Мурат Куриев

Ватерлоо. Битва ошибок

© Куриев М. М., 2019

© Жакевич В.Е., оформление, 2019

© ИПО «У Никитских ворот», 2019

* * *

Война, конечно, дело мужское, но эту книгу я посвящаю самым дорогим для меня женщинам – моей матери, моей сестре Гале, моей дочери Митте, моим внучкам Зое и Нине и моей жене Маше

Я глубоко признателен всем, кто помог мне издать эту книгу. Особая благодарность – Виталию Боброву, Михаилу Годину, Сергею Ерженкову, Евгению Матонину, Денису Онацику и Федору Палехову. И, конечно, замечательному художнику Вадиму Жакевичу.

Сражение… Понимаете ли вы, господа, истинный смысл этого слова? Между битвами проигранными и выигранными – королевства и империи! Весь мир! Или ничего…

Наполеон

Оставьте Ватерлоо в покое. Таким, каким оно было.

Веллингтон

Пролог

Жан-Мартен Пети в армию ушел добровольцем, в двадцать лет. С Наполеоном – с итальянского похода, последний раз ранен под Ваграмом. Дослужился до бригадного генерала, стал командиром 1-го полка пеших гренадеров Императорской гвардии. Здесь, на площади двора Белой Лошади во дворце Фонтенбло, стояли его солдаты.

«Лучшие из лучших», гвардейцы императора. Только он один мог отдать команду «Гвардию – в огонь!». И тогда «старые ворчуны» сметали всё на своем пути… Но сегодня, 20 апреля 1814 года, всё по-другому. Наполеон – уже не император, он не поведет их в бой, он скажет… Что он скажет? Они ждут, они знают, что видят его в последний раз. Генерал Пети стоит перед строем, как положено командиру. И волнуется, как никогда в своей жизни.

Одиннадцать часов. Вот он! Появился на крыльце! В знаменитой шляпе, которую носил только он, в зеленом мундире гвардейских егерей. Никакой свиты из маршалов рядом с ним, лишь два генерала, которые отправятся с Наполеоном на Эльбу. Бертран, его бывший адъютант, и Друо – гений артиллерии. Зато здесь назначенные союзниками комиссары, по одному от каждого из «победителей». Впрочем, у них хватило такта для того, чтобы быстро пройти к стоявшим поодаль повозкам.

Гвардия встретила его так, как надо. Пети командует войскам «на караул», барабанщики выбивают дробь «в поход», трубачи играют «приветствие императору». И сразу – тишина. Гнетущая, в которой слышно лишь похрапывание лошадей в упряжках.

Пети идет навстречу Наполеону, они встречаются посреди двора. Император – а для них он навсегда император – будет говорить. Он произносит речь, совсем короткую. И никто не может поручиться за точность слов. Всё, что мы знаем, наспех записал Пети вскоре после отъезда Наполеона.

«Офицеры, унтер-офицеры и солдаты моей Старой гвардии, я прощаюсь с вами! Двадцать лет вы шли вместе со мной по дороге славы… Союзные державы вооружили всю Европу против меня. Часть армии предала свой долг и саму Францию… Но ей уготована теперь другая судьба. Мне пришлось пожертвовать своими самыми дорогими интересами. С вами и с теми храбрецами, что остались верны мне, я мог бы воевать еще три года. Но это принесло бы несчастье Франции, что противоречит целям, которые я поставил перед собой. Будьте верны новому государю, которого Франция себе избрала. Не покидайте дорогую Родину, она так долго страдала!

Не надо сожалеть о моей судьбе. Я всегда буду чувствовать себя счастливым, зная, что счастливы вы. Я мог бы умереть – это очень легко. Но я останусь жить! Для того, чтобы написать о том, что мы сделали вместе».

Наполеон замолчал, и не выдержавший напряжения генерал Пети взмахнул шпагой и крикнул: «Да здравствует император!» В ответ раздался восторженный рев.

Наполеон поднял руку. Голос его звучал уже не так громко, как раньше. «Я хотел бы всех вас прижать к своей груди, но не могу этого сделать. Я обниму вашего генерала». Наполеон крепко обнял Пети и махнул рукой. «Дайте мне „орла“».

Императору принесли знамя. «Я поцелую это знамя, которое нас всех объединяло, а значит – каждого из вас, храбрецы». Наполеон троекратно поцеловал знамя и совсем тихо сказал: «Прощайте, дети мои!»

Опустив голову, он быстрым шагом направился к повозкам. Старая гвардия сломала строй. «Лучшие из лучших» не скрывали слез, бросали в воздух медвежьи шапки и кричали: «Да здравствует император!»

О чем он думал по пути из Фонтенбло до Фрежюса? Что чувствовал? Рядом с ним были люди, они даже оставили воспоминания, но сколько в них правды?

Вот в трактире, в маленькой деревушке Ля-Калад он сел обедать. Ни хозяин, ни хозяйка якобы не узнали Наполеона. Трактирщица всё время говорила гостю, что очень надеется на народ, который покончит с бывшим императором прежде, чем он доберется до моря. А гость поспешно с ней соглашался.

Хотите – верьте, хотите – нет. Менялось ли у Наполеона настроение? Конечно! Опасался ли он за свою судьбу? Наверняка. Он вообще окончательно успокоился только на Эльбе, в тот день, когда на остров прибыли наконец те гвардейцы, которых ему разрешили взять с собой.

Чуть меньше тысячи человек. Их назвали «батальоном Эльбы». Новое знамя, новые знаки отличия. Но в шапках у гвардейцев припрятаны старые императорские кокарды. Так, на всякий случай…

Введение

«Я всегда отвечал отказом на предложение написать историю битвы при Ватерлоо. Но если кто-то напишет правдивую историю сражения, что станет с репутацией половины из тех, кто в нем участвовал? Кто заслужил ее своей храбростью, но совершал промахи и ошибки? Если всё это станет достоянием гласности, будут ли их тогда считать героями?»

Он все-таки выдал эту тайну. У Веллингтона было много недостатков, но человек он честный и прямой. Именно по этой причине его политическая карьера не задалась. Ну какой политик из человека, который говорит то, что думает?

Железный герцог первым признал, что Ватерлоо – битва ошибок. Он сам их наделал немало. Казалось бы, победителей не судят, но Веллингтон и не хотел, чтобы судили проигравших. Потому что он там был, потому что знал, что Ватерлоо – не просто сражение, а настоящая человеческая драма. Битва, где все «на тоненького», где все совершают промахи и вопрос лишь в том, кто сделает это последним.

Он победил Наполеона единственный раз в жизни, но никогда не гордился этой победой. Веллингтон много и охотно рассказывал о войне на Пиренеях и отмалчивался, когда речь заходила о Ватерлоо.

Наполеон, напротив, пространно рассуждал о своей последней битве. И об ошибках – тоже, но – не своих. Что тоже вполне в его стиле. А окончательный вердикт просто крик души. «Как, как такое могло случиться? Всё, что должно было удаться, провалилось!»

Простоватый Блюхер, который, по сути, и решил исход сражения, ни в какие тонкости не вдавался. «Мы здорово ему наподдали!» – примерно так он говорил о Ватерлоо.

Итак, Веллингтон – молчал, Наполеон – недоговаривал, Блюхер – сказал то, что сказал. Ломайте копья! И ведь сломали – на три Столетних войны хватит!

Историки такой народ. У них на двоих – три разных мнения. До сих пор спорят, что было бы, если бы французские кирасиры смяли британские каре до прихода пруссаков. Да ничего особенного.

Ну продлились бы «Сто дней» еще на сто, а дальше?

Никто бы не всколыхнулся, Европа устала от войн, да и от Наполеона – тоже. Вот что главное. Император мог поднять на борьбу Францию, не более того.

А что могла Франция? Да, многие вспоминают замечательный аргумент, про «сапоги 1793 года». Только воюют ведь люди, а не сапоги.

В 1815-м, уже для похода в Бельгию, император собрал всё лучшее из того, что имел. А через пару-тройку месяцев его противники выставили бы против него армии, превосходившие силы Наполеона многократно. Причем в решимости покончить с императором, теперь уже навсегда, у них недостатка тоже не было. Эти люди занимались послевоенным устройством мира, мира без Наполеона. Возвращение императора в их планы не входило. Совсем.

Но почему же тогда битва, которая в стратегическом плане мало что решала, стала самой знаменитой в мировой истории? Почему люди так яростно спорят о Ватерлоо?

Потому что Ватерлоо – это символ. Символ конца великой эпохи, которая началась в тот роковой для Людовика XIV день, когда он распорядился созвать Генеральные штаты, а закончилась поздним вечером 18 июня 1815 года, когда Наполеон покидал плато Мон-Сен-Жан под охраной Старой гвардии.

Примерно четверть века… Период, равного которому в истории человечества не было и не будет. Время страха и надежд, триумфа и трагедий, сокрушительных провалов и грандиозных свершений. Время, когда гении и злодейство вполне совместимы, время, которое настолько богато героями, что ты сам выбираешь, кого можно считать таковым.

И вот – Ватерлоо. Жирная точка. Всё…

Понимали ли это те, кто дождливым утром 18 июня ждал первого залпа? Нет, конечно. Но на кону стояло многое. Для Наполеона, Веллингтона, Блюхера – их репутация полководцев.

На острове Святой Елены Наполеон не раз говорил о том, что, дескать, поражение при Ватерлоо затмило все его победы. И это – неправда. Он был и остается величайшим военачальником всех времен и народов. Но он действительно проиграл свою последнюю битву. Что само по себе делает Ватерлоо событием исключительным.

Веллингтон… Единственный генерал, который не проиграл французам ни одного сражения! Но до Ватерлоо ни разу не сталкивавшийся с самим Наполеоном. Если бы проиграл он, о его прежних победах точно забыли бы.

А вот Блюхера Наполеон бил нещадно, и много раз! Однако именно Блюхер решил исход сражения, и кто помнит о его прежних поражениях?

Люди Ватерлоо поставили на карту ВСЁ. И именно по этой причине они совершали немыслимое количество ошибок, принимали необъяснимые решения. Они сделали всё для того, чтобы историки спорили, а легенды – множились. Спустя годы ни один из них не дал сколь-нибудь внятного объяснения тому, что происходило 18 июня 1815 года. Они просто не могли этого сделать. Слишком личное.

И последнее, но от того не менее важное. Для тех, кто любит и ценит в войне романтику, Ватерлоо тоже последняя битва. Очень многие считают – и я с ними согласен – после Ватерлоо слава начала умирать. Геройство ради геройства, благородное отношение к противнику – всё это будет постепенно исчезать. И окончательно умрет вместе с «тотальными войнами» XX века.

Битва ошибок… Самое знаменитое и самое красивое сражение в мировой истории. Те, кто считает, что понятие «красота» неприменимо по отношению к такому грязному и кровавому занятию, как война, могут эту книгу не читать. Те, кто думает, что они наконец-то познакомятся с «объективной историей», – тоже. Про Ватерлоо – беспристрастно, с холодной головой? Да перестаньте!

Веллингтон, ознакомившись как-то с очередным описанием Ватерлоо, усмехнувшись, заметил: «Иногда я начинаю сомневаться – а был ли я там на самом деле?» И эта книга написана всего лишь со слабой надеждой на то, что если бы Железный герцог ее прочел, он бы такого не сказал.

I. Возвращение

Предисловие

Говорят, что, когда 11 апреля 1814 года в Фонтенбло союзники заключили договор, согласно которому Бурбоны возвращались во Францию, а Наполеон отправлялся в почетную ссылку на остров Эльба, австрийский канцлер Меттерних сказал: «Я ставлю подпись под документом, который приведет нас к войне менее чем через два года».

Прозорливый Меттерних немного ошибся. Ровно через год Наполеон вернется на престол, на те легендарные «Сто дней», которые придадут столь трагический оттенок его судьбе.

Только на самом деле ни канцлер Австрийской империи, ни кто-либо еще всерьез не верил в то, что Наполеон сумеет бежать. Да, Эльба недалеко, но бежать… Как? И английские фрегаты там, рядом, всё время несут дежурство.

Поначалу о возвращении не помышлял и Наполеон. Почему он вдруг решился на столь рискованное предприятие? На что он надеялся?

Глава первая

Император Эльбы

«Что ж, – заявил Наполеон спустя неделю после приезда на Эльбу, – это и впрямь очень маленький остров».

Для осознания столь простой истины на самом деле хватило бы и трех дней, но Наполеон был человеком обстоятельным. Еще в Фонтенбло он изучал карты, читал воспоминания путешественников. Теперь приехал и убедился – да, Эльба маленькая. Зато он – ее полновластный хозяин.

Жители Эльбы!

Превратности судьбы привели к вам императора Наполеона, и он выбрал ваш остров, чтобы стать вашим сувереном. Прежде чем прибыть сюда, ваш новый монарх обратился ко мне со следующими словами, которые я передаю вам как доказательство вашего будущего счастья.

«Генерал, я пожертвовал своими правами в интересах нации и сохранил для себя верховную власть и владение островом Эльба. С этим согласились все державы. Сообщите об этом жителям острова, а также то, что я сделал выбор в пользу их острова, учитывая их обычаи и климат. Передайте им, что я испытываю к ним огромный интерес».

Народ Эльбы, эти слова не требуют разъяснения, они определяют вашу судьбу…

Воззвание, подписанное командующим войсками острова генералом Далесмом, было расклеено во всех общественных местах 4 мая 1814 года. В этот день на всех фортах подняли новый флаг. Белое поле пересекала по диагонали малиновая полоса и украшали три золотых пчелы. Император, офицеры и солдаты, официальные лица надели новые кокарды – с цветами нового флага острова Эльба. Про припрятанные старые никто не вспоминает…

Насчет того, что выбор в пользу Эльбы сделал он сам, Наполеон, конечно, лукавит. Насчет согласия всех союзных держав – тоже. Эльбу «продавил» русский император Александр I. Многие возмущались: как же так, ведь от континента остров отделяет лишь 15 километров, это как раз ширина пролива Пьомбино. Но русскому царю Эльба всё равно казалась хорошей идеей.

Вообще историки часто задаются вопросом – почему союзники обошлись с Наполеоном достаточно милосердно? Ведь он громил их армии, заставлял подписывать унизительные мирные договоры. Что удивительно, чем больше проходило времени, тем кровожаднее становились потомки.

На самом деле всё просто, нужно всего лишь понимать, что речь идет о людях и с другим мышлением, и с совершенно иным представлением о морали и достоинстве. Хорошо известно, что тот же Александр I крайне неприязненно относился к Наполеону. Однако и он, и другие монархи воспринимали Наполеона как равного. Это не милосердие, а скорее здравый смысл. Он же, кстати, подскажет в следующий раз наказать Наполеона куда более жестко.

Площадь новых владений императора – 225 квадратных километров. Остров скалистый, бесплодный, поросший кустарниками. Число подданных – около 13 тысяч человек. Четверть населения проживает в «столице», Портоферрайо. Народ в основном бедный, но есть и своя знать – представители тосканских, генуэзских и корсиканских родов. Владельцы шахт, священники, чиновники.

Всё, мягко говоря, скромно. Наполеон, впрочем, не унывает и полон энергии. Поразительно, но человек, который повелевал судьбами миллионов, кажется, даже получает удовольствие от своей новой роли.

Союзный комиссар от Британии, полковник Кэмпбелл, пишет: «Никогда я не видел человека, который, оказавшись в подобной жизненной ситуации, проявлял столько энергии и действовал бы столь настойчиво… Он не знает усталости».

Действительно, у Наполеона много дел. Или он придумывает их? Неважно. Точно известно, что в первые месяцы пребывания на Эльбе никаких мыслей о побеге у него нет. Он занят! Он обустраивает свою собственную жизнь и меняет жизнь острова.

А на Эльбу валом повалили туристы. Ну кто не хочет увидеть великого человека, да еще – в изгнании? Английские морские офицеры, плававшие на кораблях в Средиземном море, вообще при первой возможности отправляются провести выходные на острове. Дело дошло до того, что командование ввело запрет на эти «экскурсии».

Льстит ли самому Наполеону подобное внимание? Мы не знаем, да и вообще – он занят!

Знакомится с местной элитой, совершает поездки. Например, отправляется на рудники: на Эльбе добывают железную руду. Обедает с директором шахт Андре Поном. Потом отправляется с ним в шахтерскую деревню. И вот незадача – Пона приветствуют куда более громко. С кислой улыбкой он обращается к Пону: «О, так на самом деле это вы – подлинный владыка острова». Пон смущен и тут же пытается разуверить императора…

Мелочи! Наполеон всё равно в хорошем расположении духа. Да, не Париж и даже не Фонтенбло, но некое подобие императорского двора создается и на Эльбе. Благодаря верному камердинеру Маршану мы можем представить себе, как это выглядело.

Гостиница в Портоферрайо могла похвастаться лишь блохами и клопами, так что первая задача – поиск достойного жилья. Поначалу мэр столицы Традити разместил Наполеона и его свиту прямо в помещении мэрии, но условия там были скверными. На улице постоянный шум, зловоние из сточных канав. Вскоре Наполеон переедет в небольшой дом, построенный последним из рода Медичи в 1724 году. Он и станет его «дворцом на Эльбе».

«Деи Мулини», или «Вилла ветряных мельниц». Названа так из-за находившихся по соседству ветряных мельниц. Всего десять комнат, зато прекрасное расположение. Вид на город и гавань, рядом форты, составлявшие систему городской обороны.

«Деи Мулини» будут обустраивать и даже перестраивать, но довольно скоро Наполеон выбрал для себя еще и загородную резиденцию. Заброшенный приют «Мадонна дель Монте» в горах на западе Эльбы. Место труднодоступное, но, возможно, именно из-за его уединенности Наполеон проводил там довольно много времени.

Назначенный губернатором Эльбы Друо и генерал Бертран жили неподалеку от «дворца». Они, а также прибывший с гвардией Камбронн составляли ближний круг Наполеона, практически ежедневно обедали с ним.

С приездом на Эльбу гвардии жизнь вообще нормализовалась, а Наполеон окончательно успокоился. Ведь слухи о том, что его якобы собираются похитить алжирские пираты, о неких наемных убийцах, которых к нему собираются подослать, появлялись постоянно. Но теперь он под охраной «старых ворчунов»! Гвардейцы не просто несут службу, но даже в свободное время, сами, патрулируют дорожки, по которым иногда прогуливается их император. Вот такая преданность.

Двор? Пусть и маленький, но есть. У Наполеона шесть адъютантов, два квартирмейстера, казначей, секретарь, врач, фармацевт, камердинер, слуги и даже – мальчик при гардеробной. Еще – швейцар, лакеи, дворецкие, шеф-повар с двумя помощниками. В конюшнях – пятьдесят лошадей, за которыми ухаживают более десятка конюхов.

Неприхотливого в быту Наполеона всё устраивает, однако ему категорически не хватает людей. Близких.

Когда он только начал обустраиваться в своем новом «дворце», он немедленно распорядился приготовить комнаты на втором этаже для своей жены, Марии Луизы, и сына, Римского короля.

Как он их ждал! Есть довольно популярная версия, согласно которой дочь австрийского императора якобы никогда и не любила своего мужа. Это неправда. Любила. Вот только чувство это было неглубоким, а сама Мария Луиза – женщиной довольно слабой.

Сначала она поддалась уговорам отца, императора Франца, а точнее – канцлера Меттерниха, ведь австрийский монарх следовал именно его рекомендациям. Никто из европейских сильных мира сего не ненавидел Наполеона так сильно, как Меттерних. И одновременно – никто из них не знал французского императора так хорошо. Хотя правильнее, наверное, будет сказать чувствовал.

Это Меттерних категорически возражал против «почетной ссылки на Эльбу», это он, когда Наполеон бежал с Эльбы и все были уверены, что он отправится в Италию, чтобы объединиться с Мюратом, говорил: «Нет, он пойдет на Париж!» А в случае с Марией Луизой… Он просто хотел ударить Наполеона побольнее. Знал, что делает.

16 апреля 1814 года, когда император еще находился во Франции, Мария Луиза встретилась со своим отцом (и Меттернихом) в Рамбуйе.

«Отец был ко мне очень мил и добр, однако всё это не может сравниться с тем страшнейшим ударом, какой он мне нанес: я не смею отправиться за тобой, видеть тебя. Он не позволил, чтобы я поехала с тобой. Мне стоило стольких трудов объяснить ему, что мой долг – следовать за тобой. Он сказал мне, что не желает этого, что на два месяца мне следует вернуться в Австрию, затем я поеду в Парму, а потом уж якобы я смогу тебя навестить… Я не могу быть счастлива без тебя… Прошу тебя еще раз, не забывай обо мне и верь, что я всегда буду тебя любить и что я очень несчастна…»

Наполеон никогда больше не увидит ни жену, ни сына. Возможно, разлука с ними станет одной из причин его возвращения во Францию, но к тому времени Мария Луиза перестанет быть «несчастной» благодаря австрийскому генералу Нейппергу, которого тоже подослал к ней коварный Меттерних.

И всё же дорогие для Наполеона женщины на Эльбу приехали. Первой – его мать, Летиция, мадам Мать. В свои шестьдесят четыре она сохраняла и жизненную силу, и следы былой красоты. Всё тот же полковник Кэмпбелл пишет: «Эта пожилая леди была весьма привлекательна, среднего роста, с хорошей фигурой и свежим цветом лица».

Наполеон счастлив! Мадам Мать поселилась неподалеку от него, они видятся ежедневно. Но даже матери он не сообщает о визите другой женщины.

Мария Валевская приезжает на Эльбу тайно, с сыном и братом, полковником Лачинським. Но остров маленький, скрыть здесь невозможно ничего. Сразу поползли слухи – это императрица наконец вернулась к своему мужу, а мальчик – Римский король! Верят в это даже придворные Наполеона.

Доктор Фуро удивлен – как сильно вырос сын императора. Наполеон смеется. Мальчики похожи, в том нет ничего удивительного. Ведь Александр Валевский – внебрачный сын императора, «дитя Ваграма», как его называли. Он сделает блестящую карьеру во времена Второй империи и будет министром иностранных дел.

Графиня Валевская проводит на Эльбе всего полтора дня. Она едет в Неаполь. Якобы – с секретным посланием к Мюрату. Это вряд ли. И решение еще не созрело, а главное – Наполеон не стал бы так рисковать. Уж он-то знал, как ненадежен его зять.

А вот появление на Эльбе еще одной женщины просто меняет жизнь острова. В апартаментах, которые приготовили для жены Наполеона, Марии Луизы, поселяется его сестра Полина.

Скуке конец! Приемы, балы, концерты… Полина – любимая сестра Наполеона. Ее любовные похождения, безумные траты доставляли императору немало хлопот, но он ценит ее преданность и легкий нрав. Полина продала всё имущество перед отъездом на Эльбу (особняк в Париже, кстати, купил герцог Веллингтон) и готова помочь брату всем, чем может.

Что ж удивительного в том, что именно этим двум женщинам Наполеон первым сообщит о своем намерении вернуться во Францию? Но прежде чем император примет судьбоносное решение, много чего должно произойти…

Глава вторая

Уроки танцев. Вена

Князя Клеменса Меттерниха по-настоящему интересовали три вещи. Женщины, деньги и политика. Порядок перечисления роли не играет, так как все они были ему одинаково дороги. Однако он обладал редчайшим качеством. Не только поддавался страстям, но и использовал их так, что порой нельзя было понять, то ли любовный роман породил хитроумную политическую комбинацию, то ли – наоборот. Такой человек. Всё успевал, хотя многим казалось – ничего не делал.

Слово «Родина» для него мало что значило, он сам про себя говорил, что он скорее европеец, чем немец. И при этом – отстаивал интересы Австрийской империи. Причем весьма успешно.

Осенью 1814 года Меттерних стал неформальным председателем (на правах хозяина) невиданного доселе мероприятия, которое вошло в историю как Венский конгресс. Собрание европейских монархов, политиков и дипломатов.

Выглядело оно по меньшей мере странно. Единственное пленарное заседание – когда потребовалось подписать Заключительный акт. Конференции? Переговоры? Ну, они, конечно, проходили. Но со стороны кажется, что все только развлекаются. Балы, спектакли, приемы… Старый князь де Линь говорит: «Конгресс не работает, а танцует».

Так и прозвали – «Танцующий конгресс». Как они смогли в этом угаре мазурок и вальсов создать первую систему международных отношений?! Да еще такую, которая оказалась весьма эффективной.

Если вы хотите получить блистательное объяснение того, как это произошло, прочтите книгу Генри Киссинджера «Восстановленный мир». Прежде чем стать знаменитым дипломатом, Киссинджер был прекрасным историком. Книгу он написал более шестидесяти лет назад, но многие считают, что это его лучший труд. Настоящая классика.

Все скрытые механизмы и далеко идущие последствия есть у Киссинджера, а нас интересует ответ на простой вопрос: как Венский конгресс повлиял на решение Наполеона бежать с Эльбы?

По современным меркам люди, игравшие в Вене роль «первых скрипок», были достаточно молоды, а по тем временам – это зрелые и искушенные государственные мужи. Меттерниху – 41, прусскому королю Фридриху Вильгельму III, англичанину Кэслри – 45, императору Александру I – 37. В зале, где иногда все-таки проходили самые главные заседания, пять дверей, чтобы все могли проходить в него одновременно.

С четырьмя всё ясно, а вот в проеме пятой, спустя какое-то время после начала работы, станет появляться фигура человека, который заметно превосходил всех (кроме прусского канцлера Гарденберга) по возрасту и, как вскоре выяснилось, по дипломатическому искусству. Шестидесятилетний князь Шарль Морис Талейран де Перигор, Хромой бес, как называли его противники, представитель страны, которой, по замыслу ее победителей, отводилась роль смиренного просителя и наблюдателя.

Приехав в Вену, союзники были едины только в одном – стремлении наказать Францию. Во всем остальном имелись серьезные разногласия. Этим блестяще воспользуется Талейран, а Наполеон…

Он просто внимательно следит за тем, что происходит в Вене. Недостатка в информации нет. Он получает письма, на Эльбу приезжают эмиссары. Поначалу его интересует только его собственная судьба. Есть тревожные известия, многие по-прежнему недовольны тем, что Наполеон – совсем рядом. Звучат призывы отправить его подальше, в более безопасное место. Называют и остров Святой Елены, тот, на котором он проведет остаток дней.

Наполеону это совсем не нравится, а вот новости о том, что его победители начали ссориться, внушают оптимизм. Отличные для Наполеона теперь танцы в Вене…

Программа конгресса была хорошо известна всем, примерный расклад сил – тоже. Каждая из стран-участниц еще до начала заседаний понимала, что рано или поздно ее собственные представления о переустройстве Европы войдут в противоречие с интересами других. Киссинджер прекрасно сформулировал общую идею конгресса. «Только абсолютная безопасность – нейтрализация противника – считается достаточной гарантией. Таким образом, стремление одной державы к абсолютной безопасности означало абсолютную небезопасность для всех остальных».

Добавим сюда еще и личные качества и амбиции главных участников, непростую историю их взаимоотношений. Это совсем не мелочи. Простой пример. И Меттерних, и Александр I искали расположения у одних и тех же дам. Внешнеполитических интересов у дам не было, а личные очень даже имелись. И какое искушение – играть со столь высокопоставленными мужчинами! Слово здесь, улыбка там. Этого пригласить, того проигнорировать. А в результате однажды русский император вызвал австрийского канцлера на дуэль! До смертоубийства, конечно, не дошло, но сам факт…

И да, тень великого императора тут нависала над всем происходящим. Одно из любимых развлечений – мериться вкладом в разгром Наполеона и напоминать о неблаговидных поступках. Как-то Александр I упрекнул саксонского короля в том, что в 1813 году он, дескать, не сдержал обещания. Талейран немедленно парировал: «Он виноват только в том, что испугался, но большинству государей, присутствующих на конгрессе, можно поставить в упрек то же самое. Не следует оглядываться назад, Ваше Величество, иначе всем нам придется краснеть». Александр не нашел что ответить.

По большому счету, только английский министр иностранных дел Кэслри мог не краснеть. Его позиция была наименее уязвимой. Во-первых, Англия воевала в составе всех антифранцузских коалиций. Во-вторых, у нее не имелось серьезных разногласий с другими державами и территориальных притязаний. Что, впрочем, не означает, что у Англии не было своих интересов. Пресловутый баланс сил – основа британской внешней политики – реального равновесия, конечно же, не предполагал.

Итак, Кэслри всегда шел прямо, Меттерних не признавал никаких путей, кроме окольных, у прусского короля слабый характер, а русский царь лицемерен и упрям. Предполагалось, что конгресс управится со всеми делами недели за три, а он растянулся на несколько месяцев.

Известия о том, что происходит в Вене, Наполеон получал постоянно, хотя многих важных деталей он, конечно, не знал. Точно было известно, что между союзниками возникли серьезные разногласия, дело доходит даже до военных угроз. Что являлось чистой правдой. Но стоило ли делать из этого далеко идущие выводы? В любом случае он мог думать о том, что враги не выступят против него единым фронтом, а кто-то, возможно, станет его союзником.

Забегая вперед, скажем, что уже накануне своего побега с Эльбы он полагал, что таким союзником окажется Австрия. Нужно ли обвинять Наполеона в недальновидности? Нет. Повторим, он имел основания для того, чтобы рассчитывать на появившиеся противоречия. Но кое в чем он сильно просчитался. Точнее – в который уже раз наступил на одни и те же грабли. Он недооценил Талейрана.

Как же тонко провел Хромой бес свою игру! Хотели смиренного просителя? Да вот он я, скромно сижу в уголке. Всего лишь хочу соблюдения законности и порядка, защищаю интересы малых народов. Один против всех.

Любую небольшую трещину Талейран незаметно превращает в пропасть. Его совершенно не волнует судьба Саксонии и многострадальной Польши, но он видит, как растет взаимное недоверие, как появляются шансы. А в искусстве использовать любой, даже незначительный, шанс Талейрану не было равных. Он показал своим коллегам, кто тут самый лучший дипломат. В Вене, а возможно, и в истории.

Франции ничего не нужно, революции не нужны никому, говорит Талейран, но давайте сохраним существующие порядки. Пусть торжествует легитимизм! Он повторяет это слово снова и снова, и оно постепенно начинает нравиться всем.

Никто и не заметил, как Франция из смиренного наблюдателя вдруг превратилась в полноправного участника. Более того – Талейран начинает… заключать союзы! Сначала – с Австрией, потом – с Англией. 3 января 1815 года Кэслри, Меттерних и Талейран подписывают секретный договор. Против Пруссии и России. Договор существует лишь в трех экземплярах. Один из них Талейран отправляет в Париж, с сопроводительным письмом к королю.

«Коалиции более не существует. Франция вышла из изоляции, а Ваше Величество получили союз, которого, казалось, не достичь и за пятьдесят лет переговоров…»

Тайный договор от 3 января станет своеобразным рубежом в работе Венского конгресса. С этого момента и те, кто его заключил, и те, кто не подозревал о его существовании, стали проявлять большую склонность к компромиссам – при одновременном усилении взаимного недоверия.

Заключительный акт подписали 9 июня 1815 года, за несколько дней до Ватерлоо. Он создаст Венскую систему международных отношений, ту, по которой Европе суждено было жить несколько десятилетий. В основе ее – тот самый принцип легитимизма, который сформулировал Талейран.

Для Наполеона это означало одно. Договариваться с ним никто не будет.

Представитель Британии, лорд Кэслри, решив все основные вопросы, отбыл в Лондон.

3 февраля 1815 года в Вену приехал его преемник. Думаете, в истории есть место случайностям? Герцог Веллингтон, прямо скажем, не был искусным дипломатом. Но на настоящих полях сражений он пока не проиграл ни разу.

Глава третья

«Трехцветные лилии»

Король Людовик XVIII был, в сущности, неплохим человеком. Не лишенным здравого смысла и точно – не злым и не мстительным. По тем временам это немало, но для лидера эпохи перемен всё же недостаточно.

Решительности, а в особенности энергии, ему явно не хватало. Он как будто всё время находился в каком-то полусонном состоянии. Великий Орсон Уэллс очень хорошо сыграл короля в фильме Сергея Бондарчука «Ватерлоо». Там, в фильме, вообще всё неплохо с актерами, прекрасно – с батальными сценами, а вот с историей много проблем.

Однако Людовик XVIII очень похож. Уставший от многолетних лишений человек, который больше всего хочет одного – покоя. Защищенный от жизни способностью засыпать в любой момент и редкостной флегматичностью. Говорят, что, когда ему принесли сообщение о том, что Наполеон высадился во Франции, он внимательно его изучил. Прочел текст несколько раз. Тяжело вздохнул и сказал: «Передайте это военному министру. Пусть разберется».

Наполеон, находясь на Эльбе, очень любил, когда ему что-то рассказывали о новом монархе, просил читать ему новости из газет. Огромное удовольствие доставило ему вот такое описание Людовика в одном немецком издании.

«Он очень толст и, так сказать, лишен возможности пользоваться ногами. Засунутый в черные замшевые сапоги и поддерживаемый с двух сторон, он мог бы споткнуться и о соломинку. Одет он в некое подобие голубого сюртука с отложным красным воротником и очень старыми, обвисшими золотыми эполетами».

Те, кто не любит Людовика, так и обзывают его – «жирным стариком», а «старику»-то еще и шестидесяти нет. Однако король – точно меньшее из зол. Знаменитое высказывание Талейрана о Бурбонах – «Они ничего не забыли и ничему не научились» – давно превратилось в трюизм. Вроде правильно, но слишком упрощенно.

Талейран, конечно, учился всю жизнь, а уж забывал так, что другого такого и не вспомнить. Но вы поставьте себя на место вернувшихся во Францию Бурбонов, аристократов. У них отняли всё. Они годами жили в страхе за свою жизнь, на подачки. Чего можно было ожидать от этих людей? Только того, что они оправдают худшие ожидания. Примерно так они и поступили.

За двадцать лет, прошедших с того дня, как был казнен старший брат нового короля, Людовик XVI, Франция стала другой страной. И возвращение к прежним порядкам просто невозможно. Это понимает и Людовик XVIII, а еще лучше его те, благодаря кому он вернулся на престол. Например – русский император Александр I. Он, кстати, предпочел бы регентство Марии Луизы при Римском короле. Долго сопротивлялся, когда Талейран агитировал его за Бурбонов.

Согласился при обязательном условии – принять конституцию. Людовик не возражал, как только договорились – Бурбоны вернулись в Париж. Под белыми знаменами с королевскими лилиями. За «историю с цветами» ругать их будут нещадно. Понятно, символы – вещь очень важная.

Но встречали-то Людовика всё равно с восторгом. Дело было, конечно, не в лилиях, а в том, насколько удачно он сумеет срастить их с трехцветным наследием.

Король, надо отдать ему должное, попытался. Но трудолюбие и настойчивость среди его добродетелей не числились, и его слишком уж сильно «играла свита». Младший брат, граф д'Артуа, будущий король Карл Х, герцогиня Ангулемская… Ультрароялисты! Нельзя говорить, что Людовик был игрушкой в их руках, но то, что сильно подвержен их влиянию, – факт.

Еще большую роль играет «фактор тридцати тысяч». Примерно столько эмигрантов приехало вслед за королем во Францию. Все они хотят получить свое, а значит – надо дать им хотя бы что-то. Отсчет пошел, скоро в стране появятся разочарованные, недовольные, возмущенные.

Церковь? То, как решил этот вопрос после всех революционных потрясений Наполеон, всех вполне устраивало. Чувства верующих не оскорблялись, но и священники свое место знали. А тут клерикальная партия поднимает голову. Священники, угрожая адом, заставляют крестьян переписывать завещания в пользу прежних владельцев земли. По воскресеньям теперь запрещено работать под угрозой штрафа, а в церквях служат панихиды по Пишегрю, Кадудалю и Моро.

Первые двое участвовали в заговорах против Наполеона, последний – предатель, перешедший на сторону врагов Франции. За церковные службы король платит из своего кармана, но разве дело в деньгах?

А вот популярную актрису мадам Рокур, любимицу парижан, запрещают хоронить по религиозному обряду – профессией не вышла. В тот день в столице происходят первые после возвращения Бурбонов уличные столкновения…

Зароптали чиновники. Заслуженных людей увольняют, а на их место берут старых аристократов. Еще – должности, высокооплачиваемые, придумываются. Кто их занимает? Да всё те же «друзья короля»!

Но самая большая угроза для «новой старой власти» – крестьяне, ведь Франция – страна до сих пор аграрная. Крестьяне – народ особый.

Мнительные, подозрительные, недоверчивые… Да они везде такие. Их много, и они… боятся. Конечно, крестьяне устали от «налога кровью», они больше не хотят отдавать всех своих сыновей на военную службу. Только не отнимут ли у них теперь землю?

Наполеона не зря называли «крестьянским императором», он дал этим людям то, что они ценят больше всего. Порядок и гарантии. До передела собственности дело пока не дошло, но слухов хватает, а крестьяне ничему не верят так охотно, как слухам.

И, наконец, армия. Наполеон освободил своих генералов и солдат от присяги и даже велел честно служить новому государю. А что сделал Людовик XVIII?

Провел демобилизацию, что, конечно, было оправданно. Многие рады вернуться к жизни мирной, но немало и тех, кто не знает иной, кроме военной. Они привыкли к тому, что благодаря Наполеону в обществе сформировалось особое отношение к солдатам. Их уважали, потому что они – герои. Теперь они никому не нужны.

Пенсию устанавливают лишь для тех, кто объявляет себя… верующими католиками. Да и вообще, пенсии сократили, часто – просто не выплачивают. Сокращено и жалованье, в том числе Старой гвардии. Закрываются основанные Наполеоном приюты, где воспитывались дети-сироты, чьи отцы погибли на войне.

Не годы – месяцы прошли, а французы стали забывать про смерть и лишения, которые несли им бесконечные войны. И начали вспоминать о былой славе и о человеке, с чьим именем эта слава неразрывно связана.

Осенью 1814 года почти каждый гость из Франции, кому довелось на Эльбе встретиться с Наполеоном, рассказывает ему примерно одно и то же. Французы недовольны Бурбонами и тоскуют по императору. Он слушает, и в голове его постепенно начинает созревать план.

В предместьях Парижа мальчишки играют в новую игру. Привязывают к хвостам бродячих собак что-то похожее на белую кокарду и гоняют их по улицам, швыряя в несчастных животных камнями.

А вот и кое-что посерьезнее. Не только в столице, но и в других городах появляется странный ритуал. Люди показывают друг другу монеты с портретом Наполеона и шепотом говорят: «Мужайтесь и надейтесь!», «Он был и будет!»

О да! Он будет, и уже совсем скоро.

Глава четвертая

Все на борт!

В гавани Портоферрайо стоит много кораблей. Флот бывшего императора Франции – бриг Inconstant («Непостоянный») и несколько совсем маленьких судов. На «Непостоянном» есть даже пушки. Сам Наполеон, правда, на нем не плавает, но вообще бриг в полном порядке. Регулярно совершает рейсы в Ливорно и Геную, привозит грузы и гостей. Полина прибыла на Эльбу на этом корабле.

Впрочем, «Непостоянный» – просто «малыш» по сравнению с мощным британским фрегатом Partridge («Куропатка»). Фрегат закреплен за многократно уже упоминавшимся полковником Кэмпбеллом. Он выполняет роль «главного надзирателя». Следит и за Наполеоном, и за теми, кто приезжает на Эльбу. Не строго, прямо скажем. Да и кроме него на острове полно людей, внимательно наблюдающих за Наполеоном.

Эльбу буквально наводнили шпионы! Кто-то приезжает с разовой миссией, дня на два-три. Кто-то, под видом торговца или отставного офицера, задерживается надолго. Едут из соседнего Ливорно и из Рима, из Марселя, Парижа, Вены, Лондона… Многие пытались выведать планы Наполеона, но его побег с Эльбы застанет врасплох всех.

Как уже говорилось, среди туристов больше всего англичан. Не шпионов, а действительно – туристов. Гонит их на Эльбу не только любознательность, но и знаменитый британский снобизм. Ну как это, не поделиться где-нибудь в клубе мнением о Наполеоне, основанным на личном впечатлении?

И эти мнения – а сохранилось их немало – очень показательны.

Будущий премьер-министр, лорд Джон Расселл, обедал с императором на Эльбе и отправил письмо своему другу.

«В нем нет совершенно никакого величия, и страха он точно не внушает».

Некий Дж. Б. Скотт из Саффолка, которому, вместе с несколькими английскими офицерами, удалось пообщаться с Наполеоном на Эльбе, пишет в своем дневнике.

«Это и есть тот самый великий Наполеон? Неужели этот неуклюжий, ужасно выглядящий человек – Наполеон, повергавший в трепет королей и императоров? Да такое просто невозможно!»

А самое примечательное в этой дневниковой записи – ссылка на британского комиссара:

«Кэмпбелл считает, что Бонапарт – человек с заурядными талантами, которому просто очень сильно везло».

Беда англичан не в том, что Кэмпбелл был недалек и наивен, а в том, что они верили его донесениям. Впрочем, Наполеон усыпил бдительность не только англичан.

Шпионов на Эльбе всё меньше и меньше. Какие «тайные планы» они могут разведать, когда их попросту нет? Наполеон строит дороги (за что жители острова по сей день ему благодарны), перестраивает здания, он – хозяин Эльбы, и эта роль, похоже, полностью его устраивает.

16 сентября 1814 года он говорит Кэмпбеллу: «Я умер, меня больше нет. Всё, что мне нужно, – моя семья, мои коровы и мои мулы». 20-го Кэмпбелл сообщает в Лондон: «Думаю, он вполне смирился со своей участью и даже относительно счастлив».

Справедливости ради отметим, что человек, который с самого начала призывал не верить Наполеону и посылал своим работодателям вполне достоверные сведения, на Эльбе все-таки был. Агент, нанятый эмиссаром Меттерниха в Ливорно Мариотти, по кличке Торговец маслом.

Этот «торговец» уже в ноябре писал Мариотти, что Наполеон что-то замышляет, а Кэмпбелл «преступно беспечен». В декабре агент составил донесение о «настроениях». В конце его вывод – «как только он (Наполеон. – М. К.) высадится на континенте, Франция взорвется». Меттерних не отнесся к сообщениям Торговца маслом всерьез…

Есть историки, которые приходят в восхищение – дескать, как ловко Наполеон всех провел! Но всё не так просто. Если и «провел», то во многом благодаря тому, что довольно долгое время был абсолютно искренним. Он и правда не собирался никуда бежать, а если бы к нему приехали жена и сын, вполне возможно, никогда бы этого и не сделал. Слишком многое должно было срастись, чтобы он не просто задумался о возвращении во Францию, но и воплотил в жизнь план, который появился в его голове как раз в последний месяц 1814 года.

