), оно, находясь под влиянием обещаний Людовика XI, призывало пойти на соглашение с королем. «Одряхлевшее дворянство» – один из основных персонажей уже упоминавшегося прозиметра «Кораблекрушение Девы» наряду с «Верным сердцем» и «Общиной». Последняя, являвшаяся собирательным образом жителей городов, представляется Молине в традиционном ключе, характерном для средневековых воззрений на назначение и особенности этого сословия, – социальная группа низшего предназначения, по сравнению с дворянством неразумная, грубая и жестокая[1019]. Однако именно она, а не дворянство, оказалась не столь отзывчива на увещевания сирен, подосланных китом, которому не удалось с ходу погубить корабль с помощью огромной армии морских чудищ[1020]. Под китом, без сомнения, можно угадать французского короля, стремившегося захватить наследство Марии Бургундской. Молине иносказательно, но вполне понятно для современников, повествует, как этот кит, не получив желаемого военным путем, попытался схитрить и подослал к находящимся на корабле маленького дельфина в сопровождении сирен[1021]. Дельфин символизировал дофина Франции, сына Людовика XI[1022], а сирены – переговоры, которые затеял король. Их цель – заключение брака между Марией и дофином, благодаря которому король надеялся получить бургундское наследство. Откликнувшись на сладкоголосые песни сирен, «Одряхлевшее дворянство» призывает Деву броситься в пасть киту и найти тем самым спасение, тогда как грубая «Община», постоянно упрекающая знать, но вместе с тем верная своей госпоже, яростно противостоит попыткам второго сословия сдаться на милость противнику. Обращаясь к дворянству, «Община» укоряет его в невыполнении своего предназначения: вместо того чтобы защищать общее благо и представителей других сословий, они грабят крестьян и горожан.

Как и многие другие поэтические сочинения Молине, прозиметр «Кораблекрушение Девы» перекликается с событиями, описанными автором в «Хронике». Упрек «Общины», адресованный «Одряхлевшему дворянству», является не только позицией горожан, но и самого официального историка, который на страницах исторического труда указал, на кого в действительности могла опереться Мария Бургундская в тот тяжелый период. Яростное сопротивление городов и неоднозначное поведение дворян заставляло иначе взглянуть на их функции в обществе. Впрочем, это объяснялось скорее самой критической ситуацией, в которой оказалось Бургундское государство. Последовавшие затем городские восстания против Максимилиана Габсбурга и наследников Марии не способствовали какому бы то ни было кардинальному пересмотру воззрений бургундских авторов на качества городского сословия. Однако во время борьбы с французской агрессией именно в городах и горожанах Молине, например, видит главных сторонников бургундской власти, тогда как знать выбирает путь соглашения с королем или переходит на его сторону. Это особенно ярко показано им на примере крупной аристократии Бургундии[1023]и Франш-Конте[1024].

На фоне предательства знати прославления заслуживают города, сопротивляющиеся превосходящим их гарнизоны силам противника. Например, это города Авен[1025] и Конде[1026]. Именно горожане, купцы и другие жители города Сент-Омер, по словам Молине, в своем сердце носили крест Св. Андрея. После его отвоевания повсюду были слышны возгласы: «Да здравствует Бургундия!»[1027]. Более того, горожане, как и «Община» в «Кораблекрушении Девы», постоянно упрекали дворян в предательстве и не доверяли им, ибо многие из них провозгласили себя французами[1028]. Подобная ситуация заставляла хронистов с еще большей настойчивостью прославлять тех, кто был верен «бургундскому делу» и остался истинным «бургундцем». Например, матрона Минон дю Молен, которая была так предана Бургундии, что ненавидела французов. Захватив городок, где она жила, и узнав о ней, французы попытались заставить ее прокричать «Да здравствует король!» Но даже под страхом смерти Минон дю Молен выкрикнула следующее: «Да здравствует король милостью дьявола!»[1029].

Впрочем, будучи верным своей задаче прославлять рыцарство, Молине находит и тех его представителей, которые сохраняют верность Бургундскому дому и оказывают отчаянное сопротивление завоевателям. Этих «Роландов и Оливье» он всячески превозносит – уже сравнение с персонажами, прославившимися своей верностью, должно было запечатлеть их в памяти потомков. Таковы упомянутые выше сеньор де Бевр и граф де Шиме или сеньор д'Арси, возглавивший восстание против французов в Аррасе[1030].

Вступление войск Людовика XI на территории, принадлежавшие Бургундскому дому, и быстрое завоевание герцогства Бургундия, Пикардии и ряда других земель было расценено именно как агрессия теми, кто сохранил верность наследнице Карла Смелого, что нашло яркое отражение в сочинениях бургундских авторов, в первую очередь Жана Молине. Официальный хронист и в историческом сочинении, и в многочисленных поэтических произведениях отметил, что организация сопротивления противнику сталкивалась с множеством трудностей, которыми стали переход на сторону короля многих представителей высшей аристократии или желание некоторых членов окружения Марии пойти на переговоры и уступки Людовику XI. В то же время яростное сопротивление французам осажденных городов или восстания в уже захваченных городах, описанные в «Хронике» и иносказательно – в прозиметре «Кораблекрушение Девы», заставили Молине и в третьем сословии увидеть истинного защитника Бургундского дома.

Рыцари и горожане в представлениях бургундских хронистов об иерархии общества

Идея о трехчленном делении общества, восходящая к 20-м гг. XI в. была наиболее распространенной в социальных воззрениях Средневековья. Обычно ее связывают с именами епископов Адальберона Ланского и Жерара Камбрезийского. Они представили общество разделенным на три сословия в зависимости от выполняемой функции: молящиеся (oratores), сражающиеся (bella-tores) и трудящиеся (laboratores)[1031]. Наряду с этой «функциональной» схемой деления общества существовало и представление о нём как о «мистическом» или «политическом» теле, каждая часть которого уподоблялась частям человеческого тела: государь – голова, знать – руки, простой народ – ноги. В этих двух или в любой другой концепции всегда оговаривалось следующее условие: деятельность одного сословия зависит от выполнения своих обязанностей другими – без этого общество оказалось бы в хаосе. Такая иерархия объявлялась общественным порядком, освященным авторитетом античных философов и отцов церкви. От ее поддержания зависело благополучие всех сословий. Заметные изменения в расстановке общественных сил в позднее Средневековье (и, как следствие, становление новой формы государственности, получившей название сословной монархии)[1032] были вызваны чрезвычайной активностью сословий, которые обладали особыми правами и привилегиями и выступали в качестве препятствий, ограничивавших притязания центральной власти. Всё это обусловило метаморфозы, которые произошли в представлениях современников об иерархии общества.

Между тем уже к моменту выработки трехчастная структура общества не соответствовала реальному положению и соотношению сил. Особенно ярко это проявилось на примере третьего сословия, в которое теперь включались не только крестьяне, но также купцы и горожане. Хронист Жан Молине, например, четко выделяет эти группы в третьем сословии. Уподобляя каждое сословие планете, он выделяет три из них, которые, по его мнению, соответствуют крестьянам, купцам и горожанам: «Луна, как наиболее низкая и ближе всего расположенная к Земле, вокруг которой вращается, представляет крестьян, людей наиболее низкого призвания, которые должны пахать и обрабатывать землю… Меркурий, расположенный выше Луны, можно сравнить с купцами… которые, как и Меркурий, должны сладкими речами прельщать сердца людей, носиться по земле и летать как птицы по морям, чтобы обеспечивать всем необходимым государство… Венера же являет образ горожан… ибо подобно тому, как Венера своими любовными чарами склоняет людей к плотским наслаждениям… буржуа, более чем кто-либо, предаются праздности, играм, танцам и развлечениям и всем прочим безумным светским забавам»[1033]. Ту же модель общества рисует и Жорж Шатлен в «Зерцале знатных людей Франции»[1034]. Однако он вписывает в традиционную иерархию общества еще одну ступень, на которой располагает «интеллектуалов»: по божьему соизволению, отмечает хронист, одни родились для работ и служения, другие для управления городами, третьи для занятия должностей, чтобы управлять народом (prefectures et dignitez sur le peuple), другие для торговли и перемещения благ, для служения церкви в различных рангах, поддержания знатного состояния как башелье, рыцари, бароны или крупные сеньоры, короли и герцоги, но Бог создал и тех, кто призван наблюдать за жизнью общества, создавать различные теории[1035]. Таким образом, у Шатлена присутствует внутреннее деление не только третьего сословия, но и дворянства, которое также в действительности не было однородным.

Представляется важным остановиться на отношениях бургундских авторов к двум сословиям – дворянству и горожанам. Подобный выбор диктуется несколькими соображениями. Главным, пожалуй, является тот факт, что именно эти две социальные группы были в авангарде общественно-политических событий, которые происходили в средневековом обществе той эпохи. На внутриполитической арене европейских государств в период позднего Средневековья дворяне и горожане играют одну из ведущих ролей, противостоя или сотрудничая с центральной властью. Политика в отношении этих социальных групп стала важным моментом в эволюции природы и расширения социальной базы власти государя, а также определяющим звеном в процессе централизации государств[1036]. Сама история Бургундского принципата и политика герцогов заставляет обратиться к восприятию авторами именно дворянства и городского населения. Дело в том, что процесс складывания Бургундского государства состоял в постепенном включении в состав владений герцогов всё новых территорий. Перед ними вставала проблема централизации, которую можно было решать многими способами. Из них герцоги выбрали опору на крупную аристократию, что было оправданным, так как ее представители обладали огромными клиентелами и широкими политическими и экономическими связями не только в своих регионах, но и во всех северных владениях герцогов Бургундских. Показательным примером могут служить такие семьи, как ван Борселен, которые де факто контролировали графство Зеландия, или Люксембурги, обладавшие огромными территориями в Артуа и Пикардии[1037]. Поддержка таких аристократических кланов была необходима герцогам для обеспечения своей власти, и они добивались ее щедрыми дарами и раздачей привилегий.

К чему могли привести конфликты с крупной аристократией, достаточно ярко продемонстрировал случай с семьей де Круа. Владевшие территориями между Францией и Священной Римской империей, представители этого клана добились высокого положения при бургундском дворе в правление Филиппа Доброго. Их влияние на герцога оказалось таковым, что в течение нескольких лет наследник Филиппа, будущий герцог Карл Смелый, был удален от двора из-за разногласий с Антуаном де Круа и его родственниками. В дальнейшем де Круа пытались заручиться поддержкой короля Франции в своем противостоянии с Карлом Смелым. После гибели герцога в 1477 г. его наследнице Марии и Максимилиану Габсбургу пришлось столкнуться с оппозицией ряда влиятельных семей[1038]. Дабы избежать возможных серьезных конфликтов, герцогам Бургундским приходилось дорого платить за верность крупной аристократии (денежные и земельные пожалования, высокооплачиваемые должности при дворе и т. д.), хотя это не всегда оказывалось действенным[1039]. В то же время герцоги не забывали и о городах, которые играли гораздо большую роль в северных регионах нового государства, особенно во Фландрии, Голландии и Брабанте[1040]. Опираясь на дворянство, герцоги Бургундские, с другой стороны, пытались всячески ограничивать привилегии, которыми обзавелись города за время вполне успешной борьбы со своими прежними сеньорами. Такая политика неизбежно приводила к городским восстаниям, многие из которых превращались в настоящие войны. Наши авторы в силу своих представлений о том, что надо описывать в хрониках, уделяли основное внимание политическим событиям, в которых эти восстания и войны занимали не последнее место. Стоит также добавить тот факт, что некоторые из них напрямую участвовали в подавлении восстаний, как Оливье де Да Марш, например.

С другой стороны, наше внимание к горожанам и рыцарству обусловил характер самих источников. Несмотря на присутствие в хрониках определенных размышлений об устройстве общества, авторы вовсе не ставят перед собой задачу подробно останавливаться на каждом сословии и его функциях. Другим аргументом в пользу такой постановки вопроса может служить рыцарская ориентация всех хроник. Этот факт неудивителен, ведь большинство известных хронистов XV в. придерживались рыцарской этики и стремились в своих сочинениях описывать подвиги доблестных рыцарей. К тому же рыцарские идеалы широко культивировались при бургундском дворе, к которому принадлежало большинство известных авторов этого столетия. Их сочинения начинаются с панегириков тому сословию, чье призвание превосходит цели других социальных групп, ведь оно заключается в обеспечении порядка, защите церкви и христианской религии[1041]. Для чего нужно писать историю? Молине дает вполне определенный ответ – для того чтобы вписать имена рыцарей в «мартиролог чести, чтобы они смогли жить после смерти»[1042]. Именно эта задача становится его концепцией: объявляя, что первый подвиг рыцаря произошел на небесах, когда архангел Михаил низверг Люцифера, он обращает внимание на ежедневные подвиги земных рыцарей, стремящихся оберегать общее благо и не жалеющих для этого своих жизней. Именно этим подвигам он и намеревается посвятить хронику[1043]. Желая поведать читателям о событиях, достойных внимания, Оливье де Ла Марш сосредотачивается именно на прославлении рыцарства: описывает все турниры, свидетелем которых являлся, рыцарские подвиги на полях сражений. Подобное видение задач историка присуще и Монстреле[1044].

Что же касается отношения к третьему сословию, то в целом оно было неприязненным. Особую ненависть представители дворянства испытывали к богатым горожанам, что в очередной раз доказывает приведенное выше высказывание Молине. Праздный, порочный, не имеющий никакого представления о чести – вот характерный образ горожанина в литературе той эпохи, в частности, в бургундской. Критика авторами, придерживающимися рыцарских идеалов, богатых горожан вызывалась не только осознанием рыцарями своего превосходства благодаря знатному происхождению. Эта неприязнь усиливалась тем, что материальное положение дворянства ухудшалось по сравнению с некоторыми представителями городского населения. Это не могло не порождать негодования у знати, тем более что право на богатство признавалось только за сеньорами[1045].

Для того чтобы лучше ориентироваться в политике герцогов и восприятии сословий нашими авторами, обратимся к положению городов и дворянства в Бургундском принципате.

Унаследовав Фландрию, герцоги Бургундские присоединили к своим владениям территории, заметно отличавшиеся от герцогства и Франш-Конте по уровню развития городов, что обуславливалось и хозяйственной ориентацией этих регионов. Графство Фландрия представляло в позднее Средневековье область с высокой степенью урбанизации: 36% населения графства проживали в городах. По этому показателю, а также по плотности населения его можно сравнить только с Северной Италией (7-8 человек на квадратный километр)[1046]. Не уступали ему и другие северные владения герцогов. Например, Голландия, где уровень урбанизации достигал 45%. Наиболее крупными городами были Гент (ок. 60 тысяч человек), Брюгге (40 тысяч человек), Амьен, Брюссель, Льеж (свыше 20 тысяч человек). В сравнении с этими цифрами крупнейший город юга Бургундского принципата – Дижон – насчитывал всего лишь около 13 тысяч человек. Поэтому неудивительно, что именно северные города стали камнем преткновения для герцогов в проведении политики централизации и создавали многочисленные трудности из-за частых восстаний. Наибольшей активностью в этом смысле обладали города Фландрии – самой экономически развитой части принципата. При этом они имели давнюю «традицию» борьбы со своими сеньорами, будь то граф или французский король. Филиппу Храброму, получившему это графство в наследство благодаря супруге Маргарите, дочери Людовика Мальского, пришлось устанавливать свою власть, силой подавляя мятежные города. В дальнейшем фламандские города представляли для герцогов Бургундских своеобразную пороховую бочку, которая могла взорваться в любой момент, в зависимости от тех или иных обстоятельств[1047].

Важной особенностью этого региона было доминирование трех городов (Гента, Брюгге и Ипра), которые подавляли могуществом все остальные и распространяли свою власть на прилегающие сельские территории, предоставляя крестьянам, т. н. «внешним горожанам», сословные права бюргерства[1048]. Причем «внешними горожанами» могли стать люди, которые жили далеко от самого города. Наличие у человека прав жителя того или иного крупного города Фландрии означало и его подсудность только судебным органам того города, что часто вызывало острые конфликты графа с городами и препятствовало процессу централизации. Политические амбиции фламандских городов не уступали амбициям итальянских коммун[1049]. Этому способствовала их экономическая и военная мощь, несколько династических кризисов на протяжении XII-XIV вв., внешние опасности и всё возраставшие финансовые потребности графов, что зачастую заставляло последних считаться с городами (например, учитывать их экономические интересы в торговле с Англией в период Столетней войны или предоставлять всё новые привилегии). К укреплению политических позиций городов привел, в частности, династический кризис 1127-1128 гг., когда именно благодаря городам на престоле оказался Тьерри Эльзасский. Городам было на руку противостояние графов и их сюзеренов, королей Франции, особенно острое в правления Филиппа Августа и Филиппа IV Красивого, результатом чего стали значительные территориальные потери в XIII – начале XIV в. (отторжение Артуа, валлонской Фландрии). Их борьба помогала Генту, Брюгге и Ипру лавировать между этими двумя силами, а также, используя особую заинтересованность английской короны в регионе, еще более упрочить свои политические привилегии во Фландрии. Графы вынуждены были делать им всё большие уступки, стремясь обеспечить себе их помощь в случае конфликта с французским монархом. Таким образом, эти три крупнейших города Фландрии представляли собой реальную политическую силу, обладая такой степенью самостоятельности, что могли составить конкуренцию власти графа. Этот факт в значительной мере замедлял процесс централизации области. Тем не менее постоянное соперничество наиболее крупных городов и постепенное усиление позиций графа[1050] не позволило им окончательно закрепить свои позиции. Однако попытки отстоять самостоятельность перед лицом центральной власти предпринимались, в том числе и в виде восстаний, вызванных в некоторых случаях стремлениями этой самой власти ограничить их автономию.

В течение XV в. Бургундский принципат постоянно сотрясали городские восстания: в Брюгге в 1436-1438 гг., 1485 г., 1488-1490 гг., в Генте[1051]в 1452-1453 гг., 1467 г., 1485 г., 1487-1492 гг. и в периодически находящемся в сфере бургундского влияния Утрехте – в 1454 г., 1480-1483 гг. и др.[1052]Все они заканчивались институциональными реформами, целью которых было ограничение городского самоуправления, и символическим ритуалом покаяния города и демонстрации верховной власти герцога[1053]. Поражение городов также объяснялось и их неспособностью прийти к компромиссу в переговорах друг с другом. Если проанализировать приведенные выше годы восстаний, то очевидно, что согласованности в действиях городов не наблюдается за редким исключением (как, например, в восстании против Максимилиана Габсбурга в начале 1480-х гг., в котором властям всё-таки удалось сыграть на противоречиях между Гентом и Брюгге и вывести их из конфликта поочередно). Пожалуй, в этом и заключался ключ к успеху герцогской власти в борьбе с городами, постоянно конкурировавшими между собой.

В то же время стремление укрепить внутреннее единство созданного ими государства выразилось также в поддержке герцогами Бургундскими именно дворянского сословия в период, когда оно оказывается недостаточно готовым к новым политическим и экономическим реалиям, и его позиции теснятся представителями третьего сословия, прежде всего горожанами (их проникновение в государственный аппарат, в армию, аноблирование)[1054]. Кроме того, герцоги способствовали возвышению представителей мелкого и среднего дворянства[1055], видимо, для того чтобы создать иную опору своей власти, нежели крупные аристократические семьи.

Пытаясь улучшить финансовое положение знати, герцоги раздавали дворянам доходные должности в государственном аппарате. Хотя это вовсе не означает, что только принадлежность к данному сословию гарантировала доступ к вершинам власти. В государственном аппарате принципата было немало выходцев из третьего сословия, занимавших должности, требующие определенных практических навыков, которые отсутствовали в большинстве случаев у дворян. В основном они были незаменимы в сфере финансов и права[1056]. Продвинуться по карьерной лестнице они могли вплоть до самого верха административного аппарата – должности канцлера герцога Бургундского[1057]. Из шести канцлеров при герцогах из династии Валуа трое были представителями городского сословия[1058]. Яркими примерами успешной карьеры, завершившейся аноблированием, являются биографии Петера Бладелена и Гийома Югоне. Оба происходили из богатых, но незнатных семей, однако смогли войти в узкий круг ближайших советников герцогов: первый стал фактически главным финансовым советником Филиппа Доброго, второй – канцлером при Карле Смелом[1059]. Тем не менее особенная поддержка дворянства, как кажется, достаточно ясно просматривается в политике Бургундских герцогов. Ведь, несмотря на определенные возможности проникновения во властную иерархию горожан, торговцев, их частые аноблирования, по своему социальному статусу им было трудно соперничать с дворянством, особенно за должности при дворе герцога, которые в основном были предназначены для знати и являлись более доходными. Раздавая высокооплачиваемые синекуры при дворе, герцог не забывал всячески способствовать обогащению своих придворных и фаворитов путем всевозможных пенсионов, даров по случаю браков, торжеств, «компенсаций» за хорошую службу и прочих поощрений, которые составляли достаточно приличные суммы, несравнимые с тем, что получали незнатные чиновники герцога. Безусловно, в большей степени этими выгодами пользовалась крупная аристократия. Однако примеры Оливье де Ла Марша и канцлеров Жана де Со и Жана де Туази свидетельствуют о том, что и выходцы из среды мелкого обедневшего дворянства могли достичь высокого положения при дворе.

Что же касается отношений представителей родовитого дворянства и выходцев из третьего сословия в государственном аппарате, то первые не выказывали особого расположения попыткам последних интегрироваться в элиту Бургундского принципата. Однако служба герцогу вынуждала их объединять свои усилия. Этот латентный конфликт, пожалуй, лишь однажды выступил наружу – в 1457 г., когда придворная группировка, возглавляемая маршалом Бургундии Либо де Нефшателем и Антуаном де Круа, добилась опалы канцлера Ролена и смещения с должности главы герцогского совета Жана Шевро[1060]. Жорж Шатлен достаточно подробно останавливается на этом эпизоде в истории принципата[1061]. Ибо действительно удивительно было видеть падение столь влиятельного прежде человека. «Этот канцлер, – пишет Шатлен, – имел обыкновение один всем управлять, решать вопросы, относящиеся к войне, миру или к финансам. Во всём герцог полагался на него единственного…»[1062]. Описывая опалу некогда всесильного канцлера, хронист явно симпатизирует его противникам, с удовольствием перечисляет многочисленные жалобы на Ролена и его родственников. Канцлер, по словам Шатлена, не хотел, чтобы кто-нибудь занял его место, и стремился оставаться на своем посту до последнего дня жизни, торжествуя над Фортуной. Он был очень мудр в земных делах и заботился о них так, будто бы земная жизнь вечна, отдаляясь тем самым от более надежного пути – пути спасения, от заботы о душе. И когда, казалось бы, его положение было стабильно и прочно, Фортуна повернулась к нему спиной и низвергла с вершины своего колеса[1063]. Канцлер, этот прагматичный политик, пытался обеспечить будущее своих детей, понимая, что им придется жить при новом герцоге. Поэтому он слишком рано поставил на наследника и поддержал Карла Шароле в его конфликте с Филиппом Добрым, чем не преминули воспользоваться его противники. Одна из главных причин падения Ролена, по мнению

Шатлена, – это то, что он предпочел «мирскую мудрость» истинной. Подобное отношение к судьбе Ролена достаточно предсказуемо. Шатлену вообще свойственно предубеждение против советников – выходцев из неблагородных кругов, как и ко всем представителям непривилегированного сословия: «Что касается третьего сословия… то это сословие добрых городов, купцов, ремесленников, о которых не следует так долго говорить, как о других, по той причине, что оно… не способно к высоким свершениям, потому что находится в рабском состоянии…»[1064]. По его мысли, они не обладают какими-либо нравственными достоинствами[1065]. В отличие от Шатлена, Молине представляет нам канцлера как человека, достойного находиться вместе с Цезарем и Филиппом Добрым на небе Осторожности, демонстрируя тем самым его заслуги именно в земных делах: он был призван на это небо по причине того, что «хорошо управлял общим делом» (par bien regenter la chose publique)[1066]. Возможно, свою роль в оценке Шатленом Ролена сыграли близкие тогда связи официального историографа с представителями семьи де Круа, главными противниками канцлера.

Другим наиболее распространенным в правление Филиппа Доброго способом поправить финансовое положение дворянина являлся его брак с дочерью или вдовой богатого горожанина или иного представителя третьего сословия. Шатлен приводит пример попытки Филиппа Доброго женить одного дворянина на дочери богатого крестьянина. Дело дошло до того, что последний направил жалобу в Парижский Парламент на незаконные действия герцога, выкравшего его дочь. Особый интерес вызывает тот факт, что Парламент постановил вернуть дочь крестьянину, но герцог не выполнил это требование[1067]. Об особой распространенности таких браков пишет дю Клерк: «…как только становилось известно, что какой-нибудь богатый торговец… умер и оставил богатую жену, сразу же герцог… желал выдать таких вдов замуж за своих аршеров или других своих слуг»[1068]. Здесь хотелось бы отметить отношение обоих авторов к подобной практике. Если Шатлен удивлен, как этот «скверный крестьянин» отвергает уговоры самого герцога, то дю Клерк, напротив, с определенной долей сочувствия сообщает, что дабы избежать подобного поворота событий, вдовы ремесленников и купцов снова выходят замуж уже на следующий

день, видимо, за представителей того же цеха. И хотя сам факт скорого повторного замужества кажется ему чем-то экстраординарным, возможно, заслуживающим осуждения, тем не менее ввиду всех перечисленных обстоятельств он признаёт возможность простить этот поступок.

Заслуживает внимания и то, что один из бургундских хронистов и государственных деятелей – Оливье де Ла Марш – представляет яркий пример такой политики: обе его супруги происходили из зажиточных городских семей[1069].

Политика в отношении дворянства соответствовала стратегии герцогов Бургундских по централизации принципата. На политической карте Европы XIV-XV вв. Бургундское государство было молодым территориальным образованием, объединившим различные земли, в течение долгого времени не связанные между собой. Отсутствовало между ними и этническое единство. В связи с этим проблема территориальной консолидации встала перед герцогами значительно позже, чем перед французскими королями. И если французская монархия в решении данного вопроса пошла по пути трансформации своей природы от сеньориальной к публично-правовой благодаря ряду реформ и расширению социальной базы[1070], то в Бургундии, столкнувшейся с подобной проблемой, в правление Филиппа Доброго был избран совершенно иной подход. В глазах этого герцога значительную роль в обеспечении ему лояльности дворянства во всех его владениях могли, видимо, играть культивирование рыцарской идеологии и поддержка привилегированного сословия. Этой же цели служил и основанный в 1430 г. орден Золотого руна, призванный объединить высшую аристократию вокруг суверена ордена – герцога Бургундского. Рыцарями ордена становились представители крупных аристократических родов из всех регионов принципата. В XV в. чести вступить в орден Золотого руна удостоились 7 выходцев из герцогства Бургундия, 6 – из Франш-Конте, Фландрию представили 5 рыцарей, Артуа и Брабант – по два (что в определенной степени выглядит странным, учитывая значимость этих областей), Эно – 10, Пикардию и Голландию – по 5, Зеландию – 4[1071]. Судьба принципата показала, что подобный подход к проблеме централизации уже вряд ли соответствовал реалиям XV в. Опора только на крупные аристократические семьи, владевшие входившими в принципат землями, несмотря на наличие довольно значительной клиентелы у каждой из них, отсутствие каких бы то ни было связей между ними помимо вассального долга по отношению к герцогу Бургундскому[1072] предстает одной из причин внутренней слабости государства, поскольку это не способствовало расширению социальной базы власти герцогов. Это было особенно важно для таких регионов, как Фландрия, где города и горожане оказывали огромное влияние на все стороны жизни. Проблема территориальной консолидации решалась Филиппом Добрым главным образом в рамках укрепления сеньориально-вассальных отношений, что служило важным показателем отставания принципата в движении к государству Нового времени, где институциональное и правовое оформление власти правителя приходит на смену личностным связям[1073]. И лишь Карл Смелый своими реформами в области государственного управления (реорганизацией государственных институтов, созданием единых для северных владений Парламента и Палаты счетов, постоянной армии), стремлением – по крайней мере, его демонстрацией – быть государем для всех подданных, защищать «общее благо», «государственные интересы» попытался изменить политику прежнего герцога[1074].

Возвращаясь к антитезе горожанин – рыцарь в сочинениях бургундских историков, остановимся на освещении хронистами моментов открытого противостояния этих двух социальных групп, а также их поведения в критический для Бургундского государства период, начавшийся в 1477 г. Основное внимание стоит уделить восприятию рыцарей и горожан как военной силы, а также проблеме их верности своему сеньору.

Нужно заметить, что отношение авторов к представителям этих двух социальных групп выражается уже в их нравственной характеристике. Выше отмечалось, что симпатии авторов всецело на стороне рыцарства, чью добродетель они воспевают на страницах своих трудов. Оливье де Да Марш, например, награждает их достойными восхищения эпитетами: благородный, знатный, храбрый, рыцарственный, исполненный смелости и доблести (noble, notable et vaillant chevalier, homme plain de hardement et de prouesse), в то время как горожане (речь идет о восставших горожанах Гента) для него – развратники, грабители, люди, отравленные пороками (ribaultz, pillars, empoisonnez de vices)[1075]. Пиетет перед рыцарями свойственен бургундским авторам как никаким другим французским историкам XV в. Описания военных действий в хрониках насыщены подвигами отдельных рыцарей, проявлениями их доблести и чести.

Одним из наиболее ярких примеров проявления качеств, присущих рыцарю, помимо подвигов Жака де Лалена, о которых будет сказано ниже, является поступок Симона де Лалена во время войны с Гентом 1452-1453 гг. Этот рыцарь, возглавивший оборону города Ауденарде, осажденного армией Гента, не идет на поводу у противника, когда тот предпринимает весьма хитрый ход. Узнав, что у де Лалена есть двое детей, они выдали за них других детей того же возраста и потребовали от осажденных сдачи города в обмен на их жизнь. Однако, как отмечает де Ла Марш, Симон де Лален приказал установить против них пушки, сказав, что пусть погибнут его дети, но «он не хочет потерять из-за этого свою верность, честь и друзей»[1076]. Автор восхищается решительностью этого человека, с другой же стороны, здесь чувствуется противопоставление рыцаря с не имеющими никакого представления о рыцарском кодексе чести людьми – жителями Гента. Подобная тема в прославлении рыцаря часто встречается не только в сочинении де Ла Марша. Все без исключения авторы стремятся подчеркнуть верность героя кодексу чести, его желание во что бы то ни стало сохранить верность сеньору даже под угрозой смерти. При этом важно, что таким образом, с одной стороны, прославлялся рыцарь, а, с другой, осуждался его противник, использовавший несовместимые с принятыми этическими нормами уловки. Восхищение вызывает у Молине поступок сеньора де Бевра, руководившего обороной Сент-Омера во время французской агрессии после гибели Карла Смелого. Пытаясь склонить его на свою сторону, Людовик XI угрожает казнью его отца Антуана, Великого бастарда Бургундского, попавшего в плен в битве при Нанси и выкупленного королем у швейцарцев. Но доблестный рыцарь ответил, что, несмотря на любовь к отцу, он любит свою честь больше и заботится о верности[1077].

Безусловно, культовым персонажем бургундской литературы XV в. стал Жак де Лален, многочисленные подвиги которого пришлись на войну с Гентом 1452-1453 гг. Для бургундских авторов он был не просто одним из рыцарей, но тем героем, в изображении которого они выразили свои представления об идеальном воине, призывая всех следовать его примеру. Тот же де Ла Марш начинает пристально следить за Жаком де Лаленом с первого же турнира, в котором принимал участие этот рыцарь, проявивший храбрость и «добродетель чести»[1078]. Затем читателям рассказывается почти обо всех турнирах, где он участвовал и демонстрировал чудеса храбрости и находчивости. В «Книге деяний доброго рыцаря Жака де Лалена» представлен идеализированный образ этого героя. Достаточно взглянуть на заключительные страницы произведения. Автор пишет, что невозможно было найти человека, который мог бы сравниться с ним храбростью, он был смиренным, учтивым, всегда помогал вдовам и сиротам. Этот рыцарь был красив, как Парис, благочестив, как Эней, мудр, как Улисс, в сражении гневен, как Гектор, но, когда видел, что одерживает верх, нельзя было отыскать более великодушного, чем он[1079]. В исторических сочинениях ярче и эмоциональнее всего его подвиги описаны, пожалуй, в «Мемуарах» де Ла Марша. Однако Жак де Лален, этот идеальный рыцарь, погиб от пушечного выстрела – факт, без сомнения, символичный, т. к. вопреки желанию автора указывает в определенной степени на закат рыцарства как исключительной военной силы. Вместе с тем его слава не угаснет, пока существуют книги о его подвигах[1080].

Помимо этих героев страницы хроник изобилуют рассказами о подвигах других рыцарей, причем вида их боевого порядка, сияния доспехов, развевающихся флагов было достаточно, чтобы обратить противника в бегство[1081]. Сам герцог подавал пример подданным и, по свидетельству современников, всегда заботился о своей чести и репутации храброго рыцаря[1082]. Стремление воспеть подвиги рыцарей вызвало к жизни жанр рыцарской биографии, к которому относится и жизнеописание Жака де Лалена. В многочисленных подобных произведениях прославлялись доблесть и храбрость как реальных, так и легендарных героев[1083].

Однако содержание хроник отнюдь не исчерпывалось одними лишь подвигами рыцарей. Как ни старались бургундские авторы писать только о достойных подражания поступках, они не могли не считаться с действительностью, не всегда соответствовавшей тому идеализированному образу рыцаря, который они пытались создать. Сквозь блеск рыцарских подвигов проскальзывают и некоторые негативные стороны, проявлявшиеся в сражениях. Так, например, дю Клерк описывает, как отряд Антуана, бастарда Бургундского, бежит с места сражения[1084], а армия герцога пускается в разграбление имущества не только восставших, но и вполне лояльных подданных Филиппа Доброго из-за отсутствия у последнего денег для оплаты военной службы[1085]. Множество таких примеров приводит и де Ла Марш[1086]. Поражает, насколько часто и достаточно подробно сообщает он читателю о том, как расправлялась бургундская армия со своими противниками: практически всех их убивали, несмотря даже на то, что некоторые укрывались в храме[1087]. И уж совсем удивительно читать в «Мемуарах» человека, пишущего о благородных и достойных памяти и подражания поступках, как бежавших с поля боя противников преследовали и «перерезали им горло, как овцам»[1088]. Авторы, испытывающие острую неприязнь к восставшим гентцам, вполне спокойно пишут о том, что осажденные в крепости горожане сдались на волю герцога, которая была таковой, что всех мужчин повесили, а женщин сопроводили, куда они пожелали[1089]. Или сообщают о расправе с горожанами Динана, которых пытали, а затем утопили в реке[1090]. Всё это в еще большей степени демонстрирует нетерпимость, испытываемую рыцарями, да и самими авторами, к горожанам. Ситуация усугублялась еще и частыми восстаниями горожан. В этом случае наши авторы практически всегда оправдывают невиданную жестокость по отношению к ним. Особенно показательным примером является отношение бургундских историков к двум городам – Генту и Льежу. Приведенные выше сведения из «Мемуаров» де Ла Марша относятся как раз к подавлению восстания в Генте. В его случае негативное отношение к гентцам усугубилось, видимо, не только тем, что он лично принимал участие в боевых действиях 1452-1453 гг., но также другими восстаниями этого города уже в правление Максимилиана Габсбурга, когда восставшие захватили в плен Филиппа Красивого, воспитанника историка.

Безусловно, Гент считался самым влиятельным городом графства. Хронист Матье д'Экуши описывает его как необычайно большой, многолюдный, очень богатый и самый могущественный город из всех, которые находятся на землях герцога[1091]. На особое положение Гента во Фландрии указывает и Шатлен, замечая, что без его согласия герцог не может собирать налог в этом графстве[1092]. Кроме того, Гент обладал гораздо большей политической автономией, чем другие три городских «члена Фландрии».

Попытки правителей уменьшить или вовсе ликвидировать эти и ряд других привилегий Гента стали причинами частых конфликтов города с герцогами[1093], о чём говорилось выше. Единственным автором, который вполне осознанно и открыто говорит об этом, является Матье д’Экуши. Он отмечает, что Гент пользовался некоторыми привилегиями, казавшимися герцогу и членам его совета скорее злоупотреблениями, в результате чего были совершены многочисленные ошибки и несправедливые поступки по отношению как к людям графства, так и к самому герцогу[1094]. Поэтому Филипп Добрый решил лишить город части привилегий, что, безусловно, не могло не вызвать бурную негативную реакцию горожан. До этого он несколько раз пробовал повлиять на результаты выборов эшевенов в Генте, чтобы не допустить избрания враждебно настроенных по отношению к нему кандидатов в состав городского совета. Однако все его попытки не увенчались успехом. Другие авторы напрямую не говорят об этом. Впрочем, определенные намеки на ситуации, которые прежде всего вызывали недовольство Филиппа Доброго, свидетельствуют, что де Да Марш и дю Клерк, например, ясно понимали существование более важной проблемы. Первый указывает на назначение эшевенов без участия и согласия чиновников герцога[1095], второй, в свою очередь, отмечает нетерпимость горожан в отношении послов Филиппа Доброго, стремившихся вмешиваться в дела Гента[1096].

Об этом же говорят тексты условий мира, подготовленные послами Карла VII[1097], и договора герцога с Гентом, приведенного дю Клерком в «Мемуарах»[1098]. Важное место в нём занимали статьи, предусматривающие различного рода символические ограничения, содержание которых предполагало навсегда запечатлеть в памяти горожан последствия восстания против своего сеньора. Например, этой цели служило полное либо частичное закрытие некоторых городских ворот. Так, предусматривалось каждый четверг запирать те ворота, из которых армия горожан отправилась осаждать Ауденарде; навсегда запрещалось открывать ворота, из которых горожане вышли на сражение при Рупельмонде, в котором погиб Корнилий, бастард Филиппа Доброго[1099]. Горожане были обязаны выплатить денежные компенсации за ущерб, нанесенный государю и церквям.

Но особое внимание уделено привилегиям Гента. Именно здесь выделяются те из них, которые герцог рассматривал как злоупотребления: наличие «внешних горожан», власть Гента над Ваасской областью, областью четырех округов, графством Алост и другими территориями, прилегающими к городу, вмешательство глав цехов в выборы эшевенов. По договору с герцогом, главам цехов запрещается оказывать давление на выборщиков и приближаться к ратуше (maison de la ville), в одной из комнат которой они находятся[1100]. Расширяются полномочия бальи Гента, назначаемого герцогом: он становится, по сути, высшей судебной инстанцией в делах, предусматривающих высылку из города нежелательных лиц; также город теряет свою юрисдикцию над «внешними горожанами»[1101].

Особого внимания заслуживает отношение к представителям третьего сословия Жоржа Шатлена. Этот хронист выказывает к ним глубокое пренебрежение, несмотря на свое неоднозначное происхождение[1102]. Отцом историка был выходец из цеха перевозчиков Гента. Однако неудовлетворенность своим социальным положением заставляла Шатлена несколько изменить версию о своем происхождении. Он всегда акцентировал внимание на роде де Мамин – семье матери – и преувеличивал значимость своей военной карьеры. Пытаясь влиться в аристократическую среду, Шатлен разделил с ней и ее отношение к выходцам из третьего сословия, особенно тем из них, кто оказался на вершине административной лестницы. В то же время желание придать больший вес своим военным приключениям заставляет автора на протяжении всей жизни сохранить прозвище Отважный (EAdventurier[1103]), что в какой-то мере сближало его с рыцарями, одним из которых он мечтал стать[1104]. Его мечта осуществилась только в 1473 г.

Ожесточенность зачинщиков всех крупных восстаний – жителей Гента и горожан Брюгге – ярко описал Молине[1105]. Он указывает, что во время восстания 1488-1490 гг. власти Брюгге практически не контролировали ситуацию. В городе фактически господствовали толпы восставших, проявлявшие нетерпимость ко всякому инакомыслию. Их целью была расправа с неугодными чиновниками, даже несмотря на мольбы о прощении со стороны их родственников[1106].

Не менее острую неприязнь при бургундском дворе испытывали к Льежу. Епископство попало в сферу интересов Бургундского принципата еще в 1408 г., когда граф Эно просил Жана Бесстрашного помочь восстановить в епископстве власть своего младшего брата Иоанна Баварского[1107]. Постепенно бургундское влияние в Льеже возрастало. И в 1456 г. Льежским епископом становится племянник Филиппа Доброго Людовик Бурбонский, чья власть над непокорным городом обеспечивалась во многом благодаря силе бургундского оружия. Естественно, ситуация в Льеже играла на руку королям Франции в борьбе с бургундскими герцогами, ибо заставляла последних воевать на два фронта. Именно поэтому расправы с этим городом и его союзниками воспринимаются бургундскими авторами вполне спокойно. Тот же де Ла Марш, говоря о судьбе Динана, одного из городов Льежского епископства, не задумывается о чрезмерности наказания: «город сгорел таким образом, что казалось, будто уже сто лет он был в руинах»[1108]. Участь Динана была предопределена поступками самих горожан. Именно жители этого города начали распространять слухи о том, что Карл Шароле – незаконнорожденный сын Изабеллы Португальской. Разумеется, Карл не мог простить такого оскорбления. Впрочем, бургундский мемуарист Жан де Энен, непосредственно участвовавший в военной кампании против Динана и Льежа, указывает на слишком суровое наказание, хотя оно и было заслужено городом. Среди основных пороков горожан Динана де Энен выделяет гордыню и жадность (avarice)[1109]. Льеж вскоре разделил судьбу своего союзника. Зимой 1468-1469 гг. город также был сожжен бургундской армией. Любопытно, что на этот раз герцог пытался не допустить насилия, что, однако, в итоге не удалось: многих горожан убивали даже в церквях[1110]. Иными словами, близкие к власти бургундские хронисты возлагают единственно на восставших горожан всю ответственность за причиненный им ущерб, так как, возгордившиеся и нажившие огромные богатства, они не желали почитать своего законного сеньора.

В то же время наши авторы не всегда без участия относятся к судьбе простого народа, в том числе и горожан. Дифференциация отношения к тем или иным группам объясняется прежде всего замыслом самих хронистов и целями, которые они преследовали, работая над описываемым эпизодом. Оливье де Ла Марш пишет о жестокости гентцев по отношению к сельскому населению. В его словах заметно некоторое сочувствие к крестьянину, которого ограбили восставшие горожане, поступившие, по его мнению, как безрассудные и неразумные люди (gens sans raison et sans conduite)[1111]. Позиция автора вполне ясна. Он пытается тем самым показать, что господство Гента отнюдь не во благо всем жителям Фландрии[1112], а их восстание наносит ущерб не только герцогу, но и всем его подданным. Молине, всегда находящийся на стороне рыцарей и критикующий горожан за праздность, не одобряет расправу Карла Смелого с жителями Грансона, яростно сопротивлявшегося бургундской армии[1113]. И дело не в том, что Молине заботился о самих горожанах (хотя он всегда призывает ограничить насилие и восстановить мир), а в желании хрониста указать на необдуманный поступок герцога, показать его вину за последовавшее поражение в сражении со швейцарцами, решившими отомстить Карлу за проявленную жестокость.

Даже в описании восстания в Генте 1452-1453 гг. не все горожане в изображении бургундских хронистов были представлены порочными людьми. Бургундские авторы выделяют условно две категории: знатных (влиятельных) горожан (bourgeois notables, plus notables) и народ (peuple). И если первые пытаются предотвратить вооруженный конфликт с герцогом[1114] или заключают мир с ним[1115], то вторые не соблюдают условия этого перемирия и требуют возобновления войны. Именно последние вызывают гнев бургундских историков, ведь низшие слои города как раз и подпитывали этот революционный порыв Гента. Описывая время тяжелейшего кризиса во владениях Бургундских герцогов после 1477 г., Молине также не склонен возлагать вину на всех горожан Гента и Брюгге. Среди них есть и т. н. «здоровая часть» (la plus saine partie), которая пытается сгладить конфликт[1116]. Некоторые горожане, осознавая возможные последствия, всё-таки помогают людям Максимилиана Габсбурга спрятаться от преследователей в их домах, что вызывает восхищение у хрониста[1117].

Тем не менее основной задачей хронистов является показать, что горожане – полная противоположность знатным рыцарям. Выше мы видели, что они представляются праздными людьми. Всё тот же Молине подчеркивает, что различие между ними и рыцарями состоит как раз в их общественном предназначении[1118]. При этом основной акцент он делает на миссии дворянского сословия. Именно оно гарантирует исполнение своих функций другими сословиями. В то время как рыцари сражаются, претерпевают всяческие лишения, горожане наслаждаются спокойной жизнью. Они думают только об увеличении своего состояния, рыцари же умирают ради того, чтобы они смогли это сделать. Горожанам чужды те идеалы, перед которыми преклоняется рыцарь, они понятия не имеют о рыцарской чести: берут в заложники детей, убегают с места сражения. Это еще раз подтверждает тот факт, что рыцарская этика, в основе которой лежали такие понятия, как храбрость, доблесть, слава, честь, куртуазность и кодекс чести, регламентировавший поведение на поле боя, призваны были как можно больше увеличить социальную дистанцию между рыцарством и горожанами[1119].

Знаменательным эпизодом стал поединок двух горожан в Валансьене, который заинтересовал практически всех бургундских хронистов[1120]. Примечательно, что описание этого судебного поединка достаточно подробное – авторы подмечали все, даже неприглядные детали[1121]. Оливье де Да Марш, сообщивший о стольких турнирах и поединках, на этот раз отходит от привычного стиля описания и передает данное событие во всех красках, со всеми подробностями, что совершенно не соответствует предыдущему высокому стилю. То же можно сказать и о Шатлене. Именно здесь предстает, как кажется, картина поединка, наиболее близкая к действительности, а не идеализированная автором. Но ведь речь идет не о рыцарях с их кодексом чести, поэтому, видимо, можно сказать и о жестокости данного сражения (тем более что это был судебный поединок), о приемах борьбы, которые не использовались в рыцарских турнирах (например, один из участников бросил другому в глаза песок), и о других неприглядных фактах. К тому же важно противопоставление грубости и жестокости этих горожан благородству рыцарей. Поединок закончился убийством одного из участников, что вызывает особое осуждение де Да Марша. Поэтому, дабы принести почет и славу городу и смыть позор, нанесенный этим поединком – а, по словам автора, «сражение между Жакотеном Плувье и Магюо считали скорее позором, чем почетом, по причине убийства, совершённого в присутствии герцога»[1122], – Бог послал двух знатных сеньоров, чтобы они сразились друг против друга. И, как отмечает де Да Марш, состязание прошло великолепно, рыцари не нанесли друг другу никакого увечья. Конечно же, перед нами еще один пример крайней идеализации рыцарей и всего, что связано с их образом жизни. Бургундские хронисты, предпочитая поддерживать идею рыцарской чести, охотно закрывали глаза на грубость и жестокость во время рыцарских турниров, утверждая просто, что они сражались «по-рыцарски», не уточняя деталей в их поведении в целом. Это снова представляет попытку уйти от реальности в мир иллюзий, мечтаний, мир благородных рыцарей, таких, каковыми они были, по мысли хронистов, во времена короля Артура и Круглого стола. Как мы видим, хронисты постоянно пытались найти идеал рыцаря, будь то сами герцоги, их придворные (например, Жак де Лален) или различные герои древности.

Зачастую бургундские авторы отказывают простолюдинам во многих качествах, присущих рыцарям, например, в храбрости. Описания сражений с горожанами изобилуют сообщениями об их бегстве и истреблении, о чём рассказывается подробно, в то время как проявленная ими храбрость отмечается буквально в двух словах, что свидетельствует прежде всего о стремлении не считать их реальной военной силой, ведь ведение войны – социальная прерогатива рыцарства. Не случайно, видимо, де Ла Марш уделяет особое внимание как тому факту, что горожане были в основном трусливы, так и тому, что они не могли построиться в боевой порядок для сражения[1123]. Тем не менее и он не может не заметить, что в некоторых случаях горожане сражаются весьма храбро, под стать рыцарям. Доблестное поведение во время сражения одного виллана настолько удивило де Ла Марша, что он указывает на возможность вознести этому простолюдину славу за проявленную храбрость, будь тот известным человеком. Ибо «храбрость занимает такое исключительное и особое положение среди добродетелей, что ее необходимо показывать, оглашать и говорить о ней, даже если это касается человека низкого происхождения»[1124].

Из поля зрения хронистов не ускользает поведение горожан и дворян в ключевые для Бургундского принципата моменты. Речь идет, прежде всего, о периоде после поражения при Нанси, когда владения герцогов подверглись французской агрессии. Именно в критический момент проявились реальные возможности сторон выполнять свой долг перед государем. Зачастую поведение представителей этих двух сословий расходилось с предыдущими размышлениями о нём хронистов. Надо отметить, они смогли это увидеть и отразить на страницах своих сочинений. Происходившее, однако, не вызвало полного разочарования авторов в дворянстве или чрезмерного восхваления городского сословия. Тем не менее был нанесен весьма ощутимый удар по сложившимся представлениям о них и их функциях в обществе.

Гибель Карла Смелого, оставившего лишь наследницу, создала особую ситуацию для дворянства бургундских территорий. Быстрое продвижение французских войск и оккупация герцогства Бургундского, Франш-Конте и других земель заставляло задуматься о своей участи и ставило перед тяжелой дилеммой: верность Бургундскому дому или присяга королю. Многие, как известно, выбрали второе. Причем среди них были весьма авторитетные при дворе люди (например, Филипп де Кревкер). Такое развитие событий не могло не вызвать шок среди наших авторов. Даже много лет спустя де Ла Марш, вернувшись к своим «Мемуарам», написал об этом с очевидным укором: «Уже повернулись против этого дома многие высокие персоны и подданные, на кого полагалась герцогиня»[1125].

В хронике Молине, да и в других его трудах, подобное отношение выразилось еще более ярко. Он с горечью и не без иронии сообщает о поведении представителей крупных аристократических родов, которые мечутся между двумя лагерями, не в силах выбрать, к какому примкнуть, точнее, в каком они смогут получить большую выгоду. Яркий пример – принц Оранский. Надеясь стать наместником Бургундии, он перешел к французам и помог Людовику XI подчинить себе герцогство. Однако король назначил наместником другого, более преданного ему человека, и принц снова вернулся на сторону Марии Бургундской[1126]. У Молине просматривается мысль, что те, кто должен был взять на себя обязанность по защите владений герцогов, оказались неспособны это сделать. Напротив, они заботятся только о своем благе и не очень стремятся выполнять долг перед государем (точнее, перед его наследницей). Знать Франш-Конте присягнула королю, тогда как горожане продолжили сопротивление, многие небольшие города самоотверженно отбивали атаки французов. Оборона города Конде настолько вдохновила Молине, что он обращается к другим городам принципата: «О, вы, добрые города, сильные, многолюдные, богатые и хорошо укрепленные стенами, что боитесь французской мощи! Вы видите, как этот бедный маленький городок, меньше, чем ваши пригороды и не имеющий никакой славы, столь храбро защищается… а вы трепещете в мощных башнях, наполненных орудиями, солдатами и припасами»[1127]. Несмотря на то, что Молине воздерживается от резких суждений в адрес конкретных представителей бургундской аристократии, перешедших в лагерь французского короля, он всё же предупреждает их о незавидной участи, которая ждет тех, кто предал своего естественного сеньора и принес оммаж его смертельному врагу[1128]. Тема предательства высшей знати Бургундского принципата сама по себе является чрезвычайно интересной и на примере хроники Молине исследована достаточно обстоятельно[1129]. Вспомним прозиметр Молине, написанный им в период наиболее ожесточенных сражений[1130], – «Кораблекрушение Девы». Официальный историограф иносказательно описывает бедствия, обрушившиеся на наследницу Карла Смелого после его гибели. Олицетворяемый красивым кораблем, не имеющим подобного себе в мире, Бургундский дом управляется теперь Девой (Марией Бургундской), которую сопровождают три персонажа – «Верное Сердце» (Coeur leal), «Одряхлевшее дворянство» (Noblesse debilitee) и «Община» (Communaute). Этот корабль, ведомый Девой и «Верным Сердцем» сквозь штормы, подвергается атакам морских тварей во главе с огромным китом. Последний, за которым угадывается французский король Людовик XI, видя, что ему не удается силой овладеть кораблем, прибегает к хитрости и посылает к Деве и ее спутникам дельфина и сирен, которые должны убедить их в добрых намерениях своего господина. Молине достаточно точно описывает, как происходили события в действительности: военные действия сменялись переговорами, попытками переманить на свою сторону представителей противоположного лагеря. Наиболее чувствительным к увещеваниям сирен оказывается «Одряхлевшее дворянство». Оно погружено в сон, не замечает происходящего, как будто в его голове звучит усыпляющая мелодия[1131]. Эта музыка, видимо, – речи Людовика XI, которого Молине сравнил с сиреной, усыпляющей бдительность человека[1132]. Попав под влияние этих чар, знать пытается убедить Марию Бургундскую пойти на мир с королем, не видя обмана в его обещаниях. «Одряхлевшее дворянство» призывает Деву признать сувереном французского короля, или, как пишет Молине, броситься в пасть киту и найти там спасение и покой, ведь именно так спасся пророк Иона[1133]. Молине упрекает представителей дворянства в желании быть и французами, и бургундцами. В то время как «Одряхлевшее дворянство» идет на поводу у короля, «Община», постоянно упрекающая знать, но вместе с тем верная своей госпоже, яростно пытается противостоять попыткам второго сословия сдаться на милость противнику. Обращаясь к дворянам, «Община» указывает, что они не выполняют свое предназначение: вместо того чтобы защищать представителей других сословий, они грабят их. Иными словами, Молине рисует картину, которая совершенно не соответствует традиционной социальной иерархии. Вместо дворянства опорой Бургундского дома выступает «Община», т. е. горожане, которые, по словам автора, грубы, но проявляют невиданную храбрость[1134]. Обращаясь к знати, Молине призывает дворян взглянуть на крестьян и других людей неблагородного происхождения, которые их кормят и защищают наследие Марии Бургундской, к чему предназначены не они, а рыцари[1135]. Дворяне же проявляют неспособность оказать сопротивление французской агрессии. Хронист на страницах своего исторического сочинения достаточно часто показывает, как именно горожане отстаивают права Марии Бургундской. Например, знать Бургундии сразу же встала на сторону короля, признав его своим сеньором, тогда как остальное население (les communs) осталось «бургундским»[1136]. Молине отмечает, что горожане упрекали знать в бездействии и уже не надеялись на них, так как некоторые их них открыто перешли на сторону французов, а другие не проявляли должного рвения в борьбе с врагами[1137]. Восхищение официального историка вызывают горожане города Авен. Королю не удалось взять его штурмом, и он путем переговоров попытался убедить горожан сдаться. Однако горожане ответили, что «не желают вести переговоры с королем, а хотят сохранить город для мадемуазель»[1138]. Впрочем, будучи верен задаче прославлять рыцарство, Молине находит тех его представителей, которые сохраняют верность Бургундскому дому и оказывают отчаянное сопротивление завоевателям. Этих «Роландов и Оливье» он всячески превозносит – уже сравнение с персонажами, прославившимися своей верностью, должно запечатлеть их в памяти потомков. Таков, например, сеньор д'Арси, возглавивший восстание против французов в Аррасе[1139].

В XV в. многие авторы продолжали видеть именно в рыцарстве основную военную силу, хотя в этот период, с одной стороны, дворянство теряло свою монополию на несение военной службы, а с другой – возрастала роль пехотинцев в боевых действиях. Оливье де Ла Марш стал одним из тех, кто отметил это на страницах «Мемуаров», указав на искусность ведения боя швейцарцами, когда они, объединившись по трое, сражались с кавалерией противника: «…ничуть не страшились конных воинов, ибо объединялись по трое швейцарцев совместно, один копейщик, один кулевринер и один арбалетчик, и столь искусны были в военном ремесле, что при надобности выручали друг друга…»[1140]. Также он подвергает критике поведение во время сражения воинов-дворян, стремящихся действовать в соответствии с рыцарским кодексом и чрезмерно желающих снискать славу на поле битвы, при этом не обращая внимания на последствия своих поступков. Некий знатный сеньор ослушался приказа бургундского маршала, согласно которому должен был отступать (отступление было против норм рыцарского поведения). Де Ла Марш, отмечая, что это непослушание исполнено храбрости, тем не менее советует воинам всегда выполнять приказы командующих: «…я хочу сказать молодым людям, которые будут читать мои Мемуары, что, согласно древу сражений, ни один поступок, совершенный в нарушение приказа командующего или его лейтенантов, не оценивается положительно»[1141]. Молине также уделяет внимание этому вопросу. Он пишет, как некие молодые дворяне из Эно попытались отвоевать Аррас, предполагая, что у них это получится, в отличие от опытных бургундских военачальников. Хронист видит в таком поступке только погоню за личной славой[1142]. Однако более тяжелые последствия могли иметь жажда славы и игнорирование приказов крупными сеньорами, возглавляющими отряды из своих вассалов. Примером является случай с графом д’Этампом, которому герцог приказал вернуться в Граммон (Герардсберген) и не ввязываться в сражение с гентцами. Под давлением совета своих капитанов граф решил дать бой восставшим, ведь «было бы позором находиться недалеко от гентцев и не дать им сражения»[1143]. Другими словами, наши авторы свидетельствуют, возможно, вопреки своему собственному желанию, что на поле сражения трудно соответствовать нормам рыцарской этики. Не только храбрость, верность, желание заслужить славу и избежать позора теперь определяли поведение воина в бою – куда важнее оказывается результат, которого он может добиться. Практическая польза поступка становится определяющей при оценке действий рыцаря. Любопытно, что Оливье де Ла Марш, признающий это на страницах своего сочинения, в жизни не всегда следовал предписаниям разума, а старался действовать в соответствии с рыцарской этикой. Это ярко продемонстрировал Молине. Он пишет, как де Ла Марш, преисполненный храбрости, был готов броситься в сражение с бегущим противником, но его пыл охладил Жак Галио, призвавший позаботиться о сохранности отряда и не подвергать его случайностям сражения[1144]. Вообще, итальянец Галио выступает у Молине как идеальный образ опытного военачальника, способного трезво оценить ситуацию и принять правильное решение. Он не будет ввязываться в сражение из-за простого желания прославиться или жертвовать целым отрядом ради вызволения из плена двух человек, даже если они его племянники. Опытность высоко ценится Молине в воине, причем под ней понимается, видимо, определенная доля благоразумия, осторожности, а не спешка, свойственная тем, кто жаждет быстрой и легкой славы. Он отмечает, что «в сражении следует одновременно пользоваться и благоразумием, и доблестью. Римляне завоевали больше провинций благодаря разуму, чем мечу, язык Улисса послужил грекам под Троей так же, как и копье Ахилла»[1145].

Подобные поступки в соответствии с рыцарским кодексом чести, безусловно, служили источником слабости армии герцогов Бургундских, долгое время довольствовавшихся традиционными способами ее организации и комплектования – сбором городских и феодальных ополчений. Как правило, бургундская армия формировалась за счет вассалов и арьер-вассалов герцога, обязанных служить сеньору в течение определенного времени (месяц или 40 дней в зависимости от местных обычаев). Например, для подавления восстания в Генте 1452-1453 гг. герцогу пришлось призвать на службу вассалов почти из всех своих земель. Де Ла Марш перечисляет отряды, ведомые наиболее крупными сеньорами: пикардийцы во главе с графом д’Этампом, бургундцы с Либо де Нефшателем, герцог Клевский со своей армией, Жан де Круа с отрядом из Эно, Филипп де Горн и граф Нассаусский с брабантцами, сеньор де ла Вер с отрядами из Голландии и Зеландии, Симон де Лален и сеньор де Грутхус со знатью Фландрии[1146].

До правления Карла Смелого военная система Бургундского государства не претерпевала значительных изменений[1147]. Такое положение вещей вызывало недовольство герцога. Его причиной было отчасти честолюбие Карла Смелого, не желавшего мириться со столь архаичными структурами[1148], но вместе с тем и понимание превосходства постоянной профессиональной армии с ее совершенно иной структурой (в частности, с появлением пехоты как самостоятельной боевой единицы) и способами комплектования (по сравнению с ополчением феодалов, часто действовавших по собственному усмотрению или согласно нормам рыцарского кодекса). Одним из свидетельств в пользу этого предположения является уже упоминавшееся замечание Оливье де Ла Марша по поводу того, что в бою необходимо подчиняться командующему. Не вдаваясь в подробности причин, побудивших Карла Смелого пойти на реорганизацию армии, отметим, что в качестве модели был взят французский вариант, причем, по-видимому, этот опыт был достаточно основательно изучен при бургундском дворе. Оливье де Ла Марш, очень редко интересующийся французскими делами на страницах своих «Мемуаров», уделяет особое внимание реформе армии, проведенной Карлом VII[1149], причем описывает нововведения достаточно подробно и точно: сколько ланс было создано, каков был их состав и т. д. Обращает на себя внимание следующее: автор отдает себе отчет в том, что провести такую реорганизацию и создать в конечном итоге постоянную армию французской монархии помогло наличие постоянной налоговой системы. Он пишет, что в королевстве собиралась талья, посредством которой оплачивалась новая армия.

Помимо де Да Марша, о военных реформах Карла VII сообщают дю Клерк и д’Экуши[1150], что объясняется неординарностью этих мер, а также широким распространением негативной критики нововведений, заставлявших общество содержать армию даже в мирное время. Но любопытно, что в существовании этой постоянной армии Шатлен справедливо видит преимущество короля над герцогом в случае войны между ними. Он указывает на порядок и на постоянное совершенствование воинов[1151].

Однако, несмотря на все трудности, такая армия была создана и в Бургундском государстве. После «переходного» варианта, когда солдат находился дома и был наготове в любой момент прийти на службу, получая сокращенное жалованье, в 1470 г. стали набирать ордонансные роты. Законодательно это было установлено по Абвильскому ордонансу, согласно которому была создана армия в 1250 копий, разделенная на 12 рот[1152]. Капитаном первой роты стал Оливье де Да Марш[1153]. Последующие ордонансы, как отмечает Ф. Контамин, внесли изменения в организацию войск, иерархию командования, оснащение, проведение учений[1154]. Как и в королевской армии, предусматривалось существование пехоты в качестве самостоятельной боевой единицы, что значительно меняло положение пешего воина. Безусловно, учитывался и французский вариант, но важно и то, что при бургундском дворе, видимо, также осознавали роль инфантерии. Не случайно де Да Марш обращает внимание на швейцарцев, а также на отряды итальянских наемников, прибывших к Карлу Смелому, у которых имелась хорошая пехота[1155].

При назначении капитанов[1156] и комплектовании армии учитывался профессионализм и опыт, что, впрочем, не сказалось на ее социальном составе: она по-прежнему большей частью состояла из представителей дворянства[1157]. Одной из отличительных черт стало значительное число итальянских капитанов на службе у Карла Смелого.

Но всё же временная разница между созданием постоянной армии во Франции и попытками подобного рода в Бургундии составила около 30 лет. К тому же нельзя забывать и о том, что, в отличие от французских королей, бургундские герцоги не могли рассчитывать не только на большие доходы от налогообложения, но даже на постоянное их получение, что было связано с отсутствием системы постоянных налогов.

Изменения в структуре и способах комплектования армии не принесли положительных результатов для Бургундского государства. Парадокс заключается в том, что все военные успехи герцогов Бургундских пришлись на период сохранения архаичных способов военной организации, а поражения Карла Смелого и крушение его государства – на время реформирования армии, тогда как в истории Франции позитивные сдвиги в Столетней войне соответствовали решительным действиям монархии на пути превращения армии в постоянную, а неудачи – отходу от этой линии[1158]. Впрочем, в случае с Бургундским принципатом дело обстояло сложнее. Можно говорить о том, что Карл Смелый, используя французский пример, попытался пройти весь длительный и постепенный путь трансформации военной организации за более короткий срок, чем это сделала королевская власть во Франции. Последняя еще со времен Людовика IX Святого предпринимала попытки поставить под свой контроль всё, что связано с ведением боевых действий: запрещала частные войны, унифицировала право постоя, содержания войска и т.д.[1159] Также постепенно монархия стремилась заменить вассальную службу контрактной. Иными словами, реформам Карла VII предшествовала огромная работа, главной целью которой было изжить феодальные основы организации и структуры армии. Этот процесс был чрезвычайно длительным и тяжелым. Оценивать преобразования Карла Смелого в военной сфере, основываясь только на его неудачах в последних сражениях, весьма трудно, как, впрочем, невозможно однозначно судить обо всех его реформах. То малое время, что было отпущено последнему герцогу Бургундскому из династии Валуа, не позволило реализовать на практике все задуманные им новшества.

Выбор рассмотренного аспекта (антитеза рыцарь – буржуа) в изучении социальных идей бургундских авторов продемонстрировал, что они были далеки от слепого следования сложившимся в обществе стереотипам. Корпоративная солидарность заставляла их видеть опору власти в рыцарстве, считать его основной военной силой, указывая на порочность и праздность горожан, не способных вести боевые действия с присущими второму сословию храбростью и благородством и заботящихся только о своем благе. Однако определялось ли это отношение только фактом принадлежности к самому этому сословию? Приведенный материал позволяет дать отрицательный ответ на этот вопрос. Негативное отношение к представителям городов зачастую обуславливается многими факторами. Одним из главных, на наш взгляд, был жизненный опыт каждого автора. Шатлен с его стремлением дистанцироваться от городского сословия, из которого он происходил, с особым рвением указывал на недостатки выходцев из третьего сословия. Оливье де Да Марш или Жан де Энен, лично участвовавшие в войнах с Гентом или Льежем, не могли дать положительный отзыв о представителях этих мятежных городов. Тот же де Да Марш и Жан Молине являлись свидетелями последовавших за гибелью Карла Смелого восстаний в Генте и Брюгге, в ходе которых были отменены все нововведения герцога, призванные укрепить единство Бургундского государства. Казни восставшими многих приближенных герцога (например, канцлера Гийома Югоне и сеньора де Эмберкура), несмотря на заступничество Марии Бургундской, пленение Максимилиана Габсбурга демонстрировали политическую силу городов Фландрии в условиях крушения принципата. Однако она подпитывалась и разобщенностью в рядах крупной аристократии, желавшей извлечь выгоды из сложившейся ситуации и свести счеты со своими политическими оппонентами. При этом жажда улучшить свое положение, материальное и политическое, отодвигала на второй план выполнение ее непосредственных обязанностей – защиты государства от врага. Панегирики рыцарству не могли заставить бургундских авторов закрыть глаза на недостатки представителей этой социальной группы, поведение которой часто уже не отвечало потребностям времени. Таким образом, кодекс чести, стремление добиться личной славы не могли служить оправданием безрассудству рыцарей в сражениях, от исхода которых зависит судьба государства. Предательства многих знатных сеньоров уже на следующий день после гибели герцога, а также стойкое сопротивление французской агрессии многих городов заставляли хронистов по-иному взглянуть на представителей двух сословий.

Отношения Бургундии и Гелдерна в 60-70–е гг. XV в. в освещении бургундских хронистов[1160]

Конфликт между Бургундией и Гелдерном и присоединение Гелдерна к Бургундскому государству представляют собой последний этап в занявшем более столетия процессе формирования владений герцогов Бургундских. Он в разной мере освещался и неоднозначно оценивался историками того времени. От чего зависела расстановка акцентов в описании гелдернских событий тем или иным хронистом? На этот вопрос мы попытаемся ответить в данной главе.

Гелдерн, одно из княжеств в восточной части Нидерландов, стал играть заметную роль в регионе значительно раньше, чем соседние герцогства Клеве и Юлих. Первоначально отношения между Бургундией и Гелдерном носили враждебный характер из-за территориальных противоречий с Брабантом. Основатель бургундской династии Филипп Храбрый (1363-1404) поддерживал герцогиню Иоанну Брабантскую (1356-1406), чьи права на ряд владений после смерти ее мужа герцога Венцеслава Люксембургского (1337-1383) оспаривал другой Венцеслав Люксембургский, король Германии (1376-1400) и Чехии (1378-1419), и его союзник Вильгельм, герцог Юлиха и Гелдерна (1380-1402)[1161].

Герцоги Бургундские стали заключать союзы с герцогами Гелдернскими с конца 20-30-х гг. XV в.: герцог Гелдерна Арнольд (1423-1465,1471-1473) заключил альянс с Филиппом Добрым (1419-1467), боровшимся с Якобой Баварской (1417-1428/1433) за Голландию, а также поддержал его против епископа Утрехта Рудольфа ван Дипхолта (1423-1455) в 1426-1427 гг. В 1435 г. Арнольд Гелдернский входил в состав бургундской делегации на переговорах в Аррасе. С этого времени Гелдерн вошел в сферу интересов бургундских герцогов[1162]. Но на протяжении правления Филиппа Доброго и Карла Смелого (1467-1477) правители Гелдерна из династии Эгмонтов – Арнольд, а затем его сын Адольф выступали как союзниками Бургундского государства, так и его противниками[1163]. При выстраивании отношений с Гелдерном герцоги Бургундские использовали проверенные временем средства, одним из которых являлось заключение династических браков. Так, Арнольд Гелдернский с 1430 г. был женат на Екатерине Клевской (1417-1479), племяннице Филиппа Доброго, а его сын Адольф – с 1463 г. на Екатерине Бурбонской (1440-1469), сестре графини де Шароле и супруги будущего Карла Смелого Изабеллы[1164]. Другим, без сомнения, важным инструментом включения в сферу влияния Бургундского дома правителей соседних политических образований и местной элиты был орден Золотого руна. Молодой Адольф Гелдернский получил цепь рыцаря ордена из рук Филиппа Доброго на капитуле в Сент-Омере в 1461 г.[1165]

Тем не менее, несмотря на эти связи – династические и братские в рамках рыцарского ордена, – отношения Бургундского государства и Гелдерна не всегда развивались гладко. В 1450-е гг. герцог Арнольд занял сторону противников Филиппа Доброго по «люксембургскому» вопросу – права на герцогство Люксембург предъявляли также Вильгельм III Саксонский (титулярный герцог Люксембурга в 1457-1469), король Венгрии и Чехии Ладислав (Ласло V) Постум из династии Габсбургов, а затем и король Франции Карл VII[1166].

В 1456 г. Филипп и Арнольд столкнулись из-за кандидатуры на епископский престол в Утрехте. Филипп Бургундский желал видеть епископский посох в руках своего незаконнорожденного сына Давида, а Арнольд прочил на это место Стефана Баварского[1167]. Именно в это время внутри самой правящей династии Гелдерна зародился конфликт, который привел в конечном итоге к политическому кризису в Гелдерне в 1460-х – начале 1470-х гг. и к вмешательству герцогов Бургундских в дела княжества. В противовес герцогу Арнольду Филипп Добрый стал поддерживать его сына Адольфа, который, по-видимому, находился под сильным влиянием матери. Екатерина Клевская пыталась всеми силами противиться антибургундской политике своего мужа. Филипп, опираясь на недовольство в Гелдерне не слишком успешным управлением Арнольда, предложил заменить его на герцогском престоле сыном Адольфом, но эта идея встретила сопротивление со стороны городов[1168]. В 1459 г. конфликт вспыхнул вновь[1169]. При посредничестве Вильгельма ван Эгмонта[1170], младшего брата Арнольда, конфликт был урегулирован благодаря подписанию 13 октября 1459 г. договора в Батенбурге, согласно которому Адольф получил управление столицей Гелдерна Неймегеном и его окрестностями, а также Дутинхемом[1171].