Уже на Святой Елене он произнес слова, которые всё объясняют: «На маленьком острове, вдали от цивилизации, у тебя остается простой выбор. Или умереть от смертельной скуки, или придумать что-то героическое и бежать».

Скука? Ну что за аргумент! А я бы поставил его на первое место. Только представьте себе. Наполеон – человек бешеной, неукротимой энергии. Он находит себе занятие. Все эти дороги, дома, новые крепостные сооружения… Масштабы, конечно, не те, что раньше, но всё же. И вдруг у него кончаются деньги.

По договору ему должны выплачивать пенсию, довольно большую. Но платить должен король Франции и… Денег нет. Кто-то убежден, что это та самая соломинка, которая сломала спину верблюду. Есть разница между причиной и поводом. Причин много, история с пенсией – повод солидный. Наполеон оказался в унизительной ситуации, что вполне могло подтолкнуть его к решительным действиям. Скуке конец!

Теперь он совсем по-другому выслушивает новости из Вены, Парижа и Неаполя. Он начинает просчитывать. Слова о том, что Франция ждет императора, ему не просто льстят, нет, он уже верит – так оно и есть. Венский конгресс? Надо возвращаться до того, как его враги договорятся.

Реальная угроза здесь, на Эльбе? Только Кэмпбелл, а точнее – его фрегат «Куропатка». Британскому полковнику не чуждо ничто человеческое. В Тоскане у него есть возлюбленная, и периодически Кэмпбелл уплывает «поправить здоровье», так он деликатно называет злоупотребление служебным положением.

Полковник Кэмпбелл легкомыслен, а что с его собственными генералами? Друо, Бертраном, Камбронном. Все они бесконечно преданы императору, но люди – абсолютно разные.

Проще всего с Камбронном, командиром гвардии. Старый вояка, последнюю рану получил 30 марта, незадолго до отъезда на Эльбу. На острове он изнывает от скуки куда больше Наполеона. Возможность снова ввязаться в бой? Да хоть завтра, Камбронна не надо уговаривать.

Бертрану не нравится Эльба. Его жена приехала на остров беременной, родила здесь, а ребенок вскоре умер. Бертран увидел в этом дурной знак. Наполеон назначил генерала гофмаршалом, он руководит двором, и Бертран, пожалуй, единственный, у кого на Эльбе хватает дел. Он устал. И от дел, и от безденежья. И очень привязан к своей жене. Все новости он обсуждает с ней. Чета Бертран единодушна – как бы еще хуже не стало.

Друо… Друо, которого Наполеон прозвал Мудрецом и ставил выше многих из своих маршалов. Он артиллерист (как, кстати, и Наполеон), а значит – человек математического склада ума. Но Наполеон – корсиканец, горячий и импульсивный. Друо родом из Лотарингии, там французы похожи на немцев, они практичны и не любят ввязываться в авантюры.

Он категорически против! До последнего момента Друо будет убеждать Наполеона отказаться от этой затеи. Однако император уже принял решение…

Наполеоноведы спорят, а когда именно он сообщил генералам о своих планах? Это важно, но на ход событий вряд ли сильно повлияло. Никто из них просто не мог стать предателем, и все рано или поздно подчинились бы воле императора.

Где-то с середины февраля 1815 года камердинер Маршан, заходя в кабинет Наполеона, видит одну и ту же картину. Император изучает карты, рядом – хмурый Друо. Они составляют маршрут похода на Париж. Но сначала-то нужно просто добраться до Франции.

Первая и одновременно самая опасная часть плана. Рядом с Эльбой постоянно проходят корабли. И английские, и французские. Встреча с ними не то что реальна, она практически неизбежна. Что произойдет? Об этом Наполеон старается не думать, полагаясь на свою старую подругу – удачу. Она, правда, не раз уже ему изменяла, но помогала-то чаще!

Не очень хорошее предзнаменование, всё могло закончиться, даже не начавшись. В канун нового, 1815 года флагман флотилии Наполеона, бриг «Непостоянный», по пути из Неаполя на Эльбу попадает в жестокий шторм.

Корабль едва не затонул, повреждения серьезные. Бриг чинят почти месяц.

Но на «Непостоянном» все всё равно не поместятся. Посланцы Наполеона фрахтуют маленькие суденышки на континенте. Они приходят в Портоферрайо, и никто не проявляет беспокойства.

А сколько всего еще должно совпасть! Погода, ветер… Какая рискованная игра! Для того, чтобы в нее сыграть, надо быть Наполеоном.

Во время одного из обедов Кэмпбелл сообщает императору о своем намерении в очередной раз отправиться на континент для «поправки здоровья». «Курс лечения» обычно занимает у него десять-двенадцать дней. 16 февраля фрегат «Куропатка» отплывает. Всё, медлить больше нельзя!

Дата определена, не позднее 27 февраля Наполеон и его солдаты должны покинуть Эльбу.

За день до отъезда император играет в карты с дамами. В какой-то момент он выходит в сад и не возвращается. Мадам Мать чувствует – что-то не так, и тоже отправляется в сад. Ее сын стоит у дерева. Он поворачивается к матери и кладет ей на лоб ладонь.

Наполеон I Бонапарт, император французов

– Вам я скажу, но об этом больше никто не должен знать. Я уезжаю.

– Куда?

– В Париж. И прошу вашего совета.

Летиция Буонапарте родила тринадцать детей. Среди них – величайший человек в истории. Вот он, стоит перед ней. Какого совета он ждет?

Летиция – женщина гордая и мудрая. Она говорит именно те слова, которые он хочет от нее услышать.

– Подчинитесь своей судьбе. Господь не допустит, чтобы вы умерли от яда или от дряхлости. Скорее всего, он захочет, чтобы вы погибли с мечом в руке. Станем же полагаться на защиту Мадонны!

Наполеон обнимает мать…

25 февраля Наполеон прощается с жителями Эльбы, а его сестра Полина дает бал. Гвардейцы уже получили приказ, скоро они начнут грузиться на корабли. Бал заканчивается, Полина подходит к Маршану и отдает ему свое ожерелье ценой в полмиллиона франков. «Возможно, оно понадобится ему, если он окажется в беде. Если это случится, Маршан, никогда не покидай его, заботься о нем. Прощай!»

Маршан взволнован. «Ваше Высочество, я надеюсь, что это только „до свидания“». – «Думаю, что нет». Разрыдавшись, Полина разворачивается и уходит. Она больше никогда не увидит своего брата…

В семь часов вечера 26 февраля на корабли поднимается примерно тысяча человек. Флотилия Наполеона состоит из семи кораблей. Бриг «Непостоянный» и шесть совсем небольших судов: «Этуаль», «Каролина», «Сен-Жозеф», «Сент-Эспри», «Муш», «Абей».

Они отплывают – в ночь и в неизвестность. Каждое судно идет своим курсом. Ветер слабый, и это хорошо. Английские фрегаты не выходят из Ливорно. И всё же французский военный корабль «Зефир» догоняет «Непостоянного». Гвардейцам велено снять медвежьи шапки и лечь вдоль бортов. Капитан «Зефира» Андре и командовавший «Непостоянным» лейтенант Тайяд знакомы.

– Куда направляетесь?

– В Геную! – отвечает Тайяд.

– Как там великий человек?

– Отлично!

Корабли расходятся. Дальше без неприятных сюрпризов.

Вскоре вахтенный «Непостоянного» увидит французское побережье. «Земля!» – кричит он. И гвардейцы начинают доставать старые кокарды.

Глава пятая

«Полет Орла»

Кто разглядел его первым, кто понял, что это – именно ОН? Говорят, какой-то почтмейстер из Антиба. А вообще-то никто ничего не понимал.

В бухту Жуан вошли корабли, в шлюпках – солдаты Старой гвардии с трехцветными кокардами. Многие из них прыгают в воду, не дожидаясь, пока шлюпки уткнутся носом в берег. Они счастливы, они вернулись домой. И они кричат: «Да здравствует император!»

Вот наконец появляется и Наполеон, его выносят на берег на руках моряки. Согласно легенде, он обращается к генералам со словами: «Орел полетит с колокольни на колокольню, пока не опустится на башню собора Нотр-Дам». Император смотрит на Друо. Еще на Эльбе он пообещал ему, что не прольет и капли французской крови.

Так он и сделал! Дошел до Парижа за двадцать дней без единого выстрела. Потому и назвали это удивительное событие «Полетом Орла».

«Французы! В изгнании услышал я ваши жалобы и ваши желания; вы требовали правительства по своему выбору, только такое и является законным. Вы упрекали меня за долгую спячку, вы осуждали меня за то, что я пожертвовал великими интересами родины ради собственного отдыха.

Я переплыл моря, подвергаясь всякого рода опасностям; я явился к вам, чтобы снова овладеть своими правами, являющимися вместе с тем и вашими правами. Я не стану обращать внимание на всё то, что делали отдельные личности, что они писали или говорили со времени падения Парижа; всё это никоим образом не повлияет на память, которую я сохраняю, о тех важных услугах, оказанных мне ими, ибо сейчас происходят события такого рода, которые позволяют им стоять выше чисто человеческих отношений».

Из обращения Наполеона к французскому народу, написано 1 марта 1815 года в бухте Жуан.

Император народ «услышал», император вернулся. Он не собирается никому мстить, он готов забыть.

А теперь – обращение к армии.

«Солдаты! В изгнании я слышал вас! Я прибыл, несмотря на все препятствия и опасности! Ваш генерал, призванный на трон народным выбором и поднятый на ваши щиты, возвращен вам: идите и присоединяйтесь к нему!

Берите в руки эти знамена с цветами, которые в течение 25 лет служили тем самым объединяющим принципом для всех врагов Франции! Надевайте на себя трехцветную кокарду! Вы носили ее в дни вашей славы!»

И еще – от гвардии к братьям по оружию.

«Солдаты! Барабаны бьют! Мы на марше! Спешите взять в руки оружие, приходите и присоединяйтесь к нам, к вашему императору, становитесь под наши трехцветные знамена».

Слова сказаны, говорить ведь проще всего. «Орлы» полетели, но, по крайней мере поначалу, «приземление на башнях Нотр-Дам» не выглядело легко выполнимой задачей. Это признал потом и сам Наполеон, сказавший на острове Святой Елены: «До Гренобля я был авантюристом, в Гренобле стал государем».

Любопытствующих в бухте собралось немало, однако «Да здравствует император!» они не кричат. Прямо на берегу устроили бивуак. Гвардейцам готовят суп, а Наполеон спит в походном кресле. Он просыпается, когда наступает ночь. Пора. Император подзывает к себе Камбронна, который будет командовать авангардом. Вперед, только вперед! И никакого кровопролития!

В полночь выходит и основной отряд, во главе с Наполеоном. Всё продумано еще на Эльбе. В долину Роны они не пойдут, на юге слишком сильны роялистские настроения. Поэтому – в горы, альпийскими тропами.

На стороне Наполеона – внезапность. Время дает ему пространство. Чем дальше он продвинется в глубь территории Франции, тем больше шансов на успех. Хотя… Любая нелепая случайность, и всё может пойти прахом.

Да, еще ему помогает трусость местных властей. У них нет прямых указаний (пока), они не очень понимают, что происходит, и, конечно, панически боятся Наполеона.

По распоряжению Камбронна мэр Канна безропотно выделяет провиант – хлеб, мясо. В город «орлы» входят 2 марта, ночью. Маршан пишет, что, хотя во многих домах окна раскрыты и освещены, Наполеона никто не встречает.

Примерно такая же ситуация в Грассе. «На его улицах царила тишина… Император хотел позавтракать в Грассе… Глубокая тишина, царившая на улицах, заставила императора отдать предпочтение другому месту…»

Где восторженные толпы? Где крики «Да здравствует император!»? Их нет. Пока.

Они идут дальше, через маленькие деревушки, по горным тропам. Под снегом, в холод. Идут очень быстро. Массена, командующий войсками Юга, отправляет отряд, который просто не успевает их догнать. Большую часть пути Наполеон преодолевает пешком, вместе со «старыми ворчунами».

Равнодушие постепенно сменяется восторгом. Императора уже встречают радостными криками, но он пока еще не встретился с армией.

5 марта о высадке Наполеона узнает король. Серьезной угрозы он не видит и полагает, что остановить «узурпатора смогут войска, которые размещены в местах, где появится Наполеон. 7 марта император впервые сталкивается с большим отрядом регулярных войск.

Он идет по дороге, зажатой между горами и озерами, довольно узкой. В конце ее, перед деревней Лаффрэ, открытое пространство, достаточное для того, чтобы его мог занять батальон. Батальон там и стоит. 5-го линейного полка. Вместе с саперами и ротой минеров – около 800 человек. Ими командует капитан Рандон, во время Второй империи он станет маршалом.

Рандон молод, но он – офицер, верный присяге и долгу. Его солдаты стоят на месте, солдаты Наполеона тоже остановились. Император отдает приказ майору гвардии, стоящему рядом с ним:

– Прикажите своим людям взять ружья под левую руку и опустить их дулами к земле.

Майор пытается возразить, но Наполеон поднимает руку и прекращает спор. И начинает двигаться навстречу солдатам короля. Те, как вспоминает один из очевидцев, впадают в ступор. Во второй шеренге кто-то падает в обморок…

Наполеон подходит на расстояние выстрела, даже меньше.

– Солдаты пятого полка, вы узнаете меня?

По всему строю, шелестом: «Да!»

Наполеон медленно расстегивает сюртук.

– Есть ли среди вас тот, кто хочет стрелять в своего императора? Вот он я!

Рандон кричит: «Пли!»

Вперед выходит пожилой солдат со слезами на глазах и с силой вгоняет шомпол в дуло ружья. «Смотрите сами, насколько велико наше желание убить вас!» Рандон кричит на солдат и слышит в ответ: «Дурак! Надо быть подонком, чтобы стрелять в человека, который сделал нам столько добра…»

И вот шеренги смяты, они бегут к нему с криками «Да здравствует император!», они буквально обезумели от счастья.

В тот же день «орлы» вошли в Гренобль. Неподалеку от города Камбронна встречает 7-й линейный полк, его командир Лабедуайер говорит о готовности перейти под знамена императора. Наполеон назначит его бригадным генералом, он будет его адъютантом в битве при Ватерлоо, а вернувшиеся к власти Бурбоны его расстреляют. Первым.

Гренобль! Здесь его действительно встречают как государя, он может быть доволен. Полный восторг! Горожане высыпали на улицу, их радость неподдельна. На сторону Наполеона уже перешло более шести тысяч солдат!

8 марта, в Гренобле, на площади Гренетт, он устраивает первый смотр войскам. Наполеон снова властелин Франции? Нет, пока в стране есть и другой властелин.

В тот самый день, когда Наполеон с триумфом входил в Гренобль, король Людовик XVIII принял в Тюильри маршала Нея. Ну кому еще предложить остановить Наполеона, как не Храбрейшему из храбрых?

Ней настроен решительно:

– Обещаю, что схвачу Бонапарта и привезу его к вам в железной клетке!

Король якобы отвечает:

– Об этом я не просил. Будет достаточно, если мне доставят его, как маленькую канарейку.

Людовик правда любил канареек, но сказал ли он нечто подобное? А Ней про клетку – сказал. Тому есть подтверждения, да он и сам не отрицал этого. И вот тут нужно сделать небольшое отступление, так как «история с железной клеткой» имеет прямое отношение к битве при Ватерлоо.

На Святой Елене Наполеон так отозвался о маршале Нее: «У него было много сердца, но мало – головы». Обидно, конечно, но очень точно. Ней был из тех людей, кому простые решения всегда кажутся самыми правильными, кто сначала реагирует, а потом думает, чьи игры разума озадачивают прежде всего самого игрока.

При всем при том Краснолицый, Рыжий Лев, просто Рыжий (ни у кого из маршалов нет столько прозвищ!) ключевая фигура и для короля, и для Наполеона. Из разряда тех, когда важно не только то, что он сделает, но и как. Вот почему «железная клетка» аукнется и Нею, и императору.

Именно Ней в апреле 1814-го убедил Наполеона подписать отречение. От имени маршалов, но говорил – он. Позже, при королевском дворе, маршал много раз напоминал об этой своей «заслуге», что делало веру роялистов в Нея вполне оправданной. Наполеон наверняка ведь тоже помнил фразу «Армия пойдет не за вами, а за своими командирами». Роялисты недооценивали Наполеона и переоценивали Нея.

Лев сам метался, как в клетке. Уже и Лион перешел под власть императора. С ним уже не горстка солдат, а, считай, армия. 10 марта Ней приезжает в Безансон. Он упрекает тех, кто отступил перед Наполеоном: «Как мы можем узнать, собираются ли солдаты выполнить свой долг? Отступая?! Это можно проверить только в бою!»

В каком бою?! Теперь, едва завидя императора, солдаты переходят на его сторону. Он покоряет страну, как обещал, без единого выстрела. Макон, город, который Ней выбрал для нападения для Наполеона, сдался. Маршал понимает, что пришла пора выбирать. Он человек отчаянной храбрости, но не твердых принципов. Наполеону это прекрасно известно. Он дает поручение Бертрану – отправить к Нею гонцов, передать ему письмо императора. И с усмешкой добавляет: «Польстите ему, но не слишком. Иначе он подумает, что я его боюсь, и заставит себя упрашивать».

В ночь с 13 на 14 марта в дверь номера в гостинице «Золотое яблоко» в Лон-Ле-Санье кто-то постучал. Ней открывает. Перед ним люди в гражданской одежде, но он их прекрасно знает. Маршалу передают письмо. «Я встречу вас так, как на следующий день после сражения под Москвой». Посланцы Наполеона уходят, Ней больше не ложится спать.

Утром никто не назвал бы Нея Краснолицым. Маршал бледен, под глазами – темные круги. Он отдает приказ построить войска. В десять часов перед ним стоят четыре пехотных батальона и шесть кавалерийских эскадронов. Ней успокоился, голос у него, как всегда, зычный.

– Солдаты! Дело Бурбонов проиграно навсегда!

Кого он собирался вести в бой? В ответ рев сотен глоток: «Да здравствует император!»

Ней продолжает:

– Законная династия, принятая французским народом, возвратит себе трон. Только император Наполеон достоин править нашей великой страной… Не раз я вел вас к победе, так следуйте за мной и сейчас! Мы примкнем к бессмертной фаланге, которая вместе с императором Наполеоном войдет в Париж. Совсем скоро вы увидите императора.

Один из полковников Национальной гвардии ломает шпагу и бросает ее обломки под ноги Нею. Солдаты не обращают на это внимания, они ликуют и срывают с себя белые кокарды.

…Узнав об измене маршала, Людовик с болью воскликнул: «Ничтожество! Для него не существует понятия чести». Император встречает Нея совсем не так, как под Москвой, об этом вскоре судачит вся армия. Что-то сломалось… Но Ней был «последним доводом» короля. Больше препятствий на пути к Парижу нет. Людовик XVIII с семьей бегут за границу.

20 марта Наполеон въезжает в Париж. Он вернулся, без единого выстрела, как и обещал. У дворца Тюильри его поднимают на руки и несут к парадной лестнице. Чудо! Может, и удача снова вернулась к нему? Она была с ним в проливе Пьомбино и во время «Полета Орла».

Орлы сели на башни Нотр-Дам, удача похлопала в ладоши – и улетела…

II. Бремя и время выбора

Предисловие

Многие считают Наполеона одним из величайших агрессоров. А в действительности сам он нападал редко, в основном нападали на него. Конечно, многие из этих нападений он спровоцировал, но факт остается фактом. В 1815 году получилось так. Воевать он совсем не хотел, однако вынужден был это сделать.

Сделать то, что он умел лучше всего. Лучше всех. Но даже в тяжелом 1814-м, даже тогда, когда Мармон сдал союзникам Париж, энтузиазма у него было гораздо больше. Герцог Веллингтон сказал о Наполеоне: «Одно лишь его присутствие на поле боя стоило сорока тысяч солдат». Стоило, безусловно.

Но только тогда, когда он был полон энергии, когда его сила передавалась генералам и офицерам. Когда он видел ошибки противника и умело их использовал, а сам не совершал промахов.

Что случилось с императором в кампанию 1815 года? Почему еще до ее начала он принялся делать ошибки?

От триумфального возвращения Наполеона в Париж до Ватерлоо – ровно три месяца.

Глава первая

Вне закона!

«Одна из конференций между представителями пяти великих держав проходила в ночь с 6 на 7 марта в моей квартире и затянулась до трех часов утра. Я велел своему камердинеру не будить меня, даже если бы прибыли какие-нибудь курьеры. Несмотря на это, он разбудил меня примерно в шесть часов из-за депеши, доставленной эстафетой и помеченной как срочная. Прочитав на конверте, что она отправлена генеральным консульством в Генуе, а я к тому времени проспал всего два часа, я отложил депешу на ночной столик, не открыв ее. Но заснуть уже никак не мог, а потому примерно в полвосьмого все-таки решил распечатать конверт. В шести фразах было известие: „Английский комиссар Кэмпбелл только что прибыл в гавань, чтобы выяснить, не появился ли Наполеон в Генуе, ибо он исчез с острова Эльба“…»

Всё прекрасно в этом отрывке из воспоминаний Меттерниха. Есть и драматизм, и комичность. Мы ведь уже знаем, как Кэмпбелл любил «поправлять здоровье». Говорят, кстати, что Наполеон, отплывая от Эльбы, пошутил: «Кэмпбелл, должно быть, расстроится».

Кэмпбелл бесславно ушел в историю, а вот у Меттерниха появились варианты… Он первым получил важнейшую информацию и, если бы захотел, мог извлечь из этого выгоду и хотя бы немного поинтриговать. Но Меттерних предпочел обойтись без интриг, и, как вскоре выяснилось, не зря.

Он поспешил с плохими новостями к императору Францу, тот, в свою очередь, велел тут же поделиться ими с прусским королем и русским царем.

Герцог Веллингтон узнал о побеге Наполеона с Эльбы лишь на пару часов позже, чем Меттерних. Он получил донесение из Флоренции. Так что если бы австрийский канцлер решил «придержать» информацию, могло получиться очень нехорошо. Веллингтон скрывать ее точно не стал бы.

В десять часов на квартире Меттерниха собрались министры. Талейрана тоже пригласили. Он был убежден, что Наполеон высадится где-нибудь в Италии, а потом уйдет в Швейцарию. «Нет, – возразил Меттерних, – он пойдет прямо на Париж». Такого же мнения придерживался и Веллингтон. Представитель России, Поццо ди Борго, предпочел промолчать. Он помнил, что именно Александр I буквально настоял на отправке Наполеона на Эльбу, хотя Меттерних предупреждал, что это может кончиться плохо.

Зато теперь русский царь негодовал, теперь он был настроен решительно. Как, впрочем, и все остальные. Совещание министров еще продолжалось, когда из Вены выехали адъютанты тех монархов, армии которых шли к местам постоянной дислокации. С приказом – остановиться! По сути дела, война уже началась…

Наполеон, как мы знаем, очень рассчитывал на противоречия, которые возникли между странами – участницами Венского конгресса. Беда для него состояла в том, что к моменту его бегства с Эльбы эти противоречия фактически уже были преодолены. И получилось ровно наоборот.

Монархи Европы только что воздвигли хрупкое здание, нашли фундамент в виде принципа легитимизма. Всё это сделано для того, чтобы времена Французской революции и Наполеона больше не повторились. Сказать, что в их планы возвращение императора совершенно не вписывалось, значит не сказать ничего.

Что может быть более показательным, чем история с единственным козырем, который имелся у Наполеона? Людовик покинул Тюильри утром того же дня, когда во дворец прибыл император. Бежали в страшной спешке и забыли… экземпляр секретного договора! Заключенного втайне от России и Пруссии. Наполеон с курьером отправил его русскому царю в Вену. Прекрасно зная тяжелый характер Александра I, его подозрительность и мстительность, император вправе был рассчитывать как минимум на непредсказуемую реакцию. Он ошибся.

Александр вызвал к себе Меттерниха и показал ему полученный документ. В полной мере насладившись растерянностью австрийского канцлера, который побледнел и не находил слов в свое оправдание, Александр бросил бумаги в камин со словами, что он «забывает о договоре ввиду предстоящей общей задачи».

13 марта, еще до того, как Наполеон вошел в Париж, европейские державы в Вене приняли Декларацию, объявившую Наполеона «вне закона». Создается Седьмая, последняя по счету антифранцузская коалиция, которая намерена покончить теперь с Наполеоном навсегда.

Кэслри без труда убеждает парламент выделить пять миллионов фунтов. Воевать собирались, как обычно, на английские деньги. Армии готовы предоставить всё без исключения, но тут есть проблемы.

Оставить Наполеона в покое, как и заключать с ним мирные договоры, никто не собирался. На него всё равно напали бы, но, по расчетам союзников, это могло произойти никак не раньше 1 июля.

Рисковать никто не хотел, интервенцию собирались начать при подавляющем численном превосходстве. Оно у союзников, конечно, было. Как раз к 1 июля они могли выставить до 700 тысяч солдат, а чуть позже – и больше. Однако в марте дела обстояли так.

Русская армия, больше 150 тысяч человек, во главе с Барклаем де Толли, находилась на Среднем Рейне.

Самая мощная, свыше 250 тысяч, на Верхнем Рейне. Австрийцы, баварцы, вюртембержцы, гессенцы под командованием фельдмаршала Шварценберга.

Из Италии к Франции могли выдвинуться до 75 тысяч человек, со стороны Испании и Португалии – примерно столько же.

С помощью всех этих армий Францию можно было взять в клещи и наступать с разных сторон. Хороший план и, по сути, беспроигрышный. Только работать, повторим, он может начать только с 1 июля, никак не раньше.

А пока рядом с Францией только две армии. Англо-голландско-бельгийская, примерно 110 тысяч солдат, в Бельгии. И там же прусская, такой же численности. Если Наполеон нападет сам, до начала лета, то противостоять ему будут именно эти армии.

Тщеславный Александр I очень хотел возглавить войска Седьмой коалиции. Но Венский конгресс продолжается, Заключительный акт еще не подписан. Взоры всех, кто присутствует в австрийской столице, обращаются в сторону единственного настоящего военачальника среди дипломатов, герцога Веллингтона.

27 марта герцогиня Вильгельмина Саган, одна из «королев конгресса», давала бал. Согласно легенде, русский царь во время бала подошел к Веллингтону и сказал: «Итак, вам предстоит вновь спасти мир». На следующий день Веллингтон отбыл в Брюссель, к армии.

Глава вторая

Майское поле

То было самое грандиозное торжество в совсем короткую эпоху, именуемую «Сто дней Наполеона». Почти как коронация, только вместо короны – конституция.

«Солнечным весенним утром толпы парижан блистают нарядами, как в дни больших праздников. Все высыпали на Майское поле, где выстроились старые и новые войска, а вокруг трибун развеваются трехцветные знамена. Шестьсот депутатов и несколько сот пэров ожидают императора, который сегодня собирается дать присягу новой Конституции – и опять двинется в поход. Сегодня впервые за последнее время жажда развлечений, присущая парижанам, может утолиться ярким зрелищем, ибо при короле всё было смертельно скучно и благочестиво.

…За гвардией следуют наполеоновские орлы и знамена, за ними шагают герольды и пажи в ярких и блестящих костюмах, словно на аллегорической картине, и завершает процессию коронационная карета, запряженная восьмеркой лошадей, везущая одинокую фигурку человека, облаченного в белый шелк, уложенный живописными складками, и почти придавленного шляпой с огромным плюмажем и в еще большей степени – широчайшей императорской тогой. И это – император!

Народ, собравшийся побрататься со своим вождем, озадаченно глядит на этого цезаря, который словно намеренно душит холодной роскошью народные симпатии. Одиночеством и покинутостью веет от этого седеющего человека, в блеске золота, но без жены и детей медленно проплывающего мимо толпы в своей сказочной карете».

Как красочно описывает церемонию Эмиль Людвиг, как он чувствует ее нерв! Людвиг вообще историк чувственный, недаром его книга так понравилась Марине Цветаевой, горячей поклоннице Наполеона.

Людвиг, как и многие другие, охотно рассуждает о внутренней политике императора в период «Ста дней», о слабостях, упущениях и прочем. Всё это, безусловно, интересно, но так ли уж важно?

Ну что такого сделал или не сделал Наполеон, что могло бы предотвратить войну или повлиять на ее конечный исход внутри Франции? Еще больше приблизил либералов? Еще дальше оттолкнул аристократов? И зачем сравнивать 1815-й с 1793-м?

Всё, абсолютно всё было другим. А главное – в 1793-м у Франции еще не было за плечами двадцати лет почти непрерывных войн. Этот аргумент делает практически бессмысленными споры о том, что «было бы, если бы…». Каждый шаг Наполеона по пути из бухты Жуан до Парижа приближал его к войне. Вступить в нее он мог только с тем, что осталось у Франции.

Хотел ли он мира? Да, безусловно. И вот тут он действительно сделал всё, что мог. Конечно, громкие декларации, вроде заявления от 4 апреля о том, что империя стремится к миру, всерьез никто не воспринимал. Но вот тайная дипломатия работала весьма напряженно.

О том, что Наполеон отправил Александру секретный договор, мы уже знаем. Но договориться с самим русским царем после бегства с Эльбы было просто невозможно. Александр посчитал поступок Наполеона личным оскорблением, а такое он не прощал.

Англичане? Рассчитывать на их благосклонность по меньшей мере наивно, но император всё равно попытался. Он лично написал послание к принцу-регенту, но тот даже отказался его читать. Кэслри ответил представителю Наполеона Коленкуру:

«Я вынужден сообщить Вашему превосходительству, что Принц-Регент отказался получать данное письмо, адресованное ему, и одновременно дал мне указания передать письма, адресованные мне Вашим превосходительством, в Вену для ознакомления и рассмотрения Союзными Монархами и полномочными представителями, там собравшимися».

Готов ли был Наполеон «поступиться принципами»? Конечно! В апреле он дважды посылал эмиссаров в Вену, к человеку, который не раз и не два его предавал. Которого он сам, вернувшись в Париж, объявил изменником публично. К Талейрану. Некоторые из его соратников возмутились. Наполеон ответил: «Никого лучше в этом деле я не знаю». Очень в стиле императора. Вот уж кто умел и прощать, и забывать. Часто выходило боком. И в битве при Ватерлоо он отчасти станет заложником своего всепрощенчества.

Что же до Талейрана… Он, конечно, любил деньги, а император предлагал ему, ни много ни мало, миллион золотом. И даже работы на двух хозяев не чурался. Но в оценке ситуации Талейран никогда не ошибался. Если и предавал, то потому, что чувствовал – пора. А сейчас… Зачем?! Потому он и сказал посланцам Наполеона, что с ним случалось крайне редко, чистую правду: «Вы пришли слишком поздно. Император ошибся во времени».

Однако самой болезненной неудачей для Наполеона стали, конечно, дела австрийские. Еще на Эльбе он думал, что именно Австрия может стать его союзником. Ведь император Франц, как-никак, его тесть, дед его внука. Как же он сильно заблуждался! И насчет императора Франца, а больше всего – относительно своей горячо любимой жены, Марии Луизы.

Еще когда монархи в Вене собирались подписывать декларацию, объявлявшую Наполеона вне закона, обсуждался и «семейный вопрос». В большой политике мелочей не бывает. Австрии было сказано, что заключение договора напрямую зависит от того, какую позицию по отношению к мужу займет принцесса австрийского дома.

Всё оказалось донельзя простым. Затея Меттерниха удалась – в конце сентября 1814 года Мария Луиза и граф Нейпперг стали любовниками, зимой она перестала отвечать на письма Наполеона. Союзники хотели гарантии? Они ее получили. Мария Луиза пообещала, что она ни при каких обстоятельствах не вернется во Францию.

Наполеон продолжал забрасывать жену письмами, он был уверен, что вот-вот увидит и ее, и сына. Письма уже не доходили до адресата. Наконец посланец императора, де Монрон, сумел попасть в Шенбруннский дворец и встретился с Меневалем, секретарем Марии Луизы, человеком глубоко преданным Наполеону.

Меневаль рассказал ему ВСЁ.

Императора решили пощадить. Об измене жены – только неясные намеки. Когда он понял, что жену и сына он не увидит? Точную дату никто не назовет.

11 апреля Наполеон попросил свою сестру Гортензию сопровождать его в поездке в Мальмезон, дворец, где жила и умерла его первая жена, Жозефина. Они провели в Мальмезоне весь день, Наполеон был задумчив и меланхоличен. «Старуха», как называли гвардейцы Жозефину, приносила императору удачу, при ней он никогда не проигрывал…

Около получаса он провел в комнате, где умерла Жозефина, в одиночестве. Потом попросил Гортензию сделать копию портрета бывшей жены и – уехал.

13 апреля в правительственном Moniteur опубликовали доклад министра иностранных дел Коленкура. В нем сообщалось о том, что его попытки вступить в мирные переговоры с европейскими державами успехом не увенчались.

Глава третья

«Армия Севера»

«Впечатлительная, болтливая и, вследствие всего этого, подверженная панике, подозревающая в измене своих военачальников, боящаяся этой измены, способная на героические усилия и бешеные порывы, более пылкая, экзальтированная, рвущаяся в бой более, чем какие бы то ни было другие армии времен Республики и Империи, – такова была армия 1815 года. Никогда Наполеон не имел орудия войны более могущественного и в то же время более хрупкого».

Анри Уссе, конечно, больше писатель, чем историк, но, может, именно это и позволило ему создать столь впечатляющий, а главное – очень точный образ последней армии императора. «Армии Севера», так она называлась.

Веллингтон, который, как мы знаем, не очень любил рассуждать о Ватерлоо, тем не менее сказал однажды: «У Наполеона никогда не было в распоряжении столь отличной армии, как тогда». Тут герцог прав и не прав одновременно. «Армия Севера» имела и сильные, и слабые стороны, но главное – она не могла быть другой.

Маршан в воспоминаниях пишет, что Наполеон, только вернувшийся в Париж, намеревался сразу же напасть на армии союзников, находившиеся в Бельгии, а потом, дескать, решил отложить кампанию на пару месяцев. Поверить в это трудно. Говорить император, разумеется, мог всё что угодно, но между словами и даже не делами, а реальными намерениями разница большая.

Только одно можно утверждать с уверенностью – он хотел мира, но к войне готовился. По-другому и быть не могло. Насколько успешно он подготовился? Тут мы снова вступаем на зыбкую почву предположений.

Есть две противоположные точки зрения. Первая. Наполеон провел колоссальную работу, она достойна восхищения. Вторая. Наполеону далеко до революционного Конвента, он действовал нерешительно, потому и не мобилизовал те ресурсы, которыми Франция обладала. Истина, как обычно, посередине. Наверное, можно было сделать больше, но, учитывая, в каких условиях он находился, Наполеон получил от нации только то, что мог получить. Как он этим воспользовался – другой вопрос.

«Превосходством своим над всеми войсками в мире французская армия обязана конскрипции». Так говорил император. Конскрипция – массовый набор в армию на основе всеобщей воинской повинности; вот то наследие Революции, которое Наполеон высоко ценил и умело им пользовался. Но едва ли не самая популярная реформа Людовика XVIII – отмена конскрипции и демобилизация. Уставшая от войн Франция восприняла ее «на ура». Император и хотел бы вернуться к прежним порядкам, но понимал – нельзя. Не то время, не те настроения. Какие тут сравнения с Конвентом? Всеобщий энтузиазм 1793-го против апатии 1815-го?

Конскрипции больше нет, и вот что получает император. Королевскую армию – автоматически. По состоянию на 1 апреля это порядка 220 тысяч человек всех родов войск, включая офицеров. Авторитетный исследователь наполеоновских войн Шаррас считает, что при желании император мог в короткое время призвать на службу 360 тысяч человек, из них до 250 тысяч – боевых солдат. Но это рассуждение из серии «а Конвенту бы удалось…».

Наполеон лишен возможности объявить всеобщую мобилизацию, он вынужден маневрировать. Да, можно пойти на небольшую хитрость. Он уже призывал в армию конскриптов 1815 года, в 1814-м. Если сейчас причислить их к категории «отпускников», то они должный пойти в армию.

Это 120 тысяч потенциальных солдат! Но и в 1814-м были проблемы с призывом, а сейчас их еще больше. Эффект от меры есть, однако совсем не такой, какого ожидал император.

Вообще-то пресловутые «отпускники» – хороший резерв. Они, а также солдаты, вышедшие из госпиталей, и дезертиры дают еще 80 тысяч военнослужащих.

С офицерами проблем нет. Те, кто отправлен королем из армии в отставку, жаждут вернуться. Но солдаты… Их собирают чуть ли не «поштучно».

Что есть еще? Национальная гвардия. По сути – вооруженное ополчение, или милиция. К такой гвардии Наполеон всегда относился скептически. Так же, по-видимому, к ней относился и король, который не отменил ни одного из революционных декретов, касавшихся Национальной гвардии.

Ограничений не было, мобилизацию в Национальную гвардию провели. С набором, а особенно с обмундированием и вооружением возникли проблемы, но всё же большинство специалистов полагает, что примерно 200 тысяч человек в гвардию привлечь удалось. Эффект? Национальными гвардейцами, например, заменяли линейных солдат, стоявших в гарнизонах крепостей. Для действующей армии хоть и небольшое, но подспорье.

Можно рассказать и о других попытках изыскания резервов, и о реформировании воинских частей, закупках лошадей, производстве оружия и снаряжения. Всё это важно, и работу провели титаническую. Но пора выдвигаться к Ватерлоо, с тем, что получилось в итоге.

Когда стало ясно, что война неминуема, обсуждались лишь два плана. Первый – оборонительный. Хорош тем, что Наполеона уж точно не объявят агрессором. Есть дополнительное время, раньше июля вторжение не произойдет. Набор в Национальную гвардию, например, можно продолжить. Старые укрепления обновить, новые – построить. Однако магия цифр делала этот план бесперспективным. 500 тысяч, 750… При желании союзники могли бросить на Францию до миллиона солдат. Война затянулась бы, но ее исход очевиден.

Второй – наступательный. Здесь время хоть и не мощный, но всё же союзник Наполеона. Если он как можно скорее сам нападет на армии союзников в Бельгии, он может их разбить. Вполне решаемая задача. «Разобьем, а там посмотрим». Перспективу не обсуждаем, но отметим, что Наполеон имел право считать, что «посмотрим» у него будет. Конечно же, он выбрал второй план.

Однако атаковать всеми имеющимися у него силами император не мог. На юге и западе страны роялисты устроили мятеж, для его усмирения пришлось выделить почти 25 тысяч человек, в том числе и солдат Молодой гвардии.

Кроме того, на границах стояли так называемые обсервационные корпуса. Они, правда, состояли не только из регулярных солдат, но и из национальных гвардейцев. Корпуса должны были сдерживать врага в случае нападения как можно дольше.

Идея вроде правильная. Подстраховаться стоило. Но нужно ли было это делать в таком объеме? Защищать все позиции – совсем не в стиле Наполеона. Раньше он всегда исходил из того, что главное – создать преимущество, сконцентрировать для удара всё, а слабые места… Да кто о них вспомнит после решающей победы!

В результате корпус генерала Раппа, например, а это 23 тысячи человек, из них 20 – опытные ветераны, и не принял участия в кампании, и не принес никакой пользы в дальнейшем. Примерно то же получилось и с другими обсервационными корпусами. А ведь ими еще и командовали превосходные полководцы, которые очень пригодились бы в бельгийской кампании. Тот же Рапп, маршал Сюше, маршал Брюн…

Наконец, отправляясь в Бельгию, Наполеон оставляет в Париже 20 тысяч солдат! И своего лучшего маршала – Даву! О кадровых решениях императора мы еще поговорим, главное – отсчет ошибок пошел.

В результате вот какую армию император повел в последнюю кампанию в своей жизни. Навсегда запомним ее название, она это заслужила. «Армия Севера».

Верный себе, император разделил армию на корпуса. Корпусная система – «ноу-хау» Наполеона. Корпуса по сути – армии в миниатюре, могли действовать автономно, решать любые задачи, легко трансформировались. Не случайно впоследствии многие армии взяли на вооружение эту систему.

«Армия Севера» состояла из пяти корпусов.

I. Командующий – генерал Друэ д'Эрлон. Три пехотные дивизии и одна кавалерийская. Всего, с артиллерией и саперами – 19 839 человек. 46 орудий.

II. Командующий – генерал Рейль. Четыре пехотные дивизии и одна кавалерийская. 25 134 человека, 46 орудий.

III. Командующий – генерал Вандамм. Три пехотные дивизии, одна кавалерийская. 17 429 человек, 38 орудий.

IV. Командующий – генерал Жерар. Три пехотные дивизии, одна кавалерийская. 16 634 человека, 38 орудий.

V. Командующий – генерал Мутон (граф Лобау). Три пехотные дивизии, 38 орудий. 10 465 человек, 32 орудия.

Общая численность корпусов – 89 526 человек, включая 6112 кавалеристов. 206 орудий.

Отметим, что обычно корпусами командовали маршалы, здесь мы не видим ни одного.

Также следуя обычной практике, Наполеон сформировал кавалерийский резерв. Во главе его – маршал Груши.

Первый корпус. Генерал Пажоль. Две кавалерийские дивизии. 3750 человек (гусары, шеволежеры – уланы, конные егеря). 12 орудий.

Второй корпус. Генерал Эксельманс. Две кавалерийские дивизии. 3515 человек (драгуны). 12 орудий.

Третий корпус. Генерал Келлерман. Две кавалерийские дивизии. 3800 человек (карабинеры, кирасиры, драгуны). 12 орудий.

Четвертый корпус. Генерал Мийо. Две кавалерийские дивизии. 3120 человек (кирасиры). 12 орудий.

Гвардия. Ею должен был командовать маршал Мортье, но он был болен, и его замещал генерал Друо.

Пехота.

Старая гвардия.

Дивизия пеших гренадеров генерала Фриана. 1-й и 2-й полки Старой гвардии, 3-й и 4-й полки Средней гвардии. 3841 человек.

Дивизия пеших егерей генерала Морана. 1-й и 2-й полки Старой гвардии, 3-й и 4-й полки Средней гвардии. 4603 человека.

Молодая гвардия.

Дивизия генерала Дюэма. 1-й и 3-й вольтижерские, 1-й и 3-й тиральерские полки. 4283 человека.

Кавалерия.

Легкая кавалерийская дивизия Старой гвардии генерала Лефевра-Денуэтта. Конные егеря, шеволежеры – уланы. 2077 человек.

Тяжелая кавалерийская дивизия Старой гвардии генерала Гюйо. Конные гренадеры, драгуны. 1612 человек.

Артиллерия. Командующий – генерал Дево де Сен-Морис. 3168 человек, 96 орудий.

Сделаем для гвардии исключение. Хотя бы потому, что гвардии предстоит сыграть большую роль в Ватерлоо и огромную в мифологизации сражения. Объясним разницу между Старой, Средней и Молодой гвардией.