И всё же эти полученные благодаря бургундской поддержке права не смогли удовлетворить амбиции наследного принца Гелдерна. В 1464 г. Адольф при помощи своей матери попытался организовать государственный переворот и отстранить отца от власти, однако потерпел неудачу и отправился в паломничество в Святую землю. Его возвращение в январе 1465 г. должно было привести к окончательному примирению отца и сына, однако закончилось новой попыткой Адольфа захватить власть в Гелдерне, на этот раз удачной. В ночь на 10 января 1465 г. Адольф заточил своего отца в тюрьму, вынудил его отречься и провозгласил себя герцогом[1172]. Захват власти был поддержан гелдернской знатью и всеми крупными городами, включая Неймеген.

События 1465 г. положили начало политическому кризису в Гелдерне, в который оказались втянуты соседнее герцогство Клевское и Бургундское государство. После ареста Арнольда его сыном в конфликт вмешался Иоанн, герцог Клевский, выступивший на стороне Арнольда[1173]. Поскольку Адольф и Иоанн были рыцарями ордена Золотого руна, это привело к ситуации, строжайше запрещенной орденскими статутами, – к вооруженным столкновениям между рыцарями ордена[1174]. Карл Смелый попытался выступить посредником между противоборствующими сторонами и примирить герцога Клевского с Адольфом. На заседании капитула ордена в 1468 г. в Брюгге Карл призвал всех прекратить противостояние, а Адольфу было приказано освободить отца. Однако молодой герцог не собирался уступать завоеванные позиции. Летом 1468 г. его войска одержали решительную победу над силами Иоанна Клевского, что в значительной степени укрепило позиции Афольфа в Гелдерне и уверенность герцога в собственных силах[1175].

Тем не менее в конце 1470 г. Адольф всё же прибыл к герцогу Бургундскому для переговоров. Карл настаивал на том, чтобы Адольф освободил для участия в них отца[1176]. К этому требованию присоединился и папа Римский[1177]. В декабре 1470 г. Карл отправил в Гелдерн отряд, который должен был освободить Арнольда[1178]. Арнольд был доставлен к Карлу Смелому в Эден[1179] и некоторое время содержался при дворе герцога. Используя свои права как суверена ордена Золотого руна, Карл снова попытался оказать влияние на Адольфа с целью примирить его с отцом. Но вскоре герцог Бургундский обвинил Адольфа в союзе с врагами (подробнее речь об этом пойдет ниже). 10 февраля 1471 г. Адольф сумел покинуть бургундский двор, где, видимо, его удерживали силой, но был пойман и арестован в Намюре через несколько дней. Вплоть до гибели Карла Смелого в битве при Нанси в 1477 г. Адольф содержался под арестом[1180]. 7 декабря 1472 г. Арнольд лишил своего сына наследства и признал своим преемником герцога Бургундского, несмотря на возражения Штатов Гелдерна. После смерти Арнольда Гелдерн был занят бургундской армией в июне-июле 1473 г.[1181]

Эти яркие события, завершившиеся присоединением к Бургундскому государству новых земель, должны были, казалось бы, привлечь к себе внимание современников, в т. ч. бургундских историков. Но, освещая вышеупомянутые события в Гелдерне и рассказывая о роли в них Карла Смелого, бургундские хронисты весьма немногословны.

Официальный историк Бургундского дома Жорж Шатлен (1415-1475) в хронике мало интересуется Гелдерном и его правителями. Однако Шатлен всё же коротко сообщает о враждебных действиях Арнольда Гелдернского в 1450-е гг. и о противодействии ему его супруги и сына[1182]. Также хронист отмечает присутствие Адольфа Гелдернского в 1457 г. на крестинах дочери Карла Смелого Марии Бургундской[1183], что, вероятно, указывает на особое положение Адольфа при бургундском дворе в то время и расположение к нему Карла, тогда еще наследного принца. Еще одним эпизодом, привлекшим внимание Шатлена стало заключение в 1463 г. брака Адольфа с Екатериной Бурбонской[1184], что, безусловно, рассматривалось бургундской стороной как важное событие, укрепившее родственные связи между Гелдерном и Бургундией[1185]. Дальнейшие события в Гелдерне не находят практически никакого отражения в хронике Шатлена (сохранившиеся до наших дней фрагменты этого произведения заканчиваются событиями 1470 г.[1186]). Единственное, о чём хронист упоминает, это отсутствие герцогов Клевского и Гелдернского (а именно Адольфа) на капитуле ордена Золотого руна в Брюгге в 1468 г., т. е. на первом капитуле после смерти Филиппа Доброго. Причиной отсутствия этих герцогов Шатлен называет войну между ними, но не посвящает читателя в истоки противостояния двух рыцарей ордена[1187].

Другой бургундский хронист и государственный деятель Оливье де Да Марш также уделяет «гелдернскому вопросу» не слишком много внимания. В «Мемуарах» (написанных в 1470-1475 гг.), в главе, посвященной бургундскому завоеванию Гелдерна и Лотарингии, де Да Марш кратко сообщает об аресте Арнольда своим сыном. Историк отмечает недовольство Карла Смелого столь непочтительным поведением Адольфа и упоминает, что сам Адольф был заключен герцогом Бургундским и не получил свободы до смерти Карла[1188]. Дальнейшее повествование сводится к рассказу о завоевании Гелдерна и Зютфена, которое прошло без видимого сопротивления[1189]. Подводя итог главы, де Да Марш констатирует, что Карлу удалось очень быстро стать правителем Гелдерна, а затем и Лотарингии[1190].

В пространном «Введении» к «Мемуарам», добавленном де Ла Маршем к своему труду позднее, уже около 1490 г., и написанном для юного Филиппа Красивого Габсбурга, внука Карла Смелого и наследника его владений, историк также лишь вскользь касается гелдернского сюжета. Он сообщает, что Карл отправился завоевывать это герцогство после капитула ордена Золотого руна в Валансьене в 1473 г. де Ла Марш также отмечает, что завоевание Гелдерна и Зютфена внушило страх жителям всех соседних земель и особенно непокорных фризов, которые испугались так, как будто бы герцог уже дошел до Девентера, Кампена и Зволле[1191]. Интересно, что сообщая о состоявшейся после захвата Гелдерна встрече Карла и императора Фридриха III, историк ничего не говорит об оммаже, принесенном герцогом Бургундским за Гелдерн, при этом подчеркивая стремление договориться о браке между родителями Филиппа Красивого – Марией Бургундской и будущим императором Максимилианом Габсбургом[1192].

Еще более краток Жан де Энен, также составивший «Мемуары». Во второй части труда, который был написан им с чужих слов, он упоминает лишь о том, что Карл Смелый отправился в поход против Гелдерна 18 мая 1473 г. после завершения капитула ордена Золотого руна в Валансьене, на котором отсутствовали Адольф Гелдернский (автор уточняет затем, что он находился в заключении у герцога Бургундского) и Иоанн Клевский[1193]. Как бывшего участника многих походов бургундской армии, де Энена интересовали некоторые подробности, связанные с завоеванием герцогства, и он сообщает читателям о сопротивлении, оказанном его столицей – Неймегеном. Ничего не упоминая о причинах и предыстории конфликта, мемуарист констатирует, что в Неймегене были захвачены малолетние дети Адольфа, а сам Карл, покорив Гелдерн, принес за него оммаж императору и стал считать его собственным владением, хотя и Адольф, и его наследники были живы. Эту оговорку можно расценить как не самую положительную оценку де Эненом действий герцога Бургундского, но рассказ историка слишком отрывочен и лаконичен, чтобы с уверенностью утверждать это[1194].

Наиболее подробно о событиях, связанных с присоединением Гелдерна к бургундским владениям, сообщают Филипп де Коммин и Тома Базен. Де Коммин, судя по его рассказу, сам был непосредственным участником некоторых важных событий в истории Гелдерна, ибо выступал в роли посланника Карла Смелого к Адольфу в 1470 г. Он должен был передать последнему новые предложения от герцога Бургундского по урегулированию ситуации. По словам де Коммина, Адольф «однажды вечером схватил своего отца, когда тот собирался идти спать, провел его босым в очень холодную пору пять немецких лье, заключил в подвал башни, куда почти совсем не проникал свет, кроме как через слуховое окошко, и продержал его там пять лет»[1195]. Далее де Коммин кратко говорит о посредничестве папы Римского и императора (Фридриха III), которые повелели герцогу Бургундскому любыми способами освободить Арнольда из тюрьмы. Мемуарист отмечает, что Карл так и сделал, ибо Адольф не осмелился ему отказать, «видя, сколь многие важные лица вмешались в это дело, и боясь герцога Бургундского»[1196].

Также де Коммин рассказывает о бесконечных спорах отца с сыном при дворе Карла Смелого, о том, как Арнольд вызывал своего сына на поединок. Важным представляется замечание де Коммина о симпатии, которую питал Карл Смелый к Адольфу. Мемуарист пишет, что именно поэтому герцог пытался примирить отца с сыном, сохранив за первым титул герцога и пообещав Арнольду пенсион в 3 тысячи флоринов, а за вторым – фактическое управление герцогством и практически все доходы от него. Однако примирение не состоялось, ибо молодой герцог был настроен враждебно по отношению к отцу, который, по его словам, «пробыл герцогом 44 года – так пора уже и ему <Адольфу. – Р. А.> стать герцогом»[1197]. Далее де Коммин сообщает об аресте Адольфа, его освобождении в 1477 г. (спустя 6 лет) гентцами, намеревавшимися женить его на Марии Бургундской[1198], и его гибели при осаде Турне в конце июня того же 1477 г.[1199]

Несомненно, де Коммин приводит данный рассказ не только для того, чтобы дать читателю наставление, хотя он и отмечает свое желание показать, что «подобные жестокости и злодеяния не остаются безнаказанными», а также подчеркивает «безрассудство» Адольфа[1200]. Переход на сторону французского короля наложил отпечаток на мемуары Филиппа де Коммина[1201]. Образ недальновидного Карла Смелого отчетливо противопоставлен фигуре мудрого короля Франции[1202]. Задачей Коммина в первой главе четвертой книги, где историк и рассказывает историю Адольфа Гелдернского, было продемонстрировать упрямство, с которым Карл Смелый пытается вмешаться в дела княжеств, расположенных на западных границах Империи, одним из которых был Гелдерн. По свидетельству де Коммина, завоевав это герцогство, Карл вернулся в свои земли, «преисполненный гордости». После успеха в Гелдерне герцог Бургундский решил вмешаться в дела Германии, в частности – в борьбу за власть в Кёльнском епископстве, поддержав Рупрехта Баварского[1203].

Однако для этого Карлу был необходим мир с Францией, что позволило бы избежать войны на два фронта. Де Коммин замечает, что некоторым советникам Людовика XI казалось, что не следует продлевать мир с Бургундией. Но «более мудрые» рекомендовали королю сделать это, предвидя, что Карл Смелый увязнет в германских проблемах и сам себя погубит[1204]. Де Коммин под «более мудрыми» в данном случае имел в виду, конечно, себя.

Ю. П. Малинин и Ж. Бланшар сходятся во мнении, что это утверждение не соответствует действительности и что де Коммин выставляет себя и Людовика в наилучшем свете[1205]. Мемуарист стремится подчеркнуть мудрость короля и его советников, которые якобы предполагали, что Карл Смелый, получив свободу действий благодаря перемирию с Францией, из-за неуемного властолюбия и бурного темперамента в итоге потерпит полное поражение[1206]. Однако, можно предположить, что это решение пришло к королю позднее, после 1474 г. В начале же 1470-х гг. его бездействие и продление перемирия с Карлом было вызвано скорее недостатком сил для того, чтобы повлиять на ход событий, нежели мудростью монарха[1207].

Второй историк, подробно сообщающий нам о событиях, связанных с Гелдерном, – епископ Лизьё Тома Базен[1208]. По сравнению с де Коммином он менее красноречив. Однако Базен рассказывает о весьма интересных деталях этого конфликта. Во-первых, как и Ж. Шатлен, на первом этапе конфликта французский историк признает наличие оппозиции герцогу Арнольду внутри Гелдерна, которую возглавляли его сын и жена. Противники герцога были недовольны его политикой и, в частности, неспособностью обеспечить безопасность своим подданным. Это в итоге и привело к отстранению Арнольда от власти[1209].

Во-вторых, Базен отмечает, что вмешательство герцога Бургундского уже во время правления Адольфа было вызвано и защитой интересов самого Бургундского государства, ибо Адольф заключил союзы с врагами Карла Смелого – некоторыми знатными фамилиями Голландии и фризами. Попытки Адольфа отрицать существование этих союзов не увенчались успехом, так как в руки герцога Бургундского попали письма с личной подписью и печатью Адольфа. Именно это и вызвало арест молодого герцога Гелдернского. Таким образом, рассказ Базена помогает понять причину упоминания О. де Да Маршем устрашающего воздействия, которое оказало на фризов известие о завоевании Карлом Смелым Гелдерна. Сам Базен также сообщает об охватившем фризов страхе, вызванном опасениями того, что герцог Бургундский продолжит свое наступление в направлении их областей. Подобное развитие событий было вполне вероятным, т.к. Базен упоминает о претензиях на власть над землями фризов, которые предъявляли как графы Голландии (присоединенной к бургундским владениям еще при Филиппе Добром), так и предыдущие правители только что завоеванного Карлом Смелым Гелдерна[1210].

Описывая само завоевание Гелдерна, французский историк рассказывает о том, что города и знать герцогства не захотели признавать власть Карла, а также о достаточно серьезном сопротивлении, оказанном бургундским войскам некоторыми городами Гелдерна (Венло, Неймегеном). По сообщению Базена, Карл Смелый, захватив Неймеген, в наказание лишил жителей столицы Гелдерна их привилегий и обязал выплачивать контрибуцию[1211].

Из повествования Базена также становятся более понятными причины изменения отношения Карла Смелого к Адольфу Гелдернскому. Выше упоминалось, что на него делал ставку еще Филипп Добрый, неслучайно посвятивший его в рыцари ордена Золотого руна и женивший на представительнице дома Бурбонов. Вероятно, и Карл Смелый возлагал на Адольфа определенные надежды, полагая, что он будет проводить политику в русле бургундских интересов. Вполне возможно, что симпатии Карла к Адольфу, о которых пишет де Коммин, объяснялись и свойством через супругу Карла Изабеллу.

Хорошему отношению герцога Бургундского к этому правителю Гелдерна в какой-то период мог также способствовать конфликт Адольфа с отцом. Карл, как никто другой, понимал, что это такое. Его ссора с Филиппом Добрым продолжалась почти 10 лет и грозила закончиться лишением Карла наследства. Карл мог помнить, что престарелый отец находился под влиянием враждебно настроенных к бургундскому принцу представителей крупной аристократии, в частности семейства де Круа, и некоторые внешнеполитические действия Филиппа Доброго наносили вред интересам Бургундского государства. Например, Филипп позволил французскому королю Людовику XI вернуть себе города на Сомме, которые были яблоком раздора между Францией и Бургундией с 1435 г.[1212] Это предположение, безусловно, весьма трудно, если не сказать невозможно, подтвердить сведениями из каких-либо источников, однако оно вполне могло влиять на отношение Карла к Адольфу. Тем более что в случае конфликта между Арнольдом и Адольфом стороны также во многом винили влияние дурных советников[1213].

Стоит отметить, что желание де Коммина убедить всех в безрассудности Карла Смелого, решившего вмешаться в германские дела, в течение долгого времени оказывало влияние на исследователей, которые представляли себе внешнюю политику этого герцога Бургундского как не слишком хорошо продуманную авантюру. Однако завоевание Гелдерна вполне укладывалось в рамки начавшейся еще при Филиппе Добром политики закрепления бургундских позиций на территории империи[1214].

Захват Гелдерна стимулировал и план Карла Смелого короноваться в качестве римского короля в ноябре 1473 г. Одним из любопытных эпизодов, произошедших во время переговоров герцога Бургундского с императором Фридрихом III в ноябре 1473 г. в Трире, стала имперская инвеститура Карлу в качестве герцога Гелдернского. Первый раз за всю историю Бургундского дома Валуа герцог приносил оммаж императору за имперскую землю. Филипп Добрый, например, присоединяя к своим владениям Брабант, Люксембург или другие имперские земли, никогда не соглашался на признание их зависимости от империи, объявляя аллодиальный статус своих новых владений[1215].

Оммаж императору был принесен Карлом с крайней неохотой. По сообщению Тома Базена, описавшего эту пышную церемонию, Карл Смелый прибыл в сопровождении знамен, на которых в числе гербов других его владений был и герб Гелдерна. Герцог Бургундский произнес свою клятву настолько тихо, что услышать ее могли только те, кто стоял близко к Карлу и Фридриху[1216]. По всей вероятности, оммаж должен был узаконить переход Гелдерна к Бургундскому дому, ибо это герцогство было получено в результате завоевания, а не наследования. С другой стороны, это мог быть лишь дипломатический ход в целях добиться главного – коронации. Ведь оскорбленный своим сыном Арнольд признал Карла Смелого законным наследником[1217]. Возможно, поэтому Базен сообщает, что герцог Бургундский не удовлетворился получением от императора титула герцога Гелдерна, желая восстановления существовавшего некогда Бургундского королевства и приобретения его короны[1218]. Но для нас более примечателен тот факт, что об инвеституре не пишет ни один из непосредственно бургундских историков, за исключением лишь вкратце упомянувшего о ней де Энена.

Данная работа в основном построена на анализе сообщений и оценок, содержащихся в бургундской и французской историографии того времени. Но другие виды источников дают нам прекрасную возможность услышать голос одного из главных действующих лиц конфликта между Гелдерном и Бургундией – герцога Карла Смелого. Речь идет, прежде всего, о протоколах капитулов ордена Золотого руна. Наиболее интересным для нас является запись выступления герцога на капитуле 1473 г., т. е. в преддверии завоевания Гелдерна, открывающая исследователям некоторые подробности в отношении рассматриваемого конфликта и попыток его разрешения.

Карл Смелый начинает с краткого рассказа о событиях 1465-1471 гг. – конфликте Арнольда с Адольфом, акцентируя внимание рыцарей ордена на неподобающем обращении сына с отцом. Герцог отмечает, что пытался выступить посредником между ними. Как суверен ордена Золотого руна он призывал Адольфа к примирению с отцом под страхом исключения из ордена. Далее Карл переходит к рассказу о своих встречах с Адольфом в Эдене и Дуллане[1219], отмечая, что призвал герцога Гелдерна ответить на обвинения «перед его правосудием». Но Адольф ответил, что не признаёт над собой власти ни одного живущего государя, за исключением императора. При этом герцог Гелдерна вел себя непочтительно и дерзко. Затем, уже находясь под арестом, Адольф в ответ на приглашение принять участие в капитуле ордена или назначить своего представителя, отказался это сделать. При этом Карл признаёт, что Адольф является в данный момент его пленником, но надеется, что он образумится и будет ему таким же добрым родственником и другом, каким является по отношению к нему Карл Смелый[1220].

В речи герцога обращают на себя внимание несколько моментов. Во-первых, нежелание Адольфа признать герцога Бургундского своим сеньором. Де-юре он им и не являлся, т.к. Гелдерн находился в вассальной зависимости только от императора, а не от герцога Бургундского. Однако Карла Смелого, видимо, чрезвычайно задело то, что Адольф отказывался признать его верховенство хотя бы в рамках ордена Золотого руна, в котором Карл являлся сувереном. Во-вторых, Карл Смелый обвинил Адольфа в неблагодарности (ingratitude) по отношению к Бургундскому дому. Можно предположить, что речь идет о том, что Адольф не проводил ориентированную на Бургундию политику (как герцогство Клевское, например), которую от него ожидали Филипп Добрый и Карл Смелый, первоначально поддерживавшие Адольфа в борьбе против отца. В протоколах открыто сказано, что молодой герцог пренебрег честью и любовью, которые Карл ему выказал, дав пенсион, а также усилиями герцога Бургундского и его совета, стремившихся урегулировать проблему между Адольфом и его отцом[1221].

История отношений герцогов Бургундских и Гелдерна во многом является «показательным примером» внешней политики Бургундского государства, нацеленной на расширение его владений и сферы влияния. Этому способствовали такие мирные инструменты, как установление династических связей, привлечение правителей соседних княжеств и элиты этих земель к бургундскому двору с помощью избрания их в члены ордена Золотого руна. В то же время, в случае необходимости, герцоги прибегали к насильственным методам установления своей власти и поддержания влияния.

Рассмотренное нами отношение бургундских и французских хронистов к освещению «гелдернского вопроса» свидетельствует о том, что авторы преследовали различные цели. Ж. Шатлен, Ж. де Энен и О. де Ла Марш уделяют проблеме Гелдерна сравнительно немного внимания. В случае с Шатленом мы не можем сделать каких-либо выводов о возможном содержании, степени подробности изложения утерянной части его труда, в том числе главы, посвященной завоеванию Гелдерна, или сделанных в ней автором акцентах. Де Энен, который провел вторую часть своей жизни в родовом имении, возможно, не обладал достаточным количеством сведений для составления более пространного рассказа о событиях. Что касается де Ла Марша, как уже отмечалось, он писал «Мемуары» для юного принца Филиппа Красивого и, вероятнее всего, стремился не просто описать во всех подробностях историю Бургундского дома, а прославить его[1222]. В соответствии с этой целью де Ла Марш подбирал эпизоды «Мемуаров», в меньшей степени освещая внутренний конфликт в Гелдерне и делая акцент на ярких военных успехах деда Филиппа Красивого. Де Коммин пытался в рассказе о завоевании Гелдерна и влиянии этого события на дальнейшую политику Карла Смелого оправдать свою концепцию о безрассудном вмешательстве герцога Бургундского в дела империи. В то же время Тома Базен, будучи в данном случае относительно беспристрастным автором, доносит до нас краткий, но снабженный любопытными деталями рассказ, который позволяет глубже понять мотивацию некоторых поступков герцога Бургундского.

Приложение 1

Связи Бургундской ветви династии Валуа и династии герцогов Гелдерна (Эгмонтов)[1223]

Часть IV

Придворные историографы: политика и мифология

Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV в[1224].

Вопрос о назначении истории всегда был и остается одним из важнейших в анализе исторического познания. В эпоху Средневековья история долгое время не рассматривалась как самостоятельная область знания, являясь «общим достоянием»[1225] теологии, права, искусства, т. е. выполняла по отношению к ним вспомогательную роль. В истории видели источник примеров, достойных подражания (согласно функции истории-наставницы), но часто исторические сведения использовались и в политических целях. Это неудивительно, особенно для традиционного общества, каковым являлось средневековое. Нацеленное на обычай и, следовательно, на традицию, оно черпало в прошлом примеры и доказательства, оправдывающие окружающую его действительность. История могла дать весомый аргумент в пользу того или иного существующего явления, в том числе предоставить основания для различных политических проектов и авантюр, помочь любой правящей династии доказать свою легитимность, т. е. была одной из форм идеологии, средством пропаганды. Не случайно именно к истории обратились бургундские герцоги, когда перед ними встала проблема обоснования претензий на независимость созданного ими государства.

Филипп Добрый, видимо, первым осознал необходимость найти в прошлом прецеденты существования Бургундии, правитель которой не был бы связан вассальными обязательствами с французской короной. Такая задача была выполнена придворным переводчиком герцога Жаном Вокленом, преподнесшим герцогу прозаическое сочинение о Жираре Руссильонском, основанное на раннесредневековом эпосе, главный герой которого в борьбе с французским королем Карлом Лысым добивался права не приносить ему оммаж за свои земли. Примерами из истории подкреплялись и претензии герцогов на корону: попытки воссоздания королевства Лотаря или древней Бургундии.

Стремление придать своим владениям статус королевства являлось одним из основных направлений политики двух последних герцогов из династии Валуа – Филиппа Доброго и Карла Смелого. Особенно близок к этому оказался последний. В результате переговоров с императором Фридрихом III Габсбургом Карлу Смелому удалось добиться его согласия на воссоздание Бургундского королевства. Однако это была лишь малая часть задуманного герцогом плана. Главной целью было получение короны Римского короля в обмен на брак единственной дочери герцога Марии с Максимилианом, сыном императора, что в дальнейшем, вероятно, могло принести герцогу и императорский титул[1226]. Но Фридрих III был согласен лишь на возведение владений герцога, находящихся на территории империи, в статус королевства на условиях принесения оммажа императору[1227]. Видимо, эта несогласованность, а в большей степени нежелание курфюрстов получить в лице герцога могущественного конкурента на имперском пространстве, привели в конечном итоге к неприятной для Карла Смелого ситуации: в тот момент, когда всё было приготовлено к коронации в Трире (ноябрь 1473 г.), император Фридрих III Габсбург внезапно покинул город[1228]. Мечта бургундских герцогов так и осталась нереализованной. Но даже несмотря на конечную неудачу этих планов, Бургундский принципат, просуществовавший немногим более века, играл одну из ведущих ролей на европейской арене, заставляя всех государей считаться с «Великими герцогами Запада».

Получив герцогство Бургундию в апанаж в 1363 г., Филипп Храбрый и его наследники заметно расширили свои владения разнообразными способами: войнами, матримониальной политикой, наследованием выморочных земель[1229]. Но быстрый территориальный рост Бургундского принципата в конечном итоге определил его слабость. Являясь объединением различных по уровню экономического и политического развития, а также по составу населения территорий, это государство отличалось не только отсутствием внутреннего единства, но и неэффективностью органов власти. Например, долгое время не удавалось создать единые Парламент и Палату счетов для территорий de par-de<;a, т. е. Нидерландов. Что же касается населения, то достаточно сказать об отсутствии языкового единства среди подданных герцогов, которым часто приходилось обращаться к сословиям на заседаниях штатов с помощью переводчика.

Преодолеть все эти трудности герцоги Бургундские не смогли, несмотря на энергичные попытки Карла Смелого, предпринявшего ряд мер по централизации принципата. Реформы не принесли желаемого результата и не справились с проявлениями местного сепаратизма. Потерпела неудачу и официальная пропаганда, особенно в самой Бургундии, население которой продолжало считать себя частью Французского королевства. Тем не менее попытка доказать обратное была предпринята, и важную роль сыграли именно исторические сведения, что будет показано ниже.

Герцоги Бургундские были не единственными правителями, осознававшими значимость истории для обоснования своих политических амбиций, а также ее роль в создании единой нации. Учитывая острое соперничество Бургундского принципата с французскими королями, уместнее привести некоторые примеры политических мифов, служивших тем же целям. Они достаточно хорошо известны. Это теория о троянском происхождении французов, утверждавшая древность народа; легенды, связанные с принятием христианства Хлодвигом, следующий из этого вывод об особом статусе французских королей, проявившемся в титуле «наихристианнейший», и т. д. Политические мыслители, опираясь на эти сведения, предоставленные историками, утверждали идею об особой избранности французов и Французского королевства, предопределенной еще с момента их появления[1230]. Самих же французских королей сравнивали с ветхозаветными царями. Всё это оправдывает мнение исследователей о том, что в Средние века история и историки находились на службе у государства[1231].

Можно констатировать, что бургундские герцоги – и Филипп Добрый, и Карл Смелый – умело оперировали историческими фактами (в том числе и легендарными), подкрепляя ими свои политические проекты. «Мемуары» историка и политического деятеля Оливье де Ла Марша дают возможность оценить методы использования подобных примеров из истории.

Оливье де Ла Марш был всецело предан Бургундскому дому. Попав ко двору герцога Филиппа Доброго в эпоху наивысшего расцвета Бургундского принципата, он остался верен «бургундскому делу» даже после краха политики Карла Смелого. Де Ла Марш представляет нам еще и любопытнейший пример карьеры придворного, ибо прошел весь путь по иерархической лестнице от пажеской службы вплоть до должности первого мэтр-д'отеля. Но его деятельность не ограничивалась только службой при дворе – он выполнял различные поручения своего государя, будь то дипломатические миссии или опасные секретные мероприятия (например, похищение герцогини Савойской по приказу герцога). Не оставляет он и свои обязанности по организации всевозможных праздников при герцогском дворе: это и знаменитый Банкет Фазана в Лилле в 1453 г., и грандиозные свадебные торжества 1468 г. в Брюгге, и т. д. После гибели Карла Смелого при Нанси 5 января 1477 г. де Ла Марш становится воспитателем Филиппа Красивого, сына Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга. Таким образом, сведения этого высокопоставленного бургундского придворного представляют особую ценность, ибо они позволяют не только увидеть точку зрения самого автора по тому или иному вопросу, но также пролить свет на те идеи и сюжеты, которыми «великие герцоги Запада» оперировали в своей политической пропаганде.

Оливье де Ла Марш начал работать над «Мемуарами»[1232], видимо, с 1471 г., а закончил, уже находясь на службе у Максимилиана Габсбурга. «Мемуары» состоят из трех частей: введения и двух книг, в которых описываются события 1435-1467 гг. и 1467-1488 гг. соответственно. Интересующие нас сведения по ранней истории Бургундского государства содержатся во введении, которое является самой поздней частью сочинения по времени создания и датируется приблизительно ок. 1490 г.[1233] Основной задачей автора, по его словам, было показать древнее происхождение Филиппа Красивого, которому он посвящает свой труд, т. е., по сути, он выстраивает его генеалогию, давая попутно характеристики предкам этого герцога.

Необходимо также отметить, что «Мемуары» Оливье де Ла Марша не так часто попадали в поле зрения отечественных медиевистов. Более активное использование этого источника началась, пожалуй, совсем недавно. В этой связи нужно упомянуть монографию Ю. П. Малинина, где сочинение де Ла Марша выступает как один из ценнейших источников по общественно-политической мысли позднего Средневековья[1234], и работы Н. А. Хачатурян, в которых рассматривается вопрос о функциях герцогского двора в политической системе Бургундского государства, а также его репрезентативная роль в политике укрепления позиций герцогской власти как внутри страны, так и на международной арене[1235].

Выше говорилось, что основная цель использования исторических сведений в политической пропаганде – показать героическое прошлое страны, найти основателя династии, государства, но такого, чтобы с его помощью можно было бы подтвердить более древнее их происхождение. Причем в основном такими прародителями государств и правителей сплошь являются легендарные персонажи.

Уже в VII в. в хронике Фредегара появляется легенда о троянском происхождении франков[1236]: почти все хроники (не исключение и Большие Французские хроники) начинались с повествования о прибытии троянского принца Франсиона после разрушения Трои и основания им государства. Разумеется, бургундским авторам следовало «отыскать» основателя династии бургундских королей, которого можно было бы сопоставить с Франсионом: он должен был подтвердить древность Бургундского королевства[1237]. Этим героем стал Геракл. Выбор, нужно признать, весьма удачный. Каким же образом Оливье де Ла Марш объясняет этот факт? В «Мемуарах» читаем: «…Геракл, путешествуя, направился в Испанию и прошел по стране, которую сейчас называют Бургундией, и там взял в законные жены одну из местных девушек, звавшуюся Алезией, каковая была очень красива и происходила из самой знатной семьи той страны…»[1238]. Причем автор не просто приводит этот рассказ, а подкрепляет его доказательствами. Во-первых, он пишет о существовании города

Алезия[1239]. Подобное объяснение вполне оправдано, ибо этот город был хорошо известен в связи с другим событием, упомянутом автором, – подавлением восстания Верцингеторига, ведь Цезарь осаждал именно Алезию. Во-вторых, де Да Марш обосновывает миф о Геракле сведениями античного историка Диодора Сицилийского.

Однако, ссылаясь на Диодора, Оливье де Да Марш, видимо, не придал значения тому, что его Геракл – это не древнегреческий герой, а древнеегипетский бог[1240], хотя он не был в этом одинок[1241]. Но древность – не единственный мотив для выбора Геракла. Не меньшее значение имело, вероятно, то, что в Средние века в древнегреческом герое видели не только доблестного рыцаря, совершившего многочисленные подвиги и добродетелям которого необходимо подражать, но также участника осады и разрушения Трои. Правда это была не та знаменитая война, в результате которой троянские принцы, включая Франсиона, покинули свой город. Но был ли случайным выбор героя, победившего Трою, учитывая частые сравнения Парижа с Троей в период Столетней войны[1242]? Ответить на данный вопрос помогло бы знание времени возникновения мифа о происхождении первых бургундских королей от Геракла, но установить его, основываясь на сообщениях Оливье де Да Марша, невозможно. Если Геракл действительно сознавался в XV в. как победитель Трои, то использование этого мифа следовало бы признать огромным достижением бургундской пропаганды, ведь он предполагал основание Бургундского государства героем, одерживавшим победы над всеми противниками, в том числе и над тем, от кого вело свое происхождение Французское королевство. С одной стороны, интерпретация Геракла как предшественника герцогов была уязвима, поскольку они постоянно упоминали о своем происхождении из французского королевского дома (а значит, и от потомков Франсиона) – во всяком случае, во время правления Филиппа Доброго[1243].

Но с другой стороны, не исключено, что перед авторами мифа стояла задача намеренно развести историю бургундцев и французов, подчеркнуть, что они не связаны общим прошлым, вне зависимости от того, кто правит Бургундией в настоящий момент.

Примечательно, что на протяжении всего времени существования Бургундского принципата герцогам так и не удалось унифицировать различные версии происхождения государства. Правление Филиппа Доброго ознаменовалось широким распространением исторических трудов о возникновении провинций, вошедших в его владения, и о происхождении их правителей[1244]. Среди них можно выделить такие сочинения, как «Хроника знатнейших герцогов Лотарингии, Брабанта и королей Франции» Эдмона де Динтера, повествующая о происхождении Филиппа Доброго от Приама, «Анналы истории славных князей Эно» Жака де Гиза, в которых история графства Эно начинается с прибытия на его территорию троянцев[1245]. Эти хроники были по приказу герцога переведены с латыни на французский язык Жаном Вокленом. По сути своей они едины в провозглашении троянского происхождения предков герцогов Бургундских, но зачастую преследуют цель показать исключительность своего региона, его отличие от соседнего, хотя и входящего в единое территориальное образование. Таким образом, для авторов этих сочинений локальные интересы стояли намного выше общегосударственных и затрудняли процесс национальной консолидации[1246]. Впрочем, данный факт не умаляет значение той роли, которую могли играть эти хроники и их сведения в бургундской пропаганде. И они, действительно, помогали Филиппу Доброму утверждать древность своего происхождения не только на основе происхождения из французского королевского дома, но также опираясь на другие исторические факты, хотя и связанные с троянцами.

Ситуация усложнилась в период правления Карла Смелого. И дело не только в том, что он по материнской линии происходил из португальского королевского дома[1247]. Его политика, направленная на получение королевского титула и предельное отделение от Франции, заставляла искать всё новые доводы в свою пользу. И сюжет с Гераклом как нельзя лучше подходил для этого. Тем удивительнее, что Карл продолжал поддерживать идею своей близости к французскому дому, но не к династии Капетингов-Валуа, а к Каролингам. По его мысли, именно он являлся прямым наследником Карла Великого, а не Людовик XI, ибо французский трон был узурпирован предком последнего Гуго Капетом[1248]. Следовательно, граф Фландрии, которым являлся Карл Смелый, по своей знатности превосходит не только всех пэров Франции, но и короля, который может настаивать на своей принадлежности к Каролингам только благодаря удачной женитьбе Филиппа Августа на Изабелле де Эно, которая происходила из дома графов Фландрских[1249]. О том, что этому факту Карл придавал особое значение, и что он был известен не только его приближенным, но и удачно использовался в официальной пропаганде, свидетельствует следующий сюжет. Во время торжественного въезда Карла, тогда еще графа Шароле, в один из голландских городов в середине 60-х гг. XV в. горожанами была поставлена любопытная сценка. Один из ее героев интересуется у своего собеседника о происхождении графа. Тот, в свою очередь, демонстрирует его генеалогическое древо, согласно которому он является прямым потомком Каролингов. В завершении действа появляется ангел, сообщающий всем собравшимся, что Карл Шароле – потомок самого Карла Великого, находящегося в раю. Обращаясь же к графу, ангел призывает его следовать примеру своего великого предка, дабы снискать Божью благодать[1250]. Таким образом, из всего комплекса доступных им исторических аргументов герцоги не смогли (или не успели) создать какую бы то ни было стройную теорию происхождения их государства.

В связи с проблемой времени создания мифа о Геракле встает и другой чрезвычайно важный вопрос: какова роль самого Оливье де Ла Марша в этом мифотворчестве, является ли он автором всех тех сведений, которые приводит на страницах своего сочинения? Безусловно, ответить однозначно весьма сложно. С одной стороны, еще до него сложились некоторые элементы бургундской мифологии, связанные прежде всего с темой воссоздания Лотарингии (здесь следует отметить упомянутый выше труд Ж. Воклена, «Хроники знатнейших князей Лотарингии, Брабанта и королей Франции», переведенные тем же автором). С другой же стороны, подкупает постоянная апелляция де Ла Марша к неким источникам, которые в одних случаях он называет, в других нет: «по сведениям Диодора Сицилийского», «по сообщению Орозия и Тацита», «я обнаружил (нашел)» и т. д. Возможно, он действительно самостоятельно занимался разысканием сведений, относящихся к древней истории Бургундского государства, может быть, использовал некоторую информацию для своих «Мемуаров» из сочинений других авторов.

Впрочем, в том виде, в котором миф о Геракле представлен в «Мемуарах» Оливье де Ла Марша, его нельзя увидеть ни в одном другом произведении бургундских авторов XV в., несмотря на особый интерес к этому персонажу при бургундском дворе. Достаточно упомянуть знаменитые гобелены, изображающие Геракла, украшавшие залы во время Банкета Фазана 1454 г., сочинение капеллана Филиппа Доброго Рауля Лефевра «Сборник историй о Трое» (Recueil des histoires de Troyes), вторая книга которого рассказывает о его жизни, в том числе о том, как Геракл два раза разрушал Трою[1251]. Но нигде нет намека на происхождение бургундских королей от Геракла. Любопытно также, что именно в этой части «Мемуаров» де Ла Марш часто ссылается на определенные источники, из которых он черпает сведения о древнем государстве бургундов, тогда как в остальных двух книгах своего сочинения он описывает только то, чему сам был свидетелем. Более того, пытаясь создать более «бургундскую» версию, он не просто ссылается, но перерабатывает всю информацию Диодора, который не дает никакого намека на связь между Гераклом и древними бургундцами. Всё это, а также особый авторский стиль де Ла Марша – его стремление до конца разобраться в той или иной проблеме, – позволяет с определенной долей уверенности согласиться с мнением, высказанным А. Миллар[1252], что именно он является автором этого мифа. К тому же именно он участвовал в разработке сценария свадебных торжеств 1468 г. в Брюгге, во время которых были представлены театрализованные сценки, повествующие о 12 подвигах Геракла[1253]. Де Ла Марш останавливается еще и на истории Австрии и Габсбургов, выстраивая их генеалогию (причем весьма интересную) с точки зрения их взаимоотношения с предками французских королей: потомок австрийского короля стал королем Франции после пресечения династии Франсиона[1254].

Подобная мифологизация истории роднит де Ла Марша со средневековой традицией возведения родословной правителей или знатных семей к каким-либо мифическим персонажам и существам, традицией т. н. «присвоения чудесного» политикой[1255]. Действительное существование таких прародителей обусловливалось присущим средневековому человеку символическим воображением. В его сознании трудно было провести различие между мифом, легендой и историческим фактом. К тому же миф выступал как некая постоянная структура, относящаяся к прошлому, настоящему и будущему, с помощью которой в традиционных обществах героическое прошлое могло возрождаться в настоящем[1256], например, благодаря распространенному представлению о том, что государь олицетворяет собой своих предков, добавляя себе при этом их добродетели, либо посредством позиционирования себя в качестве некоего мифического героя. Однако эпоха, выбранная для создания мифа о Геракле, уже заметно отличалась от тех времен, когда таким фактам доверяли без всякого сомнения. XV в. стал свидетелем развенчания подобных мифов, в первую очередь, гуманистами, хотя еще в начале века следующего Якоб Меннель создаст генеалогию Габсбургов, связывающую их династию с Меровинга-ми и, следовательно, с троянцами.

Но вернемся к сведениям об истории Бургундии. Любопытна трактовка Оливье де Ла Маршем этимологии слов «Бургундия» и «бургундцы». Этот вопрос автор освещает с присущей ему тщательностью, рассматривая проблему со всех сторон. Как и в вопросе о происхождении названия франков, де Ла Марш приводит несколько версий, опираясь на известные ему источники.

Согласно первой, со времен Геракла народ, живший на территории Бургундии, называли аллоброги (Allobrogiens) (аллоброги – одно из галльских племен, в самом деле населявших территорию Бургундии во II в. до н. э.[1257]). Но, сражаясь с германцами, римляне обнаружили, что страна богата зерном, древесиной, виноградниками, и выбрали эту местность для зимовки. Они строили здесь «бурги» (bourgs), нечто вроде крепостей, и с тех пор страну и ее жителей стали называть Бургундией и бургундцами (Bourguignons), что означает «живущие в бургах» (habitans en bourgs)[1258].

Вторая версия опирается на авторитет Орозия и Тацита. Оливье де Ла Марш пишет, что, по сообщению этих историков, римляне, преследуя племя вандалов, изгнали их за пределы Германии в Галлию, где последние нанесли немалый ущерб местному населению[1259]. Через некоторое время вандалы вернулись в свою страну, но почти все их крепости и города оказались разрушены римлянами. Им пришлось строить новые крепости-бурги, чтобы обеспечить свою безопасность во время войн, поэтому часть вандалов с этого времени стала называться бургундами (Burgundiones), другая же часть племени отправилась на завоевание Галлии[1260]. Однако на этот раз автор предпочел не указывать, какой версии он доверяет больше. Впрочем, одна не противоречит другой: название страны, по его мнению, происходит от слова «бург», но больший интерес представляет всё же вторая версия, где бургунды являются частью племени вандалов, а также подчеркивается, что они имели, мягко говоря, недружественные отношения с племенами, населявшими Галлию. Данные «Мемуаров» по этому вопросу – это не нагромождение неких непроверенных фактов. Все они почерпнуты автором из различных источников, которые иногда нам известны (Тацит, Орозий), а иногда автор не сообщает о них. Конечно, он использует свои источники не всегда достаточно внимательно. Например, трудно точно определить, когда произошел совместный поход бургундов и вандалов в Галлию, согласно «Мемуарам». Само включение их в этот племенной союз сомнительно. Вероятно, он имеет в виду сообщение Орозия о порабощении провинций Галлии и Испании племенами аланов, свевов, вандалов и бургундионов[1261]. Тем не менее задача автора состояла в попытке выяснить происхождение названия Бургундии, что он и сделал, заметив попутно, что бургунды еще в древние времена могли противостоять тем, от кого ведут происхождение их нынешние противники. Бургунды в описании де Да Марша предстают одним из воинственных и храбрейших племен, что, возможно, должно было в некоторой степени объяснять расцвет рыцарской культуры в современном ему Бургундском государстве: «…и было это королевство полно людьми, столь предающимися военному делу, как никто из их соседей»[1262]. Что же касается версии происхождения названия народа, то она, по его мнению, вполне правдоподобна. К тому же если от слова «свободный» получило свое название племя франков, то не может быть ничего логичнее, чем вывести название народа бургундов от слова «бург» (укрепленное поселение).

Обратимся теперь к другому, без сомнения, важнейшему, событию в истории средневекового государства – принятию его народом христианства. Оливье де Да Марш приводит поистине фантастические сведения о принятии христианства бургундским королем. Проведя необходимые изыскания, он пришел к выводу, что крещение короля произошло через 14 лет после воскрешения Христа, причем крестился не только король со своей семьей, но и все его подданные. Любопытно то, что он принял крещение по настоянию св. Марии Магдалины (la glorieuse Magdelaine), крестил его святой Максимин (Maximien), а крестным отцом выступал племянник апостола Павла Трофим, первый архиепископ Арля[1263]. Любопытно, на какие источники опирался автор и где он отыскал такую информацию. Вероятно, это была хроника Гуго де Толена (Hugues de Tolins), написанная в середине XV в.[1264] Однако говорить об этом с уверенностью не приходится, ибо нет точных указаний на то, что именно преподнес этот автор Филиппу Доброму. Известно, что герцог в 1460 г. поручил де Толену написать историю герцогства и графства Бургундии, а затем приказал заплатить ему определенную сумму за разыскание в архивах монастырей «имен королей и герцогов, которые правили в Бургундии в прошлом» для написания хроники[1265]. К сожалению, в своем первозданном виде это сочинение до нас не дошло. Однако во время правления Карла Смелого появилось другое – т. н. «Хроника королей, герцогов, графов и святых знатнейшего дома Бургундии» («Chronique des rois, dues, comtes et autres saintes personnes de la tres nobles maison de Bourgogne»)[1266], которая в многочисленных сохранившихся рукописях представлена как сокращенная версия некой хроники[1267]. Видимо, именно из этих источников де Ла Марш почерпнул информацию о крещении бургундского короля, ибо этот сюжет открывает повествование о правителях Бургундии. Оба упомянутых манускрипта датируются концом XV – началом XVI в. Помимо сведений, которые заимствовал автор «Мемуаров», следует сказать, что основное внимание в хронике уделено основанию церквей и монастырей королями и герцогами Бургундии. Заканчивается же она началом правления Карла Смелого. Это обстоятельство указывает на время ее составления, а следовательно, на тот факт, что она была, скорее всего, известна при бургундском дворе.

Вполне понятно желание де Ла Марша показать, что крещение бургундов произошло раньше, чем принял христианство Хлодвиг. Не упоминает автор и о существовании в раннее Средневековье арианства, признанного ересью. Это помешало бы претендовать на бургундское первенство в принятии христианства, поскольку за исключением франков все варварские племена изначально были арианами[1268]. Даже если де Ла Марш отдавал себе отчет в разнице между арианством и католичеством, он не стал концентрировать внимание на данном аспекте, видя возможные опасности, поэтому и ограничивается описанием лишь крещения. Впрочем, то, что принятие христианства бургундами произошло через 14 лет после воскрешения Христа, снимает данную проблему. Для нас, да и для самого Оливье де Ла Марша важно одно: бургундский король крестился раньше, чем франкский, и был чрезвычайно набожен. Под стать ему был его сын, приказавший перенести в Марсель крест, на котором распяли апостола Андрея. С этих пор этот святой стал покровителем Бургундии, а Андреевский крест – символом бургундских королей (знамя с его изображением они несли с собой в битву)[1269].

Таким образом, автор, видимо, пытается оспорить титул «наихристианнейшего» государя у французского короля, доказывая, что бургундские короли ничуть не уступают им ни по времени принятия христианства, ни по набожности, ни по стремлению защитить католическую церковь. А что касается легенд, сопровождающих крещение Хлодвига, то они, вероятно, с лихвой компенсируются тем, что бургунды опередили франков, а также фигурами святых, непосредственно причастных к их крещению. Не стоит также забывать, что именно бургундская принцесса способствовала крещению Хлодвига. При бургундском дворе это хорошо помнили. Официальный историограф Бургундского дома, Жан Молине, сменивший на этом посту Ж. Шатлена, пишет, что именно благодаря Клотильде французские короли именуются «наихристианнейшими»[1270]. Вообще, тема христианства, защиты веры – одна из главных в бургундской политической пропаганде. Не случайной в этой связи выглядит эпопея Филиппа Доброго с организацией крестового похода против турок, ибо именно за это папа пожаловал ему титул «защитника веры»[1271].

Что же представляло древнее Бургундское королевство в территориальном плане? По данным Оливье де Ла Марша, это было огромное государство, включавшее в себя Пьемонт, Прованс, Дофинэ, Савойю, герцогство Бургундию, графство Бургундию и земли вплоть до Санса – всё это, как пишет автор, со стороны Парижа; с другой стороны, т. е. с востока – Феретту, Лотарингию, Бар и большую часть Нижней Германии[1272]. Здесь автор «Мемуаров» явно не проводит различия между политическими образованиями, существовавшими в разные эпохи, но носившими название «Бургундия» или «Бургундское королевство»: королевство бургундов с центром в Вормсе (нач. V в. – 436 г.); их второе королевство (436-534 гг.), достигшее пика своего могущества в правление Гондебо (Гундобада); меровингское королевство Гонтрана и его потомков, которое возникло после смерти Хлотаря I и просуществовало до VIII в., когда было присоединено к Австразии Карлом Мартеллом; государство Бозона, который провозгласил себя королем Бургундии в 879 г., но столкнулся с западнофранкскими и восточнофранкскими королями, в результате чего его наследники сохранили власть только в Провансе; наконец, королевство Вельфов в X в., перешедшее по наследству к императору Конраду II в 1032 г. и с XIII в. получившее название Арльского королевства. Бургундское королевство времен Гондебо (474-516 гг.) простиралось от Южной Шампани до реки Дюране, а королевство Гонтрана (сына Хлотаря) доходило на юге до Арля и включало земли восточнее Альп[1273]. Вероятно, Оливье де Да Марш видит свою цель в перечислении многочисленных территорий, входивших некогда в Бургундское государство, не обращая внимания на эпоху, когда та или иная область принадлежала бургундским королям. Отсюда и характерное для автора, как впрочем и для самого Карла Смелого, лелеявшего идею воссоздания Бургундского королевства, смешение королевства Гондебо, Прованса времен Бозона и позднейшего Бургундского королевства (Арелата)[1274]. Любопытно и то, что Филипп Добрый в отличие от своего сына стремился доказать свои права на воссоздание королевства Лотаря[1275]. Тем не менее, несмотря на разные названия государств, выбранных этими герцогами, их границы во многом совпадали. И то, что включали в Лотарингию при Филиппе Добром, оказалось в описании Оливье де Ла Марша также в составе Бургундского королевства. Хотя всё это еще не предел мечтаний бургундских герцогов. В упомянутом выше сочинении Жана Воклена, посвященном Жирару Руссильонскому, этому герою принадлежат не только все перечисленные территории, но также Гасконь и часть Испании[1276].

Каким же образом такое могущественное государство прекратило свое существование? Оливье де Да Марш на этот раз сообщает вполне достоверную в целом историю подчинения Бургундского королевства франкам. Не указывая точной даты, он пишет, что Гондебо (Гундобад) сверг своего брата-короля, заточил его в тюрьму, где тот и умер. Но у него осталась дочь Клотильда (Хродехильда), которую новый король отдал замуж за франкского короля Хлодвига. Как только она пересекла границу королевства, то сообщила Хлодвигу о судьбе своего отца, о своей ненависти к дяде, который лишил ее наследства, ведь она – единственная дочь и наследница. В результате войны между франками и бургундами последние были разбиты, но их земли не лишились статуса королевства: Клотильда, видимо, передала свои права на них племянникам (хотя с уверенностью говорить об этом не приходится). Однако на этом история не закончилась. Дети Хлодвига и Клотильды окончательно завоевали Бургундское королевство и превратили его лишь в герцогство[1277].

Подобная судьба государства бургундов навела автора на размышления о том, что или кто определяет, достоин ли король править или нет, сколько существует то или иное королевство и почему оно теряет независимость. Де Да Марш, следуя вполне традиционной концепции истории, видит в этих событиях проявления Божьей воли. Именно Бог, пишет он, является гарантом существования государства, а не правители, сколь бы могущественными они ни были. Да и можно ли сравнить их, смертных, правящих всего лишь короткое время (ung orloge), с вечным Богом. Хотя и от земных государей зависит в некоторой степени их собственная судьба. Например, если они следуют заповедям, обладают добродетелями, то Господь помогает им оставаться могущественными, если же, наоборот, всегда отступают от норм христианства, то он наказывает их[1278]. Так произошло и в случае с бургундским королем Гондебо: он оказался порочным правителем, тираном, поэтому Всевышний помог не ему – христианину, а его противнику-язычнику (Хлодвигу), который оказался куда добродетельнее[1279].

Тем не менее странно выглядит торжество добродетельного короля франков над порочным королем бургундов – это не вписывается в цели автора «Мемуаров», ибо он пишет не для того, чтобы прославить соперника. К тому же поражение от Хлодвига не поставило крест на Бургундском королевстве. Поэтому де Да Марш сообщает читателю следующие подробности о личностях завоевателей, низведших королевство до уровня герцогства, – детях Хлодвига и Клотильды. Они, по заверению автора, несмотря на происхождение от добродетельных родителей, унаследовали от них только земли и титулы, но не их качества: оказались тиранами и людьми, отягощенными пороками. Между ними вспыхнули междоусобные войны, о которых ничего не говорится в «Мемуарах», ибо главное для де Да Марша – то, что они захватили Бургундское королевство, убив или изгнав племянников Клотильды[1280].

Читая этот отрывок из введения, возникает предположение, что подобный поворот в концепции автора не случаен: он намекает на то, как Дюдовик XI отнял герцогство Бургундское у своей племянницы Марии, дочери Карла Смелого. Оливье де Да Марш пишет, что отец оставил ей все свои земли, так как она единственная законная наследница, но посредством войн и насилия некоторые территории были отняты у нее[1281]. Поэтому он призывает Филиппа Красивого вернуть их и отомстить за нанесенный ущерб, хотя и не уточняет, кому именно. Автор явно не принимает в расчет, что апанаж, каковым являлось герцогство, должен возвратиться короне в случае отсутствия наследника мужского пола. Впрочем, этому способствовало как отсутствие четкой оговорки подобного условия при передаче Бургундского герцогства Филиппу Храброму (король указывает только случай, когда отсутствует прямой наследник, не уточняя его пола[1282]), так и провозглашение Карлом Смелым себя сувереном своих владений (о чём будет сказано ниже).

Нетрудно заметить, что почти в каждом сюжете из истории Бургундского государства Оливье де Да Марш пытается противопоставить его Французскому королевству. Это стремление явно присутствует в рассказе о происхождении династии бургундских королей, основателем которой стал Геракл, в сообщении о принятии ими христианства, которое, согласно «Мемуарам», произошло раньше, чем крестился Хлодвиг, приводит автор и множество доказательств весьма недружественных отношений между франками и бургундами. К уже упомянутому сюжету о совместном с вандалами опустошении Галлии можно добавить другой факт, приведенный де Да Маршем: через два года после воскрешения Христа состоялось сражение между франкским и бургундским королями, погибло около 100 тысяч человек с обеих сторон, но победа в конечном итоге досталась бургундцам[1283]. Автор утверждает, что «давняя ненависть между французами и бургундцами гораздо сильнее, чем [ненависть, видимо, французов] по отношению к бретонцам»[1284]. Таким образом, одной из целей автора «Мемуаров» являлось доказательство того, что предшественником Бургундского государства герцогов из династии Валуа было королевство, независимое от Франции и не уступающее ей в древности происхождения. Это было особенно важно не только по причине стремления бургундских герцогов получить корону. Большую актуальность эти сведения приобретали в связи с провозглашением Карлом Смелым независимости своих владений уже не de facto, а de jure. Основанием тому послужили условия Пероннского договора, в который герцог включил статьи, предусматривающие исключение бургундских земель из-под юрисдикции короля в случае нарушения последним этого договора. Несмотря на то, что Людовик XI денонсировал Пероннский договор, сам факт его нарушения оказался, по словам Оливье де Ла Марша, достаточным: «Как утверждает герцог, этот мир был разорван и нарушен королем Франции… Поэтому он провозгласил себя государем этих сеньорий и правил на этих территориях в этом качестве до своей смерти»[1285].

Однако являлось ли доказательство независимости Бургундии от Франции единственной целью автора или авторов подобных мифологических конструкций? Вероятно, что этого было еще недостаточно для укрепления политического образования, которое явилось результатом удачной матримониальной политики, территориальной экспансии и цепи случайных обстоятельств. Государство, стремящееся в XV в. занять свое место на карте Европы, должно было опираться на нечто большее, его объединяющим фактором должна была стать не только персона правителя, но и развитая система центрального управления, а также осознание его подданными принадлежности к единой нации[1286].

Первого Карл Смелый пытался достичь с помощью ряда политических реформ: централизации органов управления государства, в частности судебных – создания одного парламента для территорий de par-deça (т. е. северных владений: Фландрия, Брабант, Эно и т. д.), попытки унифицировать финансовую систему, реформы в армии и т. д. Но даже после осуществления всех этих мер трудно говорить о том, что система управления в принципате достигла того уровня, который мог бы позволить ему и в дальнейшем претендовать на государственную самостоятельность. В этом плане Бургундское государство заметно отставало от Французского королевства: ни единые для южных и северных территорий парламенты, ни палаты счетов не достигли того уровня, на котором находились аналогичные институты королевства. Это, в частности, заставляло форсировать развитие публичных функций герцогского двора, который выполнял не только роль политического центра, но весьма активно участвовал в процессе реализации власти государя[1287]. Одним из наиболее красноречивых примеров является ситуация в сфере юстиции. Право на высшую судебную власть было важным показателем уровня политического могущества государя и самого характера государства: является оно суверенным или нет, ибо Французское королевство в эпоху Средневековья знало такой тип государства, как etat princier, располагавшего почти всеми политическими институтами и определенной финансовой базой, но подпадавшего под юрисдикцию Парижского Парламента[1288]. Последний еще с XIV в. стал верховной судебной инстанцией во всём королевстве, олицетворяя собой суверенитет французского монарха[1289]. К этому же стремился Карл Смелый, объявляя свои парламенты «суверенными». Однако, как уже отмечалось, они с этой ролью не справились. Зато судебный департамент двора с лихвой позволял компенсировать этот недостаток и представлял герцога Бургундского как верховного вершителя правосудия в его владениях, ибо заседания происходили в его присутствии, и он лично мог выслушать жалобы всех просителей, независимо от их социального происхождения, и вынести приговор[1290]. Иными словами, этот департамент брал на себя те функции, которые надлежало выполнять совершенно другим институтам. Не следует забывать и о том, что создание парламента в Мехелене (Малине) вызвало острую негативную реакцию почти всех бургундских земель в Нидерландах: это событие расценили как попытку посягнуть на их традиционные свободы и при первой же возможности вынудили распустить его (хотя это произошло уже после гибели Карла Смелого). Перечисленные выше факты, безусловно, свидетельствуют о слабости государственной системы Бургундского принципата (незавершенность перехода от etat princier к государству Нового времени), которую не удалось преодолеть как по причине запоздавшего (по сравнению с другими государствами, в первую очередь, с Французским королевством) проведения необходимых реформ, так и вследствие отсутствия опыта политического и этнического единства у входивших в него регионов, а следовательно, их местного сепаратизма.

Что же касается попытки создания единой исторической и культурной общности, то выполнение этой задачи могла обеспечить история, ибо всякая нация нуждается в прошлом, желательно более древнем и героическом[1291]. Как утверждает Б. Гене, как только появляется национальное самосознание, нация стремится оправдать свое существование прошлым, в этом смысле именно историки «создают» нации[1292]. Видимо, де Да Марш преследовал и эту цель. Не случайно он противопоставляет франков и французов бургундцам, демонстрируя, что у них не одна история, их прошлое различается, по крайней мере, до того момента, как Бургундское королевство было завоевано франками. Именно в отношении истории было легче всего доказать, что французы и бургундцы – не один народ, ведь язык не мог служить этой цели (несмотря на существенные различия диалектов во французском языке).

Древнее и героическое прошлое, общее для всех южных владений герцогов, один святой покровитель (святой Андрей в отличие от патрона Франции – архангела Михаила), вероятно, должно было оттеснить личностные связи государя и подданных на второй план, а на первый вынести осознание их единства как нации, для которой бургундский герцог – сеньор naturel. Попытка укрепить связь сеньора и его знатных подданных вызвала к жизни орден Золотого руна, призванный объединить знать из различных частей Бургундского принципата вокруг правителя. Их обязанности, содержание которых можно свести к следующему: верность христианству и защита церкви, лояльность по отношению к суверену ордена, братство рыцарей, храбрость и честь в сражениях[1293] – явно свидетельствуют об этом. Но это стремление построить единство государства на основе персональных обязанностей представителей знати по отношению друг к другу и герцогу уже не отвечало требованиям времени. Да это и не удалось. Политическая централизация при Карле Смелом столкнулась с проявлениями провинциального партикуляризма: каждый регион в составе Бургундского государства старался сохранить свою «индивидуальность», а знать была неразрывно связана со своей провинцией[1294]. Попытка же «создать» единую нацию явно запоздала. Возможно, во владениях герцогов Бургундских de par-deça это чувство принадлежности к единой общности проявилось раньше, о чём свидетельствуют некоторые исследователи[1295]. Но там ситуация была иная. Фландрия, например, издавна проявляла сепаратистские тенденции по отношению к Франции, поэтому интересы этого графства связывались прежде всего с герцогом Бургундским. Чего нельзя сказать о герцогстве Бургундия. Считаясь оплотом могущества герцогов, эта часть их владений всё же сохраняла чувство верности и принадлежности королевству, поэтому настоящего сопротивления Людовику XI после гибели Карла Смелого при Нанси здесь не было[1296].

Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах[1297]

Скромность, по меткому выражению крупнейшего специалиста в области средневековой исторической культуры Бернара Гене, рассматривалась как одна из важнейших добродетелей историка эпохи раннего Средневековья[1298]. Однако последующее развитие историописания и литературы в целом[1299] вывело на первый план совершенно иные качества. Анонимные произведения практически исчезли, авторы стали всё чаще рассказывать о себе, активно высказывать свои мысли, привлекать воспоминания в качестве источника своего сочинения. Исторические труды начали писать от первого лица (Жуанвиль, Виллардуэн и др.). К концу эпохи Средних веков появляются литературные жанры и произведения, свидетельствующие о значительных успехах процесса индивидуализации сознания. В первую очередь это относится к жанру мемуаров, зарождение которого происходит как раз в рассматриваемую эпоху и связано в том числе с литературной деятельностью бургундских историков.

В позднее Средневековье происходят существенные изменения в принципах историописания. Отражая общий процесс развития культуры и духовной жизни, заключавшийся в заметной секуляризации и рационализации сознания, история всё больше сосредотачивает свое внимание на мирской жизни и становится самостоятельной дисциплиной в системе гуманитарного знания. Определенные метаморфозы претерпевает исследовательская методика: автор стремится анализировать источники, выделяя из них более заслуживающие доверия и вымышленные, или, сталкивая многочисленные свидетельства, реконструирует действительное развитие событий, пытается объяснять происходящее законами земного мира, отодвигая на второй план сверхъестественные силы. Главным становится принцип рационального объяснения происходящего, основанный на апелляции к разуму, личному опыту. Всё это стимулировало историка к более активному выражению собственных мыслей: теперь он не прячется за перечислением фактов, но оценивает их и заявляет о собственной позиции. Такая субъективизация историописания особенно ярко проявилась в бургундской историографии, представленной в рассматриваемую эпоху многочисленными сочинениями, позволившими исследователям заявить о том, что в XV в. «история стала бургундской». Поставленная проблема – проявление субъективности в бургундской историографии – предполагает, по нашему мнению, обращение к двум главным сюжетам. Первый касается жанра исторического сочинения, избранного бургундскими авторами, второй заключается в исследовании вопроса о том, в какой степени можно рассматривать его сочинение как выражение собственных мыслей или как политический заказ герцогов Бургундских.

Среди множества путей и способов реализации своих творческих планов бургундские историки, в основном, остановились на двух жанрах – хронике и мемуарах. Однако избрание одного и того же жанра отнюдь не сообщало всем авторам единого стиля написания исторического произведения. Хроники Жоржа Шатлена и Жана Молине разительно отличаются от хроник Ангеррана де Монстреле и Матье д'Экуши[1300]. Так же дело обстоит и с мемуарной литературой. Сочинение Оливье де Ла Марша отнюдь не похоже на труды Жака дю Клерка и Жана де Энена[1301], хотя они носят одно и то же название. И казалось бы, совершенно очевидно, что хроника никак не может походить на мемуары.

В ряду многочисленных бургундских хроник особняком стоят официальные хроники Бургундского дома, написанные Шатленом и Молине. Оба историка принадлежали к школе «Великих риториков», следовательно, разделяли присущие последним особое понимание задач истории, своеобразные приемы историописания, заключавшиеся, в частности, в желании на античный манер соединить красноречие с достоверным изложением событий в прозе. Одним из характерных отличий их творчества является отсутствие той авторской «скромности», о которой писал Б. Гене. В их сочинениях авторская позиция видна невооруженным глазом, она чувствуется на протяжении всего повествования. Официальные хроники Шатлена и Молине – это не только политическая и военная история XV в. Они отражают переживания авторов, сообщают об их симпатиях и антипатиях, свидетельствуют об эволюции их взглядов.

Наиболее показательно в этом смысле сочинение Шатлена. Оно отличается постоянным присутствием автора, которое проявляется не только в прологе, где традиционно хронисты объявляют о своих целях и методах работы. Шатлен отнюдь не ограничивается простой констатацией факта в духе традиционных хроник, он всегда стремится поделиться своими размышлениями о том или ином событии. Читатель практически на каждой странице видит позицию автора по излагаемому им сюжету. Она раскрывается в открытом суждении историка, иногда же предстает в завуалированной форме – будь то намек или использование различных литературных приемов. Наиболее часто встречается форма видения, столь распространенная в творчестве «Великих риториков». Автор погружается в особое состояние, когда, «давая отдых телу, разум представляет автору видение», основанное на недавних событиях, участниками которого становятся главные герои хроники. Так было в знаменитом «Обращении к герцогу Карлу», написанном после смерти Филиппа Доброго[1302], или в эпизоде из хроники, когда перед автором предстает следующая картина: дама, символизирующая Францию, стучится в комнату

Людовика XI, упрекая его в недостойном короля поведении[1303]. Такие видения, выступающие как некое откровение, позволяют Шатлену, широко используя аллегории, вкладывая в уста вымышленных персонажей пространные речи, донести собственные мысли по злободневным вопросам его эпохи. Однако автор не всегда прибегает к этому. Довольно часто он открыто рассуждает о том или ином вопросе, поступке, пытаясь вскрыть его причины. Причем подобный стиль Шатлена проявляется уже в самом начале хроники, когда перед читателем предстает пессимистическая картина мира, погрязшего в пороках и находящегося на грани крушения. Причину этого автор видит в братоубийстве, не только библейском, но и совсем недавнем – убийствах Людовика Орлеанского и Жана Бургундского[1304].

Любопытен случай с раскрытием предательства семьи де Круа[1305]. Будучи в очень тесных отношениях с представителями этой знатной и влиятельной семьи, Шатлен долго не может признать и поверить в обвинения, выдвинутые против них Карлом Шароле, как не может сделать это и герцог Филипп Добрый. Подобная позиция заставляет автора оправдываться. Он сам задает себе возможные вопросы, которые могли бы возникнуть у его противников и читателей: почему герцог раньше не поверил сыну, почему поддерживал де Круа? И отвечает на них, выступая в данном случае в роли адвоката герцога, да и самого себя. Часто Шатлен отводит целые главы для выражения собственных взглядов, называя их следующим образом: «как автор разрешает эту проблему», «что он думает по этому поводу» и т. п.[1306] В целом сочинение Шатлена насыщено всевозможными авторскими репликами, отступлениями, демонстрирующими его вовлеченность в саму описываемую историю. Разумеется, такой подход смотрится выигрышнее на фоне сухого рассказа Монстреле и д'Экуши. Первый внешне очень спокойно описывает даже такие значимые для истории Бургундского государства события, как, например, заключение англо-бургундского союза после убийства Жана Бесстрашного на мосту в Монтеро[1307], тогда как глава об этом событии в хронике Шатлена настолько эмоциональна, что невозможно не понять отношение самого автора к этому союзу[1308]. В одном предложении хронист умудряется несколько раз повторить слово «горе» и производные от него прилагательные, что сразу же сообщает ему негативный оттенок.

Подобно Шатлену, Молине ни в коем случае не прячется за перечислением свершившихся событий. Тем не менее он всё же не достигает такого авторского участия в тексте, какое свойственно его предшественнику на посту официального историка. В отличие от него Молине не приводит длительных авторских рассуждений. Его мнение становится известно благодаря, скорее, конечному суждению автора. Другими словами, читатель может понять его по восхвалению или осуждению того или иного персонажа. Ярким примером этого является отношение Молине к Карлу Смелому: восхваление герцога сменяется предостережением против необдуманных действий, а затем и вовсе обвинением в крушении государства[1309]. Во многом выразить свое мнение Молине помогали его поэтические сочинения, приуроченные к тому или иному событию в истории Бургундского государства, в которых авторское мнение доминирует, сам поэт сообщает обо всех радостях, печалях и опасениях, а также выносит вердикт главным действующим лицам исторического процесса.

В отличие от Шатлена и Молине остальные бургундские хронисты остаются в традиционных рамках хроники, где автор – человек, только передающий материал, занятый сбором свидетельств и их упорядочением в связный рассказ, в котором его собственная позиция оказывается скрытой от читателя перечислением фактов. Лишь отдельные редкие намеки позволяют определенным образом догадываться о мнении автора на счет того или иного события. Вне всякого сомнения, нельзя говорить о том, что они или их предшественники не имели какого-то замысла или авторской позиции. Однако для их выявления приходится прибегать к особым исследовательским приемам, часто довольствуясь лишь предположениями (причем велика опасность неправильной интерпретации), тогда как в нашем случае, несмотря на лукавство или нежелание хрониста прямо выразить свое мнение в некоторых щекотливых ситуациях, в целом его позиция четко артикулирована в тексте благодаря пространным рассуждениям и оценкам.

По сравнению с двумя официальными бургундскими историками, произведения де Да Марша, дю Клерка и де Энена представляют совершенно иной исторический жанр – мемуары. В этом случае уже само название определяет возможные отличия от хроники. Появление этого литературного жанра – результат всё большей индивидуализации сознания средневекового человека, ибо в отличие от хроники, выступающей в роли коллективной памяти, мемуары призваны подчеркнуть личностное начало их автора и предполагают известную субъективность изложения событий. Причем события эти так или иначе связаны с жизнью самого

автора, который в идеале должен служить связующей нитью между ними. В мемуарах появляется больше сведений автобиографического характера: и де Ла Марш, и дю Клерк охотно сообщают о своих семьях, указывают свой возраст в различные моменты написания сочинения, акцентируют свою роль в том или ином описываемом эпизоде. К тому же деятельность самого автора накладывает отпечаток на подбор сюжетов. Так, де Ла Марш особое внимание уделяет придворному этикету, церемониалу, рыцарским турнирам. Об этом свидетельствуют многочисленные описания придворных праздников, его трактаты о дворе, об устройстве капитулов ордена Золотого руна. С другой стороны, Жак дю Клерк пристрастно описывает всё, что происходит в его родном Аррасе, будь то уголовные или ведовские процессы, злоупотребления власть имущих, а Жан де Энен, профессиональный военный, – сражения времен войны лиги Общественного блага. Конечно, официальные историки также имели определенные симпатии к некоторым сюжетам, но сам статус заставлял их писать обо всех произошедших событиях, которые так или иначе касались существования Бургундского государства.

Тем не менее, как многократно отмечалось в историографии[1310], бургундские мемуары, точнее, протомемуары, далеко отстоят от действительного эталона этого жанра XV в. – мемуаров Филиппа де Коммина[1311]. Какими бы чертами нового жанра они ни обладали, все они не доходят до того предельного выражения, какое можно найти в сочинении Коммина. И автобиографичность, и стиль написания, и степень рассуждения о свершившемся и проникновения вглубь политических процессов не достигают того уровня, чтобы назвать сочинения вышеназванных авторов настоящими мемуарами. Безусловно, среди них также можно провести градацию, согласно которой мемуары де Ла Марша заметно превосходят все другие по этим показателям, но в то же время они уступают мемуарам Коммина. Первому еще трудно дистанцироваться от предшествующей историографической традиции, воплощенной в трудах его современников, Шатлена и Молине, на чьи произведения он ссылается и в какой-то степени равняется, отсюда, вероятно, и сетования на недостаточную образованность и т. д. Иными словами, это неспособность увидеть самодостаточность своего труда.

Главной своей задачей де Ла Марш считал сбор материала, чтобы им воспользовались другие историки, которые, как он сам образно отмечает, составляя букет из ромашек, роз и других благородных цветов, смогли бы добавить к ним и цветочки меньшей ценности, придав таким образом своему букету больший цвет и блеск[1312]. Примечательно, что эти слова относятся к введению – по сути, ко второму прологу, написанному в конце 90-х гг. XV в., в то время, когда текст «Мемуаров», который мы сейчас знаем, был готов, т. е. когда уже был ясен самостоятельный характер сочинения. Сам де Ла Марш это понимал: неслучайно же на протяжении времени «некие тома» меняются на «мои Мемуары»[1313].

Подобные метаморфозы наблюдаются и в тексте Коммина, где мемуары для архиепископа Вьеннского Анджело Като постепенно приобретают характер независимого произведения. Отличие между двумя этими авторами проявляется как раз на уровне осознания данного факта и проявления этого понимания. Да, Коммин, следуя традиции, сетует на свою недостаточную образованность, но видит в этом преимущество, т. к. может рассуждать «естественно», не опираясь на утвердившиеся догмы[1314]. Другое важное отличие состоит в позиционировании автором самого себя в тексте произведения, в степени автобиографичности. Коммин в этом смысле намного превосходит де Ла Марша. Впрочем, его ситуация требовала такого подхода к написанию, ибо единственный, пожалуй, фактор, способный заставить читателя верить в истинность излагаемых им событий, – его постоянное пребывание при Людовике XI, что указывает на существование особых доверительных отношений между королем и его советником. В этом и кроется ценность его сведений. Однако Коммин всячески подчеркивает этот факт, часто фальсифицируя реальность, заставляя читателя поверить, что он был единственным доверенным лицом короля. В описании бургундской части своей жизни ситуация похожая. Взять хотя бы события встречи Карла Смелого с королем в Перонне, где он представляет себя единственным человеком, способным унять гнев герцога[1315].

Оливье де Ла Марш в этом плане выглядит достаточно скромно: он никогда не указывает на особую близость к государю, на свою исключительную роль в том или ином деле, да и о своих поручениях он рассказывает весьма неохотно. Единственный случай, когда он открыто говорит о своем задании, – это приказ Карла Смелого похитить герцогиню Савойскую. В остальном же – полное молчание. Мы не можем установить, о чём он говорил с Людовиком XI во время своих встреч с ним, какие «хорошие» слова он должен был передать герцогу от короля[1316]. Не говорит он и о содержании переговоров с герцогами Бретонским и Беррийским или о цели своего визита в Англию, хотя здесь возможно предположить основные сюжеты разговора. Иными словами, в тех случаях, когда Коммин с упоением рассказывает о своих дипломатических миссиях, де Ла Марш умалчивает о них.

Причины подобного молчания понять также трудно. Ибо он пишет о встречах с королем уже после гибели Карла Смелого, т. е. после того, как все возможные секреты потеряли свою актуальность. Напрашиваются два решения этого вопроса: либо он предпочитает хранить верность своему господину даже после его смерти, либо он не видит смысла раскрывать содержание переговоров, т. к. они уже не имеют никакого значения. Весьма вероятно, что оба этих мотива могут объяснять молчание автора. Также трудно понять, почему де Ла Марш не эксплуатирует, подобно Коммину, тему своего особого положения при бургундском дворе, близости к Карлу Смелому, ведь капитан вновь образованной личной охраны герцога не мог не пользоваться его полным доверием, или же тот факт, что он был наставником Филиппа Красивого (сына Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга) и играл одну из ключевых ролей в политике Бургундского государства после катастрофы 1477 г. Введение к «Мемуарам» проникнуто духом особых связей наставника и ученика[1317]. И хотя де Ла Марш снова открыто не говорит об этом, его восхваления мудрых советников герцога, с помощью которых юному государю удается хорошо управлять своими владениями[1318], и призыв отблагодарить тех, кто остался верен Бургундскому дому[1319], заставляют видеть в одном из советников именно нашего автора. Возможно, прозвище «Совету верящий», данное им Филиппу, отражает это предположение. Другие источники более красноречиво подтверждают этот факт. Так, Молине, например, указывает на ту роль, которую играет Оливье де Ла Марш при дворе Филиппа Красивого, отмечая его способность воспитать должным образом юного наследника герцогов Бургундских[1320]. Еще одним эпизодом, в котором четко просматривается роль де Ла Марша при дворе, является его рассказ о прибытии Максимилиана в Гент – город, оппозиционный новому государю. Автор как никогда открыто подчеркивает свою роль в совете, ибо Максимилиан остановился в доме де Ла Марша, так как «хотел быть среди своих, там же он держал совет о том, что ему надлежит делать»[1321]. Велика роль де Ла Марша и в сохранении бургундской государственности, ибо он остался одним из немногих сподвижников Карла Смелого, уцелевших после сражения при Нанси[1322] и бесчинств гентцев, в результате которых были казнены канцлер Югоне и сеньор де Эмберкур. По мысли де Ла Марша, символом сохранения и континуитета Бургундского государства от Валуа к Габсбургам должно было стать возрождение ордена Золотого руна. Он передает опасения бургундской элиты (и свои собственные) по поводу того, что Людовик XI может возродить этот орден, поэтому Максимилиану Габсбургу посоветовали опередить короля[1323]. Вероятно, одним из советчиков был сам де Ла Марш. Это неудивительно, ибо он также явился организатором первого после крушения Бургундского государства капитула ордена в Брюгге в апреле 1478 г.[1324] К тому же де Ла Маршу принадлежит трактат о правильном устройстве капитулов ордена Золотого руна, где он представлен главным символом государства герцогов Бургундских, который необходимо защищать от противников[1325].

Опасался ли автор сообщать о возможных шероховатостях в отношениях с государем? Пожалуй, лишь одно открытое упоминание о них всё же проникло в текст мемуаров. Речь идет о всё той же миссии по похищению герцогини Савойской, когда Карл Смелый был крайне недоволен тем, что де Ла Маршу не удалось выполнить его приказ и доставить к нему и Филибера Савойского. Возможно, но ведь опала, которой подвергся Коммин после крушения Бургундского государства, не помешала ему утверждать тезис о своем исключительном положении при короле. Видимо, причина кроется в ином – стремлении фиксировать свои воспоминания с точки зрения важности для истории Бургундского дома, а не для самого себя, т. е. автор пытается оттеснить события, связанные со своей жизнью, на второй план, а на первый вынести то, что важно для того, кому он посвятил свой труд, – Филиппа Красивого. Другими словами, автор хочет, как он сам это определяет, донести до сведения своего воспитанника рассказ о событиях, достойных памяти[1326], в число которых, видимо, не входят пространные рассуждения о своей роли в них, а сам де Ла Марш призван доказать их подлинность благодаря своему присутствию в тексте. По сути, творческий проект мемуаров остается не до конца выполненным. Тем не менее в таком подходе проявляется особая авторская черта де Ла Марша, свойственная всем его произведениям. Он не был историком по призванию, т.е. не занимал должности историографа. Его историческое произведение может рассматриваться как «полуофициальное» по сравнению с трудами Шатлена и Молине. Однако, будучи государственным деятелем, де Ла Марш, сознательно или нет, описывает события именно с этой точки зрения, и в этом смысле его сочинение выступает как официальное, во многом отражающее бургундскую государственную идеологию (мы не останавливаемся сейчас на том, в какой степени ее разделяли другие представители элиты). Эта особенность стиля проявилась в знаменитом трактате о дворе, где особое место занимают попытки обосновать публичность власти герцога, ее абсолютный характер, правильность проводимых им реформ, направленных, например, на унификацию права[1327]. В мемуарах это выразилось и в обозначенном выше принципе отбора материала. Особенно заметна эта тенденция во введении, главной задачей которого было показать становление и развитие Бургундского государства.

Трудно назвать мемуарами в современном понимании этого жанра и два других рассматриваемых сочинения – работы дю Клерка и де Энена. Они также еще не в силах оторваться от традиций историописания. Неслучайно первый, следуя тексту и замыслу Монстреле, пишет о событиях Столетней войны, связанных в первую очередь с королевством, а не с Бургундским государством, а также уделяет достаточно много места перипетиям английских междоусобных войн и восстаний, т.е. он рассказывает о том, что непосредственно не связано с его собственной жизнью, опытом. Например, осада Карлом VII Бордо или взятие Константинополя турками отнюдь не являются ключевыми вехами в жизни автора мемуаров, что не мешает ему быть весьма осведомленным в этих вопросах[1328]. Как и Монстреле, дю Клерк славится своим желанием скрупулезно описать тот или иной эпизод, попавший в поле его зрения. Не только события, случившиеся в его родном Аррасе, получают довольно полный разбор в его сочинении, как, например, ведовские процессы[1329], – автор подробно останавливается на всех ключевых сюжетах в истории франко-бургундских отношений, будь то бегство дофина Людовика к бургундскому двору, ссора герцога с сыном, войны с Льежем и т. д. Осведомленность дю Клерка отнюдь не удивительна. Находясь в Аррасе, центре графства Артуа, и будучи советником Филиппа Доброго, он легко мог использовать документацию герцогской канцелярии, которая стекалась во все региональные центры владений герцогов Бургундских. Его положение можно сравнить с позицией Шатлена в Валансьене, центре графства Эно, который также имел доступ к подобной информации. В отличие от Монстреле дю Клерк охотно делится своими соображениями по поводу различных описываемых им событий. Иногда сами формулировки фраз выдают отношение автора к ним. Самый яркий пример – рассказ о возвращении армии бастарда Антуана, отправленного Филиппом Добрым в экспедицию против турок, в Брюссель[1330]. Автор несколько раз повторяет, что это путешествие было, по сути, неэффективно, армия не совершила ничего достойного памяти и похвалы, всю артиллерию оставила в Марселе. Сквозь эти строки проглядывает явно негативное отношение дю Клерка к самому Антуану, что подтверждается и другими многочисленными выпадами против него на страницах мемуаров[1331].

Другой пример очевидного недовольства, выказываемого автором, – бесконечные ведовские процессы в Аррасе и других городах графства, инспирированные церковными властями и снискавшие городу сомнительную репутацию по всему королевству[1332]. Дю Клерка как одного из чиновников герцога не могло не тревожить подобное положение дел. Разумеется, как и все бургундские авторы, мемуарист проявляет свое скептическое, если не сказать, негативное отношение к Людовику XI, приводя традиционные для бургундской историографии доводы против французского короля. Исходя из всего перечисленного, сочинение дю Клерка трудно причислить как к традиционной хронике, так и к мемуарам: в нём есть черты, характерные для обоих жанров. Так же как и де Ла Марш, он до конца не выполняет творческий проект, характерный для мемуаристики, в том виде, в каком нам его представляет Филипп де Коммин. С другой же стороны, авторские рассуждения, включение в текст биографических данных, сведений о семье дю Клерка сообщают его сочинению ряд черт, не свойственных традиционной хронике, представленной трудом Монстреле или д’Экуши. Эти черты больше свойственны итальянским ricordi той эпохи. Однако выходом за рамки описания событий, связанных только со своей семьей или самим собой, автор выходит за границы этого жанра. Таким образом, мемуары дю Клерка представляют своеобразный результат эволюции исторических жанров – уже не хроника, но еще не мемуары. Может быть, правильнее применить к ним название, данное Ж. Бланшаром всему корпусу бургундской мемуаристики, – протомемуары? Вероятно, этот термин более всего подходит для понимания сути подобных сочинений, как и для сочинения Ж. де Энена, который не преминул использовать мемуары для того, чтобы сообщить читателю о своей семье, о себе (в частности, оговорить всякий раз, как принимался за написание очередной части, свой возраст).

Рассуждая о жанрах бургундских исторических сочинений XV в., хотелось бы отметить, что различение хроники и мемуаров в этот период носит достаточно условный характер. Рассмотренные нами труды позволяют сделать вывод о том, что между этими двумя жанрами существовали не только различия, но и сходства, причем последних было, как кажется, больше. Бургундские мемуары или, как мы их обозначили, протомемуары еще не стали тем, что сейчас понимается под этим жанром литературы – воспоминаниями в полном смысле этого слова, несмотря на определенные черты, которые свойственны им уже в эту эпоху и которые приближают их к произведениям мемуарного характера. В принципе, даже сочинение Ф. де Коммина не может считаться таковым, несмотря на свою близость к мемуарам, в отличие от подобных работ бургундских историков. С другой стороны, отмеченная эволюция хроники позволяет благодаря определенным особенностям сблизить ее бургундские варианты с протомемуарами. В первую очередь, речь идет о трудах Шатлена и Молине. Ярко выраженная субъективность текстов, созданных официальными историографами, по сути, постоянное присутствие автора в них, открытое высказывание им своей позиции приводит к тому, что определение их исторических сочинений как традиционной хроники уже не соответствует действительности. Напротив, эти черты позволяют сравнивать их хроники с мемуарами, созданными другими бургундскими авторами. Из рассматриваемых нами произведений только сочинения Монстреле и д’Экуши могут считаться хрониками в традиционном понимании. Иными словами, столь резкое противопоставление хроники и мемуаров для этого периода, возможно, не имеет смысла. Справедливее было бы объединить бургундские хроники и мемуары, отнюдь не забывая о присущей им специфике, одним понятием «история», что в определенном смысле отражает как метаморфозы хроники, так и зарождение нового жанра мемуаров – субъективизацию подхода к написанию исторического сочинения, когда на первый план выносится не только скрупулезное описание событий, но также их анализ, требующий постоянного присутствия авторского начала.

Мемуары, не имевшие официального характера, бесспорно, давали гораздо большее поле для проявления личности автора, нежели хроника. В мемуарах все события познаются через призму авторского отношения к ним, а порой и личного участия в них. Уже в прологах объявляется стремление описывать только то, чему автор был свидетелем. К тому же истинные мемуары выступают как своего рода автобиография их автора. На протяжении всего повествования читатель чувствует авторское «я». Автор не просто называет себя в прологе к сочинению, но и постоянно присутствует в нём, заявляет о своей собственной позиции.

Однако насколько свободен был автор в выражении собственных убеждений и мыслей? Был ли он связан необходимостью отстаивать официальную точку зрения или обладал авторской независимостью?

Беспристрастность – одна из тех черт исторического сочинения, достичь которую хотели бургундские историки, и в которой им так часто отказывают исследователи, указывая на вопиющие случаи проявления пробургундской ангажированности этих авторов, чьей задачей являлось лишь написание апологии политики герцогов Бургундских. Насколько проявляется подобная ангажированность в сочинениях наших авторов? В чём они видели критерии объективности работы историка?

Было бы необоснованно с нашей стороны говорить, что тезис о чрезвычайной пристрастности бургундских авторов неправомерен. Но еще более несправедливо считать, как это часто бывает, что защита интересов герцогской династии – единственная цель рассматриваемых исторических сочинений, основные сюжеты которых призваны прославлять и оправдывать политику бургундских герцогов. Такая позиция выглядит весьма односторонней. Действительно, наши авторы достаточно тенденциозны в описании отношений герцогов и королей Франции. В этом противоборстве они представляют интересы своих государей и защищают их тем яростнее, чем хуже и напряженнее становятся эти отношения.

Пример с Шатленом выглядит в этом плане чрезвычайно красноречивым. Его приверженность франко-бургундскому сближению не вызывает сомнений. Однако политика и Карла VII, и Людовика XI, на счет которого бургундская элита питала определенные надежды, показала, что подобное развитие событий весьма проблематично. Французская монархия пошла по пути централизации и упразднения традиционных вольностей владельцев крупных апанажей и территорий внутри королевства. План Шатлена оказался невыполнимым, а согласиться с предложенными монархией путями выхода из кризиса он не мог. Этим объясняется его отношение к французским королям, эволюционировавшее от почтения к открытой ненависти к Людовику XI. Оно выражалось первоначально в намеках и полунамеках, а затем в открытой критике короля и его политики, проводимой по отношению ко всем крупным сеньорам, а не только к герцогу Бургундскому. Защита им герцога Алансонского или герцога Савойского[1333] также идет в русле его представлений о правильном политическом устройстве королевства.

Шатлен не дожил до трагического крушения Бургундского государства, но те авторы, которые были свидетелями этого, стали ярыми противниками Франции. Молине и де Ла Марш из их числа – они и раньше поддерживали политику герцогов, теперь сама жизнь заставила их в еще большей степени выступать с антифранцузскими выпадами. Таким образом, антифранцузская риторика наших авторов была лишь частично вызвана политикой герцогов Бургундских. В большей части ее причиной явилась позиция Франции и ее действия, не оправдавшие надежд Шатлена и реально угрожавшие благополучию подданных герцогов, как это следует из сочинений Молине и де Ла Марша.

Порицания французских королей были обусловлены не только фактом принадлежности к другой политической группировке. Например, Людовик XI сам давал поводы для этого. Критика короля бургундскими авторами часто не выходила за пределы традиционной. Все упреки со стороны бургундцев были такими же, как и со стороны его собственных подданных: высокие налоги, скупость, запрет на охоту, недостаточное внимание к своему внешнему виду, который не соотносится с его статусом. Именно в этом винит короля дю Клерк, ссылаясь при этом на слова «других людей»[1334].

Обосновывая свое решение написать воспоминания, Жак дю Клерк пишет: «Сообщаю всем, что я это делал не за золото или серебро, не за жалованье, не для того, чтобы польстить какому-либо государю, мужчине или женщине. Но я писал это в качестве времяпрепровождения, для того чтобы те, кто будет жить в будущем, смогли узнать о произошедших событиях и следовать примерам добродетельных поступков, избегая порочных, я также не хочу никого прославлять или порицать, а только рассказывать о случившемся»[1335]. Иначе говоря, автор мемуаров видит работу историка лишь в том, чтобы описывать события такими, какие они есть, избегая суждений в пользу одного или порицания другого. В противовес своей позиции он приводит тех авторов, которые получают жалованье, а значит, судя по всему, не могут похвастаться беспристрастностью. Насколько следует дю Клерк заявленному способу историописания, мы уже достаточно хорошо себе представляем. Как ни старался он заверить читателя в отсутствии у него как у автора каких-либо симпатий или антипатий, ему не удается достичь провозглашенной в прологе цели – быть объективным.

Среди бургундских авторов нет единства в понимании самого принципа объективности. Говорить о чём-либо так, как оно было на самом деле, никого не хвалить и не порицать – смысл, который предыдущий автор вкладывал в это понятие. Другие придерживаются несколько иной трактовки. Наиболее интересны рассуждения Шатлена по этому поводу. То, что он получает жалованье как официальный историк Бургундского дома, казалось бы, должно определять и его воззрения. Однако уже в начале своей хроники Шатлен заявляет, что осмелится произнести правду, даже если она представит его господина в не совсем благоприятном свете[1336]. Практически то же самое высказывание повторяется ближе к концу сочинения[1337], да и на протяжении всего повествования Шатлен постоянно указывает, что им не движет ненависть или симпатия. Та настойчивость, с которой он стремится убедить читателя в истинности своих слов, несколько настораживает. Возникает впечатление, что либо он сам недостаточно уверен в своих силах и желании действовать подобным образом, либо его уже тогда упрекали в излишней необъективности. Впрочем, могли действовать и оба этих фактора. Упреки в ангажированности, действительно, имели место, особенно со стороны французских подданных.

Добавим, что не один Шатлен сталкивался с подобным отношением. Оливье де Да Марш также обмолвился, что некоторые могут попенять ему за чрезмерное восхваление Карла Смелого только потому, что он был его господином[1338]. Что же касается первой версии, то и она в некотором смысле присутствует. Дело в том, что Шатлену свойственно особое понимание обязанностей историка, а тем более официального, и представление о путях их исполнения. Убедиться в том, что он следует принципу «говорить правду даже против своего государя», можно на многочисленных примерах из хроники. Взять хотя бы его отношение к англо-бургундскому союзу, который он рассматривает как противоестественный и как, по сути, ошибочный шаг со стороны и Филиппа Доброго, и Карла Смелого. Но степень критики варьируется в зависимости от государя, заключившего его: если первый действовал по вполне извиняемой причине – необходимости отомстить за отца, что рассматривается Шатленом как достойное дело[1339], то второй использует его в исключительно политических играх против Франции, хотя автор и возлагает высокую долю ответственности за это на последнюю[1340].

Подобная позиция, как мы увидим далее, не имеет ничего общего с объективностью в духе Монстреле или в том виде, в котором ее понимал дю Клерк. Шатлен убеждает читателя, которым мог быть как подданный герцога Бургундского, так и короля Франции, и даже приносит извинения за то, что в некоторых моментах его слова могут выглядеть как проявление партийной позиции. В том же прологе он предполагает, что некоторые высказывания, вероятно, вызовут негативную реакцию французов или англичан. Однако он оговаривает, что его позиция по отношению к кому бы то ни было зависит не от личных симпатий или ненависти и не от желания польстить государю, но от стремления сказать правду о нём[1341]. Каким образом он добивается этого, Шатлен также сообщает. Поступки и деяния людей позволяют судить о них. Характер этих поступков в конечном итоге определяет, восхваляется ли человек или, наоборот, порицается за свои пороки. Шатлен именно в этом видит одну из обязанностей историка[1342]. То есть она заключается, по сути, в вынесении автором приговора тому или иному человеку, чаще всего государю, что не означает отсутствие беспристрастности, по мнению «Великих риториков». Действительно, автор не должен поддаваться своим чувствам – ненависти, зависти, благосклонности или стремлению польстить, – однако он просто обязан указать на хорошие или плохие поступки, а через это и судить их совершивших[1343]. Другими словами, он высказывает свое отношение к человеку, но его суждение при этом основывается на неких объективных принципах, которыми часто выступают нормы морали. Неслучайно одними из главных обвинений в адрес Карла VII и Людовика XI стали, соответственно, непостоянство, зависть и неблагодарность. Справедливости ради следует сказать, что распределение таких оценок не всегда входило в планы историка. Всё-таки Карла VII он критикует несколько завуалировано, говоря о том, что его пороки совсем не мешают восприятию этого короля как добродетельного. Вероятно, это следствие первой установки автора, относящейся ко времени, когда он считал неуместным долго останавливаться на недостойных поступках и качествах. Если историк хочет сообщить читателю о произошедших событиях, ему следует умалчивать о плохих, что диктуется утвердившейся теологической традицией и, по мнению Шатлена, нормами куртуазности («les mauvaises se peuvent taire par courtoisie»)[1344]. Однако вся куртуазность автора улетучивается, когда дело принимает более серьезный оборот. Ухудшение до предела франко-бургундских отношений приводит к открытому обвинению короля Франции в подготовке покушения на Карла Смелого[1345].

Впрочем, и много раньше Шатлен не скрывает своего негативного отношения к Людовику XI: чего стоит признание его недостойным занимать столь славный трон, провозглашение «наихристианнейшего» короля человеком-зверем (homme bestial).

Шатлена удивляют обвинения со стороны противников в том, что тот или иной сюжет написан в пользу какого-либо человека, что он чрезмерно восхваляет его. В ответ на такие упреки он, исходя из своей концепции историописания, пишет, что было бы неправильным обойти молчанием добродетели и благородные поступки государя (в его случае речь идет о Филиппе Добром), если он не имеет себе равных в этом[1346]. Пытаясь представить себя беспристрастным, он пишет, что никогда не утверждал превосходство бургундцев над французами. Он отмечает, что ненависть последних к Филиппу Доброму, всегда стремившемуся к благу королевства, не имеет никаких оснований. «Вот и вся предвзятость, в которой меня могут упрекнуть: она заключается в том, что я осуждаю неблагодарных и ярко показываю благие деяния и чистоту человека тем, кто этого не знает»[1347]. Таким образом он доказывает необоснованность подобных претензий с точки зрения самого назначения истории – демонстрировать примеры для подражания, наставлять читателя в добродетели и помочь ему избежать порочного пути. Разумеется, можно было бы сказать, что автор в данном случае лукавит, ибо высшей степени восхваления в его хронике достоин только один человек – Филипп Добрый. Как не увидеть в этом признак тенденциозности всего сочинения Шатлена? Особенно ярко она проявляется в сравнениях этого принца с французскими королями. Часто историк сознательно подробно останавливается на сюжетах, демонстрирующих превосходство герцога над своими сюзеренами, попутно обосновывая свой выбор, предугадывая возможные вопросы со стороны критиков или просто читателей. Например, он уделяет особое внимание бегству дофина ко двору герцога Бургундского. Разумеется, Шатлен понимает, что этим он некоторым образом наносит ущерб репутации короля, действия которого вызвали подобный поступок сына. С точки зрения бургундской пропаганды, всё это вполне объяснимо и даже выгодно. Однако Шатлен осознаёт возможные упреки в свой адрес за развитие такой неблаговидной темы. В ответ на подобную критику он пишет, что считает уместным, несмотря ни на что, уделить этому вопросу достаточное время, ибо он не имеет аналогов ни в римской истории, ни в других историях[1348]. Далее же следуют все возможные неблагоприятные последствия этого поступка для короля и его королевства, а также оправдание герцога, приютившего беглеца. Особую окраску этому сюжету придает тот факт, что в это же время произошла ссора герцога со своим сыном, которую можно было бы представить в подобных же тонах. Отсюда и задача Шатлена показать, что две ситуации не настолько похожи, как может показаться некоторым. Ведь, в отличие от короля и дофина, герцогу и его сыну хватило разума и добродетели не замышлять друг против друга каких-либо недостойных поступков, в том числе направленных на убийство, а также они оказались способны на примирение вопреки тем, кто пытался их поссорить или поддерживать состояние конфликта между отцом и сыном[1349]. Сравнения с поведением Карла VII и Людовика XI в период ссоры напрашиваются сами собой. И Шатлен умело этим пользуется на страницах хроники.

Автор не скрывает своих суждений и по поводу других вопросов, касающихся отношений Франции и Бургундии, внутренней политики герцогов. В целом можно констатировать, что он не просто фиксирует события, но оценивает их, исходя из собственного мировоззрения, понимания своих задач и обязанностей. Всё, что идет не так, как ему хотелось, автор воспринимает как личное несчастье. Он испытывает глубокое разочарование, когда маска доброжелательности спадает с лица Людовика XI, и тот предстает враждебно настроенным по отношению к тем, кто поддержал его в трудную минуту[1350].

Пример Шатлена чрезвычайно любопытен, ибо в его творчестве наглядно присутствует противоречие между задачей автора писать официальную историю и его стремлением высказать собственную позицию. Причем он специально обосновывает право иметь персональное мнение и доказывает творческую независимость автора от заказчика.

Будучи первым официальным историком Бургундского дома, сам Шатлен почти никогда не подчеркивает данный факт, хотя неоднократно упоминает о том, что обязан Филиппу Доброму многим[1351]. Мы не найдем указаний на то, приносил ли он клятву герцогу или принялся за свой труд по его приказу, но сам факт определенной связи с герцогом, несомненно, присутствует в хронике и в других произведениях. Отрицать его было бы бессмысленно. Однако это не отношения слуги и господина, а, как пишет Ж.-К. Делкло, отношения, основанные на восхищении и привязанности[1352]к этому принцу, что вполне соответствует характеристике Шатленом Филиппа Доброго, герцога, представшего и в его сочинении, и в других бургундских хрониках в виде идеального государя. Тем не менее это не говорит о зависимости творческого процесса от подобного восприятия автором своего государя, как, впрочем, не свидетельствует и об обратном. Но в пользу первого можно привести тот факт, что главными критериями оценки государя у Шатлена служили его нравственный облик и степень соответствия его политики представлениям самого автора о ней, т. е. насколько государь выражал чаяния Шатлена и его единомышленников. Политика Филиппа Доброго в основном отвечала требованиям, предъявляемым автором, а действия Карла Смелого значительно с ними расходились. Поэтому именно в описании правления последнего с особой яркостью проявилась независимость позиции автора, тогда как о ее существовании можно судить по другим более ранним произведениям Шатлена, в которых он не только доказывает право автора на защиту своего мнения, но также рассуждает о месте интеллектуала в обществе. Речь идет о «Рассуждении о плохо усвоенной истине» («Exposition sur Verite mal prise»).

Как и многие другие трактаты Шатлена, это сочинение написано в форме видения. Находясь в раздумьях о том, что можно написать для блага королевства, автор вдруг слышит шум и громкие голоса пяти женщин, которые врываются в его кабинет с упреками и угрозами. Эти дамы представляют французскую сторону, недовольную предыдущим сочинением Шатлена «Слово об истине» («Dit de Verite»), в котором он критиковал французов за враждебное отношение к Филиппу Доброму. Негодование, Порицание, Обвинение, Отмщение и Французский вымысел (Indignacion, Reprobacion, Accusacion, Vindicacion, Ymaginacion fran^aise), к которым присоединяются и другие, обвиняют автора в неблагодарности, предательстве[1353], требуя для него даже смертной казни. В свою очередь, на помощь Шатлену спешат Душа, Разум и другие персонажи, целью которых является защита автора от нападок со стороны противников. Таким образом, основная сюжетная линия трактата – диалог двух конфликтующих сторон: обвинений со стороны противников и обоснований его сторонниками права автора выражать собственную позицию. Именно в словах Души, Разума, Памяти и других защитников Шатлен отстаивает свою позицию.

В данном сочинении любопытна трактовка Шатленом места автора (историка, писателя) в обществе. Он приводит вполне традиционную социальную иерархию, в которой одни рождены для работы и подчиненного положения, другие – для управления городами, третьи – для торговли, четвертые – для служения в церкви, наконец, последние – для защиты всех предыдущих. Но, задается Шатлен вопросом, не создал ли Бог и таких людей, которые способны размышлять, выдвигать различные теории, видеть изменяющиеся вещи в мире и выражать это в словах? Да, создал.

И они, по мнению автора, ничуть не уступают другим по той пользе, которую приносят обществу[1354]. Ведь все сочинения и трактаты пишутся не для славы автора, а для пользы и спасения мира[1355].

Размышления о существовании такой группы людей в тексте следуют, как мы видели, за перечислением остальных сословий, причем начинает он с крестьян, а заканчивает дворянством. Именно после описания функций этого сословия, заключавшихся в защите церкви, общего блага, мира, поддержки добродетели, автор выдвигает идею о роли интеллектуалов в обществе. Такая последовательность отнюдь не случайна. Она указывает, что эта группа людей также занимает привилегированное положение в социальной иерархии[1356]. И если не превосходит знать, то по крайней мере находится в равном положении с ней. Достичь такого статуса ей позволяют не только знание наук[1357], но и ее обязанности, ибо основные функции дворянства и интеллектуалов в трактовке Шатлена совпадают. Как и рыцарство, они защищают христианскую веру, государство, прославляют добродетель. Но если главным оружием первых служит шпага, то в руках писателя ее заменяет перо. Если в деле защиты веры или отстаивания пути добродетели всё вполне понятно, то идея защиты государства или общего дела требует пояснений. Для Шатлена это является одной из обязанностей автора, ради которой он и предпринимает весь свой труд: «…то, что он делает, он делает согласно своему долгу»[1358]. Что это за долг? Видимо, это долг перед теми людьми, чьи интересы он отстаивает. Прежде всего это герцог и его подданные. Ведь если брать рассматриваемое сочинение и «Слово об истине», то это становится очевидным. В последнем случае весь пафос труда направлен на апологию Филиппа Доброго, попытку показать несостоятельность обвинений со стороны французов. В первом же часто встречаются такие выражения, как «от лица своего господина», «от лица своей партии», «не от лица своего господина, но от его подданных». Это указывает на то, чьи интересы отстаивает автор в трактате. Однако он выступает не только как рупор интересов других людей. Вряд ли он будет отстаивать идеи, которые не были бы ему близки, которые бы не соответствовали его собственным. Ведь всё, о чём он пишет, основывается на его личных размышлениях, на том, что ему представляют органы чувств. Тем не менее автор не просто фиксирует это восприятие: сначала он тщательно раздумывает над всем, что видел и слышал, распределяет все факты по их качеству и значению[1359]и лишь затем выносит суждение. Иными словами, как заключает Шатлен, любое произведение – это труд его разума, когда автор, держа в руке перо, глубоко размышляет о происходящем[1360]. И он не может и не имеет права отказываться от своего детища. «Как мать не может отказаться от своего ребенка, так же и я не могу отказаться от своей книги», – пишет Шатлен. Подобно матери, автор вынашивает свое произведение в душе[1361]. Историк постулирует высокое значение своего труда, отказаться от которого значило бы отойти от своих убеждений. Ибо труд автора не прост, он сопряжен с тяжелейшими раздумьями, как показывает Шатлен. С другой стороны, подобные заявления демонстрируют его уверенность в том, что никто не имеет права навязывать автору чуждые ему идеи, заставлять его писать о том, о чём он не желает. Шатлен в этом случае высказывается за творческую свободу интеллектуала, не подотчетного никому, кроме Бога. Душа автора, обращаясь к его критикам, говорит: «Подобно тому как я свободна в возможности говорить или нет, я свободна в возможности молчать или нет»[1362]. Только сам автор определяет темы, которые ему хотелось бы рассмотреть: о чём сказать, о чём умолчать. Такие рассуждения вполне соотносятся с практикой Шатлена в его хронике – в ней он действует в соответствии с этой концепцией. Единственный, перед кем автор обязан держать отчет, это Бог. Неслучайно все авторы в прологах уповают на Божью помощь, милость, для того чтобы успешно выполнить свой труд[1363]. Шатлен также пишет об этом[1364]. Однако в прологе эта мысль не отличается от идей других авторов. Более глубокое осознание или, скорее, объяснение своего богоугодного дела Шатлен демонстрирует в рассматриваемом трактате, ведь вся сложившаяся социальная иерархия – это божественное установление. Следовательно, и интеллектуалы созданы Богом для выполнения четко поставленных перед ними целей. Получается, что вовсе не герцог Бургундский поручил автору писать историю своего дома, но сам Бог вверил ему эту обязанность. Отсюда проистекают и представления Шатлена о его обязанностях (восхвалять добродетели и порицать пороки) и об авторской независимости. Разум автора он уподобляет молотку, который используется в двух совершенно разных видах деятельности: при обработке твердых металлов для придания им необходимой формы путем применения силы (ковки, плавления, шлифовки) и в работе с драгоценными металлами, где необходима более мягкая обработка. Так и разум автора, сталкиваясь с грубым материалом, т. е. с обремененным, видимо, негативными чертами, должен соответственно подвергнуть его более грубой обработке. Тогда как во втором случае лишь придать больше яркости и «декоративности», «чтобы своим искусством сделать их еще более красивыми и яркими, и чтобы другие, которые увидят их после него, смогли бы восхититься его работой»[1365].

Подобной тщательно разработанной концепции творческой независимости автора нет больше ни у одного из рассматриваемых историков. Что, однако, не означает отсутствия у них этой самостоятельности. Будучи, как и Шатлен, включенными в противостояние с французской стороной, они также отстаивали интересы бургундских герцогов. Но при этом наши авторы не забывали и о собственных размышлениях или интересах определенных групп, к которым они принадлежали. Например, Жак дю Клерк ратовал за укрепление позиций герцогской власти на местах, т. е. фактически выступал за усиление процесса централизации в государстве: только герцог мог способствовать наведению порядка и положить конец бесконечным междоусобным конфликтам. Лишь сильная власть государя могла, видимо, остановить своеволие сеньоров и обеспечить порядок во всех регионах, в частности в Аррасе и графстве Артуа, представителем которых он выступает. Там, по его словам, плохо отправляется правосудие, и почти все жители вынуждены носить с собой оружие для защиты[1366].

Шатлен также представляет интересы определенной части бургундской элиты. Но он следует им настолько, насколько они соответствуют его собственным убеждениям. Как бы он ни симпатизировал де Круа, он осудил их за предательство интересов герцога Бургундского. Так же он поступает и с самими герцогами. Возлагая вину за конфликт между Францией и Бургундией на первую, он не умалчивает факт заказанного Жаном Бесстрашным убийства Людовика Орлеанского. Несмотря на оправдание этого поступка, он всё же не может поставить второго герцога Бургундского наравне с его предшественником или последователем. Впрочем, это не мешает историку видеть братоубийство только в гибели Жана от рук сторонников дофина. То же самое происходит и с Карлом Смелым. С одной стороны, он не в состоянии открыто осудить его политику, с другой – делает это путем намеков. Обвиняя герцога в пороке, он оправдывает его, хотя чувствуется, что в какой-то степени он согласен с теми, кто упрекает Карла, например, в скупости. Постепенно скрытая критика перерастает в открытую: плохое отношение к придворным, которых герцог заставляет присутствовать на судебных заседаниях под угрозой лишения денежного содержания[1367] или пример чрезмерной жестокости, проявленной Карлом при вынесении приговора бастарду де Амейд.

Молине также отнюдь не всегда благожелателен к Карлу Смелому. Его критическое отношение особенно заметно при описании последних двух лет правления этого герцога (над этими частями хроники историк работал уже после 1477 г.). Все три поражения, нанесенные герцогу, в изложении Молине выглядят как результат его собственных ошибок, нежелания прислушаться к советам своего окружения. Целью историка, полностью возложившего на Карла вину за крушение государства и несчастья, которые вынуждены теперь переживать его подданные, является попытка оправдать честь тех храбрых воинов, которые были тогда рядом со своим господином, чьи смелость и честь не должны ставиться под сомнение[1368]. Описание этих событий построено автором с учетом такой цели. Он подробно останавливается именно на ошибках герцога, на его упрямстве, тогда как в действительности многие факторы повлияли на эти поражения.

Таким образом, оба официальных историографа свою главную задачу видят не только в прославлении герцогов, но, скорее, в защите интересов их подданных. Их благополучие Шатлен видел в союзе с Францией, в стиле правления, который был присущ Филиппу Доброму. У Молине, как кажется, четкой позиции по этому поводу не было, хотя он и пытается на страницах хроники умерить воинственность герцога призывами к миру. В целом идея мира – основополагающая в его историческом сочинении. Видимо, сказывается личный опыт жизни в условиях практически не прекращавшихся войн, будь то со швейцарцами, а затем, после 1477 г., с французами и с внутренними противниками (например, гентцами). Сама критика герцога обусловлена еще и тем, что его политика и гибель обрекли подданных на страдания.

Оливье де Ла Марш оказывается не настолько критически настроенным по отношению к Карлу Смелому, как другие историки. Хотя он и не избегает упреков в его адрес, по сравнению с другими они не настолько серьезны. В его мемуарах можно найти ответ на критику со стороны официальных историков, например, на упрек Молине в чрезмерной воинственности. «…Многие, говоря о герцоге Карле, скажут: “Что случилось с этим великим герцогом, который владел столькими сеньориями, землями и богатствами? Что хотел он предпринять по отношению к своим соседям” и другие слова против него. На это я отвечу, что желание и сокровенное стремление, которое он хотел исполнить во имя служения христианской вере и укрепления Церкви, заставляло его предпринять и делать то, что он делал. Так как его желанием и стремлением было пойти против неверных, и он хотел это сделать настолько величественно, для чего необходимо было, чтобы он мог быть предводителем других»73. Намерением отправиться в крестовый поход де Ла Марш объясняет ту внешнюю политику, которую вел Карл Смелый. Трудно поверить, что он действительно так думал. Скорее всего, это просто намеренная выдумка, предназначенная для того, чтобы как-то оправдать герцога. С точки зрения упрека в ангажированности, сочинение де Ла Марша выглядит более уязвимым, что, вероятно, осознавал и сам автор: неслучайно он оправдывается за то, что Карл Смелый представлен только в положительном свете.

Таким образом, говорить о чрезмерной ангажированности бургундских авторов было бы большим преувеличением. Да, они каждый по-своему принимают сторону своих государей в полемике с их противниками. Но эта «партийность» отнюдь не приводит их к слепому восхвалению герцогов и их деяний. Каждый из наших авторов представляет свой собственный вариант восприятия герцогов, их действий и собственного понимания, какую политику герцоги должны вести. Именно с точки зрения своей системы ценностей они изображают бургундских герцогов, часто подвергая критике их поступки. В этом, в частности, проявляется индивидуализм, присущий сочинениям позднего Средневековья, который позволяет нам судить о личной позиции каждого автора.

Бургундская историография, представленная трудами Шатлена, Молине и сочинениями первых мемуаристов, включая Филиппа де Коммина, является своеобразным результатом развития французской средневековой литературы, прошедшей путь от преобладания анонимных произведений через «век Людовика Святого», когда, по мнению М. Зэнка, в ней появилась субъективность, до фактического торжества последней в зародившемся жанре мемуаров. Вне всякого сомнения, субъективность присуща и более ранним произведениям, но литература предшествующих столетий не выдерживает сравнения с рассмотренными сочинениями по степени проявления личности автора, этого авторского «я», в тексте хроник. Причиной тому послужили не только большее внимание к современной истории и появление мемуаров, но и изменения в представлениях о назначении истории и историка, что достаточно ярко продемонстрировал Ж. Шатлен, обосновав особое место интеллектуала в социальной структуре средневекового общества.

Историческая культура при дворе герцогов Бургундских: к вопросу о «бургундской школе»[1369]

Двадцать пятого июня 1455 г. Филипп Добрый назначил Жоржа Шатлена официальным историографом герцога Бургундского с жалованьем в 36 су в день (657 ливров в год, что равнялось жалованью камергера) и резиденцией в графском дворце Валансьена для того, чтобы тот в форме хроники описал события, достойные памяти – как уже свершившиеся, так и те, что произойдут в будущем[1370]. Данный акт герцога Бургундского, несомненно, знаменателен. С одной стороны, это событие вписывается в общеевропейский процесс, когда практически при всех монарших дворах появляются хронисты, призванные создавать официальную версию истории[1371]. С другой же, оно в определенной степени символизирует осознание Бургундским государством своего особого статуса, который требует появления официального историка. Иными словами, государство в процессе становления осознаёт важность создания такой должности, тем самым доказывая свою состоятельность. К тому же создание должности официального историографа должно было свидетельствовать о некой культурной и исторической автономии бургундских владений от Французского королевства, олицетворяемого исторической традицией аббатства Сен-Дени. Однако нельзя сбрасывать со счетов и другие важные причины, побудившие герцога сделать этот шаг. Время появления такой должности рассматривается как период наивысшего расцвета Бургундского государства[1372]. Апогея достигают крестоносные амбиции Филиппа Доброго. 1453 г. ознаменовался двумя запоминающимися событиями: пал Константинополь, а Карл VII возвратил французской короне Бордо, город, долго удерживавшийся англичанами. Всё, по мысли бургундской стороны, указывало на скорую возможность отправиться в крестовый поход. Таким образом, чтобы описать достойные деяния герцога, необходим был историк. Им и стал Шатлен, занявший пост официального историографа[1373].

Политический символизм учреждения должности официального историка в то же время не мог затмить и другую, сугубо личную причину – особый интерес Филиппа Доброго к истории[1374], которым отличались его предки и наследники. Библиотека герцогов Бургундских изобиловала хрониками, жизнеописаниями рыцарей, переводами на французский язык сочинений античных авторов и др.[1375], а сами герцоги и их приближенные оказывали покровительство многим хронистам и писателям той эпохи. Один из них, Давид Обер, отметил этот факт на страницах своего труда, указав, что герцог с молодых лет содержал многих историков, писателей, переводчиков, дабы иметь библиотеку, равной которой не могло бы быть[1376]. Не только герцоги, но и представители его окружения часто выступали в качестве меценатов для создания региональных историй, подчеркивавших древность той или иной области в составе владений герцогов Бургундских («Хроники Эно» Жака де Гиза, «Хроники герцогов Брабантских» Эдмона де Динтера и другие). Всё это позволило французскому историку О. Молинье в «Источниках по истории Франции» заявить, что в позднее Средневековье «история стала бургундской»[1377].

Интерес к истории диктовался, в частности, политической необходимостью – стремлением доказать права герцогов Бургундских если не на независимость, то по крайней мере на автономию от Французского королевства. Этим вызвано появление многочисленных хроник, где демонстрировалось соперничество с королями Франции, прославлялись бургундские герои, рыцари и т.д.[1378] Тем не менее особое место в библиотеке герцогов занимали труды по истории Франции, в частности, «Большие французские хроники» были представлены в нескольких экземплярах[1379]. Этот факт, не вызвавший бы удивления при других обстоятельствах (ведь герцоги Бургундские были выходцами из французского королевского дома Валуа), по всей вероятности, указывал на то, что герцогской династии не удалось окончательно преодолеть во многом традиционную ориентацию бургундской культуры на Францию. Неслучайно даже в официальной пропаганде герцоги всячески подчеркивали свою принадлежность к французскому королевскому дому. В то же время исследователями подчеркивается «франкоцентричность» бургундской исторической культуры[1380].

О. Молинье мы также обязаны появлением термина «бургундская школа», под которым до сих пор подразумеваются все историки Бургундского дома[1381]. Отличительной чертой этой «школы» считается тенденциозность исторических сочинений, стремление предоставить читателям апологию политики герцогов Бургундских. На первый взгляд, можно вполне согласиться с подобными утверждениями. Однако более подробное знакомство с сочинениями бургундских авторов дает несколько противоречивое впечатление о них самих и их деятельности. Даже принимая тезис об определенной ангажированности наших историков, нельзя не заметить, что проявляется она у каждого по-своему, причиной чему служил ряд факторов. Это и замысел автора, его понимание своих обязанностей, определение собственной позиции по тем или иным вопросам творчества. Нужно учитывать и личный жизненный опыт каждого хрониста, который, разумеется, нашел отражение в его сочинении. Уже это говорит о невозможности простого подведения всех бургундских историков под одну мерку пристрастного описания событий[1382]. На наш взгляд, под «бургундской школой» можно понимать бургундских историков, которые принадлежали к широкому кругу интеллектуалов, объединенных в рамках герцогского двора и в определенной мере разделявших наиболее характерные черты бургундской исторической культуры.

Среди бургундских историков можно выделить по крайней мере две группы: официальные историки и те, которые взялись за перо по своей собственной воле. Первая группа немногочисленна и состоит из двух авторов – Жоржа Шатлена и Жана Молине. Во вторую входят все остальные авторы исторических сочинений, такие как Ангерран де Монстреле, Оливье де Ла Марш, Жак дю Клерк, Жан Лефевр де Сен-Реми и другие.

Несмотря на то что бургундские герцоги покровительствовали многим авторам, в том числе и хронистам, те не имели официального статуса, во всяком случае такого, какой имел Шатлен. Например, незадолго до создания этой должности, Монстреле преподнес Филиппу Доброму свою хронику (1447), получив за нее вознаграждение. Однако подобные выплаты были единовременными. Официальный историк, как мы видели, получал регулярное жалованье, ему полагалась резиденция, которая располагалась в графском дворце в Валансьене, одном из региональных центров (центр графства Эно) Бургундского государства, куда стекалась вся необходимая для работы официальная информация. Таким образом, этот историк находился в особом, привилегированном положении.

Наряду с этими историками другие бургундские авторы предприняли попытку самостоятельно описать те события, свидетелями которых они были. При этом их труд не предполагал оплаты со стороны государя, ибо историописание не являлось их основной сферой деятельности. В отличие от Шатлена и Молине, имевших официальный статус, эти люди занимали одни из ведущих должностей в бургундском властном аппарате, будь то герцогский двор или местные (региональные) органы власти.

Представители бургундской историографии, во всяком случае, современники, выступают как группа людей, знавших друг друга и зачастую поддерживающих тесные связи. Любопытно было бы проследить, какой характер носили связи между ними и оказывали ли они влияние друг на друга при написании своих трудов.

Ангерран де Монстреле – первый из бургундских историков, если рассматривать эту группу в хронологическом порядке. Он объявляет себя продолжателем Фруассара[1383]. Это указывает на его знакомство с хроникой последнего, но не означает, что он использовал ее в качестве источника, ведь Монстреле ведет повествование с того момента, на котором его закончил Фруассар, т. е. с 1400 г. Однако необходимость в некоторых случаях взглянуть на уже произошедшие события побуждает его использовать сведения предшественника. Например, Монстреле ссылается на Фруассара, когда упоминает битву при Никополе[1384]. Хроника Монстреле важна еще и с той точки зрения, что многие из последующих авторов либо продолжат его сочинение, либо будут использовать его как источник для написания собственного труда. К первым относятся д'Экуши[1385]и дю Клерк (хотя последний начинает свои мемуары только с 1448 г., тогда как Монстреле закончил описание событий на 1444 г.), ко второй группе – Шатлен, использовавший хронику Монстреле для написания первых глав своего сочинения, и Лефевр де Сен-Реми[1386]. Молине в свою очередь является продолжателем Шатлена. Де Ла Марш и де Энен выступают как «независимые» авторы. Таким образом, можно в общем очертить генеалогию бургундской историографии. Однако при ближайшем рассмотрении всё оказывается значительно сложнее.

Несомненно, официальные историки составляли особую группу по причине своего статуса. Не имевший прямых предшественников на своей должности, Шатлен выступает как основатель этого направления. Но при написании хроники он использует сочинения других авторов в качестве источников. В первую очередь это хроники Монстреле, значительно переработанные официальным историком, особенно в том, что касается стиля, Жана Шартье и других. Шатлен черпает информацию из «Больших французских хроник»[1387], что обусловлено широкими связями автора в среде французских историков и придворных, в том числе и его перепиской с Жаном Кастелем, а также использованием хроники Жана Шартье. Не имея непосредственного предшественника среди бургундских историков, он сам выступает таковым по отношению ко всей бургундской историографии. Неслучайно Оливье де Ла Марш называет его самым великим из всех историографов[1388]. Прямым последователем первого официального историка Бургундского дома стал Жан Молине, утверждавший, что много лет был учеником Шатлена[1389]. Это единственный факт, который указывает на существование не то чтобы школы, но особой группы помощников историка. После смерти Шатлена Молине продолжил дело своего учителя. Именно Молине рисует нам состояние труда Шатлена на момент его смерти – разрозненные бумаги, написанные рукой историка, которые необходимо было привести в порядок и составить в тома[1390]. Несомненно, провозглашение себя учеником Шатлена сообщало Молине особую легитимность в качестве главного претендента на пост официального историка, ибо авторитет первого был чрезвычайно высок в среде интеллектуалов и при бургундском дворе.

В ситуации с Молине всё, как кажется, достаточно ясно. Сложнее обстоит дело с контактами Оливье де Ла Марша с обоими официальными историками. Сам мемуарист, принимаясь за свой труд, в обращении к читателям пишет, чтобы они не думали, что «этот мой маленький и плохо выполненный труд должен называться или причисляться к хроникам, историям или писаниям, составленным такими знатными умами, которые сегодня и в мое время так замечательно работали и записывали»[1391]. Таковыми он, несомненно, считал Шатлена и Молине. Одной из причин такого понимания своего места в интеллектуальной среде является стиль и язык сочинения, которое де Ла Марш готовился написать. Ведь он с самого начала приносит извинения за грубый язык, сетует на отсутствие достаточного образования, тонкого стиля написания сочинений такого рода, что, по его словам, отличает Шатлена. Не может он соперничать и с Васко да Лусеной, прославившимся образованностью и памятью, и с Жаном Молине, известным благодаря своему поэтическому дару[1392]. Поэтому основной своей задачей де Да Марш объявляет запись воспоминаний, которыми смогут воспользоваться настоящие историки, способные облечь «шипы и иголки моих грубых и тщетных трудов» (ronces et espines de mes ruydes et vaines labeurs) в благородные формы (nobles et riches termes, inventions et fruicts), дабы они тем самым стали бессмертными[1393].

Упоминали ли официальные историки де Да Марша в своих трудах? Безусловно, как одно из действующих лиц бургундской политики, де Да Марш упоминается в тексте хроники и Шатлена, и Молине. Отзывы о нём чрезвычайно положительные. Шатлен пишет о нём применительно к делу бастарда Рюбанпре – эпизод очень важный в жизни автора мемуаров. Шатлен характеризует де Да Марша как человека красноречивого и совершенно подходящего для выполнения миссии – поведать герцогу о ситуации, возникшей вокруг бастарда[1394]. Молине многократно упоминает де Да Марша в хронике, например, когда речь идет об осаде Нейса[1395]. Де Да Маршу вместе с итальянским кондотьером Джакопо Галеотто герцог поручил заняться вопросом о поддержке осажденного имперскими войсками города Динца. Молине рисует нам совершенно необычный и противоречивый образ де Да Марша. С одной стороны, это рассудительный и осторожный рыцарь, добродетельный и красноречивый. С другой стороны, его смелость переходит границы разумного: видя отступающего противника, де Да Марш стремится ввязаться в бой с ним, но Галеотто останавливает его, справедливо указывая на необходимость выполнять свою основную задачу – охранять обозы с продовольствием, а не подвергать их опасности случайного боя. В следующий раз Оливье де Да Марш встретится в хронике при описании последствий поражения при Нанси – Молине упоминает о его пленении вместе с другими знатными людьми[1396]. Он говорит о нём как об одном из организаторов первого после гибели Карла Смелого капитула ордена Золотого руна. Молине указывает на ту роль, которую играет Оливье де Да Марш при дворе сына Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга Филиппа Красивого, отмечая его способность воспитать должным образом юного наследника герцогов Бургундских[1397]. Наконец, очень важное упоминание относится ко времени, когда де Ла Марша уже не было в живых[1398]. Речь идет об эпизоде, связанном с судьбой «Мемуаров»: из текста были изъяты отрывки, в которых автор нелестно отзывался о Жоссе де Лалене, намекая на его связь с восставшими горожанами Гента, подозревая его в поддержке восставших горожан. Весьма вероятно, что о многих событиях, участником которых был де Ла Марш, он сам и поведал Молине.

Все эти упоминания свидетельствуют о том, что и Шатлен, и Молине были знакомы с де Ла Маршем. Знали они и о его работе над мемуарами. Во всяком случае, они должны были быть осведомлены, что он пишет некие воспоминания, которые в итоге, как свидетельствует Молине, вылились в самостоятельное сочинение. Подобное предположение подтверждается и сведениями самого де Ла Марша. В обоих прологах он лестно отзывается о двух официальных историках, а также о Васко да Лусене, перу которого принадлежат переводы на французский язык «Киропедии» и «Деяний великого Александра»[1399]. Особый пиетет у де Ла Марша вызывает Шатлен – не только самый известный историк своего времени, но также, по свидетельству мемуариста, его наставник и единственный друг[1400]. Трудно определить, что имеет в виду де Ла Марш, когда пишет «наставник». Следует ли понимать это, как в случае с Молине? Очевидно, нет. Автор намекает на некое духовное наставление, возможно, советы Шатлена, которые он мог получать во время многочисленных встреч и совместной работы, первый опыт которой относится к 1454 г., когда оба наших автора участвовали в постановке театрализованного представления о Гекторе. Шатлен и де Ла Марш оказывались вместе в дипломатических миссиях, например, в посольстве к герцогу Карлу Орлеанскому[1401]. Судя по всему, оба были знакомы с работами друг друга. Оливье де Ла Марш убедительно рисует нам работу официального историка – процесс написания хроники и использования различных источников. Он отмечает, что Шатлен «занят тщательной работой и изучением, и в своем кабинете он собирает многочисленные донесения, мнения, рапорты, отправленные к нему отовсюду»[1402]. Действительно, последний собирал донесения от всех непосредственных участников событий, ведя обширную переписку. Однако от всей его корреспонденции сохранилось, видимо, всего одно письмо – ответ графа де Шиме Филиппа де Круа[1403]. О том, что были и другие письма, свидетельствует его содержание. Филипп де Круа описывает состояние и маневры герцогской армии под Нейсом, пишет о посольствах, которыми обменивались противоборствующие стороны и их многочисленные посредники, а также несколько раз упоминает о том, что было уже сообщено в предыдущих письмах[1404]. Вполне возможно, что такие письма доставлялись с помощью посредников[1405]. Тогда неудивительно, что мы находим полностью приведенные тексты писем в сочинениях других авторов. Например, это письмо, как и письмо Шатлена графу, включено в текст «Мемуаров» Жана де Энена[1406]. Иными словами, Шатлен находился в привилегированном положении благодаря своим обширным связям в среде бургундской элиты и даже шире – французской. Помимо таких письменных свидетельств его связи позволяли получать и устную информацию от многочисленных друзей и придворных. Многократно он сообщает читателю о том, что ту или иную информацию предоставил ему сеньор де Ланнуа или Филипп По, сеньор де Ла Рош, и другие.

Сам де Ла Марш выступает как информатор Шатлена: он стремится быть полезным историку, желает, чтобы тот использовал различные факты из мемуаров для своей хроники. Был ли он знаком с содержанием хроники Шатлена или нет – вопрос чрезвычайно сложный. Скорее всего, был, ведь первые копии этого сочинения стали появляться задолго до смерти де Ла Марша, а одна принадлежала его кузену по материнской линии[1407]. Кроме того, сам де Ла Марш вполне красноречиво свидетельствует об этом. Рассказывая о гибели Жака де Лалена, Оливье де Ла Марш отмечает этот факт: слава о подвигах доблестного рыцаря будет жить в веках, ибо она прославлена в трудах многих историков, в числе которых он называет Лефевра де Сен-Реми и Шатлена[1408]. Впрочем, та часть хроники Шатлена в издании Ж. Кервина де Леттенхова, вернее всего, принадлежит перу Лефевра де Сен-Реми, что позволяет нам сделать предположение, что де Ла Марш был знаком и с утерянными ныне частями исторического труда Шатлена.

Как и любой бургундский историк и поэт, де Ла Марш испытал влияние Шатлена, прямое – посредством личного общения и косвенное – через знакомство с его поэзией и хроникой. Если брать мемуары, то очевидно, что влияние «Великого Жоржа» на него осуществлялось этими двумя путями. Оно прослеживается и в поэтических сочинениях[1409], и в самих «Мемуарах». В последнем случае это видно из попытки, с одной стороны, дистанцироваться от официальной истории, олицетворяемой Шатленом и заключавшейся в том числе и в использовании возвышенного стиля. С другой же стороны, он пытается призвать авторитет официального историка для легитимации своего труда, для того, чтобы вписать «Мемуары» в более широкую бургундскую историческую традицию. Любопытно, что чрезвычайно схожи прологи сочинений именно этих двух историков: мы имеем в виду структуру той фразы, в которой автор представлял себя читателю: «Я Оливье, сеньор де Ла Марш…». Только де Ла Марш повторяет тот же порядок слов, что и Шатлен[1410], в том числе и использование слова «doncques», что может свидетельствовать о желании подчеркнуть свою связь с великим предшественником. Сложно говорить о каком-либо влиянии Шатлена в области политических идей, ибо они представляют две разные группы бургундской элиты, различавшиеся по одному из главных вопросов – отношений герцогства с Францией[1411]. В этом смысле можно сравнить де Ла Марша с Молине. Они оба работали в одно и то же время, и по этому вопросу их позиции сближаются. Однако вряд ли речь идет о простом взаимовлиянии. Их позиция в конечном итоге обусловлена сделанным ими выбором: сохранить верность Бургундскому дому или перейти на службу к французскому королю. Надо полагать, что де Ла Марш стоял перед таким выбором. У Молине такой дилеммы, по всей видимости, не было: он с самого начала провозгласил себя преданным сторонником «бургундского дела», а затем политики Габсбургов, отстаивал интересы Марии Бургундской перед лицом французской агрессии. Невозможно утверждать, что оба автора были знакомы с историческими сочинениями друг друга. В случае с Молине справедливо предположить, что он мог быть знаком с «Мемуарами», ибо сообщает об изъятии определенных частей из их текста. Тем не менее связь двух историков налицо: де Ла Марш предлагает Молине, также как и Шатлену, использовать необходимые для него сведения при написании своей хроники.

Как и Оливье де Ла Марш, Жан Лефевр де Сен-Реми в прологе к своей хронике замечает, что, принимаясь за написание воспоминаний, делает это для того, чтобы отправить их «благородному оратору Жоржу Шатлену», который может «использовать их в своих историях и хрониках»[1412]. Автор осознаёт значимость своих сведений, ибо он служил герцогу в течение долгих лет, в качестве дипломата совершил многочисленные путешествия ко многим государям[1413]. Добавим к этому, что он был гербовым королем ордена Золотого руна. Всё это придает свидетельствам Лефевра де Сен-Реми особую значимость. Как мы видели, он в курсе того, что Шатлен занят написанием истории Бургундского дома, поэтому и взялся за запись достойных памяти событий. Надо сказать, что Лефевр де Сен-Реми – один из важнейших источников Шатлена. Они были знакомы и, видимо, тесно общались. Шатлен часто ссылается на него в хронике[1414]. Вероятно, Лефевр де Сен-Реми составлял некие письменные отчеты для официального историка, в том числе о капитулах ордена Золотого руна. Например, Шатлен упоминает письменный отчет о капитуле 1461 г. в Сент-Омере[1415].

Такие письменные свидетельства составлял, по всей вероятности, Жан де Энен. Во всяком случае, подобный вывод напрашивается под влиянием исследования его работы над мемуарами и различных намеков. Его мемуары представляют собой набор различных отрывков, посвященных тому или иному событию. Он составлял что-то вроде предварительной записи для дальнейшей переработки и включения в текст. Исследователи предполагают, что эти отдельные записи были адресованы некоему внимательному и требовательному читателю, за нечетким силуэтом которого угадывается фигура Жоржа Шатлена[1416]. Одним из доказательств знакомства этих двух авторов является тот факт, что де Энен приводит на страницах сочинения тексты писем Филиппа де Круа и Шатлена, адресованные друг другу. В то же время некоторые детали текста де Энена указывают на наличие более осведомленного в вопросах бургундской политики читателя. Например, мемуарист скрупулезно описывает Льеж и Динан, тогда как Брюгге он не уделяет столь пристального внимания. Одним из объяснений этого может быть то, что читатель был знаком с этим городом, в то время как два первых города знал не так хорошо[1417]. Пожалуй, только Жак дю Клерк не вписывается в эту схему, представляя особый (возможно, независимый?) проект, не уточняя адресата своего сочинения, кроме общей фразы о «будущих поколениях» («ceulx a venir»[1418]).

Не менее интересным и сложно решаемым представляется вопрос о связях бургундских историков с Филиппом де Коммином. Почему именно с ним? Ответ на этот вопрос кроется прежде всего в том, что он в некоторой степени также является представителем бургундской историографии, хотя начал писать уже много позже своего бегства к королю, да и испытал влияние совсем иных культурных традиций, в первую очередь, благодаря контактам с итальянцами (дипломатами, торговцами и банкирами)[1419].

Находясь в окружении Карла Шароле, Коммин должен был быть знаком со всеми приближенными будущего герцога, в том числе и с Оливье де Да Маршем. Сохранил он эти связи и после перехода на службу к французскому королю. Этот факт, как и многие другие предположения, не находит твердых подтверждений в текстах наших историков, однако утверждение обратного выглядит по крайней мере странным, хотя бы по причине того, что Коммину удалось убедить многих перейти в лагерь короля после 1477 г., о чём он сообщает читателю в «Мемуарах»[1420]. Само сочинение Коммина открывается эпизодом с участием де Да Марша – ко двору Филиппа Доброго прибывают послы короля с требованием выдать де Да Марша, который участвовал в аресте бастарда Рюбанпре и возвестил повсюду, что бастард хотел пленить Карла Шароле[1421]. Упоминание о мемуаристе и его происхождении из графства Бургундия, по всей видимости, должно было продемонстрировать неподсудность де Да Марша французскому королю, тогда как сам

Коммин, уроженец Фландрии, был подданным короля. Возможно, здесь Коммин пытается оправдать свой переход на службу к Людовику XI[1422], в то время как де Ла Марш остался верен наследникам Карла Смелого. По предположению К. Эмерсон, упоминание де Ла Марша на первых же страницах сочинения Коммина свидетельствует еще и о желании последнего подчеркнуть свою связь с другим известным бургундским автором и показать свое более значительное положение при бургундском дворе[1423]. Утверждение, казалось бы, весьма спорное, если бы не другие намеки на связь этих двух историков. Что еще может указывать на это? Безусловно, тот факт, что Коммин после бегства в лагерь короля сохранил многочисленные связи при бургундском дворе, а также способствовал переманиванию подданных бургундских герцогов, многих из которых он хорошо знал, на сторону короля. Мог ли он быть причастным к опубликованному А. Штейном письму Людовика XI, которое историк датирует октябрем 1472 г., но современные исследователи склонны относить его к 1478 г. (т. е. ко времени после крушения Бургундского государства), в котором король просит своего советника де Бушажа поточнее узнать, является ли реальностью желание Оливье де Ла Марша и графа де Шиме (Филиппа де Круа) перейти на его сторону[1424]. Конечно, сама информация выглядит достаточно подозрительно, но, учитывая теплый прием, оказанный Коммину королем, можно предположить, что он попытался убедить и двух высокопоставленных бургундских чиновников, каковыми были де Ла Марш и Филипп де Круа, последовать его примеру. К тому же Коммин был не единственным, кто выбрал службу королю. И до и после него многие подданные бургундского дома, в том числе и высокопоставленные, перейдут на службу к королю. Красноречивым примером тому является случай с бастардами Филиппа Доброго Бодуэном и Антуаном. Что же касается де Ла Марша, видимых причин для бегства у него не было[1425] – во всяком случае, он их не выдает на страницах мемуаров. Однако не стоит забывать, что он не всегда до конца искренен с читателем по поводу собственной жизни и отношения к Карлу Смелому. Тем не менее эта позиция всё же кажется недостаточно обоснованной, чтобы утверждать причастность Коммина к попытке привлечь де Ла Марша на сторону короля и говорить, что последний стремился к этому в рассматриваемый период.

Другими моментами, способными указать на контакты Коммина и де Л а Марша, являются определенные сходства в описании некоторых событий[1426]. Однако этого тоже недостаточно для доказательства высказанного тезиса. Более существенным могут показаться сведения Коммина о гибели герцога: «Я не хочу об этом рассказывать, поскольку меня там не было, но я слышал от тех, кто это видел, как он был сброшен на землю, и они не имели возможности ему помочь, поскольку их уже взяли в плен»[1427]. Одним из таких людей был Оливье де Ла Марш[1428]. Мало того, последний, вероятно, участвовал в опознании тела герцога[1429], иначе как объяснить его твердую уверенность в факте смерти герцога, тогда как некоторые, по его словам, считали, что он остался жив[1430]. Впрочем, утверждать, что де Ла Марш являлся источником Коммина в написании данной части сочинения, достаточно трудно. Тем не менее это могло быть так, ибо первый провел много времени в плену и мог, если не лично, то во всяком случае в письмах изложить ход сражения при Нанси. Очень любопытно другое совпадение в текстах обоих авторов. Речь идет о характеристике Карла Смелого. «Его замыслы и планы были грандиозными, но никому не дано их осуществить, если Господь не поможет», – написал Коммин[1431]. Оливье де Ла Марш, обращаясь к внуку герцога Филиппу Красивому, отметил, что Карл Смелый «был слишком самоуверен и слишком много предпринимал»[1432]. Оба высказывания не только характеризуют знание авторами грандиозных планов герцога, но и свидетельствуют об их разочаровании в его потерпевшей неудачу политике. Пожалуй, слова де Ла Марша звучат даже более сурово по отношению к герцогу, что неудивительно, ибо он оказался в лагере проигравших. В отличие от Коммина ему пришлось провести значительное время в плену и в итоге потерять часть своих владений на французской территории. Также любопытным представляется упоминание Коммином других людей, которые могли бы подтвердить его слова о богатстве и процветании Бургундского дома: «И если кому-либо, кто там не был в то время, о котором я говорю, покажется, что я преувеличиваю, то пусть обратится к другим, кто был там, как и я, и они скажут, что я даже преуменьшаю»[1433]. Конечно, Коммин мог иметь в виду кого-то помимо де Ла Марша, но, зная, что последний также пишет воспоминания и участвует в организации тех самых торжеств и пиршеств, можно предположить, что он отсылает читателя именно к сочинениям бургундского мемуариста. Упомянем также эпизод с арестом герцогини Савойской Иоланды Французской, описание которого позволяет высказать предположение о возможных контактах двух авторов. Именно Оливье де Да Марш должен был по приказу герцога препроводить герцогиню с сыном к Карлу Смелому. Однако миссия провалилась – малолетнему герцогу Филиберу удалось бежать. Оливье де Да Марш пишет, что действовал из страха за свою жизнь, ибо герцог был суров, если его приказы не исполнялись[1434]. Филипп де Коммин в своем сочинении подтверждает слова де Да Марша, утверждая, что «те, кто совершал насильственный увоз, действовали в страхе и были вынуждены спешить»[1435]. В целом тезис о взаимном влиянии Коммина и де Да Марша является всё же предположением[1436]. Однако, как пишет Ж. Дюфурне, это предположение вполне справедливо, учитывая хотя бы даты написания мемуаров[1437]. Оливье де Да Марш начал писать около 1470 г. (т.е. когда Коммин еще находился на службе у Карла Смелого), продолжил в конце 80-х гг. XV в., тогда же, когда и Коммин начал свои мемуары (1489 г.). Возможно, со стороны последнего имела место попытка переосмыслить всё то, что описывали бургундские историки, дать свое видение произошедших событий, а значит, он был в курсе того, что писалось при бургундском дворе другими историками, в том числе официальными. Не случаен, судя по всему, упрек Коммина в адрес неких хронистов, которые «обычно пишут лишь то, что служит в похвалу тем лицам, о которых они говорят, и о многом умалчивают или же подчас не знают правды»[1438]. С другой стороны, не стоит забывать, что у де Да Марша происходит тот же процесс в понимании самого слова «мемуары», что и у Коммина, т. е. эволюция значения слова от простого «память» к обозначению литературного жанра «мемуары»[1439].

В целом проблема связей бургундских авторов и де Коммина остается недостаточно изученной, притом что всегда подчеркивается факт его отличия от них. Однако зачастую его приемы историописания напоминают манеру бургундских хронистов, например, сравнения государей (у Коммина это король и герцог, затем другие европейские государи, у Шатлена – Карл VII и Филипп Добрый), оппозиция мир – война, свойственная многим бургундским историкам, в частности, Молине[1440], у Коммина превращается в оппозицию война – дипломатия[1441]. Иными словами, Коммин также не может окончательно порвать со сложившейся традицией.

Помимо личных связей, о которых шла речь выше, «бургундскую школу» отличали и некоторые характерные творческие черты. В первую очередь, это определенная субъективизация историописания, которая особенно проявилась у бургундских авторов. И дело не только в жанре мемуаров, который возник именно в бургундской среде (де Да Марш, де Коммин, дю Клерк, де Энен), но и в особой, ярко выраженной авторской позиции официальных хронистов[1442]. Другой отличительной чертой многих бургундских историков стал «возвышенный» стиль. Это присуще главным образом Шатлену и Молине, однако и некоторые мемуаристы отнюдь не избежали влияния «Великих риториков». Последнее утверждение относится к Оливье де Да Маршу, автору не только «Мемуаров», но и стихотворных произведений (поэм, рондо). Для «Великих риториков», к которым относились Шатлен и Молине, как впрочем, и де Да Марш, красноречие, забота о языке изложения материала играли ключевую роль при работе не только над поэтическими произведениями и трактатами, но и при написании хроник, особенно официальной истории Бургундского дома. Обладание статусом официального историографа сообщало хронистам осознание особой ответственности, ибо задача историографа была не только в изложении подлинного фактического материала, но и в обрамлении его в подобающую литературную форму. Именно Шатлен и Молине попытались синтезировать историю в прозе и «возвышенный» стиль поэтических сочинений. Забота о стиле является в их понимании важнейшим критерием истории как жанра. Ибо Молине, указывая свои задачи как последователя Шатлена, отмечает, что историографу необходимо создать сочинение, подобное творениям Гомера и Вергилия, воспевших героев прошлого утонченной поэзией[1443], т. е. прошлое должно быть запечатлено в «благозвучных песнях и… трактатах, украшенных риторикой»[1444].