Такое разделение произошло лишь со временем, изначально элитные части Наполеона, еще со времен Консульства, именовались просто гвардией. Попасть в нее было непросто, и требования предъявлялись довольно жесткие.

Взять хотя бы физические данные. Уже только ленивый не знает, что Наполеон со своими 169 см для того времени человек вполне себе среднего роста. Но в гвардию его не взяли бы. Критерии такие – для гренадеров не менее 180 см, для егерей – 170 см. Впоследствии требования были «смягчены» – 176 см для гренадеров, 167 см – для егерей.

Кроме того, необходимо было состоять на действительной военной службе, принять участие не менее чем в трех кампаниях (позднее – двух), иметь награды и отличаться безупречным поведением в течение предыдущей службы. Заметим, что все эти требования предъявляются к кандидатам в Старую гвардию.

Так ли уж стары те, кто в ней служит? У каждого за плечами – больше десяти лет в действующей армии. Опыт здесь, безусловно, очень важен, и они точно не юнцы.

Средний возраст – 30–35 лет. Характерно, что Наполеон очень бережно относился к своей Старой гвардии, в бой она вступала гораздо реже регулярных частей, за что гвардейцев иронично называли «бессмертными». При этом кавалеристов Старой гвардии, в отличие от пехоты, бросали в огонь часто.

Молодая гвардия вообще воевала на регулярной основе. Создали ее, кстати, раньше, чем Среднюю. В 1809 году появились новые полки, которые и станут называть Молодой гвардией. Их формировали из новобранцев, требования были весьма простые – хорошее здоровье и грамотность. По замыслу Наполеона, молодые люди, находясь в системе гвардии, пройдут лучшую подготовку, а главное, сам факт принадлежности к элитным частям побудит их лучше сражаться, поднимет их дух. Так, в принципе, и случилось. Молодая гвардия воевала очень хорошо, но и потери несла огромные.

Наконец, Средняя гвардия. Она появляется в 1811 году. Гвардия к тому времени разрослась до таких размеров, что возникла идея создать новую классификацию. К Старой и Молодой гвардиям добавляется Средняя. В нее перевели несколько полков, в том числе Голландский гренадерский полк, воевавший в белых мундирах. Если упрощать максимально, то Средняя гвардия действительно нечто промежуточное между Старой и Молодой, но при этом все ее офицеры и унтер-офицеры относились к Старой гвардии.

Пора вернуться к «Армии Севера». Чуть больше 125 тысяч человек, 350 орудий. Лучшее из того, чем располагал Наполеон. Император говорил: «Для того, чтобы иметь хороших солдат, армия должна постоянно сражаться». С этой точки зрения «Армия Севера» была почти безупречна. Она состояла из ветеранов, закаленных бойцов, новобранцев очень мало. Офицерский корпус – прекрасен. Она превосходила прежние армии Наполеона в опыте, выучке и энтузиазме, но уступала им в надежности. Те несколько месяцев, что Франция прожила при Бурбонах, не могли не сказаться на морально-психологическом состоянии армии. Солдаты не боялись врага, но их будоражило слово «измена». Произошла страшная вещь, и виноваты в этом были время и, отчасти, сам Наполеон. «Армия Севера» не очень-то доверяла своим командирам…

Глава четвертая

Маршалы

Маршал Лефевр был сыном крестьянина. Женился он молодым, в чине сержанта, на белошвейке Катрин Юбшер. Жену очень любил и первым делом стал учить ее… читать и писать. Чтением Катрин так и не увлеклась, ошибки делала ужасные, изящными манерами не овладела.

Над герцогиней Данцигской при дворе посмеивались. Однажды одна из знатных дам, настоящая герцогиня, съязвила в присутствии Наполеона: «Сир, очевидно, Вашему Величеству было приятно пожаловать титул герцогини госпоже Лефевр». Император отреагировал мгновенно: «Мне было приятно возвысить титул герцогини до жены маршала Лефевра».

Он их возвысил. Он сделал так, что слово «маршалы» зазвучало совсем по-другому. Употребленное именно во множественном числе, у европейцев оно вызывает единственную ассоциацию. Маршалы Наполеона… Блистательные полководцы рядом с лучшим из лучших…

Спору нет, в дни больших побед примерно так это и выглядело. Потом настали тяжелые дни, и сразу обнаружились все слабые стороны конструкции, именуемой «Маршалатом Первой империи».

В первом списке маршалов, опубликованном 19 мая 1804 года, восемнадцать фамилий. Четырнадцать действующих, четверо почетных. Всего за годы Первой империи маршалами стали двадцать шесть человек. Но почему первый список выглядел как-то странно? Фамилии даны не в алфавитном порядке. Может, маршалы перечислены в соответствии с возрастом или выслугой лет? Тоже нет.

Наполеон – тонкий мастер интриги. Понятно, что военные успехи должны быть, без них и дивизионным генералом не станешь. Дальше начинались сложные расчеты. Соблюдение баланса между армейскими группировками, политические нюансы, близость к клану Бонапартов. И даже умение оказаться в нужном месте и в нужный час могло сыграть роль.

Многие историки справедливо полагают, что есть немало генералов, которые были куда более достойны высокого звания, чем некоторые из маршалов. Например – Жюно, Рапп или Вандамм. Да и сам Наполеон впоследствии горько пожалел о некоторых из своих назначений, но что было – то было.

Есть и специалисты, которые считают, что большинство маршалов – довольно посредственные полководцы, просто оказавшиеся в блеске славы «солдата номер один». Обычно они ссылаются на известное высказывание Нея, относящееся к кампании 1814 года, когда сам Наполеон одерживал победы, а маршалы терпели одно поражение за другим: «Император никак не хочет понять, что не все его маршалы – Наполеоны».

Это правда, сравнения с Наполеоном они не выдерживают, а кто сравнится? Еще раз подчеркнем, маршалы – военачальники разных талантов. И по сравнению друг с другом, и вообще. Но они превратились в силу, с которой пришлось считаться и Наполеону, не случайно именно маршалы заставили его подписать отречение.

Но вот император возвращается, у него снова есть маршалы, а что с ними делать? Выбор, в силу обстоятельств, уже ограничен. И всё же есть очевидные претенденты на главные назначения. Как сделать правильный выбор? Тут всё целиком зависело от Наполеона. Сделает ошибки – это будут его ошибки. Он их и сделал.

Их было двадцать шесть… Трое погибли в боях, пятерых Наполеон, вернувшись в Париж, вычеркнет из списка маршалов. Мюрат, король Неаполя, мечется. В конце концов решится на авантюру – и императору не поможет, и сам погибнет. Бернадотт, король Швеции, давно уже не союзник Наполеону. Но всё равно людей с маршальским жезлом хватает.

Даву. Когда его фамилия оказалась в первом списке маршалов, многие недоумевали. Молод, и особых заслуг у него нет. Пройдет всего несколько лет, и именно Даву станет главным претендентом на звание «солдата номер два», заслужит прозвище Железный маршал. Близорукий (Даву носил очки) лысоватый человек, поборник строгой дисциплины, полководец, который решал исход сражений без императора. Более того, он один из немногих, кто осмеливался возражать Наполеону. Однажды император в сердцах сказал: «Если бы у меня было два Даву, я бы расстрелял одного из них, но он один, и я должен с этим мириться».

Без сомнения, Даву – идеальная кандидатура для того, чтобы осуществлять общее руководство на поле боя в битве при Ватерлоо. Однако император оставляет Даву в Париже, якобы со словами: «Только вам я могу доверить столицу». Странно? Нет, необъяснимо! Если в других назначениях Наполеона при желании можно отыскать здравое зерно, то не взять в кампанию лучшего из маршалов – это даже не ошибка, это чудовищный промах!

Был еще один претендент на звание «солдата номер два», маршал Массена. Однако Массена давно уже устал воевать, утратил прежнюю энергию и решительность. Его отсутствие – точно не потеря.

Вот о ком действительно стоило сожалеть, так это о Бертье, многолетнем начальнике штаба Наполеона. Он так и не решился прийти на помощь императору и 1 июня 1815 года погиб при загадочных обстоятельствах, скорее всего – покончил с собой. Узнав о его смерти, Наполеон, хоть он сам вычеркнул Бертье из списка маршалов, сильно расстроился. Столько лет они провели бок о бок! Штаб работал при Бертье как часы, а должность, учитывая стиль Наполеона, ключевая.

В 1828 году герцог Веллингтон и маршал Сульт встретились в Париже на каком-то приеме. Старые враги обнялись как добрые друзья. «Вы сделали меня совершенно седым», – сказал Сульт. «О, вы тоже доставили мне немало неприятностей», – ответил Веллингтон. Конечно же, они имели в виду вовсе не Ватерлоо, а войну на Пиренеях.

После битвы при Аустерлице Наполеон назвал Сульта «лучшим в Европе знатоком маневра», а спустя несколько лет всерьез намеревался предать его суду за грабежи в Испании и Португалии. Противоречивая личность, как многие из маршалов. Однако накануне Ватерлоо у Сульта было то, чем не мог похвастаться ни один из его коллег. Никто из них не обладал таким опытом противодействия Веллингтону, как Сульт. Да, он ни разу не выиграл у Железного герцога, но знал его, безусловно, лучше всех.

А Наполеон, вместо того чтобы отрядить Сульта против Веллингтона, сделал его начальником штаба! Штабная работа никогда не принадлежала к числу сильных сторон маршала, снова ошибочное кадровое решение!

Такого, как Бертье, больше, конечно, не было. Но в распоряжении Наполеона есть Сюше, тоже немало повоевавший на Пиренеях, правда, в основном с испанцами. Кстати, Наполеон считал именно его самым способным из своих генералов. Спокойный, рассудительный, отличный стратег. Вот кто мог бы с успехом заменить Бертье! Сюше остается во главе одного из «обсервационных корпусов»…

Последний из маршалов Наполеона. Последний только в прямом смысле. Эмманюэль Груши получил заветный жезл уже в период «Ста дней». Бедный Груши! Бонапартисты всего мира проклинают его по сей день, считая главным виновником поражения при Ватерлоо. О «вине» Груши мы еще поговорим, правильным ли было вообще его назначение на один из командных постов?

Груши настоящий, то есть дореволюционный маркиз, он даже успел пострадать за происхождение во времена Революции, когда уже служил в республиканской армии. Командир опытный и храбрый. Специально оговорим – эпитет «храбрый» применим ко всем маршалам без исключения, в наполеоновской армии без смелости не подняться. Были люди безрассудно храбрые, просто храбрые и храбрые по обстоятельствам. Груши, кстати, принадлежал ко второму типу смельчаков.

Груши – кавалерист, карьеру он сделал в этом качестве. Кавалеристами он командовал прекрасно, так что решение поставить его во главе кавалерийского резерва «Армии Севера» абсолютно нормальное. Груши, конечно, не Мюрат, но тут он на своем месте.

Важный нюанс. В кампанию 1812 года Груши прикрывал отступление Великой армии из Москвы. Кавалерия несла чудовищные потери, можно сказать – к концу кампании ее просто не стало. Груши попросил императора перевести его в пехоту, Наполеон отказал. Кто-то считает, что он, дескать, не хотел терять прекрасного кавалериста, но большинство полагает, что дело совсем в другом.

Император хорошо знал своих командиров и считал, что Груши недостает ни опыта, ни качеств, необходимых для руководства крупными пехотными соединениями. Прошло три года. Груши не изменился.

Груши был педантичным и дисциплинированным, беспрекословно исполнял приказы. Что, конечно, хорошо, но лучшими среди маршалов были те, кто мог и не боялся принять самостоятельное решение, даже если оно противоречило установкам императора. На такое решение Груши категорически не способен. Более того, он только что стал маршалом, он просто панически боится нарушить приказ.

Такого человека Наполеон поставит во главе крупного соединения, из пехоты и кавалерии, чтобы выполнить важнейшую задачу. Когда надо было не ждать, а действовать, причем вопреки приказам, на свой страх и риск. Стоило ли доверять решение подобной задачи Груши?

Однако в случае с Груши Наполеон имел право думать, что всё получится. Но мы говорим о некой «критической массе». Правильные кадровые решения – искусство, которым Наполеон владел как никто другой, а тут – недочеты, просчеты…

Впрочем, все они меркнут по сравнению с главной ошибкой.

1 июня, меньше чем за три недели до Ватерлоо, император на празднике увидел маршала Нея и громко его поприветствовал: «А вот и вы! А я-то думал, что вы эмигрировали». Обиженный Ней ответил: «Мне следовало это сделать гораздо раньше». В тот же вечер он уехал в свое поместье.

Про историю с «железной клеткой» никто не забыл, да и как такое забудешь? Но спустя несколько дней Наполеон пишет своему военному министру Даву: «Вызывайте маршала Нея. Скажите ему, что, если он хочет принять участие в первых боях, ему следует прибыть 14 июня в Авен, где будет развернут мой главный штаб».

Интересное послание… «Если он хочет» – ключевые слова. Вроде приглашение, но и намек, что без него могут и обойтись. Ней захотел. Он немедленно отбыл к армии, 15 июня предстал перед императором и тут же получил под командование два корпуса.

Во время кампании 1807 года Наполеон в присутствии офицеров оценил таланты Нея, сказав: «Последний сопляк-барабанщик в моей армии разбирается в военном деле лучше, чем маршал Ней». Груб и жесток бывал император, но умел прощать, особенно когда есть за что.

Нея не зря прозвали Храбрейшим из храбрых. Когда на первый план выходила сила духа, когда надо было вдохновить личным примером, с Неем мало кто мог сравниться. Потому его и любили солдаты. Но по части стратегии маршал был откровенно слаб. Взрывной характер и чрезмерная горячность сильно мешали тогда, когда требовался трезвый расчет.

На что же рассчитывал Наполеон, приглашая Нея? В первую очередь – на его феноменальную популярность в войсках. Герой-рубака – особый тип полководца, в армии императора его олицетворяли Мюрат и Ней. Нужен ли был такой военачальник в кампании 1815 года?

А почему нет? Только стоило ли давать ему общее руководство войсками? И не забываем про слово «измена». Кто-то радовался, увидев Рыжего Льва, а кто-то вспоминал про «железную клетку».

«Армия Севера» рвалась в бой. И в бой этот ее поведут командиры, которых выбрал Наполеон.

Глава пятая

Наполеон Первый. Срок второй

«Да, он уже не тот, что прежде». Всё, что нужно знать о Наполеоне в кампании 1815 года, в одной фразе генерала Вандамма, произнесенной ровно за день до Ватерлоо. Вандамму вторили многие из тех, кто видел императора в те дни. Спустя годы мы, оценивая действия Наполеона, можем лишь с сожалением повторить. Да, действительно – не тот.

Что случилось с человеком, который подчинял всех и вся своей воле? Где неукротимая энергия? Куда делась способность принимать молниеносные, а главное – верные решения? Почему он будто смотрит на происходящее со стороны?

У столь высоко ценимого Мариной Цветаевой Людвига ответ простой – возраст. Для тех, кто не успел подсчитать, Наполеону 46 лет. Столько же – Веллингтону, Нею и Сульту. Груши – 49. Просто клуб пенсионеров!

И почему всего лишь год назад, когда император блистательно проводил кампанию 1814 года, никто не вспоминал про его возраст? Нет, он не был старым, но он стал другим.

Возможно, дело в болезни? Это очень популярная версия. Ее придерживались создатели фильма «Ватерлоо», а Род Стайгер прекрасно изобразил «болезнь». Бледный, капли пота на лбу… Он вынужден постоянно отдыхать, выключаться из процесса. Драматично и вызывает сочувствие.

Какие-то проблемы со здоровьем у Наполеона, конечно, были. Камердинер Маршан пишет о том, что на Эльбе у него случились два приступа желудочной болезни, сопровождавшихся сильной рвотой. Сам Маршан и задается вопросом – были ли то симптомы болезни, которая станет причиной смерти императора? Честно признается, что не знает. Но в целом, как свидетельствует камердинер Наполеона, состояние его здоровья никаких опасений, в том числе у врачей, не вызывало.

Весной 1815 года к императору возвращается Меневаль, его секретарь, до того служивший у Марии Луизы. Меневаль потрясен – Наполеон выглядит тяжелым, обрюзгшим и крайне усталым. Он то энергичен, то впадает в апатию. И, по мнению Меневаля, он болен. Чем? Непонятно, хотя в «диагнозах» недостатка нет.

Определенно, физическое состояние Наполеона было неважным. Дело тут, однако, не только, а точнее, не столько в болезнях, сколько в наслоении самых разных проблем.

Во-первых, император крайне тяжело переживал разлуку с женой и сыном. Потом он узнал еще и об измене Марии Луизы и о том, что она просто отказалась от него. Это удар, который он так и не смог пережить, причина депрессии, которая любого человека лишает сил.

Во-вторых, он оказался в ситуации, которые терпеть не мог. Когда слишком многое зависело не от него.

В-третьих, Наполеон, возможно, действительно переоценил свои силы. Он спал по три часа, работал на износ, но если раньше организму помогала близость цели и возможность ее достичь, то теперь – всё по-другому.

Вот что пишет Меневаль:

«Я увидел, что он больше не выглядит воодушевленным той убежденностью в успехе, которая прежде придавала ему такую уверенность. Казалось, что вера в удачу, вдохновившая его спланировать дерзкое предприятие по возвращению с острова Эльба и поддерживавшая его во время его марш-броска через всю Францию, покинула его, стоило ему приехать в Париж. Он не чувствовал более, что его поддерживают с ревностным и преданным усердием, к которому он привык, но чувствовал, что ему мешают вставшие перед ним препятствия».

Странно говорить подобное, но чудо, каким и был «Полет Орла», сослужило дурную службу. Всё получилось так легко, что, когда возникли настоящие трудности, Наполеон оказался к ним просто не готов. В Париж он пришел с венком из надежд, к Ватерлоо уходил с грузом из разочарований.

Болезнь, стресс, утраченные иллюзии, в результате – «он уже не тот, что прежде». Но он всё еще оставался величайшим военачальником в истории! Или снова «уже нет»?

Как известно, Наполеон свою «Науку побеждать» не написал. Не существует вообще ничего похожего на более-менее подробное изложение его взглядов на тактику и стратегию, которое было бы создано им самим. Более того, зачастую его суждения по военным вопросам весьма противоречивы. Это свойственно императору.

Но есть его сражения, а их – шестьдесят, которые и позволили создать монументальные труды, посвященные искусству Наполеона. Есть эталонные работы Клаузевица, Жомини и еще десятки других, самых разных.

Разбираться в тонкостях мы не будем, ведь впереди вполне конкретная цель – Ватерлоо, но есть несколько принципиально важных вещей.

Именно Наполеон совершил настоящую революцию в стратегии, изменил само отношение к войне. Если начинаешь войну, то цель ее – не только разгромить противника, но и достичь полной победы над ним. Не только над армией, но и над государством.

При таком подходе старые войны, которые длились по много лет, с попытками изморить врага, с долгими осадами крепостей, просто ушли в прошлое.

Цель диктовала средства. Навязать решающее сражение, бить соперника по частям, обеспечивать преимущество в нужном месте и в нужное время – так выглядела новая война, предложенная Наполеоном Европе. Дальше – чистое мастерство.

Кроме того, никто до Наполеона не ценил столь высоко моральный дух армии, никто так тщательно не работал над его укреплением. Император сделал солдата героем нации, каждый мальчишка-барабанщик действительно верил в то, что в солдатском ранце может лежать маршальский жезл.

Можно, конечно, вспомнить еще и про новый уровень штабной работы, и про организационные усилия, но всё это не так уж важно по сравнению с главным. Наполеон не только придумал что делать, но и показал как. И гений его был столь велик, что ни до, ни после никто не продемонстрировал ничего подобного.

При всем богатстве своего таланта император чаще всего использовал две стратегические схемы. Это не значит, что он не импровизировал, для Наполеона не существовало догм, но всё же определенная закономерность прослеживается.

Первая. Когда его армия превосходила противника в численности или не уступала ему, Наполеон предпочитал обходной маневр, для того чтобы зайти в тыл неприятеля.

Вторая. Ее обычно называют «стратегией центральной позиции». Император применял ее, когда имел дело с несколькими армия противника, когда его собственные войска уступали врагу в численности. Смысл заключался в том, чтобы не дать противнику объединиться, бить его по частям, занимая позицию между армиями. Именно так он действовал в кампанию 1814 года – и добивался успеха.

В 1815-м перед ним та же задача. Наполеон просто должен сделать то, что делал уже неоднократно. План простой и, на самом деле, очень хороший. Основанный на прежнем опыте и сведениях, которыми располагал император. В Бельгии у него много тайных сторонников, и он получает точные данные о том, как распределены войска Блюхера и Веллингтона, сколько времени им нужно для того, чтобы объединиться, а главное – где именно следует занять ту самую центральную позицию, которая позволит уничтожить противников поочередно.

Успех плана зависел от элемента внезапности и скорости продвижения войск. Секретность, скажем забегая вперед, Наполеону обеспечить удалось. Еще раз повторим – план отличный. Армия – прекрасная. Во главе ее – лучший полководец всех времен и народов. Только ошибки он уже сделал.

Назначения. Ней, Сульт, Груши… Всё это, конечно, станет ясно только во время кампании, но остается вопрос – почему он ошибся?

Существует много разных объяснений. Самое популярное – он хотел доказать всему миру, что «лев еще не повержен». Что он может выиграть с кем угодно, что он исправит промахи и повлияет на ситуацию. Так было. И много раз. Только «госпожа Удача» не отправилась в Бельгию с «Армией Севера». А ее командир действительно был не тот, что прежде.

Шаррас, внимательно изучивший все воспоминания близких к Наполеону людей и откровенно сочувствующий императору, дает такой портрет:

«Тот же огонь блистал в его глазах, так же могуч был его взгляд, но вся фигура осунулась, разжирела, лицо отекло, а щеки обвисли, заметно было, что он дряхлеет. Сон его был тяжел, и император не мог подчинить своей воле эту потребность, как прежде, то есть спать сколько и когда захочет. Продолжительной и быстрой верховой езды он совсем не мог переносить.

Быстрота, сила и глубина соображения в нем сохранились, но мысль уже не так последовательно и настойчиво вырабатывалась в голове, а самое худшее было то, что Наполеон утратил прежнюю энергию и решительность.

…Он долго не решался приступить к чему-нибудь, приступив, опять колебался и, наконец, в самом исполнении не оставлял своей мнительности. От его прежней настойчивости осталось только упрямство, качество для него роковое, ему непременно хотелось видеть вещи в выгодном, а не настоящем их свете».

III. Союзники

Предисловие

Причудливы бывают изгибы истории. В последней битве Наполеона ему противостояли два полководца. Люди заслуженные, но столь разные, что просто диву даешься – как у них получилось победить императора?

Герцог Веллингтон. Сноб, как все английские аристократы, давно уже не только генерал, но и политик. Осторожный и методичный.

Фельдмаршал Блюхер. Грубоватый, простой, недалекий. Отчаянный рубака.

Веллингтон не проиграл французам ни одного сражения, Блюхера Наполеон и его маршалы били много раз, и жестоко.

Веллингтона и Блюхера ненавидят не только бонапартисты, но и все романтики. Первого обзывают «напыщенным индюком», второго – «полным ненависти солдафоном». Романтики – люди эмоциональные, чувства у них преобладают над разумом.

Но зачем Наполеон поддался эмоциям? Почему он упорно недооценивал Веллингтона? Почему не брал в расчет те сильные качества Блюхера, которые были ему известны?

Да, он и прежде часто относился к противникам с пренебрежением, есть такой грех у императора. Только раньше у него были и второй шанс, и третий, а сейчас – только один.

Глава первая

Старик Вперед и его солдаты

Вмолодом возрасте Гебхард Блюхер фон Вальштадт удостоился рекомендации от короля Фридриха Великого: «Ротмистр Блюхер уволен со службы и может убираться к черту!»

Строго говоря, наказывать офицера было за что. Даже в гусарской среде он приобрел репутацию отчаянного. Храбрость и дерзость – качества, которые он сохранит и в старости. А уж в бурной гусарской юности… Вино, женщины, карты, дуэли, неподчинение старшим по званию – полный набор.

Великий король оказался не только строгим, но и мстительным. Тщетно умолял Блюхер простить его и вернуть в армию – Фридрих был непреклонен.

Из карьеры вычеркнуты почти пятнадцать лет, только после смерти Фридриха II, в 1786 году, Блюхеру разрешают вернуться в армию. В 1789 начинается Французская революция, Блюхеру уже сильно больше сорока, а он всего лишь майор!

Зато теперь дела сразу пошли в гору. Блюхер остепенился, а смелость и решительность никуда не делись. «Позор 1806–1807 годов», когда Наполеон просто уничтожил Пруссию, Блюхер пережил уже в чине генерал-майора.

С этой кампании начинается и история особых отношений между прусским полководцем и французским императором. Блюхер оборонял Любек и, когда вынужден был сдаться, вписал собственноручно в документ такие слова: «Я капитулирую потому, что у меня нет ни хлеба, ни боеприпасов».

Наполеону это сильно не понравилось, и во время мирных переговоров в Тильзите в 1807-м, он предъявит королю Фридриху Вильгельму III требование – удалить Блюхера из армии. Прусский монарх безропотно согласится.

Довольно странная история. Наполеон, в отличие от того же Фридриха Великого, вовсе не был мстительным. Уважительное отношение к противнику в те времена вообще дело общепринятое. Отчего же император так взъелся на Блюхера?

Во-первых, Наполеона взбесило поведение Пруссии накануне войны. Все эти громкие заявления «наследников славы Фридриха II», эффектные жесты вроде того, когда офицеры прусской армии пришли точить сабли о ступеньки французского посольства в Берлине. Его стремление «наказать Пруссию» действительно выглядит чем-то уж очень личным. В Тильзите он скажет русскому царю про пруссаков: «Эта подлая нация не заслуживает права на существование». Действительно странно. Австрийцы воевали против него куда чаще, но никогда ничего подобного он о них не говорил.

Во-вторых, что уже имеет прямое отношение к Блюхеру, Наполеон, будучи человеком упрямым, очень не любил других упрямцев. В Блюхере он чувствовал непокорность, какую-то силу, что-то, что в тот момент он и сам вряд ли смог бы объяснить. Просто дар предвидения какой-то, ведь в лице Блюхера он приобрел едва ли не самого последовательного своего врага.

Ненавидел ли Блюхер Наполеона? Еще как! И тут хочется спросить у тех горячих поклонников императора, которые терпеть не могут Блюхера, – а за что, собственно, он должен был любить Наполеона? Блюхер – патриот, националист, его Родину унизили, как он отнесется к такому? А многочисленные поражения, которые потерпел Блюхер? «Забыть и простить»?

Словом, у прусского фельдмаршала более чем достаточно оснований для того, чтобы сильно не любить Наполеона. Поскольку человек он прямой, горячий и эмоциональный, Блюхер и отдался этому чувству со всей страстью, на которую был способен.

В Тильзите Наполеон, как ему казалось, сделал всё для того, чтобы Пруссия больше не поднялась. Лишил ее территорий, обложил огромной контрибуцией, сократил армию до 40 тысяч человек. Как часто бывает в истории, результат оказался прямо противоположный.

Король наконец решился на масштабные реформы, одной из которых стала военная. Комиссию по преобразованиям в армии возглавлял Шарнгорст. Блюхер, по известным причинам, в нее входить не мог, но настоял на том, чтобы в комиссии работал его начальник штаба генерал Гнейзенау.

В 1807 году в Пруссии отменили крепостное право, и вскоре после этого была введена всеобщая воинская повинность. От «наследия Фридриха Великого» решительно избавлялись – отменили муштру, телесные наказания, срок службы в армии был снижен до пяти лет. Но вводилась система резерва и прохождения сборов, что позволяло стране при желании практически мгновенно увеличить численность армии, и не за счет простых новобранцев, а людей, уже прошедших военную подготовку. Обходить запреты Наполеона позволял и ландвер, местное ополчение, куда призывали на короткий срок.

Конечно, плоды реформы появились не сразу, да и недостатков хватало. Отсутствие средств не позволяло как следует экипировать и вооружить войска, штабная работа и интендантская служба пока еще не на высоком уровне. Да и «ландвер», конечно, по уровню подготовки заметно уступал регулярным частям.

И всё же именно в те годы закладывались основы для появления великой армии, той, которая при Бисмарке и Мольтке-старшем станет лучшей в мире. Всё только начиналось, однако уже в скором времени Наполеон убедится в том, что пруссаки совсем не похожи на тех, кого он бил в 1806-м, что они теперь мощная и боеспособная сила. И что у них есть хорошие полководцы.

Гебхарт Леберехт фон Блюхер, князь Валыштадский, фельдмаршал

Отлученный от армии Блюхер находит чем заняться. Он – генерал-губернатор Померании, да к тому же активный сторонник Тугебунда, национально-освободительного движения, антифранцузского естественно.

Со свойственной ему горячностью, вдохновленный неудачами Наполеона в Испании, Блюхер намерен, ни много ни мало, поднять восстание. От этой затеи его с трудом удалось отговорить, но император о воинственных настроениях Блюхера узнал.

Накануне похода на Россию он потребовал от короля Пруссии отстранить Блюхера от какой бы то ни было деятельности. Отказать императору Фридрих Вильгельм не смог.

Раздосадованный Блюхер удалился в свое поместье. Никто не хотел даже общаться с опальным генералом. Впоследствии Блюхер вспоминал о тех днях как самых тяжелых в его жизни. Ненависть его к Наполеону крепла, ждать «часа мести» оставалось недолго.

Сокрушительное поражение Наполеона в России Блюхер воспринял как сигнал – и вскоре его вернули в армию, причем сразу назначили главнокомандующим. В 1813-м Блюхер, которому было уже больше семидесяти лет (!), превращается в одну из ключевых фигур в противостоянии Европы с Наполеоном.

Пора оценить феномен Блюхера-полководца. Умное слово «феномен» в отношении плохо образованного Блюхера здесь более чем уместно. Казалось бы, трудно отнести к числу выдающихся военачальников того, на чьем боевом счету поражений едва ли не больше, чем побед. Еще труднее отыскать такого в эпоху, когда безраздельно владычествовал Наполеон, мерило мерил. Найдутся и те, кто скажет: да только Ватерлоо сделало его знаменитым! И будут отчасти правы.

Однако что-то же позволило Блюхеру сделать Ватерлоо. Берем на себя смелость утверждать, что, когда выделяться на фоне Наполеона было крайне трудно, Блюхеру это удалось. Почерк, стиль – такие слова вряд ли подходят к описанию его талантов. А вот лицо у него точно было, ни с кем не спутаешь.

Начнем с иррационального. Однажды Веллингтон сказал, что многие из генералов, которым предстояло сразиться с Наполеоном, были, дескать, «наполовину разбиты еще до начала сражения». Страх! Одни просто боялись, другие – боялись в этом признаться. Блюхер же не только ненавидел французского императора, но и относился к нему с глубочайшим презрением.

Такое невозможно представить, ведь, повторим, Наполеон бил его многократно! Но на Блюхера крики «Да здравствует император!», доказывавшие присутствие Наполеона на поле боя, не производили ни малейшего впечатления. Каждый раз, вступая в противоборство с Наполеоном, Блюхер был уверен в победе, и никакие неудачи его веру не поколебали. Характерно, что эту особенность прусского полководца признают и его критики, правда, оговаривают – всё от недалекого ума.

Что ж, Блюхер не философ, правда. Зато он обладал здравым смыслом, который подчас бьет ум, знал свои сильные и слабые стороны и никогда даже не пытался никого из себя изображать. Однажды, на каком-то торжественном обеде, Блюхер поразил присутствующих, заявив: «Сейчас я сделаю то, что никто из вас сделать не сможет. Поцелую собственную голову». Встал, подошел к своему начальнику штаба Гнейзенау и поцеловал его.

Гнейзенау, автор многих книг по топографии, штабной работе, был прекрасно образован. Стратегия и тактика, маневры, диспозиция – всё это Блюхер отдавал на откуп своему подчиненному. Но окончательное решение всегда оставалось за командующим. И Блюхера (здесь он похож на Наполеона) просто обожали солдаты.

Можно даже сказать, что Блюхер водил в бой не солдат, а людей, которых он мог зажечь так, как никто из его современников, включая и Наполеона. Императора боготворили, для армии он был небожителем, а к Блюхеру солдаты относились как к отцу. Они называли его Старик Вперед, так как «вперед» – едва ли не единственное слово, с помощью которого он управлял войсками.

Решительный старик с горящими глазами, с развевающимися седыми волосами, с трубкой с длинным мундштуком в руке – какой впечатляющий образ! Солдаты готовы были идти за ним в огонь и воду.

Блюхер ушел из армии после окончания кампании 1814 года. С явным неудовольствием он наблюдал за тем, что происходит на Венском конгрессе, где Пруссию, по его мнению, «отодвинули в сторону». Весть о бегстве Наполеона с Эльбы привела его в восторг! «Да это же самая редкая удача, которая когда-либо выпадала на долю Пруссии! Теперь снова начнется война, и то, что не удалось на конгрессе, можно сделать совсем по-другому!»

Блюхер полон надежд. Еще бы, ведь именно прусской армии, расквартированной в Нидерландах, предстояло первой сразиться с Наполеоном. Да, были еще англичане, отношения с которыми далеки от совершенства. Однако выбирать не приходится. Блюхер встречается с королем и немедленно отбывает к армии, в Намюр, который станет его штаб-квартирой.

В армии Блюхера – чуть больше 100 тысяч пехоты, 12 тысяч кавалеристов и 296 пушек. Все разделены по корпусам.

I корпус генерала Цитена стоял близ Флерюса и Шарлеруа. II корпус генерала Пирха Первого – у Намюра, где находилась ставка, III корпус генерала Тильмана – у Сине. Последний, IV корпус генерала Бюлова – рядом с Льежем.

…В 1815 году, уже после Ватерлоо, английский изобретатель Джордж Стефенсон назвал модель своего паровоза «Блюхер». Очень подходит для паровоза. Надежно, просто и – только прямо. Блюхер готов атаковать Наполеона сразу по прибытии к войскам, но и он, и Веллингтон имеют инструкции. Французскую границу не переходить, ждать подкрепления. Что еще? Ах да, начальник штаба пруссаков, генерал Гнейзенау, откровенный англофоб. Он всё время убеждает Блюхера не доверять «сыновьям Туманного Альбиона»…

Глава вторая

Где Длинноносый?

«Если позволить солдатам выражать свои чувства, то однажды тебя встретят оглушительным свистом». В этих словах – весь Веллингтон. Он не разрешал приветствовать себя, не терпел восторженных криков, никогда не заигрывал с солдатами и не пытался снискать ничью любовь.

Сдержанный, крайне скупой на эмоции, холодный человек. Настоящий британский аристократ. Прямая противоположность Наполеону и Блюхеру. Любовь солдат? Веллингтон бы презрительно усмехнулся, если бы в его присутствии кто-то об этом заговорил. Он и с офицерами-то строг. Похвалы не дождешься, а вот на язвительные насмешки щедр. Веллингтон и в жизни точно такой же, как на известном портрете Лоуренса. Надменный, суровый…

Почему же тогда солдаты, прибывавшие в Бельгию, спрашивали с тревогой: «Где Длинноносый?» (Nosey – прозвище Веллингтона). Почему они успокоились только тогда, когда увидели его на улицах Брюсселя? «Длинноносый здесь, – тихо (не дай Бог – услышит) говорили они друг другу, – дело пойдет». История Веллингтона-полководца не про любовь, она – про веру. Безграничную веру солдат в своего командира. Да, они могли его не любить, зато они твердо знали – Веллингтон сделает всё как надо.

В 1784 году, когда Артуру Уэллесли, третьему сыну лорда Морнингтона, исполнилось пятнадцать, его мать писала одной из своих подруг: «Я постоянно спрашиваю у Господа, что мне делать с моим ужасным сыном Артуром. Он годится лишь на пушечное мясо, и ни на что более…»

Отчаяние матери можно понять, служба в армии – совсем не то, о чем в те времена следовало мечтать. Выражаясь современным языком, это было совершенно непрестижно. Скажем больше, армия в Англии во второй половине XVIII века – институт, который не любили и презирали. Именно Веллингтон снова возвеличит профессию военного, но сколько всего должно произойти!

Герцог сам признавался, что в детстве он был «рассеян и чертовски ленив». Ну куда такого? Только в армию. Артур Уэллесли отучился несколько лет во французской военной академии в Анжере. Его старший брат Ричард, надежда семьи, блестящий молодой человек, тем временем делал политическую карьеру и позаботился о первом назначении Артура. В 1789 году он стал лейтенантом 73-го полка. Спустя пять лет он уже подполковник.

Не стоит, впрочем, думать, что быстрая карьера случилась благодаря его особым талантам. Никто не отменял протекцию, да и вообще офицерский чин в Англии можно было просто купить. В случае с Веллингтоном, думается, протекция имела место. Его критики довольно часто ссылаются на это, имея в виду, прежде всего, так называемый «индийский период».

В Индию полковник Артур Уэллесли прибывает в конце 1796-го, предел его мечтаний – получить чин генерал-майора. А спустя два с половиной года новым генерал-губернатором Индии становится… его старший брат Ричард, лорд Морнингтон.

Ричард, безусловно, один из самых ярких британских политиков той эпохи. Энергичный, амбициозный, тщеславный. Со своим планом действий, который обычно именуют «имперским подходом». Он не только хотел приобрести новые территории, но и покончить с французским влиянием. Лорд Морнингтон собирался воевать, и младший брат очень ему пригодился. Протекция? Не без того. Однако именно в Индии началась настоящая военная карьера Артура Уэллесли, и проявил он себя блестяще.

В 1805 году он вернулся на родину генерал-майором, с наградами и прекрасным послужным списком. Он уже был хорошим полководцем, с победами, большим опытом, а главное – с собственным представлением о том, как нужно воевать с французами.

Но «знаменитым герцогом Веллингтоном» его сделали шесть лет боевых действий на Пиренеях. Неслучайно на ужине сразу после битвы при Ватерлоо командующий провозгласил один-единственный тост: «За войну на полуострове!»

Ярые поклонники Наполеона очень любят принижать заслуги его соперников или просто замалчивать их. История с войной на Пиренеях в этом смысле – просто классика. Они вроде признают, что неудачи в Испании и Португалии больно ударили по императору, однако об англичанах и Веллингтоне упоминают как-то вскользь.

Не будем принижать роль португальской и испанской армий, а также партизан, но именно британские солдаты во главе с их командующим – это главная причина превращения Пиренеев в «незаживающую рану Первой империи». Веллингтон привнес в так называемую «народную войну» то, без чего она никогда бы не стала успешной, – организацию.

Он провел огромную работу по координации усилий всех участников антифранцузского сопротивления, а его армия не просто ядро этого сопротивления, но и ударная мощь. Недаром сам Наполеон говорил, что «только англичане на полуострове представляют опасность».

И ничего французы с этой опасностью сделать не смогли! Лучшие маршалы Наполеона пытались покончить с англичанами, а Веллингтон – бил их. Всех без исключения! Да, ему помогали вражда между маршалами, поддержка местного населения, но факт остается фактом – свою войну Веллингтон выиграл безоговорочно.

И всё равно даже многие соотечественники называли его «везунчиком»! Дескать, слишком уж благоволила к нему удача. Удача – вещь эфемерная. Однако Наполеон, когда ему рекомендовали неизвестного офицера, спрашивал: «Удачлив ли он?» Не храбр, это подразумевалось, а именно – удачлив. Без удачи в военном деле никак. И что такое – удача?

Появление Блюхера на поле Ватерлоо? Тут Веллингтону повезло, не поспоришь. Что касается других случаев… Скажем так, если исходить из банального «удачу надо заслужить», то он ее точно достоин. Никакие дары с неба на него не падали, озарения не снисходили, все свои победы он зарабатывал тяжелым и упорным трудом. И в этом, пожалуй, состоит главная особенность Веллингтона-полководца.

Он прибыл на Пиренеи, и в его распоряжении оказался человеческий материал, прямо скажем, не лучшего качества. О британских солдатах мы поговорим отдельно, но что сделал Веллингтон? Очень быстро превратил свою армию в боеспособную силу.

Да, с помощью строжайшей дисциплины и суровых наказаний, но все солдаты знали, что накажут их только за дело. Строг, но справедлив – это про их командующего. Личным примером Веллингтон никого не воодушевлял. От опасностей не прятался, но и вперед со знаменем не бросался.

Веллингтон сохранял спокойствие, оставался хладнокровным в любой ситуации – вот что внушало уверенность его офицерам и солдатам. И Железным герцогом его назовут за необыкновенную выдержку, в этом мало кто может с ним сравниться.

Кроме того, Веллингтон делал всё для того, чтобы его солдаты ни в чем не испытывали недостатка. Ни в обмундировании, ни в продовольствии. Он буквально бомбардировал правительство депешами, требовал – и добивался своего. Он прекрасно понимал, что грабежи восстановят против англичан местное население, что произошло с французами. И со времен Индии следовал правилу – спрашивать можно только с довольного жизнью солдата.

Что очень показательно, за всё время пребывания на Пиренеях он ни разу не покидал армию. Его офицеры пользовались любой возможностью, чтобы съездить в Англию, он всегда оставался рядом с солдатами. Аристократ до кончиков ногтей, Веллингтон в быту – очень неприхотливый человек. На вопрос, когда его разбудить, он отвечал – с рассветом, а что подать на обед – холодное мясо. Его генералы (про маршалов Наполеона и говорить нечего) возили с собой целые обозы с самой разной утварью, а еще – слуг и любовниц. Веллингтон на их фоне патологически скромен, что, конечно, повышало его авторитет в войсках.

Как полководца его во многом сформировали обстоятельства. Вот самые частые упреки в его адрес. Осторожен, никогда не вступал в сражения, не имея шансов на успех. Предпочитал оборонительные схемы, начинал битву только тогда, когда его позиция была лучше, чем у противника. Что ж, во многом это справедливо, хотя тут не обойтись без жирных НО.

У Веллингтона и близко не было таких ресурсов, как у французов. Они могли терять целые армии, а он себе ничего подобного позволить не мог. Англичане, как он сам признавался, не военная нация. Любое предложение об увеличении численности войск вызывало оживленную дискуссию в парламенте, результатом которой, как правило, становился компромисс, от которого Веллингтон точно не выигрывал.

«Наполеон может делать всё, что хочет, меня же заставят на коленях отчитываться в Палате общин за гибель пяти сотен солдат». Это его слова. И очень похоже на правду.

А кто союзники Веллингтона? Испанцы и португальцы. Заносчивые генералы, не устающие напоминать, что они воюют на своей земле. Армии, напрочь лишенные качества, которое Железный герцог считал самым главным, – надежности.