Всех без исключения бургундских историков заботила проблема достоверности описываемых событий, гарантом которой становился сам автор сочинения. Неслучайно в хрониках появляется специальная формула, обычно встречающаяся в прологах к сочинениям[1445]. Схожая по структуре с подобными в нотариальных актах, она стала традиционной в прологах у всех хронистов. К примеру, «Я, Оливье, сеньор де Ла Марш, рыцарь, советник, мэтр-д'отель и капитан охраны…»; «Я, Жорж Шатлен, хлебодар… монсеньора герцога Филиппа Бургундского»; «Я, Жан, сеньор де Сен-Реми… советник и гербовый король…»[1446]. Аналогичная ситуация и в других бургундских хрониках и мемуарах: автор называет себя по имени, указывает свою должность на службе у бургундских герцогов, т. е. сообщает практически полную информацию о себе.

Понимая достоверность как главную задачу в работе историка (черта, свойственная всем средневековым хронистам), они всячески пытались обеспечить правдивость излагаемого материала. Причем добивались желаемого результата различными способами: опираясь на письменные источники (сочинения предшественников, труды античных историков), официальные документы (ордонансы, распоряжения, письма герцогов, договоры)[1447] или свидетельства других людей, дополненные собственными знаниями[1448]. Часто способом обеспечить истинность описываемого была опора только на увиденное самим автором[1449]. Однако это повышало роль самого автора, что приводило к дальнейшей субъективизации текста исторического сочинения, ибо подчас автор определял, чему верить, а что оставить без внимания, ориентируясь на свои знания и опыт. Основным критерием подлинности события становится, помимо сообщений очевидцев, еще и апелляция к разуму, здравому смыслу. Особенно ярко это показано Васко да Лусеной, отсекавшим многие средневековые вымыслы в истории об Александре Македонском на основании их несоответствия логике и здравому смыслу[1450]. Главной задачей историка теперь является попытка логическим путем обосновать достоверность той или иной версии, определяющим критерием которой служит степень ее правдоподобности[1451]. Последняя как раз оценивалась с точки зрения ее соответствия здравому смыслу Впрочем, не только собственный разум и опыт, но также сложившиеся в общественном мнении традиции восприятия диктовали критерии правдоподобности. Шатлен замечает, что судить о правдоподобности помогает разум и опора на мнение других людей, точнее, общепринятая точка зрения по тому или иному вопросу. Идея или событие истинно, если оно «признано таковым всеобщим суждением»[1452].

Рационализируется не только подход бургундских историков к пониманию критериев достоверности. Рационализация проявилась и в объяснении причинности исторических событий. Не отказываясь от традиционного поиска причин всего происходящего в Боге, дьяволе или Фортуне, они пытаются дать рациональную, с их точки зрения, и отталкивающуюся от «земных» условий трактовку того или иного события. Бог практически не вмешивается в исторический процесс, выступая в качестве некоего нравственного закона. Следуя ему или отступая от него, человек сам выбирает свой путь[1453]. Главным для бургундских авторов является нравственная характеристика человека, ответственного за свою участь. Включение в картину мира Фортуны символизировало, в известном смысле, усложнение взгляда на мир и человека, признание его сложной природы. Рассуждения о судьбах государей (гибель добродетельных, по мнению наших авторов, процветание порочных) заставляли их либо признать погибших герцогов Бургундских порочными в соответствии с традиционными представлениями о божественном воздаянии, либо выстраивать сложные конструкции, всячески пытаясь доказать невозможность познания Божьей воли[1454]. Введение в исторический процесс категории случайности, которую символизировала Фортуна, снимало эти проблемы и свидетельствовало о дальнейшей секуляризации и рационализации мысли. Пытаясь выйти из ситуации, при которой Фортуна стала выступать как всесильное существо, способное поднять человека на вершины или низвергнуть вниз, бургундские авторы противопоставляют ее могуществу добродетель человека[1455]. Иногда их рассуждения можно сравнить с идеями итальянских гуманистов о соотношении человека и Фортуны. Однако они всё же оказываются далеки от четкого постулирования тезиса о способности человека противостоять этой силе.

В бургундской историографии отразилась и другая сторона эволюции истории в XV в. – изменение в понимании назначения этой дисциплины. Верные ее античной трактовке как наставницы, бургундские историки свою главную цель видели в восхвалении добродетели и низвержении порока, в запечатлении в людской памяти образа того или иного человека, прославившегося нравственными качествами[1456]. Однако в XV в. набирает силу процесс придания истории совершенно иного смысла: в ней начинают видеть самостоятельную дисциплину, которая наставляет не только в добродетели, но также учит политической мудрости и более глубокому постижению действительности. В этом плане показательными являются переводы Васко да Лусены, в которых особое внимание уделено политическому прагматизму правителей древности.

Изучение творчества бургундских хронистов позволяет, на наш взгляд, сделать вывод о существовании при дворе определенной общности, состоявшей из людей, отличавшихся по своим профессиональным занятиям: поэтов и официальных историографов, государственных деятелей и придворных, региональных чиновников и военных, придворных переводчиков, – но характеризуемой наличием тесных связей между ее представителями, т. е. той самой «бургундской школы», о которой писал О. Молинье. Об этом свидетельствует неоспоримый факт существования личных контактов, построенных на взаимном уважении, помощи. Представители «бургундской школы», безусловно, оказывали друг на друга заметное влияние в творческом плане. Несомненно, наставником этой группы был Жорж Шатлен: Жан Молине был его учеником и последователем, де Да Марш считал его своим другом и учителем, другие хронисты также всячески выказывают в хрониках почтение «Великому Жоржу» и призывают его использовать свои сочинения при написании официальной истории Бургундского дома. Более того, на страницах своих сочинений они то и дело адресуют панегирики друг другу или апеллируют к авторитету предшественников. В некоторых случаях следят за судьбой сочинений других представителей «бургундской школы». Эти хронисты существовали и творили в одном интеллектуальном пространстве, в известной мере следовали общим канонам историописания, что, в частности, выражалось в особой заботе о достоверности, в понимании причинности исторического процесса и назначения истории. Даже несмотря на жанр мемуаров, в который они облекали свои сочинения, и попытки дистанцироваться от официальной истории, авторы продолжали подражать своим наставникам в выборе сюжетов, а зачастую и стиля.

Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских во второй половине XV в[1457].

По меткому выражению О. Молинье, в XV в. «история стала бургундской»[1458]. Действительно, Жорж Шатлен и Жан Молине, Ангерран де Монстреле и Жан Лефевр де Сен-Реми, Оливье де Ла Марш и Жак дю Клерк и многие другие хронисты этого столетия писали свои труды при бургундском дворе. Расцвет историо-писания был во многом связан со спросом на историческую литературу при дворе герцогов, которые охотно пополняли свою библиотеку не только книгами на религиозную тематику, философскими трактатами и рыцарскими романами, но и хрониками, и другими жанрами исторических сочинений[1459]. При этом, если рассматривать библиотеку герцогов и представителей крупной аристократии Бургундского государства, доминирующее положение в них занимала именно историческая литература[1461]. Интерес к истории определялся несколькими факторами, из которых можно выделить два основных. Во-первых, ориентированное на культ рыцарства бургундское общество и сами герцоги искали в прошлом примеры для подражания. Ответом на этот заказ стали многочисленные рыцарские биографии, повествовавшие о подвигах героев, которые либо были предками герцогов, либо происходили из подвластных им регионов. Иными словами, такие исторические труды выступали в качестве дидактических сочинений, демонстрировавших нравы и задававших нормы поведения истинного рыцаря. К этой группе можно отнести также и переводы сочинений античных авторов, посвященных деяниям древних героев, таких как Кир Великий, Александр Македонский и других. Они прославляли доблесть и подвиги этих правителей, призывали читателей следовать их примеру. Два этих жанра были чрезвычайно популярны при бургундском дворе на протяжении всего XV в., что не в последнюю очередь обуславливалось предпочтениями самих герцогов, в частности Карла Смелого, желавшего походить на великих древних государей.

Другим моментом, определившим такое увлечение историей, стало осознание возможности использовать ее сведения в политической борьбе. Бургундская историография и литература постепенно становились если не «национальными», то по крайней мере «партийными», т. е. ориентированными на отстаивание интересов своей общности. Если во времена Филиппа Храброго состав герцогской библиотеки похож на королевскую или на библиотеки его братьев (например, герцога Беррийского[1462]), то дальше он всё больше отличается от них. Бургундская литература, возникнув как особая часть общефранцузской или даже парижской литературы, ко времени правления Карла Смелого становится, по мнению ряда историков, партийной, вовлеченной в конфликт с французскими авторами[1463]. Действительно, этот процесс начался сразу после убийства Жана Бесстрашного – события, которое выступило катализатором как политического разрыва между Французским и Бургундским домами, так и, как оказалось, литературного конфликта, продемонстрировавшего возможность использования различных жанров в политической пропаганде (в том числе и пасторальной литературы[1464]). Исторические аргументы, использовавшиеся в полемике с французской стороной, должны были служить доказательствами принадлежности всех подданных герцогов Бургундских к единой общности[1465]. Биографии рыцарей, написанные во времена Филиппа Доброго, также преследовали эту цель. Существовала даже особая группа авторов под руководством Жана де Ваврэна в Лилле, которая занималась созданием таких сочинений[1466]. Из-под их пера вышли биографии Жана д'Авена, Жиля де Шина, Луи де Гавра, т. е. героев, происходивших из регионов, вошедших в состав Бургундского государства. Эти сочинения, посвященные и преподнесенные Филиппу Доброму, так или иначе подчеркивали величие его владений – родины целой плеяды героев, слава которых не померкнет со временем. Помимо этого в них содержатся многочисленные сюжеты, акцентировавшие внимание читателей на превосходстве герцога Бургундского над другими государями эпохи, будь то несравнимый ни с каким-либо другим двор или аллюзии на древнее происхождение предков герцогской династии (в том числе и троянская версия)[1467]. В герцогской и частных библиотеках широко представлены подобные сочинения. Например, говорить о том, что именно Жан де Ваврен являлся инициатором создания многочисленных рыцарских биографий, позволяет состав его личной библиотеки, где они занимают ведущее положение по сравнению с другой литературой[1468].

Подобное понимание назначения истории обусловило популярность среди бургундской элиты вполне определенных произведений и героев, т. е. тех, кто мог в полной мере служить двум приведенным выше целям.

В этой связи особый интерес при бургундском дворе вызывала античная история, ибо многие герои древности были востребованы официальной пропагандой: например, Геракл, считавшийся прародителем династии первых бургундских королей. «Сборник историй о Трое» Рауля Лефевра, повествующий помимо прочего и о событиях, главным героем которых являлся этот персонаж, имел большой успех в бургундской среде. Троянские сюжеты, в том числе и происхождение предков герцогов от троянских принцев, появляются в многочисленных региональных хрониках. Другим популярным героем являлся Ясон. Ему посвящены, например, «История Ясона» Рауля Лефевра и первая книга «Истории Золотого руна» Гийома Фийатра[1469]. Его исключительное положение в бургундской литературе обуславливалось тем фактом, что он был одним из покровителей ордена Золотого руна. Совершенно особое место в бургундской, как и во всей западноевропейской средневековой исторической культуре, занимал Александр Македонский[1470]. Эти и другие книги, посвященные вышеупомянутым героям или сюжетам, широко представлены в бургундских библиотеках.

Однако восприятие античной истории в бургундском обществе шло в типично средневековом русле, зачастую эта история представлялась набором легенд, сказаний, т. е. она оказывалась вымышленной, основанной на более поздних средневековых исторических сочинениях. К тому же приключения древних героев мыслились в традиционных средневековых формах, сами они выступали в роли доблестных рыцарей, с которых необходимо брать пример. Иначе говоря, отсутствовало понимание или осознание реалий совершенно другой эпохи. Среди этих сочинений можно назвать такие известные и распространенные сборники, как «Древняя история до Цезаря», «Деяния римлян»[1471], представлявшие собой вольное переложение текстов Саллюстия, Светония, Цезаря и других римских авторов, «Римская история» и «Цвет историй» Жана Манселя, «Хронику Бодуэна д'Авена». Все они так или иначе воспроизводили римскую историю. Новый этап освоения античного наследия приходится на середину XV в., когда в бургундской литературе появляются переводы на французский язык произведений античных авторов. В правление Филиппа Доброго этот процесс стал наиболее продуктивным не только в силу приведенных выше причин, но также благодаря особому интересу к Востоку, связанному с проектом крестового похода, разрабатывавшимся при бургундском дворе[1472]. При Филиппе Добром герцогская библиотека пополняется переводами Овидия, Саллюстия, Цицерона и др. Большая роль в этом процессе принадлежит придворным переводчикам: Жану Миело, Давиду Оберу, Васко да Лусене и другим. Миело, пожалуй, заслуживает особого внимания, ибо из-под его пера вышли несколько произведений, оказавших большое влияние на бургундскую политическую мысль. Речь идет о письме Цицерона к брату Квинту по поводу управления провинцией, «Споре о чести между тремя храбрыми государями» (Desbat d'honneur entre trois chevalereux princes) и «Споре о благородстве» (Controversie de noblesse)[1473]. Два последних трактата являются переводами на французский язык латинских текстов итальянских гуманистов Джованни Ауриспы и Буонаккорсо да Монтеманьо. В них бургундские мыслители и политические деятели могли почерпнуть многие идеи гражданского гуманизма, отголоски которых можно найти в их политических концепциях[1474]. Однако определение труда Миело, Обера или да Лусены как перевода не совсем соответствует современному значению этого слова. Бургундский переводчик (translateur) имел гораздо большее место для творчества, нежели современный. При переложении на французский язык сочинений античных авторов он предпосылал своему труду предисловие, в котором объяснял свои задачи, давал краткое содержание книги[1475]. Нередко такие переводы представляли собой компиляции многих текстов. Переводчики испытывали сложности в передаче на французском языке реалий прошлого, и не всегда они успешно с этим справлялись, подчас немного изменяя замысел переводимого автора. Тем не менее их труд демонстрировал изменения, происходившие в практике освоения античного наследия при бургундском дворе. Что же касается собственно исторической литературы, то наиболее ярким примером этих изменений является, как представляется, творчество Васко да Лусены[1476].

Португалец по происхождению[1477], да Лусена известен в основном благодаря переводам на французский язык «Истории Кира» («Киропедии») Ксенофонта и «Деяний великого Александра» Квинта Курция[1478]. Казалось бы, нет ничего особенного в появлении очередных переводных сочинений. Однако обе истории – это вовсе не традиционные для того времени компиляции всех известных на тот момент сочинений, где главными героями выступали Кир Великий и Александр Македонский, чем изобиловала бургундская литература XV столетия, в которой значительное место занимали прозаические переработки известных рифмованных сочинений. Труд да Лусены вписывался в то широкое течение перевода классических сочинений на французский язык, истоком которого являлась эпоха короля Карла V Мудрого. Причем это одно из наиболее выдающихся, на наш взгляд, его проявлений, продемонстрировавших проникновение в бургундскую историографию новых методов работы автора, будь он историк или переводчик.

Как и для всех подобных сочинений, основой для обоих произведений послужили не оригинальные тексты на древнегреческом языке, а латинские тексты итальянских гуманистов, которые Васко да Лусена принялся переводить на французский язык. Если рассматривать их в хронологическом порядке, то первым следует назвать перевод «Деяний великого Александра», законченный в 1468 г. в Ла Мотт-о-Буа, в резиденции герцогини Изабеллы Португальской, удалившейся от двора в 1457 г. «Деяния Александра» да Лусены являются одним из первых переводов сочинения Квинта Курция Руфа на национальные языки (первым был перевод на итальянский, выполненный в 1438 г.)[1479]. Выше отмечалась необычайная популярность при бургундском дворе Александра Македонского и сочинений, главным героем которых он был. А таких было немало. И особое место среди них занимает появившееся незадолго до работы да Лусены сочинение другого придворного переводчика Жана Воклена – «Книга деяний и завоеваний Александра Великого».

Эти два сочинения чрезвычайно ярко характеризуют изменения, произошедшие в бургундской историографии в середине XV в. Они посвящены одному человеку, но написаны в совершенно разных ключах. Жан Воклен предстает в своей работе как продолжатель типично средневековой традиции: его сочинение является компиляцией всего средневекового литературного наследия об Александре, тогда как труд Васко да Лусены демонстрирует совершенно иной подход к написанию подобных историй.

Принимаясь за работу, да Лусена осознаёт, что многие могут указать на существование огромного числа произведений на французском языке об Александре как в стихах, так и в прозе, поэтому, вполне возможно, его упрекнут в ненужности очередного сочинения о древнем герое (вполне возможно, он имел в виду появившуюся незадолго до этого компиляцию Воклена). Однако, как замечает сам автор, все предыдущие произведения полны ошибок, даже очевидной лжи (plaines de evidens mensonges), поэтому его труд очень важен[1480]. А таких ложных фактов немало вкралось в историю об этом великом человеке. Автор указывает на то, что в его сочинении читатель не найдет всех этих фантастических сведений о полетах Александра или о его погружениях под воду, т. е. басен, придуманных людьми, неспособными понять, что это в действительности невозможно[1481]. Он предлагает истинное описание событий. Вместо того чтобы приписывать ему какие-то сверхъестественные способности, пишет да Лусена, лучше изучить правдивую историю о том, «как Александр завоевал весь Восток и как другой государь может сделать то же самое, не летая в воздухе, не плавая под водой, без колдовства, без великанов и не будучи таким сильным, как Рено де Монтобан, Ланселот, Тристан или Ренуар[1482], которые убивали 50 человек одним ударом. Александр не был настолько храбр и силен и завоевал весь Восток с людьми такими сильными, какими являемся и мы сейчас»[1483]. Все ложные факты, явно выходящие за рамки разумного, придуманы людьми, не знающими «природы вещей» (par homes ignorans la nature des choses). Все предыдущие средневековые сочинения о македонском царе, по мнению да Лусены, были написаны в традиции рыцарских романов и биографий (о Ланселоте, Ренуаре и т. д.), что заставляет читателя усомниться в существовании Александра, ибо все эти рыцари в действительности выдуманы[1484]. Таким образом, Васко да Лусена в своих переводах призывает Карла Смелого, которому посвящены оба труда, следовать примеру не вымышленных героев рыцарских романов, а стремиться к идеалу древних правителей, существование которых доказывают исторические сочинения, используемые в его труде.

В прологе к сочинению об Александре Македонском Васко да Лусена отмечает, что столкнулся при работе с несколькими трудностями. Первая, как было указано выше, – это наличие многочисленных и разнообразных трудов о македонском государе. Другой стали сложности перевода. Они заключались, во-первых, в том, что, будучи португальцем, он не владел французским языком как родным. Однако, по мысли да Лусены, лучше иметь достоверный перевод сочинения Квинта Курция со стилистическими погрешностями, нежели вовсе не иметь его на родном для бургундской публики языке и позволить легендам о древнем правителе продолжить господствовать при дворе. Во-вторых, автор признаётся, что перевод латинских слов на французский нередко вызывал у него затруднения. Да Лусена, стремившийся буквально следовать латинскому оригиналу, признаёт, что не всегда мог придерживаться этой цели из-за «сложности и лаконичности латинского языка»[1485]. Именно поэтому ему пришлось разделить сочинение на главы и части, снабдив их названиями и краткими комментариями.

Придерживаться правдивого изложения событий, как считает да Лусена, ему должен помочь источник. И, хотя он опирается на Квинта Курция, чье сочинение не дошло в полном объеме до времени да Лусены (утрачены первая книга, конец четвертой, начало пятой и еще некоторые отрывки), это всё же лучше, чем заведомо писать неправду. К тому же там, где отсутствуют сведения этого историка, да Лусена может воспользоваться сообщениями других авторитетных, по его мнению, авторов: Плутарха, Демосфена, Юстина, Иосифа Флавия. При этом больше доверяться следует Юстину, ибо он придерживается сюжетной линии Квинта Курция, и различаются их сочинения только стилем[1486]. Использование того или иного источника да Лусена обязательно оговаривает. Например, он отмечает, что в конце четвертой книги опирается на Юстина и Орозия[1487]. Заботится он и о достоверности. Ему свойственно сталкивание источников (если отсутствуют сведения из переводимого им сочинения), различных мнений, высказываемых в них. Естественно, его выбор падает на те факты, которые подтверждаются большим числом источников, или авторитетными, по его мнению, авторами. Например, некие сведения Винсента из Бове он отклоняет на том основании, что они не согласуются с другими сочинениями[1488]. Вообще, в своем сочинении португальский переводчик решительно отмежевывается от средневековой традиции, олицетворяемой в его труде Винсентом из Бове, опиравшимся на псевдо-Каллисфена в рассказах об Александре. Любопытным эпизодом, в котором проявляется как рационализм да Лусены, так и его связь с традиционной историографией, где главным авторитетом считалось Священное Писание, является глава о зачатии Александра[1489]. Еще Жан Воклен порывает с унаследованной от раннего Средневековья легендой о том, что Александр являлся сыном не Филиппа Македонского, а египетского фараона Нектанаба или самого Амона (или Юпитера). В его случае это было необходимо для создания идеализированного образа македонского царя, ибо конечной целью его труда являлось создание очередного зерцала государя. Васко да Лусена, в свою очередь, также отвергает подобные гипотезы, основываясь на произведениях Плутарха и Юстина. Однако в том, что касается легенды о Нектанабе, рассказанной Винсентом из Бове, он опровергает ее не чем иным, как Библией – первой книгой Маккавеев, в которой Александр назван сыном Филиппа, царя Македонского[1490].

Тем не менее португалец привносит некие новшества в первоначальный текст, что отличало все переводы Средневековья. Справедливости ради следует отметить, что таких привнесенных элементов и отступлений не так много, как в других подобных сочинениях, и да Лусена в основном следует тексту своего источника. Причем зачастую эти отступления и амплификации приходятся на те части перевода, где португальцу приходится прибегать к другим источникам, например, к сочинению Юстина, который приходит на помощь переводчику там, где не сохранился текст Квинта Курция. Да Лусена сам оговаривает этот момент, ибо, по его мнению, Юстин, не в пример Квинту Курцию, очень кратко описывает события, поэтому, чтобы выдержать стиль основного источника, ему приходится приводить больше деталей, опираясь на другие достоверные источники[1491]. В другом случае переводчику вообще приходится отойти от правдивого описания, ибо он не желал показать современникам плохой пример. Любопытно, что он открыто пишет о том, что Никомах в его переводе будет не юношей, как было на самом деле, а девушкой[1492]. Таким образом, с одной стороны, да Лусена как будто и не порывает с привычным пониманием назначения истории, призванной демонстрировать поступки, достойные подражания, а с другой стороны, подмена персонажей не должна сказаться на достоверности рассказа, ибо читатель был предупрежден об этом.

Тот же подход он демонстрирует и в «Киропедии». Сравнивая мнения Ксенофонта, Квинта Курция, Юстина и других историков, он сам решает, кому из них верить[1493]. На примере работы Васко да Лусены очевидно изменение в подходе к труду историка, пишущего о далеком прошлом. Теперь это не только компиляция предыдущих авторов, но попытка отсечь все вымыслы и фантастические сведения и показать истинные факты, основываясь на источниках и на здравом смысле. При этом наиболее авторитетными он считает античных авторов, а не средневековых хронистов, обогативших древнюю историю различными «баснями», по выражению самого да Лусены. Другими словами, перед нами наиболее яркое проявление применения критического анализа источников в бургундской историографии.

Влияние да Лусены на всех представителей бургундской историографии оказалось, видимо, незначительным. Тот же де Ла Марш, несмотря на все свои лестные отзывы об этом португальском историке[1494], не берет с него пример, работая над генеалогией бургундских герцогов. Он не только следует сложившимся традициям возведения рода правителей к какому-либо древнему герою, но позволяет себе, мягко говоря, несколько вольно интерпретировать источники, а по сути, просто фальсифицировать их. Так происходит со сведениями Диодора Сицилийского, который, по мнению де Ла Марша, доказывает происхождение герцогской династии от Геракла, хотя у самого античного автора вообще нет никаких упоминаний о пребывании этого героя на бургундских землях[1495]. Впрочем, нельзя забывать, что он преследовал совсем иные цели, выстраивая генеалогию бургундских герцогов. Можно привести и другой пример. Давид Обер, один из знаменитых писателей при бургундском дворе, автор многочисленных исторических произведений, а точнее сказать, переложений и переводов, демонстрирует отличный от да Лусены, да и от Оливье де Ла Марша[1496], подход к анализу источников. В «Хрониках и Завоеваниях Карла Великого» (Croniques et Conquestes de Charlemaine) он использует достаточно большое количество ранних произведений о франкском государе, многие из которых расходятся в трактовке некоторых событий. В таком случае Обер, в отличие от да Лусены и де Ла Марша, не пытается найти более достоверный источник, а приводит обе версии, предлагая читателю самому выбрать, какая из них является истинной[1497]. Как и да Лусена, иногда он прибегает к подмене персонажей, но у португальца, как мы видели, она не влечет за собой кардинальных изменений в произведении, а Оберу приходится изменять первоначальный сюжет[1498]. Таким образом, достаточно критический подход Васко да Лусены к источникам так и остался единичным в бургундской историографии, ориентированной, скорее, на традицию, которой придерживался Жан Воклен и которая заключалась не столько в стремлении донести до читателя истинный ход истории, сколько самому создать эту реальную историю, что являлось характерной чертой рыцарских романов[1499]. Впрочем, отчасти такой подход объяснялся ориентацией исторического знания на политический заказ со стороны государя или того сообщества, к которому принадлежал автор.

Важно отметить, что портрет македонского государя в сочинении да Лусены разительно отличается от традиционных представлений о нём в ту эпоху. Теперь это не только доблестный рыцарь и справедливый правитель, каким он, например, показан у Воклена. Эволюция образа Александра началась еще с перевода Жаном Миело на французский язык упомянутого выше «Спора о чести трех храбрых государей» Джованни Ауриспы, в котором перед читателем предстают Александр, Ганнибал и Сципион. Итальянский автор доказывает, что среди трех персонажей более великим следует считать последнего, ибо он сражался не для своей выгоды, а из любви к родине, для блага государства. Хотя в интерпретации Миело на первый план выходят рыцарские добродетели и защита общего блага, но образу македонского царя вместе с тем был нанесен существенный удар. В изложении Васко да Лусены Александр предстает человеком, покорившим Восток лишь из тщетного желания славы, гордыни. Португальский переводчик показывает, как с военными успехами Александра портится его нрав, добродетели уступают место порокам, а государь, предпочитавший ранее советы своих сподвижников, всё более утверждается в мысли о своей непогрешимости и правоте. Завоевав Персию, он не только принял на службу бывших придворных Дария, сам оделся в персидские одежды, но вместе с этим воспринял многие отрицательные черты восточных деспотий. Возгордившись, отказавшись от своего отца и приняв за него Юпитера, царь теперь требовал, чтобы перед ним склонялись до земли. Гордыня – главный порок Александра[1500]. В предисловии к своему переводу Васко да Лусена пишет, что Александр Македонский ни в коей мере не может служить Карлу Смелому примером в добродетелях, ибо сам герцог смог бы стать таковым для македонского государя, если бы тот был его современником. Карл, по словам португальского переводчика, превосходит Александра в добродетелях[1501]. И если ему и нужно равняться на какого-либо государя, то это предки Карла: Филипп Храбрый, Жан Бесстрашный – «Александры своего времени» – и Филипп Добрый – «Александр нашего времени». Единственный урок, который Карл сможет извлечь из сочинения да Лусены, – это постараться избежать тех пороков, которые были присущи македонскому правителю.

В творчестве Васко да Лусены заметен процесс изменения традиционной концепции истории-наставницы. Несмотря на то, что оба его сочинения вписываются в традиционный жанр зерцал, особенно популярный при бургундском дворе, зачастую они, благодаря своим первоисточникам, учат не просто добродетелям в традиционном духе, характерном для бургундской литературы, а политической мудрости, которая иногда была далека от того образа идеального государя, кочующего из одного зерцало в другое, но обнаруживала сходства с «Государем» Макиавелли. Советы политического прагматизма, которые дает Камбиз Киру, не имеют ничего общего с установками, распространенными в бургундских наставлениях государю. Бороться с противниками с помощью обмана и интриг, как призывает Кира его отец[1502] – не в этом ли упрекает Людовика XI Шатлен и другие бургундские авторы, а Коммин видит превосходство короля над другими государями? Для многих бургундских историков того времени это было неприемлемо (несмотря на определенные отступления). Видимо, поэтому прямых советов действовать таким образом мы не найдем ни у одного из них, хотя все они были знакомы с португальским переводчиком и его трудами. Впрочем, в их творчестве заметны попытки выйти за пределы понимания назначения истории, заключавшегося в наставлении в добродетели в традиционном представлении. Особенно это проявилось в их размышлениях о войне – сфере деятельности, на которую заметное влияние оказала практика ведения боевых действий в эту эпоху. В целом подобный подход к истории проявился у историков-практиков, авторов мемуаров, которые были не официальными хронистами, а «людьми дела».

В плане анализа исторической культуры бургундского общества весьма любопытно, присутствовало ли это сочинение да Лусены в библиотеках бургундской знати и чиновничества. Ответить на этот вопрос позволяют многочисленные публикации как описей книжных собраний того или иного представителя бургундской элиты, так и исследования бургундских библиотек[1503]. Безусловно, этот труд, как и «Киропедию», можно найти в герцогской библиотеке, ибо они были посвящены и преподнесены Карлу Смелому. Что же касается других собраний, то «Деяния великого Александра» в переводе да Лусены можно увидеть в библиотеках Филиппа Клевского, Великого бастарда Антуана и сеньора де Грутхуса, например. В библиотеке первого присутствует также некий том, содержащий историю персидского царя Кира. Вполне возможно, что это второе сочинение да Лусены. Примечательно, что сохранилось довольно большое количество манускриптов, содержащих это сочинение португальца – 34[1504], причем четыре из них датируются 1460-ми, 12 – 1470-ми гг., а остальные, несмотря на неустановленную точную дату создания, относятся тем не менее к концу XV столетия. «Деяния великого Александра» выдержали семь печатных изданий (между 1500 и 1555 г.). Что же касается «Киропедии», то из дошедших до нас 12 манускриптов к 1470-м гг. точно относятся пять из них, остальные датируются концом XV в. Такой расклад свидетельствует об известном успехе, который имели переводы да Лусены при бургундском дворе, что может вызвать удивление, ибо они совсем не походили на те рыцарские романы или биографии, которые привыкла читать бургундская элита. О популярности этого «нового» прочтения античной истории говорит и другой примечательный факт: от сочинения об Александре Жана Воклена до нас дошли всего пять манускриптов, из которых три принадлежали герцогам, в то время как даже «Спор о чести между тремя храбрыми государями» сохранился в 15 списках[1505]. Значит ли это, что произведения да Лусены читали? Ответить сложно, но всё-таки наличие достаточно большого количества манускриптов дает основания для положительного ответа. Сам да Лусена отмечает, что Жан де Креки подвиг его на написание этого труда, а герцог Жан Калабрийский восхищался этим сочинением[1506]. Это, как нам кажется, один из доводов в защиту версии о том, что его переводы читали. Очевиден этот факт в отношении Карла Смелого, например: в 1470 г. герцогу был преподнесен заказанный им роскошный иллюминированный манускрипт с переводом да Лусены. Карл, как мы знаем, испытывал особый интерес к древней истории. Широко известен отрывок из мемуаров Оливье де Ла Марша[1507], где автор пишет, что герцог любил, чтобы ему читали перед сном. Пытаясь ориентироваться на героев древности, герцог старался во всём им подражать, даже в военной тактике. Осада Нейса в 1475 г. демонстрирует внимательное прочтение Карлом главы об осаде Киром Великим Вавилона, а его неустанное участие во всех приготовлениях к осаде, тщательное инспектирование войск, красочно описанное Жаном Молине[1508], свидетельствует о вдумчивом восприятии текста о военных подвигах Александра. Карл заимствует из «Деяний великого Александра» и «Киропедии» способы организации войска, а из последнего во многом и всей политической системы, если внимательно присмотреться к последующим ордонансам герцога. Тем не менее главный урок, который намеревался преподнести своему господину португальский переводчик – урок политической мудрости, Карл так и не усвоил. Пытаясь научить герцога с помощью «Киропедии» «искусству управлять» (l'art de regner), португалец преподнес ему свой труд в 1470 г., как раз после очередного жестокого подавления мятежа в Генте. Он намеревался на примере Кира показать, как государю следует управлять своими подданными, ибо без их любви и уважения любое государство обречено. По иронии судьбы Карл Смелый впал в ту же крайность, что и Александр в описании Васко да Лусены, – понадеялся на свою правоту во всём, отказался прислушиваться к советам военачальников и т. д. Любопытен эпизод, где да Лусена описывает разрушение и сожжение Александром столицы Персии – Персеполя. Он пишет о стыде, который испытали македонцы от такого поступка своего царя[1509]. Вспоминали ли современники, да и сам герцог о печальной судьбе Динана, разрушенного им незадолго до своего восшествия на престол? Сам Васко да Лусена участвовал в том походе Карла Смелого против мятежного города, поэтому у него вполне могло возникнуть подобное сравнение. «Киропедия» была написана на два года позже, чем книга об Александре. Карл правил уже два года, и к тому времени стали еще более заметны многие негативные черты характера нового герцога, проявившиеся и в его политике, и в отношении к подданным, в том числе и высокопоставленным. Можно предположить, что да Лусена осознал, что его попытка повлиять на нравы и политику герцога и предостеречь Карла от того опасного пути, который выбрал македонский царь, оказалась тщетной. В пользу этой гипотезы говорит пролог «Киропедии». В нём португалец призывает герцога, как и любого другого государя, «любить» своих подданных, что является залогом их ответной любви и в конечном итоге процветания всего государства. «Ведь посмотрите, – пишет да Лусена, – какой государь был храбрее Александра, был более великим завоевателем, счастливее и щедрее, чем он? И тем не менее несдержанный в гордыне, резкости и жестокости, он хотел, чтобы его скорее боялись, нежели любили подданные». В итоге он вызвал только злобу и заговоры с их стороны, и в конечном счете был ими отравлен[1510]. И это предостережение да Лусены осталось незамеченным. Герцог так и не усвоил уроков «искусства правления», которые ему пытался преподнести переводчик. В результате, как мы знаем, самого герцога и Бургундское государство постигла трагическая участь.

Труды Васко да Лусены оказались во многом новаторскими для бургундского историописания, ибо практически полностью порывали с предшествующей традицией, заключавшейся не в достоверной передаче источника, а, скорее, в его переработке, трансформации – попытке либо приспособить концепции античных авторов к реальностям средневекового общества, либо создать легендарную древнюю историю, обогатив ее вымышленными фактами. Сочинения Воклена, Обера, Рауля Лефевра – классические варианты таких компиляций. Однако успех переводов да Лусены с его совершенно иным взглядом на античную историю и появление в библиотеках придворных всё новых классических авторов, латинских текстов свидетельствует об определенных изменениях во вкусах бургундской элиты. Пожалуй, Карл Смелый задавал тон в этом процессе[1511]. Уже тот факт, что герцог, в отличие от своего отца, предпочитал не рыцарские романы, вдохновленные античном историей, а сочинения о реально существовавших исторических персонажах, говорит о подобных изменениях. Нужно сказать, что своим интересом к античной истории и знанием латинского языка Карл обязан матери, Изабелле Португальской[1512], и в особенности своему наставнику Антуану Анерону, с читающемуся одним из предвестников нидерландского Возрождения.

Хотя весьма трудно говорить о влиянии да Лусены на современников-хронистов, тем не менее их восприятие своего труда, как и само ремесло историка в XV в., претерпело значительные изменения. Они заключались не только в заимствованиях из античной литературы, использовании образов античной мифологии, хотя и это являлось важным показателем. Ориентация на земные дела, признание за ними особой ценности, а не просто приуготовления к посмертному бытию, характеристика поступков с точки зрения их успеха и пользы, развитие рационалистических идей с упором на разум как средство познания – вот основные черты, начинавшие распространяться в обществе и получившие отклик в современной историографии. С другой стороны, этот процесс шел недостаточно активно (если сравнивать с Италией), и преувеличивать степень его воздействия на широкий круг мыслителей не имеет смысла. Тем не менее присутствие среди бургундских историков «людей дела» – государственных деятелей (Оливье де Да Марш), чиновников (Жак дю Клерк), военных (Жан де Энен) – обуславливает ту степень рационализма, которая была свойственна им. Ибо связь рационализма с практикой, личным опытом не вызывает сомнения[1513]. Исторические сочинения этого периода свидетельствуют о всё большей индивидуализации мысли, выраженности авторской позиции[1514], преобладании светского начала, отходе от традиционного видения мира. Значительно изменяются представления бургундских историков о достоверности. Теперь она определяется на основе критического анализа всех доступных автору источников, их противопоставления[1515]. Одной из главных черт бургундской историографии, которая сближала ее с гуманистической, стало стремление к красоте слога. Эта попытка следовать классическим образцам историописания, соединить историю и красноречие в духе Цицерона – вот то, что объединяет «Великих риториков», к которым принадлежали официальные историки Бургундского дома Жорж Шатлен и Жан Молине, и гуманистов. Внимание к античности диктовалось у бургундских авторов прежде всего необходимостью имитировать стиль, причем на родном языке, а не на латыни, что позитивно сказывалось на развитии французского языка. Впрочем, заимствования из латыни стали чрезвычайно распространенной практикой в то время. Обилие латинизмов должно было, как кажется, демонстрировать эрудицию автора, его знакомство с латинскими сочинениями, а также украшать слог. Хотя Васко да Лусена, например, предпочитал французские слова латинизмам, тем самым способствуя обогащению французского языка, который не являлся его родным[1516]. Вообще же, бургундских и французских авторов часто упрекают в использовании французского языка, в переводе на него с латыни сочинений античных авторов, усматривая в этом отход от одного из главных критериев гуманистической культуры – постижения древних текстов в их оригинальном виде, т.е. на латыни или на древнегреческом. Однако, ссылаясь на авторитет Цицерона, французские гуманисты выдвинули теорию о культурной гегемонии того или иного языка в различные эпохи. Согласно их представлениям, французский язык должен был утвердиться в качестве «языка знания» через переводы с латыни[1517]. Отказаться от своего языка, чего требовало слепое следование гуманистической программе, значило отказаться и от своей истории, национальной идентичности в конечном итоге[1518]. В этом плане трудно переоценить заслуги авторов многочисленных переводов на французский язык сочинений античных классиков, появлявшихся с конца XIV в. во Франции, а также поэтической школы «Великих риториков».

Риторика – главное, что интересовало бургундских историков в античности. В использовании в исторических сочинениях риторических норм стиля, в усложнении синтаксиса и создании новых эпитетов они видят приближение к красноречию древних. Тем не менее они хотя бы пытались имитировать форму, что было присуще итальянским гуманистам. Это заключалось и во включении в текст огромных публичных речей главных героев[1519]. Дидактический пафос, присущий сочинениям бургундских авторов, во многом был схож с воспитательным пафосом гуманистов. Эти черты объединяли их. Можно еще указать на осознание особой роли интеллектуала некоторыми бургундскими историками (Жоржем Шатленом, например), его относительной творческой независимости, в частности от власти, на службе которой он часто находился.

Новое восприятие античной истории и особенно Александра Македонского, данное Васко да Лусеной, свидетельствует не только об изменениях, происходивших в работе бургундских историков. Наличие сочинений португальского переводчика в библиотеках придворных должно было бы демонстрировать их интерес к совершенно иной трактовке традиционных сюжетов, связанных с древней историей и ее героями. Если рассматривать книжные собрания представителей бургундской элиты с этой точки зрения, то утверждение не выглядит столь очевидным. В историографии неоднократно отмечалось, что библиотеки представителей крупной аристократии разительно отличаются от собраний чиновников, советников парламента[1520]. Первые проявляли интерес в основном к историческим сочинениям, религиозной литературе (Библия, молитвенные книги, часословы и т. д.). Большинство книг были написаны на французском языке, античные авторы встречаются в переводе на французский. В целом владельцы таких собраний брали пример с герцогской библиотеки. Таковы коллекции сеньоров де Круа, де Грутхуса, Великого бастарда Антуана, Пьера де Люксембурга. Лишь «младшее» поколение бургундской элиты (Филипп Клевский, Рафаэль де Меркателлис) проявили интерес к совершенно иной литературе. В библиотеке первого из них из 156 наименований 22 книги написаны на латинском языке: произведения Вергилия, Авиценны, Петрарки, Поджо, Овидия, Цицерона (в том числе «Об ораторе»). Большей новизной отличается библиотека Рафаэля де Меркателлиса, аббата монастыря Сен-Бавон в Генте и одного из внебрачных сыновей Филиппа Доброго. В ней, конечно же, присутствовали труды отцов церкви, однако средневековая теология была представлена весьма слабо (Фома Аквинский, Бернар Клервосский), по сравнению с философскими трудами Платона и неоплатоников, трактатами Гермеса Трисмегиста в переводе Фичино. Из античных авторов следует упомянуть Исократа, Фукидида, Саллюстия, Цицерона, Сенеку, Диодора Сицилийского. В библиотеке Меркателлиса множество трудов итальянских гуманистов: Бруни, Верджерио, Энея Сильвио Пикколомини, Боккаччо и других. История представлена трудами Евсевия Кесарийского, Иордана,

Туроци, Орозия. Особый интерес аббата вызывала астрономия (арабские авторы в переводе на латинский). В целом следует отметить, что почти все книги написаны на латыни, что является редкостью для бургундских библиотек. В библиотеке Меркателлиса нет типично рыцарских и исторических трудов в том виде, в котором они были представлены в библиотеке его отца Филиппа Доброго. О восприятии гуманистических идей свидетельствуют библиотеки чиновников-библиофилов – Филиппа Виланта и Тома де Плена, например[1521]. Помимо традиционных юридических текстов (Corpus juris civilis, Corpus juris canonici и т. д.) их собрания изобилуют сочинениями античных (Теренций, Квинтилиан, Лукан, Боэций, Кассиодор, Евсевий Кесарийский, Гораций, Овидий) и итальянских авторов (Энеа Сильвио Пикколомини, Верджерио, Поджо Браччолини, Пальмиери). Иными словами, данные, которые предоставляют описи бургундских библиотек, свидетельствуют о разных уровнях освоения классического наследия при дворе герцогов.

Впрочем, ускорение этому процессу придавали знакомство с гуманистическими идеями итальянских авторов. Нельзя не отметить заимствование идей гражданского гуманизма в политической мысли бургундского общества, особенно отчетливо выразившееся в речах канцлера Гийома Югоне (акцент на языческие добродетели, идея «общего блага» и необходимости его защиты). Подобный процесс не был особенностью бургундской культуры. Почти столетием раньше представители раннего французского гуманизма разрабатывали эти идеи, отмечая их важность в укреплении королевской власти[1522]. Влияние итальянского Ренессанса в той или иной мере испытали многие представители бургундской культуры и общественной мысли. Проникновение гуманистических идей шло различными путями, но нужно отметить, что основу для их усвоения заложило предшествующее развитие французской культуры и общественной мысли, заключавшееся в рационализации и секуляризации сознания, распространении натуралистических идей, способствовавших ослаблению традиционной идеологии, основанной на христианской морали, и постепенной гуманизации культуры[1523]. Контакты с итальянцами, заключавшиеся не только в переводе трудов итальянских гуманистов, но в почти постоянном пребывании послов и гостей с Апеннинского полуострова при бургундском дворе, оказали благотворное влияние на развитие новых идей[1524]. Другим возможным путем восприятия гуманистической культуры могло быть обучение выходцев из владений герцогов в Италии, что было чрезвычайно распространенной практикой в ту эпоху. В итальянских университетах присутствовали общины студентов из герцогства, графства и из северных регионов принципата[1525]. Почти все они вернулись на родину, чтобы пополнить ряды служащих государства. Многие из них добились впечатляющих успехов в своей карьере. Например, канцлер Гийом Югоне и его брат кардинал Югоне, по всей видимости, получили образование в Турине и Ломбардии[1526]. Гийом Фийатр также, весьма вероятно, обучался в Италии[1527]. Подобные случаи не единичны.

Не претендуя на системный анализ вызывающей бурные споры проблемы «бургундского протогуманизма»[1528], мы попытались показать, что бургундское общество второй половины XV в. было отнюдь не чуждо идеям, развивавшимся на территории к югу от Альп. Несомненно, они получили не такое широкое распространение, как в государствах Апеннинского полуострова, не вызывает сомнения и тот факт, что не только итальянское влияние определило новые веяния в бургундской культуре. Ее связь с ранним французским гуманизмом, сохранявшийся с конца XIV в. интерес к античности, рационализация мысли также способствовали этим изменениям. Бургундская придворная культура XV в., как и итальянская, сама оказывала влияние на культуру других европейских государств, в частности на английскую[1529]. Этот факт, а также признание того, что возрождение античной культуры шло в бургундском обществе иначе, чем в итальянских государствах, позволяет современным исследователям говорить о существовании в XV столетии двух разных культурных центров, оказывавших влияние на другие регионы[1530]. Эта концепция, не лишенная как оснований, так и недостатков (впрочем, как и приведенный выше материал), в очередной раз демонстрирует сложность вопроса о типологии бургундской культуры рассматриваемой эпохи, но в то же время отвергает традиционное представление о ней как о типичной для «осени Средневековья».

«Хроника» Жоржа Шатлена: информационная среда и проблема «заказа»[1531]

На протяжении долгого времени хронистов, составлявших т. н. «бургундскую школу»[1532], было принято упрекать в излишней тенденциозности их исторических сочинений, в чрезмерном восхвалении своих сеньоров – герцогов Бургундских. Несомненно, им была свойственна определенная «партийность» и ангажированность. Особенно ярко она проявилась в творчестве официальных историков Бургундского дома – Жоржа Шатлена и Жана Молине, которые уже благодаря самой должности были призваны отстаивать интересы своего сеньора в литературных и исторических произведениях, восхвалять его деяния. Однако было бы неосмотрительно считать, что только интересы власти и герцогский «заказ» определяли политическую позицию официальных историков и влияли на их творчество (исторические труды и многочисленные поэтические произведения). Первый официальный историк Бургундского дома Жорж Шатлен, например, в трактате «О плохо воспринятой истине» фактически обосновал особое положение интеллектуала в обществе, его творческую независимость и способность высказывать свои собственные мысли[1533]. Внимательное прочтение бургундских хроник и мемуаров позволяет, на наш взгляд, иначе посмотреть на проблему ангажированности их авторов. Об этом свидетельствуют, в частности, и недавние исследования[1534]. Увязывать политические воззрения бургундских авторов лишь с полученным от герцогской власти заказом было бы слишком односторонне не только по той причине, что подобный подход лишает самих авторов возможности высказывать собственную позицию на страницах своих сочинений. Не меньшее значение в становлении их взглядов имело то, что они творили в особой атмосфере бургундского двора, поддерживая тесные контакты друг с другом, а также с многочисленными придворными, включая представителей крупной аристократии, которые выступали в качестве источников информации для хронистов. Иными словами, некоторые исторические сочинения могут служить отчасти также источником для изучения определенного общественного мнения[1535] – позиции тех людей, той части придворного общества, воззрения которых были близки автору каждого конкретного исторического труда, что, однако, отнюдь не исключает наличие авторского суждения по тому или иному вопросу. Таким образом, определенное влияние как на самого историка, так и на его труд оказывало информационное пространство, в котором он работал: источники, которыми он пользовался, люди, с которыми он общался, события, которые происходили в каждый конкретный момент работы над тем или иным сочинением или его частью.

По степени использования различного рода источников бургундские авторы значительно различались. Те из них, кто облек свое сочинение в форму воспоминаний, больше ориентировались на лично увиденное, редко пользуясь свидетельствами других людей или официальными документами. Впрочем, их близость к придворным кругам или даже к персоне герцога, как в случае с известным мемуаристом Оливье де Да Маршем, предполагала, что авторы были весьма хорошо осведомлены обо всём, что происходило в Бургундском государстве и за его пределами. Другие – официальные историки, чья задача заключалась в описании всего, что происходило во владениях герцогов Бургундских, априори не могли довольствоваться своими собственными воспоминаниями. В их распоряжении находились многочисленные источники различного характера и происхождения, ставившие историка перед необходимостью проводить строгий отбор, ибо одной из главных задач, которую каждый хронист провозглашал в прологе к сочинению, было правдивое описание событий[1536].

Назначив Жоржа Шатлена официальным историком Бургундского дома, Филипп Добрый определил ему резиденцию в графском дворце в Валансьене, центре графства Эно (Геннегау). Для хрониста, который окончательно обосновался там в 1460 г., Валансьен был благодатным местом, куда, как и в другие региональные центры, стекалась вся административная документация: приказы, ордонансы, герцогские распоряжения и письма, адресованные местным чиновникам и уведомляющие о тех или иных действиях центральных властей[1537]. Например, в хронике Шатлена часто встречаются письма, написанные от лица Филиппа Доброго или адресованные ему (письмо епископа Льежа, письмо послов Брюгге, письмо самого Филиппа Доброго к королю Карлу VII, в котором он обосновывает причины принятия дофина при его дворе[1538] и т. д.). Впрочем, для Шатлена вовсе не характерно вкрапление в текст хроники официальных документов, таких как ордонансы или договоры герцогов с другими государями, что было свойственно многим хронистам, копировавшим их без каких-либо комментариев. Подобный прием использовали (хотя и довольно редко), например, Оливье де Ла Марш или Жан Молине[1539]. С другой стороны, будучи также советником герцога, Шатлен часто находился при дворе, что означало возможность лично участвовать в обсуждении некоторых вопросов политики и управления, встречаться с другими придворными, в том числе и высокопоставленными, иметь доступ к богатейшей библиотеке, собранной герцогами Бургундскими.

Официальная хроника предполагала использование всего обширного корпуса источников. В плане использования письменных источников Шатлен чрезвычайно разнообразен. Обстоятельное исследование Г. Смоллом круга источников, которыми пользовался Шатлен, показывает, что он был знаком практически со всеми наиболее значимыми литературными произведениями средневековых авторов, начиная с Григория Турского и заканчивая Джованни Боккаччо и Жаном Шартье, большинство из которых (если не сказать все) находились в герцогской библиотеке, как, например, Большие Французские хроники[1540]. Нельзя сказать, что другие бургундские историки не использовали сочинения предшественников в работе. Даже мемуаристы черпали информацию для своих сочинений в трудах старших современников. Например, хроника Жана Шартье послужила Жаку дю Клерку источником для описания событий Столетней войны[1541], а Оливье де Ла Марш из историков, наиболее близких к его времени, наряду с Шатленом ссылается на Жана Фруассара. Впрочем, отсылки к историческим трудам других авторов встречаются довольно редко и относятся в основном к событиям весьма удаленным по времени от мемуариста. Выстраивая генеалогию сына Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга Филиппа Красивого, де Ла Марш в доказательство своих доводов ссылается на таких авторов, как Диодор Сицилийский, Овидий, Лукан, Саллюстий, Орозий, Тацит, а также упоминает некие «древние хроники»[1542].

Однако нас в данном случае больше интересует такой вид источников, как свидетельства современников, ибо они занимали важное место в работе практически любого историка XV в., который описывал современные ему события[1543]. Оливье де Ла Марш отмечает, что Шатлен широко использовал эти свидетельства. Описывая процесс написания хроники, он указывает на то, что Шатлен «занят тщательной работой и изучением; в своем кабинете <он> собирает многочисленные донесения, мнения, рапорты, отправленные к нему отовсюду»[1544]. Действительно, официальный историк собирал донесения отовсюду и от всех непосредственных участников событий. По-видимому, он вел обширную переписку, в том числе и с представителями бургундской элиты. Однако от последней сохранилось, вероятно, всего одно письмо – ответ Филиппа де Круа (Круи)[1545]. Содержание этого письма свидетельствует о том, что были и другие письма. Филипп де Круа описывает состояние и маневры герцогской армии под Нейсом, сообщает о посольствах, которыми обменивались противоборствующие стороны и их многочисленные посредники, а также несколько раз упоминает об уже рассказанном в предыдущих письмах[1546].

Филипп де Круа не был единственным бургундским придворным, который выступал в роли важного источника для Шатлена. Письменные отчеты об увиденном официальному историку доставляли Жан Лефевр де Сен-Реми, гербовый король ордена Золотого руна, сообщавший, в частности, о капитулах ордена (например, Шатлен упоминает некий отчет о капитуле 1461 г. в Сент-Омере[1547]), Оливье де Ла Марш, уже в прологе к мемуарам заявивший, что пишет исключительно для того, чтобы его воспоминания использовал «Великий Жорж», другой мемуарист – Жан де Энен, снабдивший Шатлена, видимо, рассказами о подавлении восстаний в Динане и Льеже[1548], и многие другие. Обладая исключительным авторитетом среди интеллектуальной и политической элиты бургундского двора, Шатлен находился в привилегированном положении. Благодаря обширным связям в среде бургундской элиты и даже шире – французской, он мог получать и устную информацию от многочисленных друзей и придворных, с которыми находился в постоянном контакте, как мы видели на примере Филиппа де Круа. Сам Шатлен многократно сообщает читателю о том, что ту или иную информацию ему предоставил сеньор де Ланнуа, Филипп По, сеньор де Ла Рош, Гийом Фийатр, второй канцлер ордена Золотого руна, сеньор де Ла Тремуй и другие, в числе которых, вероятно, был и сам герцог[1549]. Однако не всегда Шатлен называет своих информаторов. Иногда он апеллирует к неким мудрым людям, некоторым придворным, т. е. предпочитает не называть имен конкретных свидетелей, но дает понять читателю, что приводимая им информация сообщена достойными доверия людьми. В то же время опора на этих «мудрых людей» позволяет автору хроники продемонстрировать, что высказываемые им мысли не являются только его личным суждением, но подкреплены мнением определенных придворных, которые вызывают у Шатлена не только доверие, но и уважение.

Наиболее показательным, на наш взгляд, примером подобной апелляции к «мудрым людям» является обоснование Шатленом своей позиции по поводу отношений между герцогом Бургундским и королем Франции и даже оценки самой королевской власти. Г. Смолл в своем исследовании заметил, что в тексте хроники Шатлена практически отсутствуют упоминания тех предков или героев, к которым апеллировали герцоги Бургундские, дабы обосновать независимость от Французского королевства и особую историческую судьбу своих подданных[1550]. Иными словами, официальный историк был далек от выстраиваний легендарных генеалогий герцогов, которые бы шли в русле политических установок Бургундской династии на разрыв с королевством. Напротив, Шатлен постоянно подчеркивает связь герцогов с Французским королевским домом[1551]. В хронике есть ряд моментов, которые красноречиво свидетельствуют о приверженности Шатлена франко-бургундскому союзу и о том, что это мнение хрониста соответствовало воззрениям значительной части придворного общества. Одним из них является эпизод с прибытием послов короля Франции ко двору герцога Карла Смелого в Сент-Омере. В ответ на речь королевских посланников Карл заявил: «У нас, португальцев, есть традиция: когда те, кого мы считаем своими друзьями, становятся друзьями наших врагов, мы посылаем их к ста тысячам чертей»[1552]. Безусловно, все присутствовавшие догадались, что речь шла о Людовике XI, ведь именно французский король оказал поддержку графу Уорику, который выступил против союзника герцога Бургундского – английского короля Эдуарда IV Йорка. Шатлен, отношение которого к Карлу Смелому весьма противоречиво[1553], отметил, что герцог «нанес самому себе большое оскорбление такими словами, принимая во внимание то, что он был подданным короля и носил герб с лилиями…»[1554]. Несмотря на то, что хронист признаёт наличие португальских корней, для него более важно то, что Карл Смелый произошел из Французского королевского дома. Шатлен, как он сам отмечает, не был одинок в осуждении неуважительного отношения к королю. Его мнение разделяли наиболее мудрые люди, которые много видели, как характеризует их хронист[1555].

Этот эпизод из придворной жизни еще раз свидетельствует, что не только Шатлен, но и значительная часть бургундской элиты была настроена скептически по отношению к политике нового герцога, направленной на окончательный разрыв с королевством. Для них, как и для официального историка, франко-бургундский альянс выглядит естественным, тогда как сближение с Англией противоречит природе. Эта часть придворных и бургундской аристократии не могла восторженно встретить оскорбление, нанесенное герцогом своему сюзерену, королю Франции. Более того, многие из них имели значительные земельные владения на территории королевства и осознавали себя арьер-вассалами короля, поэтому нередко переходили к нему на службу, что воспринималось как вполне обыденное явление. Однако Карл Смелый, в отличие от Филиппа Доброго, который не препятствовал своим вассалам участвовать в военных походах Карла VII, пытался пресечь подобную практику. И Филипп де Коммин, перешедший на службу к Людовику XI, и коннетабль де Сен-Поль, пытавшийся лавировать между королем и герцогом[1556], и многие другие перебежчики были объявлены им предателями. После гибели герцога в 1477 г. значительная часть бургундского дворянства перейдет на сторону короля. Это в некоторой степени подтверждает, что они рассматривали владения герцога Бургундского как часть Французского королевства, а короля как своего верховного сеньора[1557].

Подданные Бургундского дома не забывали, что герцоги являются вассалами короля Франции. Да и сами герцоги, несмотря на фактическую независимость своих владений, осознавали вассальную связь с королем – после восшествия на престол Людовика XI Филипп Добрый принес ему оммаж. Впрочем, это не мешало им искать способы заполучить королевский титул. В конечном итоге Карл Смелый провозгласил суверенитет над подвластными ему землями, изъяв свои французские фьефы из-под юрисдикции Парижского Парламента, однако желаемый титул ему получить не удалось – коронация в Трире была сорвана[1558]. В связи с этой проблемой приведем еще один весьма знаменательный эпизод из хроники Шатлена. После свержения Генриха VI его супруга Маргарита Анжуйская с сыном были вынуждены бежать из Англии. На короткое время они были приняты Филиппом Добрым в бургундских землях. Во время их пребывания при дворе случился казус, который подробно описывает Шатлен. Перед трапезой граф де Шароле (будущий герцог Карл Смелый) отказывается использовать для умывания ту же чашу, что и Маргарита Анжуйская, из уважения к ее королевскому достоинству[1559]. Поступок наследника Филиппа Доброго вызвал споры при дворе. В то время как одна часть придворных считала, что граф поступил неправильно, другая всячески восхваляла его за это. Ко второй группе принадлежал и сам Шатлен. Причем на этот раз он указывает, что такого же мнения придерживался и Филипп По, сеньор де Да Рош. И хронист, и Филипп По видели в данном жесте графа уважение к особам королевского достоинства, ибо оно превосходит герцогское. А сам Карл был сыном не короля, но герцога, даже несмотря на то, что являлся наследником многочисленных земель, многие из которых заслуживают статуса королевства[1560].

Шатлен, будучи, с одной стороны, верным подданным герцога Бургундского, а с другой – сторонником франко-бургундского альянса, оказался в трудном положении. Уважение к королевской власти и королевские амбиции самих герцогов было весьма трудно совместить в одной концепции. Однако официальный историк нашел выход из этой ситуации. Уже в приведенном выше примере он отмечает, что земли герцогов ничуть не уступают землям короля, некоторые из них вполне могли бы быть королевствами. В «Обращении к герцогу Карлу» он снова указывает на величие земель, объединенных Бургундским домом[1561]. Однако в этом трактате главной мыслью является то, что герцогу нет необходимости гнаться за королевским титулом, ибо любой титул тщетен, если не подкреплен добродетелью[1562]. Наиболее подходящим путем является преумножение добродетелей, чтобы остаться в памяти потомков добродетельным государем, а не порочным. Такие рассуждения Шатлена были отчасти вызваны его разочарованием в Людовике XI, который, по мнению официального историка Бургундского дома, оказался недостоин короны Французского королевства[1563]. Ни Карл VII, ни Людовик XI не являлись для него образцами идеальных правителей. Таковым для него был Филипп Добрый[1564]. Именно в плане добродетельности герцоги могли не только соперничать с королями, но и превзойти их, по мнению бургундского хрониста. Однако лишь в этом, ибо по титулу герцог не мог составить конкуренцию королю. Для Шатлена и для той части бургундской элиты, чью позицию он разделял, было характерно, как мы видели, уважение к королевской власти, причем в случае с официальным историком – к неперсонифицированной королевской власти. Доказательством этому служат рассуждения о Людовике XI и о бедах, которые обрушились на Францию с вступлением на престол этого короля. Впрочем, недостатки порочного правителя, недостойного короны, но получившего ее, должен был компенсировать другой представитель династии, например, герцог Бургундский, по мнению Шатлена[1565].

Правление нового герцога, на которого хронист возлагал немалые надежды, оказалось противоречивым. Сначала Шатлен, как и другие бургундские авторы (например, Васко да Лусена[1566]), пытался повлиять на нравы Карла Смелого посвященными ему трактатами. Однако разочарование нарастало, и в заключительных главах хроники Шатлен переходит к практически открытой критике не только короля Франции, но и герцога Бургундского, виновных, по его мнению, в разрушении «целостности общего дела» (l'integrite de la chose publique)[1567]. He только отношения с Французским королевством подвергались критике со стороны Шатлена, но и внутренняя политика герцога. В частности, чрезмерная регламентация всей придворной жизни, активное участие Карла в решении государственных дел, а также нововведения в сфере правосудия, организации армии и т. д. Во всех этих сферах он действовал противоположным образом, нежели его отец, что нашло отражение в творчестве всех бургундских авторов, постоянно сравнивавших отца и сына[1568]. Данный факт говорит о распространенности той критики, которую высказывает Шатлен в адрес Карла

Смелого. Нововведения герцога вызывали непонимание многих представителей бургундской элиты. Шатлен, например, пишет о том, что аудиенции, которые давал герцог в присутствии многочисленных придворных, дабы лично вершить правосудие, заставляли их скучать[1569].

Однако хронист, не разделявший политические установки Карла Смелого и даже критиковавший его в своем сочинении[1570], тем не менее оставался верным Бургундскому дому, в отличие от некоторых бургундских придворных, политическую позицию которых он, вероятно, разделял. В первую очередь речь идет о семье де Круа, знатном аристократическом роде, получившем огромное влияние при дворе Филиппа Доброго. Шатлен был близок к некоторым представителям этой семьи[1571], о чём свидетельствует приведенное выше письмо Филиппа де Круа к хронисту. Однако он отнюдь не мог принять действия главы клана, Антуана де Круа, подчиненные лишь его частным интересам и идущие вразрез с интересами Бургундского государства. Продажа королю городов на реке Сомма, к которой Антуан был причастен, не только поставила крест на его дальнейшей карьере при новом герцоге, но и вызвала критику со стороны официального историка, которую он вложил в уста идеального, по его мнению, советника – Филиппа По[1572]. Более того, близким к де Круа был Жан Кустан, человек низкого происхождения и сомнительной добродетели, согласно Шатлену[1573]. Этот человек, возвысившийся при Филиппе Добром, настолько опасался прихода к власти нового герцога, что замыслил убийство Карла. Безусловно, для Шатлена такие действия и помыслы были непростительными и не могли иметь никаких оправданий, ибо интересы герцога и династии были превыше каких-либо частных выгод.

В приведенных примерах примечателен тот факт, что Шатлен не только доносит до читателя свое собственное мнение по поводу рассказываемого, но и ссылается на суждения других людей – либо тех, которые ему поведали об описываемом событии, либо тех, кто разделяет позицию хрониста. В этом можно усмотреть определенную апелляцию к некоему общественному мнению или, скорее, к мнению какой-то части придворного общества[1574].

При этом часто высказываемая точка зрения идет вразрез с позицией, которой придерживались герцог Бургундский и его ближайшее окружение. Официальный историк, каковым являлся Жорж Шатлен, в сочинениях отразил не только точку зрения герцогской власти (что он должен был делать по своей должности), но и настроения той придворной группы, которая не разделяла привнесенные Карлом Смелым новые принципы управления и не принимала его политику в отношении короля Франции. Безусловно, трудно установить их имена, если автор сам их не указывает. В то же время можно предположить, что часто это один и тот же круг людей, придворных, с которыми Шатлен имел возможность обсуждать происходящие при дворе события и которых он характеризует как мудрых советников. Одним из таких собеседников был Филипп По, с которым у хрониста установились весьма доверительные отношения. Среди других – влиятельные представители бургундской элиты, рыцари ордена Золотого руна, ибо критические замечания, высказанные ими в адрес герцога на капитуле ордена, во многом схожи с упреками Шатлена (чрезмерный труд, особенно усердие в отправлении государственных дел, грубое обращение с приближенными и др.)[1575]. Другой частью элиты, к которой апеллирует Шатлен, стали ее представители, разделявшие мнение хрониста о характере взаимоотношений герцога и короля Франции. Многие из них после битвы при Нанси, вероятно, перешли на службу к Людовику XI. Хроника Шатлена была рассчитана именно на ту часть элиты, для которой история Бургундского дома была неотделима от истории Французского королевства[1576], а ее представители считали себя вассалами короля. Впрочем, как можно удостовериться из приведенного материала (показателен в этом плане случай с Антуаном де Круа), Шатлен вряд ли бы одобрил предательство по отношению к единственной наследнице Карла Смелого Марии Бургундской, которое совершили те, кто перешел в лагерь французского короля сразу же после гибели герцога. Для Шатлена интересы Бургундского дома стояли выше частных интересов даже близких ему по политическим воззрениям людей.

Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль при бургундском дворе в 1470–е гг.

Правление Карла Смелого[1577], четвертого герцога Бургундского из династии Валуа, ознаменовалось не только максимальным расширением владений герцогов, но также важнейшими реформами в области управления этим комплексом территорий, за которым в историографии закрепилось наименование «Бургундское государство». Наряду с существенными изменениями в сфере юстиции и финансов, организации армии, Карл Смелый выступил одним из главных авторов новой концепции власти герцога, в которой пытался утвердить верховенство правителя в государстве, доказать божественное происхождение его власти и независимость от французского короля и императора, своих сеньоров. В настоящей работе не ставится задача рассмотреть политические идеи герцога в полном объеме, ибо такая постановка вопроса предполагает привлечение достаточно широкого круга источников. Мы позволим себе подробнее остановиться на одном из них – публичных речах герцога. Для медиевиста настоящая удача найти источник, который ярко передает не только мысли, но и эмоции, стиль, особенности устной речи средневекового государя. Карл Смелый оставил после себя большое число писем, ордонансов, а также протоколов выступлений на провинциальных штатах своего государства, капитулах ордена Золотого руна, встречах с послами других европейских монархов. Дошедшие до сего дня не в полном объеме, они свидетельствуют о том, что герцог любил и умел выступать публично, делал это очень эмоционально и убедительно, демонстрируя знакомство с сочинениями античных авторов и отцов церкви. В данной работе хотелось бы подробно остановиться на его выступлениях перед представителями «четырех членов Фландрии» в 1470 г. и на штатах Фландрии 1475 г.[1578]

Политические воззрения Карла Смелого, по нашему мнению, невозможно рассматривать, не принимая во внимание идеи, высказанные его канцлером Гийомом Югоне, ибо он являлся не только ближайшим советником герцога и самым влиятельным чиновником Бургундского государства[1579], но, видимо, одним из авторов новой концепции власти. Во всяком случае, именно его взгляды на природу и функции власти герцога наиболее полно соответствуют политической мысли Карла Смелого. К сожалению, сохранилось всего лишь три речи Югоне[1580], из которых основное внимание в этой работе будет уделено его выступлению на штатах Фландрии 1473 г.[1581]

Для лучшего понимания политических взглядов Карла Смелого и Гийома Югоне обратимся сначала к тому, что, на наш взгляд, могло повлиять на их становление. Таковым в первую очередь является образование герцога и его канцлера.

Гийом Югоне, по всей видимости, получил образование в университетах Турина и Ломбардии, как и его брат кардинал Югоне[1582]. Какими-то более подробными сведениями о годах учебы будущего канцлера мы на сегодняшнее время не располагаем. Другие данные о знаниях и интересах Югоне можно почерпнуть только из самих его речей, описи его библиотеки, которая, к сожалению, сохранилась не полностью, а также из его завещания. Библиотека канцлера, во всяком случае, та ее часть, о которой нам известно благодаря каталогу (92 наименования)[1583], составленному во время урегулирования споров о наследстве, производит впечатление типичной для юриста того времени[1584]. Заметную ее часть составляют книги по праву, в основном гражданскому. Среди классических авторов следует назвать Иосифа Флавия, Цицерона, Аристотеля, Плиния Старшего, Тита Ливия, Вегеция, Цезаря, Сенеку. Незначительное место занимает современная история: из наиболее распространенных в Средневековье авторов – только Винсент из Бове. Другими отличительными чертами библиотеки Югоне является то, что большая часть книг (почти 87 %) написана на латыни, что резко контрастирует с библиотеками герцогов Бургундских и их придворных. Последние предпочитали рукописные книги, а в библиотеке Югоне присутствуют и печатные (6%). Несмотря на то что в личном собрании канцлера нет многого, что предусматривали различные рекомендации гуманистов по составлению идеального книгохранилища[1585], обращает внимание и другое – отсутствие многочисленных рыцарских романов, средневековых легенд, присутствующих в огромном количестве в герцогской библиотеке и в библиотеках придворных[1586]. Однако по сравнению с библиотеками некоторых своих современников и предшественников она заметно уступает по новизне книг (в первую очередь, новизне репертуара) – отсутствуют многие античные авторы, полностью игнорируются итальянские гуманисты[1587].

Выступления Гийома Югоне, также как и канцлера ордена Золотого руна Гийома Фийатра[1588], изобилуют цитатами из античных историков и философов, а высказываемые ими идеи зачастую вдохновлены концепциями итальянских гуманистов, что предполагает знакомство с их произведениями. Однако мы не можем найти эти сочинения в описи библиотеки Югоне. Весьма вероятно, он, как и многие другие служащие Бургундского государства, обучаясь в итальянских университетах или часто бывая на Апеннинском полуострове с миссиями, всё же приобретал книги на латыни, в основном печатные. Не стоит сбрасывать со счетов и всё расширявшиеся контакты с итальянцами. Пребывание послов и гостей с Апеннинского полуострова при дворе Карла Смелого оказало благотворное влияние на развитие новых идей в бургундском обществе. Особый пиетет герцога перед Италией содействовал привлечению к нему на службу выходцев с полуострова, что привело к складыванию особой прослойки в бургундском обществе – сообщества итальянцев, осознававшего свой отличный от других групп статус и имевшего многосторонние связи[1589]. Эта группа поддерживала постоянные контакты с родиной и связи с гуманистическими кругами итальянских городов, что могло способствовать проникновению определенных идей в Бургундию и усвоению их бургундскими чиновниками, среди которых был и Югоне. Кроме того, необходимо отметить и тот факт, что герцогская библиотека еще при Филиппе Добром начала пополняться переводами на французский язык сочинений итальянских гуманистов.