Что делает Веллингтон? Воюет с тем, что есть в его распоряжении. Прекрасно знает сильные и слабые стороны своих солдат и офицеров, выбирает план, когда сильные стороны проявятся наилучшим образом, а слабые – нивелируются. В чем никто не может сравниться с британскими солдатами? В умении держать удар. Именно это им и предстоит сделать в битве при Ватерлоо.

Тем же, кто считает Веллингтона плохим полководцем, можно ответить словами самого герцога. Когда его как-то попросили охарактеризовать свое противоборство с французами, он ответил коротко и очень емко: «Они всегда сражались против меня одинаково, а я всегда бил их одинаково».

Глава третья

«Томми Аткинс» и другие

Англичане славятся афоризмами, а их национальные герои просто разбрасываются ими. До Черчилля Веллингтону, конечно, далеко, но много интересного он сказать успел, благо жил, как и Черчилль, долго.

Едва ли не самый известный его афоризм: «Битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона».

Как звучит! Привилегированная частная школа, спорт, что может быть более английским? Только серьезные исследователи убеждены: даже если он это и сказал, он точно так не думал. Возможно, знаменитые слова – просто дань уважения Итону, в котором герцог некоторое время проучился.

К чему это вступление? Да просто не стоит всегда доверять словам, даже если их произнес такой честный и прямой человек, как Веллингтон.

Примерно за полтора месяца до Ватерлоо он пишет в донесении в Лондон: «У меня самая слабая армия и самый неопытный штаб из всех, что когда-либо были в моем распоряжении». Что сильно похоже на правду, но не вяжется с образом полководца, который привык воевать с тем, что имеет. Так будет и при Ватерлоо. И Веллингтон не жалуется, он просто пытается оказать давление на правительство, которое, по обыкновению, предпочитало бездействовать, а иногда – скорее мешало, чем помогало.

«Армия Севера» Наполеона – превосходна, армия Блюхера – надежна. Армия Веллингтона – совершенно непонятная.

Она многонациональная. В ее составе не только англичане, но и голландцы, бельгийцы, солдаты из немецких княжеств. При этом в Бельгии, например, много открытых и тайных сторонников Наполеона. Таким образом, значительная часть армии Веллингтона состоит из людей, боеспособность которых вызывала у герцога серьезные опасения. Он просто не знал, как они проявят себя на поле боя.

Вот почему он требовал у правительства: пришлите мне больше британских солдат, желательно – ветеранов. Кто не знает о том, что немцы плохо воевать просто не умеют? Всем всё известно про солдат Наполеона, а что же англичане? Пора представить «Томми Аткинса» – так с давних пор называют рядовых армии Туманного Альбиона.

«Это настоящие отбросы нации», – Веллингтон о британских солдатах. Подлинность слов сомнений не вызывает, цитата кочует из книги в книгу. В зависимости от отношения автора к герцогу ее либо продолжают, либо нет. Меж тем продолжение меняет многое. «И просто удивительно, что мы сделали из них тех молодцов, какими они сейчас являются». Сказано после Пиренеев и до Ватерлоо.

Даже английские критики Веллингтона (есть и такие) признают, возможно, главную его заслугу. Он полностью изменил само отношение нации к своей армии. Лучше знаменитого историка Дж. М. Тревельяна не скажешь. «Когда увитые лаврами кареты проезжали галопом через деревни и города, неся известия о победах при Саламанке, Виттории и Ватерлоо, армия приобрела популярность, какой она никогда не имела ни прежде, ни позже, вплоть до германских войн ХХ столетия, когда за оружие взялась вся нация».

Победы сделали армию популярной, но что сделал с армией Веллингтон? Ведь он не провел никаких реформ, не совершал революций в стратегии и тактике, не создал новую идеологию. Метод Веллингтона основан, прежде всего, на здравом смысле, очень точной оценке возможностей всех и каждого.

Кто попадал в армию? Да те самые «отбросы нации»! Бедняки, люди, находившиеся не в ладах с законом, люмпены, не «лучшие представители трудящихся классов». С такими без жесткой дисциплины никак, Веллингтон ее наладил.

Кроме того, Веллингтон учитывал и другую особенность своей армии – ее многонациональность. Англичане, валлийцы, шотландцы, ирландцы – ко всем нужен свой подход. «Я знал, что англичане всегда в отличном состоянии, если их вовремя и хорошо накормить мясом; ирландцы – когда мы находились в районе, где вдоволь вина, а шотландцы – когда получали жалованье. Выглядит как эпиграмма, но уверяю вас, всё было именно так… Нам удалось соединить их привычки и темперамент, и я могу сказать, что к концу кампании… в мире не было армии в лучшем состоянии духа и в большем порядке…»

Командиры прекрасно умели «обыграть» национальный момент. Эмоциональные ирландцы легко зажигались от одного лишь призыва продемонстрировать свою храбрость, шотландцам достаточно было напомнить об их родине, что же касается англичан, «Томми Аткинса»…

В начале XIX века генеральный инспектор армейских госпиталей Роберт Джексон написал: «Необходимо помнить, что английские офицеры и солдаты на войне всегда проявляли черты национального характера. Они всегда отличались холодной, несуетливой храбростью, решительностью в трудные моменты и способностью не поддаваться панике в опасных ситуациях. В этом мало кто может сравниться с ними и никто не превосходит их».

Французы гордились званием солдата Великой армии, для британцев огромное значение имела принадлежность к воинской части. Полковая система – стержень английских вооруженных сил. В солдатах воспитывали веру в полковое знамя, традиции. Вот характерные разговоры накануне Ватерлоо: «Да, французы могут нам наподдать. Всем, кроме нашего полка». Такая идеология!

Еще один аргумент в пользу «Томми Аткинсов» и других – их физические кондиции. Здесь они имели заметное превосходство не только над французами, но и над всеми другими. Причин две. Во-первых, британцы жили в самой развитой стране мира, и средний англичанин питался гораздо лучше жителя континентальной Европы. Во-вторых, они любили спорт и много им занимались, что поощрялось и в армии. В результате жители Пиренеев, например, считали солдат Веллингтона «просто дьяволами». «…Они едят так много мяса, пьют так много вина и мало – воды… Они постоянно на ногах и никогда не спят после обеда, а при этом – остаются свежими и здоровыми».

Англичане к тому же очень азартны, в них силен соревновательный дух. Они не любят проигрывать!

Так в чем же заслуга Веллингтона? Просто в том, что он свел до минимума недостатки своих солдат и извлекал максимум из того, на что они были способны. Результат известен. Сам герцог удостоил солдат наивысшей похвалы – «они стали людьми, на которых можно положиться».

Именно поэтому герцог так хотел получить как можно больше ветеранов, но накануне Ватерлоо в его армии их было не так уж много. В последней своей битве герцогу снова придется воевать с тем, что есть. Солдаты в основном неопытные, высшие офицеры – назначенные. Не Веллингтоном.

Наполеон мог ошибиться с выбором военачальника, Веллингтон даже такой возможностью не располагал. Как правило, даже на Пиренеях, все назначения просто «спускались сверху». Накануне Ватерлоо ситуация совсем плохая. Армия – союзная, большая и малая политики работают вовсю. Есть и другой немаловажный момент. В тяжелые времена Пиренейской войны английские генералы не очень-то стремились попасть на полуостров. Теперь – другое дело. Кампания вряд ли окажется затяжной, зато какая возможность обессмертить свое имя!

Да, рядом с Веллингтоном есть и проверенные генералы, те, кто воевал с ним на Пиренеях. Генерал Хилл, которого солдаты за доброе отношение к подчиненным и широкое, красное, «крестьянское» лицо прозвали Папаша Хилл («папаша» на три года моложе Веллингтона). Очень способный военачальник. Генерал Пиктон. Валлиец, всегда носивший высокую черную шляпу. Отличный исполнитель. Однако в основном офицеры на ключевых постах – «назначенцы».

Первый заместитель Веллингтона – назначенец «политический». Представитель Нидерландского королевского дома, принц Оранский. Будущему королю Виллему II в дни Ватерлоо… двадцать два года! В 1813 году принц Оранский успел недолго прослужить у герцога адъютантом. Тогда Веллингтон сказал о нем: «Принц Оранский не лишен здравого смысла, получил хорошее образование и обладает прекрасными манерами… Но он очень молод, неопытен… застенчив и нерешителен». Можно ли набраться опыта за пару лет? Разве что избавиться от застенчивости.

В отличие от французов, англичане не уделяли большого внимания штабной работе. Их штабы гораздо меньше по размеру, да и должности «начальник штаба» не было. Функции разделялись, наиболее заметная фигура среди «штабистов» – генерал-квартирмейстер. Человек, отвечавший за размещение войск, их передвижения, решавший все оперативные вопросы.

На Пиренеях с этими обязанностями прекрасно справлялся сэр Джон Мюррэй, хорошо образованный, решительный и энергичный офицер. В Брюссель Веллингтону прислали полную противоположность Мюррэя – ограниченного, завистливого, боявшегося взять на себя ответственность Хадсона Лоу.

Один из британских офицеров в Брюсселе как-то стал свидетелем такой сцены. Веллингтон спросил у своего генерал-квартирмейстера: «Куда ведет эта дорога?» Лоу начал доставать из карманов бумажки, чтобы уточнить. Раздраженный герцог повернулся к своему адъютанту и тихо сказал: «Чертов старый дурак!» Это он о своем ровеснике.

Все же Веллингтону удалось «убрать» Лоу. В Ватерлоо он участия не примет, но всё равно прославится. Хадсон Лоу – тот самый «тюремщик Наполеона», который будет губернатором острова Святой Елены. На острове император проведет последние годы своей жизни, а Лоу сделает всё для того, чтобы Наполеон этой жизнью не наслаждался.

Чтобы закончить тему «назначенцев», приведем еще один, последний пример. По-своему тоже очень показательный. Командовать британской кавалерией из Лондона прислали лорда Аксбриджа. Речь здесь не о его военных талантах (забегая вперед, скажем, что Аксбридж на поле Ватерлоо действовал очень храбро). Но само назначение по отношению к Веллингтону было, мягко говоря, бестактным.

Красавчик Аксбридж когда-то имел скандальный роман с невесткой Веллингтона, женой одного из его братьев. Герцог сразу же объяснился с Аксбриджем на предмет «прошлое забыто», однако отношения между двумя командирами доверительными, конечно, не были.

Вот такую армию получил в свое распоряжение Веллингтон в кампанию 1815 года. Каждый день до начала боевых действий он отвечал на вопрос о своих планах одно и то же: «Всё зависит только от того, сколько английской пехоты я получу». Корабли с солдатами продолжали прибывать в Остенде, но за неделю до Ватерлоо герцог имел то, что имел.

Всё, что мог сделать сам Веллингтон, он сделал. Смешать, но не взбалтывать! Новобранцев – с ветеранами, голландцев и бельгийцев – с англичанами. Он знал, что ему предстоит обороняться, он прекрасно умел это делать. Теперь оставалось только одно – ждать и надеяться.

Вот армия Веллингтона.

Первый корпус принца Оранского, со штаб-квартирой в Брен-Ле-Конте, насчитывал 32,5 тысячи человек при 80 орудиях. Пехотные дивизии – английские (включая гвардию), голландские, бельгийские. Кавалерия – голландская.

Второй корпус генерала Хилла со штаб-квартирой в Граммоне. Пехотные дивизии – английские и голландские. Около 26 тысяч человек при 40 орудиях.

В непосредственном подчинении Веллингтона – главный резерв, размещенный в Брюсселе и его окрестностях. Две британские пехотные дивизии, контингенты Нассау, Ганновера и Брауншвейга, резервная артиллерия. 24,5 тысячи человек при 66 орудиях.

К главному резерву относился и общий кавалерийский резерв под командованием Аксбриджа (штаб-квартира в Граммоне). Он состоял из британских кавалерийских бригад и одной ганноверской. Всего чуть больше 11 тысяч человек при 36 орудиях.

Британские кавалеристы считались очень неплохими, артиллеристы – прекрасными, пехотинцы стреляют намного лучше, чем французы. Если Веллингтон выберет правильную позицию, то у Наполеона возникнут большие проблемы.

IV. Начало

Предисловие

В ночи огнями весь Брюссель сиял.

Красивейшие женщины столицы

И рыцари стеклись на шумный бал.

Сверкают смехом праздничные лица.

В такую ночь все жаждут веселиться.

На всех – как будто свадебный наряд,

Глаза в глазах готовы раствориться,

Смычки блаженство полное сулят.

Но что там? Странный звук?

Надгробный звон? Набат?

Если Ватерлоо самое знаменитое сражение в истории, то бал у герцогини Ричмондской точно одно из наиболее известных светских мероприятий. Ведь он – часть большой легенды Ватерлоо. Воспет самим Джорджем Гордоном Байроном в «Паломничестве Чайльд-Гарольда».

Представляете, как красиво? Пары танцуют, гости ведут приятные беседы, флиртуют… И тут появляется прусский офицер, весь в грязи. Он подходит к Веллингтону и сообщает страшную новость – Наполеон атаковал!

Всё было не совсем так, но оттого не менее интересно. Ведь если бы герцог проиграл, ему бы до конца жизни припоминали присутствие на балу в тот момент, когда пруссаки вовсю дрались с французами.

Победителей тоже нужно судить. Англичане не сделали еще ни одного выстрела, но уже активно участвуют в битве ошибок. Другой вопрос – а могли ли они стать фатальными?

Глава первая

Брюссель. Перед балом

Появление британских солдат в Бельгии заметно оживило жизнь совсем не маленькой, но очень скучной страны. Шотландские пехотинцы вызывали настоящий восторг. Одна дама, впервые увидев шотландцев на рынке в Генте, буквально завизжала от счастья: «Смотрите, на них юбки! И какие коротенькие!»

Парни в юбках, конечно, экзотика, но вообще-то бельгийцы уже должны были привыкнуть к «английскому нашествию». Буквально через пару недель после того, как Наполеон отправился в ссылку на Эльбу, в Брюссель потянулись представители британской аристократии. Очень скоро бельгийская столица стала для сыновей и дочерей Туманного Альбиона примерно тем же, чем сегодня Лондон является для русских. Местом массового проживания и «тусовочным центром».

Особый пункт в списке претензий британской знати к Наполеону и французским революционерам – многолетняя война фактически лишила ее доступа к континентальной Европе, возможности путешествовать. Есть и сугубо материальные соображения. Жизнь на континенте куда более дешевая, чем на острове. Во время войны финансовое положение многих аристократических семей изрядно пошатнулось, а привычка жить на широкую ногу – осталась.

Наконец, Бельгия, как и Голландия, которые как раз в 1815 году станут единым государством, традиционно входили в сферу больших политических интересов Британии.

Так стоит ли удивляться тому, что, как только король Людовик вернулся во Францию, в Европу чуть ли не толпами ринулись англичане, в большом количестве – именно в Брюссель. Первая большая остановка в туре «По наполеоновским местам» часто становилась последней. Брюссель – идеальное место для проживания по соотношению «цена – качество». Даже солдаты поражались тому, как много можно купить на их отнюдь не большие деньги, а что уж про аристократов говорить.

Семья герцога Ричмондского, друга Веллингтона, типичный пример новых экспатов. В Брюсселе они оказались по сугубо меркантильным причинам. Содержать четырнадцать (!) детей – не шутка. Герцогиня к тому же очень любила устраивать светские мероприятия, а герцог – дорогие вина и портвейны. Как только представился благовидный предлог – старшего из сыновей, лорда Марча, назначили адъютантом принца Оранского, – семейство отправилось в Бельгию.

В Брюсселе, правда, их поджидал неприятный сюрприз. Здесь уже было слишком много англичан, так что почти все достойные дома оказались заняты. Пришлось покупать жилье не в самом центре и, что особенно огорчало герцогиню, не у аристократа. И знаменитый бал, который станет частью легенды Ватерлоо, пройдет не в Hotel de Ville, Ратуше, как написано у Байрона, а… в переделанном сарае для карет. Дом герцогу Ричмондскому продал разорившийся каретных дел мастер.

До бала еще далеко, но светская жизнь уже и так наладилась. Брюссель превратился в некое подобие Лондона, в 1815-м здесь есть все, даже клубы. Охоту на лис, правда, заменили охотой на волков в Арденнах. И скачки, конечно, в большом количестве. Всё перенесли британские аристократы в Брюссель, даже пресловутую кастовость. А в этом неделикатном вопросе мало кто мог посоревноваться с герцогиней Ричмондской.

Леди Шарлотта была дамой сколь красивой, столь и надменной. Властной, спесивой – в общем, законченным снобом. Злые языки утверждали, что именно по причине тяжелого характера супруги герцог Ричмондский слишком много пил. Много, заметим, даже по меркам английского высшего класса начала XIX века, когда три-четыре бутылки портвейна в день считались достойной джентльмена нормой.

Впрочем, на поведении герцога его пагубная привычка не сказывалась. Он всегда пребывал в ровном меланхолическом состоянии, был приятным собеседником и считался одним из самых близких Веллингтону людей.

Прибыв в Брюссель, главнокомандующий союзной армией сразу активно включился в светскую жизнь. В газетах появлялись заметки вроде такой: «Герцог Веллингтон сопровождал леди N на скачках».

К чему весь этот пассаж? Да к тому, что накануне Ватерлоо поведение герцога выглядит довольно легкомысленным. Он, например, часто встречается с Блюхером, но исключительно на увеселительных мероприятиях. Обсуждают ли они военные дела? Возможно, но ни к каким реальным последствиям это не приводит. На вопрос о планах герцог отвечает раздраженно: «Ради Бога! Полагаю, мы с Блюхером разберемся!»

Есть одно довольно рациональное объяснение его относительного бездействия. Веллингтон давно уже перестал быть просто генералом. Для Англии, и сказать так не будет большим преувеличением, он стал кем-то вроде Наполеона для Франции. Во-первых, самым авторитетным человеком, во-вторых, своего рода мессией. Вера в то, что Веллингтон справится с любым испытанием, непоколебима.

И если Наполеон поддерживал веру в себя экзальтированным речами и поступками, то Веллингтон – демонстрацией олимпийского спокойствия. Что у многих, правда, вызывало искреннее недоумение. Известный британский политик Уильям Криви, который в те дни находился в Брюсселе, просто поражался тому, что герцог уходит от ответов на вопросы о военных делах, но не пропускает ни одного бала или званого обеда. Криви даже предположил, что с Веллингтоном случилось временное помутнение рассудка.

Хотя в действиях герцога некий расчет был. Как генерал, он прекрасно понимал, что его успех действительно зависит от того, сколько ветеранов окажется в его распоряжении. Он – ждал.

Как политик, Веллингтон ни в коем случае не мог допустить паники. Паника сделал бы его врагов сильнее, и намного.

Его солдаты, а особенно офицеры, в большинстве своем совершенно неопытны. Существует большая опасность – они могут перегореть. Они никогда не сталкивались с французами на поле боя, что будет, если эта мысль ими полностью овладеет? Нет, пусть лучше развлекаются.

Разумно? Отчасти да. К тому же у Веллингтона едва ли не впервые в его жизни был союзник, на которого он рассчитывал безоговорочно. У него сложились очень хорошие отношения с Блюхером, а армия прусского фельдмаршала превосходила численностью его собственную. Существовала договоренность, что в случае необходимости Веллингтон и Блюхер обязательно поддержат друг друга. Всё это так, только спокойствие не должно перерастать в самоуверенность, и в любом случае – к нападению можно было подготовиться гораздо лучше.

Незадолго до своей смерти, в 1852 году, Веллингтон сказал одному из своих близких друзей, Дж. Крокеру: «Всю свою жизнь я пытался понять, что происходит по ту сторону холма». Присутствовавшей при разговоре миссис Кроукер он объяснил, что имел в виду: «В военном деле, как и в жизни вообще, необходимо действовать так, чтобы прежде всего постичь неизвестное».

Сложное искусство. На Пиренеях Веллингтон сумел предугадать многое, накануне Ватерлоо… Такое впечатление, что даже не пытался. Знал ли он, что Наполеон непременно атакует одну из армий, попытается не дать им соединиться? Наверняка знать не мог, но предположить – вполне. Сделал ли он хоть что-нибудь, чтобы усложнить Наполеону решение такой задачи? Нет.

Существует вполне правдоподобная версия о том, что позиция на плато Мон-Сен-Жан, место, где состоится последняя битва, была отмечена Веллингтоном за пару недель до Ватерлоо. Он не раз и не два совершал инспекционные поездки. Значит, он был и в курсе уязвимых мест общей расстановки сил союзников. Наполеону, во всяком случае, они известны. Эта информация положена в основу его плана нападения.

Беда союзников в том, что их коммуникационные линии слишком растянуты, войска разбросаны по фронту почти в 150 километров. В конце мая Блюхер и Веллингтон согласовали такой план действий. Если французы атакуют правое крыло пруссаков или левое крыло англичан, то прусская армия сосредотачивается у Сомбреффа, а британская – у Катр-Бра. План и не плохой, и не хороший. Это теория, а на войне планы рушатся в один момент. Кроме того, английский главнокомандующий не исключал возможность того, что Наполеон выберет оборонительную тактику, будет ждать вторжения союзников во Францию. Предусмотрительно, но есть опасность быть обманутым.

«Пейзаж перед битвой» выглядел примерно так. Веллингтон остался в Брюсселе, хотя ему, безусловно, следовало перенести штаб-квартиру ближе к границе километров на двадцать. Перегруппировать войска и поставить сильные авангарды на пограничных дорогах. Приблизить к армии кавалерийский резерв, который стоял отдельно и довольно далеко от основных сил. Ничего подобного он не сделал. Да, расстояния вроде невеликие, но переходы совершать всё равно придется. Когда счет идет не на дни, а на часы, любая задержка может оказаться роковой.

С Блюхером и пруссаками примерно та же история. Войска сильно растянуты, на то, чтобы объединиться, всей армии нужно больше двух дней! Корпуса могли прийти на помощь друг другу не за считаные часы. Десять, двадцать, тридцать… Наполеон в любом случае получал фору. И одна из главных ошибок. У мостов и переправ через реки Самбра и Маас войск явно недостаточно.

О плане французского императора речь впереди. Пока можно сказать лишь одно. Если бы Блюхер и Веллингтон имели дело хотя бы с «Наполеоном образца 1814 года», исход кампании мог быть совсем другим. На их счастье, Наполеон и впрямь «не тот, что прежде».

Глава вторая

«Армия Севера» идет на восток

Маршал Мортье внезапно заболел буквально накануне начала кампании 1815 года и не смог стать во главе Старой гвардии. Но свою лепту всё же внес. Именно у Мортье спешивший к армии Ней купил по дороге пару лошадей. Его собственные лошади вместе с конюхами догонят маршала уже в Бельгии. История сохранила нам клички троих – Весталка, Турок, Лемузен. Все они погибнут в битве при Ватерлоо. Храбрейший из храбрых получил письмо от военного министра Даву в одиннадцать часов вечера 11 июня – и немедленно отправился в путь.

Примерно в то же время Наполеон, еще не знавший о согласии Нея откликнуться на его призыв, вызвал к себе в апартаменты верного камердинера Маршана. С императором был его брат Жозеф. Маршану передали маленькие мешочки с бриллиантами, на сумму 800 тысяч франков, и ожерелье, которое принцесса Полина отдала Наполеону еще на Эльбе. Его стоимость – около 300 тысяч франков. Император велел Маршану положить всё это в специальное потайное отделение в его карете. Зачем Наполеон решил взять с собой на войну столько ценностей, Маршану, конечно, никто не объяснил.

На рассвете 12 июня император покинул Париж. В столице остался регентский совет, которым руководит его старший брат Жозеф. По дороге к войскам Наполеон осмотрел фортификационные сооружения, переночевал в Лане, а уже 14 июня прибыл в Авен, к месту сосредоточения «Армии Севера». Пора воодушевлять солдат и познакомить генералов со всеми деталями его плана.

План неплох. Основан на «стратегии центральной позиции», позиция определена, город Шарлеруа, в 50 километрах от Брюсселя. «Армия Севера» разделена на три колонны, они пойдут разными маршрутами, но конечная цель у всех одна – район Шарлеруа. Здесь соединяются главные дороги на Брюссель, Наполеон оказывался в том самом центре, который давал возможность сразиться с одной из армий противника, не давая им объединиться. То, к чему и стремился император.

Кроме того, та армия союзников, которая потерпит поражение (Наполеон практически не сомневался в том, что это будут пруссаки), будет вынуждена отступать в тыл, к своим коммуникациям. Так французы выиграют время и смогут сразиться с другой армией, лишив противника его главного козыря – численного превосходства.

Повторим, план был хорошим. И на стороне Наполеона важное преимущество – фактор неожиданности. Он и его штаб провели блестящую подготовительную работу и сумели застать противника врасплох.

Сразу возникает вопрос – как можно не заметить скопление огромной массы войск, как не понять, где будет нанесен главный удар? Не надо торопиться и обвинять Блюхера и Веллингтона, всё не так просто.

Информация из Франции поступала очень противоречивая, что, конечно, можно считать заслугой Наполеона. На следующий день после того, как началось сосредоточение войск, 7 июня, был введен режим строгой секретности. Даже рыболовецким судам запретили выходить из портов! Проверялись дилижансы, доставку и отправление почтовых сообщений приостановили. Забрасывалась дезинформация, активно работали шпионы в Бельгии.

Войска к границе шли из разных мест дислокации, многие перемещения планировались так, чтобы они подходили к месту сосредоточения практически к моменту начала кампании. Так что не стоит удивляться тому, что нападение стало сюрпризом для союзников, гораздо хуже то, что они не очень хорошо подготовились к «сюрпризу».

Однако в реализации плана Наполеона скорость – важнее секретности. Выигранные часы – ключ к успеху, очень многое зависит от синхронности действий. На бумаге всё рассчитано прекрасно, чуть ли не по минутам, направления определены.

В левой колонне – корпуса Рейля и д'Эрлона, справа – корпус Жерара с одной дивизией кавалерии, в центре – корпуса Вандамма и Лобау, гвардия и кавалерийский резерв.

На примере движения центра мы можем понять, какое большое значение Наполеон придавал синхронности действий, строгому соблюдению его плана. 1-й резервный кавалерийский корпус Пажоля выдвигается ночью, в два часа тридцать минут. Следом, в три часа – корпус Вандамма, в четыре – Лобау, Молодая гвардия – в пять утра, егеря Старой гвардии – в пять тридцать, гренадеры – в шесть.

Все готово, теперь вперед, к Шарлеруа! Офицеры получили инструкции, в частях зачитывается обращение императора.

«Солдаты! Сегодня годовщина Маренго и Фридланда, которые дважды свершили судьбы Европы. Тогда, как и после Аустерлица, как и после Ваграма, мы были чересчур великодушны! Мы верили заявлениям и клятвам принцев, которых оставили на троне! Однако теперь, объединившись друг с другом, они попирают независимость и священнейшие права Франции. Они начали самую несправедливую из агрессий. Что ж, давайте встретим их! Или мы и они не те же, что и раньше?

Солдаты, при Йене с этими самыми пруссаками, нынче такими высокомерными, каждый из вас бился один против трех, а при Монмирайле – один против шести!

Пусть те из вас, кто был узниками англичан, поведают вам о своих невзгодах и ужасных страданиях!

Саксонцы, бельгийцы, ганноверцы, солдаты Рейнской конфедерации горько сетуют на то, что вынуждены выступить с оружием в руках на стороне принцев, врагов справедливости и прав всех наций; им известно, что Коалиция ненасытна! Поглотив двенадцать миллионов поляков, двенадцать миллионов итальянцев, миллион саксонцев, шесть миллионов бельгийцев, она проглотит и меньшие по величине государства Германии.

Безумцы! Минутное благополучие их ослепляет. Им не по силам подавить и унизить французский народ. Войдя во Францию, они найдут там себе могилу.

Солдаты! Нам предстоит совершить трудные переходы, воевать в сражениях, противостоять опасностям, но мы будем стойки, и победа будет за нами – права, честь, благополучие страны будут вновь отвоеваны!

Для несгибаемых французов настало время победить или погибнуть».

Есть здесь несколько примечательных моментов. Нападающий Наполеон объявляет агрессорами своих противников. Явно недооценивает прусских солдат и ничего не говорит об английских. А в его армии есть и солдаты, и офицеры, и маршалы, которые знают силу британцев, которые им не раз проигрывали. Наконец, просто откровенная ложь. Про обращение англичан с пленными. Никто не относился к военнопленным так хорошо, как британцы, тому есть немало подтверждений.

Вот лишь один пример, но очень показательный. Однажды, во время войны на Пиренеях, английский офицер допрашивал француза в испанской деревне. Француз молчал, и наконец англичанин не выдержал и сказал: «Слышишь, как ревет толпа, там, за окном? Не отдать ли мне тебя им?» Француз рассмеялся: «Ты никогда этого не сделаешь, потому что вы все – джентльмены».

Во всем остальном – обращение как обращение. Вполне в духе Наполеона. Слова сказаны, эскадроны Пажоля первыми уходят в ночь. На передовых постах пруссаков уже замечено скопление бивуачных огней в районе Бомона, в четыре часа утра французская артиллерия обстреляла пруссаков в районе Туина. К командующему 1-м корпусом генералу Цитену отправлен гонец с донесением – война началась.

Глава третья

Война. День первый

Дивизия генерала Луи Огюста Виктора де Бурмона шла в авангарде корпуса Жерара. У Бурмона за плечами имелось бурное роялистское прошлое, он воевал в Вандее на стороне эмигрантов, при Наполеоне был даже заключен в тюрьму, но впоследствии, как часто случалось в те времена, Бурмона простили. Он успел отличиться в военных кампаниях императора, но в глазах многих сподвижников Наполеона оставался как минимум «подозрительной личностью».

Военный министр Даву категорически возражал против назначения Бурмона в «Армию Севера», но за генерала похлопотал корпусной командир Жерар. Бурмон получил дивизию, а Жерару пришлось горько пожалеть о том, что он сделал.

Со стороны всё выглядело очень буднично. Бурмон, его начальник штаба Клюэ и еще несколько офицеров двигались неторопливой рысью во главе колонны, потом вдруг перешли на галоп и – исчезли. Вскоре Жерар получил письмо от Бурмона, в котором тот сообщал, что переходит к королю.

Измена! То, о чем судачили солдаты вокруг бивуачных костров, теперь стало явью. Дивизия остановилась, восстанавливать порядок пришлось самому Жерару. Он объезжал войска, размахивал саблей и чуть ли не клялся в том, что все командиры будут сражаться с врагами Франции до последней капли крови. Солдат удалось успокоить, но на это ушло время. Корпус Жерара начал опаздывать. Если бы только он один…

Чтобы закончить тему с предательством Бурмона, отметим, что хотя он, конечно, и рассказал пруссакам о планах Наполеона, но это не имело большого значения. Пруссаки просто физически не могли помешать осуществлению этих планов. Сообщивший Блюхеру о поступке Бурмона офицер в письме особо подчеркнул, что французский генерал и его офицеры перешли с белыми, королевскими кокардами. Честный и прямой Блюхер возмутился: «Что значит кокарда? Собачье дерьмо под любой кокардой останется собачьим дерьмом!»

Отбрасывая передовые отряды пруссаков, «Армия Севера» двигалась вперед, но – совсем не так быстро, как того хотел император. Одна за другой – задержки. Кто виноват? Чаще всего называют начальника штаба, маршала Сульта. Что справедливо, но лишь отчасти.

Конечно, в искусстве штабной работы Сульту далеко до Бертье. Исполнительного, сверхнадежного, дублировавшего все распоряжения, а главное – настолько хорошо понимавшего стиль Наполеона, что он сам уже мог исправлять неточности и случайные ошибки. Сульт такой способностью не обладал.

Кроме того, маршал был не очень приятным человеком. Заносчивым, самоуверенным, его отношения со многими корпусными командирами далеки от совершенства. Именно по этой причине появилась легенда о том, что чудовищная задержка корпуса Вандамма – следствие взаимной неприязни двух военачальников.

Однако истинная причина вполне прозаична, на войне подобное случается. Адъютант, который должен был передать Вандамму распоряжения Сульта… упал с лошади, сильно разбился и пролежал, обездвиженный, несколько часов. В результате корпус Лобау, начавший движение по расписанию, буквально воткнулся в солдат Вандамма, большинство из которых еще просто стояли на бивуаках. В итоге корпус, который должен был прибыть к Шарлеруа в десять часов утра, оказался там только в три часа дня!

А вот задержка резервной кавалерии – чистый промах Сульта. Он то ли вообще забыл отдать приказ, то ли неправильно его сформулировал, но «золотые часы» оказались безнадежно потерянными. План Наполеона уже находился под угрозой срыва, но, на его счастье, фактор неожиданности продолжал работать, а его противники зарабатывали очки в битве ошибок.

Блюхер, надо признать, действовал гораздо лучше Веллингтона. Получив известия о нападении французов ранним утром 15 июня, он немедленно приказывает своим корпусам двигаться к Сомбреффу, как он и договаривался с Веллингтоном. Корпус Цитена тоже отступает, но его солдаты оказывают яростное сопротивление и замедляют продвижение «Армии Севера». Возможно, единственная его ошибка состоит в том, что не был отдан приказ о разрушении мостов через Самбру. Однако в целом прусский фельдмаршал делает то, что должен, не имея в течение дня никаких сведений о намерениях Веллингтона.

Железный герцог проводит первый день войны просто бездарно, поставив под угрозу свою полководческую репутацию. Да, ему определенно есть что забыть про кампанию Ватерлоо. Когда он получил сведения о том, что Наполеон вторгся в Бельгию? Казалось бы, стоит довериться первоисточнику. Вы удивитесь, но Веллингтон ни разу не высказался на этот счет со всей определенностью. Что, наверное, не удивительно, учитывая то, насколько странными и недальновидными выглядят его распоряжения от 15 июня.

Версию про бал мы уже отмели, но остается и немало других. Какую же выбрать?

Да, стоит еще сказать и вот о чем. Люди в начале XIX века совсем не так, как мы, чувствовали время. И часы-то были не у многих, но главное – отношение к времени было совсем другим. Более того, у представителей разных слоев населения в корне различалось представление о том, что, например, следует считать вечером.

Вот почему сегодня нас поражает – как у очевидцев одного и того же события так «гуляют» часы? Ничего удивительного, по-другому и быть не могло. Зато какая благодать для историков, и ведь не придерешься, опирался на источник.

Попробуем довериться лицу незаинтересованному, человеку, которому ну совсем не нужно «переписывать историю». Например – повару Веллингтона, Джеймсу Торнтону.

По его словам, было как раз время обеда. Не очень вроде бы надежный ориентир, обед у англичан может быть от часа дня и до вечера, даже позднего. Но! Как раз в этот вечер Веллингтон, по идее, собирался ужинать на балу у герцогини Ричмондской. Значит, речь идет, скорее всего, о временном промежутке от двух часов дня до пяти.

Герцог – человек привычки. Торнтон подтверждает, что обычно в эти часы он и обедал. Кроме того, уже в семь вечера многие в Брюсселе знали о нападении французов. Вряд ли Веллингтон узнал об этом последним. Так что доверимся повару.

Обед, подано первое блюдо. Появляется принц Оранский, настаивает на немедленной встрече с герцогом. Они уединяются, проходит какое-то время, и на кухню приходит адъютант и объявляет – второе блюдо можно не подавать.

Наверное, именно так всё и происходило. Тем более что есть масса подтверждений тому, что примерно через полтора-два часа после обеда прибыл наконец и посланник Блюхера – майор фон Мюффлинг. По его поводу герцог саркастически заметил: «Блюхер, видимо, нашел самого толстого человека во всей армии… он преодолел тридцать миль за тридцать часов».

А шутить Веллингтону не стоило бы. Если бы не ошибки Наполеона и его генералов, если бы не тот факт, что некоторые из подчиненных герцога стали действовать на свой страх и риск вопреки приказам командующего, то сам Веллингтон превратился бы в объект насмешек. Причем – на века.

Что он делает? Сначала – вообще ничего! Ждет гонца от Блюхера с подтверждением. Приезжает Мюффлинг, подтверждает и, естественно, интересуется – как командующий собирается координировать свои действия с пруссаками?

Веллингтону будто отказывает всё – и его обычная осторожность, и здравый смысл. Да, ему не хватало сведений, но это слабое оправдание для полководца такого масштаба. Он не просто ошибался, он еще и подрывал доверие между союзниками. Начальник штаба пруссаков Гнейзенау, и без того плохо относившийся к англичанам, получал в свои руки серьезные аргументы. Он запомнит то, что сделал Веллингтон 15 июня, и будет впоследствии убеждать Блюхера не спешить на помощь к герцогу. К счастью, Блюхер относился к герцогу гораздо лучше, чем Гнейзенау. Хотя первые распоряжения Веллингтона должны были его как минимум насторожить.

Прекрасный военный историк Дэвид Чэндлер емко сформулировал смысл ошибки герцога: «…Вместо сосредоточения на внутреннем фронте, как было заранее согласовано с Блюхером, Веллингтон дал приказы на передислоцирования, которые на деле еще увеличат расстояние между двумя армиями, и тем самым сыграл на руку Наполеону».

Спасли герцога те, кого он сам считал слабым звеном. Не его собственные, а союзные генералы. Начальник штаба принца Оранского генерал Констан де Ребек, швейцарец на службе в голландской армии, который находился в непосредственной близости от событий и, конечно, мог оценить ситуацию куда лучше, чем Веллингтон, просто не стал выполнять приказ командующего. Он сказал своим офицерам, что те должны подчиняться его устным распоряжениям, поскольку герцог в Брюсселе не может знать истинного положения вещей. В результате – дорога на Брюссель не стала для французов свободной, а Констан де Ребек начал сосредоточение у Катр-Бра.

Уже поздно вечером, прямо на балу, Веллингтон потихоньку начал исправлять свои ошибки, и, хотя время было потеряно, герцог подтвердил свою репутацию везунчика – Наполеон потерял много, очень много часов.

Корпуса «Армии Севера» катастрофически отстают от графика. Около двух часов дня император появляется в Шарлеруа. Цель достигнута, «центральная позиция» есть, но обе армии его противников сохраняют свободу передвижения. Это совсем не то, на что рассчитывал Наполеон.

Император идет в постоялый двор под названием «Бельвю». Раздраженный и расстроенный, он… засыпает.

Спит крепко, как под Аустерлицем, никакой шум ему не помеха. Но если раньше он мог подчинять сон своей воле, то теперь – всё наоборот. Он устает, он слаб физически. Он не просыпается через полчаса, посвежевший и полный сил, как прежде, нет, его приходится будить.

Адъютант будит императора – прибыл маршал Ней. Какая же все-таки удивительная история! Буквально пару дней назад Ней обедал с Наполеоном в Авене, и – ничего. Маршал не получил никакого назначения, о чем они беседовали – неизвестно. Для императора появление Нея точно неожиданность. И, видимо, настолько приятная, что он, в состоянии эйфории, совершает необдуманный поступок. Наполеон отдает под начало Нея два корпуса и кавалерию. Делает распоряжения, в которых фигурируют слова «как только» и «немедленно».

Ней вообще не знает, что происходит. Он не готовился к кампании, он не в курсе планов императора, он не владеет информацией – ни о противнике, ни о действиях своих коллег. К тому же император уже не так ясно формулирует задачу, а его привычка сообщать о наиболее важном в последний момент – осталась.

Зачем Наполеону понадобился Ней, в общем, понятно. Эмоции. Многое не получается, рядом нет тех, к кому он привык. А тут – Ней, Храбрейший из храбрых!

Однако Наполеон «не тот», а Ней – «совсем не тот». Генерал Пажоль говорит о маршале: «Его ум подавлен, энергия парализована». Неем овладевают приступы необъяснимой меланхолии, маршала периодически «накрывает» черная тоска. Слишком много переживаний за год для такого эмоционального человека, как Мишель Ней! Бесконечные метания, слова, о которых приходится жалеть, обиды… Здоровьем маршал крепок, духом – нет. И с годами он точно не поумнел. Ней хорош либо тогда, когда его направляет твердая рука императора, либо при решении задач, в которых есть только одна неизвестная. Наполеон знает об этом, но всё равно выбирает Храбрейшего из храбрых.

Остается вопрос – а зачем всё это нужно самому Нею? Разные есть объяснения. Например – из-за чувства вины, которое он испытывал, поскольку именно он от имени маршалов заставил Наполеона подписать отречение. Слабый, надо сказать, аргумент. Думается, в тот момент Ней совершенно искренне полагал, что делает благо для Франции.

Сломала маршала, конечно, история с «железной клеткой» и последующим переходом к Наполеону. Не очень красивая, с какой стороны ни посмотреть. Ней был не настолько глуп, чтобы не понимать – для роялистов, при любом раскладе, он больше не существует. Для Наполеона… Император не отказал себе в удовольствии немного «потравить» маршала. Ней мог обидеться, а дальше-то что?

Ней удалился в свое поместье, и те, кто видел его, подтверждают – он сам оказался в клетке. Он мечется, как загнанный зверь, ему нужен выход. И он – солдат, это у него в крови. Ничего лучшего, чем пойти снова воевать за Наполеона, маршал бы придумать не смог. Ему хватило гордости не проситься на службу, но, когда император позвал его, Ней наверняка вздохнул с облегчением. Он нашел выход.

Маршал наверняка должен был испытывать удовольствие от того, что солдаты встретили его появление в Шарлеруа с восторгом: «Эй, здесь Краснолицый! Он с нами!»

Он снова с ними. И с императором. Два человека, которые через многое прошли вместе. Они шли по дороге славы, теперь – вступили на дорогу разочарований.

Четыре дня в июне 1815-го… Всего четыре дня, которые почти перечеркнут все прежние великие победы. Они вместе, Наполеон и Ней. Кажется, только для того, чтобы заставить историков спорить – кто из этих двоих больше виноват в поражении при Ватерлоо?

15-го, в первый день кампании, предъявлять претензии Нею по меньшей мере нелепо. Как можно упрекать его в том, что он «осторожничает и не похож на себя»? Маршал только что получил под командование войска, если он действует неуверенно, то это, по крайней мере, объяснимо.

Но разве Ней виноват в том, что командующий корпусом генерал Вандамм ведет себя безобразно, отказываясь подчиняться приказам Груши? Или это Ней отдает весьма общие распоряжения, а потом говорит, что его не поняли?

Много ли мог сделать маршал исходя из установки «Идите и тесните неприятеля!»?

Есть историки, которые довольно категоричны в оценках. Они считают, что Наполеон вообще потерял день 15 июня. Подобное утверждение далеко от истины. Другая цифра, примерно восемь часов, куда более точная. Тоже немало для кампании, где расстояния не такие уж большие и счет идет на часы.