Воспитанием Карла Смелого, тогда еще графа Шароле и наследника Филиппа Доброго, с 1441 г. занимался Антуан Анерон[1590], считающийся одним из предвестников нидерландского Возрождения. Профессор Лувенского университета, он имел непререкаемый авторитет в ученой среде бургундских Нидерландов. Его учебники по риторике и грамматике были основаны на классических произведениях Цицерона, Вергилия, Теренция[1591]. Вполне вероятно, что он использовал при обучении некоторые фрагменты полностью обнаруженного только в начале XV в. сочинения Цицерона «Об ораторе»[1592]. Анерон первым пытался ввести новое гуманистическое письмо в Нидерландах и новые принципы педагогики, которые еще через 50 лет будет отстаивать Рудольф Агрикола (например, использовать формы родного языка для объяснения латинских слов и т.д.). Анерону и Изабелле Португальской[1593] удалось, видимо, привить Карлу интерес к античным авторам. По сообщению современников, в частности, Гийома Фийатра, герцог хорошо владел латынью[1594]. О любви Карла Смелого к античной истории повествует знаменитый отрывок из «Мемуаров» Оливье де Да Марша: «<он> никогда не ложился спать, если ему не читали в течение двух часов»[1595]. Среди текстов, которые Анерон использовал при обучении наследника Филиппа Доброго, были трактат Жиля де Рома о воспитании государя, сочинения Цезаря и Цицерона. В библиотеке герцогов Бургундских присутствовало немало произведений античных авторов, однако все они представляли собой не оригинальные тексты на латыни или древнегреческом языке, а переводы или, точнее, переложения на французский. В отличие от своего отца, который на протяжении длительного правления значительно расширил герцогскую библиотеку за счет рыцарских романов, сочинений, повествующих об истории владений Бургундского дома, Карл Смелый заказал и приобрел не так много литературных трудов, однако они ярко демонстрируют его предпочтения. Среди этих немногих трудов – «Гиерон» Ксенофонта в переложении Жана Суайо, «История Александра» и «Трактат о деяниях и подвигах Кира» («Киропедия») в переводе Васко да Лусены, письмо Цицерона его брату Квинту в переводе Жана Миело[1596]. Иными словами, новый герцог хотел подражать древним государям-создателям империй, прославившимся подвигами на полях сражений. А его отношения с учителем – Антуаном Анероном, которому герцог даровал многочисленные доходные должности и выказывал глубокое почтение, напоминали описанную Васко да Лусеной связь Александра Македонского и Аристотеля. В то же время указанные выше сочинения содержали многие положения, которые впоследствии вошли в «политическую программу» Карла Смелого. В целом благодаря богатой библиотеке, собранной предками герцога, он мог черпать из античной, церковной и средневековой литературы доводы, обосновывающие его претензии на высшую власть внутри своего государства, а также способствовавшие утверждению концепции о суверенитете и независимости от других монархов. Этими идеями проникнуты все ордонансы и речи герцога и его ближайших сподвижников.

Одними из главных сочинений, оказавших влияние на складывание политических воззрений Карла Смелого, были «О правлении государей» Жиля де Рома (Эгидия Римского) и «Киропедия» Васко да Лусены. Первое является чрезвычайно важным для всей французской политической мысли, в частности с точки зрения знакомства с идеями Аристотеля. Написанное в конце 1270-х гг. для будущего короля Филиппа IV Красивого, оно было переведено почти на все европейские языки и находилось в библиотеках всех крупных сеньоров. Сочетая идеи Аристотеля и отцов церкви, Жиль де Ром утверждает, что государь – наместник Бога, и от него зависит благополучие подданных, в том числе их спасение; он – единственный источник закона[1597]. В библиотеке герцогов был не только оригинальный текст этого трактата, написанного на латыни, но и его французская версия. Однако Филипп Добрый заказал новый перевод, выполненный в 1450 г. Жаном Вокленом[1598]. Ему принадлежат как переложения в прозу рифмованных эпических произведений о подвигах рыцарей, так и переводы латинских хроник на французский язык. Как и любой средневековый перевод[1599], работа Воклена внесла ряд изменений в текст предыдущего французского варианта, а заодно и в первоначальный смысл сочинения самого Жиля де Рома. Они обусловливались главным образом политической обстановкой и потребностями герцогской власти. Воклен в предисловии к своему труду подчеркивает величие герцогской династии (в том числе перечисляет все владения Филиппа Доброго) и ее происхождение из французского королевского дома, указывая на прямое родство герцога с королем Филиппом Красивым[1600]. Последнее указывает не только на то, что Филипп Добрый осознавал себя французским принцем, но также на отсутствие в бургундской политической мысли однозначного отношения к Французскому королевству[1601]. Изменения объяснялись еще и тем, что Воклен работал уже в середине XV в., т. е. спустя почти два столетия после создания оригинального текста. Прошедшее с момента написания этого труда Жилем де Ромом время привнесло свои, свойственные классическому Средневековью, акценты в перевод. В первую очередь это касается описания обязанностей государя. В своем труде Воклен подчеркивает более светский характер обязанностей правителя, утверждая мысль о том, что, хотя государство установлено Богом, его цели земные – защита жизни и благосостояния подданных, а не только приуготовление их к спасению[1602].

Второе сочинение, а точнее, перевод – «Киропедия» – принадлежит перу еще одного придворного переводчика – португальца Васко да Лусены[1603]. Автор работал не с подлинником, т. е. не с текстом самого Ксенофонта, а с переводом, выполненным в 1445 г. Поджо Браччолини. Кир Великий был одним из наиболее почитаемых Карлом Смелым древних героев наряду с Александром Македонским, Ганнибалом, Гераклом. Неслучайно в прологе да Лусена подчеркивает, что между герцогом и главным персонажем книги много сходства. Но особое внимание привлекает суждение о том, что Бог назначил Кира пастырем и даровал ему величие для осуществления власти в государстве[1604]. Карл стремился во всём подражать персидскому государю, поэтому, как и Сципион Африканский, всегда имел с собой том «Киропедии»[1605].

Вернер Паравичини, один из крупнейших современных специалистов по истории Бургундского государства, в своем раннем труде о Карле Смелом следующим образом определил главные цели и идеи герцога: справедливость, территориальные приобретения, суверенитет, королевская или императорская корона и слава[1606]. Впоследствии в эту «политическую программу» ученый добавил такие понятия, как общее благо, величие и порядок[1607]. Попытаемся проследить, как в упомянутых выше выступлениях герцог и канцлер объясняют природу и назначение власти государя.

Вполне естественно, говорит Югоне, что людям, в отличие от других животных, свойственно жить в обществе[1608]. Эта идея, заимствованная из трудов Аристотеля (а возможно, из их переводов, выполненных Николя Оремом[1609] и хранившихся в нескольких списках в герцогской библиотеке, к которой имел доступ и Югоне), является основополагающей во всех выступлениях канцлера. Ее можно найти и в другой речи, произнесенной по случаю заключения договора между Карлом Смелым и сицилийским королем Фернандо. В ней он также отмечает, что человек – создание общественное (creature sociale et compaignable). И если другим животным Господь даровал особые способы защиты от окружающих опасностей, то человек может существовать в безопасности только в обществе, где каждый должен заботиться о благе другого[1610]. Но так как человек имеет склонность преследовать собственные цели и заботиться только о «своем», этому обществу необходим предводитель. Следуя распространенной в Средневековье теории о власти государя, Югоне отмечает, что, подобно тому, как земными делами управляет провидение, телом – душа, а голова – другими частями тела, так и государь управляет обществом[1611]. Канцлер выделяет три формы правления: политию (policie), когда власть осуществляется всем сообществом, аристократию, когда правит определенное число добродетельных людей, и царствование (regne), когда власть принадлежит только одному человеку. Выбирая из них лучшее, он останавливается на последнем, делая тот же выбор, что и Орем, но вступая в противоречие с их общим источником – Аристотелем[1612]. Ведь когда власть принадлежит многим, продолжает Югоне, они не могут согласовать свои действия, часто не в силах договориться между собой. Безусловно, с этой точки зрения единоличное правление куда более плодотворно и естественно, ибо сама природа, устанавливая такое течение вещей, которое будет наилучшим и полезным, распорядилась, чтобы везде господствовало единоначалие, – как в душе, например, где главенствует разум. Сам Всевышний, единственный создатель и правитель мира, пожелал, чтобы власть принадлежала только одному государю. История имеет немало тому примеров: многие государства, в которых не было единоличной власти, погрязли в раздорах и разногласиях, тогда как в тех, что управлялись только одним правителем, господствовал мир, согласие и порядок[1613]. Любопытно, что удостовериться в этом канцлер мог, прочитав перевод «Киропедии» Васко да Лусены, который вслед за Ксенофонтом сообщает о различных формах правления и о бедствиях, которые постигают государство, управляемое многими людьми[1614]. Говорить об этом с большой долей уверенности можно, учитывая факт личного знакомства Югоне и да Лусены и известный нам случай заимствования канцлером некой книги на латыни у португальца[1615].

Показательным моментом в этой речи канцлера стало частое употребление слова «естественно» (naturellement), как производного от слова природа (nature). Причем делает он это по отношению к власти государя. По его мнению, единоличная власть естественна, затем, повторяя ту же мысль, он говорит, что она более соотносится с природой («plus conforme a nature»)[1616]. Апелляция к природе неслучайна, ибо в XV в. особое развитие получили натуралистические идеи, зародившиеся еще в XI в. под воздействием неоплатонического наследия и распространившиеся благодаря известной Шартрской школе. То, что естественно, сообразно природе, приобретает статус аксиомы, оно – безусловно, не может быть оспорено, ведь природа воплощает божественный закон[1617]. С другой стороны, мы уже отмечали, что на воззрения канцлера сильное влияние оказала «Политика» Аристотеля. Югоне приводит доводы Стагирита о социальной природе человека, а значит, о необходимости и естественности появления государства, которое не только призвано защищать его, но и обеспечить благосостояние. Именно этой идеей естественности канцлер пытается обосновать и лучшую, по его мнению, форму правления – единоличную власть.

Отправным же моментом мировоззрения Карла Смелого было убеждение, что он обладает высшей властью над землями Бургундского дома, и она была дарована ему самим Богом. Обращаясь к депутатам штатов Фландрии в 1475 г., он, обвинив их в неповиновении его приказам, обещает, что они «будут отныне жить под его властью, как подданные под властью своего сеньора, в угоду Создателю, от которого, и не от кого иного, он держит эту сеньорию и останется государем, покуда это угодно Богу»[1618]. Эта мысль повторяется многократно в этом и других выступлениях Карла Смелого, а также в его ордонансах, особенно часто в тех из них, которые были изданы в 1473 г., т. е. до и сразу после встречи с императором Фридрихом III в Трире, на которой должна была состояться коронация Карла королевской короной. Так, в Тионвильском ордонансе, учреждавшем парламент в Мехелене (Малине), постулируется идея о государе как о наместнике Бога, призванном управлять народами для поддержания среди людей мира и согласия[1619].

Само утверждение о божественном происхождении власти государя не было новшеством и базировалось на евангельской установке – «нет власти не от Бога» (Рим. 13:1). Государя представляли как наместника Божьего на земле, что выражалось в процедуре помазания. При этом особое благословение французских монархов подтверждалось различными легендами, например, о святой ампуле, о происхождении герба с тремя лилиями, об орифламме, а также об их избранности и чудодейственных способностях[1620]. Сакрализация власти короля способствовала укреплению его положения внутри государства, давала ему преимущество перед другими крупными сеньорами. Королевские легисты обосновывали исключительное право монарха использовать в своей титулатуре формулу «милостью Божьей» (par la grace de Dieu), ибо подчеркивали, что король держит свои земли только от Бога и не ответственен ни перед одной из земных властей. Исходя из этого, французские короли пытались не допустить, чтобы другие сеньоры, их вассалы, претендовали на подобную трактовку своей власти, т. е. декларировали ее происхождение только от Бога, а следовательно, и свою ответственность лишь перед ним, отвергая тем самым вассальный долг перед королем. Подобному процессу способствовало и определенное ослабление монархии в ходе Столетней войны (особенно в правление Карла VI), когда в разных частях королевства возникали т. н. «etats princiers», обладавшие почти всеми атрибутами государства, если иметь в виду собственную административную систему, институты, зачастую копировавшие центральные институты королевства. В них взимались налоги, существовали собственные армии[1621]. Наиболее показательными примерами помимо Бургундского принципата могут служить «государства» герцогов Бретонского, Беррийского, Анжуйского, графов Фуа и Арманьяка. Безусловно, все эти разнородные, не похожие друг на друга политические образования были достаточно слабыми, но в какой-то промежуток времени пользовались не просто автономией от центральной власти, а претендовали на суверенитет. Например, граф Фуа утверждал, что держит свои земли только от Бога[1622], и это позволяло ему сохранять нейтралитет в войне. С 1443 г. Карл VII требовал от него не использовать подобную формулу в титулатуре[1623]. Никакие протесты французских монархов не смогли воспрепятствовать и герцогам Бургундским использовать в официальной титулатуре слова «милостью Божьей», что было связано как с разрывом с дофином Карлом после убийства Жана Бесстрашного, так и с присоединением территорий, правители которых использовали эту формулу прежде (как, например, герцоги Брабанта).

В речи 1475 г. герцог, несколько раз ссылаясь на Библию, называет себя пастырем, которого Бог предназначил для управления своим народом. Это же он делает в письме к Вольному округу Брюгге[1624]. В. Блокманс наряду с Библией (Книгой Царств) одним из источников этой идеи считает политические трактаты Кристины Пизанской, которые хранились в герцогской библиотеке не в одном экземпляре. Однако вполне возможно, что таковым являлся всё тот же перевод «Киропедии», ибо, следуя за Ксенофонтом, Васко да Лусена пишет о важной роли пастыря для управления не только стадами животных, но и сообществами людей[1625]. Осознание своей роли пастыря – одна из основных идей в политической концепции Карла Смелого[1626]. Причем репрезентация государем себя как «отца», а подданных как «детей» не является изобретением Карла. Филипп Добрый использовал эти образы, например, в случае с прощением восставших гентцев в 1453 г.[1627] Во время принесения покаяния всё теми же гентцами в 1469 г. уже Карл Смелый, прощая их за проступки, заявил: «Если вы сдержите эти обещания и захотите их исполнить и быть нашими добрыми людьми и детьми, как и надлежит быть, вы сможете получить нашу благосклонность, и мы будем вам добрым государем и архимандритом (archimandrite)»[1628]. В стремлении быть пастырем для своих подданных Карл Смелый, по всей видимости, пытался подражать Киру Великому, ибо в переводе Васко да Лусены отчетливо прослеживается мысль о необходимости взаимопонимания между государем и подданными, наличия между ними добрых взаимоотношений, что гарантирует прочность власти[1629]. «Ведь посмотрите, – пишет да Лусена, – какой государь был храбрее Александра, был более великим завоевателем, счастливее и щедрее, чем он? И тем не менее несдержанный в гордыне, резкости и жестокости, он хотел, чтобы его скорее боялись, нежели любили подданные».

В итоге он вызвал только злобу и заговоры с их стороны и в конечном счете был ими отравлен[1630]. Поэтому да Лусена призывает герцога быть добрым пастырем, править, опираясь не на страх, а на любовь подданных, залогом чего должна являться его собственная любовь к ним.

В различных выступлениях Карла Смелого можно найти многочисленные проявления этого патернализма и объяснения того, что именно он вкладывал в образ «доброго пастыря». Прежде всего – это забота о подданных. В рассматриваемых нами речах герцог многократно утверждает, что все его действия направлены на то, чтобы его подданные жили в мире, спокойствии и достатке[1631]. Иными словами, его основная цель – обеспечение общего блага.

В политической концепции Карла Смелого забота об общем благе предполагала различные проявления, главным из которых, как отмечают исследователи и как показывает политика герцога, являлось правосудие. Утверждение верховенства герцога в сфере юстиции стало важнейшим направлением внутренней политики Карла Смелого, ибо позволяло не только упрочить власть внутри государства, но и продемонстрировать независимость от французского короля[1632]. К тому же в политической мысли, в том числе бургундской, отправление правосудия считалось одной из главных функций правителя. Эту идею Карл мог уяснить из переводов Цицерона[1633] и из «Киропедии», в которой Кир Великий предстает «живым законом», правителем, старающимся сделать свое правосудие доступным всем подданным[1634]. Не ему ли подражал Карл Смелый, учредивший специальные аудиенции для отправления правосудия[1635]?

Однако в рассматриваемых выступлениях акцент делается не на этой функции государя, а на его обязанности обеспечить мир и защитить подданных от врагов. Причем для достижения этой цели ему приходится тратить денежные средства – доходы, поступающие непосредственно от его домена или наследство, оставленное его предками, – и подвергать опасности собственную жизнь[1636]. Упоминание денежных трат здесь неслучайно, ибо и канцлер Югоне, и сам Карл Смелый пытаются в своих выступлениях склонить депутатов к предоставлению очередных субсидий, которые были необходимы для продолжения активной внешней политики. Налоговый вопрос оставался камнем преткновения для бургундских герцогов. В отличие от французских королей им не удалось убедить сословия в необходимости введения постоянного налога, поэтому каждый раз приходилось доказывать, что очередная сумма, испрашиваемая властью, нужна не самому герцогу, а обществу в целом[1637]. «Таким образом, – говорит герцог, – то, что они <фламандцы. – Р. А.> платят, они дают самим себе и для собственной безопасности, а вовсе не ему, который владеет лишь малой частью этой страны <Фландрии. – Р. А.>, тогда как они – большей…»[1638]. Обоснованием взимания дополнительных субсидий в речах герцога и канцлера выступает французская угроза. Деньги нужны для противостояния врагам-французам (ennemis les Franchois)[1639], непредсказуемому королю Франции, который постоянно имеет наготове армию[1640] и постоянно стремится «разрушить наше общее дело» (destruction de nostre chose pulique)[1641], поработить подданных герцога и лишить их традиционных свобод[1642]. По мнению канцлера Югоне, война с королем Франции касается не столько герцога, сколько его подданных, так как он может потерять лишь одно из своих владений и титул графа, что произойдет в любом случае, ибо человек смертен, в то время как подданные Карла могут лишиться той жизни и благополучия, которыми они наслаждались со времен их дедов и прадедов, и попасть в рабство[1643]. Канцлер сообщает депутатам, что герцог подвергает себя опасности на полях сражения, чтобы обезопасить свой народ от врага. Призывая сословия согласиться на предоставление субсидии герцогу, Гийом Югоне обращает внимание депутатов штатов 1473 г. на то, что эти деньги необходимы для поддержания «общего дела» (chose publique), а не для каких-либо частных предприятий герцога[1644]. Герцог, по мнению канцлера, в данном случае печется об интересах государства, которое рассматривается не как его личная собственность, а как общественное дело. Иными словами, сражаясь с противниками, он защищает интересы подданных – вот главная идея, которую стремятся подчеркнуть в своих выступлениях на штатах и сам герцог, и Югоне. При этом внимание акцентируется на факте общественного служения не только государя, но и его подданных, обязанных пожертвовать всем ради спасения государства, т. е. поступить так, как делает сам герцог. Еще ярче и эмоциональнее, что было ему свойственно, эту идею сформулировал сам Карл Смелый, заявляя, что он прикладывает все усилия для защиты своих земель и подданных, не жалея ради этого ни здоровья, ни имущества, поэтому всё, что он делает, «служит более его подданным Фландрии, их женам, детям и их благу, нежели ему самому, находящемуся в постоянной заботе и труде, ибо, когда они <подданные. – Р. А.> спят, он бодрствует; когда они в тепле, он в холоде; когда они находятся в своих домах, он под дождем и на ветру; когда он испытывает трудности в походах, они пьют и едят у себя дома»[1645].

Впрочем, государь, жертвующий всем ради достижения блага подданных, вправе ждать и даже требовать от них аналогичных поступков. К этому призывает фламандцев Карл Смелый, ибо только они осмеливаются перечить государю. Все регионы так или иначе – денежными субсидиями или людьми – участвуют в защите общего блага, тогда как представители четырех членов Фландрии ссылаются на некие привилегии[1646]. В 1475 г. герцог, разгневанный неисполнением своих приказов направить ему к Нейсу военную помощь, а также заговором фламандцев, которые, в его представлении, договорились между собой не предоставлять ему помощи в борьбе с французским королем и императором[1647], уже противопоставляет патернализму систему отношений государь – подданные[1648]. Карл Смелый угрожает суровыми наказаниями всем тем, кто ослушается его приказов. «Какое наказание следует за это <неисполнение приказов государя. – Р.А.>? Каждый знает, ибо это не только лишение и конфискация имущества провинившегося, но также и его наследников, и не только обезглавливание, но четвертование»[1649]. Причем эти меры могли применяться к представителям всех сословий, что неоднократно демонстрировал Карл Смелый[1650]. Духовенство – единственное сословие, к которому герцог не предлагает применять самые крайние меры, т. е. смертную казнь, но и у его представителей могут конфисковать имущество. Само неисполнение приказов Карл квалифицирует как crime de lesemajeste (оскорбление величия). Это, несомненно, указывает на то, что герцог считал свою власть равной власти короля. Венцом рассуждений Карла о полномочиях правителя стала фраза, которую впоследствии приводит и современник герцога французский историк Тома Базен, о том, что герцог долго был «государем просящим», но отныне будет «государем повелевающим», который вправе наказывать подданных за неповиновение[1651]. Заканчивая выступление, Карл Смелый заявил, что всё сказанное им является приказом и он ждет от сословий не ответа, но беспрекословного исполнения. В этих словах отчетливо выразились притязания на абсолютную власть герцога, считавшего себя верховным правителем на территории Бургундского государства – наместником Бога. Однако, как замечает тот же Базен, притязания Карла Смелого были далеки от действительного положения дел в его государстве. Сравнивая власть герцога и короля, он пишет, что последний мог, например, по своей воле облагать всё население королевства налогами, так что никто не осмеливался выступить против этого. В то же время герцог Бургундский не имел таких прав в своих владениях, поэтому он «всеми силами своего ума стремился к тому, чтобы, наподобие короля, достичь похожей власти»[1652].

Примечательно, что отсутствие системы постоянных налогов связывается как герцогами, так и другими бургундскими авторами с невозможностью содержать постоянную армию. При этом проводятся сравнения с французским королем, который постоянно имеет наготове солдат для ведения боевых действий, в том числе для борьбы с Бургундским герцогом[1653].

Достигшие апогея в правление Карла Смелого представления о герцоге как о верховном правителе начали распространяться уже при его предшественниках. Их советники умело использовали для укрепления власти своего сеньора римское право с его толкованием прав императора. Иными словами, герцога представляли как верховного властителя всех земель, делегируя ему право делать с ними всё, что он пожелает. Показательным является высказанное Филиппом Добрым во время урегулирования конфликта с Гентом требование стереть этот город с лица земли[1654], что говорит вовсе не о реальности этого намерения (абсурдность которого герцог, безусловно, понимал), сколько о его стремлении продемонстрировать свою верховную власть над графством Фландрским. Проекты разрушения города в наказание за восстание против сеньора рассматривались герцогской канцелярией и ранее, например в случае с восставшим в 1436-1438 гг. Брюгге[1655]. В обоих случаях столь кардинальному решению вопроса предпочли символическое закрытие ворот, через которые восставшие выходили на сражения с армией герцога, и право взимать с покоренного города высокие налоги. По сообщению Гийома Фийатра, сам герцог Филипп Добрый выступил против разрушения города, ибо гентцы – это его народ, и к тому же он не слышал, чтобы кто-либо разрушал свой город[1656]. Подобное решение было принято и Карлом Смелым в 1467 г. в связи с восстанием в Мехелене[1657]. Впрочем, здесь важен не тот факт, что планы жестоко покарать восставшие города остались нереализованными. Любопытна сама постановка вопроса о том, что герцог вправе сделать это. Ссылаясь на Библию и на римское право с его формулой plenitudo potestatis, средневековые мыслители, в частности французские королевские легисты, считали, что государь обладает абсолютной властью[1658]. А значит, может «искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать» (Иер. 1:10). В то же время отказ от разрушения города может рассматриваться как забота о благе подданных и государства.

Утверждение в политической мысли Бургундского государства идеи защиты государем общего блага обусловлено не только апелляциями к римскому праву с его формулой о необходимости для государя заботиться об общем благе, но также распространением при бургундском дворе идей гражданского гуманизма. Это направление утверждало образ идеального гражданина (термин, применимый, естественно, к Флорентийской республике, где зародился гражданский гуманизм), отличающегося особой общественной активностью, как на государственной службе, так и в семейных хозяйственных делах[1659]. В этом процессе особую роль играли несколько факторов: учение церкви об ответственности государя за судьбы подданных, идеи, зарождавшиеся в среде чиновников[1660], а также переводы на французский язык сочинений итальянских мыслителей и античных авторов, акцентировавших внимание на ответственности государя и всех граждан перед обществом. Среди них следует выделить переводы сочинения Цицерона «Об обязанностях», трактатов Буаноккорсо да Монтеманьо и Джованни Ауриспы. Вполне естественно, что при переводе идеи Цицерона и флорентийских авторов приспосабливались к существующей в Бургундском государстве действительности и часто приобретали совершенно иной смысл. Однако и в переработке они сохраняют первоначальную концепцию, определяя круг «обязанностей», исполнение которых правителем поддержит порядок в государстве и обеспечит благо подданных. Если говорить о главной идее, воспринятой из сочинений Цицерона, то это прежде всего положение о необходимости государя лично отправлять правосудие, которое должно быть доступно всем его подданным (добродетель справедливости)[1661]. Сочинения же итальянских гуманистов несли идею важности службы родине. Буаноккорсо представляет двух претендентов на руку Лукреции: Публия Корнелия и Гая Фламиния. Девушке предстоит выбрать более знатного, благородного. Если знатность первого состоит в происхождении, то у второго она заключается в служении государству. Автор не делает никаких выводов, предлагая читателю самому решить этот спор. Ауриспа доказывает, что из трех персонажей – Александра Македонского, Ганнибала и Сципиона Африканского – более великим следует считать последнего, ибо он сражался не для своей выгоды, а из любви к родине, для блага государства. Хотя в интерпретации Жана Миело основными становятся рыцарские добродетели и защита общего блага[1662], но идея служения государству, обществу не исчезает.

В заключение подчеркнем, что политические воззрения Карла Смелого и канцлера Югоне базировались на традиционных христианских источниках, на открываемом заново римском праве и теориях, разрабатываемых представителями итальянского Кватроченто. Большую роль в их формировании сыграли, на наш взгляд, выполненные бургундскими авторами переводы сочинений Квинта Курция и Ксенофонта, а также дидактические трактаты, написанные при дворе герцогов и предназначенные для воспитания наследника – Карла Шароле[1663]. Герцог оказался способен использовать различные источники и порой противоположные идеи для создания своей собственной теории власти государя, в которой последовательно провозглашал ее абсолютный характер[1664]. Герцог, имеющий от Бога всю полноту власти и действующий ради блага подданных, которые, в свою очередь, обязаны беспрекословно выполнять его приказания и жертвовать всем для благополучия государства, – вот тот идеал, который Карл Смелый пытался воплотить в жизнь во время своего правления. Однако, по мнению В. Блокманса, по мере ухудшения положения в Бургундском государстве «политическая программа» герцога начала давать сбой. Развитие событий не позволило Карлу реализовать существовавшее у него представление об идеальном образе государя и его отношениях с подданными, которое он почерпнул из истории правления древних. Постепенно он стал усматривать неповиновение во всём, что не соответствовало его взглядам, а любого высказавшего противоположное мнение обвинял в предательстве. Изучение творчества бургундских историков (как официальных историографов, так и мемуаристов) свидетельствует, что политику герцога, направленную на централизацию и дальнейшее отдаление от Франции, его политические взгляды и новые методы управления (в первую очередь в сфере юстиции и финансов) принимали далеко не все члены бургундской элиты[1665], что вызывало гнев Карла Смелого в отношении всех несогласных. В исторических сочинениях того времени герцога нередко упрекают в невнимании к советам ближайшего окружения и в грубом отношении к подданным. Ф. Вилант указывает, что герцог часто называл их предателями[1666]. Еще в 1468 г. на капитуле ордена Золотого руна рыцари упрекали Карла в излишней грубости[1667]. Карл оправдывался тем, что действует ради их же блага, указывая на проступки и пороки. Впрочем, на следующем капитуле вновь прозвучал этот упрек. Жан Молине приписывает этим недостаткам герцога (упрямству, нежеланию положиться на советы приближенных и вере в свои фантазии) все три поражения его армии – при Муртене, Грансоне и Нанси[1668]. Накануне сражения при Нанси бургундским капитанам была очевидна невозможность воевать со столь сильным соперником из-за тяжелых потерь в предыдущих столкновениях, из-за постоянного сокращения численности войска вследствие голода, невыплаты жалованья и дезертирства[1669]. Члены военного совета, куда входили граф де Шиме Филипп де Круа, великий бастард Антуан и другие, осведомленные о таком положении, не решались доложить об этом герцогу, так как тот находился в меланхолическом состоянии и легко приходил в ярость после поражения при Грансоне. В итоге сообщить герцогу неприятную новость взялся граф де Шиме. Он, как пишет хронист, спокойно и с почтением рассказал герцогу о том, что численность бургундской армии не столь велика, чтобы ввязываться в новое сражение. Эти слова, как и предполагалось, вызвали ярость Карла, ответившего, что даже если ему придется сражаться одному, он сделает это. Со свойственной ему вспыльчивостью Карл Смелый обрушился на графа с оскорблениями. Он напомнил ему о его происхождении (граф был сыном Жана де Круа и племянником Антуана де Круа), явно желая укорить последнего в измене. Молине, со своей стороны, упрекает герцога в таком отношении к графу, отмечая, что тот остался верен Бургундскому дому. Впрочем, были и те, кто решился оставить службу герцогу и перейти в лагерь Людовика XI. Многие хронисты склонны видеть в этом исключительно вину герцога[1670]. Например, Шатлен, описывая бегство Гийома Ролена, отмечает, что сам Карл виноват в этом, ибо был слишком жесток по отношению к своим людям, особенно к дворянам, которых хотел держать в рабстве[1671].

Карл Смелый, как хорошо видно из бургундских хроник, предстает во многом противоречивым государем. Он храбрый рыцарь, стремившийся противопоставить свою доблесть Фортуне, что образно воспел Оливье де Ла Марш в поэме «Решительный рыцарь». Однако часто его храбрость граничит с безрассудством (раненый, он снова рвется в бой при Монлери; видя слабость своего войска, предпочитает всё же принять сражение при Нанси и т. д.). Его стремление к славе, выраженное в том числе и в выборе тех героев, которым он стремился подражать, превращается, скорее, в гордыню, а успехи в войне лиги Общественного блага, по мнению всех хронистов, привели к переоценке собственного военного гения.

Попытки создать независимое королевство не нашли понимания подданных, также как и реформы государственной системы. Оливье де Да Марш, оценивая последнего герцога Бургундского из династии Валуа, достаточно точно подметил его главный недостаток: «Он был слишком самоуверен[1672] и слишком много предпринимал»[1673]. «Большой мир был ему мал», – так напишет Молине[1674]. Впрочем, отчасти в этом можно винить и самих бургундских интеллектуалов, затронутых влиянием гуманистической культуры и прививших Карлу Смелому идеи о том, что он обладает неограниченными способностями и может совершить великие подвиги, сравнимые с деяниями древних героев, о которых он так любил читать.

Научные труды Р. М. Асейнова

2007

Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV веке // Средние века. 2007. Вып. 68 (3). С. 80-101.

2005

Восстание в Генте 1452-1453 гг. в бургундской историографии XV в. // Вестник Московского университета. Серия 8: История. М., 2008. № 2. С. 105-122.

Историческая и общественно-политическая мысль в Бургундии XV века: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук: 07.00.03. М., 2008. 28 с.

Историческая и общественно-политическая мысль в Бургундии XV века: дис. … канд. ист. наук: 07.00.03. Защищена в Моек. гос. ун-те им. М.В. Ломоносова в 2008 г. М., 2008. 407 с. (на правах рукописи).

Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена // Власть, общество, индивид в средневековой Европе / под. ред. Н. А. Хачатурян, О. С. Воскобойникова. М., 2008. С. 398-422.

2010

Кристина Пизанская // Большая Российская Энциклопедия (далее – БРЭ). Т. 16. С. 63-64.

Лабрус Э. К. // БРЭ. Т. 16. С. 542.

Ла Марш О. де // БРЭ. Т. 16. С. 636.

Лангедок // БРЭ. Т. 16. С. 650-651.

Ле Гофф Ж. // БРЭ. Т. 17. С. 150.

Ле Руа Ладюри Э. // БРЭ. Т. 17. С. 308.

«Лига общественного блага» // БРЭ. Т. 17. С. 445.

2011

Васко да Лусена, португальский историк, гуманист, переводчик при дворе герцогов Бургундских // Культура Возрождения: энциклопедия: в 2 т. Т. 2. Книга первая. М.: РОССПЭН, 2011. С. 136-137.

Жан Молине, французский и бургундский историк, поэт // Культура Возрождения: энциклопедия: в 2 т. Т. 2. Книга первая. М.: РОССПЭН, 2011. С. 296-298.

Ангерран де Монстреле, французский и бургундский историк-хронист, государственный деятель // Культура Возрождения: энциклопедия: в 2 т. Т. 2. Книга первая. М.: РОССПЭН, 2011. С. 304.

Гийом Фийатр младший, французский и бургундский церковный и государственный деятель, историк // Культура Возрождения: энциклопедия: в 2 т. Т. 2. Книга вторая. М.: РОССПЭН, 2011. С. 416-417.

Филипп Добрый, герцог Бургундский из династии Валуа // Культура Возрождения: энциклопедия: в 2 т. Т. 2. Книга вторая. М.: РОССПЭН, 2011. С. 425-428.

Жорж Шатлен, французский и бургундский историк, поэт // Культура Возрождения: энциклопедия: в 2 т. Т. 2. Книга вторая. М.: РОССПЭН, 2011. С. 594-596.

Лотарингия // БРЭ. Т. 18. С. 66-67.

2012

«Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 17-41.

Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах // Историческая память в культуре эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184-206.

Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских во второй половине XV в. // «Переходные периоды» во всемирной истории и трансформации исторического знания / отв. ред. М.С. Бобкова. М., 2012. С. 188-216. Мария Бургундская // БРЭ. Т. 19. С. 137.

Мария Медичи // БРЭ. Т. 19. С. 140.

Мезере Ф.Э. де // БРЭ. Т. 19. С. 580.

Молине Ж. // БРЭ. Т. 20. С. 680.

2013

Герои и предки Бургундской герцогской династии Валуа: мифы и реальность // К 400-летию дома Романовых. Монархии и династии в истории Европы и России: сборник материалов международной научной конференции. СПб., 2013. Ч. 1. С. 67-78.

Историческая культура при дворе герцогов Бургундских: к вопросу о «бургундской школе» // Придворная культура в эпоху Возрождения / отв. ред. Л.М. Брагина. М., 2013. С. 134-151.

Филипп де Коммин и галеас «Нотр-Дам Сент-Мари»: два документа из коллекции Н.П. Лихачёва // Средние века. 2013. Вып. 74 (3-4). С. 428-461 (совместно с Е. И. Носовой).

Монморанси А. де // БРЭ. Т. 21. С. 29.

Намюр (историч. область) // БРЭ. Т. 21. С. 749.

Намюр (город, историч. очерк) // БРЭ. Т. 21. С. 749-750 (совместно с Т.А. Галкиной).

Нантский эдикт 1598 // БРЭ. Т. 22. С. 20.

«Новая историческая наука» // БРЭ. Т. 23. С. 128-129.

Обинье Т. А.д' (часть статьи) // БРЭ. Т. 23. С. 475.

2014

Бургундская общность и проблемы ее идентификации в XV в. // Этносы и нации в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время. СПб., 2014. С. 91-120.

Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов // Французский ежегодник – 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под. ред. А. В. Чудинова, Ю. П. Крыловой. М., 2014. № 46. С. 115– 150.

«Одряхлевшее дворянство» и «Община»: Бургундские земли перед лицом французской агрессии в 1477 г. // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки. Всеобщая история». М., 2014. № 13. С. 83-93.

«Хроника» Жоржа Шатлена: информационная среда и проблема «заказа» // Люди и тексты. Исторический альманах. «Заказ» на историю? Актуализация информационного пространства прошлого. М., 2014. С. 17-32.

Рец. на: Bubenicek М. Entre rebellion et obeissance: Lespace politique comtois face au due Philippe le Hardi (1384-1404). Geneve: Droz, 2013 // Средние века. 2014. Вып. 75 (3-4). С. 454-460.

Кламанж Никола де // Православная энциклопедия. Т. 35. С. 248-250.

Климент VI, папа Римский // Православная энциклопедия. Т. 35. С. 512-515. Климент XIII, папа Римский // Православная энциклопедия. Т. 35. С. 553-558. Конрад Марбургский // Православная энциклопедия. Т. 36. С. 662.

Орлеан (история, очерк) // БРЭ. Т. 24. С. 423-424.

Орлеаны // БРЭ. Т. 24. С. 425-426.

Отман Ф. // БРЭ. Т. 24. С. 662.

Падуя (история, очерк) // БРЭ. Т. 25. С. 53-54.

Палермо (история, очерк) // БРЭ. Т. 25. С.136-138.

Парма (история, очерк) // БРЭ. Т. 25. С. 361-362.

«Пастушки» // БРЭ. Т. 25. С. 429.

Пезаро (история, очерк) // БРЭ. Т. 25. С. 514-515.

Перуджа (история, очерк) // БРЭ. Т. 26. С. 27-28.

Пескара (история, очерк) // БРЭ. Т. 26. С. 39.

Пётр Амьенский // БРЭ. Т. 26. С. 84.

Пиза (история, очерк) // БРЭ. Т. 26. С. 179-180.

Пикардия // БРЭ. Т. 26. С. 191.

Пистоя (история, очерк) // БРЭ. Т. 26. С. 276-277.

2015

Бургундские войны // Российская историческая энциклопедия / отв. ред. А. О. Чубарьян. М., 2015. Т. 3. С. 356-357.

От Бургундского двора ко двору короля Франции: Филипп По, сеньор де Ла Рош // Кому благоволит Фортуна? Счастливцы и неудачники при дворе в Средние века и Новое время / отв. ред. Ю. П. Крылова. М., 2015. С. 113-126.

Собирательство и меценатство в среде бургундского дворянства во второй половине XV в.: великий сенешаль Бургундии Филипп По (ок. 1428-1493) // Собирательство и меценатство в эпоху Возрождения / ред.-сост. А. В. Доронин, О. Ф. Кудрявцев. М., 2015. С. 177-178.

«Весь ваш, Филипп де Коммин»: письмо де Коммина к Чикко Симонетте // Вспомогательные исторические дисциплины. 2015. Т. 33. С. 311-335 (совместно с Е. И. Носовой).

Почетного легиона орден // БРЭ. Т. 27. С. 314-315.

Прагматическая санкция 1438 // БРЭ. Т. 27. С. 372.

Прато (историч. очерк) // БРЭ. Т. 27. С. 389-390.

Пуатье (битва) // БРЭ. Т. 27. С. 730-731.

Пьемонт // БРЭ. Т. 28. С. 73-74.

Реймс (историч. очерк) // БРЭ. Т. 28. С. 345-346. Религиозные (гугенотские) войны // БРЭ. Т. 28. С. 373-374. Рене I Анжуйский // БРЭ. Т. 28. С. 388-389.

Ришельё А. // БРЭ. Т. 28. С. 559.

Руан (исторический очерк) // БРЭ. Т. 28. С. 726-728. Савойя // БРЭ. Т. 29. С. 194-195.

Сиена (исторический очерк) // БРЭ. Т. 30. С. 153-155.

2016

Отношения Бургундии и Гелдерна в 60-70-е гг. XV в. в освещении бургундских хронистов // Средние века. 2016. Вып. 77 (1-2). С. 233-249.

2017

Aseynov R. L’integrite ou labsolutisation de la vertu et du vice chez les chroniqueurs bourguignons: le cas de Georges Chastelain // L’integrite: vertu, pratique, atteintes / sous la dir. M. Bubenicek, D. Le Page, B. Lemesle. Besançon, 2017.

Происхождение иллюстраций

На переплете:

Васко де Лусена подносит свою книгу Карлу Смелому. Национальная библиотека Франции Ms. fr. 22547, f. 1. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btvlb844903 9t/fl3.image

Вклейка

1. Карта Бургундского герцогства в XIV-XV вв.

2. Филипп Храбрый, герцог Бургундский (копия XVII в. с утраченного оригинала). Музей изящных искусств (Дижон).

https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Philippe_le_Hardi_mg_1694.jpg

3. Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский (Жан Мануэль(?) между 1404 и 1405 гг.). Музей Лувр (Париж).

https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:John_II,_Duke_of_Burgundy.jpg

4. Филипп Добрый, герцог Бургундский (копия 2-я пол. XV в. с портрета Р. ван дер Вейдена). Королевский музей изящных искусств (Антверпен). https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Philipp_the_Good_02.jpg

5. Карл Смелый, герцог Бургундский. https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Charles_the_Bold_1460.jpg

6. Карл VII, король Франции (Жан Фуке, между 1445 и 1450 гг.). Музей Лувр (Париж).

https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Jean_Fouquet_008.jpg

7. Людовик XI, король Франции (Жан Фуке, между 1469-1470 гг., фрагмент). Национальная библиотека Франции. Ms. fr. 19819, f. Ir. https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Louis_XI_pr%C3%A9side_le_ chapitre_de_Saint-Michel.jpg

8. Изабелла Португальская, герцогиня Бургундская, жена Филиппа Доброго (припис. Р. ван дер Вейдену, ок. 1450). Музей Гетти-центра (Лос-Анжелес).

https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Rogier_van_der_Weyden_

(workshop_of)_-_Portrait_of_Isabella_of_Portugal.jpg?uselang=ru

9. Мария Бургундская, герцогиня Бургундская, дочь Карла Смелого (Михаэль Пахер, ок. 1490). Коллекция Хайнца Кистерса (Кройцлинген). https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Mary_of_burgundy_pocher.jpg

10. Надгробие Филиппа По (1494). Музей Лувр (Париж). Современное фото.

11. Панно Филиппа По. Vaivre J.-B. de. Un primitif tire de l'oubli: le panneau de Philippe Pot de Notre-Dame de Dijon (note d'information) // Comptes rendus des seances de FAcademie des Inscriptions et Belles-Lettres, 149е annee, N. 2, 2005. P. 814.

12. Оливье де Ла Марш. Putnam R. Charles the Bold. Last Duke Of Burgundy, 1433-1477.

http://www.gutenberg.Org/files/14496/14496-h/14496-h.htm#olivier

13. Жорж Шатлен преподносит книгу Карлу Смелому (предполагаемый портрет хрониста). Национальная библиотека Франции (Библиотека Арсенала). Ms.5104 reserve.

https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:L%27instruction_d%27un_jeune_ prince,_par_Georges_Chastelain.jpg

14. Канцлер Николя Ролен перед Девой Марией. (Ян ван Эйк, ок. 1435 г.). Музей Лувр (Париж).

https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Jan_van_Eyck_070.jpg

15. Жан Воклен преподносит «Хроники Эно» герцогу Филиппу Доброму. (Рогир ван дер Вейден и его школа, 1447). Королевская библиотека Бельгии. KBR 9242.

https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Jacques_de_Guise,_Chroniques_ de_Hainaut,_frontispiece,_KBR_9242.jpg

16. Филипп де Коммин (нач. XVI в.) Музей Лувр (Париж). https://commons.wikimedia.Org/wiki/File:Philippe_de_Commynes_Louvre_ LP_47.jpg

Примечания

1

Например, периодическое издание «Публикации Европейского центра бургундских исследований (XIV-XV вв.)» («Publications du Centre Europeen d'Etudes Bourguignonnes (XIVe-XVIe siecles)», Бельгия).

2

Я благодарю всех, чьи советы и суждения помогли выходу этой книги.

3

Тексты двух публикуемых статей: «Отношения Бургундии и Гелдерна в 60-70-е гг. XV в. в освещении бургундских хронистов» и «От бургундского двора ко двору короля Франции: Филипп По, сеньор де Ла Рош» – автор оставил в виде тщательно подготовленных докладов, включающих сноски, что существенно облегчило работу редактора и еще раз показало основательность и ответственность Р. М. Асейнова при подходе к научной работе.

4

Опубликовано в сб.: Власть, общество, индивид в средневековой Европе / под. ред. Н. А. Хачатурян, О. С. Воскобойникова. М., 2008. С. 398-422.

5

Хачатурян Н.А. Запретный плод… или Новая жизнь монаршего двора в отечественной медиевистике // Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда / под ред. Н.А. Хачатурян. M.-СПб., 2001. С. 9-12. См. также вводные главы Н.А. Хачатурян к следующим коллективным монографиям: Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2004; Священное тело короля: ритуалы и мифология власти / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2006.

6

Guenée B. L'histoire de l'etat en France à la fin du Moyen Age vue par les historiens frangais depuis cent ans // Revue historique. T. 232. 1964. P. 346-347.

7

Хачатурян H. А. Современная историография о проблеме королевской власти в средневековом обществе // Средние века. Вып. 58. М., 1995. С. 144.

8

Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Age (1380-1440). Paris, 1981. P. 71, 54.

9

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 155.

10

Krynen J. L'empire du roi. Idees et croyances politiques en France XIII—XV siede. Paris, 1993. P. 169.

11

Doudet E. Poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005. P. 12-19.

12

La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. P. 184.

13

Small G. Georges Chastelain a Valenciennes // Valentiana. № 4. 1989. P. 28-30.

14

Small G. Georges Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. Political and Historical Culture at the Fifteenth Century. Woodbridge, 1997. P. 138-139.

15

Например: La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 185; Le Fevre de Saint-Remy J. Chronique / ed. F. Morand. Paris, 1876-1881. Vol. I. P. 2. Возможно, и Ж. де Энен преследовал похожую цель: Neve de Roden А.-С. de. Les Mémoires de Jean de Haynin: des memoires, un livre // «A l'heure encore de mon escrire». Aspects de la litterature de Bourgogne sous Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Louvain-Ia-Neuve, 1997. P. 46-47.

16

Molinet J. Chroniques / ed. G. Doutrepont et 0. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. II. P. 594. См. о нём: DevauxJ. Jean Molinet. Indiciaire bourguignon. Paris, 1996.

17

Подробнее о жизни Шатлена см.: Notice sur la vie et les ouvrages de Georges Chastellain // Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1866. Vol. I; Urwin K. Georges Chastelain. La vie, les oeuvres. Paris, 1937; Hommel L. Chastellain. Bruxelles, 1945; Histoire illustree des lettres franchises de Belgique. Bruxelles, 1958. P. 112-113. Более новые данные о жизни историка приведены в монографии британского исследователя Г. Смолла: Small G. Georges Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy.

18

Ijsewin J. The Coming of Humanism to the Low Countries // Itinerarium Italicum. The Profile of the Italian Renaissance in the Mirror of its European Transformations. Leiden, 1975. P. 218-219.

19

Chastellain G. CEuvres. Vol. VI. P. 417.

20

Наш перевод достаточно условен, т. к. сам термин «adventurier» означал в позднее Средневековье особый вид войны, целью которой являлось получение «добычи», выкупа. Contomine Ph. Les compagnies d'aventure en France pendant la Guerre de Cent Ans // La France aux XIV et XV siecles. Hommes, mentalites, guerre et paix. London, 1981. P. 366.

21

Doudet E. Poetique de George Chastelain. P. 67-68.

22

Chastellain G. Advertisement au due Charles soubs fiction de son propre entendement parlant ä luy-mesme // Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 285-333.

23

Doudet Е. Poetique de George Chastelain. P. 626.

24

Ibid. P. 658.

25

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 290-291.

26

Ibid. Р. 290.

27

Ibid. Р. 291.

28

Chostelloin G. СЕ uv res. Vol. I. Р. 16.

29

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль. С. 167.

30

Chastellain G. CEuvres. Vol. I. Р. 23.

31

Ibid. Vol. I. P. 24-25.

32

Ibid. P. 25.

33

Ibid. Vol. VII. P. 291.

34

Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 285.

35

Ibid. Р. 293.

36

Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Geneve, 1980. P. 171.

37

Коммин Ф. де. Мемуары. M., 1986. С. 67.

38

Chostelloin G. CEuvres. Vol. III. P. 31-32.

39

Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 308.

40

Ibid. P.325.

41

Ibid. P. 328.

42

Ibid. P. 324.

43

Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 326.

44

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 34.

45

Bartier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 140.

46

См., например: Bartier J. Charles leTemeraire. Bruxelles, 1944. P. 170.

47

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 315.

48

Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 293.

49

Ibid. P.327.

50

Ibid. P.312.

51

Ibid. P. 294.

52

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 294.

53

Ibid. Р. 305.

54

Ibid. Р. 305.

55

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 122.

56

Ibid. Vol. I. P. 128.

57

Ibid. Vol. IV. P. 10.

58

Ibid. P. 4.

59

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 370. В отличие от О. де Ла Марша Шатлен упоминает три аудиенции в неделю.

60

Ibid. Vol. VII. Р. 223.

61

Ibid. Р. 229.

62

Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. P. 192.

63

Blanchard J. Le corps du roi: melancolie et «recreation». Implications medicales et culturelles du loisir des princes à la fin du Moyen Age // Representation, pouvoir et royaute à la fin du Moyen Age. Paris, 1995. P. 201-202.

64

Цит. no: Ibid. P. 206-209.

65

Die Protokolbücher des Ordens vom Goldenen Vlies. Bd. 2. Das Ordensfest 1468 in Brügge unter Herzog Karl dem Kühnen / hg. S. Dünnebeil. Stuttgart, 2003. P. 120.

66

Vanderjogt A.J. «Qui sa vertu anoblist». The Concepts of Noblesse and Chose Publicque in the Burgundian Political Thought. Groningen, 1981. P. 59.

67

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 45-46.

68

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 397-405.

69

Paravicini A., Paravicini W. L'arsenal intellectuel d'un homme de pouvoir. Les livres de Guillaume Hugonet, chancelier de Bourgogne // Penser le pouvoir au Moyen Age (VIII– XV siede). Paris, 2000. P. 261.

70

Подробнее об этом ордонансе см.: Paravicini W. Ordre et regle. Charles le Teme-raire en ses ordonnances de l'hötel // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-lettres 1999. Paris, 1999. P. 324-326.

71

Dubois H. Charles le Temeraire. Paris, 2004. P. 162-173.

72

Paravicini W. «Acquerir sa grace pour le temps advenir». Les hommes de Charles le Temeraire, prince heritier (1433-1467) // A l'ombre du pouvoir. Les entourages princiers au Moyen Age. Liege, 2003. P. 365.

73

Vanderjagt A. Classical Learning and the Building of Power at the Fifteenth-Century Burgundian Court 11 Centres of Learning. Learning and Location in Pre-Modern Europe and the Near East. Leiden, 1995. P. 274-275.

74

Border J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473. P. 139.

75

Discours du due aux deputes des trois etats de Flandre qu'il avait fait assembler a Bruges; 12 juillet 1475 // Collection de documents inedits concernant l'histoire de la Belgique / ed. L. P. Gachard. Bruxelles, 1833. T. I. P. 252.

76

Ibid. P. 256-258. Подробнее об этом см.: Blockmans W. «Crisme de leze mageste». Les idees politiques de Charles le Temeraire // Les Pays-Bas bourguignons. Histoire et institutions. Melanges Andre Uyttebrouk. Bruxelles, 1996. P. 71-81. .

77

Basin Th. Histoire de Louis XI / ed. Ch. Samaran. Paris, 1963-1972. Vol. II. P. 352.

78

Chostelloin G. CEuvres. Vol. V. P. 453.

79

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 469-470.

80

Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. De Peronne ä Nancy (1468-1477): le conflit.

Bruxelles, 1996. P. 25.

81

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 306.

82

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль. С. 195.

83

Small G. Georges Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 196.

84

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 295.

85

Ibid. P. 296.

86

Цит. no: Blanchard J. Commynes I'Europeen. [.'invention du politique. Geneve, 1996. P. 186.

87

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 309.

88

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль. С. 35-36, 157.

89

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 297.

90

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 144.

91

См., напр.: Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 154. Подробнее об этом см.: Devaux J.

92

La fin du Temeraire… ou la memoire d'un prince ternie par Lun des siens // Le Moyen Age.

93

Revue d'histoire et de philologie. 1989. T. 95.

94

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 297.

Ibid. P. 301-302.

Ibid. P. 300.

95

Ibid. P. 298-299.

96

Ibid. P. 303.

97

Ibid. P. 304.

98

Chastelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 310.

99

Ibid. Р. 13.

100

Ibid. Vol. VI. P.417.

101

Ibid. Vol. VII. P.321.

102

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль. С. 158.

103

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 329-337, 456-459. Подробнее об этом см.: Bartier J. Line crise de I'Etat Bourguignon: la reformation de 1457 // Hommage au professeur

P. Bonenfant. Bruxelles, 1965.

104

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 330-331.

105

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 311-312.

106

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль. С. 26-27.

107

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 319.

108

Ibid. Vol. V. P.369.

109

Ibid. Vol. VII. P. 294.

110

Подробнее об этом см.: Vanderjagt A. Expropriating the Past. Tradition and Innovation in the Use of Texts in Fifteenth-Century Burgundy //Tradition and Innovation in an Era of Change. Frankfurt am Main, 2001. P. 190-193.

111

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 321-322.

112

Ibid. P. 317-318.

113

Ibid. P. 320.

114

Ibid. P. 317.

115

Ibid. P. 318.

116

Опубликовано в журнале: Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 17-41.

117

Библиография по истории Бургундского государства огромна. Укажем здесь лишь две обобщающие работы: Schnerb В. L'Etat bourguignon 1363-1477. Paris, 1999; Prevenier W., Blockmcms W. The Burgundian Netherlands. Cambridge, 1986.

118

См.: Locaze У. Le role des traditions dans la genese d'un sentiment national au XV siede, la Bourgogne de Philippe le Bon // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. 1971. T. 129. P. 303-385.

119

См., например: Small G. Local Elites and «National» Mythologies in the Burgundian Dominions in the Fifteenth Century // Building the Past / ed. R. Suntrup, J. R. Veenstra. Frankfurt am Main, 2006. P. 229-245; Idem. Of Burgundian Dukes, Counts, Saints and Kings (14 С. E. – c. 1520) // The Ideology of Burgundy: the Promotion of National Consciousness, 1364-1565 / ed. D. Boulton, J. R. Veenstra. Brill, 2006. P. 151-194; Асейнов P. M. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии // Средние века. Вып. 68 (3). М., 2007. С. 80-101, а также в настоящем издании.

120

О нём см.: Poravicini A, Paravicini W. L'arsenal intellectuel d'uri homme de pouvoir. Les livres de Guillaume Hugonet chancelier de Bourgogne // Penser le pouvoir au Moyen Age (VIII—XV siede). Etudes d'histoire et de litterature offertes ä Frangoise Autrand. Paris, 2000. P. 261-325.

121

См.: Bortier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 135-156; Un Discours inedit du Chancelier Hugonet (Saint-Omer 1471) // Bartier J. Legistes et gens de finances au XV siede. Les conseillers des dues de Bourgogne Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Bruxelles, 1955. P. 442-443; Discours du due aux deputes des trois etats de Flandre qu'il avait fait assembler ä Bruges; 12 juillet 1475 // Collection de documents inedits concernant I'histoire de la Belgique / ed. L. P. Gachard. Bruxelles, 1833. T. I. P. 250-259; Vanderjagt A. J. «Qui sa vertu anoblist». The Concepts of Noblesse and Chose Publicque in Burgundian Political Thought. Groningen, 1981; Blockmans W. «Crisme de leze mageste», les idees politiques de Charles le Temeraire // Les Pays-Bas bourguignons. Histoire et institutions. Melanges Andre Uyttebrouck. Bruxelles, 1996. P. 71-81; Paravicini W. Ordre et regie. Charles le Temeraire en ses ordonnances de l'hötel // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres 1999. Paris, 1999. P. 311-359.

122

Например: Chastelloin G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. VII. P. 296; La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. dÄrbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. P. 107-110, 113.

123

Показателен пример Оливье де Ла Марша. См.: Хачатурян Н.А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ла Марша // Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда / под ред. Н.А. Хачатурян. М.; СПб., 2001. С. 133-134.

124

Эта эмоциональная речь была произнесена герцогом на встрече с французскими послами во время острого внутриполитического кризиса – восстания в Генте в 1452-1453 гг. Escouchy М. de. Chronique / ed. G. Du Fresne de Beaucourt. Paris, 1863-1864. Vol. II. P. 9-10.

125

См.: Асейнов P. M. Восстание в Генте 1452-1453 гг. в бургундской историографии XV в. // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2008. № 2. С. 118-120, а также в настоящем издании; Boone М. Diplomatie et violence d'Etat: la sentence rendue par les ambassadeurs et conseillers du roi de France, Charles VII, concernant le conflit entre Philippe le Bon, due de Bourgogne, et Gand en 1452 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1990. T. 156. P. 1-54.

126

Guillaume Fillastre D.J. Ausgewählte Werke / hg. M. Prietzel. Ostfildern, 2003. P. 130. Подробнее о втором канцлере ордена Золотого руна см.: Prietzel М. Guillaume Fillastre der Jüngere (1400/07-1473). Kirchenfürst und herzoglich burgundischer Rat. Stuttgart, 2001.

127

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 143.

128

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 305. Сравнение государя с капитаном, чьей обязанностью является провести свое судно сквозь все опасности открытого моря, – чрезвычайно распространенная метафора в этот период. Ср. с высказыванием Жана Жувеналя дез Юрсена {Цатурова С. К. «Король – чиновник, священная особа или осел на троне?»: представления об обязанностях короля во Франции XIV-XV вв. // Искусство власти. Сб. в честь проф. Н. А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 103).

129

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 294.

130

Хачатурян Н. А. Король-sacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в средневековой Европе (морфология понятия власти) // Священное тело

короля: Ритуалы и мифология власти / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2006. С. 21-23.

131

См. о нём: Vanderjagt A. Laurens Pignon, OP: Confessor of Philip the Good. Venlo, 1985.

132

Любопытно, что зачастую для этого использовались нормы, регулировавшие сеньориально-вассальные отношения с взаимными обязательствами двух сторон: неисполнение сеньором обязательств влекло за собой освобождение вассала от клятвы верности. Герцоги и их чиновники часто намекают на это. См., например, речь Г. Югоне: Reponse faite de part Monseigneur le Duc de Bourgogne aux Ambassadeure du Roy, ä sgavoir Guyot Pot, Bailly de Vermandois, Maitre Jaque Fournier, Conseiller en Parlement, le 15 jour de Juillet 1470 ä St Omer// PlancherU. Histoire generale et particuliere de Bourgogne. Dijon, 1781. Vol.IV. P. cclxxxj.

133

Подробнее об отношениях с империей см.: Locoze Y. Philippe le Bon et l'Empire: bilan d'un regne // Francia. 1981. IX. P. 133-175; 1982. X. P. 167-227; Ehm P. Burgund und das Reich. Spätmittelalterliche Aussenpolitik am Beispiel der Regierung Karls des Kühnen (1465-1477). Munich, 2002; Eadem. «L'empereur ne doit pas §tre un non-Allemand». Charles le Temeraire, Frederic III et l'Empire// Regnum et Imperium. Die französisch-deutschen Beziehungen im 14. und 15. Jahrhundert / hg. S. Weiß. München, 2008. S. 235-248.

134

Lacaze Y. Philippe le Bon et l'Empire: bilan d'un regne // Francia. 1982. X. P. 215; Ehm P. Burgund und das Reich. S. 130-188.

135

Basin Th. Histoire de Louis XI / ed. Ch. Samaran. Paris, 1963-1972. Vol. II. P. 178.

136

Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. De Peronne ä Nancy (1468-1477): le conflit. Bruxelles, 1996. P. 59-82.

137

О некоторых аспектах восприятия бургундскими хронистами Священной Римской империи и императора см.: Zingel М. Frankreich, das Reich und Burgund im Urteil der burgundischen Historiographie des 15. Jahrhunderts. Sigmaringen, 1995.

138

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. 336.

139

Krynen J. L'empire du roi. Idees et croyances politiques en France XIII—XV siede. Paris, 1993. P. 354.

140

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 227.

141

Molinet J. Chroniques / ed. G. Doutrepont et 0. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. II. P. 590.

142

DevouxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996. P. 345.

143

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 93.

144

Ibid. P. 532.

145

Ibid.

146

Хачатурян Н. А. Король-sacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти. С. 24.

147

См., например: Асейнов Р. М. Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена // Власть, общество, индивид в средневековой Европе / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2008. С. 409-411, а также в настоящем издании; Paravicini W. «Acquerir sa grace pour le temps advenir». Les hommes de Charles le Temeraire, prince heritier (1433-1467) // A l'ombre du pouvoir. Les entourages princiers au Moyen Age. Liege, 2003. P. 365; Dubois H. Charles le Temeraire. Paris, 2004. P. 162-173.

148

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 453.

149

Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 121-136.

150

См. о нём, например: Paravicini W. Peur, pratiques, intelligences. Formes deposition aristocratique ä Louis XI d’après les interrogatories du connetable de Saint-Pol // La France de la fin du XVе siede. Renouveau at apogee / ed. B. Chevalier, Ph. Contamine. Paris, 1985. P. 183-196.

151

Биографические сведения о членах семьи де Круа, а также о Филиппе По, сеньоре де Ла Рош, см.: Les chevaliers de l'ordre de la Toison d'or au XVе siede / sous la dir. de R. De Smedt. Frankfurt am Main, 2001.

152

Chastellain G. Chronique / ed. J.-C. Delclos. Geneve, 1991. P. 108.

153

Thiry Cl. Les Croy face aux indiciaires bourguignons: George Chastelain, Jean Molinet //

Et c'est la fin pour quoy sommes ensemble. Hommage ä Jean Dufournet. Paris, 1993. T. III.

P. 1366-1367.

154

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 151, 202-206. Любопытно отметить, что влияние матери на Карла Смелого, видимо, было достаточно сильным. Это проявилось

155

не только в подозрительности, о которой говорит официальный историк, но и в стиле ведения государственных дел, в частности в сфере финансов. За скрупулезность в подсчете своих расходов Карла будет позже упрекать сам Шатлен. Об Изабелле Португальской и ее отношениях с сыном см.: Somme М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. Line femme au pouvoir au XVе siede. Villeneuve d'Ascq, 1998.

156

ClercqJ. du. Mémoires/ed. F. De Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 296-297. Например: Ibid. Vol. III. P. 36-38.

157

Ibid. P.43.

158

ClercqJ. du. Mémoires / ed. F. De Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 79-80;

Vol. IV. P. 93-95.

159

Ibid. Vol. II. P. 245-246.

160

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 293, passim. Подробнее см.: Асейнов P. M. Образ

государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена. С. 406.

161

Molinet J. Chroniques. Vol. II. Р. 590.

162

Ibid. Р. 591.

163

Подробнее о Васко да Лусене и его труде, посвященном Александру Македонскому, см.: Асейнов Р. М. Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских во второй половине XV в. // «Переходные периоды» во всемирной истории и трансформации исторического знания / отв. ред. М. С. Бобкова. М., 2012. С. 188-216, а также в настоящем издании.

164

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 220.

165

Molinet J. Faictz et dictz / ed. N. Dupire. Paris, 1936-1939. Vol. I. P. 56.

166

См. также: Armstrong C.A.J. Les dues de Bourgogne, interpretes de la pensee politique du 15е siede // Annales de Bourgogne. 1995. T. 67. P. 16, passim.

167

Цатурова С. К. «Король – чиновник, священная особа или осел на троне?». С. 128-131.

168

Vcmderjagt А. «Qui sa vertu anoblist». P. 59.

169

См.: Bartier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Genereux ä 1473. P. 139; Discours du due aux deputes des trois etats de Flandre. P. 252.

170

Необходимо отметить, что сами подвиги Геракла и их последовательность несколько отличаются от классического древнегреческого мифа, ибо Оливье де Ла Марш, по всей видимости, взял за основу «Сборник историй о Трое» Рауля Лефевра, что, впрочем, не помешало ему отойти и от этого источника в интерпретации некоторых подвигов. Подробнее см.: Cheyns-Condä М. L/adaptation des «travaux d'Hercule» pour les f§tes du mariage de Marguerite d'York et de Charles le Hardi ä Bruges en 1468 // Publications du Centre europeen d'Etudes bourguignonnes. 1994. T. 34. P. 71-85.

171

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 145.

172

Ibid. P. 146, 185-186.

173

Ibid. P. 185.

174

Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 44-82; Цатурова С. К. Священная миссия короля-судии, ее вершители и их статус во Франции XIV-XV вв. // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти. С. 78-95.

175

Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции. С. 46-49.

176

Blockmans W. La position du Comte de Flandre dans le royaume à la fin du XVе siede // La France de la fin du XVе siede. P. 86. Подробнее см.: Dauchy S. Les appels flamands au Parlement de Paris. Turnhout, 1998.

177

Leguoi А. Charles le Temeraire face au Roi de France et au royaume de France //

Cinq-centieme anniversaire de la bataille de Nancy (1477). Nancy, 1979. P. 283.

178

См.: Van Rompaey J. De Grote Raad van de hertogen van Boergondie en het parle-

mentvan Mechelen. Brussel 1973.

179

Vanderjagt A. «Qui sa vertu anoblist». P. 59.

180

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne (1470).

Geneve, 1974. P. 41.

181

Paravicini W. Ordre et regle. P. 325.

182

La Marche O. de. Mémoires. Vol. IV. P. 4. См. также: Хачатурян H. А. Бургундский

двор и его властные функции. С. 126-128.

183

Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 133.

184

Цатурова С. К. Священная миссия короля судии, ее вершители и их статус. С. 81.

185

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 370.

186

Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 126-135.

187

Blockmans W. «Crisme de leze mageste», les idees politiques de Charles le Temeraire. P. 75.

188

Опубликовано в: Французский ежегодник – 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под ред. А. В. Чудинова, Ю. П. Крыловой. М., 2014. С. 115-150.

189

В отечественной историографии проблематика монаршего двора стала активно изучаться благодаря усилиям научной группы «Власть и общество» под руководством Н.А. Хачатурян. За последние 10 лет появилось несколько коллективных монографий, затрагивающих различные аспекты жизни двора. См., например: Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель среда / под ред. Н.А. Хачатурян. M.-СПб., 2001; Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2004; Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти / отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2006; Королевский двор в Англии XV-XVII веков / ред. и сост. С. Е. Федоров. СПб., 2011. Об изучении темы двора в медиевистике см .-.Хачатурян Н. А. Проблемы и перспективы в изучении темы королевского двора // Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М., 2008. С. 228-238.

190

См.: Хачатурян Н.А. Придворная культура: параметры явления // Придворная культура эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина, В. М. Володарский. М., 2014. С. 5-16.

191

Историография бургундского двора, в том числе придворной культуры, достаточно обширна. См., например: Paravicini W. The Court of the Dukes of Burgundy. A Model for Europe?// Princes, Patronage and the Nobility. The Court at the Beginning of the Modern Age c. 1450-1650. Oxford, 1991. P. 69-102; «A I'heure encore de mon escrire». Aspects de la litterature de Bourgogne sous Philippe le Bon et Charles le Temeraire / ed. C. Thiry. Lou-vain-la-Neuve, 1997; A la Cour de Bourgogne. Le due, son entourage, son train / dir. J.-M. Cauchies. Turnhout, 1998; La cour de Bourgogne et I'Europe: Le rayonnement et les limites d'un modele culturel / dir. W. Paravicini. Ostfildern, 2013; Staging the Court of Burgundy / ed. A. Van Oosterwijk. Turnhout, 2013. См. также материалы ежегодных конференций Европейского центра бургундских исследований: Publications du Centre europeen d'Etudes bourguignonnes (далее – РСЕЕВ).

192

Коммин Ф. де. Мемуары / пер. Ю. П. Малинина. М., 1986. С. 185.

193

Blanchard J. Philippe de Commynes. Paris, 2006. P. 20-25.

194

Vaughan R. Philip the Good. The Apogee of Burgundy. London, 1970. Переиздание этого труда P. Воэна (Woodbridge, 2002) снабжено обстоятельным историографическим очерком Г. Смолла, в котором указаны все появившиеся с 1970 г. работы, относящиеся к периоду правления Филиппа Доброго. Из более ранних трудов см.: Bonenfant Р. Philippe le Bon. Bruxelles, 1943 (переиздано вместе с некоторыми статьями: Bonenfant Р. Philippe le Bon. Sa politique, son action. Bruxelles, 1996); Huizinga J. La Physionomie morale de Philippe le Bon // Annales de Bourgogne. 1932. T. 4. P. 101-129. Книга Э. Бурассена о Филиппе Добром (Bourassin Е. Philippe le Bon, le grand lion de Flandres. Paris, 1983), несмотря на любопытные детали из жизни герцога и двора, является достаточно популярным очерком. Кроме названных работ, см. главы, посвященные эпохе Филиппа Доброго, в следующих общих работах по истории Бургундского государства: Prevenier W., Blockmans W. The Burgundian Netherlands. Cambridge, 1986; Schnerb B. L'Etat bourguignon 1363-1477. Paris, 1999; Prevenier W., Blockmans W. The Promised Lands. The Low Countries under Burgundian Rule, 1369-1530. Philadelphia, 1999; Brown A. The Valois Dukes of Burgundy. Oxford, 2002.

195

Большинство этих авторов принадлежали к т. н. «бургундской школе» историков, если использовать термин, предложенный Огюстом Молинье (см.: Molinier А. Les sources de l'histoire de France des origines aux guerres d'ltalie. Paris, 1904. P. 186). О ней см.: Асейнов Р. М. Историческая культура при дворе герцогов Бургундских: к вопросу о «бургундской школе» // Придворная культура эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина, В. М. Володарский. М., 2014. С. 134-151, а также в настоящем издании.

196

Подробнее об образе идеального государя в позднее Средневековье см.: Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Age (1380-1440). Paris, 1981. P. 54, 71, passim.

197

См.: Асейнов Р. М. Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах // Историческая память в культуре эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184-206, а также в настоящем издании.

198

Chronique relatives ä l'histoire de la Belgique (Textes latins) / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1876. P. 1-115.

199

Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. VII. P. 213-236.

200

MolirietJ. Faictz et Dietz / ed. N. Dupire. Paris, 1936-1939. Vol. I. P. 45-58.

201

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke / hg. M. Prietzel. Ostfildern, 2003. S. 268-302.

202

La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. dArbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I-IV.

203

Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre // Recueil des Chroniques de Flandre / ed. J.-J. de Smet. Bruxelles, 1865. T. 4. P. 52-57.

204

Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Stuttgart, 2001. Bd. 1. S. 105.

205

См.: Асейнов P. M. Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена // Власть, общество, индивид в средневековой Европе / под ред. Н.А. Хачатурян. М., 2009. С. 398-422, а также в настоящем издании.

206

Все девять небес, которые минует Филипп Добрый на пути к трону чести, олицетворяют его добродетели, причем каждая из них соответствует одной из букв его имени – Philippus. Например, первое небо – Prudence («благоразумие») и т. д.

207

Ж. Кринен отмечает, что почти во всех зерцалах государя перед читателем предстает один и тот же идеальный образ правителя – благочестивого, смиренного, мудрого, благоразумного, смелого, справедливого и щедрого (Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France. P. 54).

208

Chostelloin G. CEuvres. Vol. II. Р. 151-189.

209

La Marche О. de. Mémoires. Vol. IV. P. 2.

210

Molinet J. Faictz et Dietz. P. 53-55.

211

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 222.

212

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 292.

213

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 222.

214

Jean Germain. Liber de virtutibus. P. 5-6.

215

Cha Stella in G. CEuvres. Vol. VII. 217; Vol. II. P. 220.

216

О почитании Святой земли см.: Paviot J. La devotion vis-ä-vis de la Terre sainte au XVе siede. L'exemple de Philippe le Bon (1396-1467) // Autour de la premiere crois-ade. Actes du colloque de Clermont-Ferrand (juin 1995) / ed. M. Balard. Paris, 1996. P. 401-411.

217

См.: Müller H. Kreuzzungspläne und Kreuzzugspolitik des Herzogs Philipp des Guten von Burgund. Göttingen, 1993; Paviot J. L'ordre de la Toison d'or et la Croisade // L'Ordre de la Toison d'or de Philippe le Bon ä Philippe le Beau (1430-1505). Ideal ou reflet d'une societe? / dir. P. Cockshaw. Bruxelles, 1996; Idem. Les dues de Bourgogne, la croisade et l'Orient (fin XIVе siede – XVе siede). Paris, 2004. Подробнее о рассуждениях бургундских хронистов о крестовом походе Филиппа Доброго см.: Le Brusque G. Une Campagne qui fit long feu: le saint voyage de Philippe le Bon sous la plume des chroniqueurs bourguignons (1453-1464) // Le Moyen Age. 2006. T. 112 (3-4). P. 529-544.

218

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 31.

219

Jean Germain. Liber de virtutibus. P. 70-75.

220

Ibid. P. 77-78.

221

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 205-206.

222

Об этом празднестве подробнее см.: Хачатурян Н.А. Светские и религиозные мотивы в придворном банкете «Обет фазана» герцога Бургундского в XV в. // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы. С. 177-199; Le Banquet du Faisan. 1454: ^Occident face au defi de I'Empire ottoman / dir. М.-Th. Caron, D. Clausel. Arras, 1997.

223

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 205-206.

224

Хачатурян H. А. Светские и религиозные мотивы. С. 177-199.

225

Об этом см., например: Плешкова С. Л. Французская монархия и церковь (XV – середина XVI в.). М., 1992.

226

Chastellain G. Chronique / ed. J.-CI. Delclos. Geneve, 1991. P. 286.

227

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. Political and Historical Culture at Court in the Fifteenth Century. Woodbridge, 1997. P. 178.

228

См.: Schnerb В. L'Etat bourguignon. Р. 214-223; Vaughan R. Philip the Good. P. 274-285.

229

DufournetJ. Charles le Temeraire vu par les historiens bourguignons // Cinq-centieme anniversaire de la bataille de Nancy (1477). Nancy, 1979. P. 67.

230

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 214-218; Guillaume Fillastre D.J. Ausgewählte Werke. S. 273-289; Jean Germain. Liber de virtutibus. P. 17-43, 61-68, 99-112.

231

La Marche O. de. Mémoires. Vol. IV. P. 53.

232

Впрочем, как отмечает Й. Хёйзинга, прозвище «Добрый» (Bon) сменило предыдущее – «Да будет стыдно тому [кто плохо об этом подумает]» (Qui qu'en hongne). См.: Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 2002. С. 117. О прозвищах герцогов также см. в настоящем издании: Асейнов Р. М. Роль прозвища в характеристике государя в сочинениях бургундских историков XV в.

233

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. Р. 140.

234

Jean Germain. Liber de virtutibus. P. 27.

235

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 27. О распространенности вызовов на подобные поединки см.: Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 119-120.

236

Ibid. Vol. I. Р. 257.

237

Об освещении восстания в Генте бургундскими историками см.: Асейнов Р. М. Восстание в Генте 1452-1453 гг. в бургундской историографии XV в. // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2008. № 2. С. 105-122, а также в настоящем издании.

238

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 323.

239

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 181.

240

Ibid. Vol. II. P. 277; Clercq J. du. Mémoires / ed. F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 127.

241

Monstrelet Е. de. Chronique / ed. J.-A.-C. Buchon. Paris, 1875. P. 372.

242

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 269.

243

DevauxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996. P. 178-179.

244

Krynen J. L'empire du roi. Idees et croyances politiques en France XIII—XV siede. Paris, 1993. P. 217-220.

245

Molinet J. Faictz et dictz. Vol. I. P. 46-47.

246

Ibid. P. 47.

247

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 11; La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 100.

248

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 92-98, 100.

249

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 81; Vol. III. P. 203; Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre. P. 54.

250

Le Fevre de Saint-Remy J. Chronique / ed. F. Morand. Paris, 1876-1881. Vol. I. P. 381; Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandres. P. 54.

251

Chastellain G. Chronique / ed. J.-Cl. Delclos. P. 321.

252

См., например: Цатурова С. К. Формирование института государственной службы во Франции XIII—XV веков. М., 2012. С. 135-136, 279-304.

253

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 100.

254

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 181.

255

Ibid. Vol. VII. P. 222-223.

256

Ibid. Vol. II. P. 182.

257

Рассуждения о возрасте как критерии отбора советника часто встречаются в сочинениях средневековых авторов, опиравшихся на античные и библейские традиции. См.: Цатурова С. К. Формирование института государственной службы во Франции. С.332-333.

258

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 296.

259

Многие средневековые авторы (Филипп де Мезьер и Кристина Пизанская, например) отмечают, что королю надлежит выбирать советников из разных сословий, а не из одного. См.: Цатурова С. К. «Король – чиновник, священная особа или осел на троне?»: представления об обязанностях короля во Франции XIV-XV вв. // Искусство власти. Сборник в честь профессора Н. А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 126-127.

260

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. 329-337, 456-459.

261

Molinet J. Faictz et dictz. Vol. I. P. 47.

262

Thiry C. Les Croy face aux indiciaires bourguignons: Georges Chastelain, Jean Molinet // Et c'est la fin pour quoy sommes ensemble. Hommage ä Jean Dufournet. Paris, 1993. T. III. P. 1363-1380.

263

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 389.

264

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 104.

265

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. III. 22, 186, 218.

266

Ibid. Vol. IV. P. 369.

267

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 180-181.

268

Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 54.

269

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 277-278.

270

Коммин Ф. de. Мемуары. C. 40.

271

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 317, 358.

272

Basin Th. Histoire de Louis XI / ed. Ch. Samaran. Paris, 1963-1972. Vol. II. P. 348.

273

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 154, 164.

274

Die Protokolbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Stuttgart,

2001-2003. Bd. 2. P. 120.

275

Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 55.

276

Clercq J. du. Mémoires. Vol. III. P. 91.

277

О позиции Жака дю Клерка по поводу власти и злоупотреблений см.: Асейнов Р. М. «Милостью Божьей герцог Бургундии»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 32-33, а также в настоящем издании.

278

Напомним, что эта часть была написана последней – уже в 1490-е гг.

279

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 89.

280

Ibid. Vol. I. P. 98-99.

281

Vaughan R. Philip the Good. P. 126.

282

Ibid. P. 107, 120.

283

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 34.

284

Ibid. Vol. I. P. 238-240.

285

Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. Р. 234, 237.

286

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 216. См. также: Bonenfant P. Philippe le Bon. Sa politique, son action. P. 7; Асейнов P. M. «Милостью Божьей герцог Бургундии…». С. 17-41.

287

См.: Paravicini W. Le temps retrouve? Philippe le Bon ä Paris en 146111 Paris, capitale des dues de Bourgogne / ed. W. Paravicini, B. Schnerb. Ostfildern, 2007. P. 399-469.

288

Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 218.

289

Ibid. Vol. VII. P. 232-233.

290

На «франкоцентричность» бургундской исторической культуры указывает в своих работах британский исследователь Г. Смолл. См., например: Small G. Clio a la cour de Bourgogne au XVе siede // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, T. Van Hemelryck, C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2009. Vol. IV. P. 11-23.

291

Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre. P. 53.

292

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 453.

293

По материнской линии Карл Смелый был внуком португальского короля Жуана I и Филиппы Ланкастерской.

294

С ha stell a in G. CEuvres. Vol. V. P. 453-454.

295

Ibid. Vol. V. P.454.

296

В этом смысле показательно отношение Шатлена к Людовику XI, которого он считал недостойным носить французскую корону: «Пришло время, когда французское королевское достоинство попало в руки человека-зверя, и самая благородная и святая из всех на земле корона была возложена на голову человека, не являющегося человеком». Ibid. Vol. V. Р. 141.

297

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 268.

298

Например: Ibid. S. 273.

299

Ibid.S. 280, 282.

300

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 8-9.

301

О Николя Ролене и его семье см.: Berthier М.-Th., Sweeney J.-Th. Le chancelier Rolin (1376-1462). Ambition, pouvoir et fortune en Bourgogne. Dijon, 1998; Носова Е.И. Новая знать при бургундском дворе: семья Роленов// Вестник Санкт-Петербургского университета. 2010. Серия 2. № 2. С. 171-178.

302

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 230-239.

303

Например, он обещал после своего вступления на престол даровать Антуану Ролену должность великого сенешаля Эно (Геннегау). См.: Носова Е. И. Неизвестный автограф Карла Смелого из Архива Санкт-Петербургского Института истории РАН // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 32. СПб., 2013. С. 218-225.

304

Конфликт герцога с сыном вызвал раскол при дворе. Вокруг наследника сформировалась группа верных ему придворных: Paravicini W. «Acquerir sa grace pour le temps advenir». Les hommes de Charles le Temeraire, prince heritier (1433-1467) // A l'ombre du pouvoir. Les entourages princiers au Moyen Age / ed. J.-L. Küpper, A. Marchandisse. Liege, 2003. P. 361-383.

305

MolinetJ. Faictz et dictz. Vol. I. P. 50-51.

306

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 161.

307

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 56. В конце 1456 г. дофин Людовик (будущий король Людовик XI), опасаясь ареста по приказу отца, короля Карла VII, бежал из Гренобля ко двору Филиппа Доброго, который предоставил в его пользование резиденцию в замке Женапп. Во владениях герцога Бургундского Людовик оставался до своего вступления на французский престол в 1461 г. См.: Favier J. Louis XI. Paris, 2001. Р. 157-185; Эре Ж. Людовик XI. Ремесло короля. М., 2007. С. 48-55.

308

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 28.

309

См.: Armstrong C.A.J. The Golden Age of Burgundy. Dukes that Outdid Kings // The Courts of Europe. Politics, Patronage and Royalty. 1400-1800. London, 1977. P. 55-75.

310

См.: Paravicini W. Structure et fonctionnement de la cour bourguignonne au XVе siede // PCEEB. 1989. T. 29. P. 67-73.

311

Мосиель Санчес Л. К. Придворная одиссея одного кастильского идальго XV века //Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель среда. С. 272.

312

Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre. P. 55.

313

MolinetJ. Faictz et dictz. Vol. I. P. 51-55.

314

Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre. P. 55.

315

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 223.

316

Ibid. Vol. III. P. 30.

317

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 298.

318

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 225.

319

Paravicini W. Le temps retrouve. P. 424.

320

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 299.

321

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 222-223. В политической мысли этого периода

господствовали идеи о том, что государь должен быть в курсе всех дел, следить за работой чиновников, лично участвовать в заседании совета, следить за своими доходами.

См., например: Цатурова С. К. «Король – чиновник, священная особа или осел на троне?». С. 104-108.

322

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 223.

323

Ibid. Vol. III. P. 330.

324

Ibid. Vol. VII. P. 224.

325

См.: Paravicini W. The Court of the Dukes of Burgundy. A Model for Europe? P. 72.

326

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 299.

327

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 300.

328

Dubois H. Charles le Temeraire. Paris, 2004. P. 31.

329

Jean Germain. Liber de virtutibus. P. 113-115.

330

PaviotJ. Jean Germain, eveque de Nevers et de Chalonsur-Saöne, chancelier de l'ordre de la Toison d'or // PCEEB. 2010. T. 50. P. 120.

331

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 245-248.

332

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 229.

333

Ibid. Vol. V. Р. 361-362.

334

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 128.

335

Ibid. Vol. IV. P. 10.

336

Ibid. Vol. IV. P.4.

337

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 59.

338

Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre. P. 57.

339

В контексте этого вопроса стоит отметить, что в системе управления Бургундского государства была чрезвычайно высока роль самого герцога в условиях недостаточной развитости институтов. На это обращает внимание Н. А. Хачатурян, анализируя трактат Оливье де Ла Марша о дворе Карла Смелого (Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 126-135).

340

Guenée B. Le prince en sa cour. Des vertus aux usages (Guillaume de Tyr, Gilles de Rome, Michel Pintoin) // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres 1998. Vol. 142. P. 635, passim.

341

Blanchard J. Le corps du roi: melancolie et «recreation». Implications medicales et culturelles du loisir des princes à la fin du Moyen Age // Representation, pouvoir et royaute à la fin du Moyen Age / ed. J. Blanchard. Paris, 1995. P. 201-202.

342

Blanchard J. Commynes l'Europeen. L'invention du politique. Geneve, 1996. P. 158-159. См.: Коммин Ф. de. Мемуары. C. 174.

343

Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 57.

344

Ibid. P. 56.

345

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 469-470.

346

О восприятии политики Карла Смелого бургундскими придворными см.: Асейнов Р. М. Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена. С. 409-411.

347

О нём см.: Paravicini W. Guy de Brimeu: Der burgundische Staat und seine adlige Fuhrungschichte unter Karl dem Kuhnen. Bonn, 1975.

348

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 231.

349

Например: Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 274, 293,

350

Об этом трактате см.: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 121-136; Paravicini И/ La cour de Bourgogne selon Olivier de La Marche // PCEEB. 2003. T. 43. P. 89-124.

351

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 288.

352

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 49.

353

Ibid. Vol. V. P. 55.

354

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 302.

355

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 143.

356

Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre. P. 56. В то время как его сына, Карла Смелого, только боялись.

357

Интересную трактовку патерналистские идеи получили в концепции власти государя, разработанной Карлом Смелым. Об этом см. в настоящем издании: Асейнов Р. М. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль при бургундском дворе в 1470-е гг.

358

Guillaume Fillastre D. J. Ausgewählte Werke. S. 282.

359

Boone M. Destroying and Reconstructing the City: The Inculcation and Arrogation of Princely Power in the Burgundian-Habsburg Netherlands (14th-16th Centuries) // The Propagation of Power in the Medieval West / ed. M. Gosman, A. Vanderjagt, J. Veenstra. Groningen, 1997. P. 4.

360

MolinetJ. Faictz et dictz. Vol. I. P. 56.

361

Clercq J. du. Mémoires. Vol. IV. P. 306.

362

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 105; Vol. III. P. 55-57.

363

Molinet J. Faictz et dictz. Vol. I. P. 55.

364

Wielant Ph. Recueil des antiquites de Flandre. P. 57.

365

Wolff H. Histoire et pedagogie princiere au XV siede: Georges Chastelain // Culture et pouvoir au temps de l’Humanisme et de la Renaissance / ed. L. Terreaux. Geneve, Paris, 1978. P. 37-49.

366

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 11.

367

Например: Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада. М.; 2002. С. 29-50.

368

Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары» // Коммин Ф. де. Мемуары. М., 1986. С. 400.

369

Например, Жорж Шатлен указывает, что не следует упоминать неблаговидные поступки, ибо это выходит за рамки куртуазности («les mauvaises se peuvent taire par courtoisie»). См.: Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. IV. P. 94. Подобное замечание присутствует и в другом месте: Ibid. Vol. IV. Р. 473.

370

La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. P. 100.

371

Delclos J.-CI. Le temoignage de George Chastelain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Geneve, 1980. P. 19-33; Idem. «Je donques, George Chastellain…»: de rhistoire commandee au jugement personnel 11 Revue des langues romanes. 1993. T. 97. P. 84; Doudet E. Poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005. P. 245-246. См. также: Cornilliat F. «Or ne mens». Couleurs de l'Eloge et du Blame chez les «Grands Rhetoriqueurs». Paris, 1994. О различных аспектах творчества «Великих риториков» см. также: Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 2002; Евдокимова Л. В. Natura, Ars, Imitatio. Образ «совершенного» поэта в произведениях двух Великих риториков // Перевод и подражание в литературах Средних веков и Возрождения. М., 2002. С. 381-411; Лукасик В. Ю. Миф до Ренессанса. Античная мифология во французской поэзии позднего Средневековья. М., 2011.

372

См.: DevauxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996. P. 71.

373

MolinetJ. Chronique / ed. G. Doutrepont et 0. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. II.

P. 591; Chastellain G. CEuvres. Vol. I. P. 1-6.

374

Chastellain G. CEuvres. Vol. I. P. 10-11.

375

Ibid. Vol. V. P.475-478.

376

Подробнее об этом см.: Асейнов Р. М. Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах// Историческая память в культуре эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184-206, а также в настоящем издании.

377

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 309.

378

См., например: Евдокимова Л. В. Проза и стихи во французских прозиметрах XV в. // Пятнадцатый век в европейском литературном развитии. М., 2001. С. 318.

379

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. Р. 364.

380

Впрочем, потомкам Жосса де Лалена так и не удалось скрыть поступок своего предка, ибо об изъятии порочащих его страниц из «Мемуаров» Оливье де Ла Марша в своей хронике рассказал Жан Молине: Molinet J. Chronique. Vol. II. Р. 546-548.

381

Молине и де Ла Марш являлись также современниками королей Франции Карла VIII, Людовика XII и герцога Филиппа Красивого.

382

Chastelain G. Chronique / ed. J.-Cl. Delclos. Geneve, 1991. P. 315.

383

Ibid. P. 318.

384

Ibid. P. 316.

385

Ibid. P. 317.

386

Doudet Е. Poetique de George Chastelain. P. 77-78.

387

Это объясняется также и тем, что свое историческое сочинение Шатлен писал с перерывами, то оставляя, то возвращаясь к уже написанному тексту. Подробнее о работе Шатлена над текстом хроники см.: Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. Political and Historical Culture at Court in the Fifteenth Century. Wood-bridge, 1997. P. 128-161.

388

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 178-186.

389

Ibid. Vol. II. P. 181.

390

Ibid. Vol. IV. P.369.

391

Delclos J.-CI. Le temoignage de Georges Chastellain. P. 131-132. Об отношении бургундских придворных историков к Филиппу Доброму см.: Асейнов Р. М. Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов // Французский ежегодник -2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под. ред. А. В. Чудинова, Ю. П. Крыловой. М., 2014. С. 115-150, а также в настоящем издании.

392

Chastelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 325.

393

Ibid. Vol. VII. P.324 (note 1).

394

Ibid. Vol. VII. P. 326 (note 1).

395

Ibid. Vol. VII. P. 290.

396

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 291.

397

Ibid. Vol. VII. P. 292.

398

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 89.

399

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 154-159; Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France

à la fin du Moyen Age (1380-1440). Paris, 1981. P. 70-71.

400

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 149-150.

401

Ibid. P. 150-151.

402

Doudet E. Poetique de George Chastelain. P. 80.

403

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 150.

404

Ibid. Vol. VII. P. 213-236.

405

См., например: WielcmtPh. Recueil des antiquites de Flandre// Recueil des Chroniques de Flandre / ed. J.-J. de Smet. Bruxelles, 1865. T. 4. P. 55, 100. См. также: Асейнов P. M. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии // Средние века. Вып. 68 (3). М., 2007. С. 87-88, а также в настоящем издании; Roos М. de. Les ambitions royales de Philippe le Bon et Charles le Temeraire: une approche anthropologique // Publication du Centre europeen d'etudes bourguignonnes (далее – PCEEB). 1996. № 36. P. 82.

406

Chaste II a in G. CEuvres. Vol. II. P. 151-189.

407

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 177. Note 79.

408

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. Р. 150.

409

Doudet Е. Poetique de George Chastelain. P. 81; Grunzweig A. Le grand due du Ponant // Le Moyen Age. 1956. T. 72. P. 119-165.

410

Это выразилось, в частности, в особых усилиях герцога по организации крестового похода против турок, что неоднократно обыгрывалось в бургундской литературе. См.: Le Brusque G. Une Campagne qui fit long feu: le saint voyage de Philippe le Bon sous la plume des chroniqueurs bourguignons (1453-1464) // Le Moyen Age. 2006. T. 112 (3-4). P. 529-544.

411

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 285.

412

См., например: Leguai A. Charles le Temeraire et I'histoire // PCEEB. 1981. 21. P. 47-53.

413

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 312.

414

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 89; Vol. III. P. 315.

415

Аллюзия на слова Иисуса Христа из Нагорной проповеди: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:3).

416

Molinet J. Faictz et Dietz / ed. N. Dupire. Paris, 1936-1939. Vol. I. P. 46-47.

417

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. 329-337,456-459. См.: Асейнов P. M. Образ Филиппа

Доброго.

418

Molinet J. Faictz et Dietz. Vol. I. P. 48.

419

См.: Асейнов Р. М. Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена //

Власть, общество, индивид в средневековой Европе / под. ред. Н.А. Хачатурян. М.,

2008. С. 403-404, а также в настоящем издании.

420

С ha stell a in G. CEuvres. Vol. VII. P. 284.

421

В английском языке оно так и осталось – the Bold, в немецком – der Kühne, в нидерландском – de Stoute.

422

Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. P. 230.

423

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 27, 43; La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 122.

424

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 60.

425

Ibid. Vol. I. P. 66.

426

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 122, 147. Vol. III. P. 315.

427

Ibid. P. 147.

428

Ibid. Vol. I. P. 128.

429

Ibid. Vol. IV. P. 10.

430

Ibid. P. 4.

431

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 229.

432

Об этом см.: Асейнов Р. М. Образ Филиппа Доброго.

433

Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 57.

434

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 59.

435

См. статьи В. Паравичини, посвященные ключевым элементам этой т. н. «новой политической теории»: Parovicini W. Ordre et regle. Charles le Temeraire en ses ordonnances de l'hötel // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres 1999. Paris, 1999. P. 311-359; Idem. Die zwölf Magnificences Karls des Kühnen // Formen und Funktionen öffenlicher Kommunikation im Mittelalter. Sigmaringen, 2001. S. 319-395. См. также в настоящем издании: Асейнов Р. М. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль при бургундском дворе в 1470-е гг.

436

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции. С. 31.

437

См. подобные суждения в сочинениях других французских авторов того времени: Цатурова С. К. «Король – чиновник, священная особа или осел на троне?»: представления об обязанностях короля во Франции XIV-XV вв. // Искусство власти. Сборник в честь профессора Н. А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 99-131.

438

См.: Асейнов Р. М. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль.

439

См., например: Zingel М. Frankreich, das Reich und Burgund im Urteil der burgun-dischen Historiographie des 15. Jahrunderts. Sigmaringen, 1995. S. 209-212.

440

Heitmann K. Zur Antike-Rezeption am burgundischen Hof: Olivier de la Marche und der Heroenkult Karls des Kühnen // Die Antike-Rezeption in den Wissenschaften während der Renaissance / hg. A. Buck. Weinheim, 1983. S. 97-118.

441

Например: Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 54.

442

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 40, 22; Commynes Ph. de. Mémoires / ed. J. Blanchard.

Paris, 2001. P. 150, 121.

443

Например: Chostelloin G. CEuvres. Vol. V. P. 317, 358; Bosin Th. Histoire de Louis XI /

ed. Ch. Samaran. Paris, 1963-1972. Vol. II. P. 348.

444

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 277-278.

445

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 154, 138-141, 163, 164. См. также: DevauxJ. La fin du

Temeraire… ou la memoire d'un prince ternie par Lun des siens // Le Moyen Age. 1989. T. 95.

P. 105-128.

446

См.: Paravicini W. Karl der Kühne. Das Ende des Hauses Burgund. Göttingen, 1976.

S. 67; Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. De Peronne ä Nancy (1468-1477): le conflit.

Bruxelles, 1996. P. 153.

447

Basin Th. Histoire de Louis XI. Vol. II. P. 346-359.

448

Ibid. P. 356.

449

Подробнее об эволюции прозвища герцога во французской историографии см.:

Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. P. 147-160. Сам Ж.-М. Коши – сторонник употребления прозвища le Hardi, ибо именно под ним герцог был известен современникам.

450

Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. P. 142.

451

Например: La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 104.

452

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 326.

453

Clercq J. du. Mémoires / ed. F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. III. P. 227.

454

Bartier J. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 140-142.

455

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 209. Подробнее о сравнении короля с пауком в историографии XX в. см.: Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. P. 142-147.

456

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 104.

457

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 238.

458

Ibid. P.448-449.

459

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 104.

460

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 12; DelclosJ.-CI. Le temoignage de Georges Chastellain. P. 157.

461

MolinetJ. Chronique. Vol. I. P. 212.

462

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 145.

463

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 1.

464

Ibid. P. 34.

465

Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. P. 169.

466

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 311-312.

467

Ibid. Vol. V. P. 494.

468

Ibid. P. 141.

469

Ibid. P. 475.

470

Ibid. P. 144.

471

Clercq J. du. Mémoires. Vol. IV. P. 7.

472

Chaste Hain G. CEuvres. Vol. IV. P. 272-273; Vol. VII. P. 326.

473

Ibid. Vol. IV. P. 197.

474

Ibid. Vol. V. P. 456.

475

Например: Коммин Ф. de. Мемуары. С. 44; Commynes Ph. de. Mémoires. P. 157.

476

Blanchard J. Comynes l'Europeen. [.'invention du politique. Geneve, 1996. P. 330.

477

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 475-478.

478

Molinet J. Faictz et Dietz. Vol. I. P. 89-92.

479

Ibid. P. 88-99.

480

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 225.

481

Ibid. P. 537-538.

482

Molinet J. Chronique. Vol. I. Р. 219-220.

483

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 312-319.

484

См.: Асейнов P. M. Историческая культура при дворе герцогов Бургундских: к вопросу о «бургундской школе» // Придворная культура в эпоху Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2013. С. 134-151, а также в настоящем издании.

485

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 313-314.

486

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 315.

487

Из многочисленных работ, посвященных Карлу Смелому и затрагивающих вопросы его детства и воспитания, выделим следующие: Bartier J. Charles le Temeraire. Bruxelles, 1944; Vaughan R. Charles the Bold. The Last Valois Duke of Burgundy. London, 1973; Paravicini W. Karl der Kühne. Das Ende des Hauses Burgund. Göttingen, 1976; Dubois H. Charles le Temeraire. Paris, 2004. Детство и образование Карла рассматриваются в работах М. Сомме: Somme М. La jeunesse de Charles le Temeraire d’après les comptes de la cour de Bourgogne // Revue du Nord. 1982. 64. P. 731-750; Eadem. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. Line femme au pouvoir au XV siede. Villeneuve d'Ascq, 1998. P. 53-63, passim. См. также: Charles le Temeraire 1433-1477. Exposition organisee ä l'occasion du cinquieme centenaire de sa mort. Bruxelles, 1977; Charles le Temeraire (1433-1477). Splendeurs de la cour de Bourgogne / dir. S. Marti, T.-H. Borchert, G. Keck. Zurich, 2008; Karl der Kühne von Burgund. Fürst zwischen europäischem Adel und der Eidgenossenschaft / hg. K. Oschema, R. C. Schwinges. Zürich, 2009.

488

Дата установлена немецким исследователем X. Крузе: Kruse Н. Hof, Amt und Gagen. Die täglichen Gagenlisten des burgundischen Hofes (1430-1467) und der erste Hofstaat Karls des Kühnen (1456). Bonn, 1996. P. 157. Anm. 27.

489

Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Stuttgart,

2001-2009. Bd. 1. S. 42-44.

490

Помимо работ, указанных в сн. 1, стоит отметить статью К. Ошема, посвященную детству и образованию Карла Смелого: Oschema К. Das Werden eines zweiten

Alexanders? Jugend und Ausbildung Karls des Kühnen // Karl der Kühne von Burgund.

Fürst zwischen europäischem Adel und der Eidgenossenschaft. S. 55-68.

491

Ibid. S. 60-61.

492

Отчасти эти вопросы затронуты в: Асейнов Р. М. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль при бургундском дворе в 1470-е гг.

493

Боттё М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 55.

494

Ibid. P. 65.

495

О политической роли Изабеллы Португальской см.: Somme М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 377-450. Об огромном влиянии, которое оказывала герцогиня на решение финансовых вопросов, свидетельствует ее переписка со служителями Палаты счетов в Лилле. См.: La correspondance d'lsabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne (1430-1471) / ed. M. Somme. Ostfildern, 2009.

496

Somme M. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 59; Eadem. Line mere et son fils: Isabelle de Portugal apres son depart de la cour (1457-1471) et Charles le Temeraire // Autour de Marguerite d'Ecosse / ed. G. et Ph. Contamine. Paris, 1999. P. 99-121.

497

Dubois H. Charles le Temeraire. Paris, 2004. P. 33; Somme M. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 56. Об А. Анероне см.: Stein Н. Un diplomate bourguignon du XV siede. Antoine Haneron // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. 1937. T. 98. P. 283-348.

498

Ijsewijn J. The Coming of Humanism to the Low Countries // Itinerarium Italicum. The Profile of the Italian Renaissance in the Mirror of its European Transformations / ed. H. A. Oberman, T. A. Brady. Leiden, 1975. P. 219.

499

Doudet E. La poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005. P. 57.

500

Doutrepont G. La litterature frangaise à la cour des dues de Bourgogne. Paris, 1909; La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne. Turnhout, 2000-2015; Wijsman H. La librairie des dues de Bourgogne et les bibliotheques de la noblesse dans les Pays-Bas (1400-1550) // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, Fr. Johan et C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2003. Vol. II. P. 19-37. См. также: Wijsman H. Luxury Bound. Illustrated Manuscript Production and Noble and Princely Book Ownership in the Burgundian Netherlands (1400-1550). Turnhout, 2010.

501

La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. II. P. 334. См.: Heitmann К. Zur An tike-Rezeption am burgundischen Hof: Olivier de la Marche und der Heroenkult Karls des Kühnen // Die Antike-Rezeption in den Wissenschaften während der Renaissance / hg. A. Buck. Weinheim, 1983. S. 97-118.

502

Wielcmt Ph. Recueil des antiquites de Flandre // Recueil des Chroniques de Flandre / ed. J.-J. de Smet. Bruxelles, 1865. T. 4. P. 56.

503

Charles le Temeraire 1433-1477. P. 6, 87-90.

504

Sommä M. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 57.

505

См. одну из «программных» речей Карла Смелого: Collection de documents inedits concernant l'histoire de la Belgique / ed. L. P. Gachard. Bruxelles, 1833-1835. Vol. I. P. 249-259.

506

Об интересе герцогини к латинской литературе см.: Somme М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 54-59, 458-459.

507

Schnerb B. L’éducation d'un jeune noble à la cour de Philippe le Bon d’après les «Enseignements paternels» de Ghillebert de Lannoy // Liber amicorum Raphaël de Smedt / ed. J. Paviot. Louvain, 2001. T. 3 (Historia). P. 114.

508

Речь идет в первую очередь о «Киропедии» Васко да Лусены и двух трактатах Жоржа Шатлена – «Восхвалении подвигов и славных деяний герцога Филиппа, который называл себя великим герцогом и великим львом» (Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. VII. P. 213-236) и «Обращении к герцогу Карлу» (idem. Vol. VII. Р. 285-333). О последнем трактате см.: Асейнов Р. М. Образ государя в «Наставлении герцогу Карлу» Ж. Шатлена // Власть, общество и человек в Средние века / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2009. С. 398-422, а также в настоящем издании.

509

Французские авторы позднего Средневековья наделяли идеального государя всеми возможными добродетелями, и этот образ кочевал из одного дидактического сочинения в другое. См.: Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Age (1380-1440). Paris, 1981. P. 54; Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 154-155.

510

Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France. P. 51, 108, passim.

511

Jean Germain. Liber de virtutibus Philippi Burgundiae et Brabantiae ducis // Chroniques relatives ä l'histoire de la Belgique (Textes latin) / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1876. P. 1-115.

512

Первые два сочинения опубликованы в: Ghillebert de Lannoy. CEuvres / ed. Ch. Potvin. Louvain, 1878. Третье до сих пор не издано, но сохранилось в 10 списках, например, в рукописи, хранящейся в Королевской библиотеке Бельгии: L'Enseignement de vraie noblesse. Koninklijke Bibliotheek van Belgiä (Bibliotheque royale de Belgique). KBR 11047.

513

Впрочем, новейшие исследования вполне обоснованно доказывают, что автором этих произведений являлся его брат – Гуго де Ланнуа. Sterchi В. Hugues de Lannoy, auteur de l'Enseignement de vraie noblesse, de I'lnstruction d'un jeune prince et des Enseignements paternels // Le Moyen Age. 2004. T. 110. P. 79-117.

514

Schnerb В. L'Etat bourguignon 1363-1477. Paris, 1999. Р. 354.

515

Например: Bell D. М. L'ideal ethique de la royaute en France au Moyen Äge d’après quelques moralistes de ce temps. Geneve,1962; Blanchard J. L'entree du poete dans le champ politique au XVе siede // Annales ESC. 1986. T. 41. P. 43-61; Autrand F. Christine de Pizan: une femme en politique. Paris, 2009.

516

В сноске 1 представлены работы, в которых так или иначе дается не только история правления, но и характеристика личности Карла Смелого. Кроме того, к этому списку можно добавить труды, посвященные восприятию Карла современниками, в частности, бургундскими хронистами: Dufournet J. Charles le Temeraire vu par les historiens bourguignons // Cinq-centieme anniversaire de la bataille de Nancy (1477). Nancy, 1979. P. 65-81; Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Geneve, 1980; Devaux J. La fin du Temeraire… ou la memoire d'un prince ternie par Lun des siens // Le Moyen Age. 1989. T. 95. P. 105-128; Idem. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996; Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. De Peronne ä Nancy (1468-1477): le conflit. Bruxelles, 1996; Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. Political and Historical Culture at Court in the Fifteenth Century. Woodbridge, 1997. См. также: Paravicini W. «Folie raisonnante». Charles le Temeraire, due de Bourgogne (1433-1477) // Charles le Temeraire (1433-1477). Splendeurs de la cour de Bourgogne. P. 39-49.

517

Sommä М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 57.

518

Krynen J. L'empire du roi. Idees et croyances politiques en France XIII—XV siede. Paris, 1993. P. 179-187; Хачатурян H. A. Король-sacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в средневековой Европе (морфология понятия власти) // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2006. С. 24.

519

Sommä М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 57.

520

См. о нём, например: Blockmans W. Manuscript Acquisition by the Burgundian Court and the Market for Books in the Fifteenth-Century Netherlands // Art Markets in Europe, 1400-1800 / ed. M. North, D. Ormrod. Aldershot, 1998. P. 7-18; Jean Wauquelin: de Mons a la Cour de Bourgogne. Turnhout, 2006.

521

Schoysman A. Le Statut des auteurs «compile» par Jean Mielot//L'ecrit et le manuscrit à la fin du Moyen Age / ed. T. Van Hemelryck, C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2006. P. 305. Cm. также статьи Ж. Монфрена, посвященные практике перевода в Средние века: Monfrin J. Etudes de Philologie romaine. Geneve, 2001.

522

Merisalo О. Jean Wauquelin, traducteur de Gilles de Rome // Jean Wauquelin: de Mons à la Cour de Bourgogne. P. 26-27.

523

Vonderjogt A. Expropriating the Past. Tradition and Innovation in the Use of Texts in Fifteenth-Century Burgundy // Tradition and Innovation in an Era of Change / ed. R. Suntrup, J. R. Veenstra. Frankfurt am Main, 2001. P. 190-191.

524

Помимо работы, указанной в сноске 36, об этих сочинениях и их восприятии в бургундском обществе см.: Vanderjagt A. J. «Qui sa vertu anoblist». The Concepts of «Noblesse» and «Chose Publicque» in Burgundian Political Thought. Groninguen, 1981; Idem. Classical Learning and the Building of Power at the Fifteenth-Century Burgundian Court // Centres of Learning. Learning and Location in Pre-Modern Europe and the Near East. Leiden, 1995. P. 267-277; Idem. The Princely Culture of the Valois Dukes of Burgundy // Princes and Princely Culture 1450-1650. Leiden, 2003. T. I. P. 51-79.

525

Vanderjagt A. «Qui sa vertu anoblist». P. 59.

526

Charles le Temeraire 1433-1477. Р. б.

527

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. Geneve,

528

1974. P. 40.

Ibid. P. 185.

529

Ibid. P.41.

530

Faits du Grand Alexandre (traduit du moyen frangais par 0. Collet) // Splendeurs de la cour de Bourgogne. Recits et chroniques / sous la dir. de D. Regnier-Bohler. Paris, 1995. P. 597.

531

Подробнее об этом см.: Асейнов Р. М. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль.

532

Die Protokolbücher des Ordens vom Goldenen Vlies. Bd. 2. S. 120; Bd. 3. S. 98.

533

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 122, 147. Vol. III. P. 315. Подробнее см.: Асейнов P. M. Роль прозвища в характеристике государя в сочинениях бургундских историков XV в.

534

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 229. Шатлен также отмечает, что своим трудолюбием герцог сам вызывал разговоры при дворе о том, что не должно такому государю, как он, принимать на себя столько трудов. См. также: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 362.

535

Molinet J. Chronique / ed. G. Doutrepont et O. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. I. P. 59; Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 57.

536

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции. С. 31.

537

Цатурова С. К. «Король – чиновник, священная особа или осел на троне?»: представления об обязанностях короля во Франции XIV-XV вв. // Искусство власти. Сборник в честь профессора Н. А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 106-107. Реализация высшей судебной власти монарха сыграла ведущую роль в укреплении королевской власти. См.: Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 44-82; Цатурова С. К. Священная миссия короля-судии, ее вершители и их статус во Франции XIV-XV вв. // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти. С. 78-95; Ее же. Формирование института государственной службы во Франции XIII—XV веков. М., 2012. С. 82-85, далее.

538

Pizan Ch. de. Livre des fais et bonnes meurs du sage roy Charles V / ed. S Solente. Paris, 1936. Vol. I. P. 60-62.

539

Lannoy G. de. CEuvres. P. 366.

540

Paravicini W. Ordre et regle. Charles le Temeraire en ses ordonnances de l'hötel // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres-1999. (далее – CRAIBL) P. 1999. P. 325. См. также: Paravicini W. Pax et Justitia. Charles le Temeraire ou la theologie politique par l'image // Bulletin de la Societe nationale des antiquaires de France 1995. Paris, 1997. P. 333-337; Idem. Die zwölf Magnificences Karls des Kühnen // Formen und Funktionen öffenlicher Kommunikation im Mittelalter / hg. G. Althoff. Sigmaringen, 2001. S. 339-343.

541

Vanderjagt A. «Qui sa vertu anoblist». P. 59.

542

La Marche О. de. Mémoires. Vol. IV. P. 4. См. также: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ля Марша. С. 126-128.

543

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 397-405.

544

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 222-223.

545

Ibid. Vol. V. P.361-362.

546

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 128.

547

Ibid. Vol. IV. P. 10.

548

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 367 ; Vol. VII. P. 234.

549

Sterchi B. Hugues de Lannoy. P. 87.

550

Lannoy G. de. CEuvres. P. 306.

551

Ibid. P. 393.

552

Ibid. P. 398.

553

L'Enseignement de vraie noblesse. KBR. MS. 11047. F. 65v.

554

Lannoy G. de. CEuvres. P. 306, 309, 393-394, 401. Стоит отметить, что, в отличие от королей Франции, герцогам Бургундским не удалось ввести постоянный налог.

555

Боттё М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 60.

556

Об этом см.: Somme М. Les delegations de pouvoir à la duchesse de Bourgogne Isabelle de Portugal au milieu du XVе siede // Les princes et le pouvoir au Moyen Age. Paris, 1993. P. 285-301.

557

Цотурово С. К. «Король – чиновник…». С. 114.

558

Cha stell a in G. CEuvres. Vol. VII. P. 303-304, 310.

559

Например: Gachard L. P. Collection des documents. P. 252; Bartier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 140. Подробнее см. в настоящем издании: Асейнов Р. М. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль.

560

Songe du Vergier / ed. М. Schnerb-Lievre. Paris, 1982. Vol. I. P. 264.

561

Paravicini W. Ordre et regle. P. 326; Idem. «Folie raisonnante». P. 45.

562

Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France. P. 119-123.

563

Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 56.

564

Chostelloin G. CEuvres. Vol. V. P. 469-470; Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 163; Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 55; Die Protokolbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Stuttgart, 2001-2009. Bd. 2. S. 120; Bd. 3. S. 98.

565

Viltart F. La garde et les ordonnances militaries de Charles le Temeraire, des modeles militaries? // La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un modele culturel / dir. W. Paravicini. Ostfildern, 2013. P. 172.

566

Paravicini W. Ordre et regle. P. 326.

567

Гнев Филиппа Доброго чуть не привел к убийству единственного наследника: Paravicini W. «Acquerir sa grace pour le temps advenir». Les hommes de Charles le Temeraire, prince heritier (1433-1467)//A Tombre du pouvoir. Les entourages princiers au Moyen Age/ ed. J.-L. Küpper, A. Marchandisse. Liege, 2003. P. 369-370. См. также: Dubois H. Charles le Temeraire. P. 96-115.

568

Somme M. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. P. 61.

569

См.: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 121-136.

570

Последний, по словам Шатлена, имел большое влияние на герцога. Кустан настолько возвысился при дворе, что из-за боязни всё потерять при новом правителе задумал убить наследника (Карла де Шароле). После раскрытия замысла Кустана, тот был казнен. См.: Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. Р. 234-237.

571

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 317, 358; Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 154,164; La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P.277-278; WielantPh. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 54; Basin Th. Histoire de Louis XI / ed. Ch. Samaran. Paris, 1963-1972. Vol. II. P. 348; Комм и h Ф. де. Мемуары / пер. Ю. П. Малинина. М., 1986. С. 40.

572

Например: KrynenJ. Ideal du prince et pouvoir royal en France. P. 145; Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции. С. 157-159; Цатурова С. К. «Король – чиновник…». С. 117-119; Ее же Формирование института государственной службы. С. 134-136.

573

Pisan Ch. de. Le corps de policie / ed. A. J. Kennedy. Paris, 1998. P. 37.

574

Lannoy G. de. CEuvres. P. 299, 368, 376.

575

Idem. P. 368.

576

Idem. P. 372.

577

С ha stellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 296, 309.

578

Pisan Ch. de. Livre des faits et bonnes meurs du sage roy Charles V. Vol. I. P. 113.

579

Lannoy G. de. CEuvres. P. 301, 302, 370, 379.

580

См.: Derville A. Pots-de-vin, cadeaux, racket, patronage; essai sur les mecanismes de decision dans l^tat bourguignon // Revue du Nord. 1974. 56. P. 341-364.

581

Paravicini W. Le temps retrouve? Philippe le Bon ä Paris en 1461 // Paris, capitale des dues de Bourgogne / ed. W. Paravicini, B. Schnerb. Ostfildern, 2007. P. 439. См. также: Ibid. Charles le Temeraire ä Tours // Villes, bonnes villes, cites et capitales. Etudes d'histoire urbaine (XIIе—XVIIIе siede) offertes ä Bernard Chevalier / textes reunis par M. Bourin. Tours, 1989. P. 47-69.

582

См.: Асейнов P. M. «Милостью Божией герцог Бургундии»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 29-30, а также в настоящем издании. В 1461 г. должности от французского короля получили многие вассалы герцога Бургундского, среди них был и Антуан де Круа, ставший первым камергером короля, и близкий к герцогу Жан Кустан. Де Круа стали по сути «адвокатами» политики Людовика XI при бургундском дворе (по выражению В. Паравичини). В действительности многие из них пользовались этими должностями совсем недолго. См.: Paravicini W. Le temps retrouve? Philippe le Bon ä Paris en 1461. p. 439-440.

583

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 186-187.

584

Guenee B. Le prince en sa cour. Des vertus aux usages (Guillaume de Tyr, Gilles de Rome, Michel Pintoin) // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. – 1998. Vol. 142. P. 635, passim.

585

Paravicini W. Ordre et regle. P. 326. Подробнее об этом см.: Blanchard J. Le corps du roi: melancolie et «recreation». Implications mediales et culturelles du loisir des princes à la fin du Moyen Age // Representation, pouvoir et royaute à la fin du Moyen Age / ed. J. Blanchard. Paris, 1995. P. 199-211.

586

Pisan Ch. de. Livre des faits et bonnes meurs du sage roy Charles V. Vol. I. P. 42, 46, 47-48, 49-50.

587

Wielant Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 56-57.

588

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 184, 40.

589

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 246-250.

590

Ibid. P. 47-51.

591

См.: Schnerb B. L'Etat bourguignon. P. 269-274. Из последних работ, посвященных военным реформам Карла Смелого, см.: Viltart F. La garde et les ordonnances militaries de Charles le Temeraire, des modeles militaries? P. 157-181.

592

О военных реформах, проведенных французским королем, сообщают и бургундские хронисты. См. в настоящем издании: Асейнов Р. М. Рыцари и горожане в представлениях бургундских хронистов об иерархии общества.

593

Viltart F. La garde et les ordonnances militaries de Charles le Temeraire, des modeles militaries? P. 162-164.

594

Blondeau Ch. Un conquerant pour quatre dues. Alexandre le Grand à la cour de Bourgogne. Paris, 2009. P. 225.

595

См.: Асейнов Р. М. Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов // Французский ежегодник – 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под. ред. А. В. Чудинова, Ю. П. Крыловой. М., 2014. С. 115– 150, а также в настоящем издании.

596

Gollet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 53.

597

Опубликовано в сб.: Кому благоволит Фортуна? Счастливцы и неудачники при дворе в Средние века и Новое время / отв. ред. Ю. П. Крылова. М., 2015. С. 113-126.

598

Биографию Филиппа По см.: Bouchard Н. Philippe Pot, grand senechal de Bourgogne (1428-1493). These de l'Ecole des Chartes, 1949 (Bibliotheque municipale de Dijon, ms. 2659); LeguaiA. Philippe Pot, seigneur de La Roche-Nolay et de Chateauneuf//Les chevalier de I'ordre de la Toison d'or au XV siede / dir. R. De Smedt. Frankfurt am Main, 2001. P. 146-148.

599

Краткую биографию Ренье По см.: Caron M.-Th. Regnier Pot, seigneur de La Roche // Les chevalier de I'ordre de la Toison d'or au XV siede. P. 4-6.

600

Archives Departementales du Nord (далее – AND). В. 1978. F. 52r.

601

Boone M. Diplomatie et violence d'Etat: la sentence rendue par les ambassadeurs et conseillers du roi de France, Charles VII, concernant le conflit entre Philippe le Bon, due de Bourgogne, et Gand en 1452 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. V. 156 (1990). P. 9; Plancher U. Histoire generale et particuliere de Bourgogne. Paris, 1739-1781. T. IV. P. 272-273. См. также: Асейнов P. M. Восстание в Генте 1452-53 гг. в бургундской историографии XV в. // Вестник МГУ. 2008 № 2. С. 105-122, а также в настоящем издании.

602

Die Hofordnungen der Herzoge von Burgund / hrsg. von H. Kruse und W. Paravicini. Ostfildern, 2005. S. 266. В пункте 23 Филипп По назначается на пост советника и камергера герцога согласно его акту от 19 мая 1456 г., т. е. через 4, а не через 2 года. По базе данных Филипп По появляется при дворе раньше, но не ясно, в какой должности. (Прим, ред.)

603

Caron М.-Т. Les voeux du Faisan, noblesse en fete, esprit de croisade. Le manuscrit Frangais 11594 de la Bibliotheque Nationale de France. Turnhout, 2003. P. 141.

604

Archives Departementales de la Cote d'Or (далее – ADCO). В 1713. F. 76.

605

ADN. В 333. F. 47v

606

Harsgor M. Recherches sur le personnel du conseil du roi sous Charles VIII et Louis XII. Paris, 1980. T. 2. P. 1280-1281.

607

ADN. В 1686. F. 12v-13v.

608

ADCO. В 10598.

609

Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Bd. 1. Herzog Philipp der Gutel430-1467. Stuttgart, 2002. S. 130.

610

Chostelloin G. CEuvres. Vol. IV. P. 61.

611

ADN. B. 2050.

612

Harsgor M. Recherches sur le personnel. T. 2. P. 1281.

613

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 19-20, passim.

614

Chaste II a in G. CEuvres. Vo I. III. P. 21.

615

См., например: Носова E. И. Новая знать при бургундском дворе: семья Роленов // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2, История. 2010. Вып. 2.

С.171-177.

616

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 279, 280-283, 287-291, passim.

617

Ibid. Vol. V. P. 154-175.

618

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 279. Vol. V. P. 155.

619

Асейнов P. M. «Хроника» Жоржа Шатлена: информационная среда и проблема «заказа» //Люди и тексты. Исторический альманах. «Заказ» на историю? Актуализация информационного пространства прошлого. М., 2014. С. 17-32, а также в настоящем издании.

620

Например: Chastelloin G. CEuvres. Vol. III. P. 20; vol. IV. P. 155.

621

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 330-331.

622

Ibid. Vol. IV. P. 236.

623

Подробнее см.: Асейнов P. M. «Хроника» Жоржа Шатлена. С. 17-31.

624

AND. В. 2054.

625

Die Protokolbücher des ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Bd. 2. Das Ordensfest 1468 in Brügge unter Herzog Karl dem Kühnen. Ostfildern, 2003. S. 101; Bd. 3. Das Ordensfest 1473 in Valanciennes unter Herzog Karl dem Kühnen. Ostfildern, 2009. S. 80.

626

Die Protokolbücher des ordens vom Goldenen Vlies. Bd. 3. S. 34-37.

627

Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. P. 236.

628

См.: Асейнов Р. М. Собирательство и меценатство в среде бургундского дворянства во второй половине XV в.: великий сенешаль Бургундии Филипп По (ок. 1428-1493) // Собирательство и меценатство в эпоху Возрождения / ред.-сост. А. В. Доронин, О. Ф. Кудрявцев. М., 2015. С. 177-178, а также в настоящем издании.

629

Например, такую гипотезу высказал издатель «Ста новых новелл» П. Шампион: Les cents nouvelles nouvelles / ed. P. Champion. Paris, 1928. P. XIII—XVI, LVI-LVII. См. также: Асейнов P. M. Собирательство и меценатство. С. 177.

630

Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies. Bd. 3. S. 34-37.

631

Ibid. S. 39-40.

632

Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies. Bd. 3. S. 41-42.

633

Spitzbarth A.-B. Ambassades et ambassadeurs de Philippe le Bon, troisieme due de Bourgogne (1418-1467). Turnhout, 2013. P. 72. № 185.

634

ADCO. В 4401. F. 4. См. также: Stein H. Catalogues des actes de Charles le Temeraire (1467-1477). Sigmaringen, 1999. P. 443.

635

Blanchard J. Commynes et les proces politiques de Louis XI. Du nouveau sur la lese-majeste. Paris, 2008. P. 68-69.

636

Blanchard J. Commynes et les proces politiques de Louis XI. Du nouveau sur la lese-majeste. Paris, 2008. P. 69, 119.

637

Ibid. P. 70, 71.

638

См. также протоколы судебного процесса над другим участником лиги – Жаком д'Арманьяком, герцогом Немурским: Proces de Jacques d'Armagnac. / ed. J. Blanchard. Geneve, 2012. P. 218-219, 319.

639

Об этом см.: Caron M.-Th. La fidelite dans la noblesse bourguignonne à la fin du Moyen age // L'Etat et les aristocraties. Paris, 1989. P. 103-127.

640

Harsgor M. Recherches sur le personnel du conseil. T. 2. P. 1299, passim.

641

Chostelloin G. CEuvres. Vol. IV. Р. 61.

642

Masselin J. Journal des Etats generaux de France tenus ä Tours en 1484 / ed. A. Bernier. Paris, 1834. P. 140-157.

643

Опубликовано в сб.: Собирательство и меценатство в эпоху Возрождения / ред.-сост. А. В. Доронин, О. Ф. Кудрявцев. М., 2015. С. 171-180.

644

Doutrepont G. La litterature frangaise à la cour de Bourgogne. Paris, 1909; La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne etc. Turnhout, 2000-2015.

645

См., например: Naber A. Jean de Wavrin, un bibliophile du quinzieme siede // Revue du Nord. 1987. T. 69. P. 281-293; Naber A. Les manuscrits d'un bibliophile bourguignon du quinzieme siede, Jean de Wavrin // Revue du Nord. 1990. T. 72. P. 23-48; Wijsman H.

La librairie des dues de Bourgogne et les bibliotheques de la noblesse dans les Pays-Bas (1400-1550) // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, Fr. Johan et C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2003. Vol. II. P. 19-37; Wijsmari H. Luxury Bound. Illustrated Manuscript Production and Noble and Princely Book Ownership in the Burgundian Netherlands (1400-1550). Turnhout, 2010; Wijsmari H. Les manuscrits de Pierre de Luxembourg (ca 1440-1482) et les bibliotheques nobiliaires dans les Pays-Bas bourguignons de la deuxieme moitie du XVе siede // Le Moyen Äge. 2007 (3-4). 113. P. 613-637; Corpus Catalogorum Belgii. The Medieval Booklists of the Southern Low Countries / ed. A. Derolez etc. Bruxelles, 1997-2016; Derolez A. The Library of Raphaël de Mercatellis Abbot of St. Bavon's, Ghent 1437-1508. Ghent, 1979; Korteweg A. La librairie de Philippe de Cleves // Entre la ville, la noblesse et I'etat: Philippe de Cleves (1456-1528) homme politique et bibliophile / ed. J. Haemers, C. Van Hoorebeeck, H. Wijsman. Turnhout, 2007. P. 183-221.

646

См.: Van Hoorebeck C. Les bibliotheques de Philippe de Cleves, Thomas de Plaine et Philippe Wielant // Entre la ville, la noblesse et I'etat: Philippe de Cleves (1456-1528) homme politique et bibliophile. P. 223-244; Van Hoorebeck C. Livres et lectures des fonctionnaires des dues de Bourgogne (ca. 1420-1520). Turnhout, 2014.

647

Paravicini A., Paravicini W. L'arsenal intellectuel d'un homme de pouvoir. Les livres de Guillaume Hugonet, chancelier de Bourgogne // Penser le pouvoir au Moyen Age (VIII– XV siede). Etudes d'histoire et de litterature offertes ä Frangoise Autrand / dir. D. Boutet et J. Verger. Paris, 2000. P. 261-325.

648

О биографии Филиппа По см.: Bouchard Н. Philippe Pot, grand senechal de Bourgogne (1428-1493). These de l'Ecole des Chartes, 1949 (Bibliotheque municipale de Dijon, ms. 2659); Leguai A. Philippe Pot et les Etats generaux de 1484 // Mémoires de l'Academie des sciences, arts et belles-lettres de Dijon. 1997-1998. T. 136. P. 271-284; Leguai A. Philippe Pot, seigneur de La Roche-Nolay et de Chateauneuf // Les chevalier de l'ordre de la Toison d'or au XV siede / dir. R. De Smedt. Frankfurt am Main, 2001. P. 146-148.

649

Жорж Шатлен подробно описал роль Филиппа По в подготовке брака Карла де Шароле и Изабеллы Бурбонской. См.: Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. III. P. 19-24, passim.

650

Ibid. Vol. III. P. 275, 279, 280-283, 287-291, passim.

651

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 154-175.

652

ADCO. В. 17. Fol. 45v. Патентные письма опубликованы Ж.-Б. де Вэвром: VaivreJ.-B. de. Un primitif tire de l'oubli: le panneau de Philippe Pot de Notre-Dame de Dijon // Comptes-rendus des seances de l'Academie des Inscription et Belles-Lettres. 149-e annee. 2005. № 2. P. 851-852.

653

Masselin J. Journal des Etats generaux de France tenus ä Tours en 1484 / ed. A. Bernier. Paris, 1834. P. 140-157. См.: Хачатурян H. А. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 209; Bouchard Н. Philippe Pot et la democratie aux Etats generaux de 1484 // Annales de Bourgogne. 1950. T. 22. P. 32-40; Lassalmonie J.-Fr. Un discours ä trois voix sur le pouvoir. Le roi et les etats generaux de 1484 // Penser le pouvoir au Moyen Age. P. 127-155.

654

Harsgor M. Recherches sur le personnel du conseil du roi sous Charles VIII et Louis XII. Lille, 1980. Vol. I. P. 310-311, passim.

655

Labande-Mailfert Y. Charles VIII et son milieu. Paris, 1975. P. 22. № 12. Возможно, речь идет о номинальной должности, своеобразной синекуре, которая обеспечивала Филиппа По хорошим денежным вознаграждением.

656

Подробный анализ надгробия Филиппа По см.: MarcouxR. Letombeau de Philippe Pot: analyse et interpretation. URL: https://www.academia.edu/908840/Le_tombeau_de_ Philippe_Pot_analyse_et_interpretation.

657

Paravicini W. Theatre of Death. The Transfer of the Remnants of Philip the Good and Isabel of Portugal to Dijon, November 1473 – February 1474 // Death at Court / hg. von K.-H. Spieß und I. Warntjes. Wiesbaden, 2012. P. 33-115.

658

Опубликована Ж.-Б. де Вэвром: VaivreJ.-B. de. Un primitif tire de l'oubli. P. 43-844.

659

Например, см. письмо от 11 апреля I486 г.: Ibid. Р. 828-832.

660

La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. dÄrbaumont. Paris, 1883-1888.

Vol. III. P. 158.

661

Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. Р. 61.

662

Vaivre J.-B. de. Un primitif tire de l'oubli. P. 839-840.

663

Об исключительной карьере Пьера де Боффремона при бургундском дворе см., например: Caron М.-Т. La noblesse dans le duche de Bourgogne, 1315-1477. Lille, 1987. P. 315, passim.

664

См.: Caron М.-Th. La noblesse dans le duche de Bourgogne 1315-1477. P. 15, passim; Richard J. Les fideles de la duchesse Marie et les soulevements de 1477-1479 dans le duche // Bruges ä Beaune. Marie, l'heritage de Bourgogne / dir. B. Schnerb. Beaune, 2000. P. 61-82.

665

Beltran E., Prietzel M. Le second chancelier de I'ordre: Guillaume Fillastre II // L'Ordre de la Toison d'or de Philippe le Bon ä Philippe le Beau (1430-1505). Ideal ou reflet d'une societe? / dir. P. Cockshaw. Bruxelles, 1996. P. 118-127.

666

BNF. MS. Lat. 10548. fol. 131. См. также: Wijsman Н. Luxury Bound. Р. 521.

667

Wijsmon Н. Luxury Bound. P. 530, passim.

668

См. работы, указанные в сноске 3. Анализ частных собраний см. в исследовании

X. Вийсмана: Wijsman Н. Luxury Bound. Р. 257-480.

669

Wijsman Н. Patterns in Patronage: Distinction and Imitation in the Patronage of

Painted Art by Burgundian Courtiers in the Fifteenth and Early Sixteenth Centuries //

The Court as a Stage: England and the Low Countries in the Late Middle Ages / ed. S. Gunn,

A. Janse. Woodbridge, 2006. P. 58; Wijsman H. Luxury Bound. P. 507.

670

Wijsman H. Luxury Bound. P. 189.

671

Les cents nouvelles nouvelles / ed. P. Champion. Paris, 1928. P. XIII—XVI, LVI-LVII.

672

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 279, passim.

673

См., например: Асейнов Р.М. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 17-41, а также в настоящем издании.

674

Caron М.-Th. Vie et mort d'une grande dame: Jeanne de Chalon, contesse de Tonnerre (vers 1388 – vers 1450) // Francia. 1990. T. 8. P. 147-190; Paviot J. Les livres de Jeanne de Chalon, comtesse de Tonnerre (v. 1388 – v. 1450) // Au cloTtre et dans le monde. Femmes, hommes et societes (Xle-XVe siede). Melanges en l'honneur de P. L'Hermite-Leclercq / Textes reunis par P. Henriet et A.-M. Legras. Paris, 2000. P. 247-256.

675

Статья написана в соавторстве с Е. И. Носовой и впервые опубликована в журнале: Средние века. 2013. Вып. 74 (3-4). С. 428-461. Публикация сокращена за счет оригинальных текстов и изображений, данных в приложениях, и содержит лишь подробный пересказ документов. Интересующиеся могут обратиться к первому изданию статьи в журнале «Средние века».

676

Среди многочисленных работ, посвященных Филиппу де Коммину, укажем наиболее полно отражающие, на наш взгляд, его политические воззрения и особенности историописания: Dufournet J. La destruction des mythes dans les «Mémoires» de Ph. de Commynes. Geneve, 1966; Idem. Philippe de Commynes. Un historien ä Laube des Temps modernes. Bruxelles, 1994; Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары» // Коммин Ф. де. Мемуары. М., 1986. С. 384-437; Blanchard J. L'Histoire commy-nienne. Pragmatique et memoire dans I'oeuvre commynienne // Annales ESC. 1991. Vol. 46. №5. P. 1071-1105; Idem. Commynes I'Europeen. ^invention du politique. Geneve, 1996; Idem. Commynes et la «nouvelle politique» // Saint-Denis et la royaute. Etudes offertes a Bernard Guenee. Paris, 1999. P. 547-561; Idem. Philippe de Commynes. Paris, 2006; Андреев М.Л. Коммин и Макьявелли. К проблеме семантических границ Возрождения //

677

Пятнадцатый век в европейском литературном развитии. М., 2001. С. 32-51; 1511– 2011, Philippe de Commynes. Droit, ecriture: deux piliers de la souverainete / soul la dir. de J. Blanchard. Geneve, 2012.

Новейшее издание «Мемуаров» Филиппа де Коммина подготовлено Ж. Бланшаром: Philippe de Commynes. Mémoires / ed. J. Blanchard. Geneve, 2007. Vol. 1-2. На русский язык «Мемуары» переведены Ю. П. Малининым: Коммин Ф. де. Мемуары / пер. Ю. П. Малинина. М., 1986.

678

Philippe de Commynes. Lettres / ed. J. Blanchard. Geneve, 2001.

679

Blanchard J. Commynes et les Italiens, lettres inedites du memorialiste. Paris, 1993.

680

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 11-12.

681

Blanchard J. Commynes et les Italiens. P. 22-24, 25-37. См. также: Малинин Ю. П. Флорентийские связи и знакомства Филиппа де Коммина // Малинин Ю. П. Франция в эпоху позднего средневековья. СПб., 2008. С. 307-318.

682

Blanchard J. Commynes l'Europeen. Р. 97-98. Также см.: Walsh R. Charles the Bold and Italy (1467-1477). Politics and Personnel. Liverpool, 2005. P. 120, passim.

683

Blanchard J. Commynes et les proces politiques de Louis XI. De nouveau sur la lese-majeste. Paris, 2008. P. 49.

684

См.: Хачатурян H.A. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 208-213; Малинин Ю. П. Политическая борьба во Франции во второй половине XV в. и становление раннеабсолютистской доктрины // Малинин Ю. П. Франция в эпоху позднего средневековья. С. 430-431.

685

Подробнее см.: Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары». С. 395-396; Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 189-203.

686

Сеньорию Аржантон в Берри Коммин получил в результате брака с Элен де Шамб. См.: Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары». С. 392.

687

Архив СПбИИ РАН, ЗЕС, колл. 9, карт. 342, ед. хр. 22.

688

Архив СПбИИ РАН, ЗЕС, колл. 9, карт. 342, ед. хр. 23.

689

Лихачёв часто хранил приобретенные документы в обложках с наклеенными на них вырезками из антикварных каталогов. Иногда он дописывал своей рукой дату приобретения, название аукционного дома и номер каталога. Благодаря этому мы можем восстановить происхождение документов. Существование тесных контактов между Шараве и Лихачёвым привело к тому, что Ноэль Шараве откладывал некоторые документы для Лихачёва, делая надпись в левом верхнем углу обложки, отмечая имя и цену. Такой инскрипт мы можем видеть и в данном случае.

690

Inventaire des autographes et documents historiques reunis par M. Benjamin Fillon, decrits par Ё. Charavay. 3 vols. Paris, 1878-1900. Vol. 2. 1879. P. 13. № 862.

691

Tourneux M. Etienne Charavay: sa vie et ses travaux. Paris, 1900.

692

На папке наклеена вырезка из аукционного каталога Шараве с описанием документов, которые будут представлены им к продаже 10 декабря 1901 г. в Париже (Catalogue des autographes et des documents historiques composant la collection de M. Etienne Charavay. Quatrieme vente. Paris, 1901. P. 346).

693

Fierville Ch. Documents inedits sur Philippe de Commynes. Paris, 1881. P. 22-23, 26.

694

Ibid. Шантелоз интересовался творчеством Коммина и даже издал его «Мемуары» по рукописи, принадлежавшей Диане де Пуатье. Mémoires de Philippe de Commynes: Nouv. ed. rev. sur un manuscrit ayant appartenu ä Diane de Poitiers et à la famille de Montmorency-Luxembourg / ed. par R. Chantelauze. Paris, 1881.

695

Их, в частности, использовал Ж. Бланшар при работе над биографией Филиппа де Коммина и подготовке издания его «Мемуаров». См.: Philippe de Commynes. Mémoires. Vol. II. P. 1200-1202.

696

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 225.

697

Ibid. P. 231, passim.

698

Rigaud Ph. Une galeasse qui estoit myenne. La Nostre Dame Saincte Marie de Philippe de Commynes // 1511-2011, Philippe de Commynes. Droit, ecriture: deux piliers de la souverainete. P. 359. Галеас представлял собой модификацию галеры, использовавшейся как для ведения боевых действий, так и для торговых целей. В отличие от галеры, галеас был более приспособлен для портов и мелких гаваней Средиземноморья, особенно французского побережья – Нарбонна, Эг-Морта и др. (Rigaud Ph. Une galeasse qui estoit myenne. P. 355-357. О средневековых галерах см.: The Age of the Galley: Mediterranean Oared Vessels Since Pre-Classical Times / ed. J. Morrison. London, 1995).

699

Об особенностях составления французских нотариальных актов см.: Уваров П. Ю. Франция XVI века: Опыт реконструкции по нотариальным актам. М., 2004. С. 295-310. О традициях и перспективах использования такого вида источников см.: Sarazin J.-Y. L'historien et le notaire: acquis et perspectives de l'etude des actes prives de la France moderne // Bibliotheque de l'Ecole des chartes. 2002. T. 160. P. 229-270.

700

Жан Берри являлся одним из ближайших секретарей и советников Жана II Бурбонского. См.: Mattäoni О. Un prince face a Louis XI. Jean II de Bourbon, une politique en proces. Paris, 2012. P. 53.

701

Гроссы обычно выдавались нотариусом от имени представителя местной судебной власти, от которого формально исходил документ (см.: Уваров П. Ю. Франция XVI века. С. 296-297). В данном случае это Жан Берри.

702

Ги Саль (Guy Salles) являлся капелланом Филиппа де Коммина и каноником коллегиальной церкви Святого Стефана в Дрё (Dreux). Он неоднократно выполнял различные поручения Коммина, в том числе урегулировал споры с Медичи по поводу задолженности мемуариста флорентийскому банку. См.: Blanchard J. Commynes et les Italiens, lettres inedites du memorialiste. P. 28, 29, 69-72.

703

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 196.

704

Ibid. P. 197-198.

705

Паламед де Форбен (ум. 1508) до 1480 г. находился на службе у герцога Анжуйского и графа Прованса Рене, номинального короля Сицилии. После его смерти перешел на службу к Людовику XI, став одним из его ближайших советников, выполнял различные дипломатические миссии, в частности участвовал в переговорах с посланниками Максимилиана Габсбурга по поводу раздела «бургундского наследства». См., например: Louis XI. Lettres choisies / ed. H. Dubois. Paris, 1996. P. 418-426; FavierJ. Louis XI. Paris, 2001. P. 751-773, 785. Подробнее о семье Форбенов см.: Maurel Ch. Structures familiales et solidarites lignageres ä Marseille au XVе siede: autour de l'ascension sociale des Forbin // Annales. ESC. 1986. Vol. 41 (3). P. 657-681.

706

Bertas Р. La galeasse de l'historien Commynes // Mémoires de l'lnstitut historique de Provence. 1931. 8. P. 92-114.

707

Rigaud Ph. Line galeasse qui estoit myenne. P. 360.

708

Bertos P. La galeasse de l'historien Commynes. P. 102-105.

709

Флорентиец Франческо Альбертинелли с 1494 г. являлся шкипером галеаса.

См.: Philippe de Commynes. Mémoires. Vol. 2. P. 1202.

710

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 279.

711

Blanchard J. Commynes et les proces politiques de Louis XI. P. 54-55.

712

См., например: Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 419-429.

713

Статья написана в соавторстве с Е. И. Носовой и впервые опубликована в сб.: Вспомогательные исторические дисциплины. СПб.: ДМИТРИЙ БУЛАНИН, 2015. С. 311– 335. © ООО «ДМИТРИЙ БУЛАНИН», 2015. URL: http://www.dbulanin.ru.

714

Коммин Ф. де. Мемуары / пер. с фр. Ю.П. Малинина. М., 1986; Commynes Ph. de. Mémoires / ed. J. Blanchard. Geneve, 2007. Vol. 1-2. О Коммине и его «Мемуарах» см.: Dufour-netJ. La destruction des mythes dans les «Mémoires» de Philippe de Commynes. Geneve, 1966; Idem. Philippe de Commynes. Un historien ä Laube des Temps modernes. Bruxelles, 1994; Blanchard J. Commynes I'Europeen. L'invention du politique. Geneve, 1996; Idem. Philippe de Commynes. Paris, 2006.

715

Kervyn de Lettenhove J. Lettres et negociations de Philippe de Commynes. Bruxelles, 1867-1868. Vol. 1-2. Blanchard J. Commynes et les Italiens, lettres inedites du memorialiste. Paris, 1993; Commynes Ph. de. Lettres / ed. J. Blanchard. 2001.

716

Научно-исторический архив СПбИИ РАН, ЗЕС. Кол. 9. Карт. 342. № 24.

717

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 268.

718

О коллекции Н. П. Лихачёва подробнее см.: Климанов Л. Г. Н. П. Лихачёв «в поисках желанных звеньев великой дипломатической выставки» // «Звучат лишь письмена…»: К 150-летию со дня рождения академика Н. П. Лихачёва. СПб., 2012. С. 36-48.

719

См.: Catalogue des autographes et des documents historiques composant la collection de M. Etienne Charavay, quatrieme vente, le mardi 10 decembre 1901. Paris, 1901. P. 346 (№ 1194,1195), 350 (№ 1213). Два из этих пяти документов в данный момент опубликованы. См.: Асейнов Р. М., Носова Е. И. Филипп де Коммин и галеас «Нотр-Дам Сент-Мари»: два документа из коллекции Н. П. Лихачёва // Средние века. М., 2013. Вып. 74 (3-4). С. 428-461, а также в настоящем издании.

720

Commynes Ph. de. Lettres. P. 93, 58, 268-269.

721

Климанов Л. Г. Н. П. Лихачёв-коллекционер и его связи: антиквары, коллекционеры, ученые // «Звучат лишь письмена…». С. 579.

722

См.: Путеводитель по Архиву Ленинградского отделения Института истории АН СССР. М.-Л., 1958. С. 464.

723

Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары» // Коммин Ф. де. Мемуары. С. 396.

724

Известно, например, что Симонетта много времени посвятил изучению шифров. См.: Perret Р.-М. Les regies de Cicco Simonetta pour le dechiffrement des ecritures secretes (4 juillet 1474) // Bibliotheque de l'Ecole des chartes. 1890. T. 51. P. 516-525.

725

DufournetJ. La destruction des mythes. P. 157.

726

Commynes Ph. de. Lettres. P. 46.