Однако в основном всё не так уж и плохо. «Армия Севера» расположилась компактно, стратегически – просто прекрасно. У пересечения главных дорог, с возможностью атаковать любую из армий противника. К тому же Наполеон знал, что пруссаки продолжают движение к Сомбреффу, а значит, он может напасть на Блюхера в максимально опасный для его армии момент, когда будет происходить сосредоточение корпусов, то есть он будет разбивать их по частям.

В девять часов вечера император вернулся с передовых позиций назад, в Шарлеруа. В этот день он провел в седле почти пятнадцать часов, чего не делал уже очень давно. Он смертельно устал и ложится спать в доме, в котором еще совсем недавно останавливался прусский генерал Цитен.

Примерно в то же время, в районе девяти, герцог Веллингтон приезжает на бал к герцогине Ричмондской.

Глава четвертая

Бал

Если чего-то и хватало в избытке в Брюсселе в мае – июне 1815 года, так это развлечений и слухов. Развлечения – самые разнообразные, слухи – одни и те же. Все, конечно, про французов. «Как, вы не знаете?», «Их видели на дороге в Намюр!» – и всё в таком роде. Каждый день!

Классическая история про мальчика и волков. Когда французы действительно напали, многие просто не поверили. Или отнеслись легкомысленно. Балы? Да их ведь просто круговерть! Сам Веллингтон собирается 21 июня дать бал, в годовщину победы в битве при Виттории.

При этом 25 июня считается наиболее вероятной датой начала войны. Ничто и никого не смущает!

К тому же бал – мероприятие серьезное, а герцогиня Ричмондская собирается дать большой бал. Леди Шарлотта должна затмить всех. И ведь сумела!

Ее бал не просто запомнили навсегда, о нем написаны книги, и не одна. Есть просто-таки фундаментальное исследование, в котором скрупулезно проанализированы места гостей за столом, смена блюд, последовательность танцев. Вам интересно узнать, что было сначала – кадриль или мазурка? Кого это волнует?! Но речь-то идет о едва ли не самом известном светском мероприятии в истории, тут любой вальс с подтекстом.

Герцогиня разослала 228 приглашений, бал и впрямь грандиозный. Пришлось даже «взять взаймы» поваров и столовые приборы из английского посольства. Среди гостей, разумеется, весь высший свет и большинство офицеров армии Веллингтона.

Артур Уэллесли, 1-й герцог Веллингтон, фельдмаршал

Примерно в полдень появляются слухи. Как, опять?! Но слухи растут как снежный ком. Такого прежде не бывало, поговорили – забыли. В четыре о нападении французов уже рассуждают как о свершившемся факте. Леди Шарлотта не на шутку встревожена. Она пишет письмо Веллингтону:

«Герцог, я совсем не хочу касаться военных секретов и расспрашивать Вас о Ваших намерениях. Но я хочу дать бал, а потому лишь спрашиваю, могу я это сделать или нет? Если Вы ответите „нет“, мне не нужно никаких других объяснений».

Веллингтон ответил очень быстро:

«Герцогиня, конечно же, Вы можете спокойно давать бал, не боясь, что этому что-то может помешать».

Вот так. Мы знаем, что Веллингтон не хотел драматизировать ситуацию, но есть в этом что-то очень по-британски аристократическое или наоборот. Подняться над суетой, даже если речь идет о смертельной опасности. Война войной, а бал – по расписанию. Отважное высокомерие, как-то так.

Характерно, что нижние чины копируют манеры высших классов. Около пяти о том, что пруссаки дерутся с французами, знают многие, а в парке – полно прогуливающихся солдат! Рядом проходит матч по крикету, поле окружено стеной из красных мундиров.

В семь к дому герцога Ричмондского стали подъезжать кареты и кабриолеты. Отдельно прибыли представители всех шотландских полков. Им предстояло развлечь гостей настоящей экзотикой – танцами с мечами. Выступление имело огромный успех. Многие из танцоров получат ранения или будут убиты уже на следующий день, в битве при Катр-Бра…

Бал идет своим ходом. Однако уже начинают волноваться – где Веллингтон? Почему его до сих пор нет?

Веллингтон со штабными офицерами и Мюффлингом изучает карты. Он пока не отменил свои прежние распоряжения, он вырвался в лидеры в битве ошибок. Однако серьезность положения герцог, разумеется, осознает. В какой-то момент адъютант, наклонившись, шепотом напоминает командующему про бал.

Веллингтон поднимает голову и пару минут размышляет. Затем он обращается к Мюффлингу: «Давайте съездим на бал. Мы должны успокоить людей». Он отдает распоряжение – командирам дивизий и бригад не дожидаться окончания бала и отбыть в расположение частей. Всё.

В половине десятого, в сопровождении принца Оранского, герцог прибывает на бал. Очаровательная леди Джорджиана, младшая дочь герцогини Ричмондской, подбегает к Веллингтону. Непосредственность подростка, что вы хотите.

«Правда ли, что французы напали, герцог?»

Веллингтон улыбается:

«Да, это так, дитя мое. Завтра мы выступаем».

Больше на главную тему командующий со штатскими не говорит. Он ведет светские беседы, шутит, танцует – в общем, вселяет уверенность. Но бал уже превратился в растревоженный улей. Всё время появляются адъютанты, командиры дивизий откланиваются и куда-то спешат. Одна дама вспоминала, что танцевавшего с ней офицера била дрожь.

Незадолго до полуночи принц Оранский получает донесение от генерала Дернберга. Депешу офицер привозит прямо с места боевых действий. Юный принц шутит. Обыгрывая то обстоятельство, что по-английски «порох» и «пудра» (powder) звучат одинаково, Оранский говорит: «Пахнет пудрой – должно быть, это любовное послание».

Тут же ему и Веллингтону становится не до смеха. Сомнений по части планов Наполеона больше нет никаких. Французы сосредоточились в районе Шарлеруа и будут атаковать правый фланг Блюхера. К чести Веллингтона, он немедленно попытался исправить свои ошибки и отдал приказ всем двигаться в направлении Катр-Бра.

Гости начали потихоньку расходиться, но герцог оставался. Часы пробили двенадцать, когда он тихо поинтересовался у хозяина дома, есть ли у него хорошая карта Бельгии. Герцог Ричмондский провел командующего в свой кабинет.

Некоторое время Веллингтон молча рассматривал карту Бельгии, а затем воскликнул: «Черт побери! Он все-таки перехитрил меня! Наполеон выиграл двадцать четыре часа». Присутствовавшие при этой сцене офицеры не посмели уточнить – что именно имел в виду их начальник?

И лишь герцог Ричмондский на правах хозяина поинтересовался – что намерен делать командующий?

«Я приказал армии сосредоточиться у Катр-Бра. И если мы не сумеем удержать позиции там, я дам ему сражение здесь». Указательный палец Железного герцога опустился на маленький кружочек с надписью «ВАТЕРЛОО». Веллингтон вышел из кабинета и отправился к себе. Принц Оранский отбыл прямо к Катр-Бра.

Далеко за полночь два кавалерийских офицера, вернувшиеся с дежурства, вбежали в заметно опустевший бальный зал. Как раз в этот момент их непосредственный начальник, лорд Аксбридж, остановил музыку и произнес: «Джентльмены, полагаю, вам стоит извиниться перед своими дамами и отправляться в части».

Растерянная герцогиня Ричмондская тщетно пыталась остановить гостей, предлагая им задержаться «еще хотя бы на часок», но ее бал уже стал историей.

…А около трех часов ночи в гостинице, где проживал уже упоминавшийся английский политик Криви, стало так шумно, что все постояльцы проснулись. Порученцы колотили в двери и будили офицеров. Начался второй день «кампании Ватерлоо».

V. Два дня в июне

Предисловие

Утром 16 июня один из офицеров голландской дивизии генерала Перпончера, стоявшей у Катр-Бра, увидел странную картину. Прибывавших на позицию британских солдат расставлял молодой человек в бархатном камзоле и ослепительно-белых кюлотах. Англичанин пришел на войну прямо с бала…

Два дня в июне, 16-е и 17-е. Трудно найти в истории столь короткий период, описание которого будет буквально нашпиговано громкими эпитетами и «приговорными» оценками. «Последняя победа», «первое поражение»… «Роковой», «фатальный»…

Кто-то считает, что кампанию 1815-го Наполеон проиграл не на поле Ватерлоо, а в эти два дня. Если мы говорим о битве ошибок, то такое утверждение справедливо. Но само это колючее слово, «ошибка», сразу принижает смысл происходящего, его драматизм.

Взять, например, «мирный» день, 17 июня. По большому счету, никаких судьбоносных событий не происходит. Однако ключевые решения будут приняты именно тогда, когда никто ни с кем вроде и не воевал…

Глава первая

«Я буду наступать, если только меня самого не атакуют»

На рассвете 16 июня армия Веллингтона покидала Брюссель. Даже те горожане, что мирно спали и ничего не знали о вторжении, вынуждены были проснуться, когда вперед под завывание волынок двинулись шотландские полки. Эта музыка и мертвого разбудит. Началась обычная суета. Крики офицеров, куда-то спешащие адъютанты… Среди всеобщей сумятицы странно было видеть степенных фламандских крестьян, приехавших, как обычно, на пятничный рынок. Они сидели рядом с корзинами с ранними помидорами, зеленым горошком и совершенно не понимали, что происходит.

Все жители Брюсселя проснулись и распахнули окна домов. Многих напугала колонна брауншвейгцев, имевшая зловещий вид. Их мундиры – черного цвета.

Почти никто не приветствовал армию, не махал платочками. Им было, по большому счету, всё равно. За двадцать лет в Брюсселе побывали многие армии. Судачили, конечно. И подавляющее большинство бельгийцев не сомневалось в том, что Наполеон победит.

Веллингтон на свою первую встречу с императором (теперь ее точно не избежать) отправился около шести утра. Длинный синий сюртук, короткий синий плащ, белые брюки, заправленные в короткие сапоги, с тех самых пор называемые «веллингтонами». Так он будет выглядеть во время всей кампании. Да, еще его любимый конь, Копенгаген. Спустя годы не слишком сентиментальный герцог распорядится выбить на могильной плите Копенгагена эти слова: «Возможно, были лошади более красивые, чем он, или более быстрые. Но равного ему я не встречал».

Дальше нам не раз придется говорить о физическом состоянии Наполеона, но как же его противники?

Блюхер был крепким стариком. Хотя постоянно курил трубку и злоупотреблял спиртным. Пил он, несмотря на возраст, немало, а главное – регулярно. То есть практически ежедневно. Нет, он не напивался до бесчувствия, а, скорее, «поддерживал тонус». С помощью джина, горячего грога – это его любимые напитки. И Блюхер, как мы знаем, человек совершенно неукротимой энергии. Что позволяло ему проводить по многу часов в седле, совершенно не утомляясь. Опять-таки, с возрастом он не приобрел никаких хронических болячек, так что по сравнению с Наполеоном прусский фельдмаршал – просто здоровяк.

Про Веллингтона и рассуждать долго не стоит. Он доживет до 83 лет и умрет от старости! По тем временам – настоящий долгожитель. Вредных привычек у герцога не было, и он всегда старался соблюдать режим. Есть и спать в одно и то же время, причем спать не урывками, а нормально. Но залог его здоровья – феноменально устойчивая нервная система. Вывести его из себя трудно, заставить паниковать – невозможно. В этом смысле он и правда «железный».

В Катр-Бра Веллингтон ехал с большой группой офицеров и, по воспоминаниям очевидцев, в основном молчал. День обещал быть жарким, они проезжали мимо знакомых герцогу с детства мест. Когда-то они с матерью провели в Брюсселе полгода и часто посещали маленькие городки и деревни. Он играл с мальчишками в Суанском лесу, где сейчас прятались напуганные войсками дикие животные. Он бывал и в Ватерлоо. Веллингтон, в отличие от Наполеона, знал здешние места не только картам. О чем он думал, направляясь к армии?

Тот редкий случай, когда мы можем «залезть ему в голову». Веллингтон считал, что он дал Наполеону фору и нужно ее отыграть. Но как? И думать ему приходилось не только за себя, но и за Блюхера.

Блюхер на ногах с рассвета. Он позавтракал вместе с Гнейзенау и отправился осматривать позиции; старый фельдмаршал воодушевлен, впереди любимое дело – драка с Наполеоном. Блюхер не знает, что император выбирает, а с кем теперь ему драться сначала, с пруссаками или с англичанами?

Пока у Блюхера в районе Сомбреффа только один корпус, Цитена, уже потрепанный в приграничных боях. А вот чего не знает Наполеон – в ближайшее время подойдут еще три прусских корпуса.

«Генерал Жирар предупредил меня, что силы противника под Сомбреффом численно увеличиваются на высотах вокруг ветряной мельницы в Бри».

Это сообщение маршал Груши, командующий правым крылом «Армии Севера», отправляет в шесть часов утра. Наполеона, поспавшего чуть более трех часов в доме кузнеца Пюиссана в Шарлеруа, депеша Груши не настораживает. Он уверен, что пруссаки отступают, перед Груши – один корпус для прикрытия. Ранним утром план у императора такой. Груши пусть разбирается с пруссаками, он способен это сделать, а сам он присоединится к левому крылу, то есть к Нею, они разобьют англичан и пойдут на Брюссель.

Ней в эту ночь вообще не сомкнул глаз. Будто чувствовал, что наступает день, за который его будут проклинать все поклонники императора. Два слова – Катр-Бра – станут для него настоящим проклятием.

В переводе с французского Катр-Бра – «Четыре руки». Не очень оригинальное, зато довольно точное название для перекрестка важных дорог. Пункт стратегического назначения! Одна из дорог позволяет командующим союзных армий общаться друг с другом, что они и сделают. Другая, главная дорога – как раз путь к Брюсселю. Даже отступая, союзники могут маневрировать и, если потребуется, выбрать место для нового сражения – возможность, которой они воспользуются.

Рано утром против многотысячной армии Нея у Катр-Бра стоит лишь жалкая горстка солдат. Если бы маршал захотел, он уничтожил бы ее одним ударом.

На острове Святой Елены, в ссылке, Наполеон показал себя талантливым фальсификатором истории. Он утверждал, что чуть ли не вечером 15-го отдал Нею распоряжение взять Катр-Бра и идти вперед. Но он этого не делал, что подтверждает еще один пострадавший в тот день от путаных распоряжений императора, маршал Груши.

Если и есть за что упрекнуть Нея, так только за то, что он… перестал быть самим собой. Как правило, маршал сначала делал, а только потом – думал. Но не в этот раз. Он действует с совершенно несвойственной ему осторожностью, выжидает. Где отчаянный и безрассудный Рыжий? Он вернется, на поле Ватерлоо, хотя лучше бы… Но не будем забегать вперед.

Ней не торопился проявлять инициативу и был абсолютно прав. Как мы знаем, не прошло еще и суток с момента его присоединения к армии. Утром 16-го его начальник штаба Эйме проводит инспекцию, переписывает номера полков и имена их командиров! Маршал воевал на Пиренеях, он знает, что Веллингтон хорошо умеет укрывать войска. Репутация «осторожного хитреца» работает на герцога. Ней действительно не хочет рисковать, он ждет точных указаний, и его можно понять.

Приказы и он, и Груши получают. Приказов много, и отданы они в течение часа, с восьми до девяти. Подробные! В каждом втором абзаце встречается самое ненавистное для исполнителя слово – «если». Понятно, что император разделил армию на два крыла и оставил за собой резерв. Но какое направление удара главное? Этого пока не знает и сам Наполеон.

Потом происходит то, что будет случаться в кампании 1815 года еще не раз. Император «выключается» почти на два часа, он будто теряет интерес к происходящему. Наполеоноведы снова начинают рассуждать про болезни, список их довольно обширен. Пора уже покончить с этой темой.

Богатырским здоровьем Наполеон никогда не отличался. И «болячки по возрасту» у него наверняка накопились. Однако известно немало случаев, когда, находясь даже в болезненном состоянии, император не терял ни энергии, ни способности держать всё под контролем. Можно лишь еще раз повторить – он явно устал, чудовищное напряжение последних месяцев сказывалось. Всё чаще и чаще случались моменты, когда силы покидали его и он ничего не мог с этим поделать. Ведь главный симптом «загадочной болезни» Наполеона – внезапные приступы слабости. Испарина, непонятного происхождения боли… Его это, конечно, изматывало. И да, он «выключался». Маршалы и генералы раздражались, но, как люди опытные, следовали старой и проверенной истине. Не понял, что делать, – лучше подожди. Они так и поступали, а время работало исключительно на их противников.

Веллингтон прибыл к Катр-Бра около десяти часов. Начал с того, что поблагодарил голландского генерала Перпончера, оставшегося на позиции и формально – нарушившего его приказ. Но герцог умел признавать свои ошибки. Принц Оранский тоже получил свою порцию добрых слов. Желая ввести французов в заблуждение, он растянул свои линии на три километра. Чуть больше семи тысяч человек… Где Ней?! Стоит на месте. Веллингтон наблюдает удивительную картину. Французы не просто не нападают, не происходит даже концентрации войск.

В подзорную трубу герцог изучает позицию. На перекрестке четырех дорог – ферма, трактир, три дома. Вот и весь Катр-Бра. Деревенька стоит на небольшом плато, поодаль – возвышенность, Фран, посредине – небольшой ручей. Вдоль дороги Нивель – Намюр – насыпь. Это хорошо, здесь можно укрыть войска. Совсем рядом с поселком – лес Боссю. Позиция очень неплохая, но… Его дивизии идут к Катр-Бра, но когда они появятся?

Пока их нет – вся надежда на Блюхера. Если пруссаки вступят в бой, армия Веллингтона сможет закончить сосредоточение. У Катр-Бра герцогу пока нечего делать, он отправляется к Блюхеру.

Веллингтона сопровождают полковник Хардинг, его офицер по связям с пруссаками, герцог Брауншвейгский и его новый начальник штаба, полковник Де Лэнси. Молодой красавец, который совсем недавно женился. Герцог Брауншвейгский погибнет через несколько часов, Де Лэнси будет смертельно ранен через два дня.

Около часа дня командующие встречаются в деревне Бри. Блюхер приветствует герцога тепло, Гнейзенау, как обычно, холодно. Все вместе они отправляются на командный пост Блюхера, ветряную мельницу Бюсси. Если взобраться на нее, то предполагаемое поле боя просматривается очень хорошо.

Флерюсское плато – скопление небольших возвышенностей. На них расположены несколько деревень: Бри, Сомбрефф, Пти-Сент-Аман и другие. Самая большая – Линьи, название которой дала одноименная речушка с пологими склонами. Совсем неглубокая, взрослому человеку до колен, шириной метра три. Ее даже часто называют ручьем. Какое-никакое, а препятствие, передвижение артиллерии, во всяком случае, затрудняет. В деревнях есть большие каменные дома с палисадниками, для активной обороны то, что надо.

Из чердачного окна на мельнице Бюсси Веллингтон наблюдает за перемещениями нескольких колонн французских войск в районе Флерюса. Говорят, что в какой-то момент союзные генералы замечают самого Наполеона в сопровождении офицеров. Согласно легенде, Веллингтон и император впервые «встретились глазами».

Спустившись вниз, союзники устраивают военный совет. Веллингтон спокоен, он понял главное. Блюхер будет драться! Старик Вперед интересуется мнением герцога о своей позиции. Веллингтон делает несколько замечаний, которые выводят Гнейзенау из себя. Смысл их позже герцог сформулирует так: «Я сказал, что командующий, конечно, лучше знает свою армию, но если бы я принял здесь бой, то, скорее всего, был бы разбит».

Гнейзенау стал спорить, Веллингтон пожимает плечами: «Хорошо, чего вы хотите от меня?» Беседа, заметим, идет на французском языке. Чего хотят пруссаки – понятно. Чтобы Веллингтон их поддержал. Да он сам бы не отказался от поддержки! Веллингтон дает ни к чему его не обязывающее обещание. Он придет на помощь, если его не атакуют. Такая возможность герцогу всё равно не представится.

По пути назад к Катр-Бра он услышал канонаду, Ней все-таки начал атаку!

Глава вторая

Уйти, чтобы остаться

Всё происходило по классической схеме. За приступом слабости и апатии – вспышка необыкновенной активности. Наполеон очнулся в начале двенадцатого. Великий Жомини напишет: «То, что сделал император этим утром, навсегда останется проблемой для тех, кто его очень хорошо знал». Но, во всяком случае, Наполеон понял, что надо что-то делать.

Груши и его корпусные генералы шлют сообщения – пруссаков у Сомбреффа всё больше и больше. Император наконец решает проверить, стоит ли там один корпус, в чем он убежден и сейчас, или… Да что гадать, Наполеон отправляется к Флерюсу. Рекогносцировка на месте всегда была его сильной стороной.

Гвардейские саперы быстро сооружают для императора что-то вроде наблюдательной вышки. Наполеон понимает, что пруссаки готовы дать бой, но сколько их перед ним? Корпус, армия? Он всё еще колеблется.

В районе полудня подошел со своим корпусом Пирх, следом за ним идет Тильман. Вскоре у пруссаков будет больше 80 тысяч солдат. Это армия! Еще в Париже Наполеон предполагал, что сначала ему придется иметь дело с Блюхером, предчувствия его не обманули. Прусская армия – объект главного удара.

В два часа дня Сульт составляет приказ для маршала Нея: «Намерение Его Величества состоит в том, чтобы Вы атаковали любые силы, находящиеся в Вашем направлении, чтобы осуществить окружение войск противника… (имеется в виду Блюхер. – М. К.). Если он будет опрокинут первым, тогда Его Величество совершит маневр в Вашем направлении, чтобы таким же образом помочь Вам в Вашей операции». Через полчаса – новое распоряжение. Не просто опрокинуть стоящего перед ним противника, но и… двигаться на помощь Наполеону.

Император говорит генералу Жерару: «Исход войны может быть решен за три часа. Если Ней выполнит свои приказы, от этой армии (прусской. – М. К.) не останется ни одной пушки».

Шансов прийти к Линьи и помочь Наполеону у Нея не было. Вообще никаких. Есть те, кто считает, что два сражения 16 июня, Линьи и Катр-Бра, просто прелюдия к Ватерлоо, что решающего значения они, дескать, не имели. Большое заблуждение. У Наполеона действительно были реальные шансы на то, чтобы пусть и не решить исход кампании в один день, но, по крайней мере, изменить ее ход. Но знаете что? Наполеон одержал блистательную победу при Линьи, Ней не проиграл при Катр-Бра, однако в битве ошибок оба они в этот день потерпели сокрушительное поражение.

Отправляясь на встречу с Блюхером, Веллингтон сказал принцу Оранскому: «Вероятно, вас скоро атакуют. Я надеюсь, что вы продержитесь до прибытия подкреплений, они на марше». Похоже на Ватерлоо, но есть важное отличие. Там ждали прихода Блюхера и держались из последних сил. Здесь – с каждым часом сил было всё больше и больше. Гадать – придет, не придет – не приходилось. Вперед подкрепления шли без сопротивления и прибывали в самый нужный момент.

Да, определенные оправдания действиям Нея есть, однако, оценивая их по всей строгости, иначе как чудовищной ошибкой их не назовешь. Он всё равно начнет сражение, не дожидаясь точных указаний, то есть проявит инициативу, только сделать это надо было хотя бы в одиннадцать часов. Ней атаковал союзников чуть раньше двух.

И самый первый час битвы оказался наиболее тяжелым для принца Оранского, ведь командовал на поле именно он и проявил себя, несмотря на молодость и неопытность, прекрасно. Французы начали бой мощно, а у Оранского – очень мало пушек и почти нет кавалерии.

Артиллерия французов ведет обстрел, но союзники стоят в линиях и прячутся за естественными препятствиями. Урон всё равно большой… Оранский предпринимает героическую атаку на батареи Нея. С горсткой кавалерии! Принц едва не попадает в плен и вынужден отойти. Французы теснят союзников, Ней бросает в бой еще одну дивизию, положение критическое. Голландцы и нассаусцы держатся! Хотя кое-кто в страхе бежал с поля битвы.

Три часа дня. Веллингтон начинает наконец свою партию. Наполеон у Линьи – тоже.

Какие времена! Пусть и не всегда, но часто соблюдали традицию – подавали сигнал к началу сражения. Ровно в три часа дня пушки одной из французских гвардейских батарей у Флерюса сделали по выстрелу. С интервалами. Раз, два, три. Впереди – последняя победа Наполеона.

Для раннего июня день был очень жарким, солдаты провели уже много часов в строю, под лучами солнца. Кто-то откровенно радовался тому, что теперь они наконец сдвинутся с места. Никто не предполагал, что сейчас произойдет одно из самых ожесточенных сражений Наполеоновской эпохи и через несколько часов вода в ручье Линь станет красной…

У Блюхера при Линьи 87 тысяч солдат при 224 орудиях, у Наполеона – 78 тысяч и 242 пушки. Император уступает пруссакам в пехоте и превосходит их в артиллерии и кавалерии. Оба полководца рассчитывают на подкрепления, оба, по разным причинам, его не получат.

Веллингтон не зря указывал Блюхеру на слабости его диспозиции. Пруссаки выставили войска в колоннах на открытом пространстве, и артиллерия Наполеона сразу нанесла им серьезный урон.

Однако и солдатам из корпуса Вандамма, который начал сражение, тоже приходилось несладко. Они шли медленно, пробираясь через поле с высокими колосьями, а когда сами вышли на открытое пространство, пруссаки открыли по ним убийственный огонь. Страх подгонял их. Добраться до деревни Сент-Аман! Там можно драться, а не быть мишенью.

У Катр-Бра соотношение сил резко изменилось. Сначала прибыли брауншвейгцы, а потом Ней в подзорную трубу увидел приближавшиеся к месту сражения с разных сторон две массы. Синего цвета (кавалерия ван Мерлена из Нивеля) и красного (дивизия Пиктона из Брюсселя). Веллингтон вздохнул с облегчением – дивизия Пиктона лучшая в его армии, с опытными, первоклассными солдатами. Они могут и держать удар, и атаковать. Единственное, чего ему по-прежнему, причем катастрофически, не хватает, – это артиллерии.

Взбешенный Ней смотрит на происходящее тяжелым взглядом. Он сейчас не просто Краснолицый, лицо его стало пунцовым от ярости. К противнику подходят подкрепления, ему тоже нужны солдаты. Корпус д'Эрлона давно уже должен быть здесь!

История с корпусом д'Эрлона настолько невероятная, глупая и одновременно трагическая, что на ней стоит остановиться подробно. Вот уж ошибка так ошибка!

Формально генерал подчинялся Нею. Утром он получил приказ от маршала – выдвигаться к Франу, то есть – поддержать Нея. Сначала д'Эрлон просто замешкался, он пропускал вперед войска Рейля, и это заняло несколько часов. Когда сражение у Катр-Бра началось, д'Эрлон находился в районе Госсели, где снова задержался для проверки разведданных. И всё равно, около четырех часов дня корпус был уже на подходе к Катр-Бра, но тут происходит странное событие.

Д'Эрлона догоняет один из адъютантов императора. По утверждению самого генерала – Юше де Лабедуайер. Откуда возникли сомнения? Потому что впоследствии, в изложении разных людей, фигурировали и разные люди, и разные дела. Сваливать всю вину на несчастного Лабедуайера стало просто, так как 19 августа его расстреляли за измену по приговору роялистов.

Согласно широко распространенной версии, Лабедуайер передает д'Эрлону записку, якобы написанную самим Наполеоном карандашом на клочке бумаги. Записку эту больше никто не видел, и она не сохранилась. В ней содержалось распоряжение – корпусу д'Эрлона немедля идти к Линьи. Д'Эрлон отправил к Нею своего начальника штаба, генерала Делькамбра, а сам развернул корпус и двинулся к Линьи. Приключения на этом не закончатся.

Сказать, что Храбрейший из храбрых вышел из себя, значит не сказать ничего. До главного знатока изысканной ненормативной лексики и крепких солдатских выражений, маршала Лефевра, Нею было, конечно, далеко, но всё, что мог, он выплеснул. Что значат «слова вдогонку»? Да ничего! Ней остался с тем, что имел, против врага, силы которого всё время увеличивались.

«Перед Флерюсом, 3.15 дня, 16 июня, 1815.

Маршал, час назад я писал Вам, сообщая, что в 2.30 дня император предпримет атаку против позиции, занятой противником между деревнями Сент-Аман и Бри. В настоящий момент бой в полном разгаре.

Его Величество велел мне сообщить Вам, что Вы должны немедленно совершить маневр с целью обойти правый фланг противника и нанести удар ему в тыл. Судьба Франции в Ваших руках!»

Это письмо Сульта Ней получит лишь тогда, когда опрокинуть стоящего перед ним противника уже было крайне затруднительно, если и вовсе невозможно. Наполеон узнает о том, что Храбрейший из храбрых вряд ли сумеет ему помочь, гораздо раньше.

И снова в ход событий вмешивается пресловутый «фактор д'Эрлона». Именно тогда, согласно легенде, император и написал ту самую записку карандашом. Но факты – лучшее оружие в борьбе с легендами. Мы всё увидим, ждать осталось недолго.

Что было самой настоящей правдой? То, что битва при Линьи быстро превратилась в какое-то побоище, натуральную мясорубку. Все эти маленькие деревушки – Сент-Аман, Ла-Э и прочие – по нескольку раз переходили от одного противника к другому. Когда солдат из дивизии Жирара в очередной раз выбили из Ла-Э, сам генерал остановил солдат, перегруппировал их и повел в контрнаступление. За происходящим наблюдал Наполеон. «Смотрите, каков Жирар! Он достоин звания маршала!» Маршалом Жирару стать не довелось, во время атаки он получил смертельное ранение…

Бои за деревню Линьи, ту, что дала название сражению, – просто какой-то апокалипсис. В селении две улицы, Верхняя и Нижняя. Обе идут вдоль речки Линь, которая отделяет их друг от друга. Есть площадь с церковью, кладбище и несколько домишек, стоящих отдельно.

Две первые атаки французов на Линьи захлебнулись, многие дома уже горели, и только во время третьей солдатам Наполеона удалось прорваться в деревню. Они ринулись к церковной ограде, чтобы укрыться, и… Оказались в окружении! Пруссаки расстреливали их почти в упор, спрятавшись за деревьями, каменными надгробиями. Погибло около двадцати офицеров и почти полтысячи солдат! Французы ушли, потом – вернулись, и вот тогда-то и начался настоящий ад.

Бои за Линьи продолжались несколько часов. Хотя странно употреблять здесь само слово «бой», ведь ничего от военного искусства в происходящем не было. Только представьте такую картину: горят уже все здания, деревня окутана густым дымом, не видно почти ничего. Дерутся везде: на церковной площади, где и повернуться-то негде, на кладбище, в горящих домах… Стрелять уже давно прекратили, идет жестокая рукопашная, в ход пошли штыки, приклады, кулаки… В горячке и дыму сослепу убивали даже своих! Это был не бой, а сотни, тысячи отдельных драк. Один из прусских офицеров вспоминал: «Люди резались так, как будто их обуревала личная ненависть. Казалось, что каждый видел в том, кто ему противостоит, смертельного врага и радовался предоставившейся ему возможности отомстить за себя. Никто не помышлял о бегстве и не просил пощады».

И Наполеон, и Блюхер бросали на поле битвы всё новые и новые резервы. Старик Вперед ослабил свой левый фланг; он еще надеялся на то, что Веллингтон придет к нему на помощь.

Было чуть больше пяти часов, когда Наполеон получил сообщение от Вандамма – приближаются войска неприятеля, очевидно – с целью обойти армию. Генерал писал, что, если император не выделит резерв и не разберется с этой вражеской колонной, он вынужден будет отступить.

А Наполеон уже готовился нанести решающий удар, пустить в дело гвардию. Гвардейцы даже начали движение, как вдруг пришел приказ – остановиться.

Так что же это за загадочная колонна? Вскоре прискакал адъютант. К Линьи подходил… корпус д'Эрлона! Полнейшая неожиданность для императора! Какая тут записка?! Но эпопея с д'Эрлоном и на этом не закончилась.

Корпус, в котором так нуждался Ней, пришел к Линьи, а маршалу как раз в это время доставили депешу. Ту, которая заканчивалась словами: «Судьба Франции в в аших руках!» Дальше багроветь Нею уже вроде было некуда, но он сумел. Развернув несчастного адъютанта лицом к полю боя, он произнес: «Расскажите императору о том, что вы видели. Я имею дело со всей армией Веллингтона, и я буду сражаться, но, если не придет д'Эрлон, я больше ничего не могу обещать».

Ней атаковал весь день и был близок к успеху. В какой-то момент его кавалерия даже сумела смять британские каре. Веллингтон сам стал их перестраивать, и на него напали французские конные егеря, так что герцогу пришлось перепрыгивать через первую шеренгу изготовившихся к стрельбе с колена шотландцев. Хорошо, что верный Копенгаген не подвел. Однако вечером ситуация резко изменилась. К Веллингтону продолжали подходить подкрепления, он получил и то, чего ему катастрофически не хватало в течение дня, – артиллерию.

Есть историки, всерьез рассуждающие о том, что герцог мог перейти в наступление и даже – пойти на помощь к Блюхеру. Не стоит относиться к ним серьезно. Войска Веллингтона измотаны до предела, а если бы к Катр-Бра пришел (такое было вполне возможно) свежий корпус д'Эрлона? Или настиг их на марше? Что произошло бы? Катастрофа!

Предпринимать любые наступательные действия в той ситуации – полное безрассудство. Совсем не в стиле Веллингтона. Зато Ней на подобное вполне способен. Слова императора про «судьбу Франции» взбудоражили его, маршал решается на последнюю атаку.

Ней подзывает генерала Франсуа Этьена Келлермана, сына почетного маршала Империи Франсуа Кристофа Келлермана: «Мы должны сделать невозможное! Бросайте свою кавалерию прямо в центр, мы должны растоптать англичан!»

Келлерман пытается возразить, у него пока только одна бригада. Ней кричит: «Это не важно! Атакуйте с тем, что есть, раздавите их! Я пришлю к вам всю кавалерию. Вперед, медлить нельзя!»

Келлерман пожимает плечами. Приказ есть приказ. Сейчас начнется то, что генерал Фуа позднее назовет «атакой безумцев».

Кирасиры поднимаются на плато и выстраиваются повзводно. Келлерман – превосходный кавалерийский офицер и храбрый командир. Трубачи играют сигнал, палаши подняты – вперед! Им удалось сделать невозможное, они прорвали центр английских позиций! Первую, вторую линию… Но обещанной Неем поддержки так и не получили.

Кирасир жестоко обстреливали с трех сторон, под Келлерманом убита лошадь, он вынужден покинуть поле боя, бегом, держась руками за стремена лошадей двух кирасир по бокам. Кавалерийская атака захлебнулась, дрогнула и следовавшая за ней пехота.

Что мог сделать Ней? Только вдохновить личным примером! Он рванулся вперед, прямо под огонь только что прибывших батарей. Ней там, среди пехотинцев Фуа, которых пушки союзников выкашивают шеренгами. Под маршалом убита лошадь. Он встает на ноги, с саблей в руке: «Мы устоим!»

Нет, они уже бегут…

В отчаянии маршал кричит: «Хоть бы одно английское ядро попало мне в брюхо!» Кому суждено быть расстрелянным, тот от ядра не погибнет.

Французы отступили, битва закончена. Ней потерял 4140 человек, Веллингтон – 4800.

Остался один важный вопрос. А кто выиграл битву у Катр-Бра? Обычно говорят, это ничья, но вот в чем проблема: ничьих в те времена не было.

Можно сколько угодно говорить, что Бородино, например, Кутузов не проиграл. Однако он ушел с поля боя, и для французов Bataille de la Moscova – победа. Какие тут споры?

С Катр-Бра всё не так просто. Веллингтон простоял на позициях всю ночь, но утром – ушел. Французы – остались. И что тогда делать с утверждением, что герцог не проиграл им ни одной битвы?

Примерно два километра. Совсем небольшое расстояние, не правда ли? В самом конце сражения войска Нея отступили на два километра от позиций, на которых они начинали битву. Формально – маршал проиграл! Многие так и считают.

Всё же будем справедливы, согласимся на ничью. Будем справедливы до конца. Если бы не д'Эрлон, даже про ничью разговора бы не было. Ох уж этот д'Эрлон, вся вина которого в том, что он слепо и беспрекословно выполнял приказы! Странные, противоречивые, иногда неизвестно откуда взявшиеся, но – приказы.

В результате целый корпус весь день ходил туда-сюда и в итоге не принял участия ни в одном из сражений. Квинтэссенция битвы ошибок! Самое интересное в этой истории – ее финальная часть.

Итак, Наполеон узнает, что корпус д'Эрлона подходит к Линьи. И почти сразу же приезжает очередной гонец с донесением – главные силы д'Эрлона уже возвращаются к Катр-Бра, в непосредственной близости от Линьи осталась только одна дивизия. Император приходит в замешательство. В сражении с пруссаками явно наступил решающий момент, полагаться на что-то неопределенное никак нельзя. По сути, он оставляет злосчастный корпус в покое, снова без точных указаний. Эпопея завершена.

Пруссаки дерутся отчаянно, но Наполеон видит, что Блюхер ввел в бой практически все резервы. Он поворачиваются к Сульту и говорит: «Всё, им конец».

Половина восьмого вечера, начало смеркаться, грянула гроза, и пошел дождь. Пора пускать в дело тех, кто побеждает в любое время суток и в любую погоду. Мощнейший артиллерийский обстрел предваряет атаку гвардии.

Анри Лашук, наверное лучший знаток элитных частей Наполеона, пишет, что гвардия в 1815-м была немного не похожа на себя. Не в смысле качества, нет, с этим всё было более-менее в порядке, а именно – внешне. Если совсем коротко, то выглядела она как-то бедновато.

Обмундирования не хватало, деньги выделили, но сшить не успели. Да и так, «по мелочи», много чего не хватает. Ружейные перевязи у кого-то заменены обычными веревками. У егерей в первых двух полках дела обстоят неплохо, а в 3-м и 4-м, как пишет Лашук, «не найти и двадцати солдат на роту в одинаковой форме».

Во всем остальном – это по-прежнему лучшие солдаты в мире. Пруссаки скоро ощутят на себе разницу между формой и содержанием. Во время боя они, из-за непрезентабельного внешнего вида и разнобоя в одежде, принимают солдат 4-го гренадерского полка за национальных гвардейцев и требуют сдаться. Многие не успеют даже горько пожалеть…

Главный удар император наносит в центр позиции, в район уже практически сгоревшей деревни Линьи. На окраине гренадеры останавливаются, чтобы зарядить оружие. Полковник Франсуа Роге, которого солдаты называют Папаша Роге за круглое лицо и внешне добродушный вид, обращается к ним: «Гренадеры, первый, кто приведет ко мне пленного пруссака, будет расстрелян».

Битва при Линьи – совсем не про «джентльменскую войну». Сколько было ненависти с обеих сторон! Французы идут вперед и кричат «Не щадить никого!» гораздо чаще, чем «Да здравствует император!».

Блюхер спешит в центр позиции. Он видит, что его линии обороны разорваны, он видит ряды медвежьих шапок Старой гвардии, он понимает, что это означает. Резервов больше нет, только 32 эскадрона кавалерии Редера. Блюхер сам ведет их в атаку. Что говорит? Ну конечно – «Вперед, дети мои!»

Пешая гвардия мгновенно перестраивается в каре. Ее поддерживают 13 эскадронов кирасир и гвардейские драгуны. Бесстрашный Блюхер несется вперед на коне, которого подарил ему английский принц-регент. Прекрасная лошадь! Раненная пулей в шею, она по инерции проскакала еще метров тридцать и – рухнула. Мимо придавленного лошадью и потерявшего сознание Блюхера проносились французские кирасиры…

Всего полчаса понадобилось гвардии, чтобы выбить пруссаков из Линьи. Совершенно деморализованные, от Линьи «дети Блюхера» просто бежали. Но на флангах они начинают отступление, сохраняя спокойствие. Отдельные схватки будут происходить до глубокой ночи, но большого значения они не имели. Наполеон одержал последнюю победу в своей жизни.

Пруссаки уходили в ночь, оставив на поле боя только убитыми более 12 тысяч человек и – своего главнокомандующего…

Глава третья

Вечер. Ночь. День

Старик Вперед довольно быстро пришел в сознание, мокрая земля тому поспособствовала. Но признаков жизни не подавал – опасно. Один из эскадронов французских кирасир промчался буквально в десятке метров от Блюхера, его вполне могли просто растоптать…

Как хорошо иметь преданного адъютанта! Фон Ностиц нашел своего командира, прикрыл его плащом, так они провели несколько часов, пока не появился прусский кавалерийский разъезд, задержавшийся после небольшой стычки с французами. Все вместе они вывезли фельдмаршала с поля боя, но он оказался среди тех солдат своей армии, которые были деморализованы и отступали, точнее бежали, в беспорядке.

В деревне Жантиннэ, километрах в десяти от линии фронта, Блюхера на руках отнесли в дом и положили на кровать. Фельдмаршала стали растирать коньяком, он рассмеялся и сказал, что такое лекарство лучше бы принять внутрь. Фон Ностиц вздохнул с облегчением – старик в порядке! Где находится их командующий, прусские генералы не знали…

К Катр-Бра войска союзников продолжали подходить и тогда, когда сражение уже закончилось. Бригада конной артиллерии капитана Мерсера шла по жаре целый день. Ей не доведется принять участие в битве, зато по дороге они встретили немало тех, кто уже «вернулся из боя». За Нивелем они столкнулись с большой группой отступающих. Мерсер решил, что это бельгийцы, поскольку говорили они только на французском:

– Monsieur, tout est perdu! Les Anglais sont abimes, en deroute. Abimes tous, tous, tous! (Месье, всё погибло! Англичан бьют, они отступают – все, все!)

К счастью, Мерсер тут же увидел тяжело раненного шотландца из 92-го полка. Он поинтересовался у него, действительно ли армия отступает? Храбрый хайлендер ответил с ужасающим акцентом: «Нет, нет, сэр, всё это чертово вранье! Они всё еще дрались, когда я уходил, хотя дельце, признаться, очень горячее».

Мерсер и его батарея пришли к Катр-Бра поздно вечером. Битва уже практически закончилась, какие-то выстрелы были еще слышны, но никто не отступал, так что исход баталии можно было предугадать. Вскоре поступил приказ располагаться на ночлег. Спать легли на соседнем поле, среди остатков засеянной пшеницы. Солдаты ужинали, у них-то в ранцах выданный накануне паек, а вот у офицеров его нет. Хорошо хоть воды из колодца в Катр-Бра набрали. Немного еды раздобыть удалось, после несытного ужина офицеры закурили сигары и стали обсуждать перспективы.

Веллингтон ничего не знал о том, как закончилась битва у Линьи. Ночью идти куда бы то ни было бессмысленно, он отправился спать в Женапп.

Ней со своими генералами, в том числе с братом Наполеона, Жеромом, уже фактически ночью, расположился на ужин под полуразрушенной крышей какого-то деревенского дома. Вместо стола – две пустые бочки, свечи воткнуты в горлышки бутылок. Главное блюдо – куски хлеба.

Перед тем как сесть за «стол», маршал Ней отправил письмо маршалу Сульту. Там ничего не нужно читать между строк, всё названо своими словами: «Мои войска атаковали англичан с величайшей отвагой, но ошибка графа д'Эрлона лишила нас победы».

Наполеон впоследствии свалит всю вину за промахи 16 июня на Нея и д'Эрлона, но в список стоит добавить и самого императора, и, конечно, его начальника штаба Сульта. При покойном Бертье подобная неразбериха вряд ли произошла бы. Хотя… Император-то, в конце концов, свою победу одержал. Солдаты, расположившиеся на ночлег в окрестностях Линьи, искренне радовались, сидя у бивуачных костров. Еду они, правда, «добыли» в основном из ранцев убитых пруссаков, ну и в соседних деревнях, конечно. Во французской армии к мародерству относились совсем не так строго, как в английской.

Однако полной победой Линьи никак не назовешь. Пруссаки понесли тяжелые потери, но не лишились армии и отступали. Куда? Это – самое главное. С Веллингтоном-то всё понятно, он продолжал стоять у Катр-Бра.

Император покинул поле боя около десяти часов вечера. Приказы? А их никто не получил. Груши, которого объявят едва ли не главным виновником поражения при Ватерлоо, забил тревогу первым. Он догнал Наполеона у дома, где располагался штаб. Получил ли он от императора указание выделить незначительную часть кавалерии для разведки, или же инициатива исходила от самого маршала, мы не знаем. То, что преследовать пруссаков сразу, и большими силами, не стали, – факт.

По утверждению самого Груши, в полночь он снова приехал в штаб за инструкциями. Ему сказали: император спит, всё отложено до утра.

Прусским генералам было совсем не до сна. Где Блюхер? Куда идти?! Обязанности командующего стал исполнять Гнейзенау. Генерала очень беспокоило отсутствие фельдмаршала, а еще он сильно злился на Веллингтона. За то, что тот не пришел помочь им к Линьи. Объяснения герцога по этому поводу его не удовлетворили. Генерал намеревался отступать в направлении Льежа, к основным коммуникациям, пусть англичане сами разбираются. Гнейзенау ночью отправил сообщение Веллингтону, с описанием исхода битвы и претензиями. Но его гонец наткнулся на французский патруль, получил ранение и попал в плен. Вот почему герцог до утра не знал, что же произошло при Линьи.

Всего через пару дней выяснится, что решение о том, куда же все-таки идти пруссакам, – судьбоносное. Однако, когда командиры корпусов, другие генералы, окружили Гнейзенау и стали требовать четких указаний (они ведь немцы и не любят неопределенности), начальник штаба задумался. Повторим еще раз, это очень важно: Гнейзенау после Линьи считал, что у него отныне нет никаких обязательств перед Веллингтоном. Дальше произошло вот что.

Кратчайшая дорогу к Льежу – шоссе Нивель – Намюр, но французы оттеснили армию Блюхера от нее. Следовательно, нужно было продвинуться на север, чтобы сначала относительно спокойно перегруппироваться. Согласно легенде, генералитет пруссаков рассматривал карты при свете факелов. Единственным пунктом, который смогли найти и разглядеть все без исключения, оказался Вавр. Туда и решили идти.

Так ли всё происходило на самом деле, или мы имеем дело с одной из легенд Ватерлоо? Да какая разница! Всё могло измениться, если бы не один человек. Старый, страдающий от боли…

Они наконец встретились в деревеньке Меллери, поздней ночью. Кто кого нашел? Опять-таки – не важно. Блюхер лежал на кровати и поправлял здоровье с помощью проверенных средств – чеснока и горячего джина. Гнейзенау сообщил ему о движении к Вавру (что для Веллингтона оказалось счастливым решением), но посоветовал командующему не торопиться на встречу с англичанами.

Фельдмаршал выслушал своего начальника штаба. Умница Гнейзенау кое-что не учел. У Блюхера, как мы знаем, установились прекрасные личные отношения с герцогом. Будучи очень разными людьми, они действительно нравились друг другу. С Наполеоном у него тоже были личные счеты. Блюхер хотел разбить императора и понимал, что вместе это сделать проще.

Гнейзенау закончил доклад, и Блюхер распорядился найти для него коляску, он пока не мог ехать верхом. Затем, поднявшись на ноги, он сказал: «Я дал слово Веллингтону, и, дьявол меня раздери, я его сдержу!»

Вот это и называется исторической справедливостью. Наполеон унижал Пруссию, бил Блюхера, но свою последнюю битву он проиграет в первую очередь из-за решительности настоящего патриота Пруссии, Гебхарда Леберехта фон Блюхера. Его войска пошли к Вавру. Для того, чтобы прийти к Ватерлоо.

Утро 17 июня застало Блюхера в походе, Нея – в состоянии крайнего раздражения, Веллингтона – в нерешительности, а Наполеона – в бездействии.

Герцог пребывал в несвойственном ему состоянии совсем недолго. Он отправил к Линьи своего адъютанта, полковника Гордона, около восьми утра. Гордон вернулся с сообщением о том, что пруссаки разбиты и отступают к Вавру.

Веллингтон ненадолго задумался: «Да, видимо, старина Блюхер получил хорошую порку, раз отступил так далеко. Раз они ушли, мы тоже уйдем. Полагаю, что в Англии скажут – мы проиграли. Ну и что…»

Веллингтон распорядился накормить солдат, он не хотел, чтобы его армия выходила на марш голодной. Затем сразу, без прикрытия кавалерии, идти к плато Мон-Сен-Жан. Вот он, «палец Провидения»! Скоро армия герцога начнет движение к Ватерлоо.

Злой Ней держал у Катр-Бра войска в полной готовности. Проявить инициативу? Теперь – ни за что! Только четкие указания! Он уже получил письмо от маршала Сульта, в котором его упрекали за вчерашние ошибки. Ней не собирался их повторять. Он сообщил в ставку о состоянии дел и подтвердил, что ждет распоряжений.

Наполеон встал рано и, по мнению многих, утро провел в совершенно бессмысленных делах. Не только Ней, все ждали распоряжений, а их – не было. Именно тогда Вандамм и произнес знаменитую фразу: «Он уже не тот, что прежде». У нее есть и продолжение: «Мы не воспользовались плодами вчерашней победы». Вандамма часто обвиняли в том, что он любит брюзжать, но в этом случае он сказал чистую правду.

Так император проводит утро. Сначала – посещает поле боя. Зрелище ужасное! Раненых французов выносят первыми, пруссаки лежат… Наполеон беседует с некоторыми из них, даже заставляет бельгийского крестьянина хорошо позаботиться о тяжело раненном прусском офицере.

Потом отправляется к своим войскам, провести смотр. Да, время от времени к нему подходят адъютанты, он отдает какие-то распоряжения, но на ходу. Солдаты приветствуют императора, он находит время обратиться едва ли не к каждому полку. Всё это благородно, духоподъемно, но несколько драгоценных часов потеряны, и потери вот-вот превратятся в упущенные возможности.

А его видение ситуации? Снова вопиющая недооценка противника. Пруссаки, по его мнению, «полностью деморализованы», Блюхер «в панике отступает». Веллингтона император продолжает называть «сипайским генералом», намекая на его службу в Индии и неспособность к большим делам. Он настолько уверен в себе, что его скорее волнуют новости из Парижа, чем теряющие терпение генералы.

Только около одиннадцати часов дня он наконец начинает проявлять настоящий интерес к происходящему. Может, его разбудили удары грома? Хотя они далеко не первые. Гроза, гром, непрекращающийся дождь! Вода с неба будет литься сутки, почти непрерывно. Кому она мешает больше – тому, кто идет, или тому, кто догоняет?

У императора наконец созрел план! Он основан на донесениях и предположениях. Ценность разнообразных донесений мы уже примерно представляем. Приходят они, как правило, с большим запозданием. Реальность же такова, что за два-три часа ситуация может резко измениться.

Вот Ней еще утром отправляет сообщение о том, что англичане по-прежнему стоят у Катр-Бра и он рассчитывает на поддержку императора. Не будем считать часы. Предположим, что Наполеон немедленно реагирует. Взятая в клещи армия Веллингтона неминуемо потерпела бы поражение, и никакие пруссаки на помощь бы к ней не пришли. Но каждые полчаса, которые Ней и Наполеон дарят Веллингтону, – настоящий подарок судьбы.

А пруссаки? Ночью генерал Пажоль по собственной инициативе отправил кавалерию по следу Блюхера. Его кавалеристы догоняют обозы, дезертиров. Дезертиров много, несколько тысяч человек. Пажоль отправляет донесение – пруссаки отступают по направлению к Намюру и Льежу.

Какие будут предположения? Что Блюхер не представляет большой опасности. Что снова есть возможность полностью уничтожить одну из армий противника, на сей раз – Веллингтона.

Около полудня император отдает распоряжения. Нею – атаковать англичан. Его поддержит один из корпусов и – сам Наполеон. Груши – преследовать пруссаков. Маршалу выделяют 33 тысячи человек. Поскольку отсутствие именно этих солдат на поле боя в битве при Ватерлоо станет одной из главных причин поражения, разберемся для начала с «делом Груши».

Долго рассуждать на тему – а подходил ли «последний из маршалов» для решения той задачи, которую перед ним поставили, не будем. Он был не хуже и не лучше многих из тех, кому могли это поручить.

Но Груши, безусловно, чувствовал опасность. Он якобы чуть ли не с вечера 16-го буквально умолял императора организовать преследование пруссаков и готов был его возглавить. Тому есть некоторые подтверждения, но в основном история про то, как Груши «хотел, но не сумел», основана на его собственных утверждениях, в мемуарах, которые, как известно, не относятся к жанру достоверных источников.

Со слов Груши, получив приказ императора, он усомнился в его правильности. Немного странно – несколько часов назад он был готов немедленно отправиться в погоню, а теперь вдруг засомневался. Основания, конечно, имелись. Одно дело – преследовать отступающего в беспорядке противника, совсем другое – сумевшего перегруппироваться и организоваться. Потеряны как минимум тринадцать часов, за это время можно многое успеть.

Есть мнение, что Груши побаивался встречи со свежими корпусами пруссаков. Корпусом Тильмана, который при Линьи отделался легким испугом, и корпусом Бюлова, который вообще не принимал участия в сражении. Соображение не без резона, но Груши был не из пугливых.

Скорее всего, маршал опасался того, что дамокловым мечом висело над всеми военачальниками в «кампанию Ватерлоо», – неопределенности. Убеждал ли он на самом деле императора не разделять теперь армию и не посылать его за пруссаками? Так говорит Груши. Мы же знаем, что он получил приказ и отправился его выполнять.

А Наполеон отправился к Катр-Бра. Войска Веллингтона уже ушли. Герцог оставил арьергард из кавалерии, под командованием Аксбриджа, и несколько батарей конной артиллерии, в том числе – капитана Мерсера. Знал ли об этом Ней? Безусловно. Вот здесь его вина очевидна. Он мог бы атаковать Веллингтона, не дожидаясь подкреплений, но ему их обещали – и он решил подождать. Он даже распорядился насчет обеда для солдат.

…Император приближался к Катр-Бра и сильно беспокоился. Какой-то дым он видел (от костров, на которых варили суп), но совсем не слышал канонады, а ведь по его расчетам здесь должно было происходить сражение.

Вместо боя его глазам предстала идиллическая картина. Солдаты Нея неторопливо поедали суп. Наполеон пришел в ярость и приказал им немедленно встать и построиться. Дальше последовала безобразная сцена выяснения отношений с Храбрейшим из храбрых. По ее итогам император сказал приехавшему с ним д'Эрлону: «Мы теряем Францию! Возьмите кавалерию, мой дорогой генерал, и ударьте посильнее по английскому арьергарду».

…В нетерпении, Наполеон сам выехал на передовые позиции. Мерсер в подзорную трубу увидел императора, появившегося в сопровождении большой группы офицеров. К артиллеристам подскакал лорд Аксбридж. «У вас достаточно снарядов?» – «Да, милорд». – «Тогда дайте по ним залп – и уходим! Как можно скорее!»

Никакого вреда Наполеону залп батареи Мерсера не принес, а кавалеристы французов едва не настигли ее. Аксбридж отступал, периодически вступая в небольшие стычки с кавалерией французов.

В два часа дня начался страшный ливень. Мерсер пишет, что никогда не видел ничего подобного. Дороги моментально размыло, войска еле передвигались, какое уж тут преследование. Пехота Наполеона, которая пошла за кавалерией, вытянулась в бесконечную «пробку» на брюссельском шоссе…

Догнать пруссаков у Груши, по такой погоде, не было ни малейшего шанса. Он уже знал, что значительная часть армии Блюхера идет к Вавру, и сообщил об этом императору. Наполеон принял его донесение к сведению, но сейчас у него только одна задача. Как долго будут отступать англичане, примут ли они бой?

…Пруссаки под проливным дождем шли и шли вперед. Время от времени Блюхер, еще передвигавшийся в коляске, подъезжал к войскам и выкрикивал, как заклинание, одну и ту же фразу: «Ребята! Вы же не допустите, чтобы ваш командующий нарушил данное им слово? Вперед!»

В половине восьмого вечера Наполеон с авангардом своей кавалерии добрался до стоящего на брюссельской дороге постоялого двора «Ля Бель Альянс» («Прекрасный союз»). Говорили, что местные остряки назвали его так в честь хозяйки, которая четыре раза выходила замуж и только последний брак оказался удачным.

Сразу за «Ля Бель Альянс» – небольшая возвышенность, с которой Наполеон стал рассматривать местность. Ему принесли карту. «Мон-Сен-Жан», «Ватерлоо», «Лес Суаньи»… Мон-Сен-Жан – плато, на котором стоят войска англичан. Большая часть их укрыта за гребнями, император об этом не знает. Вся армия Веллингтона перед ним или нет?

Наполеон приказывает нескольким батареям дать залп по позициям противника. И получает мощный ответ. Да, они здесь. Всё. Предпринимать что-то вечером, в дождь – бессмысленно. Но он всё равно доволен. «Англичане у меня в руках». Император отдает последний приказ в этот день – встать на бивуаки. Затем он отправляется спать на ферму Ле-Кайю.

…Около часа ночи Наполеон просыпается в холодном поту. Страшный сон – а вдруг Веллингтон под покровом ночи покинет позиции?! Он берет с собой Сульта и Бертрана и выезжает к аванпостам. Меньше чем в полутора километрах перед ним – россыпь бивуачных огней. Дождь на короткое время прекратился, и англичане успели разжечь костры. Наполеон молча смотрит на эту картину, потом поворачивается к Бертрану и говорит: «Да, они не уйдут».

VI. Последняя битва

Предисловие

На месте, где в последние часы Ватерлоо был ранен принц Оранский, сооружен огромный монумент – Холм Льва. Сорок метров в высоту! Чтобы взобраться на его вершину, нужно преодолеть 226 ступеней! Однако приезжающие сюда со всего мира туристы заставляют проделать этот путь даже маленьких детей, чтобы они своими глазами увидели место, где произошло самое знаменитое сражение в истории…

Бронзовый лев смотрит в сторону Франции, туда, откуда пришел враг. Вокруг холма – огромное поле. Видите большой каменный дом, из ворот которого выезжает трактор? Здесь живут фермеры, прямые потомки тех, кто «вынужден» был 18 июня 1815 года отдать свое жилище английским гвардейцам. Ворота, конечно, уже не те, что выбил топором сапера в тот день лейтенант легкой пехоты Наполеона Легро, известный на всю армию силач.

Всего в ста метрах к северу другой исполин, сержант Шотландских Серых драгун Юарт, настоящий гигант, разбросав врагов, прорвался к императорскому штандарту и захватил его.

Площадку, на которой сейчас стоит монумент, занимало одно из союзных каре. Сколько атак французской кавалерии оно выдержало?

А вот там, на краю Суанского леса, сейчас уже, правда, не такого густого, стояли последние каре императорской гвардии. Эй, это там генерал Камбронн сказал слова на века? «Гвардия умирает, но не сдается!» Или ничего такого Камбронн не говорил?

Люди и легенды Ватерлоо, они умерли или родились на этом поле…

Глава первая

Ватерлоо. О возможности победы в одном отдельно взятом сражении

Наполеон мог не беспокоиться, Веллингтон никуда бы не ушел. Как и император, он был не только военным, но и политиком. Оставить Брюссель, не дав бой, он не мог. В Англии его буквально уничтожили бы – и в парламенте, и в прессе. Наполеона он не боялся, он просто не любил сомневаться.

Герцог прекрасно понимал, что без помощи Блюхера его армия может не устоять под ударами французов. Он не зря беспокоился еще до начала кампании, он уже имел возможность оценить боеспособность своих союзников у Катр-Бра, он знает… Редко такое бывает, но Веллингтон будет расставлять войска в том числе и по национальному принципу, подстраховывать неопытных союзников английскими и теми немецкими частями, сила которых ему известна.

Зато он выбрал позицию для сражения заранее. Вы еще не забыли историю про «палец Провидения» на балу у герцогини Ричмондской? Красивая, правда? Только название «Ватерлоо» фигурировало в разговорах между офицерами уже 15-го числа. Вряд ли Веллингтон рассказал им о своих планах, но и слухи на пустом месте не рождаются.

На всем пути от Катр-Бра до Брюсселя плато Мон-Сен-Жан – идеальное место для того, чтобы держать оборону. Именно этим собирался заниматься Веллингтон, именно в этом он был особенно хорош.

Около пяти километров с востока на запад и чуть больше двух с севера на юг – на такой площади разместятся почти 150 тысяч человек, а с приходом пруссаков – все 200. Еще – 400 пушек.

Сразу покончим с вопросом, который сильно беспокоит французов. Деревушка Ватерлоо действительно находится примерно в полукилометре от места сражения. Те, кто утверждает, что назвать битву надо было как-то по-другому, по-своему правы. Но об этом мы поговорим после битвы.

Поле Ватерлоо, или плато Мон-Сен-Жан, прорезает гребень из низких холмов. Более пологий склон этой возвышенности спускается на юг, к Суанскому лесу, то есть к позициям англичан. Более крутой – на север, так что французам приходилось преодолевать хоть и незначительное, но препятствие, к тому же по размытой земле, в грязи.

Через плато идет шоссе Шарлеруа – Брюссель, с высокими насыпями и изгородями. Еще была и проселочная дорога, Оэнская, место, где она пересекается с шоссе, называли «дорогой Креста». Всё плато Мон-Сен-Жан покрывали небольшие рощи, изгороди, перелески. Это действительно очень хорошая позиция для обороны. Естественные препятствия позволяют укрывать войска, прятать резерв, то есть делать всё то, что Веллингтон умел делать прекрасно.

Герцог максимально укрепил центр и правое крыло и ожидал прихода пруссаков на левом фланге, со стороны Вавра. Справа у Веллингтона имелся бастион, замок Угумон. Вообще-то Угумон замок лишь по названию. Это большая каменная деревенская усадьба, с фермой, часовней, хозяйственными постройками. Все стены образуют замкнутый прямоугольник с двумя выходами. На восточной стороне к стене примыкает парк, огороженный с одной стороны плетнем, а с других – высоким каменным забором.

В центре войска были сгруппированы вокруг крупной фермы с песчаным карьером, Ла-Э-Сент. Не такая «крепость», как Угумон, но держать оборону помогает. Разумеется, всех обитателей домов вежливо попросили удалиться. Но в Угумоне остался садовник, который очень хотел уйти хоть куда-нибудь уже во время сражения, однако такой возможности ему не представилось. В Ла-Э-Сент задержалась крестьянка, присмотреть за добром. Она тоже будет проклинать ту минуту, когда ей в голову пришла неплохая идея.

Маленькие фермы слева – Фришермон, Ла-Э, Папелотт – даже не стоит принимать в расчет. С высоты птичьего полета расположение войск Веллингтона напоминало клин – с мощным центром, плотной правой стороной и уязвимой левой. Перед герцогом стояла простая задача с очень сложным решением – дождаться прихода Блюхера.

Позднее, на Святой Елене, Наполеон продолжал говорить о Веллингтоне как о слабом генерале, а выбранную им позицию называл «плохой». Слова императора подхватили некоторые французские историки. Особенно часто они упоминают наличие в тылу у герцога Суанского леса, дескать, он чуть ли не загнал себя в ловушку, ему некуда было бы отступать в случае поражения. Прочитав одно из таких сочинений, Веллингтон вышел из себя: «Черт бы их всех побрал! Я побил их, и если я сам себя поставил в тупик, если я занял такую бездарную позицию, то, видимо, они еще большие глупцы, чем я, если не сумели воспользоваться моими ошибками!»

Справедливости ради отметим, что далеко не все французы придерживаются подобной точки зрения. Шаррас, например, считает, что Веллингтон выбрал прекрасную позицию, да и действовал куда более грамотно, чем Наполеон.

Трудно с этим не согласиться. Мы не фильм с непредсказуемым финалом смотрим, исход битвы известен, потому и предварительные замечания не убивают интригу.

Наполеон – величайший военачальник в истории, Веллингтон, скорее всего, и в двадцатку лучших не попадет. Рейтинги – дело субъективное. Однако мы говорим об одном конкретном сражении, Ватерлоо. В котором Наполеон не то что не переиграл Веллингтона, а даже и не попытался сделать это.

Чего боялся герцог? Того, что император будет маневрировать, придумает что-то хитрое. Что сделал Наполеон? Избрал самый примитивный план, фронтальную атаку. Его солдаты просто шли и шли вперед, и что же они слышали от англичан?

Hold the line! «Держать строй!» Мастер обороны, Веллингтон использовал те качества своих солдат, в которых они превосходили противника. Они не были храбрее, они были выдержаннее. Стойкость – вот в чем главное преимущество армии Веллингтона над французами. Да, они могли бы растеряться, если бы им предложили что-то необычное, но стоять на позиции они умели прекрасно. Hold the line!

Заметим, что Веллингтон, в отличие от Наполеона, своевременные маневры совершал. Да, то были не какие-то судьбоносные решения, но перемещения войск он делал вовремя, оправданно и нити руководства ни разу не упустил, в отличие от императора. И в середине битвы был несказанно удивлен тем, что Наполеон не предлагает ему ничего интересного, ведь герцог, в отличие от своего противника, высоко ценил военные таланты императора. Глядя на повторяющиеся, незамысловатые лобовые атаки, он усмехнулся: «Черт побери этого парня, он что, просто болтун?»

Планы планами, но есть еще и люди. Человеческий фактор в битве при Ватерлоо – дело наиважнейшее. Кампания короткая, от начала до Ватерлоо – всего четыре дня. Эти четыре дня солдаты обеих армий провели в бесконечных маршах, а еще и поучаствовали в сражениях. С вечера 16 июня с перерывами, а с середины дня 17-го – не прекращаясь, шел дождь.

К полю битвы многие из солдат пришли босыми, они потеряли обувь в чудовищной, непролазной грязи. Они были усталыми, промокшими и голодными. Зажечь костер почти невозможно под ливнем, лечь… Куда? На мокрую землю? Некоторые стояли группами, пытаясь поспать стоя, прислонившись друг к другу. Кто-то из кавалеристов спал сидя верхом на лошади. Описывать все лишения и невзгоды можно еще долго, нелегко пришлось всем – и французам, и союзникам.

Однако есть нюансы, которые свою роль сыграют. Солдаты Веллингтона встали на бивуаки раньше и, таким образом, получили больше времени для отдыха. Им подвозили провиант из Брюсселя, об этом герцог всегда заботился. У французов с едой – просто беда.

Кроме того, бо́льшая часть армии Веллингтона сумела воспользоваться тем, что дождь на короткое время прекратился. Они смогли разжечь костры и укрыть их, к тому же в Суанском лесу хватало хвороста для того, чтобы костры не погасли. У французов шансов на то, чтобы хотя бы обогреться и высушить одежду, почти нет.

Можно ли говорить о том, что физическое состояние у солдат союзников получше, чем у их противников? Пожалуй, да, но совсем не намного. Решающей роли небольшая разница точно не сыграла.

В пылу сражения солдаты держатся на адреналине, вот его-то на всех хватило с избытком. Но есть еще и то, что военачальниками ценится превыше всего, – моральный дух.

Elan – в переводе с французского «порыв». Совершенно нематериальная вещь, которая сделала французскую армию того времени лучшей в мире. Можно найти много объяснений того, что означало это короткое слово. Начал формироваться elan во время революционных войн, а апогей, конечно, войны Наполеона. Попробуем дать свою версию.

Что дала французам революция? Права и свободы. Люди стали ощущать свою индивидуальность. Понимать, что «я», как отдельный человек, многого стою. С такими ощущениями они приходили в армию. Да, воевать за императора, но отличиться хотел каждый в отдельности. Про «маршальский жезл в каждом солдатском ранце» – это ведь не легенда. Они все видели своими глазами.

Ты, Жак-простак, прояви себя на поле брани, и тебя заметят. Обязательно! Вот так и происходит настоящая мифологизация армии, это и есть elan.

А что англичане? Они свободны уже давно, пьянящий экстаз прошел, зато они прекрасно знают, что такое «издержки раннего капитализма». В армию их привели безработица, безденежье и голод. Перспективы, например, стать офицером нет. Казалось бы, ну куда «отбросам нации» против elan?

Но, как мы уже говорили, у англичан свои сильные черты. Да, беспримерный героизм – точно не про них. Зато чувство долга есть у каждого. И все готовы исполнить этот долг до конца.

Что же получится в итоге? Первые же крики «Измена» превратят напичканную elan'ом выше кокард на киверах армию Наполеона в толпу обезумевших людей. Солдаты Веллингтона будут стоять там, где стояли.

Hold the line!

…Заметим, что Суанский лес только издалека кажется непреодолимым препятствием. В действительности он редкий, с широкими просеками. В случае необходимости через него могла легко пройти не только пехота, но и кавалерия. А пушки можно было увозить по Брюссельскому шоссе. Всё это Веллингтон тоже учел…

Глава вторая

Ватерлоо. От заката до рассвета

Разгоряченный лорд Аксбридж, который весь день 17-го провел в мелких стычках с французами, догнал Веллингтона, когда тот уже устраивался на ночлег в деревне Ватерлоо. Найти командующего было нетрудно. Интенданты писали мелом на дверях домов, кто где должен остановиться. На эту надпись, наверное, мела извели больше всего: «Его светлость герцог Веллингтон». В доме сейчас находится Музей Веллингтона.

Аксбридж коротко доложил о делах, а затем поинтересовался у герцога его планами. Веллингтон вздохнул и ответил вопросом на вопрос:

– Кто атакует завтра, я или Бонапарт?

Аксбридж пожал плечами:

– Бонапарт, разумеется.

– Что ж, – сказал герцог, – Бонапарт не рассказал мне о своих планах. Все мои действия зависят от него, так что я могу рассказать вам о моих планах?

Командующий кавалерией уже направился к двери, но Веллингтон остановил его:

– Одно я могу вам сказать наверняка. Что бы ни случилось, вы и я должны исполнить свой долг.

Аксбридж ушел, а герцог лег спать. Несколько часов крепкого сна он, в отличие от Наполеона, получит.

…Камердинер императора Маршан прибыл в штаб-квартиру с большим опозданием. Его карета сломалась по дороге, и чинили ее несколько часов. Может показаться странным, но к месту сражения привезли огромный багаж. Посуду и кухонную утварь, казну и императорскую мантию. Наполеон был настолько уверен в победе, что собирался в ближайшее время обратиться с речью к жителям Брюсселя. Именно Маршан и отвечал за доставку всего этого скарба, и император всё время интересовался – почему он задерживается?

Однако когда Маршан добрался до фермы Ле-Кайю, Наполеон спал. Только когда император вернулся после осмотра позиций англичан, около двух часов ночи, они наконец встретились. Наполеон больше так и не смог уснуть, хотя и пытался. Он даже первые доклады будет принимать лежа в постели. Маршан и Юг-Бернар Маре, герцог Бассано, личный секретарь императора в период «Ста дней», – это те два человека, которые чаще всего видят Наполеона в предрассветные часы.

Когда герцог Бассано решил потревожить императора в первый раз, то застал его рассматривающим при свете свечи медальон с портретом его сына и молча вышел из комнаты. Маршан неоднократно наблюдал картину под названием «Наполеон в тяжелых раздумьях»:

«В течение долгого времени он ходил по комнате взад и вперед, заложив руки за спину; затем взял ножницы и принялся подстригать ногти, но, судя по задумчивому выражению лица, его гораздо больше занимали мысли о сражении, которому предстояло вот-вот начаться, чем собственные ногти. Он часто подходил к окну и смотрел на облака…»

…Блюхер еще не до конца оправился от травм, полученных 16 июня, но предупредил Гнейзенау, что завтра он обязательно сядет на лошадь. Какую же все-таки фору дали ему Наполеон и Груши! У Вавра он сумел собрать всю свою армию и даже дать ей несколько часов драгоценного отдыха. Но встанут пруссаки всё равно раньше всех, им предстояло идти к Ватерлоо. Гнейзенау продолжал брюзжать, убеждать старого фельдмаршала не торопиться. «Если англичан разобьют, мы окажемся в большой опасности», – сказал он. «Вот именно поэтому, – ответил Блюхер, – мы и должны прийти к ним на помощь. Чтобы их не разбили».

Груши остановился на ночь в местечке Жамблу. В десять часов вечера он написал письмо императору, из которого следует, что о передвижениях пруссаков он мало что знал. Маршал предполагал, что они разделились на несколько колонн. Одна идет к Вавру, другая – к Льежу, третья – к Намюру. Действовать он собирался «по обстоятельствам». Так начиналась история под названием «Где Груши?»

В какой-то момент император начнет повторять эти слова через каждые пять минут, уже во время битвы. А что он говорил до? Выказывал непоколебимую уверенность в том, что пруссаки не представляют большой опасности, что они, как выразился Наполеон, «сломанная трость». Он действительно в это верил, и прозрение придет слишком поздно.

…Веллингтон встал в три часа ночи, или утра. Он отдохнул, ему хватит сил на весь день. Предрассветные часы герцог посвятил написанию писем. Он ждал сообщения от Блюхера, нужно было чем-то себя занять.

Первое письмо – герцогу Беррийскому, брату короля Людовика XVIII. Письмо политика, в нем говорится о мерах, которые следует принять при худшем варианте развития событий. Переехать в Антверпен, готовиться к возможной эвакуации. Короткое письмо губернатору Антверпена с рекомендациями по обеспечению безопасности королевской семьи. Затем – письмо английскому послу в Бельгии Чарльзу Стюарту. Снова – что делать, если будет совсем плохо.

И, наконец, последнее письмо. Леди Фрэнсис Вебстер. Очаровательной молодой даме, в компании которой он проводил последние недели. Самое время сделать лирическое отступление.

Брак Веллингтона был неудачным. И это при том, что он дважды делал предложение своей жене, Китти Пакинхэм. В первый раз получил отказ, во второй – согласие. Многие биографы Веллингтона считают, что второе предложение сделано скорее из упрямства. Отвергли молодого офицера с неясными перспективами, приняли – вернувшегося из Индии генерала. Рассуждать на эту тему мы не будем, но констатируем, что Китти Пакинхэм совершенно не подходила такому человеку, как Веллингтон. Робкая, застенчивая, абсолютно не «светская».

В общем, то, что герцог не находил дома, он искал в других местах. Ничто человеческое было ему не чуждо, а внешность и статус гарантировали успех. В этом они с Наполеоном, безусловно, схожи. Скажем больше – у них с императором даже имелись общие «дамы сердца». Не в одно и то же время, конечно. Называют имена оперной дивы Джузеппины Грассини и знаменитой актрисы мадемуазель Жорж. То, что пути Наполеона и Веллингтона «пересекались» и до Ватерлоо, – интересная деталь, не более того. Да и в письме к леди Фрэнсис Вебстер ничего «любовного» по сути нет. Немного про последние события, в конце – снова рекомендация: быть готовой к переезду в Антверпен.

Веллингтон явно понимает, какое рискованное дело ему предстоит. Хотя он и считает, что «все должно разрешиться к лучшему», но морально он готов ко всему и происходящее оценивает очень трезво, чего нельзя сказать о Наполеоне.

…В начале четвертого император вызывает генерала Гурго, офицера по особым поручениям при Ставке. Первый вопрос – не ушли ли англичане? Гурго отвечает – они на месте и явно не собираются никуда уходить. Наполеон доволен: «Если всё пойдет так, как надо, следующую ночь мы проведем в Брюсселе».

Что с погодой? Гурго нечем порадовать императора. Дождь еще идет, солдаты, а главное – пушки, утонут в грязи. Нужно ждать восхода солнца.

…Веллингтон как раз дописал последнее письмо, когда ему сообщили о прибытии гонца от Блюхера. Он привез самое важное письмо Ватерлоо.

«Как бы болен я ни был, я приду к Вам, и не с двумя корпусами, а со всей моей армией. Если они не ударят по нам 18-го, мы сами ударим по ним 19-го».

Веллингтон вздохнул с облегчением. Всё, ему нужно только продержаться.

…Рассвет едва забрезжил, когда первый из прусских корпусов, фон Бюлова, двинулся к плато Мон-Сен-Жан. Они начали битву раньше всех, ведь с этого момента каждый шаг пруссаков приближал победу.

Глава третья

Ватерлоо. Утро

Дождь прекратился примерно в то же время, когда показались первые лучи солнца, одинаково неласкового для всех, кто встретил рассвет на поле Ватерлоо 18 июня 1815 года. Французы, англичане, немцы, голландцы… Все посиневшие от холода, насквозь промокшие, голодные. Битва при Ватерлоо – первая в современной истории, которую мы можем почувствовать. Всё потому, что это действительно первое из сражений, о котором есть множество воспоминаний не первых лиц, а рядовых участников грандиозных событий. Они пишут не о стратегии или тактике, не пытаются возвысить себя и унизить противника. Они передают ощущения, эмоции.

Вот сержант Уилер из 51-го полка легкой пехоты английской армии просыпается прямо на поле Ватерлоо: «Никогда я не видел столько измученных людей, как в то утро». Солдаты пытаются разжечь костер, и Уилер обращается к своему товарищу: «Да, Ширли, если я выгляжу хотя бы наполовину так, как ты, то, должно быть, представляю собой печальное зрелище».

На другой стороне плато Мон-Сен-Жан – сержант Императорской гвардии Модюи. К полю битвы он пришел лишь тогда, когда Уилер и его однополчане уже завтракали! Гвардейцы крепкими словами ругают своих командиров, которые якобы толком и не знали, куда идти. Один из солдат произносит то самое слово – «измена».

Все эти грязные и усталые люди совсем не похожи на героев, но через несколько часов они ими станут. Война – дело простое, тысячи выполняют приказы, единицы – их отдают.

В четыре часа утра барабанщики союзной армии призвали войска к оружию и общему сбору. Около пяти на плато Мон-Сен-Жан приехал командующий.

…Увидев, как солдаты одного из шотландских полков жарят мясо на снятых с убитых французских кирасиров кирасах, Веллингтон рассмеялся. Он даже не стал выяснять, откуда они взяли это мясо, интенданты-то его точно не раздавали. Голодные солдаты плохо воюют, сегодня ему нужно, чтобы воевали очень хорошо.

Герцог приехал из Ватерлоо к Мон-Сен-Жан около пяти часов. Его сопровождала большая свита. Прусский офицер по связи Мюффлинг, его друг со времен Пиренейской войны испанец генерал Алава и, конечно, штабные офицеры и генералы. Его заместитель принц Оранский (получит ранение средней тяжести), его квартирмейстер Де Лэнси (смертельное ранение, умрет через несколько дней), адъютант Александр Гордон (смертельное ранение, скончается в ночь после битвы), командующий кавалерией лорд Аксбридж (потеряет ногу в самом конце битвы), любимец герцога генерал Томас Пиктон (будет убит пулей французского гренадера), близкий друг Веллингтона командующий тяжелой кавалерией генерал Уильям Понсонби (заколот пикой французского улана)…

Просто немыслимо! В битве при Ватерлоо Веллингтон потеряет огромное количество офицеров самых разных рангов. Он не будет радоваться такой победе, он будет… Впрочем, всё это еще впереди.

Через несколько часов Наполеон проведет грандиозный смотр своей армии. Веллингтон никогда ничего подобного не делал, он не любит воодушевлять. Он просто проверяет готовность к бою. Посещает аванпосты, проезжает вдоль линии обороны. Его по-прежнему беспокоят союзники, он видит волнующихся новобранцев. Но рядом с ними – ветераны Пиренеев. Их легко узнать по лицам с выдубленной зноем и ветрами кожей, они прошли с ним от Тахо до Гаронны. Еще они не дают новичкам приветствовать герцога. Длинноносый этого не любит. «Ничего, он с нами, дело пойдет».

У дальнего перекрестка Оэнской дороги стоял огромный вяз. Здесь, согласно распространенной легенде, герцог провел бо́льшую часть сражения. Это не совсем так, хотя в память о сражении вяз назовут «деревом Веллингтона». Он будет постоянно выезжать на позиции, но у дерева и правда появится что-то вроде командного пункта, и времени он проведет тут немало.

А когда он подъедет к нему в первый раз, то обнаружит удивительную картину. К Мон-Сен-Жан приехали зрители! Да, представители британской знати прибыли из Брюсселя, и их не так уж и мало. Вот друг Веллингтона герцог Ричмондский с одним из младших сыновей. Веллингтон сильно удивлен: «Что вы здесь делаете? Вы многодетный отец, вам нельзя здесь находиться! Вам следует уехать, и немедля, скоро вы не сможете этого сделать». Молчание было ответом. Веллингтон пожал плечами и распорядился отодвинуть «зрителей» как можно дальше.

Шесть часов утра. Генералы Железного герцога получают самую короткую установку: «Построиться как обычно».

В эти же минуты маршал Сульт отправляет новые инструкции маршалу Груши. Очень простые – продолжать двигаться к Вавру, преследовать пруссаков. Армия Блюхера уже шла к Ватерлоо, и Груши при всем желании не смог бы ее догнать. Депешу Сульта Груши получит около четырех часов дня, когда она потеряет всякий смысл. Да его и раньше-то во взаимодействиях Наполеона и Груши было немного.

«Гений артиллерии» генерал Друо пришел к императору в половине седьмого утра. Наполеон сообщил ему о намерении атаковать в девять. Друо возразил: артиллерии пока сложно маневрировать, нужно подождать еще несколько часов, чтобы земля просохла. Мнению Друо император, сам превосходный артиллерист, доверял. Пушкам предстояло сыграть огромную роль в предстоящей битве, Наполеон решил подождать. Он подарит противнику всего ничего, меньше трех часов, но, возможно, именно они и стали решающими.

Император распорядился подавать завтрак. Какой контраст по сравнению с аскетичным Веллингтоном! Герцог скромно перекусил в одиночестве, здесь – богато сервированный стол с серебряной посудой. Холодное мясо, вино. Вместе с Наполеоном – Сульт, Друо, еще несколько генералов. Император возбужден: «Противник превосходит нас числом, но у нас девяносто шансов из ста».

Наполеон сказал неправду, немного разбавим завтрак цифрами. На плато Мон-Сен-Жан он привел 69 тысяч человек. 48 тысяч пехоты, 14 тысяч кавалерии и 7 тысяч артиллеристов при 250 орудиях.

В распоряжении Веллингтона – 67 тысяч солдат. 50 тысяч – пехота, 11 тысяч – кавалерия и 6 тысяч артиллеристов при 139 пушках.

В живой силе – примерное равенство, в артиллерии – подавляющее превосходство французов.

Зачем императору понадобилось искажать реальность, неизвестно, но даже на острове Святой Елены он продолжал утверждать, что никогда в своей жизни он не был так уверен в победе, как в то утро.

…Ней слегка припоздал и пришел встревоженным – ему показалось, что англичане собираются уходить. Наполеон успокоил его: «Нет, теперь они этого точно не сделают. Веллингтон бросил жребий, всё в наших руках». Не все были настроены так оптимистично, как император. Сульт предложил все-таки отправить гонца к Груши с требованием немедленно идти к плато Мон-Сен-Жан.

Император презрительно фыркнул: «Он разбил вас, вот вы его и боитесь. А я говорю вам – Веллингтон плохой генерал, он не стоит даже того, чтобы прервать ради него завтрак». Побледневший от оскорбления Сульт поклонился: «Искренне желаю, чтобы всё так и было, сир».

Наполеона, что называется, «понесло». Он продолжат рассуждать на тему о том, сколь слаб Веллингтон, что он сильно переоценен и т. д. В разгар монолога прибыли брат императора Жером и генерал Рейль. Сев за стол, Жером рассказал, что накануне он ужинал на том постоялом дворе, где за несколько часов до того обедали штабные офицеры Веллингтона. Хозяин слышал, как один из них говорил, что пруссаки днем подойдут к плато Мон-Сен-Жан.

«Чепуха! Сплетни! – возразил Наполеон. – Рейль, вы ведь воевали против этого англичанина, что скажете?» Рейль не просто воевал, «этот англичанин» уже его бил – вместе с Сультом.

«На хорошей позиции, а Веллингтон умеет ее выбрать, и при фронтальной атаке, я полагаю, что английская армия трудно уязвима благодаря ее стойкости и превосходству в стрельбе из ружей…»

Император прервал его, такие слова он слышать совсем не хотел. Он продолжал оскорблять Веллингтона, задевал всех, кто имел несчастье сражаться с герцогом на Пиренеях, и закончил свою речь словами: «Мы должны Бога благодарить за то, что англичане остались и примут сражение. Оно спасет Францию и войдет в историю!» Здравый смысл, казалось, покинул его. Многими из тех, кто сидел за столом, овладели тяжелые предчувствия…

…Корпус Бюлова маршировал к Ватерлоо. Разведчиков посылали вперед, и всякий раз они возвращались с одним и тем же сообщением – дорога свободна. Следующий корпус пруссаков вел сам Блюхер. Гнейзенау остался у Вавра, фельдмаршалу никто не докучал. Да и кто мог помешать ему делать это? Догонять части, показывать трубкой направление движения и кричать… Ну конечно же – «Вперед!»

…«Построиться как обычно». Если император в день Ватерлоо ничем не удивил Веллингтона, то последний и не собирался этого делать. Они ровесники, но Железный герцог, без сомнения, полководец старой школы. Не склонный к импровизации, осторожный, предпочитавший проверенные методы. Так что и при Ватерлоо он действовал как обычно.

Впереди – артиллерия и застрельщики, то есть наиболее искусные стрелки, которые действуют в рассыпном строю и первыми встречают противника. Дальше – пехота, по возможности укрытая от вражеского огня. Вся кавалерия позади в резерве. При атаке противника артиллеристы уходят внутрь каре, в дело вступает пехота. Кавалерия – ждет. Веллингтон вообще не сильно доверял этому роду войск. Все – по классической схеме, подобный боевой порядок не раз приносил успех на Пиренеях, какой смысл от него отказываться?