727

См.: Blanchard J. Commynes l'Europeen. P. 463. Всего же в настоящее время известно 81 письмо Коммина. Авторы выражают глубокую признательность профессору

Ж. Бланшару за его постоянные консультации.

728

Справа видно три прорези, слева из-за утраты фрагментов бумаги – только две.

729

Blanchard J. Commynes et les Italiens. PI. IV.

730

Ibid. PI. X.

731

Ibid. PI. XII.

732

Idem. Commynes l'Europeen. P. 149.

733

Guyotjeannin O., Pycke J., Tock B.-M. Diplomatique medievale. Turnhout, 2006. P. 88.

734

Docquier G. Le document autographe, une non-realite pour l'historien: Quelques reflexions sur les traces ecrites autographes à la fin du Moyen Äge et ä Laube des Temps modernes // Le Moyen Äge. 2012/2. T. CXVIII. Р. 401.

735

Blanchard J. Commynes et les Italiens. PI. I.

736

Учитывая интенсивность и секретность переписки, которую вел Коммин, кажется логичным, что он имел при себе постоянного секретаря, который был одновременно и доверенным лицом. Ж. Бланшар также подтверждает его существование [Commynes Ph. de. Lettres. P. 299). Однако исследования, посвященные секретарям Коммина, на сегодняшний день отсутствуют.

737

Эре Ж. Людовик XI. М., 2007. С. 73.

738

На капитуле ордена Золотого руна в Валансьене (1473 г.) Ферранте был избран рыцарем ордена. См.: Les chevaliers de l'ordre de la Toison d'or au XVе siede / dir. R. de Smedt. Frankfurt am Main, 2001. P. 168-170.

739

FavierJ. Louis XI. Paris, 2001. P. 796.

740

Описывая заговор Пацци, Коммин сообщает о гибели Франческино Нори, пытавшегося закрыть собой Джулиано Медичи. Коммин Ф. де. Мемуары. С. 233.

741

Эре Ж. Людовик XI. С. 307-308; Blanchard J. Commynes ГЕигорёеп. Р. 74.

742

Назвать миланскую политику строго профранцузской нельзя. Как и Медичи, Сфорца также вели двойную игру, стремясь извлечь максимум выгод для себя из любой ситуации. В целом можно констатировать наличие достаточно устойчивого франко-миланского альянса на протяжении правления Людовика XI вплоть до середины 1470-х гг. (Walsh R.J. Charles the Bold and Italy (1467-1477): Politics and Personnel. Liverpool, 2005. P. 205). В Научно-историческом архиве хранится также письмо Галеаццо Мария Сфорца к Людовику XI от 1 февраля 1472 г., в котором герцог заверяет короля в верности и готовности участвовать в акциях против герцога Гиенского – Карла Французского (1446-1472), младшего брата Людовика XI, который противостоял королю (Архив СПбИИ РАН, ЗЕС. Кол. 1. Карт. 38. № 3). Еще раньше Милан не только обещал, но и действительно оказывал помощь королю во время войны с Лигой общественного блага в 1465 г. Тогда именно Галеаццо Мария по приказу своего отца Франческо Сфорца возглавил войско, состоявшее из 5 тысяч человек. 27 июня 1465 г. король назначил его своим заместителем в Дофине и Лионне. См.: FavierJ. Louis XI. Р. 466-467.

743

О давних связях Сфорца и Людовика XI см.: Blanchard J. Commynes ГЕигорёеп. Р. 72-73. Французский хронист Тома Базен отмечает, что король, еще будучи дофином, всегда прислушивался к советам Франческо Сфорца. (Basin Th. Histoire de Louis XI / ed. Ch. Samaran. Paris, 1963-1972. Vol. I. P. 204). Тогда же Людовик вел переговоры с Франческо Сфорца о совместных военных действиях против Савойи (что, впрочем, не мешало последнему держать в курсе этих переговоров Карла VII). См.: FavierJ. Louis XI. Р. 180-185.

744

Walsh R. J. Charles the Bold and Italy. P. 205.

745

См. об этом: Fubini R. I rapporti diplomatici tra Milano e Borgogna con particolare riguardo all'alleanza dal 1475-1476 // Publications du Centre europeen d'etudes bourguignonnnes. 1988. T. 28. P. 95-114.

746

Walsh R. J. Charles the Bold and Italy. P. 205.

747

FavierJ. Louis XI… Р. 796.

748

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 149.

749

Walsh R. J. Charles the Bold and Italy. P. 205, 257. Судить о реальности этих претензий довольно сложно, ибо о них пишут миланский посол Панигарола и сам Коммин, чьи сообщения являются достаточно предвзятыми. Возможно, так герцог Миланский пытался оправдать свое нарушение союзнических договоров.

750

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 167.

751

В «Мемуарах» Коммин пишет, что, несмотря на нелюбовь к брату, Иоланда отправила к нему сеньора де Монтаньи, который обратился к Коммину с просьбой поспособствовать ее примирению с королем. Мемуарист отмечает, что герцогиня пыталась вести двойную игру: не порывая окончательно с герцогом Бургундским, она стремилась выяснить намерения Людовика XI и его отношение к ней (Коммин Ф. де. Мемуары. С. 168-169). Обращает на себя внимание посредничество Коммина между королем и его сестрой. Умелый дипломат, Коммин, видимо, смог убедить короля пойти на примирение с Иоландой, дабы лишить герцога Бургундского одного из союзников. Об этом он пишет и далее. См.: Коммин Ф. де. Мемуары. С. 172-173.

752

La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et G. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. III. P. 234. Филипп де Коммин подтверждает слова Оливье де Ла Марша о том, что тот действовал из страха перед герцогом: «…благо те, кто совершал насильственный увоз, действовали в страхе и были вынуждены спешить» (Коммин Ф. де. Мемуары. С. 172).

753

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 163.

754

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 154, 155.

755

Заговор Пацци активно поддерживался папой Римским, так как Медичи противостояли его попыткам создать государство для своего племянника Джироламо Риа-рио. Сикст IV и его союзник Ферранте Неаполитанский попытались противопоставить им семейство Пацци вместе с архиепископом Пизанским. См.: Favier J. Louis XI. Р. 797, passim.

756

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 233-236.

757

Blanchard J. Commynes l'Europeen. Р. 95.

758

Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары». С. 391-392; Blanchard J. Commynes l'Europeen. Р. 97-101.

759

Об этом см., например: Малинин Ю. П. Флорентийские связи и знакомства Филиппа де Коммина // Малинин Ю. П. Франция в эпоху позднего Средневековья. СПб., 2008. С. 307-318.

760

См.: Walsh R.J. Charles the Bold and Italy. P. 120, passim; Blanchard J. Commynes I'Europeen. P. 97-98.

761

Например, в переговорах с послом Галеаццо Мария Сфорца Джованни Бьянко весной 1476 г. посредником выступил Л ионетто ди Росси. См.: Blanchard J. Commynes et les Italiens… P. 13-14.

762

Ibid. P. 22-24. Об отношениях Коммина и лионского отделения банка Медичи см.: Ibid. Р. 25-37.

763

Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары». С. 394-395.

764

Blanchard J. Commynes et les Italiens. P. 18.

765

Ibid. P. 40.

766

Ibid. P. 48.

767

DufournetJ. Philippe de Commynes. P. 266.

768

Blanchard J. Commynes et les Italiens. P. 40.

769

Ibid. P. 54, 59.

770

При передаче текста мы руководствовались следующими правилами. Курсивом выделены восстановленные сокращения, знаком «|» обозначен конец строки. В угловые скобки помещены нечитаемые фрагменты, а в прямые – дополнения авторов.

771

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 520, 523.

772

Louis XI. Lettres choisies / ed. Н. Dubois. Paris, 1996. P. 403-404.

773

Ж. Бланшар указывает под вопросом, что Коммин был в Милане 28 июня.

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 157.

774

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 158.

775

Ibid. P. 161.

776

Коммин отмечает, что при дворе Иоланды Французской его приняли очень хорошо (Коммин Ф. де. Мемуары. С. 234), что свидетельствует, вероятно, о благодарности

герцогини за оказанные мемуаристом услуги в деле ее примирения с королем.

777

Обо всех перипетиях миссии Коммина и позициях сторон подробнее см.:

Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 157-165.

778

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 236.

779

Commynes Ph. de. Lettres. P. 31-33.

780

Ibid. Lettres. P. 31.

781

Послы Максимилиана и Марии Бургундской были в Милане в начале июня 1478 г., а миланский посланник постоянно пребывал при императоре. Blanchard J. Philippe de Commynes. P. 159.

782

Летом 1478 г. к королю Людовику XI прибыли посольства от Ферранте (или от его сына Федериго Тарентского) и от Иоланды с просьбой согласиться на брак Федериго и Анны Савойской. FavierJ. Louis XI… Р. 803. Возможно, именно эти события имеет в виду Коммин.

783

Kervyn de Lettenhove J. Lettres et negociations. Vol. 1. P. 185-186.

784

Commynes Ph. de. Lettres. P. 58.

785

Ibid. P.32,34.44.

786

Аналогичным образом, Коммин заканчивает письма к Симонетта от 1 ноября и 13 декабря 1478 (Ibid. Р. 54, 59).

787

Le Person X. «Practiques» et «practiqueurs» au temps d Henri III // Histoire, economie et societe. 2003. 22e an., n°3. P. 351. № 7.

788

Mais aussi il fault que toutes praticques cessent de [vostre] part. Commynes Ph. de. Lettres. P. 32.

789

Возможно, отсутствие четкости в данном вопросе является последствием неполного разделения сфер деятельности между Парламентом и Палатой счетов Дофине. La Chambre des Comptes /Archives Departementales de l'lsere. URL: http://www.archives-isere.fr/1562-juridictions-serie-b-.htm#parl5441.

790

Louis XI. Lettres choisies. P. 229-230.

791

Louis XI. Lettres / ed. J. Vaesen et E. Charavay. Paris, 1883-1909. Vol. 4. P. 313.

792

Lesort A. Un document inedit concernant la diplomatic de Louis XI ä propos de la neu-tralite de Tournai (1478-1479) // Bibliotheque de l'Ecole des chartes. 1901. T. 62. P. 19.

793

Barjavel C. Fr. H. Dictionnaire historique, biographique et bibliographique du departe-ment de Vaucluse: ou, Recherches pour servir ä I'histoire scientifique, litteraire et artistique, ainsi qu'ä I'histoire religieuse, civile et militaire des villes et arrondissements d'Avignon, de Carpentras, d'Apt et d'Orange. 2 vols. Carpentras, 1841. Vol. 2. P. 13-14.

794

Maulde Lo Claviäre R. La diplomatie au temps de Machiavel. Paris, 1892-1893. P. 320-321; FavierJ. Louis XI. P. 801-803.

795

Подробнее о Портинари см.: Boone М. Apologie d'un banquier medieval: Tommaso Portinari et l'Etat bourguignon // Le Moyen Age. 1999/1. Vol. CV. P. 31-54.

796

См.: Blanchard J. Commynes ГЕигорёеп. P. 62; Idem. Commynes et les Italiens. P. 30-35 (n. 86, 99). В «Мемуарах» Коммин лишь один раз упоминает Томмазо Портинари, отмечая, что тот выступал поручителем за английского короля Эдуарда IV перед Карлом

Смелым (Коммин Ф. де. Мемуары. С. 280). Этот эпизод свидетельствует, в частности, о двойственности политики Медичи.

797

Walsh R. Charles the Bold and Italy. P. 121-127.

798

Kervyn de Lettenhove J. Lettres et negociations. Vol. 1. P. 227.

799

RooverR. The Rise and Decline of the Medici Bank, 1397-1494. Cambridge, 1963. P. 479.

800

Ibid. P. 350.

801

Blanchard J. Commynes l'Europeen… Р. 124.

802

Опубликовано в сб.: Этносы и нации в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время / отв. ред. Н. А. Хачатурян. СПб., 2014. С. 91-120.

803

См., например: Guenée B. Etat et nation en France au Moyen Age // Revue historique. 1967. Vol. 237. P. 17-30; Idem. ^Occident aux XIV-XV siecles. Les Etats. Paris, 1971. P. 113-132.

804

Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Age (1380– 1440). Paris, 1981. P. 241-277.

805

Например: Guenée B. [.'Occident aux XIV-XV siecles. P. 20, passim. О соотношении имперских образований и складывавшихся этнонациональных государств см.: Империи и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2011.

806

В последние десятилетия в историографии за политическим образованием, созданным герцогами Бургундскими из династии Валуа, закрепилось название «Бургундское государство», несмотря на то что герцоги являлись вассалами королей Франции и императоров Священной Римской империи. Французские фьефы подпадали под юрисдикцию Парижского Парламента, высшей судебной инстанции королевства. Такой тип территориального образования был характерен для периода феодального полицентризма и получил в историографии название «Etat princier», что может быть переведено на русский язык как «принципат», «княжеское государство». В рамках Французского королевства такие «государства» обладали определенной самостоятельностью, пользуясь слабостью центральной власти, имели свои судебные и финансовые институты, армию, однако признавали суверенитет короля Франции. Лишь в 1473 г., создав парламент в Мехелене, Карл Смелый порвал с практикой подачи апелляций в Парижский Парламент. Об «etat princier» и о Бургундском государстве см.: Leguai А. Les «Etats» princiers en France à la fin du Moyen Age // Annali della Fondazione Italiana per la Storia Amministrativa. 1967. № 4. P. 133-157; Idem. De la seigneurie ä l'Etat. Le Bourbonnais pendant la Guerre de Cent ans. Dijon, 1969. P. 9-10; Cauchies J.-M. Un Etat inventeur de formes d'organization? // La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un modele culturel / dir. W. Paravicini. Ostfildern, 2013. P. 109-116; Boone M. L'Etat bourguignon, un Etat inventeur ou les limites de l'invention // Idem. P. 133-156.

807

Подробнее об этом см.: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де/la Марша//Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда / под ред. Н. А. Хачатурян. M.-СПб., 2001. С. 126-135.

808

Назовем основные работы по указанным проблемам: Huizinga J. L'Etat bourguignon, ses rapports avec la France, et les origines d'une nationalite neerlandaise // Le Moyen Age. 1930. T. 40. P. 171-193; 1931. T. 41. P. 11-35; 83-96; Bonenfant P. Philippe le Bon. Bruxelles, 1943 (переиздано с другими работами П. Бонанфана – Bonenfant Р. Philippe le Bon. Sa politique, son action. Bruxelles, 1996); Lacaze Y. Le röle des traditions dans la genese d'un sentiment national au XV siede, la Bourgogne de Philippe le Bon // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. 1971. T. 129. P. 303-385; Vaughan R. Philip the Good. The Apogee of Burgundy. London, 1970; Idem. Charles the Bold. The Last Valois Duke of Burgundy. London, 1973; Idem. Philipp the Bold. The Formation of Burgundian State. New York, 1979; Armstrong C. A. J. England, France and Burgundy in the Fifteenth Century. London, 1983; Prevenier I/I/., Block-mans W. The Burgundian Netherlands. Cambridge, 1986; Schnerb B. L'Etat bourguignon 1363-1477. Paris, 1999; Small G. Local Elites and «National» Mythologies in the Burgundian Dominions in the Fifteenth Century // Building the Past / ed. R. Suntrup, J. R. Veenstra. Frankfurt am Main, 2006. P. 229-245. Некий итог этим спорам подводят Ж.-М. Коши и М. Боон в статьях, указанных в сноске 5.

809

См., например: Lacaze Y. Le role des traditions dans la genese d'un sentiment national. P. 303-385; Leguai A. Charles le Temeraire et I'histoire // Publications du centre europeen d'etudes bourguignonnes (далее – PCEEB). 1981. T. 21. P. 47-53; Millar A. Olivier de La Marche and the Herculean Origins of the Burgundians // PCEEB. 2001. T. 41. P. 67-75; Small G. Les «Chroniques de Hainaut» et les projets d'historiographie regionale en langue frangaise à la cour de Bourgogne // Les Chroniques de Hainaut ou les ambitions d'un prince bourguignon / ed. P. Cockshaw, Ch. van den Bergen-Pantens. Turnhout, 2000. P. 17-22; Idem. Local Elites and «National» Mythologies. P. 229-245; Idem. Of Burgundian Dukes, Counts, Saints and Kings (14 С. E. – c. 1500) // The Ideology of Burgundy: the Promotion of National Consciousness, 1364-1565 / ed. D. Boulton, J. R. Veenstra. Leiden, 2006. P. 151-194; Асейнов P. M. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии // Средние века. Вып. 68 (3). М., 2007. С. 80-101, а также в настоящем издании.

810

Small G. Local Elites and «National» Mythologies. P. 230, passim.

811

Принято считать, что самые большие трудности герцоги Бургундские испытывали во Фландрии, города которой (Гент, Брюгге и Ипр) являли собой ведущую политическую силу в регионе и славились своими сепаратистскими традициями. О развитии фламандских городов, их экономической и политической мощи см., например: Prevenier W., Blockmcms W. The Burgundian Netherlands; Boone M. Gent en de Bourgondische hertogen ca. 1384 – ca. 1453. Een social-politieke Studie van een staatsvormingsproces. Bruxelles, 1990; Пиренн А. Средневековые города Бельгии. СПб., 2001; Haemers J. De Gentse Opstand (1449-1453). De strijd tussen rivaliserende netwerken om het stedelijke kapitaal. Kortrijk-Heule, 2004. Однако последние исследования показывают, что и в других регионах, в частности, в графстве Бургундском (Франш-Конте), герцогам пришлось столкнуться с оппозицией своей политике. См. об этом: Bubenicek М. Entre rebellion et obeissance. L'espace politique comtois face au due Philippe le Hardi (1384-1404). Geneve, 2013.

812

Haufrieht J. Les dues de Bourgogne, comtes de Flandre, selon les enluminures de la «Chronike van den lande van Vlaendre» (fin XVе siede) // PCEEB. 1997. T. 37. P. 87-105.

813

Ibid. P. 89.

814

Haufricht J. Les dues de Bourgogne, comtes de Flandre, selon les enluminures de la «Chronike van den lande van Vlaendre» (fin XVе siede). P. 97-101.

815

См.: Vaughan R. Philip the Good. P. 29-50; Schnerb B. L'Etat bourguignon. P. 207-213. О политике герцогов Бургундских в исторических Нидерландах см.: Шатохина-Мордвинцева Г. А. Нидерланды с древнейших времен до конца XVI века. М., 2004. С. 88-111; Майзлиш А. А. Политика герцогов Бургундских в Нидерландах в конце XIV – середине XV в.: Пути формирования бургундской модели государственности: автореферат дис. … канд. ист. наук. М., 2009. С. 18-22.

816

Schnerb В. L'Etat bourguignon. Р. 214. О притязаниях герцогов Бургундских на Брабант см. также: Stein R. Philip the Good and the German Empire. The Legitimation of the Burgundian Succession to the German Principalities // PCEEB. 1996. T. 36. P. 33-47.

817

Schnerb В. L'Etat bourguignon. Р. 214-223; Vaughan R. Philip the Good. P. 274-285.

818

Dubois H. Charles le Temeraire. Paris, 2004. P. 267-268.

819

Schnerb B. L'Etat bourguignon. P. 416-417.

820

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 71-73; Krynen J. Naturei. Essai sur l'argument de la Nature dans la pensee politique à la fin du Moyen Age // Journal des savants. 1982. P. 172-173.

821

Krynen J. L'empire du roi. Idees et croyances politiques en France XIII—XV siede. Paris, 1993. P. 328-336.

822

Guenée B. L'Occident aux XIV-XV siecles. P. 130-131.

823

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции. С. 208.

824

Krynen J. L'empire du roi. P. 332.

825

Pisan Ch. de. Le Livre du corps de policie / ed. R. H. Lucas. Geneve, 1967. P. 171.

826

В западноевропейской политической мысли идеи Аристотеля начинают активно использоваться начиная с XIII в. Во Франции более широкому их распространению способствовали переводы сочинений Стагирита на французский язык (автором переводов «Этики» и «Политики» был Николя Орем). Большое влияние они оказали на развитие идеи о публичной природе власти государя. См., в частности: Хачатурян Н. А. Аристотелевское понятие «гражданин» в комментариях Н. Орезма и социальная реальность во Франции XIII—XV вв. // От Средних веков к Возрождению: сборник в честь Л. М. Брагиной. СПб., 2003. С. 19-35.

827

Krynen J. L'empire du roi. P. 333. О концепции королевской власти во Франции XIV-XV вв. см., например: Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции. С. 154-180.

828

Bartier J. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 127-156.

829

См., например: Vanderjagt A. «Qui sa vertu anoblist». The Concepts of «Noblesse» and «Chose Publicque» in Burgundian Political Thought. Groningen, 1981; Armstrong C. A. J. Les dues de Bourgogne, interpretes de la pensee politique du 15e siede // Annales de Bourgogne. 1995. T. 67. P. 5-34; Асейнов P. M. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль при бургундском дворе в 1470-е гг. (см. в настоящем издании).

830

Достаточно сравнить речь Югоне и выступление герцога на штатах Фландрии 1475 г. См.: Асейнов Р. М. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль.

831

Bartier J. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473. P. 135-138.

832

Ibid. P. 137-138. Об апелляции к «коллективной памяти» в публичных выступлениях перед представителями сословий см.: Small G., Dumolyn J. Parole d'Etat et memoire «collective» dans les pays bourguignons: les discours prononces devant des assembles representatives (XVe-XVIe siecles) // PCEEB. 2012. T. 52. P. 15-28.

833

Например: Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. VII. P. 214-215; La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. P. 25, 47.

834

Collection de documents inedits concernant l'histoire de la Belgique / ed. L. P. Gachard. Bruxelles, 1833-1835. Vol. I. P. 209. См. также: Blockmans W. «Crisme de leze mageste», les idees politiques de Charles le Temeraire // Les Pays-Bas bourguignons. Histoire et institutions. Melanges Andre Uyttebrouck / ed. J.-M. Duvosquel, J. Nazet, A. Vanrie. Bruxelles, 1996. P. 73.

835

Асейнов P. M. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 36-37, а также в настоящем издании.

836

Collection de documents inedits concernant l'histoire de la Belgique. Vol. I. P. 252.

837

Ibid.

838

Об использовании бургундскими интеллектуалами идей итальянских гуманистов и их переосмыслении см., например: Vanderjagt A. Classical Learning and the Building of Power at the Fifteenth-Century Burgundian Court // Centres of Learning. Learning and Location in Pre-Modern Europe and the Near East / ed. H. J. W. Drijvers, A. A. MacDonald. Leiden, 1995. P. 267-277; Idem. Expropriating the Past. Tradition and Innovation in the Use of Texts in Fifteenth-Century Burgundy // Tradition and Innovation in an Era of Change / ed. R. Suntrup, J. R. Veenstra. Frankfurt-am-Main, 2001. P. 177-201; Idem. The Princely Culture of the Valois Dukes of Burgundy// Princes and Princely Culture 1450-1650 / ed. M. Gosman, A. A. MacDonald, A. Vanderjagt. Leiden, 2003. T. I. P. 51-79; Асейнов P. M. Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль.

839

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль в позднесредневековой Франции. С. 130-152. См. также: Басовская Н. И. Столетняя война: леопард против лилии. М., 2002. С. 339-340 и далее; Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 145-156; Калмыкова Е. В. Образы войны в исторических представлениях англичан позднего Средневековья. М., 2012. С. 285-286 и далее; Lewis Р. S. War Propaganda and Historiography in 15th Century France and England 11 Transactions of the Royal Historical Society. 1965. Vjl/ XV. P. 1-21.

840

Например: Bartier J. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux. P. 153.

841

Ibid. P. 140, 148.

842

Ibid. P. 140-148.

843

Напомним, что в конце 1456 г. дофин Людовик (будущий король Людовик XI), опасаясь ареста по приказу отца, короля Карла VII, бежал из Гренобля ко двору Филиппа Доброго, который предоставил в его пользование резиденцию в замке Женапп. Во владениях герцога Бургундского Людовик оставался до своего вступления на французский престол в 1461 г. См.: FavierJ. Louis XI. Paris, 2001. Р. 157-185; Эре Ж. Людовик XI. Ремесло короля. М., 2007. С. 48-55.

844

Bartier J. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux. P. 140. О других сравнениях и прозвищах короля см. в настоящем издании: Асейнов Р. М. Роль прозвища в характеристике государя в сочинениях бургундских историков XV в.

845

Bartier J. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux. P. 146.

846

Ibid. P. 149.

847

Ibid. P. 149-150.

848

Дж. Бартье, автор публикации этой речи Югоне, ошибся с датировкой и локализацией заседания штатов. Он предположил, что это было в Брюсселе в январе 1473 г., тогда как в действительности канцлер произнес свою знаменитую речь на заседании штатов в апреле 1473 г. в Брюгге. См.: Actes des Etats generaux des anciens Pays-Bas / ed. J. Cuvelier, J. Dhondt, R. Doehaerd. Bruxelles, 1948. Vol. I. P. 177 (note 5).

849

Об этом велись активные переговоры с императором Фридрихом III. Более того, осенью 1473 г. в Трире во время встречи герцога и императора всё было готово для проведения коронации. И только внезапный отъезд императора разрушил планы

Карла Смелого. См.: Ehm Р. Burgund und das Reich. Spätmittelalterliche Aussenpolitik am Beispiel der Regierung Karls des Kühnen (1465-1477). Munich, 2002. S. 130-188.

850

Например: La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 61; Clercq J. du. Mémoires / ed.

F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 395-396; Escouchy M. d'. Chronique / ed.

G. du Fresne de Beaucourt. Paris, 1863-1864. Vol. I. P. 55-56. Жорж Шатлен указывает также на преимущество постоянной армии, позволяющее беспрерывно совершенствовать военные навыки. См.: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 413.

851

О военных реформах Карла Смелого см.: Viltart F. La garde et les ordonnances militaries de Charles le Temeraire, des modeles militaries? // La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un modele culturel. P. 157-181.

852

См., например: Boone M. Les dues, les villes et l'argent des contribuables: le reve d'un impöt princier permanent en Flandre ä l'epoque bourguignonne // L'impöt public et le prelevement seigneurial en France, fin XIIе – debut XVIе siede / ed. Ph. Contamine, J. Kerherve, A. Rigaudiere. Paris, 2002. P. 323-341. Любопытно, что вопреки распространенному мнению, основанному на активной официальной пропаганде Бургундского дома и сообщениях придворных хронистов (Оливье де Ла Марша, Жоржа Шатлена и других), герцоги Бургундские не были самыми богатыми государями Европы XV в. См. об этом: Lassalmonie J.-Fr. Le plus riche prince d'Occident? // La cour de Bourgogne et l'Europe. P. 63-82.

853

Подобная концепция была укоренена в общественном сознании, ее часто использовали для обоснования прав монарха на взимание налогов для содержания постоянной армии. См., например: Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции.С. 191-197.

854

См.: Zingel М. Frankreich, das Reich und Burgund im Urteil der burgundischen Historiographie des 15. Jahrunderts. Sigmaringen, 1995; Dumolyn J. Organische intellectuelen in het politieke lichaam. De Staatsideologie van de laatmiddeleeuwse Bourgondische amb-tenaren // Revue Beige de Philologie et d'Histoire. 2005. T. 83. P. 1077-1102; Idem. Justice, Equity and Common Good. The State Ideology of the Councilors of the Burgundian Dukes // The Ideology of Burgundy: the Promotion of National Consciousness. P. 1-20; Асейнов P. M. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли. С. 17-41.

855

Например: Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Geneve, 1980. P. 171, 208.

856

Chastelloin G. CEuvres. Vol. III. P. 389. Как полагает Ж.-К. Делькло, на протяжении повествования Шатлен постепенно понимает иллюзорность мирного сосуществования Французского королевства и Бургундии. См.: Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. P. 203-243.

857

Chastellain G. CEuvres. Vol. Ill . P. 421. Напомним, что в 1455-1456 гг. Жан II, герцог Алансонский, ранее участвовавший в Прагерии, но прощенный Карлом VII, договорился с англичанами об уступке им ряда крепостей в Нормандии. После открытия заговора герцог был арестован и приговорен к смертной казни, но помилован королем и помещен под арест в Лошский замок. О процессе над герцогом Алансонским см.: Contamine Ph. Le premier proces de Jean II, due d'Alengon (1456-1458): quels enjeux, quels enseignements politiques? // Power and Persuasion. Essays on the Art of State Building in Honour of W. P. Blockmans / ed. P. Hoppenbrouwers, A. Janse, R. Stein. Turnhout, 2010. P. 103-122.

858

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 477.

859

Ibid. Vol. VI. P. 223.

860

Несмотря на участие Филиппа Доброго в коронации Людовика XI и в торжественном въезде нового короля в Париж в 1461 г., когда многие приближенные герцога Бургундского получили различные должности при королевском дворе (см.: Paravicini W. Le temps retrouve? Philippe le Bon ä Paris en 146111 Paris, capitale des dues de Bourgogne / ed. W. Paravicini, B. Schnerb. Ostfildern, 2007. P. 399-469), герцогу было не суждено восстановить те позиции в королевстве, что занимали его дед Филипп Храбрый и отец Жан Бесстрашный при Карле VI. Людовик XI отнюдь не собирался «оправдывать» надежды бургундской стороны, но принялся вмешиваться во внутренние конфликты в Бургундском государстве и при бургундском дворе, поощряя городские восстания и своих сторонников при дворе герцога. Более того, бургундские хронисты были убеждены, что король замышлял убийство Карла де Шароле (будущего герцога Карла Смелого). См.: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 475.

861

С ha stell a in G. CEuvres. Vol. VII. P. 308.

862

Le Livre des trahisons de France envers la maison de Bourgogne // Chroniques relatives

ä l'histoire de la Belgique sous la domination des dues de Bourgogne (Textes frangais) / ed.

J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1873. Vol. I. P. 1-258.

863

Ibid. P. 20-21.

864

Анализ французского общества накануне и после убийства Людовика Орлеанского, а также последующих событий представлены в монографии Б. Гене: Guenée B. Un

meurtre, une societe. L'assassinat du due d'Orleans 23 novembre 1407. Paris, 1992.

865

Le Livre des trahisons de France envers la maison de Bourgogne. P. 61-61, passim.

866

Ibid P. 147.

867

Le Livre des trahisons de France envers la maison de Bourgogne. P. 147.

868

Например: La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 10; Molinet J. Chroniques / ed.

G. Doutrepont et 0. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. I. P. 187; Chastellain G. CEuvres.

Vol. VII. P. 308.

869

Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 225.

870

Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 211-212.

871

Ibid. Vol. I. P. 175.

872

Idem. Faictz et Dictz / ed. N. Dupire. Paris, 1936-1939. Vol. I. P. 92-97.

873

Ibid. Chroniques. Vol. I. P. 198.

874

Подробный анализ восприятия официальным историком наступления французских отрядов и французского короля см.: Devaux J. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996. P. 116-119, passim; Bousmar E. Duchesse de Bourgogne ou «povre desolee pucelle»? Marie face ä Louis XI dans les chapitres 45 et 46 des Chroniques de Jean Molinet // Jean Molinet et son temps / dir. J. Devaux, E. Doudet, E. Lecuppre-Desjardin. Turnhout, 2013. P. 97-113.

875

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 158.

876

Например: Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 187.

877

Например, об этом говорится в договоре между штатами герцогства и послами короля: Plancher U. Histoire generale et particuliere de Bourgogne. Dijon, 1781. Vol. IV.

Р. ccclxvj—ccclxix. См.: Richard J. Les fideles de la duchesse Marie et les soulevements de 1477-1479 dans le duche // Bruges ä Beaune. Marie, l'heritage de Bourgogne / dir. B. Schnerb. Beaune, 2000. P. 61-82.

878

Например: Caron M.-Th. Noblesse et pouvoir royal en France, XIIIе—XVIе siecles. Paris, 1994. P. 232, 287.

879

Richard J. Les fideles de la duchesse Marie et les soulevements de 1477-1479 dans le duche. P. 78.

880

Знать, особенно крупная аристократия Бургундского государства, несмотря на попытки централизации, была неразрывно связана со своей конкретной провинцией (см., например: Caron M.-Th. La noblesse dans le duche de Bourgogne 1315-1477. Lille, 1987. P. 15, 533). Это, видимо, отчасти определило, кто остался верен Бургундскому дому, а кто перешел на службу к королю. Хотя пример Оливье де Ла Марша свидетельствует о том, что это не было единственным аргументом при выборе той или иной стороны. Сам мемуарист, выходец из графства Бургундия, имел значительные территориальные владения в герцогстве, и, следовательно, лишился их, выбрав сторону наследников Карла Смелого.

881

Richard J. Les fideles de la duchesse Marie. P. 74.

882

Ранее французские хронисты также обосновывали тезис о принадлежности Бургундии и Фландрии французской короне, указывая не только на вассальную зависимость, но и на общность исторического прошлого. После 1477 г. эти концепции стали разрабатываться более тщательно, ибо необходимо было обосновать введение армии французского короля во владения Марии Бургундской. См.: Daly К. French Pretensions to Valois Burgundy: History and Polemic in the Fifteenth and Early Sixteenth Centuries // PCEEB. 2004. T. 44. P. 9-22.

883

См. публикацию материалов к посмертному процессу над Карлом: Blanchard J. Line lecture des Mémoires: Commynes et le droit (documents inedits) // Bibliotheque d'Humanisme et Renaissance. 2010. T. 72. P. 369-384.

884

Plancher U. Histoire generale et particuliere de Bourgogne. Dijon, 1781. Vol. IV. Preuves. № 269.

885

Allemand M.-Th. La reversion du duche de Bourgogne au royaume de France, vue ä travers des memoires contemporains // Cinq-centieme anniversaire de la bataille de Nancy (1477). Nancy, 1979. P. 212-220. См. также: Daly К. Jean d'Auffay: culture historique et polemique à la cour de Bourgogne // Le Moyen Age. 2006. T. 112 (3-4). P. 603-618.

886

Например: Schnerb В. L'Etat bourguignon. Р. 40-42.

887

Schnerb В. La plus grande heritiere du monde // Bruges ä Beaune. Marie, ^heritage de Bourgogne. P. 23.

888

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 298.

889

Авторы называют его «бургундским национализмом». Prevenier W., Blockmans W. The Burgundian Netherlands. P. 198-199.

890

О судьбе Арраса см.: Paravicini W. Terreur royale: Louis XI et la ville d'Arras, avril 1477 // Revue Beige de Philologie et d'Histoire. 2011. T. 89. P. 551-583.

891

Cauchies J.-M. Philippe le Beau. Le dernier due de Bourgogne. Turnhout, 2003. P. 25-40.

892

Брачный контракт, заключенный Максимилианом Габсбургом и Марией Бургундской, не предусматривал права наследования владений умершего супруга. Однако, опираясь на завещание Марии, Максимилиан объявил себя регентом при сыне, что вызвало ожесточенное сопротивление со стороны Генеральных штатов. См.: Blockmans W. Autocratie ou polyarchie? La lutte pour le pouvoir politique en Flandre de 1482 a 1492 d’après des documents inedits // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1974. T. 140. P. 257-368.

893

Из последних работ, посвященных подобного рода государствам и реформам, проводимым в них, см. исследование О. Маттеони, где ярко показано, что действия герцога Бурбонского Жана II, объединившего под своей властью территории, которые не имели языкового единства, где действовали разные правовые нормы и т. д., были направлены на консолидацию вокруг правящей династии: Matteoni О. Un prince face a Louis XI. Jean II de Bourbon, une politique en proces. Paris, 2012.

894

Ibid. P. 191; Cozzo P. La geografia celeste dei duchi di Savoia. Religione, devozioni у sacralitä in uno stato di etä moderna, secoli XVI—XVII. Bologne, 2006.

895

Согласно устоявшейся в современной историографии точке зрения, сформулированной в работах Б. Шнерба, В. Превенье и В. Блокманса (см. сноску 7), герцоги Бургундские стремились активно участвовать в делах Французского королевства одновременно с созданием собственного государства. См. об этом: Boone М. L'Etat bourguignon, un Etat inventeur ou les limites de l'invention. P. 134.

896

Хачатурян H. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 135.

897

Le privilege general et les privileges regionaux de Marie de Bourgogne pour les Pays-Bas / ed. W. Blockmans. Kortrijk-Heule, 1985.

898

Опубликовано в журнале: Вестник Московского университета. Серия 8: История. М., 2008. № 2. С. 105-122.

899

Vaughan R. Philip the Good: The Apogee of Burgundy. London, 1970. P. 304.

900

Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1866. Vol. II. P. 221-390 (хотя эта часть хроники принадлежит перу не Шатлена, а, скорее всего, Ж. Лефевра де Сен-Реми); La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. dArbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. II. P. 221-340; Escouchy M. d'. Chronique / ed. G. du Fresne de Beaucourt. Paris, 1863-1864. Vol. I. P. 368-410, 416-424, 443-451; Vol. II. P. 1-28, 80-111; ClercqJ. du. Mémoires / ed. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 1-149.

901

Фактический материал хорошо изложен в трудах известных специалистов по истории Бургундского принципата: Vaughan R. Philip the Good. P. 303-333; Schnerb B. L'Etat bourguignon 1363-1477. Paris, 1999. P. 384-391.

902

Prevenier И/., Blockmons И/. The Burgundian Netherlands. Cambridge, 1986. P. 28-29.

903

Пиренн А. Средневековые города Бельгии. СПб., 2001. С. 468.

904

Blockmans W. La repression de revoltes urbaines comme methode de centralisation dans les Pays-Bas bourguignons// Publications du Centre europeen d'Etudes bourguignonnes. 1988. № 28. P. 7.

905

Escouchy M. d'. Chronique. Vol. I. P. 368-369.

906

Chastelloin G. CEuvres. Vol. II. Р. 15.

907

Гент, Брюгге, Ипр, территория Вольного округа Брюгге (Franc de Bruges) составляли так называемые «четыре члена Фландрии».

908

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 3; La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 212.

909

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 211-212.

910

BartierJ. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107.

911

Cm: Manifeste de Philippe-Ie-Bon contre les Gantois: 31 mars 1452 // Collection de inedits concernant l'histoire de la Belgique / ed. L. P. Gachard. Bruxelles, 1834. T. II. P. 96-111.

912

Escouchy М. d'. Chronique. Vol. I. Р. 369.

913

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 213.

914

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 11.

915

Boone M. Diplomatie et violence cTEtat. La sentence rendue par les ambassadeurs et conseillers du roi de France, Charles VII, concernant le conflit entre Philippe le Bon, due de Bourgogne, et Gand en 1452 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1990. T. 156. P. 24-55.

916

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 139-143.

917

Ibid. P. 141.

918

Ibid. P. 141, 142.

919

Bartier J. Legistes et gens de finances au XVе siede. Les conseillers des dues de Bourgogne Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Bruxelles, 1955. P. 66, 69.

920

Schnerb B. L'Etat bourguignon. P. 243.

921

Paravicini W. The Court of the Dukes of Burgundy. A Model for Europe? // Princes, Patronage, and Nobility. The Court at the Beginning of the Modern Age c. 1450-1650. Oxford, 1991. P. 87.

922

Chastelloin G. CEuvres. Vol. III. P. 82-89.

923

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 245-246.

924

Хачатурян H. А. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 20-

925

Schnerb В. С Etat bourguignon. Р. 301.

926

Некоторые исследователи видят в этом сознательную политику Бургундского дома с целью не допустить складывания какой-либо оппозиционной дворянской группировки из представителей всех регионов принципата. Armstrong C.A.J. Had the Burgundian Government a Polity for the Nobility? // Armstrong C.A.J. England, France and Burgundy in the Fifteenth Century. London, 1983. P. 234-235.

927

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 282.

928

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 233.

929

Le livre des faits du bon chevalier messire Jacques de Lalaing // Chastellain G. CEuvres. Vol. VIII. P. 252.

930

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 249.

931

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 364.

932

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 309.

933

Ibid. Vol. II. P. 265.

934

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. Р. 140.

935

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 323.

936

Король Франции Иоанн II Добрый был пленен англичанами. В жестоких сражениях с гентцами о пленении не могло быть и речи. Поэтому советники герцога предложили отослать Карла, единственного законного наследника Филиппа Доброго, в Брюссель, опасаясь, как бы по роковому стечению обстоятельств не случилось несчастье и с отцом, и с сыном, что привело бы к крушению Бургундского государства (Chastellain G. CEuvres. Vol. II. Р. 277; ClercqJ. du. Mémoires. Vol. II. P. 127).

937

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 79-80.

938

Ibid. Vol. II. P. 117.

939

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 248, 255.

940

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 277.

941

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 70, 72.

942

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 236.

943

Ibid. Vol. II. Р. 235.

944

Chastelloin G. CEuvres. Vol. II. P. 364.

945

Ibid. Vol. II. P. 223-224.

946

Ibid. Vol. II. P. 229.

947

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 301.

948

Kaeuper R. W. War, Justice and Public Order: England and France in the Late Middle Ages. Oxford, 1988. P. 192.

949

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 244.

950

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 324.

951

Ibid. Vol. III. P. 22-23.

952

Ibid. Vol. II. P. 320.

953

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 242.

954

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 224.

955

Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции. С. 157-160.

956

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 61.

957

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 395-396; Escouchy M. d'. Chronique. Vol. I. P. 55-

958

Contamine Ph. Guerre, Etat et societe à la fin du Moyen Age. P. 289.

959

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 74.

960

Контамин Ф. Война в Средние века. СПб., 2001. С. 191.

961

Contomine Ph. Guerre, Etat et societe à la fin du Moyen Age. P. 531; Хачатурян H. A. Сословная монархия во Франции. С. 127-128.

962

Boone М. Diplomatie et violence d'Etat. P. 9; Plancher U. Histoire generale et particuliere de Bourgogne. Paris, 1739-1781. T. IV. P. 272-273.

963

Kervyn de Lettenhove J. Histoire de Flandre. Bruxelles, 1849. T. 4. P. 510.

964

Ibid. P. 511-512.

965

Boone М. Diplomatie et violence d'Etat. P. 15-16.

966

Escouchy M. d'. Chronique. Vol. II. P. 9-10.

967

Ibid. Vol. II. P. 12.

968

Chostelloin G. CEuvres. Vol. II. P. 309. О реакции герцога см. также: Lettre des Ambassadeurs de France au Roy, touchant la paix avec ceux de Gand // Plancher U. Histoire generale et particuliere. P. ccvj.

969

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 275.

970

La Marche О. de. Mémoires. Р. 276.

971

Kervyn de Lettenhove J. Histoire de Flandre. P. 525-526.

972

ClercqJ. du. Mémoires. Vol. II. P. 140.

973

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 330-332; Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 147-149.

974

Blockmans W. La repression de revoltes urbaines. P. 8. Описание покаяния горожан Гента можно сравнить с мирным договором Филиппа Доброго с Брюгге, где предусматривалась почти идентичная процедура (Monstrelet Е. de. Chroniques / ed. J. Buchon. Paris, 1875. P. 767).

975

См.: Хачатурян Н.А. Светские и религиозные мотивы в придворном банкете

«Обет фазана» герцога Бургундского в XV в. // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2004. С. 177-199.

976

Boone М. Diplomatie et violence d'Etat. P. 17.

977

Boone М. Diplomatie et violence d'Etat. Vol. II. P. 331-332.

978

Опубликовано в: Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки. Всеобщая история». М., 2014. № 13. С. 83-93.

979

Фруассар Ж. Хроники. 1325-1340 / пер. М. В. Аникиева. СПб., 2008. Т. 1. С. 23.

980

Речь идет о хронистах т. н. «бургундской школы» – Жорже Шатлене, Жане Молине, Оливье де Ла Марше и др. О ней см., например: Devaux J. L'historiographie bourguignonne, une historiographie aveuglante? // La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un model culturel / sous la dir. de W. Paravicini. Ostfildern, 2013. P. 83-96; Асейнов P. M. Историческая культура при дворе герцогов Бургундских: к вопросу о «бургундской школе» // Придворная культура в эпоху Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина, В. М. Володарский. М., 2014. С. 134-151.

981

Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. VI. P. 416-417.

982

MolinetJ. Chroniques / ed. G. Doutrepont et O. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. II. P. 592.

983

Ibid. Vol. II. P.589-590.

984

Monstrelet E. de. Chroniques / ed. J.-A.-C. Buchon. Paris, 1875. P. 2.

985

La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. dArbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. P. 61; Clercq J. du. Mémoires / ed. F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 395-396; Escouchy M. d'. Chronique / ed. G. du Fresne de Beaucourt. Paris, 1863-1864. Vol. I. P. 55-56.

986

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 89-90.

987

См.: DevauxJ. Jean Molinet indiciaire bourguignon. Paris, 1996. P. 71.

988

См., например, фрагмент «Хроники» Ж. Шатлена, где официальный историк, разочаровавшись в Карле Смелом и Людовике XI, упрекает всех государей в порочности и в игнорировании их непосредственных обязанностей (Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 476-477).

989

Ibid. Vol. I. P. 10-11.

990

См.: Хейзинга Й. Осень средневековья. M., 2002.

991

Вопрос об авторстве «Наставления в истинном благородстве» остается до сих пор нерешенным. Однако последние исследования Б. Стерши весьма убедительно, на наш взгляд, свидетельствуют, что автором был именно Гуго де Ланнуа. См.: Sterchi В. Hugues de Lannoy, auteur de l'Enseignement de vraie noblesse, de l'lnstruction d'un jeune prince et des Enseignements paternels // Le Moyen Age. 2004. T. 110. P. 79-117.

992

L'Enseignement de vraie noblesse. Koninklijke Bibliotheek van Belgiö. KBR 11047. fol.

5r-6v.

993

В целом этот вопрос анализируется в работах Ж. Дево и Э. Бусмара: DevauxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. P. 116-119, passim; Bousmar E. Duchesse de Bourgogne ou «povre desolee pucelle»? Marie face ä Louis XI dans les chapitres 45 et 46 des Chroniques de Jean Molinet // Jean Molinet et son temps / dir. J. Devaux, E. Doudet, E. Lecuppre-Desjardin. Turnhout 2013. P. 97-113.

994

О социальных идеях средневековых французских авторов см., например: Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV– XV вв. СПб., 2000. С. 93-152.

995

Подробнее о представлениях бургундских хронистов о функциях дворянства и городского сословия, в частности, в плане несения военной службы, см. в настоящем издании: Асейнов Р. М. Рыцари и горожане в представлениях бургундских хронистов об иерархии общества.

996

Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 195.

997

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль. С. 51-70.

998

Примеры см. в: Асейнов Р. М. Рыцари и горожане; Idem. Восстание в Генте 1452-53 гг. в бургундской историографии XV в. // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2008. № 2. С. 105-122, а также в настоящем издании.

999

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 70, 72. Подробнее см. в работах, указанных в предыдущей сноске.

1000

Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 212.

1001

Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 219-220.

1002

Ibid. Vol. I. P. 220-221.

1003

См.: DevauxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. P. 480, passim.

1004

Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 225.

1005

Ibid. Vol. I. P. 537-538.

1006

См.: Асейнов P. M. Рыцари и горожане.

1007

Подробнейший анализ темы предательства в «Хронике» Молине см.: Devaux J.

Jean Molinet, indiciaire bourguignon. P. 397-410.

1008

Например: La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 158.

1009

Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 179.

1010

Например: Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 164, 247.

1011

Louis XI. Lettres choisies / ed. H. Dubois. Paris, 1996. P. 389.

1012

MolinetJ. Chroniques. Vol. I. P. 212.

1013

Например: MolinetJ. Faictz et Dietz / ed. N. Dupire. Paris, 1936-1939. Vol. I. P. 92-93.

1014

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 34.

1015

Vaivre J.-B. de. Un primitif tire de l'oubli: le panneau de Philippe Pot de Notre-Dame de Dijon // Comptes-rendus des seances de l'Academie des Inscription et Belles-Lettres, 149-e annee. № 2. 2005. P. 843-844.

1016

Жорж Шатлен указывает на заинтересованность короля в Филиппе По. Например, на протяжении всего праздничного банкета по случаю коронации Людовик XI разговаривал с Филиппом По: Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. Р. 61.

1017

Archives departementales de la Cöte-d'Or. В 17. fol. 45v.

1018

Molinet J. Chroniques. Vol. II. P. 119.

1019

Idem. Faictz et Dietz. Vol. I. P. 79.

1020

Ibid. Vol. I. P. 88-92.

1021

Molinet J. Faictz et Dietz. Vol. I. P. 88-89.

1022

Во французском языке и дельфин, и дофин обозначаются одним словом – dauphin.

1023

Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 175.

1024

Ibid. Vol. I. P. 179.

1025

Ibid. Vol. I. P. 198.

1026

Ibid. Vol. I. P. 258.

1027

Molinet J. Chroniques. Vol. II. Р. 99.

1028

Ibid. Vol. I. P. 218.

1029

Ibid. Vol. I. P. 187.

1030

Ibid Vol. I. P. 188.

1031

Duby G. Les trois ordres ou l'imaginaire du feodalisme. Paris, 1978. P. 71.

1032

Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 33-34. Его же. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М., 2008. С. 31-227.

1033

Molinet J. Chronique / ed. G. Doutrepont et O. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. I. P. 530. Пер. Ю. П. Малинина см.: Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 95.

1034

Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. VI. P. 204.

1035

Idem. Vol. VI. P. 416-418.

1036

Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции. С. 28-43. Его же. Возникновение Генеральных штатов во Франции; Его же. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. С. 31-139; Репина Л. П. Сословие горожан и феодальное государство в Англии XIV века. М., 1979; Европейское дворянство XVI—XVII в.: границы сословия / отв. ред. В. А. Ведюшкин. М., 1997.

1037

Paravicini W. Soziale Schichtung und soziale Mobilität am Hof der Herzoge von Burgund // Francia. 1997. Bd. 5. S. 127-182.

1038

Buylaert F., Dumolyn J. Conclusion. L'importance sociale, politique et culturelle de la haute noblesse dans les Pays-Bas bourguignons et habsbourgeois (1475-1525): un etat de la question // Entre la ville, la noblesse et I'etat. Philippe de Cleves (1456-1528). Homme politique et bibliophile / ed. J. Haemers, C. van Hoorebeeck, H. Wijsman. Turnhout, 2007. P. 285, passim.

1039

См., например: Damen M. The Nerve Centre of Political Networks? The Burgundian Court and the Integration of Holland and Zeeland into the Burgundian State. 1425-1477 // The Court as a Stage. England and the Low Countries in the Later Middle Ages / ed. S. Gunn, A. Janse. Woodbridge, 2006. P. 70-84.

1040

См., например: Майзлиш А. А. Англо-фламандские торговые договоры начала XV века: к вопросу о модели бургундской государственности // Средние века. 2007. Вып.68 (3). С. 54-79.

1041

Chostelloin G. CEuvres. Vol. VI. Р. 416-417.

1042

Molinet J. Chroniques. Vol. II. P. 592.

1043

Ibid. Vol. II. P.589-590.

1044

Monstrelet E. de. Chroniques / ed. J.-A.-C. Buchon. Paris, 1875. P. 2.

1045

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 96.

1046

Prevenier W., Blockmans W. The Burgundian Netherlands. Cambridge, 1986. P. 28-29.

1047

См. о городах Фландрии и, в частности, о Генте: Boone М. Gent en de Bourgondische hertogen ca. 1384-ca. 1453. Een social-politieke Studie van een staatsvormingsproces. Bruxelles, 1990; Gand. Apologie d'une ville rebelle. Anvers, 1989.

1048

Пиренн А. Средневековые города Бельгии. СПб., 2001. С. 468. См. также: Boone М. Droit de bourgeoisie et particularisme urbain dans la Flandre bourguignonne et habsbourgeoise (1384-1585) // Revue beige de Philology et d'Histoire. 1996. T. 74. P. 707-726.

1049

О развитии городов в Италии см., например: Рутенбург В. И. Итальянский город от раннего Средневековья до Возрождения. Л., 1987; Брагина Л. М. Средневековый город Италии // Город в средневековой цивилизации Западной Европы / под ред. А. А. Сванидзе. М., 1999. Т. 1. С. 42-60.

1050

В особенности после 1435 г., когда, примирившись с Карлом VII, Филипп Добрый смог сосредоточиться на внутренней политике, в т. ч. на борьбе с городской автономией. Blockmans W. La repression de revoltes urbaines comme methode de centralisation dans les Pays-Bas bourguignons // Publications du Centre europeen d'Etudes bourguignonnes. 1988. T. 28. P. 7.

1051

См.: Haemers J. De Gentse Opstand (1449-1453). De strijd tussen rivaliserende netwerken om het stedelijke kapitaal. Kortrijk-Heule, 2004. О реакции хронистов на восстание в Генте 1452-1453 гг. см. также: Асейнов Р. М. Восстание в Генте 1452-1453 гг. в бургундской историографии XV в. // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2008. № 2. С. 105-122, а также в настоящем издании.

1052

Blockmans W. La repression des revoltes urbaines. P. 8.

1053

Boone М. La justice en spectacle. La justice urbaine en Flandre et la crise du pouvoir «bourguignon» (1477-1488) // Revue historique. 2003. Vol. 625. P. 44. См. также: Асейнов P. M. Восстание в Генте 1452-53 гг. в бургундской историографии XV в. С. 105-122; Boone М. Legislation communale et ingerence princiere: la «restriction» de Charles le Teme-raire pour la ville de Gand (13 juillet 1468) // «Faire bans, edictz et statuz»: legiferer dans la ville medievale. Sources, objets et acteurs de l'activite legislative communale en Occident ca. 1200-1500 / ed. J.-M. Cauchies, E. Bousmar. Bruxelles, 2001. P. 139-151; Paravicini W. Die zwölf «Magnificences» Karls des Kühnen // Formen und Funktionen öffentlicher Kommunikation im Mittelalter, Vortäge und Forschungen / hg. G. Althoff. Stuttgart, 2001. P. 323-327.

1054

Caron M.-T. Les nobles // Le Prince et le peuple: image de la societe du temps des dues de Bourgogne / ed. W. Prevenier, W. Blockmans. Anvers, 1998. P. 36. См. также: Paravicini W. Soziale Schichtung und soziale Mobilität am Hof der Herzoge von Burgund. S. 127-182; Boone M. Elites urbaines, noblesse d'Etat: bourgeois et nobles dans la societe des Pays-Bas Bourguignons (principalement en Flandre et en Brabant) // Liber amicorum Raphaël de Smedt / ed. J. Paviot. Louvain, 2001. Vol. 3. Historia. P. 61-85; Clercq W. de, Dumolyn J., HaemersJ. «Vivre Noblement»: The Material and Immaterial Construction of Elite-Identity in Late-Medieval Flanders: the Case of Peter Bladelin and William Hugonet // Journal of Interdisciplinary History. 2007. T. 38. P. 1-31.

1055

Например: Paravicini W. Guy de Brimeu. Der burgundische Staat und seine adlige Führungsschicht unter Karl dem Kühnen. Bonn, 1975.

1056

Bartier J. Legistes et gens de finances au XV siede. Les conseillers des dues de Bourgogne Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Bruxelles, 1955. P. 66, 69.

1057

На исключительную значимость канцлера при дворе герцогов Бургундских указывает О. де Ла Марш, отмечая, что именно этот чиновник играет ведущую роль в бюрократическом аппарате принципата: хранит большую печать, ведет заседание герцогского совета даже в присутствии самого герцога [La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. IV. P. 4.). Тем не менее не эти его функции определяли влияние канцлера при дворе, а расположение к нему самого герцога. Так, Николя Ролен, утративший благосклонность Филиппа Доброго в 1457 г., продолжал оставаться канцлером, но уже не оказывал такого влияния на политические процессы, как раньше (Cockshaw Р. Le personnel de la chancellerie de Bourgogne – Flandre sous les dues de Bourgogne de la maison de Valois (1384-1477). Courtrai-Heule, 1982. P. 8-10).

1058

Schnerb B. L'Etat bourguignon 1363-1477. Paris, 1999. P. 243.

1059

См.: Clercq W. de, DumolynJ., HaemersJ. «Vivre Noblement». P. 1-31. О биографии Гийома Югоне см.: Paravicini W. Zur Biographie von Guillaume Hugonet, Kanzler Herzog Karls des Kühnen // Festschrift für Hermann Heimpel. Göttingen, 1972. T. 2. S. 443-481; Paravicini A., Paravicini W. L'arsenal intellectuel d'un homme de pouvoir. Les livres de Guillaume Hugonet, chancelier de Bourgogne // Penser le pouvoir au Moyen Age (VIII—XV siede). Etudes d'histoire et de litterature offertes ä Frangoise Autrand. Paris, 2000. P. 261-325.

1060

Bartier J. Une crise de l'Etat Bourguignon: la reformation de 1457 // Hommage au

professeur P. Bonenfant. Bruxelles, 1965. P. 501-511.

1061

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 329-337; 456-459.

1062

Ibid. Vol. III. P. 330.

1063

Ibid. Vol. III. P. 330-331.

1064

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 13.

1065

Ibid. Vol. II. P. 310; Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции. С. 158.

1066

Molinet J. Faictz et dictz / ed. N. Dupire. Paris, 1936-1939. Vol. I. P. 47.

1067

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 82-89.

1068

Clercq J. du. Mémoires / ed. F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 245-

1069

Bortier J. Legistes et gens de finance au XV siede. P. 257.

1070

Хачатурян H. А. Сословная монархия во Франции. С. 20-28.

1071

Les chevaliers de l'ordre de la Toison d'or au XV siede / dir. R. De Smedt. Frankfurt am

Main, 2001. P. XXIV-XXV.

1072

Некоторые исследователи видят в этом сознательную политику Бургундского дома с целью не допустить складывания какой-либо оппозиционной дворянской группировки из представителей всех регионов принципата (Armstrong C.A.J. Had the Burgundian Government a Polity for the Nobility? // Armstrong C. A. J. England, France and Burgundy in the Fifteenth Century. London, 1983. P. 234-235). После 1477 г. Максимилиан Габсбург продолжил эту политику (см.: HoemersJ. Philippe de Cleves et la Flandre: la position d'un aristocrate au coeur d'une revolte urbaine (1477-1492) // Entre la ville, la noblesse et l'etat: Philippe de Cleves (1456-1528). Homme politique et bibliophile. P. 21-99.).

1073

Хачатурян H.A. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ла Марша // Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда / под ред. Н. А. Хачатурян. M.-СПб., 2001. С. 125.

1074

См., например: Vaughan R. Philip the Good. The Apogee of Burgundy. London, 1970; Idem. Charles the Bold. The last Valois Duke of Burgundy. London, 1973; RompaeyJ. van. De Grote Raad van de hertogen van Bourgondiä en het Parlement van Mechelen. Brussel, 1973.

1075

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 282.

1076

Ibid. Vol. II. P. 233.

1077

Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 195.

1078

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 268.

1079

Le livre des faits du bon chevalier messire Jacques de Lalaing // Chastellain G. CEuvres. Vol. VIII. P. 252.

1080

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 364; La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 309.

1081

Ibid. CEuvres. Vol. II. P. 265.

1082

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 140; La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 323.

1083

См.: Gaucher E. La biographie chevaleresque. Typologie d'un genre (XIII—XV siecles). Paris, 1994.

1084

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 79-80.

1085

Ibid. Vol. II. P. 117.

1086

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 248, 255.

1087

Ibid. Vol. II. P. 236.

1088

Ibid. Vol. II. P. 235.

1089

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 364.

1090

Haynin J. de. Mémoires /ed. D. D. Brouwers. Liege, 1905-1906. Vol. I. P. 181.

1091

Escouchy М. d'. Chronique / ed. G. du Fresne de Beaucourt. Paris, 1863-1864. Vol. I. P. 368-369.

1092

Chostelloin G. CEuvres. Vol. II. P. 15.

1093

См., например: Manifeste de Philippe-Ie-Bon contre les Gantois: 31 mars 1452 // Collection de documents inedits concernant l'histoire de la Belgique / ed. L. P. Gachard. Bruxelles, 1833-1835. T. II. P. 96-111.

1094

Escouchy M. d'. Chronique. Vol. I. P. 369.

1095

Lo Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 213.

1096

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 11.

1097

Boone M. Diplomatie et violence d'Etat: la sentence rendue par les ambassadeurs et conseillers du roi de France, Charles VII, concernant le conflit entre Philippe le Bon, due de Bourgogne, et Gand en 1452 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1990. T. 156. P. 24-55.

1098

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 139-143.

1099

Ibid. Vol. II. P. 140.

1100

Ibid. P. 141.

1101

Ibid. P. 141, 142.

1102

Small G., Lievois D. Les origines gantoises de Georges Chastelain (ca. 1414 – ca. 1441) // Handelingen der Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent. 1994. T. 48. P. 121-163.

1103

Наш перевод достаточно условен, т. к. сам термин «adventurier» означал в позднее Средневековье особый вид войны, целью которой являлось получение добычи, выкупа. См.: Contamine Ph. Les compagnies d'aventure en France pendant la Guerre de Cent Ans // La France aux XIV et XV siecles. Hommes, mentalites, guerres et paix. London, 1981. P. 366.

1104

Doudet E. Poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005. P. 67-68.

1105

См.: DevouxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996. P. 435, passim.

1106

Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 609, 612-614.

1107

См.: Liege et Bourgogne. Paris, 1972; Schnerb B. Jean sans Peur. Le prince meurtrier. Paris, 2005; Майзлиш А. А. Льежское восстание начала XV века и его подавление: зарождение бургундского влияния в «небургундском» княжестве // Политическая культура в исторической ретроспективе / под. ред. С. А. Васютина. Кемерово, 2009. С. 283-294. О разрушении Льежа в 1468 г. см.: Marchandisse A., Vrancken-Pirson /., Küpper J.-L. La destruction de la ville de Liege (1468) et sa reconstruction // Destruction et reconstruction des villes, du Moyen Age ä nos jours. Bruxelles, 1999. P. 69-96.

1108

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 45.

1109

Haynin J. de. Mémoires. Vol. I. P. 179-180.

1110

Ibid. Vol. II. P. 80-86.

1111

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 221.

1112

Ив этом он, безусловно, прав, учитывая, что сеньориальный режим, который установили крупнейшие города Фландрии над окрестными сельскими районами, был довольно тяжелым.

1113

Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 138.

1114

С ha stellain G. CEuvres. Vol. II. P. 223-224.

1115

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 301.

1116

Например: Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 590, 599.

1117

Ibid. Vol. I. P. 601.

1118

Ibid. Vol. I. P. 68-69.

1119

Kaeuper R. W. War, Justice and Public Order: England and France in the Late Middle Ages. Oxford, 1988. P. 192.

1120

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 402-407; Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 38-

49.

1121

Хейзинга Й. Осень Средневековья. M., 2002. С. 121.

1122

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 407.

1123

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 244.

1124

Ibid. Vol. II. P. 324.

1125

Ibid. Vol. III. P. 158.

1126

Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 179.

1127

Ibid. Vol. I. P. 258.

1128

Ibid. Vol. I. P. 538.

1129

См., например: DevauxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. P. 397-410.

1130

H. Дюпир датирует это сочинение летом (до августа) 1477 г.

1131

Molinet J. Faictz et Dietz. Vol. I. P. 92-93.

1132

MolinetJ. Chroniques. Vol. I. P. 212.

1133

MolinetJ. Faictz et Dietz. Vol. I. P. 92-94.

1134

Ibid. Vol. I. P.97.

1135

MolinetJ. Chroniques. Vol. I. P. 241.

1136

Molinet J. Chroniques. Vol. I. Р. 175-179.

1137

Ibid. Vol. I. P. 218.

1138

Ibid. Vol. I. P. 198.

1139

Ibid. Vol. I. P. 188.

1140

Lo Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 22-23.

1141

Ibid. Vol. II. P. 320.

1142

Molinet J. Chroniques. Vol. II. Р. 126-128.

1143

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 242.

1144

Molinet J. Chroniques. Vol. I. P. 50-51.

1145

Ibid. Vol. I. P. 46.

1146

La Marche О. de. Mémoires. Vol. II. P. 224.

1147

В отличие от Французского королевства, где Карл VII окончательно установил приоритет монархии в военных вопросах и положил начало существованию постоянной армии, независимо оттого, была угроза войны или нет.

1148

Контамин Ф. Война в Средние века. СПб., 2001. С. 190-191.

1149

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 61.

1150

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 395-396; Escouchy M. d'. Chronique. Vol. I. P. 55-56.

1151

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 413.

1152

Contomine Ph. Guerre, Etat et societe à la fin du Moyen Age. Etudes sur les armees des rois de France 1337-1494. Paris, 1972. P. 289.

1153

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 74.

1154

Контамин Ф. Война в Средние века. С. 191.

1155

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 89-90.

1156

В бургундской армии был распространен термин «предводитель» (conducteur), что объяснялось, видимо, итальянским влиянием (condottiere) на политику Карла Смелого в военной сфере. Выбор в пользу постоянной оплачиваемой армии был сделан также благодаря примеру военной организации венецианцев, однако герцог не продолжил свои инновации в сфере тактики (Walsh R. Charles the Bold and Italy (1467-1477). Politics and Personnel. Liverpool, 2005. P. 379-390). Де Ла Марш сообщает свою версию происхождения термина «предводитель». Герцог, по его словам, хотел быть единственным капитаном своих людей, поэтому выбрал именно это название (La Marche О. de. Mémoires. Vol. IV. P. 83).

1157

Schnerb В. L'Etat bourguignon. Р. 274.

1158

Contomine Ph. Guerre, Etat et societe à la fin du Moyen Age. P. 531; Хачатурян H. A.

Сословная монархия во Франции. С. 127-128.

1159

См.: Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции. С. 127-145.

1160

Впервые опубликовано в: Средние века. Вып. 77 (1-2). 2016. С. 233-249.

1161

Vaughan R. Philip the Bold. The Formation of the Burgundian State. Cambridge, 1962. P. 97. Подробный анализ причин и хода брабантско-гелдернских конфликтов

1162

конца XIV в., в которых участвовал Филипп Храбрый, см.: Boffa 5. Warfare in Medieval

Brabant, 1356-1406. Woodbridge, 2004. P. 29-43.

Vaughan R. Philip the Good. The Apogee of Burgundy. London, 1970. P. 62, 292.

1163

Например, сразу после заключения Аррасского мира англичане попытались заключить с Гелдерном союз против Филиппа Доброго (Vaughan R. Philip the Good. P. 74).

1164

См. Приложение 1.

1165

Les Chevaliers de l'Ordre de la Toison d'or au XVе siede. Notices bio-bibliographiques /

dir. de R. de Smedt. Frankfurt am Main, 2000. P. 140.

1166

StavelotJ. de. Chronique / publ. par A. Borgnet. Bruxelles, 1861. P. 451, 457-459.

1167

Lacaze Y. Philippe le Bon et les terres d'Empire. La diplomatic bourguignonne ä l'oeuvre еп 1454-1455 // Annales de Bourgogne. 1964. Vol. 36. P. 95. Стефан Баварский (1421-1485) – один из внуков короля Германии Рупрехта Пфалыдкого (1400-1410) из династии Виттельбахов. Был каноником в Страсбурге, Кёльне, Майнце, Шпейере и Льеже. Старший брат Стефана пфальцграф и герцог Зиммерна Фридрих (1417-1480) в 1454 г. женился на дочери Арнольда Гелдернского Маргарите (1436-1486), что объясняет поддержку, которую оказывал Стефану герцог Гелдерна.

1168

Les chevaliers de l'Ordre. P. 140.

1169

ClerqueJ. du. Mémoires/ publ. par F. baron de Reiffenberg. Bruxelles, 1823. T. 2. P. 360-361.

1170

После присоединения Гелдерна к бургундским владениям в 1473 г. Вильгельм ван Эгмонт был назначен статхаудером (наместником) Гелдерна.

1171

Les chevaliers de l'Ordre. P. 140. Дутинхем в этот период являлся одним из важных центров графства Зютфен, находившегося в личной унии с Гелдерном.

1172

Vaughan R. Charles the Bold: The Last Valois Duke of Burgundy. London, 1973. P. 112-113.

1173

Брат жены Арнольда Екатерины Клевской.

1174

Les chevaliers de l'Ordre. P. 140.

1175

Nijsten G. In the Shadow of Burgundy: The Court of Guelders in the Late Middle Ages. Cambridge, 2004. P. 144, 252-253.

1176

Les chevaliers de l'Ordre. P. 140.

1177

Ж. Бланшар в комментариях к «Мемуарам» Филиппа де Коммина указывает, что это был папа Сикст IV (9 августа 1471 – 1484) (Commynes Ph. de. Mémoires / ed. par J. Banchard. Geneve, 2007. T. II. P. 1063). Анри Дюбуа говорит о Павле II (1464 – 26 июля 1471) (Dubois Н. Charles le Temeraire. Paris, 2004. Р. 267).

1178

Dubois Н. Charles le Temeraire. P. 267-268.

1179

Замок-резиденция герцогов Бургундских в Артуа.

1180

Vaughan R. Charles the Bold. P. 115-116.

1181

Schnerb B. L'Etat bourguignon, 1363-1477. Paris, 1999. P. 417.

1182

Chastelloin G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1864. T. 3. P. 174-176.

1183

Ibid. P. 296-298. Сам герцог Филипп не присутствовал на крестинах, т. к., по сообщению Шатлена, Мария была «всего лишь девочкой».

1184

Екатерина Бурбонская (1440-1469) была внучкой герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного по женской линии и родной сестрой Изабеллы Бурбонской, второй жены Карла Смелого и матери Марии Бургундской.

1185

Chostelloin G. CEuvres. Т. 4. Р. 446-448.

1186

Ж. Кервин де Леттенхове в издании трудов Шатлена сообщает о том, что хроника второго официального бургундского историографа Жана Молине сохранила сведения о тех последних главах Шатлена, которые не дошли до нашего времени. Среди них была и глава, посвященная завоеванию Гелдерна (Chastellain G. CEuvres. Т. 5. Р. 505).

1187

Ibid. Р. 376.

1188

La Marche О. de. Les memoires de messire Olivier de la Marche, augmentes d'un estat particulier de la maison du due Charles le Hardy / ed. par M. Petitot. Paris, 1825. T. 2. P. 391.

1189

Ibid. P. 392, 393.

1190

Ibid. P. 394.

1191

La Marche O. de. Les memoires. T. 1. P. 189-190.

1192

Ibid. 190.

1193

Haynin J. de. Les memoires de messire Jean, seigneur de Haynin et de Louvegnies, chevalier. 1465-1477 / ed. par R. Chalon. Mons, 1842. T. 2. P. 214, 215, 220.

1194

Haynin J. de. Les memoires de messire Jean, seigneur de Haynin et de Louvegnies, chevalier. 1465-1477. P. 221.

1195

Коммин Ф. de. Мемуары / пер., статья и прим. Ю. П. Малинина. М., 1986. С. 124.

1196

Ibid.

1197

Ibid.

1198

Согласно каталогу Р. Смедта, Адольфа освободили фламандцы с условием, что он никогда не появится в Гелдерне и не предпримет ничего в ущерб интересам Марии Бургундской (Les chevaliers de l'Ordre. P. 140). Об освобождении Адольфа из замка в Куртре, где его содержали, пишет и де Энен. Он сообщает, что это было сделано по приказу Марии Бургундской, после чего Адольфа привезли к герцогине в Гент [Haynin J. de. Op. cit. T. 2. P. 304).

1199

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 125. После гибели Карла Смелого в битве при Нанси в 1477 г. Адольф занял сторону его дочери Марии Бургундской. Он был назначен главой войск, которые должны были взять Турне. Однако осада оказалась неудачной, и во время штурма Адольф погиб (Les chevaliers de l'Ordre. P. 141). Тома Базен сообщает, что фламандцы выбрали Адольфа своим предводителем, т. к. император Фридрих и его сын Максимилиан в это время еще находились далеко от Нидерландов, а больше защищать земли Марии от наступления французов было некому (Basin Th. Histoire des regnes de Charles VII et de Louis XI / publ. par J. Quicherat. Paris, 1857. T. 3. P. 32).