Слабое левое крыло Веллингтон доверил самому решительному из своих генералов, сэру Томасу Пиктону. В его распоряжении лишь две дивизии, причем обе – сильно потрепаны в битве при Катр-Бра. Чуть позже герцог добавит сюда еще две бригады пехоты. Зато слева стоят три мощные кавалерийские бригады, причем это – лучшие всадники Веллингтона. Слабость левого фланга, конечно, большой риск, но, напомним, именно с этой стороны должны подойти пруссаки.

Мощный центр возглавляет принц Оранский. Не дать своему юному заместителю какое-то из ключевых назначений герцог просто не мог, по политическим причинам. Однако Веллингтон лично контролирует всё, что здесь происходит. Принц, по сути, выполняет его прямые указания, хотя иногда и проявляет инициативу. В центре 50 пушек и отборные части. И – «твердыня» в виде фермы Ла-Э-Сент.

Правое крыло отдано сэру Роулэнду Хиллу, одному из самых опытных генералов Веллингтона. По мощи этот фланг даже превосходит центр. Здесь тоже своя «крепость», отлично защищенный «Замок Угумон».

…Около одиннадцати часов дня герцог увидел, как построились для нападения французы. Да, будет фронтальная атака. Он к ней готов. Повернувшись к своим офицерам, Веллингтон говорит: «Ну что ж, сейчас Бонапарт увидит, как „сипайский генерал“ умеет держать позицию».

…Близ деревни Плансенуа стоял придорожный кабачок, его владельца, некоего Декостера, Наполеон выбрал своим гидом. Он любил использовать местных проводников, людей, которые рассказывали ему то, что он знать просто не мог. Одним Декостером дело не ограничилось, к императору привели еще и крестьянина по имени Жозеф Буржуа, от которого, правда, толку было мало. Он буквально онемел от страха, когда оказался перед Наполеоном. А когда впоследствии Буржуа спросили, как выглядел император, он, напрягшись, выдал потрясающий ответ: «Если бы лицо его было циферблатом часов, то никто не взглянул бы на него, чтобы узнать время». А вот Декостер провел рядом с Наполеоном почти весь день и даже – оставил воспоминания.

Лошадь кабатчика держал в поводу гвардейский конный егерь, когда император в начале десятого проводил смотр своих войск. «Армия Севера» была великолепна! Форму солдаты кое-как почистили, и глазам представало людское море, расцвеченное яркими красками.

Пехота – в традиционном синем, драгуны и егеря – в зеленом, гусары – в отороченных мехом ментиках, сверкают на солнце кирасы карабинеров и кирасир, и над всеми – возвышаются медвежьи шапки гвардейцев. Развеваются флаги, бьют барабаны, и всё перекрывает восторженный рев: «Да здравствует император!»

Император доволен, с такими солдатами невозможно проиграть! Закончив смотр, Наполеон переносит свой командный пункт ближе к полю сражения, на маленькую ферму Россомм. Прямо во дворе старого дома на толстый слой соломы поставили стол и старинное тяжелое кресло. Приехав в Россомм, император сел в кресло и… уснул. Минут этак на двадцать. Да, он действительно плохо себя чувствует, это видят все. В течение дня «внезапные отключки» повторятся не один раз.

Двадцать минут сна сил ему не прибавили, но – пора действовать. Держа в руках любимую табакерку, Наполеон в последний раз смотрит на разложенные на столе карты и начинает диктовать Сульту:

«Сразу после того, как армия построится, после часа дня, император отдаст приказ маршалу Нею, и будет проведена атака на деревню Мон-Сен-Жан с целью захвата пересечений дорог в этом месте. Для этого 12-фунтовые батареи II и IV корпусов соединятся с батареями I корпуса. Эти пушки будут вести обстрел войск, удерживающих Мон-Сен-Жан, а граф д'Эрлон начнет атаку силами одной дивизии и при необходимости поддержит ее всеми дивизиями своего корпуса.

II корпус будет также атаковать, держась на одной линии с I корпусом. Саперная рота, принадлежащая I корпусу, должна быть готова выстроить баррикады и укрепить Мон-Сен-Жан сразу после его взятия».

К приказу рукой маршала Нея сделана приписка карандашом:

«Граф д'Эрлон должен обратить внимание на то, что атака будет начата левым флангом, вместо того чтобы начинаться справа. Сообщите генералу Рейлю об этом изменении».

Коротко и ясно. Всё ясно. Массированная фронтальная атака, никаких маневров, Наполеон намерен уничтожить противника мощными лобовыми ударами. И едва ли не самое важное. Руководство войсками на поле боя отдано маршалу Нею. Вот что считают одной из роковых ошибок Наполеона.

Приказ повезли корпусным командирам, из Россомма отправили и письмо Груши:

«Его Величество желает направить в ас к Вавру, чтобы подойти поближе к нам и присоединиться к нашим операциям… Вы должны достигнуть этого пункта как можно скорее».

Похоже это на четкое указание, на приказ? Нет. Впрочем, даже такие рекомендации Груши получит тогда, когда пруссаки уже подойдут к плато Мон-Сен-Жан. Однако кое-что в битве при Ватерлоо маршал Груши изменить всё же сумел.

Адъютанты с приказом императора только отъехали от Россомма, как прибыл гонец от Груши. Маршал сообщал, что пруссаки идут в направлении Брюсселя с целью объединения с Веллингтоном. Новых инструкций Груши не отправили, но Наполеон распорядился начинать сражение не в час дня, а немедленно.

Император снова отправился взглянуть на противника. Декостера опять взяли с собой, он слышал всё, что говорил Наполеон. «Они хорошо совершают маневры. А вот те, на серых лошадях (Шотландские Серые драгуны, Scots Grey. – М. К.), просто прекрасные кавалеристы. Ничего, через полчаса я разнесу их в клочья».

Глава четвертая

Ватерлоо. Полдень

«Вы не найдете и двух людей с одинаковым мнением о том, когда началось Ватерлоо». Веллингтон, конечно, пошутил. Историки знают, что битва началась в 11.30, плюс-минус пять минут.

…Семнадцатилетний английский офицер Уильям Лик вздрогнул от внезапно разорвавшего тишину грохота. Находившийся рядом сержант с иронией заметил: «Артиллерийский залп, мистер Лик. Если вам не доводилось слышать его раньше, сэр». Батареи Рейля обстреливали правый фланг позиции союзников.

Шум… Сначала – пушки, потом – ружейная пальба, и почти сразу – душераздирающие крики раненых. На поле Ватерлоо у людей случались психические срывы, кто-то просто не мог вынести этот практически непрекращающийся шум, смесь из звуков, несущих смерть, и предсмертных криков.

…Глухой рокот услышали и солдаты Груши. Маршала угощал поздним завтраком нотариус в Валене, как раз подали десерт, клубнику. (Правда в фильме Бондарчука «Ватерлоо» Груши почему-то ел ее сидя верхом на лошади – кино, оно и есть кино.) Трапезу прервал один из адъютантов, сообщивший, что в саду прекрасно слышна какая-то стрельба. Груши вышел в сад, где уже столпились его офицеры, и убедился – где-то на западе говорят пушки. Корпусной командир маршала, генерал Жерар, потребовал немедленно идти в направлении стрельбы. Груши ответил, что это, возможно, отстреливается арьергард отступающего к Брюсселю Веллингтона и вообще – у него есть инструкции императора, он намерен их выполнять.

…Первая атака французов в битве при Ватерлоо задумывалась как отвлекающий маневр. Наполеон готовил мощный удар по центру позиции союзников и рассчитывал, что Веллингтон переведет хотя бы часть войск для защиты своего правого фланга. Герцог не передвинет ни единого солдата, а французы, наоборот, увязнут в боевых действиях, в которых потеряют и людей, и время.

Угумон! Каким неприятным сюрпризом для французов оказалась эта «крепость»! На защиту замка отрядили четыре роты британских гвардейцев. Надо понимать, что между гвардией Наполеона и гвардией Веллингтона – огромная разница. Первые – это действительно элитные бойцы, с огромным опытом, вторые – мало чем отличаются от обычных солдат. Многие из тех, кто защищал Угумон, боевое крещение получили лишь два дня назад, у Катр-Бра. Но сам факт принадлежности к элитной части для них многое значил. Дрались они как самые настоящие гвардейцы, а командир у них был просто прекрасный.

Подполковник Макдоннелл, могучий краснолицый шотландец. Настоящий хайлендер, горец. Война у таких людей в крови. Не то что испугать, а вывести из равновесия невозможно, решения принимает очень быстро. Наблюдая за атаками французов, Мюффлинг спросил у Веллингтона – выдержат ли его солдаты? Герцог улыбнулся: «Вы просто не знаете Макдоннелла».

…Нападение на Угумон возглавил брат Наполеона, Жером. Enfant terrible семьи Бонапарт. Скандальный брак с американкой, многочисленные дуэли – вот чем в основном был славен младший брат императора. Однако семейные узы для корсиканцев дело святое, Наполеон всегда поддерживал Жерома. Во время похода в Россию император доверил ему целый корпус, но довольно быстро осознал свою ошибку. При Ватерлоо Жером командует лишь дивизией, а надо было бы ограничиться ротой. Максимум.

Жером очень хотел отличиться. Понятное дело, тяжело всю жизнь находиться в тени великого брата. Он бросил свою дивизию на Угумон, плохо представляя, с какими трудностями ему придется столкнуться.

Сначала в лесу солдат Жерома встретили ганноверцы и нассаусцы, егеря в зеленых мундирах, которые хорошо стреляли и нанесли французам чувствительный урон, хотя вытеснить их из леса Жерому в конце концов удастся.

А потом на их пути встанет Угумон. Штурмовать его без хорошей артиллерийской подготовки – чистое безумие, но именно этим несколько часов французы и будут заниматься. На открытом пространстве, до леса, солдат Жерома будет уничтожать огонь британской артиллерии, а когда они будут походить к замку – прицельные ружейные залпы.

Атаки французов захлебывались, но Жером посылал вперед новых солдат. Жером нес тяжелые потери, один из ганноверских егерей застрелил командира бригады генерала Бодуэна – первого из семи генералов Наполеона, которые погибнут на поле Ватерлоо.

Заменивший Бодуэна полковник де Кюбьер попытался обойти Угумон слева. Сюда Веллингтон как раз прислал еще две роты гвардейцев. Французы заставили их отступить к стенам замка, но сам де Кюбьер имел несчастье столкнуться с сержантом Фрезером, ветераном Пиренейских войн. Кюбьер попытался ударить его шпагой, Фрезер уклонился и сам нанес полковнику удар алебардой, тяжело ранил его и вышиб из седла. Пару секунд Фрезер размышлял. Он не стал добивать врага и пошел за своими товарищами к северным воротам Угумона. Спустя многие годы, в итальянской Анконе, де Кюбьер встретит офицера Колдстримских гвардейцев, участника обороны Угумона. Он протянет бывшему врагу руку и поблагодарит его за рыцарское поведение его солдата. Но в битве при Ватерлоо дальше благородства будет всё меньше и меньше…

Жером получил указание от начальника штаба корпусного командира Рейля – занять лес и оставить Угумон в покое. Брат императора проигнорировал это распоряжение. Дивизия несла чудовищные потери, но продолжала раз за разом штурмовать замок, для Жерома это стало идеей фикс.

Северные ворота Угумона были не так хорошо защищены, как главные. Они гораздо меньше по размеру, да и стены здесь низкие, окружают маленький внутренний двор. Пожалуй, наиболее уязвимое место. Так думал подполковник Макдоннелл, это наконец поняли и французы. И несколько десятков храбрецов всё же сумели сюда прорваться!

Во главе их – младший лейтенант 1-го полка легкой пехоты Легро. Человек, о физической силе которого ходили легенды, одно лишь прозвище говорит само за себя – Громила. Службу Легро начинал сапером, он знает, как обращаться с топором.

Один удар, второй… Ворота затрещали! Товарищи Легро бьют тараном, бревном, которое они срубили в лесу. Английские гвардейцы плечами подпирают двери, но французам удается их открыть!

Макдоннелл слышит торжествующие крики французов и с несколькими офицерами и солдатами бросается к северным воротам. Во дворе идет жестокий рукопашный бой. Макдоннелл посылает своих солдат к воротам: «Закрыть! Как хотите – закрыть!»

А у французов нет подкрепления! Ворота открыты не до конца, они рвутся сквозь достаточно узкую щель. Пять, всего пять британских гвардейцев делают невозможное – закрывают ворота!

Во внутреннем дворе – несколько французов, Легро уже погиб… Они готовы сдаться. Макдоннелл качает головой: «У нас нет времени на пленных. Расстрелять». Рядовой Мэтью Клэй поднимает с земли плачущего мальчишку-барабанщика и спасает ему жизнь. Клэй отведет его в комнату, где лежали раненые, там он проведет весь день, а потом его просто отпустят.

Позже Веллингтон скажет, что «битва выиграна благодаря закрытым воротам Угумона». Преувеличение? Отчасти. Но Наполеон дорого заплатит за ошибки своего брата. Он даже сместит легко раненного Жерома с поста командующего и будет держать при себе, на всякий случай. Говорят, император опасался, что Жерома могут «случайно» подстрелить его же собственные солдаты. Слишком уж много их товарищей полегло при бессмысленных атаках на Угумон.

Французы не просто вынуждены будут весь день штурмовать замок, им еще и придется изменить диспозицию. Веллингтон свои планы не поменяет. Он лишь будет периодически возносить хвалу стойкости и мужеству защитников Угумона. А еще, примерно в двенадцать часов дня, герцог увидел темное облако в районе деревушки Шапель-Сен-Ламбер…

Это же облако на час позже заметил и Наполеон, что неудивительно, ведь Веллингтон, в отличие от императора, стоял на возвышенности. Проводник Наполеона, Декостер, который как раз был в Россомме, утверждает, что первым «черную метку тревоги» увидел именно император.

По его словам, Наполеон в какой-то момент встал с кресла и, «в состоянии странной задумчивости», стал ходить по двору. «Он то нюхал табак, то грыз соломинку, выхватывая ее прямо из копны сена, доставал из кармана часы… А иногда брал в руки подзорную трубу и осматривал окрестности».

Темное облако! Император подозвал к себе Сульта, потом к ним присоединилось еще несколько штабных офицеров. Вскоре стало понятно – это войска на марше. Но чьи? Сульт решил, что к плато Мон-Сен-Жан подошел авангард Груши. Один из офицеров «подкрепил» догадку утверждением, что на солдатах, дескать, «наша форма». Ошибиться легко – ведь пруссаки, как и французы, одеты в форму синего цвета.

Наполеон ни в чем не был уверен и послал две бригады легкой кавалерии на свой правый фланг. В направлении Шапель-Сен-Ламбер двинулись гусарские разъезды.

Один из них, 7-го гусарского полка, очень быстро вернулся, причем с пленным. Им оказался прусский офицер, который прекрасно говорил по-французски. Да к тому же с собой у него было письмо генерала фон Бюлова Веллингтону! Пруссак лишь подтвердил то, о чем должен был узнать Железный герцог, – Бюлов уже на подходе.

Сульт немедленно отправил депешу Груши – двигаться к месту сражения. Такие инструкции имели бы смысл часов шесть назад. Наполеону оставалось надеяться лишь на то, что маршал уже сам проявил инициативу.

…Есть историки, которые любят порассуждать на тему о том, что вот если бы Веллингтон оказался на месте Наполеона, то он немедленно отступил бы. Возможно. Император тоже обдумывал эту идею. Сохранить армию? А для чего? Блюхер с Веллингтоном всё равно объединились бы, и что тогда? Нет, лучше всё же покончить с англичанами и надеяться на Груши.

Император еще раз осмотрел центр позиции противника: «Утром у нас было девяносто шансов из ста, сейчас – шестьдесят против сорока. всё равно неплохо. Пришло время для моих прекрасных дочерей».

Глава пятая

Ватерлоо. Середина дня

«Мои прекрасные дочери…» Так Наполеон называл 12-фунтовые орудия. Пушка весит тонну, ядро – без малого пять килограммов. Артиллерийский расчет – 15 человек. При каждом выстреле орудие отскакивает назад на полтора метра, и его приходится возвращать на позицию. Обслуживать тяжело, но эффект, конечно, устрашающий…

Перед атакой на центр позиции Веллингтона император распорядился создать «Большую батарею». Мощный артиллерийский обстрел, а потом в атаку пойдет пехота. Классика. Еще раз повторим, Наполеон был артиллеристом и знал толк в том, как использовать «прекрасных дочерей».

Сколько пушек включала в себя «Большая батарея»? Цифры разнятся. Возьмем среднюю – 70. Это очень много. Ведь по замыслу императора орудия должны бить примерно в одну и ту же цель, для максимального воздействия.

С целью, однако, получалось не очень хорошо. Французские артиллерийские офицеры внимательно изучали позиции противника. Веллингтон, как обычно, прекрасно использовал возможности, которые дала ему природа, – рельеф местности и прочее. Спрятал все, что мог. Но ведь цель обстрела – причинить урон живой силе! Линии противника хорошо видны только с правой стороны, стоят за британскими батареями.

Французы не знают, что перед ними часть относительно слабого левого крыла Веллингтона, та, что смещена ближе к центру. Но цель определена. В 13.30 «Большая батарея» заговорила.

Даже ветераны Веллингтона ничего подобного никогда не видели. Шквальный огонь, грохот, разрывающий уши… Солдатам велено лежать на земле, это спасло жизнь многим, но, конечно, не всем. Одному из рядовых 71-го полка ядром оторвало обе ноги. Истекая кровью, он обратился к товарищу: «Том, помни о своем слове, мать выплакала все глаза, когда у нее на руках скончался мой брат. Не рассказывай ей о том, как я умер, – это ее убьет. Прощай! Господь, благослови моих несчастных родителей!»

В течение получаса «Большая батарея» произвела более трех с половиной тысяч выстрелов! Страшно! И всё же, и всё же… Эффект получился совсем не таким, на который рассчитывал Наполеон. Пушки были на слишком большом расстоянии, ядра не долетали до цели. И очень часто – увязали в мокрой земле.

К тому же Веллингтон действительно хорошо укрыл свои войска, сильно пострадала только голландско-бельгийская бригада полковника Биланда, которая как раз находилась на открытом пространстве.

Наполеону показалось – достаточно. Он уже вынужден был отправить навстречу пруссакам часть корпуса Лобау и торопился добить англичан. «Прекрасные дочери» замолчали, настал черед первого появления на поле Ватерлоо маршала Нея.

В его распоряжении – корпус д'Эрлона. Абсолютно свежий! Тот самый, который не успел принять участие ни в битве при Линьи, ни у Катр-Бра. Солдаты полны энтузиазма – пора и им, наконец, повоевать!

Пора, пора, но как странно они идут в атаку? Построение корпуса – предмет бесконечных споров военных историков. Если коротко, дивизии д'Эрлона пошли вперед малоподвижными, «тяжелыми» колоннами. Один батальон от другого отделяет всего четыре шага, стрелять может только первый ряд. Перестроиться в каре крайне сложно, зато такая колонна – прекрасная мишень и для артиллерии, и для ружейного огня. Только командир одной из дивизий, генерал Дюрютт, причем по собственной инициативе, избрал другой порядок, и именно его солдаты добились наибольшего успеха. Кроме того, Ней по какой-то причине «забыл» обеспечить пехоте поддержку кавалерии.

В общем, дивизии д'Эрлона подошли к противнику сильно потрепанными. Но пока всё компенсировалось энтузиазмом, его у французов было в избытке. Хорошо укрепленную ферму Ла-Э-Сент им взять не удалось, но в других местах они серьезно потеснили союзников.

Несчастная бригада Биланда, которой так досталось от огня «Большой батареи», не выдержала лобового удара и… побежала. Отступал надежный 95-й стрелковый полк. К месту сражения подоспела посланная лично Наполеоном бригада кирасир – для помощи пехоте.

Император наблюдал за происходящим с удовлетворением, Веллингтон сохранял спокойствие. Он знал, что за грядой холмов, невидимая французам, в полной боевой готовности стоит одна из лучших его дивизий, сэра Томаса Пиктона.

Сэр Томас человек незаурядный, с героическим прошлым, в котором, правда, имелись и темные пятна. Одно время он был губернатором Тринидада и попал под суд по обвинению в спекуляциях и «жестоком обращении с местным населением». Пиктона оправдали лишь частично, что сильно мешало его карьере. Однако Веллингтон по какой-то причине вспомнил о попавшем в опалу генерале и пригласил его на Пиренеи.

Пиктон возглавил дивизию, которая получила прозвище «Боевая Третья» – в точном соответствии с нравом своего командира. Пиктон был эмоционален, груб, отчаянно ругался (по словам Веллингтона, «во всей армии вы не услышите ничего подобного»). При всем при том – очень храбр, всегда подавал пример солдатам и умело, хоть и нестандартными методами, их мотивировал.

Пиктон терпеть не мог мундиры, надевал их только на официальные приемы и на поле боя обычно носил гражданское платье. Бриться не любил, и лицо его украшали огромные растрепанные бакенбарды. При Катр-Бра сэр Томас был ранен французским ядром, оно по касательной задело ему бок и сломало несколько ребер. О ране генерала знал только его слуга, хотя Пиктон сильно страдал от боли. Чудом избежав смерти, генерал заявил, что нет такой силы, которая отнимет у него жизнь.

…Кто-то из французских солдат уже кричал: «Победа!» Но солдаты союзников понемногу приходили в себя, а Пиктон решил – пора. Скрытые до поры до времени, на поле вышли его британские части, те, кто понес большие потери при Катр-Бра, в том числе – шотландские полки.

79-й полк, «Горцы Камерона», почти целиком состоял не просто из шотландцев, но из людей, набранных из одной местности. Девять из его офицеров принадлежали к клану Камеронов. Считалось, что такая часть действует особенно эффективно.

Однако, выйдя на открытое пространство, шотландцы сразу попали под мощный огонь французов и – дрогнули. Пиктон, который уже организовал контратаку одной из своих бригад, увидев, что горцы начали отходить, остановил первого попавшегося ему на глаза офицера: «Идите и передайте им – стоять!»

Развернув лошадь, человек в черной шляпе и с зонтиком (!) в руках поскакал к растерявшимся шотландцам. Пиктон буквально въехал в гущу людей. «Стоять, канальи! Я сказал – стоять!» Раненный в грудь, неподалеку лежал французский сержант Гурмелен. Ему хватило сил зарядить ружье, и он молился: «Цель, Господи, дай мне цель». Вот она, какой-то всадник в шляпе. Гурмелен прицелился и выстрелил. Пиктон упал, адъютант бросился к нему. Генерал был мертв. Гурмелен выживет и спустя много лет расскажет, что это он убил знаменитого английского генерала. Хотя поверили ему не все.

«Слишком много красуются и мало думают». Так Веллингтон говорил о своих кавалеристах. Не очень он доверял этому роду войск, и по-своему был прав. Однако ситуация складывалась такая, что вмешательство кавалерии напрашивалось. Хотя приказ отдал не герцог, а лорд Аксбридж.

При Ватерлоо было много разных противостояний, и главное, конечно, «каре против конницы». Но самое масштабное из столкновений «кавалерия против кавалерии» произойдет именно сейчас. Снова есть повод для небольшого отступления.

Французская кавалерия справедливо считалась лучшей в Европе. Веллингтон это мнение разделял. Опыт, традиции – всё сохранялось.

Практически всё. Кроме одной, но очень важной вещи. Во время похода в Россию армия Наполеона потеряла просто невероятное количество и кавалеристов, и лошадей. Когда император побеждал врага в кампании 1813–1814 годов, он зачастую просто не мог преследовать отступающего противника, некем было.

В 1815-м ситуация получше, но до конца компенсировать потери так и не удалось. Простой пример. Кирасирам, по понятным причинам, требовались крупные, сильные лошади. Найти их было непросто, так что многие сидели на обычных.

У британцев, напротив, прекрасные лошади. Шотландские Серые драгуны потому так и назывались, что у них – особые кони. Расцветка – от белых до светло-серых. Могучие, все как на подбор. Если британцы в чем-то и превосходят французов, то как раз в качестве лошадей. Это немало.

Однако во всем остальном… Холодное оружие лучше у французов, да и владеют они им более искусно. Про храбрость говорить нелепо, здесь никто никому не уступает, но кавалеристы Наполеона явно лучше обучены. Держать строй, маневрировать – тут им просто нет равных.

Словом, Веллингтон действительно имел основания для того, чтобы сомневаться в своих кавалеристах, и первая их атака в битве при Ватерлоо подтвердила – они умеют и геройски сражаться, и нелепо погибать.

Аксбридж бросил против французов едва ли не лучшую свою кавалерию, тяжелую. Вообще-то от легкой она отличается исключительно весом и размером лошадей. Отчасти – вооружением. Британские драгуны, в отличие французских кирасир, не носили кирасы, но предназначение у них было схожим – смять противника за счет ударной мощи, массы.

Пехоту союзников поддержали две бригады – генералов Сомерсета и Понсонби. И надо признать, что их появление на поле боя необыкновенно воодушевило своих и стало крайне неприятным сюрпризом для чужих. Приходившие в чувство шотландские пехотинцы восторженно приветствовали Шотландских Серых криками «Scotland Forever!» («Шотландия во веки веков!»).

Вначале – успех, причем просто фантастический. Британские драгуны просто уничтожают французов. Атаковавшие в колоннах, они не успевают перестроиться в каре и становятся легкой добычей кавалерии. 105-й линейный полк армии Наполеона против 1-го Королевского (Royals) драгунского. Без шансов!

Капитан Кларк, командир одного из эскадронов, замечает, как французский офицер пытается спасти знамя. Потерять «орла» – величайший позор для солдат императора, добыть его – высшая доблесть для врагов. Кларк командует: «Правое плечо вперед, атаковать знамя!» Сам Кларк первым добирается до «орла», удар, француз падает… Капрал Стайлз поднимает знамя, Кларк кричит ему: «Помни, оно принадлежит мне!»

Спустя короткое время и Шотландские Серые добывают «орла», 45-го линейного полка. Гигантского роста сержант Юарт захватывает его, убив при этом трех французов! Генерал Понсонби подъезжает к размахивающему французским флагом Юарту: «Отвези его в тыл, храбрец, ты сделал достаточно». Юарт сохранит жизнь, а Понсонби – нет…

Вперед, вперед! Пусть растерянного врага добивает пехота! Драгуны мчатся на «Большую батарею». Вот этого и боялся Веллингтон – опрометчивых действий.

Парадокс, но согласно военной теории, преследующая противника конница легко может превратиться из палача в жертву. Охваченная энтузиазмом, она теряет рассудок, а главное – строй. То есть по сути превращается в неуправляемую массу. Так и случилось…

Драгуны начали рубить артиллеристов «Большой батареи» и не заметили, как справа подошла французская кавалерия. Кирасиры и шеволежеры – уланы. Вооруженные пиками уланы – кавалерия легкая, но в схватке с тяжелой британской при Ватерлоо она почти уничтожила последнюю.

Атака французских всадников оказалась полной неожиданностью для генерала Понсонби. Драгуны не смогли оказать организованного сопротивления, падали со своих серых коней, пронзенные пиками, и поскакали назад, в тыл. Понсонби не смог их остановить, ему тоже пришлось бежать.

Уланы догоняли английского генерала, рядом с ним – лишь адъютант. На беду Понсонби, его лошадь споткнулась в грязи и упала. Понсонби велел адъютанту скакать дальше, а сам получил несколько ударов пиками. Не смертельных. Над лежавшим в грязи генералом склонился капрал 4-го шеволежерского полка Урбан. Понсонби сказал, что сдается. И тут несколько его драгун развернулись, чтобы спасти своего генерала. Урбан заколол Понсонби и помчался к своим…

Чтобы спасти тяжелую кавалерию, Аксбриджу пришлось бросить в бой легкую. Стоили ли два «орла» таких тяжелых потерь? Веллингтон лишился примерно четверти всей своей кавалерии. Он, конечно, сказал Аксбриджу все, что думает об этой атаке, но тут герцог не совсем справедлив.

Все же вмешательство британских драгун предотвратило худшее. Пехота д'Эрлона понесла очень серьезные потери и атаковать снова пока не могла. Около трех часов дня наступило временное затишье. Веллингтон получил передышку.

…Двоюродный брат генерала Понсонби, полковник Фредерик Понсонби, получил два удара пикой и лежал среди трупов, живой. К нему подошел французский гренадер и молча и деловито обыскал полковника. Забрал часы и деньги – и ушел. Через десять минут появился еще один, с теми же намерениями. Ушел крайне разозленным. Потом офицер, говоривший по-английски, угостил Понсонби глотком коньяка из фляжки, похлопал его по плечу и сказал: «Думаю, вам приятно будет узнать, что мы отходим. Bon soir, mon ami».

Глава шестая

Ватерлоо. «Время Нея»

Большое плохо видится на расстоянии. Вот Веллингтон, например, заметил приближение пруссаков раньше часа дня, а в бой они вступят далеко не сразу. Бюлов будет дожидаться подхода всех сил его корпуса, Блюхер сначала проведет разведку, и уйдет у него на это почти час.

Так что – да, появление пруссаков на поле боя решило исход битвы, но всё же почти весь день союзники сражались с армией Наполеона один на один. И даже сейчас, спустя два века, с огромной массой источников и кучей исследований, видим ли мы картину такой, какой она и была? Нет, мы всё еще должны выбирать.

Кому верить? Наполеону? Сульту? Груши? Многочисленным очевидцам? Тут бы очень пригодились свидетельства маршала Нея, но судьба не подарила ему времени для того, чтобы написать свою историю Ватерлоо. Это очень прискорбно, поскольку на поле сражения начиналось его время, время Нея.

Никакого настоящего затишья, конечно, не было. Бои у Угумона не прекращались ни на минуту, близ фермы Ла-Э-Сент оставались французские части. Наполеон сидел в старом кресле в Россомме и размышлял.

Груши все-таки догнал пруссаков у Вавра, корпус Вандамма вступил в бой с арьергардом корпуса Тильмана. Император пока не знает, что про помощь Груши можно забыть. И в любом случае задача всё та же – разбить Веллингтона.

Неудачная атака д'Эрлона (под руководством Нея) Наполеона не смущает. Новую атаку он опять поручает Храбрейшему из храбрых.

Почему император был велик? Что отличает его от других? В том числе – способность принять неожиданное решение. Ведь только гениев посещает внезапное озарение! Где всё это на поле Ватерлоо? Бог войны забыл про своего любимца…

Лобовой удар по центру позиции союзников. Еще один. Еще раз всё доверено Нею. И что бы ни говорили историки, какой-то резон в этом был. Многого-то от маршала и не требуется, просто – героическое усилие.

Воодушевить личным примером, гнать войска вперед, такое Храбрейшему из храбрых вполне по силам.

Однако, поскольку затея закончится грандиозным провалом, во всех грехах обвинят именно Нея. Нужно внимательно следить за развитием событий, чтобы хотя бы попытаться понять, в чем действительно ошибся маршал, а где ему «помог» император.

Итак, Ней получил под свое начало остатки корпуса д'Эрлона, часть корпуса Рейля и кавалерию. Но сколько именно всадников император разрешил использовать маршалу? Это, как мы увидим дальше, вопрос вопросов.

В половине четвертого «Большая батарея», которая стала еще больше, открыла огонь. Грохот канонады было слышно и в Брюсселе. Леди Магдален Де Лэнси, жена начальника штаба Веллингтона, закрыла окна. Ее служанка Эмма вернулась с рынка, нагруженная продуктами и слухами. В городе полно беженцев, все они рассказывают, что союзники терпят поражение. «Что ж, Эмма, если ты хочешь уйти – я не вправе тебя удерживать. Я останусь здесь и буду ждать мужа. Хотя у меня тяжелые предчувствия…»

Угумон, который обстреляли наконец из гаубиц, уже горел. Но его защитники продолжали держаться! Когда битва закончится, те, кто остался в живых, не сразу выйдут из замка, словно не веря, что больше драться им уже не придется. Замысел Веллингтона удался на славу, у Угумона французы понесли серьезные потери, а ведь для последних атак им пригодился бы любой лишний солдат.

Но орудий по-прежнему в достатке. Наполеон, напомним, имел огромное преимущество над противником в артиллерии. Однако воспользоваться этим превосходством сполна не сумел. Отчасти из-за погодных условий, но в основном из-за того, что Веллингтон мастерски использовал рельеф местности. Помните, как рано утром Наполеон и его генералы критиковали «плохую позицию»? Сейчас они получат еще одно подтверждение тому, что поспешных выводов делать не стоит.

Солдаты д'Эрлона не успели прийти в себя после предыдущей атаки. И новую провели вяло, с таким «напором» взять Ла-Э-Сент с ходу шансов у них было немного. Они отошли. «Большая батарея» еще раз ударила из всех орудий, теперь обстрел продолжался совсем недолго. Когда дым рассеялся, солдаты Веллингтона увидели, как на плато Мон-Сен-Жан устремились всадники в блестящих на солнце кирасах. Бригады союзников разбросаны по всей линии обороны, но офицеры отдают одну и ту же команду – «Приготовиться к отражению кавалерии!» Начинается главное противостояние дня – каре против конницы.

Кирасиры из корпуса генерала Мийо пошли в атаку без поддержки пехоты. Кто отдал такой приказ? Бонапартисты утверждают, что это была личная инициатива Нея. Император, дескать, вообще в тот момент поехал проверять, как там дела с пруссаками.

Ней имел полное право бросать в бой кавалерию. Перед атакой он провел короткое совещание с командирами дивизий из корпуса Мийо. На нем присутствовал и генерал Делор. Существует легенда, что Делор, будучи простым кирасиром, якобы заслонил Нея своим телом то ли под Аустерлицем, то ли под Йеной.

Тот редкий случай, когда неправдой является все, кроме имени героя. Делор к тому времени уже давно был офицером и ничего подобного не делал, хотя в храбрости мог бы посоперничать с самим Неем. У Катр-Бра он получил очередное ранение, в руку, при Ватерлоо будет ранен еще дважды.

Мишель Ней, герцог Эльхингейский, князь Москворецкий, маршал Франции

Делор как раз и выразил сомнение в том, что атака одними кирасирами может иметь успех. На что Ней ответил ему, что выполняет распоряжение императора. Что тут правда? Никто не знает.

…Если вы где-то прочтете, что кирасиры являются элитной кавалерией, – не верьте. Элитных по определению мало, а кирасиры в любой армии того времени наиболее многочисленный и самый востребованный вид кавалерии. Прекрасно смотрятся, экипировка очень дорогостоящая, а по сути – расходный материал, большие потери подразумеваются.

Кирасиры – настоящая тяжелая кавалерия, вес всадника с лошадью под тонну, задача – задавить своей тяжестью противника, смять его. Для атаки в лоб лучше нет никого. Особенно эффективны на скорости, тогда остановить их очень трудно.

Но на плато Мон-Сен-Жан всадникам пришлось сначала подниматься по грязному скату, а потом идти рысью по размытой дождями почве. Не так быстро, как хотелось бы. Артиллерия союзников проделывала широкие бреши в строю, но кирасир много, очень много. Четыре с половиной тысячи!

Британский офицер Гронау вспоминал:

«Те, кто выжил, никогда не забудут ужасающее великолепие этой атаки. Как будто огромная, сверкающая на солнце морская волна накатывает прямо на вас. Конница всё ближе и ближе, и вот уже земля начала сотрясаться от громового топота. Казалось, что никто не в силах устоять под напором этой ужасающей массы. И вот мы уже слышим крики „Да здравствует император!“».

Артиллеристы получают команду – «Последний залп, и уходить в каре!» Уйдут не все. Кто-то просто не успеет, а кто-то, как уже хорошо знакомый нам Мерсер, не выполнит приказ. Его батарея стояла перед каре из перепуганных брауншвейгских новобранцев. На таких лучше не рассчитывать. Мерсер велел своим солдатам спрятаться под орудиями и ждать. Кирасиры проскакали мимо них, на встречу с каре Веллингтона.

Сверху это было похоже, наверное, на гигантскую шахматную доску. Тоже квадраты, их около двадцати, но расположены не строго по линии, а разбросаны. Каре стоят довольно плотно, так что когда всадники приближаются к ним, то их встречают ружейными залпами не только первые ряды, но и боковые из соседних каре.

А стреляют, как мы знаем, англичане очень неплохо. Новобранцы со страху поначалу палили куда попало, но вскоре сержанты их вразумили: «Стрелять по лошадям!»

Кирасиры кружат вокруг ощетинившегося штыками каре, не все пули пробивают кирасы, но несчастные лошади – хорошая мишень. Если бы французы подтянули конную артиллерию! Никакое каре не устоит против пушек! Артиллерии нет, нет и пехоты. Ней посылает в бой всё больше и больше всадников, в одну атаку за другой. Каре стоят!

Аксбридж бросает им на помощь несколько кавалерийских бригад, они отбрасывают выдохшихся кирасир. В двадцать минут пятого Веллингтон говорит: «Битва за мной, если придут пруссаки, войне конец». Он ошибается, битва пока еще не его. Кирасиры спускаются вниз по склону, перегруппировываются и снова идут вперед, а с ними вместе – новые эскадроны.

Император наблюдает за бесплодными атаками своей кавалерии со всё возрастающим недовольством. «Что он делает?!» – раздраженно спрашивает он у Сульта. «Сир, маршал Ней компрометирует нас так же, как под Йеной». Сульт, Сульт… Всегда любил переложить ответственность на кого-то другого. Завистливый и не очень порядочный человек.

Наполеон качает головой: «Несчастный! За последние три дня он уже второй раз ставит под сомнение судьбу Франции. Но теперь, когда наступление началось, нам ничего не остается, кроме как поддержать его».

У императора теперь нет выбора. Он отдает Нею и гвардейскую кавалерию. Почему он, как и Храбрейший из храбрых, не распорядился бросить в дело пехоту – большая загадка. Уж Наполеон-то хорошо знал, как важно при наступлении взаимодействие различных родов войск. Нелепо даже предположить, что император поддержал бы действия любого из своих маршалов, если бы считал их заведомо провальными. Тут что-то другое… Легенда, снова – легенда. Взлетев с кавалеристами на гребень плато Мон-Сен-Жан, Ней смог увидеть то, что было скрыто от глаз Наполеона. Союзники уводили в тыл пленных (а их, по самым скромным подсчетам, не менее двух тысяч человек), эвакуировали раненых. Маршал сделал простой, но напрашивавшийся вывод – союзники отступают! Покидающего поле боя врага в те времена добивала кавалерия, к тому же всадники могли немедленно начать преследование.

Доложил ли он о своих подозрениях императору? Наверняка. Поверил ли ему Наполеон? Почему нет? Ведь он с самого утра ошибался, недооценивая Веллингтона и его солдат. С учетом всех обстоятельств, император действительно мог решить, что англичане не выдержат еще одной массированной атаки кавалерии. Однако впоследствии, на Святой Елене, Наполеон снимал с себя всю ответственность за ошибочное решение. Возложив вину сначала на Нея, а потом – на Мийо.

Что тоже любопытно и работает на другую, также довольно распространенную версию. Согласно которой командиры-кавалеристы поддались некоему стихийному порыву. Сами двинули вперед своих всадников. Определенный резон в этом есть. Стоять в строю часами, наготове, наблюдать за сражающимися товарищами – испытание для нервов серьезное. Легко поддаться искушению броситься вперед. Так ли всё было на самом деле? Можно найти подтверждение любой точке зрения.

Пять часов вечера. Начинается легендарная атака французской кавалерии. Кирасиры и драгуны, гвардейские конногренадеры, драгуны, карабинеры, уланы – тысячи всадников мчатся на каре союзников! Под Неем убиты все его лошади – Весталка, Турок, Лимузен. Маршал весь в грязи и крови, но на нем – ни царапины. Ней берет лошадь погибшего трубача одного из кирасирских полков. Вперед! Он – Храбрейший из храбрых! Ней всё время рядом со своими всадниками. «Не падать духом!», «Франция смотрит на вас!»… Падает в грязь очередная лошадь, Ней, потерявший маршальскую шляпу, кричит: «Дайте мне другого коня!»

…Копенгаген Веллингтона останется целым и невредимым, как и сам герцог. Но самые тяжелые моменты сражения он тоже провел среди своих солдат. Он переезжал из одного каре в другое, он стоял вместе с ними под огнем. Веллингтон, написал один из его офицеров, «оставался воплощением хладнокровия». Только те, кто находился совсем близко от него, слышали, как герцог повторяет: «Ночь, или пруссаки придут…»

Его каре выдержали и эту грандиозную атаку. Стойкость проявили, правда, не все. Полк Камбердендских гусар из Ганновера покрыл себя несмываемым позором, бежав с поля боя. Посланный Аксбриджем узнать, в чем дело, адъютант увидел, как командир полка спешит ретироваться. Схватив его за воротник и чуть не вышвырнув из седла, адъютант потребовал ответить, кто второй по званию. Оказалось, что никого из офицеров уже просто нет. Вскоре после Ватерлоо полк дезертиров будет расформирован. А незадолго до шести часов Ней вспомнил наконец о существовании такого рода войск, как пехота.

…Солдаты, которым предстояло защищать каменный дом и пристройки на ферме Ла-Э-Сент, заняли позиции утром. Все они служили в одном из лучших полков Веллингтона, Королевском Немецком легионе. Было их 370 человек, и возглавлял их майор Бэринг. Части, которые вели бои на подступах к Ла-Э-Сент, всё время менялись, а люди Бэринга оставались в здании весь день.

Когда начались кавалерийские атаки, им, в суматохе, забыли доставить боеприпасы. Солдаты использовали все патроны, в том числе и те, которые взяли у убитых и раненых. Бэринг велел подсчитать все, что осталось. Вышло по четыре на человека. Майор собрал подчиненных, хотел что-то сказать и – не смог. Один из сержантов обратился к Бэрингу: «Никто не уйдет. Мы будем драться и умрем здесь, если нужно».

Они остались, и почти все – погибли. Когда сопротивляться было уже невозможно, Бэринг увел всего сорок человек. Для Веллингтона настал самый тяжелый момент. Ней все-таки взял Ла-Э-Сент…

Глава седьмая

Ватерлоо. Вечер

Солдаты Императорской гвардии любили говорить: «Победа – это лишь продажная девка». К кому она приходит? Тому, кто больше заплатит? Лучше уговаривает?