1200

Речь тут идет, вероятно, об осуждении действий Адольфа, а не Карла. В другом пассаже де Коммин объясняет, что герцог Гелдернский был «злодейски убит», оставшись без охраны, так как «Господь, видимо, не счел его пребывание в тюрьме достаточным отмщением за оскорбление, нанесенное отцу» (Коммин Ф. де. Мемуары. С. 125).

1201

Подробный разбор см.: DufournetJ. La Destruction des mythes dans les «Mémoires» de Philippe de Commynes. Geneve, 1966.

1202

Малинин Ю. П. Филипп де Коммин и его «Мемуары» // Коммин Ф. де. Мемуары. С. 419.

1203

Епископ Кёльна (1463-1480), сын курфюрста Людвига III Пфальцкого из Баварской династии (Виттельсбахов).

1204

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 125.

1205

Ibid. С. 447; Commynes Ph. de. Mémoires. Vol. II. P. 1064.

1206

«Они говорили следующее: „Как только герцог возьмет один город или закончит одну войну, он начнет другую, поскольку такой уж он человек, что никогда не удовлетворится чем-то одним (и этим он отличается от короля, ибо чем больше впутывался, тем сильнее запутывался), и лучший способ ему отомстить – предоставить свободу действий… при размерах и могуществе Германии он неизбежно вскоре истощит свои силы и потерпит полное поражение…“» (Коммин Ф. де. Мемуары. С. 125-126).

1207

Schnegg А. Bittmann (Karl). Ludwig XI. und Karl der Kühne. Die Memoiren des Philippe de Commynes als historische Quelle. 2. Band. 1. Teil. Göttingen, 1970. [Compte-rendu] // Revue Beige de Philologie et d'Histoire. 1973. T. 51. Fase. 1. Antiquite – Oudheid. P. 118-120.

1208

Тома Базен являлся одним из политических противников Людовика XI. Он принял участие в лиге Общественного блага и был вынужден покинуть свое епископство в Нормандии, занятое после поражения лиги французскими войсками (в 1471 г. он отказался от епископского титула). После этого Базен в основном жил в различных (входивших в состав бургундских владений и не относившихся к ним) княжествах Нидерландов.

1209

Basin Th. Histoire des regnes. T. 2. P. 315.

1210

Bosin Th. Histoire des regnes. T. 2. P. 316-317.

1211

Ibid. P. 316-317, 319-320.

1212

Подробнее см., например: Горбачева Л. П. Города на Сомме и борьба за политическое объединение Франции во второй половине XV века: автореферат дис. … канд. ист.

наук. М., 1955.

1213

Nijsten G. In the Shadow of Burgundy… P. 124-128.

1214

Vaughan R. Philip the Good. P. 64-65, 70-73.

1215

JonkeesA. G. Charles leTemeraire et la souverainete: quelques considerations// Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden. Den Haag, 1980. D. 95. P. 323.

1216

Basin Th. Histoire des regnes. T. 2. P. 322-324.

1217

Ibid. P. 318, см. также n. 2. Сначала в 1472 г. передача прав на управление Гелдерном была оформлена в качестве продажи, и лишь перед смертью Арнольд передал Карлу свой титул и признал его наследником.

1218

Basin Th. Histoire des regnes. T. 2. P. 324-325.

1219

Город в Пикардии, к северу от Амьена.

1220

Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hrsg. S. Dünnebeil. Stuttgart, 2009. Bd. 3. P. 34-36.

1221

Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies. P. 36.

1222

Devaux J. Olivier de la Marche, moraliste et pédagogue // Publications du Centre Européen d’Etudes Bourguignonnes. 2003. Vol. 43. P. 29–43.

1223

В схеме отражены только связи, имеющие непосредственное отношение к рассматриваемому в работе сюжету.

1224

Опубликовано в журнале: Средние века. 2007. Вып. 68 (3). С. 80-101.

1225

Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада. М., 2002. С. 31.

1226

Vaughan R. Charles the Bold. The Last Valois Duke of Burgundy. London, 1973. P. 136; Jongkees A. G. Charles le Temeraire et la souverainete: quelques consideration // Bijdragen en mededelingen betreffende de geschiendenis der Nederlanden. 1980. T. 95. P. 321.

1227

Jongkees A. G. Charles le Temeraire et la souverainete. P. 327.

1228

См. подробнее об этом: Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. De Peronne ä Nancy (1468-1477): le conflit. Bruxelles, 1996. P. 59-82.

1229

О присоединении и политике герцогов в Нидерландах см.: Шатохина-Мордвин-цево Г. А. Нидерланды с древнейших времен до конца XVI века. М., 2004. С. 88-111.

1230

Beaune С. Naissance de la nation France. Paris, 1985. P. 210-211.

1231

Krynen J. Ideal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Age (1380-1440). Paris, 1981. P. 228, 246.

1232

La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. dÄrbaumont. Vol. I—IV. Paris, 1883-1888 (далее – Mémoires).

1233

MolinierA. Les sources de rhistoire de France. Paris, 1904. Vol. 4. P. 202.

1234

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000.

1235

Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ля Марша // Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда / под ред. Н. А. Хачатурян. M.-СПб., 2001. Его же. Светские и религиозные мотивы в Придворном банкете «Обет фазана» герцога Бургундского в XV в. // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2004.

1236

Beaune С. ^utilisation politique du mythe des origines troyennes en France à la fin du Moyen Age // Lectures medievales de Virgile. Rome, 1985. P. 332.

1237

Справедливости ради необходимо отметить, что оно в действительности возникло раньше государства франков – в начале V в.

1238

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 43.

1239

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 44.

1240

Согласно данным Диодора Сицилийского, «египетский» Геракл старше «греческого» на 10 тысяч лет. Греческий герой Алкей, совершивший множество подвигов, принял имя Геракл, т. к. «следовал делам древнего Геракла». См.: Diodore de Sidle. Bibliotheque historique. Livre I. Ch. XXIV. P. 60.

1241

Исследователи отмечают, что для средневековых авторов характерна эта путаница. См.: Jung М. R. Hercule dans la litterature frangaise au XVIе siede. De I'Hercule courtois ä I'Hercule baroque. Geneve, 1966. P. 41.

1242

Beaune C. L'utilisation politique du mythe. P. 337.

1243

Например, на церковном соборе в Базеле (1433 г.) во время спора о том, кому следует занять места рядом с представителями короля Франции, Жан Жермен доказывал право послов герцога Бургундского на это тем, что Филипп Добрый является потомком Франсиона, Пепина и Карла Великого. Vaughan R. Hue de Lannoy and the Question of the Burgundian State// Das spätmittelalterliche Königtum im Europäischen vergleich. Sigmaringen, 1987. P. 339.

1244

См.: Locaze У. Le role des traditions dans la genese d'un sentiment national au XVе siede: la Bourgogne de Philippe le Bon // Bibliotheque de l'Ecole des chartes. 1971. T. 129. P. 303-385.

1245

См.: Small G. Local Elites and «National» Mythologies in the Burgundian Dominions in the Fifteenth Century// Building the Past. Frankfurt am Main, 2006. P. 229-245.

1246

Ibid. P. 243.

1247

Этот факт герцог всегда использовал в переговорах с французскими послами. См., например: Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1866. Vol.V P.453.

1248

Wielcmt Ph. Recueil des antiquites de Flandre // Recueil des Chroniques de Flandre / ed. J.-J. de Smet. Bruxelles, 1865. T. 4. P 55.

1249

Ibid. P. 100.

1250

Roos M. de. Les ambitions royales de Philippe le Bon et Charles le Temeraire: une approche anthropologique // Publication du Centre europeen d'Etudes bourguignonnes (далее – PCEEB). 1996. № 36. P. 82.

1251

Doutrepont G. La litterature frangaise à la cour de dues de Bourgogne. Geneve, 1970. P. 173.

1252

Millar A. Olivier de La Marche and the Herculean Origins of the Burgundians// PCEEB. 2001. № 41. P. 70.

1253

Cheyns-Conde M. ^adaptation des «travaux d'Hercule» pour les f§tes du mariage de Marguerite d'York et de Charles le Hardi ä Bruges en 1468 // PCEEB. 1994. № 34. P. 72.

1254

Mémoires. Vol. I. P. 20.

1255

Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М., 2001. С. 50.

1256

См., например: Eliode М. Le mythe de l'eternel retour. Paris, 1969. P. 52-53.

1257

Histoire de la Bourgogne / Sous la dir. de J. Richard. Toulouse, 1988. P. 48.

1258

Mémoires. Vol. I. P. 45.

1259

Ibid. P. 46.

1260

Mémoires. Vol. I. Р. 46-47.

1261

Орозий П. История против язычников. Кн. VI—VII. СПб., 2003. Кн. VII. 38.3.

1262

Mémoires. Vol. I. Р. 51.

1263

Mémoires. Vol. I. Р. 49.

1264

Millar A. Olivier de La Marche. P. 70, 14-75. Автор ссылается на манускрипт, находящийся в Британской библиотеке.

1265

Doutrepont G. La litterature frangaise. P. 450-451.

1266

Small G. Les «Chroniques de Hainaut» et les projets d'historiographie regionale en langue frangaise à la cour de Bourgogne // Les Chroniques de Hainaut ou les Ambitions d'un Prince Bourguignon. Turnhout, 2000. P. 18.

1267

Например, в двух манускриптах, находящихся в Национальной библиотеке Франции: BNF. MS. fr. 2200, fol. 16r-23v; BNF. MS. fr. 4907, fol. 109v-lllv.

1268

Хотя А. Р. Корсунский и Р. Гюнтер отмечают, что вопрос о том, в какой форме приняли христианство бургунды в начале V в., остается спорным. Корсунский А. Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). М., 1984. С. 85-86.

1269

Mémoires. Vol. I. Р. 49-50; Paris, BNF. MS. fr. 4907, fol. 109v.

1270

Molinet J. Chroniques / ed. G. Doutrepont et O. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. I. P. 231.

1271

Prevenier W., Blockmons W. The Burgundian Netherlands. Cambridge, 1986. P. 232.

1272

Mémoires. Vol. I. Р. 50.

1273

Schnerb В. L'Etat Bourguignon 1363-1477. Paris, 1999. P. 11-12.

1274

Апелляция к этому объединенному в воображении Карла Смелого королевству прозвучала на заседании штатов герцогства Бургундии в январе 1474 г. из уст самого герцога, обвинившего Францию в захвате королевства и его низведения до уровня герцогства. См.: Ibid. Р. 419.

1275

Еще в 1452 г. чиновники герцога утверждали, что в состав Бургундии входили как Французская Бургундия (т. е. герцогство), так и Лотарингия и Арльское королевство. Но в переговорах с императором Антуан Анерон апеллирует всё же не к Бургундскому королевству, а именно к королевству Лотаря. См.: Schneider J. Lotharingie, Bourgogne ou Provence? L'idee d'un royaume d'Entre-deux aux derniers siecles du Moyen Age // Liege et Bourgogne. Paris, 1972. P. 31-32.

1276

Doutrepont G. La litterature frangaise. P. 27.

1277

Mémoires. Vol. I. P. 52-53, 57.

1278

Ibid. P. 51.

1279

Ibid. P. 53-54.

1280

Mémoires. Vol. I. Р. 57.

1281

Ibid. Р. 12-13.

1282

Barcmte М. de. Histoire des dues de Bourgogne de la maison de Valois, 1364-1477.

Paris, 1837. Vol. I. P. 103.

1283

Mémoires. Vol. I. Р. 48. Эти сведения, видимо, также почерпнуты автором из упомянутой выше «Хроники королей, герцогов и графов…». BNF. MS. fr. 4907. fol. 109r.

1284

Mémoires. Vol. III. P. 10.

1285

Ibid. P. 132.

1286

Guenee B. L'Occident aux XIVе et XVе siecles. Les Etats. Paris, 1993. P. 113-114.

1287

См.: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 121-136.

1288

Leguai A. De la seigneurie ä l'Etat. Le Bourbonnais pendant la Guerre de Cent ans. Dijon, 1969. P. 9-10.

1289

Хачатурян H. А. Сословная монархия во Франции XIII—XV вв. М., 1989. С. 46-49.

1290

Mémoires. Vol. IV. Р. 4. См. также: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции. С. 126-128.

1291

Beaune С. Naissance de la nation France. P. 15.

1292

Guenee B. L'Occident aux XIVе et XVе siecles. P. 123.

1293

Kervyn de Lettenhove H. La Toison d'Or. Bruxelles, 1907. P. 12. См. также: Gruben Fr. de.

Les chapitres de la Toison d'Or ä l'epoque bourguignonne (1430-1477). Leuven, 1997. P. 6-7.

1294

Caron M.-Th. La noblesse dans le duche de Bourgogne 1315-1477. Lille, 1987. P. 15.

1295

Prevenier W., Blockmans W. The Burgundian Netherlands. P. 198-199. Они, в частности, утверждают, что еще в эпоху Филиппа Доброго стало развиваться чувство некоего единства, которое авторы называют «бургундским национализмом».

1296

Caron M.-Th. Noblesse et pouvoir royal en France, XIIIе—XVIе siecles. Paris, 1994. P. 232, 287.

1297

Опубликовано в сб.: Историческая память в культуре эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184-206.

1298

Guenée B. Ego, Je. L'affirmation de soi par les historiens frangais (XIV-XV s.) // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres 2005. Paris, 2005. P. 597.

1299

Zink M. La subjectivite litteraire. Autour du siede de saint Louis. Paris, 1985.

1300

Chostelloin G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Vol. I—VIII. Bruxelles, 1863-1865; Molinet J. Chronique / ed. G. Doutrepont et 0. Jodogne. Vol. I-III. Bruxelles, 1935-1937; Monstrelet E. de. Chronique / ed. J. Buchon. Paris, 1875; Escouchy M. de. Chronique / ed. G. du Fresne de Beaucourt. Vol. I-III. Paris, 1863-1864.

1301

La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Vol. I—IV. Paris, 1883-1888; Clercq J. du. Mémoires / ed. F de Reiffenberg. Vol. I—IV. Bruxelles, 1835-1836; Hay-ninJ. de. Mémoires/ed. L. Chalon. Mons, 1842.

1302

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 285-333. См. об этом: Асейнов P. M. Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена // Власть, общество, индивид в средневековой Европе / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2008. С. 398-422, а также в настоящем издании.

1303

Chostelloin G. CEuvres. Vol. V. Р. 140-149.

1304

Ibid. Vol. I. P. 10-37.

1305

Ibid. Vol. V. P. 201-206.

1306

Например: Ibid. Vol. V. P. 475.

1307

Monstrelet E. de. Chronique. P. 469-470.

1308

Chastelloin G. CEuvres. Vol. I. P. 137.

1309

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 61, 93, 138, passim.

1310

Например: Dufournet J. Commynes et l'invention cTun nouveau genre historique: les Mémoires // Dufournet J. Philippe de Commynes. Un historien ä l'aube des Temps modernes. Bruxelles, 1994. P. 17-33; Blanchard J. Commynes l'Europeen. L'invention du politique. Geneve, 1996. P. 352, 354, 362-367.

1311

Коммин Ф. de. Мемуары. M., 1986. О Коммине и его сочинении см.: Dufournet J. La destruction des Mythes dans les «Mémoires» de Ph. De Commynes. Geneve, 1966; Blanchard J. Commynes l'Europeen; Idem. Philippe de Commynes. Paris, 2006.

1312

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 15.

1313

Dufournet J. Commynes et ^invention d'un nouveau genre historique. P. 20.

1314

См. также об этом: Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 76.

1315

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 62-71.

1316

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 33-34.

1317

Devaux J. Olivier de La Marche, moraliste et pedagogue // Publications du Centre europeen d'etudes bourguignonnes. 2003. T. 43. P. 42-43.

1318

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 314-319.

1319

Ibid. Vol. I. P. 143.

1320

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 527.

1321

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 282.

1322

Напомним, что многие высокопоставленные придворные погибли, другие попали в плен, кто-то под угрозой расправы перешел на службу к королю.

1323

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 248-249.

1324

Ibid. Vol. III. P. 248-251.

1325

Ibid. Vol. IV. P. 159-160.

1326

Ibid. Vol. I. P. 13.

1327

См. об этом: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ля Марша // Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель,

среда / под ред. Н. А. Хачатурян. M.-СПб., 2001. С. 121-136.

1328

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 152-182.

1329

Например: Ibid. Vol. III. P. 31-38, passim.

1330

Clercq J. du. Mémoires. Vol. IV. P. 93-95.

1331

Например: Ibid. Vol. II. P. 79-80.

1332

Ibid. Vol. III. P.43.

1333

Chastellain G. CEuvres. Vol. III. P. 421, passim; Vol. V. P. 8-10.

1334

Clercq J. du. Mémoires. Vol. IV. P. 7-9.

1335

Ibid. Vol. I. P. 296.

1336

Chastellain G. CEuvres. Vol. I. Р. 12.

1337

Ibid. Vol. V. P.457.

1338

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 122.

1339

Chastellain G. CEuvres. Vol. I. P. 137.

1340

Ibid. Vol. V. P.311.

1341

Chastellain G. CEuvres. Vol. II. Р. 177.

1342

Delclos J.-Cl. Le temoignage de George Chastelain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Geneve, 1980. P. 19-33; Doudet E. Poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005. P. 245-246.

1343

Delclos J.-Cl. «Je donques, George Chastellain…»: de I'histoire commandee au jugement personnel // Revue des langues Romanes. 1993. T. 97. P. 84.

1344

Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. P. 94. Подобное замечание присутствует и в другом месте: Ibid. Vol. IV. Р. 473.

1345

Ibid. Vol. V. Р. 475.

1346

Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. Р. 94-96.

1347

Ibid. Vol. IV. P. 394.

1348

Ibid. Vol. III. P. 263.

1349

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 197.

1350

Ibid. Vol. IV. P. 118-119.

1351

Ibid. Vol. VI. P. 435. Подробнее об этом см.: Delclos J.-CL «Je doncques, George

Chastellain». P. 76-81.

1352

Ibid. P. 77.

1353

Chastellain G. CEuvres. Vol. VI. Р. 252.

1354

Chastellain G. CEuvres. Р. 416-417.

1355

Ibid. Р. 267.

1356

Thiry Cl. Stylistique et auto-critique: Georges Chastelain et l'«Exposition sur Verite mal prise» // Recherches sur la litterature du XV siede. Milano, 1991. P. 130-133; Delclos J.-CI. «Je donques, Georges Chastellain…». P. 81.

1357

Уваров П. Ю. История интеллектуалов и интеллектуального труда в Средневековой Европе. М., 2000. С. 25-27.

1358

Chastellain G. CEuvres. Vol. VI. Р. 328.

1359

С ha stell a in G. CEuvres. Vol. VI. P. 353-354, 281.

1360

См.: Ibid. Vol. VI. P. 274, 247.

1361

Ibid. Vol. VI. P.275.

1362

Ibid. Vol. VI. P.272.

1363

См., например: La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 10.

1364

Chastellain G. CEuvres. Vol. I. P. 12.

1365

Chastellain G. CEuvres. Vol. VI. Р. 419.

1366

Clercq J. du. Mémoires. Vol. II. P. 296-297.

1367

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 371.

1368

См.: Devaux J. La fin du Temeraire… ou la memoire d'un prince ternie par Lun des siens // Le Moyen Age. 1989. T. 95. P. 105-128.

1369

Опубликовано в сб.: Придворная культура эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина, В. М. Володарский. М., 2014. С. 134-151.

1370

Urwin К. Georges Chastelain. La vie, les oeuvres. Paris, 1937. P. 11-12; Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. Political and Historical Culture at Court in the Fifteenth Century. Woodbridge, 1997. P. 66.

1371

Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада. М., 2002. С. 382-392.

1372

Vaughan R. Philip the Good. The Apogee of Burgundy. London, 1970. P. 334.

1373

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 93-96.

1374

Придворный переводчик Давид Обер отмечал, что герцог «имел привычку, чтобы каждый день ему читали древние истории». См.: Straub R. Е. F. David Aubert, escripvain et clerc. Amst.; Atlanta, 1995. P. 83-84.

1375

См.: Doutrepont G. La litterature frangaise à la cour des dues de Bourgogne. Paris, 1909; La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne etc. Turnhout, 2000-2015; Wijsman H. La librairie des dues de Bourgogne et les bibliotheques de la noblesse dans les Pays-Bas (1400-1550) // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed.

B. Bousmanne, Fr. Johan et C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2003. Vol. II. P. 19-37; Small G. Clio à la cour de Bourgogne au XVе siede // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, T. Van Hemelryck,

C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2009. Vol. IV. P. 11-23.

1376

Straub R. E. F. David Aubert, escripvain et clerc. P. 83-84.

1377

MolinierA. Les sources de l'histoire de France des origines aux guerres d'ltalie. Vol. 4. Paris, 1904. P. 186.

1378

Подробнее об этом см.: Lacoze Y. Le role des traditions dans la genese d'un sentiment national au XVе siede, la Bourgogne de Philippe le Bon // Bibliotheque de I'Ecole des Chartes. 1971. T. 129. P. 303-385; Devaux J. Introduction. L'identite bourguignonne et l'ecriture de l'histoire // Le Moyen Age. 2006. T. 112 (3-4). P. 467-476; Асейнов P. M. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV веке // Средние века. 2007. Вып. 68 (3). С. 80-101, а также в настоящем издании.

1379

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 107-108.

1380

Главным образом в работах британского исследователя Г. Смолла. Помимо указанных выше работ см.: Small G. Local Elites and «National» Mythologies in the Burgundian Dominions in the Fifteenth Century // Building the Past. Frankfurt am Main, 2006. P. 229-245; Idem. Of Burgundian Dukes, Counts, Saints and Kings (14 С. E. – c. 1520) //The Ideology of Burgundy: the Promotion of National Consciousness, 1364-1565 / ed. D. Boulton, J. Veen-stra. Leiden, 2006. P. 151-194.

1381

MolinierA. Les sources de l'histoire de France. P. 186.

1382

Подробнее об этом см.: Асейнов Р. М. Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах// Историческая память в культуре эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184-206, а также в настоящем издании.

1383

Monstrelet Е. de. Chronique / ed. J.-A.-C. Buchon. Paris, 1875. P. 2.

1384

Ibid. P. 3.

1385

Escouchy M. d'. Chronique / ed. G. du Fresne de Beaucourt. Paris, 1863-1864. Vol. I. P. 1.

1386

Например: Dufournet J. Retour ä Georges Chastelain // Le Moyen Age. 1982. T. 88. P. 338; Le Fävre de Saint-Rämy J. Chronique / ed. F. Morand. Paris, 1876-1881. Vol. I. P. XV.

1387

Le Рёмге de Saint-Rdmy J. Chronique. Vol. I. P. 134-135. Различные отрывки из этого труда также находились в библиотеке герцогов Бургундских. Более того, Гийом Фийатр преподнес Филиппу Доброму богато украшенный манускрипт «Больших французских хроник», хранящийся сейчас в Российской Национальной библиотеке в Санкт-Петербурге.

1388

La Marche О. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. P. 184.

1389

MolinetJ. Chronique / ed. G. Doutrepont et 0. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. II. P. 594.

1390

Ibid. Vol. II. P.594.

1391

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 184.

1392

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 14-15.

1393

Ibid. Vol. I. P. 185.

1394

Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. V. P. 86.

1395

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 50.

1396

Ibid. Vol. I. P. 168.

1397

Ibid. Vol. I. P. 527.

1398

Molinet J. Chronique. Vol. II. Р. 546-548.

1399

Об этом см.: Bossuot R. Vasque de Lucène, traducteur de Quinte-Curce (1468) // Bibliotheque d'humanisme et Renaissance. 1946. Vol. 8. P. 197-245; Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la «Cyropedie» à la cour de Bourgogne. Geneve, 1974; Асейнов P. M. Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских во второй половине XV в. // «Переходные периоды» во всемирной истории и трансформация исторического знания / отв. ред. М. С. Бобкова. М., 2012. С. 188-216, а также в настоящем издании.

1400

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 184.

1401

Splendeurs de la cour de Bourgogne. Recits et chroniques / sous la dir. de D. Re-gnier-Bohler. Paris, 1995. P. 740.

1402

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. Ibid. P. 184.

1403

Chastellain G. CEuvres. Vol. VIII. Р. 261-268.

1404

Например: Ibid. Р. 266, 268.

1405

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 136.

1406

Haynin J. de. Mémoires / ed. L. Chalon. Mons, 1842. P. 254-255; 256-258.

1407

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 204-211; Emerson C. Olivier de La Marche and the Rhetoric of 15th-Century Historiography. Woodbridge, 2004. P.91.

1408

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 309.

1409

Emerson С. Olivier de La Marche. P. 99.

1410

Cp.: «Je doncques, George Chastellain, pannetier du tres-haut, tres-puissant et tres fameux prince…». Chastelloin G. CEuvres. Vol. I. P. 11; «Je doncques Olivier, seigneur de la Marche, chevalier, conseiller, maistre d'hostel…». La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 185.

1411

См.: Асейнов P. M. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 23-24, а также в настоящем издании.

1412

Le Fevre de Saint-Remy J. Chronique. Vol. I. P. 2.

1413

Ibid. Vol. I. P. 3-5.

1414

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 30-31; 46-47; Vol. III. P. 373. Подробнее см.: Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 140-141.

1415

Chastellain G. Chronique / ed. J.-CI. Delclos. Geneve, 1991. P. 275.

1416

Подробнее см.: Neve de Roden A. C. de. Les «Mémoires» de Jean de Haynin: des «memoires», un livre // «A l'heure encore de mon escrire». Aspects de la litterature de Bourgogne sous Philippe le Bon et Charles le Temeraire / ed. CI. Thiry. Louvain-Ia-Neuve, 1997. P. 46-52.

1417

A/eve de Roden А. С. de. Les «Mémoires» de Jean de Haynin: des «memoires», un livre. P. 47.

1418

Clercq J. du. Mémoires / ed. F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. I. P. 296.

1419

Эти контакты Коммина достаточно подробно описаны в его новейшей биографии: Blanchard J. Philippe de Commynes. Paris, 2006. См. также: Blanchard J. Commynes et les Italiens, lettres inedites du memorialiste. Paris, 1993; Idem. Commynes I'Europeen. [.'invention du politique. Geneve, 1996.

1420

Коммин Ф. де. Мемуары / пер. Ю. П. Малинина. М., 1986. С. 188; Commynes Ph. de. Mémoires / ed. J. Blanchard. Paris, 2001. P. 373.

1421

Коммин Ф. de. Мемуары. C. 7; Commynes Ph. de. Mémoires. P. 98.

1422

Об это см.: Blanchard J. Commynes n'a pas «trahi»: pour en finir avec une obsession critique // Revue du Nord. 2009. T. 91 (La Face noir de la splendeur: crimes, trahisons et scandales à la cour de Bourgogne aux XIVе et XVе siecles). P. 327-360.

1423

Emerson C. Olivier de La Marche. P. 105.

1424

Stein H. Etude biographique, litteraire et bibliographique sur Olivier de La Marche. Paris, 1888. P. 179. Это письмо было также опубликовано французским историком А. Дюбуа в сборнике избранных писем Людовика XI и датировано 16 октября 1478 г. См.: LouisXI. Lettres choisies/ed. Н. Dubois. Paris, 1996. P. 389.

1425

Если не считать того факта, что его основные земельные владения оказались в составе Французского королевства, однако, его достаточно отблагодарили за верность Бургундскому дому.

1426

См.: Emerson С. Olivier de La Marche. P. 106, passim.

1427

Коммин Ф. de. Мемуары. C. 183; Commynes Ph. de. Mémoires. P. 365.

1428

Lo Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 239.

1429

Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 168.

1430

La Marche O. de. Mémoires. Vol. III. P. 239-240.

1431

Коммин Ф. de. Мемуары. C. 22; Commynes Ph. de. Mémoires. P. 122.

1432

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 122-123.

1433

Коммин Ф. de. Мемуары. C. 185; Commynes Ph. de. Mémoires. P. 368-369.

1434

La Marche О. de. Mémoires. Vol. III. P. 234.

1435

Коммин Ф. де. Мемуары. С. 172; Commynes Ph. de. Mémoires. P. 347.

1436

См. также: Dufournet J. Commynes et ^invention cTun nouveau genre historique: les Mémoires // Dufournet J. Philippe de Commynes. Un historien ä Taube des Temps modernes. Bruxelles, 1994. P. 29-30; Blanchard J. Commynes l'Europeen. P. 353.

1437

Dufournet J. Commynes et ^invention d'un nouveau genre historique. P. 30.

1438

Коммин Ф. de. Мемуары. C. 191; Commynes Ph. de. Mémoires. P. 378-379.

1439

Dufournet J. Commynes et ^invention d'un nouveau genre historique. P. 20.

1440

См.: DevauxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996.

1441

Doudet E. La poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005. P. 420-421.

1442

Подробнее см.: Асейнов P. M. Субъективность в истории. С. 184-206.

1443

Molinet J. Chronique. Vol. II. Р. 593.

1444

Ibid. Vol. II. P.593.

1445

Marchello-Nizia C. L'historien et son prologue: forme litteraire et strategies discur-sives // La Chronique et l'histoire au Moyen Age. Paris, 1984. P. 13-25. См. также: Guenee B.

Ego. Je. [.'affirmation de soi par les historiens frangais (XIV-XV s.) // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres 2005. Paris, 2005. P. 597-611.

1446

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 185; Chastellain G. CEuvres. Vol. I. P. 11-12; Le Fdvre de Saint-Remy J. Chronique. Vol. I. P. 1.

1447

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. II. P. 58, 283-287; Vol. III. P. 190-191; 221-232; La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 207-238; Vol. III. P. 214-234; Molinet J. Chronique. Vol. I. P. 115-127, 277-287.

1448

Например, отурнире, который проводил Жак де Лален в Шотландии, де Ла Марш пишет со слов одного шотландца и нескольких бургундских рыцарей («…sans l'avoir personnellement veue, je l'escriptz à la verite, par le rapport d'Esossois et de ceulx de nostre party…». La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 109). Примечательно, что здесь представлены две стороны, участвовавшие в турнире, что, по всей видимости, должно было препятствовать всяческим приукрашиваниям и фальсификациям с обеих сторон.

1449

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 183, 185.

1450

Подробнее: Асейнов P. M. Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских. С. 188-216.

1451

Например, попытка объяснить происхождение названия Франция, предпринятая де Ла Маршем. См.: La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 19.

1452

Chastellain G. CEuvres. Vol. IV. P. 94-95.

1453

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. I. P. 24; Vol. VII. P. 140; La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 115; Vol. II. P. 282.

1454

Например, описание Шатленом гибели Жана Бесстрашного. См.: Chastellain G. CEuvres. Vol. I. P.24-27.

1455

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. VI. P. 336; Vol. VII. P. 112-113, 133, 328.

1456

La Marche О. de. Mémoires. Vol. I. P. 13-14; 100.

1457

Опубликовано в сб.: «Переходные периоды» во всемирной истории и трансформации исторического знания / отв. ред. М. С. Бобкова. М., 2012. С. 188-216.

1458

Molinier A. Les sources de l'histoire de France des origines aux guerres d'ltalie. Paris, 1904. Vol.4. P. 186.

1459

О библиотеке герцогов Бургундских из династии Валуа см.: Doutrepont G. La litterature frangaise à la cour des dues de Bourgogne. Paris, 1909; La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique/ed. В. Bousmanne. Turnhout, 2000-2015; Wijsman H. La librairie des dues de Bourgogne et les bibliotheques de la noblesse dans les Pays-Bas (1400-1550) // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, Fr. Johan et C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2003. Vol. II. P. 19-37.

1461

Small G. Clio à la cour de Bourgogne au XVе siede // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, T. Van Hemelryck, C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2009. Vol. IV. P. 11-23.

1462

См. о нём: Autrand F. Jean de Berry: Fart et le pouvoir. Paris, 2000.

1463

Doutrepont G. La litterature frangaise à la cour. P. 511; Thiry Cl. Preface // «A I'heure encore de mon escrire». Aspects de la litterature de Bourgogne sous Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Louvain-la-Neuve, 1997. P. 6.

1464

См.: Blanchard J. La pastorale en France aux XIV et XV siecles. Paris, 1983.

1465

См., например: Lacaze Y. Le role des traditions dans la genese d'un sentiment national au XVе siede, la Bourgogne de Philippe le Bon // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. 1971. T. 129. P. 303-385; Асейнов P. M. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV веке // Средние века. 2007. Вып. 68 (3). С. 80-101, а также в настоящем издании.

1466

Gaucher Е. La biographie chevaleresque. Typologie d'un genre (XIII—XV siecles). Paris, 1994. P. 579.

1467

Ibid. P. 578-586.

1468

См.: Naber A. Jean de Wavrin, un bibliophile du quinzieme siede // Revue du Nord. 1987. T. 69. P. 281-293; idem. Les manuscrits d'un bibliophile bourguignon du quinzieme siede, Jean de Wavrin // Revue du Nord. 1990. T. 72. P. 23-48.

1469

DevauxJ. Introduction. L'identite bourguignonne et Tecriture de l'histoire // Le Moyen Age. 2006. T. 112 (3-4). P. 470.

1470

См. подробнее об этом: Blondeau Ch. Un conquerant pour quatre dues. Alexandre le Grand à la cour de Bourgogne. Paris, 2009.

1471

Об успехе этого сочинения среди дворянства в Средние века см.: Guenée B. La culture historique des nobles. Le succes des Faits des Romains (XIIIе—XVе siecles) // La noblesse au Moyen Äge, Xle-XVe siecles. Essais à la memoire de Robert Boutruche. Paris, 1976. P. 261-288.

1472

См.: PaviotJ. Les Ducs de Bourgogne, la Croisade et I'Orient (fin XIVe-XVe siede). Paris, 2003.

1473

См.: Bossuat R. Jean Mielot, traducteur de Ciceron // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. 1938. T. 99. P. 82-124; Vanderjogt A. J. «Qui sa vertu anoblist». The Concepts of «Noblesse» and «Chose Publicque» in Burgundian Political Thought. Groninguen, 1981; idem. Expropriating the Past. Tradition and Innovation in the Use of Texts in Fifteenth-Century Burgundy // Tradition and Innovation in an Era of Change. Frankfurt-am-Main, 2001. P. 177-201; idem. The Princely Culture of the Valois Dukes of Burgundy// Princes and Princely Culture 1450-1650. Leiden, 2003. T. I. P. 51-79.

1474

См., например: Vanderjogt A. J. «Qui sa vertu anoblist»; Асейнов P. M. Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена // Власть, общество, индивид в Средневековой Европе / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2008. С. 398-422; idem. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 17-41. Также см. обе эти работы в настоящем издании.

1475

Schoysman А. Le Statut des auteurs «compile» par Jean Mielot//L'ecrit et le manuscrit à la fin du Moyen Age / ed. T. Van Hemelryck, C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2006. P. 305. Cm. также статьи Ж. Монфрена, посвященные практике перевода в Средние века: MonfrinJ. Etudes de Philologie romaine. Geneve, 2001.

1476

См.: Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la «Cyropedie» à la cour de Bourgogne. Geneve, 1974.

1477

О биографии Васко да Лусены см.: Portugal et Bourgogne au XVе siede (1384-1482). Recueil des documents extraits des archives de Bourgogne / ed. J. Paviot. Lisbonne, 1995. P. 108-111; Асейнов P. M. Лусена, Васко да // Культура Возрождения: энциклопедия / отв. ред. О. Ф. Кудрявцев. М., 2011. Т. 2. Кн. 1. С. 136-137.

1478

Оба произведения Васко да Лусены изданы лишь частично: Bossuat R. Vasque de Lucène, traducteur de Quinte-Curce (1468) // Bibliotheque d'humanisme et Renaissance. 1946. Vol. 8. P. 197-245; Faits du Grand Alexandre (traduit du moyen frangais par О. Collet) // Splendeurs de la cour de Bourgogne. Recits et chroniques / sous la dir. de D. Regnier-Bohler. Paris, 1995. P. 565-627; Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la «Cyropedie». P. 183-258.

1479

Blondeou Ch. Un conquerant pour quatre dues. P. 218.

1480

Bossuot R. Vasque de Lucène, traducteur de Quinte-Curce. P. 212.

1481

Ibid. P. 212-213; Faits du Grand Alexandre. P. 567.

1482

Герои рыцарских романов, распространенных в ту эпоху при бургундском дворе.

1483

Bossuot R. Vasque de Lucène, traducteur de Quinte-Curce. P. 213.

1484

Faits du Grand Alexandre. P. 569.

1485

Ibid. P. 567.

1486

Bossuat R. Vasque de Lucène, traducteur de Quinte-Curce. P. 212; Faits du Grand

Alexandre. P. 566.

1487

Faits du Grand Alexandre. P. 595.

1488

Faits du Grand Alexandre. P. 571.

1489

Подробнее об этом см.: Gaullier-Bougassas С. Jean Wauquelin et Vasque de Lucène. Le «roman familial» d'Alexandre et l'ecriture de l'histoire au XV siede // Cahiers de re-cherches medievales. URL: http://crm.revues.org/documentl442.html.

1490

Bossuat R. Les sources du Quinte-Curce de Vasque de Lucène // Melanges dedies à la memoire de F. Grat. Paris, 1946. Vol. I. P. 348; Faits du Grand Alexandre. P. 571.

1491

Faits du Grand Alexandre. P. 566, 595.

1492

Faits du Grand Alexandre. P. 595.

1493

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie. P. 184-185.

1494

La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. P.41.

1495

Асейнов P. M. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV в. С. 85.

1496

О стиле и дискурсе Оливье де Ла Марша см.: Хачатурян Н. А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ля Марша. С. 121-136.

1497

Palumbo G. David Aubert historien? Le recit de la bataille de Roncevaux dans les Croniques et Conquestes de Charlemaine // Le Moyen Age. 2006. T. 112 (3-4). P. 594-597.

1498

Ibid P. 597-598.

1499

Gaucher E. La biographie chevaleresque. P. 84.

1500

Faits du Grand Alexandre. P. 597.

1501

Ibid. P. 565-566.

1502

Gollet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie. P. 217.

1503

См.: Corpus Catalogorum Belgii. The Medieval Booklists of the Southern Low Countries / ed. A. Derolez etc. Bruxelles, 1997-2016; La Librairie des dues de Bourgogne; Derolez A. The Library of Raphaël de Mercatellis Abbot of St. Bavon's, Ghent 1437-1508. Ghent, 1979; Korteweg A. La librairie de Philippe de Cleves // Entre la ville, la noblesse et I'etat: Philippe de Cleves (1456-1528) homme politique et bibliophile / ed. J. Haemers, C. Van Hoorebeeck, H. Wijsman. Turnhout, 2007. P. 183-221. Van Hoorebeck C. Les bibliotheques de Philippe de Cleves, Thomas de Plaine et Philippe Wielant // Ibid. P. 223-244; Wijsman H. Les manuscrits de Pierre de Luxembourg (ca 1440-1482) et les bibliotheques nobiliaires dans les Pays-Bas bourguignons de la deuxieme moitie du XVе siede // Le Moyen Age. 2007 (3-4). 113. P. 613-637.

1504

Blondeou C. Imiter le prince? La diffusion des «Faits et gestes d'Alexandre» de Vasque de Lucène à la cour de Bourgogne // Hofkultur in Frankreich und Europa im spätmittelalter / hrsg. C. Freigang, J-C. Schmitt. Berlin, 2005. P. 185.

1505

Blondeou Ch. Un conquerant pour quatre dues. P. 222. n. 76.

1506

Faits du Grand Alexandre. P. 567-568.

1507

La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 334.

1508

Molinet J. Chronique / ed. G. Doutrepont, O. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. I. P. 59, passim.

1509

Faits du Grand Alexandre. P. 595.

1510

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie. P. 185-186.

1511

Blondeou Ch. Un conquerant pour quatre dues. P. 223-227.

1512

Об интересе герцогини к латинской литературе и ее участии в пополнении герцогской библиотеки см.: Somme М. Isabelle de Portugal, une femme au pouvoir au XVе siede. Villeneuve d'Ascq, 1998. P. 54-59, 458-459.

1513

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 78-79.

1514

См., например: Асейнов Р. М. Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах // Историческая память в культуре Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184-206, а также в настоящем издании.

1515

Подробнее см.: Асейнов Р. М. Историческая и общественно-политическая мысль в Бургундии XV в.: дис. … канд. ист. наук. М., 2008. На правах рукописи. С. 104-170.

1516

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 143.

1517

Стаф И. К. Морализованный перевод и национальная традиция в литературе раннего французского Возрождения: пример Гильома Тардифа // Перевод и подражание в литературах Средних веков и Возрождения. М., 2002. С. 176-177; Lusignan S. Le Latin etait la langue maternelle des Romains: la fortune d'un argument au XVе siede // Preludes à la Renaissance: aspects de la vie intellectuelle en France au XVе siede / ed. C. Boz-zolo et E. Ornato. Paris, 1992. P. 265-282.

1518

Beltran E. L'humanisme frangais au temps de Charles VII et Louis XI // Preludes à la Renaissance. P. 152.

1519

Например: Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1866. Vol. IV. P. 331-337.

1520

Bortier J. Legistes et gens de finances au XV siede. Les conseillers des dues

de Bourgogne Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Bruxelles, 1955. P. 277; Autrand F.

Culture et mentalite. Les librairies des gens du Parlement au temps de Charles VI // Annales

ESC. 1973. T. 28. P. 1242.

1521

Van Hoorebeck С. Les bibliotheques de Philippe de Cleves, Thomas de Plaine et Philippe Wielant. P. 223-244.

1522

Цатурова С. К. Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века. М., 2002. С. 310.

1523

См.: Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции. С. 71-88; Михайлов А. Д. Введение // Пятнадцатый век в европейском литературном развитии. Mv 2001. С. 4-5.

1524

Наиболее фундаментальным исследованием роли итальянцев при бургундском дворе остается работа Р. Уолша, написанная в 1980-х гг., но опубликованная только в 2005 г.: Walsh R. Charles the Bold and Italy (1467-1477). Politics and Personnel. Liverpool, 2005.

1525

Bartier J. Le mecenat de Charles le Temeraire // Cinq-centieme anniversaire de la bataille de Nancy (1477). Nancy, 1979. P. 56.

1526

Paravicini A., Paravicini W. L'Arsenal intellectuel d'un homme de pouvoir. P. 293-295.

1527

Beltran E., Prietzel M. Le second chancelier de I'ordre: Guillaume Fillastre II // L'Ordre de la Toison d'Or de Philippe le Bon ä Philippe le Beau (1430-1505). Ideal ou reflet d'une societe? / sous la dir. P. Cockshaw. Bruxelles, 1996. P. 119.

1528

Высказанная Й. Хёйзингой идея о наиболее полном выражении средневековых черт в бургундской культуре и ее отличиях от культуры Ренессанса с момента публикации его труда стала поводом для многочисленных дискуссий, которые усилились в последнее время. Мы не будем приводить все работы по проблеме типологии бургундской культуры (многие указанные в сносках труды так или иначе касаются этого вопроса), остановимся на двух из них: Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988; Belozerskaya М. Rethinking the Renaissance: Burgundian Arts Across Europe. Cambridge, 2002.

1529

См.: Kipling G. John Skelton and Burgundian Letters // Ten Studies in Anglo-Dutch Relations. Leiden, 1974. P. 1-29; Kipling G. The Triumph of Honour: Burgundian. Origins of the Elizabethan Renaissance. Leiden, 1977.

1530

См.: Wijsmann Н. Bibliotheques princieres entre Moyen Age et humanisme.

A propos des livres de Philippe le Bon et de Matthias Corvin et de l'interpretation du XVе siede // Mathias Corvin, les bibliotheques princieres et la genese de Г Etat moderne / ed. J.-F. Mail lard, I. Monok, D. Nebbiai. Budapest, 2009. P. 121-134; idem. Northern Renaissance? Burgundy and Netherlandish Art in the Fifteenth-Century Europe // Renaissance? Perceptions of Continuity and Discontinuity in Europe, c. 1300 – c. 1550 / ed. A. Lee, P. Peporte, H. Schnitker. Leiden, 2010. P. 269-288.

1531

Опубликовано в сб.: Люди и тексты. Исторический альманах. «Заказ» на историю? Актуализация информационного пространства прошлого. М., 2014. С. 17-32.

1532

О ней см., например: DevouxJ. Introduction. L'identite bourguignonne et l'ecriture de Thistoire // Le Moyen Age. 112 (3-4). P. 467-476; DevauxJ. L'historiographie bourguignonne, une historiographie aveuglante? // La cour de Bourgogne et I'Europe. Le rayonnement et les limites d'un modele culturel / hg. W. Paravicini. Ostfildern, 83-96.

1533

Thiry С. Stylistique et auto-critique: Georges Chastelain et l'«Exposition sur la Verite mal prise» // Recherches sur la litterature du XV siede. Milano, 1991. P. 101-135; Delclos J.-Cl. «Je donques, George Chastellain…»: de I'histoire commandee au jugement personnel // Revue des langues Romanes. № 97. P. 75-91; Асейнов P. M. Субъективность в истории: место автора в бургундских хрониках и мемуарах // Историческая память в культуре эпохи Возрождения / под ред. Л. М. Брагиной. М., 184-206, а также в настоящем издании.

1534

См., например: Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Geneve, 1980; DevauxJ. Jean Molinet, indiciaire bourguignon. Paris, 1996; Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. Political and Historical Culture at Court in the Fifteenth Century. Woodbridge, 1997; Dou-det E. Poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005.

1535

См., например: Guenee B. Copinion publique à la fin du Moyen Age d’après la Chronique de Charles VI du Religieux de Saint-Denis. Paris, 2002.

1536

Например: Marchello-Nizia С. L'historien et son prologue: forme litteraire et strategies discursives 11 La Chronique et I'histoire au Moyen Age. Paris, 1984. P. 13-25; виепёе В. Ego, Je. L'affirmation de soi par les historiens frangais (XIV-XV s.) 11 Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. Paris, 2005. P. 597-611.

1537

Small G. Georges Chastelain ä Valanciennes // Valentiana. № 4. P. 1989, 28-30.

1538

Например: Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. II. 58, 283-287; Vol. III. 190-191, 221-232.

1539

Например: La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. I. 207-238; Vol. Ill, 214-234; Molinet J. Chroniques / ed. G. Doutrepont et O. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. I, 115-127, 277-287.

1540

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 131-135. Второй канцлер ордена Золотого руна Гийом Фийатр преподнес Филиппу Доброму богато украшенный манускрипт Больших Французских хроник, хранящийся сейчас в Российской Национальной библиотеке в Санкт-Петербурге.

1541

Bousmar Е. Les emprunts de Jacques du Clercq ä Jean Chartier. Note sur l'historiographie franco-bourguignonne au 15e siede // Setra devota in memoriam Guillelmi Lourdaux/ed. W. Verbeke e.a. Leuven, 1995. P. 115-148.

1542

См.: Асейнов P. M. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV веке // Средние века. Вып. 68 (3). М., 2007. С. 80-101, а также в настоящем издании.

1543

См.: Devaux J. L'historiographie bourguignonne. Р. 87-90; Thiry Cl. L'histoire immediate: une invention du Moyen Age? Liege, 1984.

1544

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 184.

1545

Chastellain G. CEuvres. Vol. VIII. Р. 261-268.

1546

Например: Ibid. Р. 266, 268.

1547

Chostellain G. Chronique: les fragments du Livre IV reveles par ^Additional manuscript 54156 de la British Library / ed. J -Cl. Delclos. Geneve, 1991. P. 275. Хроника Лефевра де Сен-Реми была использована Шатленом для написания 2-й книги хроники: Delclos J.-CI. Jean le Fevre: l'une des sources du livre II de Georges Chastellain // Rencontres medievales de Bourgogne (XIVe-XVe siecles) / sous la dir. D. Queruel. Reims, 1991. Vol. I. P. 7-18.

1548

См.: Thiry Cl. Ville en f§te, ville en feu: presences de la ville dans les Mémoires de Jean de Haynin // Revue Beige de Philologie et d'Histoire. 78. 2000, 423-443.

1549

Например: Chostellain G. CEuvres. Vol. III. P. 134. О том, кто из придворных предоставлял информацию Шатлену, см.: Delclos J.-CI. Le temoignage de Georges Chastellain. P. 35-38.

1550

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 166. О героях, призванных продемонстрировать особый исторический путь Бургундского государства, и о легендарных предках герцогов см., например: Lacaze Y. Le role des traditions dans la genese d'un sentiment national au XV siede, la Bourgogne de Philippe le Bon // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. T. 129. 1971. P. 303-385.

1551

Таких примеров чрезвычайно много как в хронике, так и других сочинениях Шатлена. См., например: Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 216, 290-293.

1552

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 453.

1553

Например, см.: Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. P. 190-196.

1554

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 453-454.

1555

Ibid. P.454.

1556

См.: Blanchard J. Commynes et les proces politiques de Louis XI. De nouveau sur la lese-majeste. Paris, 2008; Blanchard J. Commynes n'a pas «trahi»: pour en finir avec une obsession critique // Revue du Nord. 2009. T. 91 (La Face noir de la splendeur: crimes, trahisons et scandales à la cour de Bourgogne aux XIVе et XVе siecles). 2009. P. 327-360.

1557

Caron M.-Th. La noblesse dans le duche de Bourgogne 1315-1477. Lille, 1987. P. 15, 533; Caron M.-Th. Noblesse et pouvoir royal en France, XIIIе—XVIе siecles. Paris, 1994. P. 232, 287.

1558

См., например: Асейнов Р. М. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. Вып. 73 (1-2). М., 2012. С. 24-25, 37-39, а также в настоящем издании.

1559

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 312-313. См. также: Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 2002. Р. 58.

1560

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 312-313.

1561

Ibid. Vol. VII P.306-307.

1562

Ibid. Vol. VII. P. 312.

1563

Например: Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P.141.

1564

См.: Асейнов Р. М. Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов // Французский ежегодник – 2014. М., 2014. С. 115-150, а также в настоящем издании.

1565

Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 323.

1566

См., например: Асейнов Р. М. Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских во второй половине XV в. // «Переходные периоды» во всемирной истории и трансформация исторического знания / под ред. М. С. Бобковой. М., 2012. С. 188-216, а также в настоящем издании.

1567

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. Р. 477.

1568

См.: Асейнов Р. М. Образ Филиппа Доброго.

1569

Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P.469-470.

1570

См., например: Асейнов P. M. Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу»

Ж. Шатлена // Власть, общество, индивид в средневековой Европе / под ред. Н. А. Хачатурян. М., 2008. С. 398-422, а также в настоящем издании.

1571

Об отношении Шатлена к де Круа см.: Thiry Cl. Les Croy face aux indiciaires

bourguignons: Georges Chastelain, Jean Molinet 11 Et c'est la fin pour quoy sommes ensemble.

Hommage ä Jean Dufournet. T. III. Paris, 1993. P.1363-1380.

1572

Chostelloin G. CEuvres. Vol. V. P. 154, passim.

1573

Ibid. Vol. IV. P. 234-237.

1574

О трудностях изучения общественного мнения в Средние века см., например:

Guenée B. L'opinion publique a la fin du Moyen Age. P. 8-9; Bubenicek M. Entre rebellion et obeissance. L'espace politique comtois face au due Philippe le Hardi (1384-1404). Geneve, 2013. P. 258-264.

1575

Например: Die Protokolbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Stuttgart, 2002-2009. Bd. 2. P. 120.

1576

Британский исследователь Г. Смолл отмечает, что бургундская историческая культура была «франкоцентрична», в герцогской библиотеке и собраниях представителей бургундской аристократии преобладали сочинения, повествующие об истории Французского королевства. См.: Small G. Clio à la cour de Bourgogne au XVе siede // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, T. Van Hemelryck, C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2009. Vol. IV. P. 11-23.

1577

Личность этого герцога вызывала и вызывает огромный интерес исследователей. Краткому периоду его правления посвящены многочисленные работы, написанные в том числе в жанре биографии. Укажем основные, на наш взгляд, монографии и коллективные труды, освещающие деятельность Карла Смелого: Bartier J. Charles le Temeraire. Bruxelles, 1944; Vaughan R. Charles the Bold. The Last Valois Duke of Burgundy. London, 1973; Paravici-ni W. Karl der Kühne. Das Ende des Hauses Burgund. Göttingen, 1976; Charles le Temeraire 1433-1477. Exposition organisee ä ^occasion du cinquieme centenaire de sa mort. Bruxelles, 1977; Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. De Peronne ä Nancy (1468-1477): le conflit. Bruxelles, 1996; Dubois H. Charles le Temeraire. Paris, 2004; Karl der Kühne von Burgund. Fürst zwischen europäischem Adel und der Eidgenossenschaft / hg. K. Oschema, R. C. Schwinges. Zürich, 2009.

1578

Эти речи опубликованы Л. П. Гашаром: Collection de documents inedits concernant Thistoire de la Belgique / ed. L. P. Gachard. Bruxelles, 1833-1835. Vol. I. P. 219-224; 249-259.

1579

Любопытно, что главная функция канцлера герцога, которая указывалась в документах о его назначении, – хранить герцогскую печать. Иными словами, она никак не сообщала ему каких-либо особых полномочий, а власть и влияние канцлера в государстве определялись в первую очередь той степенью доверия, которую ему оказывал сам герцог. После опалы всесильный канцлер Николя Ролен продолжил исполнять функции канцлера, однако уже не мог оказывать значительного влияния на политику герцога, хотя оставался хранителем герцогской печати. Подробнее см.: Cockshow Р. Le personnel de la chancellerie de Bourgogne-Flandre sous les dues de Bourgogne de la Maison de Valois (1384-1477). Courtrai-Heule, 1982. P. 8, passim.

1580

См. их публикации: Plcmcher U. Histoire generale et particuliere de Bourgogne. Dijon, 1781. Vol. IV. P. cclxxiv-cclxxxvij; BortierJ. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 127-156; idem. Legistes et gens de finances au XV siede. Les conseillers des dues de Bourgogne Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Bruxelles, 1955. P. 442-447.

1581

BartierJ. Un discour du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 127-156.

1582

Paravicini A., Paravicini W. L'Arsenal intellectuel d'uri homme de pouvoir. Les livres de Guillaume Hugonet, chancelier de Bourgogne // Penser le pouvoir au Moyen Age (VIII– XV siede). Etudes d'histoire et de litterature offertes ä Frangoise Autrand. Paris, 2000. P. 293-295. Подробнее о биографии Гийома Югоне см.: Paravicini W. Zur Biographie von Guillaume Hugonet, Kanzler Herzog Karls des Kühnen // Festschrift für Hermann Heimpel. Göttingen, 1972. T. 2. S. 443-481.

1583

Дело в том, что этот перечень отражает книги, находившиеся в доме Югоне в Мехелене, тогда как ему также принадлежали дома в Брюгге и Мидделбурге.

1584

См.: Autrand F. Culture et mentalite. Les librairies des gens du Parlement au temps de Charles VI // Annales ESC. 1973. T. 28. P. 1219-1244.

1585

Например: Черняк И.Х. Программа урбинской библиотеки Федерико да Монте-фельтро в контексте культуры итальянского Возрождения // Книга в культуре Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2002. С. 149-153.

1586

conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. В. Bousmanne etc. Turnhout, 2000-2015; Wijsmcm H. La librairie des dues de Bourgogne et les bibliotheques de la noblesse dans les Pays-Bas (1400-1550) // La Librairie des dues de Bourgogne. Manuscrits conserves à la Bibliotheque royale de Belgique / ed. B. Bousmanne, Fr. Johan et C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2003. Vol. II. P. 19-37; idem. Les manuscrits de Pierre de Luxembourg (ca 1440-1482) et les bibliotheques nobiliaires dans les Pays-Bas bourguignons de la deuxieme moitie du XVе siede // Le Moyen Äge. 2007 (3-4). 113. P. 613-637.

1587

См. описи коллекций бургундских чиновников и интеллектуалов, затронутых влиянием гуманистической культуры: Derolez A. The Library of Raphaël de Mercatellis Abbot of St. Bavon's, Ghent 1437-1508. Ghent, 1979; Korteweg A. La librairie de Philippe de Cleves // Entre la ville, la noblesse et I'etat: Philippe de Cleves (1456-1528) homme politique et bibliophile / ed. J. Haemers, C. Van Hoorebeeck, H. Wijsman. Turnhout, 2007. P. 183-221; Von Hoorebeck C. Les bibliotheques de Philippe de Cleves, Thomas de Plaine et Philippe Wielant // Ibid. P. 223-244;

1588

О нём см.: Prietzel M. Guillaume Fillastre der Jüngere 1400/07-1473: Kirchenfürst und herzoglich-burgundischer Rat. Stuttgart, 2001. Публикация его речей: Guillaume Fillostre D. J. Ausgewählte Werke / hg. M. Prietzel. Ostfildern, 2003.

1589

См.: Walsh R. Charles the Bold and Italy (1467-1477). Politics and Personnel. Liverpool,

1590

См. о нём: Stein Н. Un diplomate bourguignon du XV siede. Antoine Haneron // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. 1937. T. 98. P. 283-348.

1591

Ijsewijn J. The Coming of Humanism to the Low Countries // Itinerarium Italicum. The Profile of the Italian Renaissance in the Mirror of its European Transformations / ed. H. A. Oberman, T. A. Brady. Leiden, 1975. P. 219.

1592

Doudet E. La poetique de George Chastelain (1415-1475). Un cristal mucie en un coffre. Paris, 2005. P. 57.

1593

Об интересе герцогини к латинской литературе см. фундаментальную монографию М. Сомме: Somme М. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. Une femme au pouvoir au XV siede. Villeneuve d'Ascq, 1998. P. 54-59, 458-459.

1594

Charles le Temeraire 1433-1477. Exposition. P. 6.

1595

La Marche O. de. Mémoires / ed. H. Beaune et J. d'Arbaumont. Paris, 1883-1888. Vol. II. P. 334. См.: Heitmann K. Zur Antike-Rezeption am burgundischen Hof: Olivier de la Marche und der Heroenkult Karls des Kühnen // Die An tike-Rezeption in den Wissenschaften während der Renaissance / hg. A. Buck. Weinheim, 1983. S. 97-118.

1596

Charles le Temeraire 1433-1477. Exposition. Р. 6.

1597

Krynen J. L'empire du roi. Idees et croyances politiques en France XIII—XV siede. Paris, 1993. P. 179-187; Хачатурян H. A. Король-sacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в средневековой Европе (морфология понятия власти) // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2006. С. 24.

1598

См. о нём, например: Blockmans W. Manuscript Acquisition by the Burgundian Court and the Market for Books in the Fifteenth-Century Netherlands // Art Markets in

Europe, 1400-1800 / ed. М. North, D. Ormrod. 1998. P. 7-18; Jean Wauquelin: de Mons à la Cour de Bourgogne. Turnhout, 2006.

1599

Schoysman A. Le Statut des auteurs «compile» par Jean Mielot// L'ecrit et le manuscrit à la fin du Moyen Age / ed. T. Van Hemelryck, C. Van Hoorebeeck. Turnhout, 2006. P. 305. См. также статьи Ж. Монфрена, посвященные практике перевода в Средние века: Monfrin J. Etudes de Philologie romaine. Geneve, 2001.

1600

Merisalo О. Jean Wauquelin, traducteur de Gilles de Rome // Jean Wauquelin: de Mons à la Cour de Bourgogne. P. 26-27.

1601

См.: Асейнов P. M. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли // Средние века. 2012. Вып. 73 (1-2). С. 17-41, а также в настоящем издании.

1602

Vanderjagt A. Expropriating the Past. Tradition and Innovation in the Use of Texts in Fifteenth-Century Burgundy // Tradition and Innovation in an Era of Change / ed. R. Suntrup, J. R. Veenstra. Frankfurt am Main, 2001. P. 190-191.

1603

вине XV в. // «Переходные периоды» во всемирной истории и трансформации исторического знания / отв. ред. М. С. Бобкова. М., 2012. С. 188-216, а также в настоящем издании.

1604

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 185.

1605

Ibid. 184,40.

1606

Porovicini W. Karl der Kühne. Das Ende des Hauses Burgund. P. 26-38.

1607

Paravicini A., Paravicini W. L'Arsenal intellectuel d'un homme de pouvoir. P. 261. Cm. также статьи В. Паравичини, посвященные этим ключевым элементам т. н. «новой политической теории»: Paravicini W. Ordre et regle. Charles le Temeraire en ses ordon-nances de l'hötel // Comptes rendus des seances de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres 1999. P. 1999. P. 311-359; idem. Die zwölf Magnificences Karls des Kühnen // Formen und Funktionen öffenlicher Kommunikation im Mittelalter. Sigmaringen, 2001. S. 319-395.

1608

Bartier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Ёtats Generaux de 1473. P. 135.

1609

О нём и его интерпретации «Политики» Аристотеля см.: Хачатурян Н. А. Аристотелевское понятие «гражданин» в комментариях Н. Орезма и социальная реальность во Франции XIII—XV вв. // От Средних веков к Возрождению: Сборник в честь Л. М. Брагиной. СПб., 2003. С. 19-35.

1610

Barrier J. Legistes et gens de finances au XV siede. P. 442-443.

1611

Bartier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473. P. 135.

1612

Хачатурян H. А. Аристотелевское понятие «гражданин» в комментариях Н. Орезма. С. 24.

1613

Bartier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473. P. 136-137.

1614

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 186-187.

1615

Paravicini A., Paravicini W. L'Arsenal intellectuel d'un homme de pouvoir. P. 297.

1616

Gollet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 138.

1617

Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции XIV-XV вв. СПб., 2000. С. 71-73.

1618

Gachard L. Р. Collection des documents. Р. 257.

1619

Van RompaeyJ. De Grote Raad van de hertogen van Boergondiä en het Parlement van Mechelen. Bruxelles, 1973. P. 493-494.

1620

Об этом подробнее см., например: Блок М. Короли-чудотворцы: Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии. М., 1998; Хачатурян Н. А. Король-sacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в средневековой Европе. С. 19-28; Стукалова Т. Ю. «Посланная небом в великой тайне…»: Орифламма и церемония ее поднятия во Франции (вторая половина XIV – начало XV в.) // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / отв. ред. Н. А. Хачатурян М., 2004. С. 200-215.

1621

Leguai А. Les «Etats» princier en France à la fin du Moyen Age // Annali della Fondazione Italiana per la Storia Amministrativa. 1967. № 4. P. 133.

1622

Tucoo-Chala P. Gaston Febus et la vicomte de Bearn (1343-1391). Bordeaux, 1959. P. 51.

1623

Gaucher E. La Biographie chevaleresque. Typologie d'un genre (XIII—XV siecles). Paris, 1994. P. 578.

1624

Blockmans W. «Crisme de leze mageste», les idees politiques de Charles le Teme-

raire // Les Pays-Bas bourguignons. Histoire et institutions. Melanges Andre Uyttebrouck.

Bruxelles, 1996. P. 73

1625

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 187.

1626

Armstrong C.A.J. Les dues de Bourgogne, interpretes de la pensee politique du

15e siede // Annales de Bourgogne. 1995. T. 67. P. 9-11.

1627

См.: La Marche O. de. Mémoires. Vol. II. P. 330-332; Clercq J. du. Mémoires / ed.

F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1835-1836. Vol. II. P. 147-149

1628

Gachard L. P. Collection des documents. P. 209.

1629

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 186-

1630

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 185-186.

1631

Gachard L. P. Collection des documents. P. 221.

1632

См. подробнее об этом: Асейнов Р. М. «Божьей милостью герцог Бургундии…».

1633

Vonderjagt А. «Qui sa vertu anoblist». The Concepts of «Noblesse» and «Chose Publicque» in Burgundian Political Thought. Groningen, 1981. P. 59.

1634

Gallet-Guerne D. Vasque de Lucène et la Cyropedie à la cour de Bourgogne. P. 280.

1635

La Marche O. de. Mémoires. Vol. IV. P. 4.

1636

Ibid. P. 252.

1637

Стоит отметить, что все попытки установить постоянный налог терпели неудачу из-за сопротивления подданных, и никакие увещевания герцогов, утверждавших, что эти налоги необходимы для защиты общего блага, не имели результата. Единственное, чего они смогли добиться, – это право взимания налога в течение б лет. См.: Schnerb В. ПEtat bourguignon 1363-1477. Paris, 1999. Р. 256.

1638

Gachard L. P. Collection des documents. P. 252.

1639

Ibid. P. 253.

1640

Ibid. P. 222.

1641

Bortier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473. P. 140.

1642

Ibid. P. 149.

1643

Ibid. P. 148-149.

1644

Ibid. P. 140.

1645

Gachard L. Р. Collection des documents. Р. 252.

1646

Ibid. Р. 222.

1647

Ibid. Р. 250.

1648

Ibid. Р. 257.

1649

Discours du due aux deputes des trois etats de Flandre qu'il avait fait assembler ä Bruges//Ibid. P. 256-257.

1650

Например, казнь бастарда де Амейд, вызвавшая широкий резонанс в бургундском обществе. См.: Chastellain G. CEuvres / ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1863-1865. Vol. V. P.397-405.

1651

Discours du due aux deputes des trois etats de Flandre qu'il avait fait assembler ä Bruges.

P. 258; Basin Th. Histoire de Louis XI / ed. Ch. Samaran. Paris, 1963-1972 Vol. II. P. 352.

1652

Basin Th. Histoire de Louis XI. P. 352.

1653

См. в настоящем издании: Асейнов Р. М. Рыцари и горожане в представлениях бургундских хронистов об иерархии общества.

1654

Boone М. Diplomatie et violence d^tat: la sentence rendue par les ambassadeurs et conseillers du roi de France, Charles VII, concernant le conflit entre Philippe le Bon, due de Bourgogne, et Gand en 1452 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1990. T. 156. P. 17.

1655

Boone М. Destroying and Reconstructing the City: The Inculcation and Arrogation of Princely Power in the Burgundian-Habsburg Netherlands (14th-16th Centuries) // The Propagation of Power in the Medieval West / ed. M. Gosman, A. Vanderjagt, J. Veenstra. Groningen, 1997. P. 4.

1656

Lecuppre-Desjordin E. La ville des ceremonie. Essai sur la communication politique dans les anciens Pays-Bas bourguignons. Turnhout, 2004. P. 54.

1657

Boone M. Charles leTemeraireface au monde urbain: ennemis jures etfatals?// Karl der Kühne von Burgund. Fürst zwischen europäischem Adel und der Eidgenossenschaft. P. 188.

1658

См., например: Krynen J. L'empire du roi. P. 390-395

1659

Брагина Л. M. Итальянский гуманизм эпохи Возрождения: Идеалы и практика культуры. М., 2002. С. 141.

1660

Цатурова С. К. «Король – чиновник, священная особа или осел на троне?»: представления об обязанностях короля во Франции XIV-XV вв. // Искусство власти. Сборник в честь профессора Н. А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 128-131.

1661

Vanderjagt А. «Qui sa vertu anoblist». P. 59.

1662

Подробнее об интерпретации текстов итальянских гуманистов при бургундском дворе см.: Vanderjagt A. The Princely Culture of the Valois Dukes of Burgundy // Princes and Princely Culture 1450-1650 / ed. M. Gosman, A. A. MacDonald; A. Vanderjagt. Leiden, 2003. T. I. P. 75-79; Vanderjagt A. Expropriating the Past. Tradition and Innovation in the Use of Texts in Fifteenth-Century Burgundy. P. 193-197.

1663

Среди таких трудов особое место принадлежит трактатам Жильбера де Ланнуа (некоторые из них в настоящее время приписываются его брату Гуго), которые заслуживают отдельного рассмотрения. Частично они были опубликованы в XIX в.: Lannoy G. de. CEuvres/ed. Ch. Potvin. Louvain, 1878.

1664

Blockmans W. «Crisme de leze mageste», les idees politiques de Charles le Temeraire. P.78.

1665

См.: Асейнов P. M. «Божьей милостью герцог Бургундии…».

1666

Wielcmt Ph. Recueil des Antiquites de Flandre. P. 55.

1667

Die Protokolbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / hg. S. Dünnebeil. Bd 2. Das Ordensfest 1468 in Brügge unter Herzog Karl dem Kühnen. Stuttgart, 2003. P. 120.

1668

Molinet J. Chronique / ed. G. Doutrepont et 0. Jodogne. Bruxelles, 1935-1937. Vol. I.

P. 139, 145, 157.

1669

Ibid. Vol. I. P. 163.

1670

Small G. George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy. Political and Historical

Culture at Court in the Fifteenth Century. Woodbridge, 1997. P. 194-195.

1671

Chostel lain G. CEuvres. Vol. V. P. 469-470.

1672

Ж.-М. Коши предлагает читать слово «valoir», которое использует Оливье

1673

де Ла Марш, как «vouloir» (Cauchies J.-M. Louis XI et Charles le Hardi. P. 154. n. 78). Однако, на наш взгляд, бургундский автор всё же хотел подчеркнуть неосмотрительность герцога, поэтому мы предлагаем перевод «самоуверен». Впрочем, даже если переводить его как «хотел», то эта фраза будет иметь такой же смысл, ибо он очевиден из дальнейшего повествования и всего творчества де Ла Марша. См. также: Heitmann К. Zur Antike-Rezeption am burgundischen Hof: Olivier de la Marche und der Heroenkult Karls des Kühnen.S. 112-113.

La Marche O. de. Mémoires. Vol. I. P. 122-123.

1674

Molinet J. Faictz et dictz / ed. N. Dupire. Paris, 1936-1939 Vol. I. P. 235.

Content

Ренат Асейнов
При дворе герцогов Бургундских. История, политика, культура XV века

Страна «Великих герцогов Запада» и ее исследователь

Научное творчество Р. М. Асейнова (19.09.1982 – 22.04.2015) в контексте отечественной медиевистики

Часть I «Милостью Божьей герцог Бургундии…»

Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена

«Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о власти герцога в бургундской политической мысли

Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов

Роль прозвища в характеристике государя в сочинениях бургундских историков XV в.

Карл Смелый и дидактическая литература при бургундском дворе

Часть II В окружении герцога: элита бургундского двора

От бургундского двора ко двору короля Франции: Филипп По, сеньор де Ла Рош)

Собирательство и меценатство в среде бургундского дворянства во второй половине XV в.: великий сенешаль Бургундии Филипп По (ок. 1428–1493)

Филипп де Коммин и галеас «Нотр– Дам Сент–Мари»: два документа из коллекции Н. П. Лихачёва

«Весь Ваш, Филипп де Коммин»: письмо Филиппа де Коммина к Чикко Симонетта из коллекции Н. П. Лихачёва

Часть III Герцоги и их подданные

Бургундская общность и проблемы ее идентификации в XV в.

Восстание в Генте 1452–1453 гг. в бургундской историографии XV в.

«Одряхлевшее дворянство» и «Община»: бургундские земли перед лицом французской агрессии в 1477 г.

Рыцари и горожане в представлениях бургундских хронистов об иерархии общества

Отношения Бургундии и Гелдерна в 60-70–е гг. XV в. в освещении бургундских хронистов

Часть IV Придворные историографы: политика и мифология

Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV в.

Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах

Историческая культура при дворе герцогов Бургундских: к вопросу о «бургундской школе»

Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских во второй половине XV в.

«Хроника» Жоржа Шатлена: информационная среда и проблема «заказа»

Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль при бургундском дворе в 1470–е гг.

Научные труды Р. М. Асейнова

Происхождение иллюстраций

Примечания