После того как взяли Ла-Э-Сент, Наполеон как никогда был близок к победе над Веллингтоном. Ней поставил здесь батареи, и они били по союзникам с близкого расстояния. Именно в эти минуты многие из тех, кто всю битву провел рядом с герцогом, были убиты или получили тяжелые ранения. Его адъютанту Гордону, которого Веллингтон называл своим другом, ядром оторвало ногу. Гордона немедленно отвезли в деревню Ватерлоо, хирург сделал ампутацию, но до утра Гордон не доживет…

Начальник штаба герцога, полковник Де Лэнси, находился в паре метров от командующего, когда французское ядро сбило его лошадь. С виду – ни царапины! Однако Де Лэнси получил столь тяжелые повреждения внутренних органов при падении, что не мог подняться. Веллингтон наклонился над ним. «Прошу, дайте мне умереть спокойно», – прошептал Де Лэнси. Умрет он через несколько дней, на руках своей жены…

Страшные потери среди командиров… В 73-м полку не осталось ни одного офицера! У Веллингтона уже практически не было резервов, рисковать он не мог. Где пруссаки?!

Блюхер сдержал свое обещание и привел к плато Мон-Сен-Жан три корпуса. Но прибыли они не одновременно, а с большими интервалами. Первым – корпус Бюлова, который решил подождать подхода основных сил. Блюхер еще находился на пути к Ватерлоо, когда ему сообщили о мощных атаках французской кавалерии на позиции союзников. «Надо помочь англичанам, они могут не продержаться», – сказал фельдмаршал. Он распорядился передать Бюлову – пусть атакует немедленно.

Пруссаки ввязались в бой у деревни Планшенуа. Дело оказалось серьезное. Свежий корпус Лобау дрался прекрасно, деревня переходила из рук в руки, с этой стороны Веллингтон рассчитывать на помощь не мог. В начале шестого Блюхер получил сообщение от Тильмана – у Вавра он сражается с превосходящими силами противника и вряд ли сможет их сдержать. Старик Вперед отреагировал философски: «Ничего, Тильман может даже и проиграть при Вавре. Если мы победим здесь, это не будет иметь никакого значения».

Час, полтора, не больше, и Блюхер будет готов вступить в бой. Ну что такое час? Только его еще нужно было продержаться.

…Веллингтон сузил линию фронта. С потерей Ла-Э-Сент в центре образовалась серьезная брешь, он выдвинул вперед часть резервов. Воспрянувшие духом французы яростно атаковали. Всеми силами! Если бы император дал Нею еще немного пехоты, скорее всего, союзники не устояли бы. Но адъютант, прибывший к императору с настоятельной просьбой – дать маршалу солдат, услышал в ответ: «Войска? А где я их возьму? Он что, думает, что я сам их делаю?»

Гвардия? Молодая уже дерется с пруссаками, Старая… При Ватерлоо привычка до последнего приберегать «старых ворчунов» дорого обойдется Наполеону. Они могли бы сильно помочь Нею, но он воевал только с тем, что имел. Остатки корпусов Рейля и д'Эрлона, кавалерия, в которой в некоторых эскадронах осталось по пять-шесть всадников. Да, ему хватало пушек, но людей было катастрофически мало…

Герцог в позорную трубу рассматривал свою линию обороны. Ему показалось, что какое-то каре чересчур выдвинулось вперед. Он послал гонца узнать, в чем дело. Оказалось, что это лежат вповалку убитые и раненые солдаты из 30-го и 71-го полков… Отовсюду к Веллингтону прибывали адъютанты с одной и той же просьбой – «Подкрепление!». И всем он отвечал: «Держаться!» Храбрый генерал Хэлкетт, который получит на поле Ватерлоо четыре (!) раны, сам приехал к командующему. Но герцог даже не дал ему заговорить. «Сэр Колин, вы и я, мы можем только победить или умереть. Иначе что о нас скажут дома, в Англии? Возвращайтесь к солдатам».

Около семи часов вечера он выехал на передовую. Стоявшие в каре солдаты кричали ему: «Эй, герцог! Что же нам, стоять здесь и ждать, пока нас всех перебьют? Мы ударим по ним!» Веллингтон прикладывал руку к шляпе и говорил: «Потерпите еще немного, ребята, прошу вас». Сил у него осталось ровно на одну атаку французов. Где пруссаки?!

Не кажется ли это немного странным? Бюлов уже сражается с французами у Планшенуа, корпус Цитена уже прибыл, а герцог всё спрашивает, где пруссаки. Вот мы и подошли к довольно деликатному вопросу.

Да, пруссаки совершили героический марш, чтобы прийти на помощь к Веллингтону. Да, их появление на поле Ватерлоо во время последней атаки французов во многом определило исход сражения. Однако и разных «но» наберется немало.

Начнем с того, что бои у Планшенуа Веллингтону никак не помогали. Про то, что Наполеон мог бы бросить на него корпус Лобау, мы говорить не будем, это про сослагательное наклонение. Неизвестно, что хуже – быть атакованным всей кавалерией противника, чего наверняка не произошло бы, или… Так что обойдемся без «или».

Куда более показательна история с корпусом генерала Цитена. Авангард графа фон Цитена подошел к Мон-Сен-Жан в шесть часов. Цитена в деревне Оэн уже ждал один из адъютантов Веллингтона, полковник Фриментл.

Англичанин рассказал ему, что положение очень серьезное и герцог нуждается в помощи, причем – немедленной. Цитен отделался общими фразами. Дескать, он поможет, и немедленно, но лишь тогда, когда подойдут основные силы его корпуса. В ожидании, он отправил штабного офицера разведать обстановку. Тот вернулся очень быстро и сказал, что Веллингтон отступает. Это был тот же «обман зрения», на который купился Ней.

Цитен решил не рисковать и помочь Бюлову. Для Веллингтона оказалось огромной удачей, что Мюффлинг, с которым он успел подружиться, как раз собирался навестить соотечественников и заметил, что солдаты Цитена… двинулись на юг.

Охваченный ужасом Мюффлинг пришпорил лошадь и вскоре увиделся с Цитеном. «Герцог очень рассчитывает на нас и всё время спрашивает, когда мы поможем ему. Имейте в виду, граф, что это, возможно, последний шанс. Если вы не начнете бой, он будет вынужден отступить». Цитен решил подумать. Тут как раз приехал гонец от Бюлова, майор фон Шарнгорст, сын великого реформатора прусской армии. Он объявил, что у Планшенуа дела плохи (что было правдой), и призвал Цитена идти на помощь к своим.

Началось форменное препирательство. Цитена рвали на части, но Мюффлинг всё же оказался более убедительным. Граф дал указание своим войскам идти к деревне Папелотт, к левому флангу Веллингтона. Вот так пруссаки и пришли на поле Ватерлоо.

…Семь часов вечера. Солнце потихоньку клонилось к закату, вечер можно назвать прекрасным. Если, конечно, забыть о том, что речь идет о вечере на плато Мон-Сен-Жан, 18 июня 1815 года. Утром Наполеон был уверен в победе, а за весь день он не отдал ни одного распоряжения на случай отступления. Как он оценил бы в процентах свои шансы теперь?

Из Планшенуа пришли хорошие вести, Молодая гвардия при поддержке двух батальонов Старой выбила пруссаков из деревни и удерживает ее. Перед ним – поле, на котором лежит цвет загубленной им самим и Неем кавалерии и стоят измотанные, ослабленные войска «сипайского генерала». Ней – вот он, рядом. Без шляпы, с покрытым пороховой гарью лицом, испачканный кровью и грязью. «Победа – это лишь продажная девка», – так говорят гвардейцы.

«Старые ворчуны» первые часы сражения стояли за высотами Россомма, они всегда должны быть рядом с императором. В два часа дня гвардию перевели на позиции по обе стороны Брюссельской дороги, между Бель-Альянсом и Планшенуа. Здесь они уже не были полностью защищены от артиллерии противника, редко, но снаряды долетали и сюда. Из одной книги про Ватерлоо в другую кочует история про разорванную английским ядром маркитантку Мари Шанта. Гренадеры успели ее похоронить и даже соорудить маленький крест из веток, у них было на это время.

Чтобы вступить в бой, им много времени не требуется, всех дел – подняться на гребень и спуститься вниз. Ней просил гвардию – он ее получит. Выбора, впрочем, у Наполеона не было. Все ждали от него именно этих слов, он их произнес: «Гвардию – в огонь!»

Артиллерийский огонь понемногу затихал, по простой причине – у французов заканчивались снаряды. Столько часов беспрерывной пальбы! Потери среди артиллеристов огромные, у некоторых орудий «пушкари» уже несколько раз заменены обычными пехотинцами. Батареи Веллингтона огрызаются, но перед последней атакой артподготовка уже большой роли не играет. Она потому и последняя, что противники способны лишь на одно усилие.

Это понимают и Наполеон, и Веллингтон. И оба они видят, как из Парижского леса выходит темная масса. Очередной корпус пруссаков, Пирха Первого! Кавалерия Цитена приближается к деревне Папелотт, к Смоэну подходит его пехота. Веллингтон знает, что пруссаки наконец пришли, Наполеон давно перестал спрашивать: «Где Груши?» Он тоже в курсе, кто занимает позиции у Парижского леса. Повернувшись к Сульту, император говорит: «Я сделал большую ошибку, когда не сжег Берлин».

Однако его адъютанты летят к батальонам Рейля и д'Эрлона. Они показывают на скопление войск там, вдали, и кричат: «Солдаты, победа за нами! Вот Груши!» Даже генералов адъютант Наполеона Лабедуайер обманывает! Можно назвать это военной хитростью, и мгновенный эффект она имела, но каким же жестоким станет разочарование…

А вот хитрость, которая действительно помогла, правда – союзникам. Генерал Колберн сообщает Веллингтону о французском перебежчике, который только что рассказал ему о предстоящей атаке гвардии. Герцог успеет приготовить небольшой сюрприз.

…В полках д'Эрлона и Рейля в строю даже раненые, собрались потрепанные эскадроны кавалерии. И с ними – батальоны гвардии. Во главе колонн – ее генералы. Мишель, Кристиани, Камбронн, Роге, Фриан… Ведет гвардию вперед сам император.

Веллингтон до Ватерлоо не сражался с Наполеоном, его солдаты, даже ветераны Пиренеев, никогда раньше не вступали в бой с бессмертными. Герцог выставил все свои резервы, теперь держать их не было никакого смысла. У него, в отличие от Наполеона, еще и осталась относительно свежая кавалерия, целых две бригады. Император, сопроводив гвардию до фермы Ла-Э-Сент, остановится, и дальше последнюю атаку будет возглавлять Ней. Герцог будет лично руководить своими войсками.

Гвардия поднимается на гребень. Вот они, в синих шинелях и медвежьих шапках, начинают спускаться ряд за рядом. Задиристые английские сержанты трясут кулаками: «Пусть эти ублюдки только подойдут!»

…Спустя годы многие станут называть последнюю атаку Наполеона «атакой отчаяния». Дескать, с учетом неизбежного уже появления пруссаков на поле боя, она была обречена изначально. Дискутировать на эту тему мы не будем. Скажем лишь, что те, кто участвовал в атаке, кто в состоянии невероятного напряжения ждал нападения, вряд ли думали об «обреченности». Они-то как раз думали, что сейчас всё решится. И речь идет не только о судьбе сражения, но и об их собственной судьбе.

Спускаясь вниз, французы разделились на несколько колонн. Многие историки убеждены, что Ней (если именно он принял такое решение) совершил очередную роковую ошибку. Что как раз сейчас лобовой удар всей мощью, с гвардией в центре, мог привести к успеху. Кто знает? А вот что известно точно – Веллингтон оказался хорошо готов к подобному развитию событий. Он расставил свои войска так, что ни на одном участке французы не получали решающего преимущества, зато практически в любой точке сражения герцог мог задействовать относительно свежие части.

…Опасаясь попасть по своим, «Большая батарея» прекратила огонь. Но как только солдаты Нея вышли с «мертвой земли», их начали обстреливать пушки союзников. Гвардия несла потери, но ни на секунду не замедлила шаг. Высшее воплощение профессионализма!

На правом фланге Нею удалось с ходу смять бригады брауншвейгцев и англичан. Генерал гвардии Фриан получает ранение, его отправляют в тыл, и он, встретившись с императором, говорит: «Сир, всё идет хорошо!» Нет, генерал, уже совсем нехорошо…

Слева гвардия наступает вдоль Оэнской дороги, за насыпью лежат на земле, скрытые от глаз, английские гвардейцы из бригады Мэйтленда. Это тот самый «сюрприз» Веллингтона. Егеря императора отбросили три батальона голландцев, словно и не заметив их. И вдруг перед ними вырастает стена из красных мундиров! Им отдает приказ сам Железный герцог! «Итак, Мэйтленд, теперь ваш черед! Гвардия, встать! Ударить по ним!»

Четыре шеренги английских гвардейцев открывают убийственный огонь. Первым же залпом убиты генерал Мишель, двадцать офицеров, более двухсот егерей! Они ошеломлены, они начинают отступать… Чуть позже егеря сумеют восстановить боевой порядок, но союзники поняли, что не такие уж они и бессмертные.

В центре батальоны Средней гвардии подверглись массированной атаке союзников со всех сторон. Они отходят… Что это?!

Вся атака гвардии длилась меньше получаса. На плато Мон-Сен-Жан, от Угумона до Папелотта, солдаты армии видят то, чего просто не может быть. С этого крика начинается то, чем всё закончится: «Гвардия отступает!»

В восемь вечера со стороны Смоэна французов атакует кавалерия и пехота Цитена. Новый крик: «Это не Груши, это пруссаки!» И – финальный аккорд, вопль отчаяния: «Нас предали!», «Измена!»

…«Армия Севера», стойко и храбро сражавшаяся весь день, превратилась в обезумевшую и охваченную паникой толпу. Ней, под которым убита пятая лошадь, тщетно пытается остановить бегущих солдат: «Куда вы? Мы здесь для того, чтобы спасти Францию!» Не очень убедительный аргумент для тех, кто кричит: «Спасайся кто может!» Толпа выбрасывает навстречу Нею генерала д'Эрлона. «Лучше погибнуть здесь, мой друг, иначе нас повесят эмигранты!» У Нея сломана сабля, но он бросается в сечу. «Смотрите, как умирают маршалы Франции!» Храбрейший из храбрых… Ней умрет как настоящий маршал, но – не на поле Ватерлоо…

Сказать, что вся армия Наполеона побежала с поля боя, нельзя. Схватки продолжались еще долго, и погибнет еще немало людей. В том числе – от так называемого «дружеского огня», когда свои обстреливают своих. Что является еще одним свидетельством полной неразберихи, которая воцарилась на поле Ватерлоо после восьми часов вечера.

Мерсер рассказывает, как батарея из корпуса Цитена начала обстреливать его батарею с расстояния метров в триста. Он был вынужден открыть ответный огонь, и тут же появился штабной офицер, который призвал его «немедленно прекратить обстрел союзников». Мерсер прекратил, а пруссаки – нет. И самые большие потери английская батарея понесла не от французов, а от «союзников». И такое случалось на поле Ватерлоо…

Веллингтон, сразу после того как французы начали отступать, выехал вперед. Офицеры штаба пытались отговорить его, убеждая, что его жизнь слишком ценна. «Ничего, – ответил герцог, – битва выиграна, и моя жизнь теперь не имеет ровно никакого значения».

…Они знали, что герцог не любил восторженных криков, но сдержаться не могли. Длинноносый всё сделал как надо! Он не трепал их за уши, не знал никого по имени, но он был с ними весь этот страшный день. Он был такой, как всегда. Холодный, спокойный. Он просил их стоять до последнего – они простояли. Hold the line! Что теперь?

Веллингтон снял шляпу и отсалютовал ей своим войскам: «Не надо приветствий, ребята! Вперед – и закончите дело!» Тут же прилетело шальное французское ядро. Находившийся рядом с герцогом Аксбридж побледнел и воскликнул: «Бог мой, сэр! Я, кажется. потерял ногу…» Веллингтон повернулся к своему командиру кавалерии и без всяких эмоций заметил: «Господи, и действительно». Очень по-английски!

Аксбриджа отвезут в тыл, хирурги отрежут ему ногу. Знаете, что потом сделает этот сноб? Он велит сохранить отрезанную ногу и похоронит ее!

…Солдаты Веллингтона перешли в контрнаступление, но, признаем, сил у них почти не было. Мерсер видел, как мимо него выдвинулась вперед цепь пехоты. «Они шли медленно, прижав ружья к груди, по колено в густой грязи, произнося при этом нечто вроде слабого „ура!“. Они прокладывали себе дорогу, перешагивая через многочисленные тела… Они задыхались от усталости, но шли, почти не образуя собой линии».

…У Планшенуа началась настоящая резня. Пруссаки не щадили никого, у гвардейцев не было даже шанса сдаться в плен. Блюхер своих солдат не сдерживал…

…Они встретились около девяти вечера у Ля-Бель-Альянс, Старик Вперед и Железный герцог. На многих картинах почему-то изображено, что командующие пожали друг другу руки, не слезая с лошадей. Это неправда. Они, конечно, спешились. Обнялись, а эмоциональный Блюхер даже расцеловал Веллингтона. «Мой дорогой друг!» – сказал старый фельдмаршал на немецком. И добавил на языке только что поверженного противника: Quelle affaire! – Какое событие! Позже Веллингтон пошутит: «Это, наверное, были единственные слова, которые он знал на французском».

Командующие договорились, что преследовать врага будут пруссаки. Что в принципе правильно, хотя есть немало тех, кто критикует Веллингтона за такое решение. Пруссаки, конечно, тоже устали, но именно в этот день не понесли таких же серьезных потерь, и у них оставалось много кавалерии.

А что же происходило с Наполеоном? Он пытался остановить отступление, но подобное было не под силу даже ему. Одно из гвардейских каре вывело императора с поля боя, как только опасность миновала, Наполеон ринулся к Женаппу, чтобы там собрать войска и перегруппировать их. Всё тщетно. «Армия Севера» перестала существовать…

Последняя легенда Ватерлоо – про последнее каре гвардии. Самая эффектная и драматическая сцена в фильме Бондарчука. Англичане предлагают гвардейцам сдаться, слышат в ответ от генерала Камбронна «Гвардия умирает, но не сдается», «старых ворчунов» расстреливают картечью из пушек. Из всего вышеперечисленного правда только то, что сдаваться гвардейцам предлагали.

Гвардия и сдавалась, и умирала. И никогда англичане не позволили бы себе расстреливать солдат из пушек в упор. При Ватерлоо, разумеется.

Начнем с того, что никакого последнего каре просто не было. Было – сразу несколько каре, в разных местах. Стояли они прекрасно, выдерживая все наскоки английской кавалерии. И бо́льшая часть этих каре сумела продержаться до темноты и уйти, причем в боевом порядке. Атак на уничтожение против них никто не предпринимал, просто не было смысла. Их обстреливали, они отвечали огнем, но никаких сверхусилий со стороны союзников мы не видим.

Примерно так же обстояли дела и с каре Камбронна. Полковник Хэлкетт действительно предложил ему сдаться. Что именно сказал в ответ Камбронн, даже он сам не очень хорошо помнил. Но вот что произошло дальше. Камбронн и еще два его офицера перемещались на лошадях внутри каре и подбадривали солдат. Ганноверские стрелки открыли по ним огонь. Убили лошадь Камбронна и ранили генерала.

Хэлкетт снова предложил французам сдаться, и раненый Камбронн сдался. Его отправили в тыл, причем собралась целая толпа союзных офицеров, горевших желанием посмотреть на столь важного пленника. Лицо его было залито кровью, да и кто мог знать, как выглядит один из прославленных военачальников императора? Офицер, который сопровождал пленника, спросил его имя. Тихо, но внятно, пленник ответил: Je suis le generale Cambronne. – «Я – генерал Камбронн».

То, что Камбронн якобы присутствовал в качестве гостя на ужине англичан в честь победы, тоже легенда. Но хватит легенд, сколько их, в конце концов, родилось на поле Ватерлоо. Есть страшная правда.

Ватерлоо оказалось одним из самых кровавых сражений за всю эпоху Наполеоновских войн. «Никогда я не слышал, – писал очевидец событий, – о битве, в которой погибли все. Но в тот день мне казалось, что именно это и случилось». Мы никогда не узнаем точных цифр. Огромное количество пропавших без вести нигде не учтено, от ран люди умирали на протяжении многих месяцев после Ватерлоо. Все цифры – довольно приблизительные и всё равно – шокирующие.

Французы убитыми, ранеными и пленными потеряли около 30 тысяч человек, практически треть армии! Армия Веллингтона – больше 20 тысяч, четверть всего состава. Потери пруссаков, естественно, значительно меньше, примерно 7 тысяч.

…Поздним вечером, сидя у постели раненого Де Лэнси, Веллингтон вдруг скажет: «Надеюсь, мне больше не придется сражаться. Это чудовищно! Сегодня я видел храбрых людей, достойных противников. Какими стройными рядами они шли вперед! Для чего? Чтобы уничтожить друг друга? Я больше не хочу увидеть подобное…»

Глава восьмая

Ватерлоо. Ночь

Маленькие группы людей – пара офицеров, три-четыре солдата – пробивались в темноте сквозь толпу. Они громко кричали: «Дорогу знамени!», и лишь эти слова заставляли людей расступиться. На поле битвы французы потеряли двух «орлов», при отступлении – ни одного. Император потерял все. И армию, и даже ожерелье своей сестры Полины.

…Когда камердинер Наполеона Маршан узнал о поражении, он даже обрадовался тому, что карета императора находилась рядом с полем боя. Он был уверен, что армия будет отходить, сохраняя порядок, а значит, сокровища, которые находились в карете, в безопасности. Огромная сумма денег в золотых монетах, бриллианты, переданные Жозефом, ожерелье Полины – всё там. И всё достанется врагу.

Но и у Маршана с собой на 300 тысяч франков казначейских билетов, в дорожном саквояже. Он берет в свою карету только этот саквояж и походную кровать императора, доезжает до Катр-Бра и – встает в огромную пробку из карет, обозов, упряжек с орудиями. Пруссаки уже добрались до хвоста этой пробки, грабят всех подряд. Маршан запихивает деньги под мундир, застегивает его на все пуговицы и дальше идет пешком.

Где император? Слухи самые разные. Убит, захвачен в плен, скрылся в неизвестном направлении… Маршан в ужасе. Он догоняет по дороге герцога Бассано, потом – главного конюшего Амодрю, никто ничего не знает…

На поле Ватерлоо последние выстрелы прозвучат чуть позже одиннадцати, но «ночные короли» войны уже здесь. Мародеры! Даже некоторые из французов, рискуя жизнью, пытаются поживиться. А уж союзников – полно. Не очень хочется это признавать, но самое знаменитое в истории сражение известно и ужасающим размахом мародерства.

Союзников здесь нет. Все обшаривают карманы у всех. Изнанка войны. Двоих ирландцев из драгунского полка послали в патруль. «Отличные солдаты, храбрые, дисциплинированные, – говорит о них офицер, – но – только на поле боя. В обычной жизни они не знают слова „нет“». Ирландцы возвращаются с подозрительно распухшими карманами и – тремя взятыми в плен французами. Погубила их страсть к наживе.

Но, разумеется, подавляющее большинство солдат просто пытаются поесть, отдохнуть. Многие спят прямо рядом с трупами, у них просто нет сил искать что-то комфортное. Офицерам тоже не хватает мест в домах, почти все – забиты ранеными, которые ждут своей очереди, чтобы попасть к хирургам.

Веллингтону тоже не придется поспать в своей постели, он отдал ее своему раненому адъютанту Гордону. Герцог немного посидел с ним, пытался поговорить, но Гордон или тихо стонал, или впадал в беспамятство.

Потом – ужин. За тем же столом, за которым вчера сидели его адъютанты и штабные офицеры, самые близкие. Приходит только генерал Алава. Пустые стулья стоят как напоминание о том, что произошло на поле Ватерлоо, в воскресный день 18 июня 1815 года…

Веллингтон все-таки прилег на узкую походную кровать в маленькой комнатке, из которой он сделал что-то вроде кабинета. В три часа ночи, как было приказано, его разбудил главный армейский хирург доктор Хьюм. Он сообщил – Гордон только что скончался. Веллингтон попросил Хьюма сесть за стол, а сам стал позади, он боялся снова уснуть.

Хьюм начал зачитывать предварительный список погибших: «Каннинг, Пиктон, Гордон, Понсонби…» Вдруг он почувствовал, как на руки ему что-то капает. Хьюм поднял голову и замер, потрясенный… Железный герцог плакал! С трудом совладав со своими чувствами, Веллингтон произнес: «Слава Богу, я не знаю, что такое поражение. Но как тяжела победа, когда теряешь столько друзей!»

…Блюхер остановится на ночлег в трактире «Король Испании». Он напишет несколько писем и в одном из них, какому-то старинному другу, признается, что страшно устал и еле выдержал напряжение последних дней. Старик Вперед поручает преследование пруссаков Гнейзенау и отправляется спать. Его последнее указание – если Бонапарта поймают, пусть его доставят прямо к нему.

Они его поймают, даже нескольких! Особенное развлечение для пруссаков в эту ночь – «Мы поймали Наполеона!» Потенциальный Бонапарт – любой высокопоставленный офицер, который имел несчастье надеть серую шинель.

Вот что произошло с главным хирургом французской армии, великим Ларреем, человеком, которого называют «отцом скорой помощи». Ларрей получил два удара саблей на поле Ватерлоо, потерял лошадь и стал легкой добычей для прусских улан. Один из них, для верности, ткнул врача пикой, Ларрей упал. Его, разумеется, ограбили, но улан обратил внимание на богатый мундир пленника, а главное – на его серый редингот.

Ларрея доставили к прусскому полковнику, улан был уверен, что захватил самого Наполеона. Офицер знал, как выглядит император французов, разочаровал ретивого солдата и приказал расстрелять пленника. Ларрея уже вели на расстрел, когда его заметил прусский армейский хирург, с которым он когда-то общался в Берлине. Счастливая случайность спасла Ларрею жизнь…

Настоящий Наполеон добрался до Женаппа в сопровождении небольшого конвоя гвардейских конных егерей. Увиденное привело его в ужас, он понял, что здесь никто не будет выполнять ничьих приказов. Обезумевшая толпа штурмовала единственный мост, по которому можно было уйти. Его солдаты дрались друг с другом! В давке погибнут десятки людей, рано утром местные крестьяне разденут их всех догола…

Гвардейцы расчистили для императора дорогу, он сел в карету и тут же услышал крики прусских кавалеристов, которые ворвались в Женапп. Наполеон пересел на лошадь и поскакал к Катр-Бра. Ах, как ликовали пруссаки, когда у них в руках оказалась посуда с императорскими вензелями, его одежда, не говоря уже о бриллиантах, разумеется. Еще в карете были свежеотпечатанные экземпляры обращения Наполеона к бельгийскому народу. Всё предусмотрели! Бриллианты и одежду пруссаки забрали, а прокламации – с удовольствием разбросали по воздуху. Остались белые листки лежать в грязи…

Что-то давно мы не задавали сакраментальный вопрос – где Груши? Маршал достоин того, чтобы посвятить ему не только рассказ о том, как он провел ночь после Ватерлоо.

Груши сражался с Тильманом весь день, он сильно потеснил пруссаков, но о полной победе говорить не приходится. В одиннадцать часов вечера бой прекратился. К тому времени грохот пушек, доносившийся с плато Мон-Сен-Жан, уже давно умолк. Ни Груши, ни Тильман об исходе сражения не знали и никаких действий до утра предпринимать просто не могли. А утром прибыл гонец и рассказал о страшном поражении.

По словам очевидцев, маршал расплакался. Он как будто предчувствовал, что вину за поражение свалят на него. Дальше Груши безупречен. Подвергаясь огромному риску, он с минимальными потерями привел своих солдат во Францию. И навсегда остался «человеком, из-за которого Наполеон проиграл Ватерлоо». Потомки маршала предприняли титанические усилия, чтобы снять с него этот ярлык, но кто будет читать специальную литературу? Особенно когда в мифе немного правды все-таки есть.

…В Катр-Бра император приехал около полуночи. Офицер его армии Мартен – чуть позже. Увидели они одно и то же. Обозы с ранеными, толпу, в которой каждый сам за себя, гвардейцев, переодевшихся в солдатские шинели, чтобы не быть расстрелянными пруссаками. Если Наполеон и хотел здесь привести армию хотя бы в относительный порядок, то быстро убедился в том, что это невозможно.

Раненный в ногу Мартен пытался найти место, чтобы просто отдохнуть хоть немного. Он заметил костер в леске неподалеку от дороги и решил пойти туда. У бивуачного костра он с удивлением обнаружил самого императора.

Да, так и было. Наполеон провел какое-то время у костра в Катр-Бра, обогрелся и – поехал дальше. В Шарлеруа для императора наконец раздобыли пару экипажей, уже на самой границе, в Филиппвиле, Наполеон и его свита отдохнут несколько часов. 21-го они будут в Париже, 22-го Наполеон второй раз отречется от престола.

Он еще был императором, когда, лежа в ванной, рассказывал своему военному министру маршалу Даву о проигранном сражении. И все время упоминал Нея: «Вот если бы Ней» и т. д. Даву, человек честный и храбрый, возразил Наполеону: «Сир, всё равно, верно служа вам, он сам затянул веревку на своей шее».

…Маршал Ней, и это неоспоримый факт, покинул поле Ватерлоо одним из последних. Он стоял внутри одного из тех гвардейских каре, которые англичане, в общем-то, не трогали. Когда стемнело – они ушли. Ни Наполеона, ни его штаба, никого уже не было… Трудно поверить, но, согласно канонической версии, маршал чуть ли не в одиночку добирался до Франа, мучаясь от приступов лихорадки. Только здесь один из кавалерийских офицеров из корпуса Лефевр-Денуэтта отдаст Нею свою лошадь. В Париж он попадет на несколько часов позже императора, но они уже не увидятся. Никогда.

…Еще не рассвело, когда Веллингтон сел писать реляцию о победе военному министру лорду Батхерсту. Сухо, сдержанно. Герцог воздает должное мужеству своих солдат и офицеров, нигде не выпячивает себя. Позднее знаменитая The Waterloo Dispatch станет объектом пристального изучения. Кто-то обидится на Веллингтона за то, что его не упомянули, и очень, очень многие посчитают, что какая-то эта депеша уж совсем неэмоциональная.

Спустя годы саркастичный Веллингтон скажет: «Ну конечно, надо было добавить больше пафоса». Как написал, так и написал. Всё равно депеша стала частью «легенды Ватерлоо». Главным образом – из-за названия.

…Эти споры закончились еще до того, как группа АВВА выиграла Евровидение с песней «Ватерлоо». Какие были баталии! Веллингтона еще при жизни начали упрекать в том, что своей знаменитой депешей он монополизировал право на название самого известного в мировой истории сражения. А уж когда стало известно про «палец Провидения», то те, кто, выразимся деликатно, не сильно любят англичан, стали упрекать сыновей Туманного Альбиона в том, что они «подогнали историю под легенду». Но ведь красиво же, правда?

Если серьезно, то аргументы «за» найти легко. От того, что Бородино во Франции и сегодня называют Битвой под Москвой, исход сражения ведь не меняется. Блюхер предлагает название «Ля Бель Альянс», а ведь это – всего лишь вывеска на постоялом дворе. Да, звучит, конечно, хорошо – «Прекрасный союз». Только какие чувства должны при этом испытывать французы? Они ведь там тоже вроде как были.

Однако немцы даже одну из площадей Берлина назвали Бель-Альянс-Платц. Идею Блюхера использовали в Германии до Первой мировой войны. Сейчас это анахронизм, в ходу… конечно же, Ватерлоо. И у площади теперь другое имя – Мерингплатц.

А как у проигравших, французов? 18 июня 1815 года Сульт в одной из первых депеш использует словосочетание «Битва при Ватерлоо». В официальных бюллетенях уже другое название «Битва при Мон-Сен-Жан». Почему так произошло? Внятного объяснения нет. Но, видимо из патриотических соображений, этот вариант используется и сейчас. Наряду с Ватерлоо.

В XX веке Веллингтон снова одержал хоть и не безоговорочную, но – победу. Помогла ему, конечно, не песня. Просто английский стал международным, и короткое и легко произносимое «Ватерлоо» устроило всех. Так что в историю самое знаменитое сражение всё же вошло под названием, которое дал ему Железный герцог.

…Утром 19-го самый младший из адъютантов Веллингтона, майор Перси, положил The Waterloo Dispatch в бархатный кошелек, который ему подарила одна юная леди на балу у герцогини Ричмондской, и отправился в Лондон. Он скакал по Брюссельскому шоссе, а навстречу ему ехали экипажи, какие-то хорошо одетые люди. Это были «первые туристы Ватерлоо»!

Изумленный Перси даже остановился. Потом он напишет в воспоминаниях: «Они, видимо, не очень хорошо представляли себе, что им предстояло увидеть. Я тогда подумал – надеюсь, они не успели позавтракать».

И вот несколько человек атакуют первого повстречавшегося им солдата. Что, что там происходило?!

«Да пусть меня повесят, если я знаю, что там было! Я ничего не видел из-за чертова дыма, весь день провалялся в грязи и только и делал, что уворачивался от всех негодяев, которым повезло оказаться верхом на лошади!»

Эпилог

Есть ли жизнь после Ватерлоо?

Предисловие

Кто-то сказал, что герои, живущие слишком долго после совершения своих славных подвигов, начинают раздражать соотечественников. Есть в этом утверждении зерно истины. Хотя… Всё зависит от человека. Или от того, сколько ему еще предстояло прожить.

Веллингтону – 39 лет.

Наполеону – 6 лет.

Блюхеру – 4 года.

Нею – меньше полугода.

Глава первая

Что сказал Камбронн?

Благословенны те, кто может шутить над своей историей. В 1937 году великий Саша́ Гитри написал пьесу «Слово Камбронна», а потом экранизировал ее, с самим собой в главной роли. Произведение на тогдашнюю злобу дня – и спустя сто лет французы ожесточенно спорили, а что же все-таки сказал генерал Камбронн на поле Ватерлоо?

Гитри довел историю до абсурда. Жена Камбронна всё время допытывается, ну что же это за слово, «слово Камбронна», о котором все говорят? Генерал повторять его не желает. И тут служанка роняет поднос с посудой и произносит то самое слово – Merde!

Что такое для русского уха – «дерьмо»? Однако у французов выражение Merde считается довольно грубым, и перевести его можно по-разному. Никто и не упрекает Камбронна за то, что на поле Ватерлоо он сказал что-то неприличное, спор идет о легендарном «Гвардия умирает, но не сдается».

Впервые эта фраза… появилась в газетах спустя четыре дня после Ватерлоо. И ее сразу же приписали Камбронну. Генерал не мог ничего подтвердить или опровергнуть, он, как мы помним, был ранен и попал в плен. А затем его и вовсе отправили в Англию.

Там он и узнал, тоже из газет, и про «гвардию, которая не сдается», и про то, что есть как минимум три английских офицера, которым он отдал свою саблю. Большой шутник, Камбронн впоследствии говорил: «Выглядит так, что я, раненный, гонялся за ними по всему полю, умоляя взять мою саблю».

Когда генерал осенью 1815 года вернулся во Францию, его немедленно арестовали, и судебное разбирательство по «делу Камбронна» длилось полгода. Генерала, конечно, спросили – что он там наговорил при Ватерлоо? Слова про гвардию он отрицал, что же до остального… «Наверное, это было какое-то крепкое солдатское слово. Что-то, приличествующее случаю».

Спрашивали его еще несколько раз, и тут уже Камбронн не стеснялся и отвечал словом на букву «д», причем делал это наверняка с удовольствием.

Но самое интересное заключается в том, что, по мнению многих историков, именно фраза про гвардию спасла ему жизнь. Она уже стала легендой! Расстреливать человека, с именем которого фраза прочно связана, – просто абсурд! Однако настоящий абсурд начался после того, как Камбронна оправдали и выпустили на свободу.

Сыновья погибшего на плато Мон-Сен-Жан генерала Мишеля заявили, что слова про гвардию якобы принадлежат их отцу. Они начали кампанию в прессе. Что тут началось! Нашлись десятки свидетелей, «за» и «против» Камбронна. Сам маршал Сульт объявил – да, слышал своими ушами.

Сульт, начальник штаба Наполеона, который всё время находился при императоре?! Бред какой-то. Вот она, сила легенд Ватерлоо! До сих пор все с удовольствием друг друга «разоблачают», ищут ошибки, опровергают свидетельства очевидцев. Любая книга о Ватерлоо – «легенда о легенде», та, которую вы сейчас читаете, – тоже. Так было, есть и будет.

А что Камбронн? Он выбрал идеальную тактику: просто вообще перестал говорить на эту тему. Что ему было делать, оправдываться?

В январе 1842 года генерал скончался. В его родном городе, Нанте, Камбронну поставили памятник. И какие же слова высечены на постаменте? Правильно. «Гвардия умирает, но не сдается». Такого сыновья генерала Мишеля стерпеть не смогли. Они обратились в суд!

Однако постановлением парламента судебное разбирательство было прекращено, а фразу официально… закрепили за Камбронном! Однако и сегодня недостатка в желающих восстановить «историческую справедливость» нет. И почти никто не хочет признать, что автором слов про гвардию является, скорее всего, писака-журналист.

…Смотрит генерал Камбронн с небес на происходящее, усмехается и говорит какое-нибудь приличествующее случаю слово. На букву «д», например…

Глава вторая

Не простить, не забыть!

Первое письмо после Ватерлоо Блюхер написал жене. Короткое и совсем не сентиментальное.

«Я выполнил то, что обещал. 16 июня я вынужден был уступить силе. 18-го я, вместе с моим другом Веллингтоном, разгромил Наполеона. Куда он потом подевался, не знает никто».

Спустя несколько дней, когда стало ясно, что будет с Наполеоном, но еще совсем непонятно было, что получит Пруссия от этой победы, старый фельдмаршал обратился к королю:

«Я покорнейше прошу Ваше Величество проинструктировать дипломатов таким образом, чтобы они больше не теряли того, что солдаты завоевали своей кровью».

Как в воду глядел! На Парижской мирной конференции Пруссию вновь отодвинули на вторые роли…

…Союзники на поле Ватерлоо, англичане и пруссаки вместе вошли в Париж. «Я и Веллингтон – мы здесь единственные хозяева», – заявил Блюхер. Но в известной степени он себя чувствовал большим хозяином, чем герцог.

Англичане вели себя корректно, пруссаки – сладострастно мстили за прошлые обиды. Офицеры запросто могли разбить стекла в Пале-Рояле, солдаты от них не отставали. Когда кто-то пытался жаловаться фельдмаршалу, тот смеялся в ответ: «Ну и что? Ведь они могли сделать кое-что и похуже».

Сам Блюхер на это был готов. Чего стоит одна лишь знаменитая история с Йенским мостом! Старик Вперед страстно хотел уничтожить символ национального позора. Веллингтон пытался убедить его в том, что «подобная акция крайне нежелательна и может привести к беспорядкам в городе». «Что с того, – возразил Блюхер, – англичане ведь сожгли Вашингтон, а я-то всего лишь хочу взорвать мост».

Прусские саперы уже начали минировать Йенский мост, английские гвардейцы предотвратили взрыв, и дело едва не дошло до вооруженных стычек!

Лишь при посредничестве Мюффлинга удалось достичь компромисса. Блюхер согласился ограничиться уничтожением Вандомской колонны, символа славы французского оружия.

Да, пруссаки вели себя как варвары, оправдывать их не стоит, но понять – можно. Гнейзенау очень точно высказался на сей счет.

«Герцог Веллингтон думает и поступает как англичанин. Британия не имеет столько убитых, больных и раненых. В то время, как этот злодей (Наполеон. – М. К.) осуществлял свои намерения, Британия увеличила свое богатство и стала господствовать в мире. Другое дело – Пруссия. Мы обеднели, наш дворянин никогда не поднимется…»

Насчет Британии Гнейзенау прав на все сто, относительно будущего своей страны он сильно заблуждался. Германия поднимется, да еще как, только ни он, ни Блюхер этого не увидят.

…Раздосадованный Старик Вперед уйдет в отставку и удалится в свое поместье. По странному стечению обстоятельств, 12 сентября 1819 года мимо дома фельдмаршала пройдут войска, которые отсалютуют старому воину. Вечером того же дня умер князь Гебхард Блюхер фон Вальштадт, человек, который всегда держал слово…

Глава третья

Железный герцог

Один из его современников сказал о Веллингтоне: «Если бы сразу после Ватерлоо он удалился от дел, то был бы бессмертен. А так – просто знаменит». Жестокие и несправедливые слова…

После Ватерлоо герцог проживет еще почти сорок лет! Будет занимать различные посты, даже какое-то время побудет премьером. Но его «век» действительно закончится в один из июньских дней 1832 года, когда народ ликовал, узнав о принятии парламентской реформы. Веллингтон сопротивлялся этой реформе до последнего, стойко, как его каре против кавалерии Нея при Ватерлоо, и – проиграл.

Английский историк Фортескью прекрасно охарактеризовал «позднего» Веллингтона: «Есть нечто патетическое в сгорбленной, одряхлевшей фигуре старика, до конца дней боровшегося за то, чтобы оставаться самим собой».

Да, надо воспринимать его таким, каким он и был. Аристократом, с презрением относившимся к «лавочникам», которые пришли в парламент. Человеком с необыкновенно развитым чувством долга. Лояльным короне в любых обстоятельствах. Умевшим маневрировать только на поле боя, раздражавшим многих своей правдивостью и нежеланием играть в какие бы то ни было игры.

Он и правда был плохим политиком, потому что не любил перемены. Не прощавший чужих ошибок, он никогда не признавал и своих. Непоколебимая уверенность в себе может и помочь, и сильно навредить. Консерватор, в чем-то даже реакционер, всё так. Его есть за что критиковать.

Как, впрочем, и Черчилля. Ведь Веллингтон и Черчилль, безусловно, два самых популярных в Англии национальных героя. Потому что они очень английские.

Настоящий сын своего народа, Веллингтон обладал его замечательным даром – чувством юмора. В Вене он побывал на премьере оперы «Битва при Виттории», в которой использовались специальные шумовые эффекты. Кто-то спросил его, так ли всё происходило на самом деле? «Господи, конечно же, нет, – ответил герцог, – иначе бы я первым бежал оттуда!» Когда кто-то поинтересовался его мнением о реформированном парламенте, герцог саркастически заметил: «Никогда в жизни я не видел столько плохих шляп».

Он настоящий джентльмен, всегда элегантный, сдержанный, казалось бы – напрочь лишенный эмоций. Но мы помним, как он плакал в ночь после Ватерлоо, после последней своей битвы. Он ее выиграл, и уж англичане-то об этом никогда не забывают.

…В сентябре 1854 года Веллингтон скончался. Похороны его были обставлены с невиданным размахом. Тысячи людей пришли проститься с ним, грум вел лошадь герцога, в стремена были вдеты его сапоги, и лондонцы рыдали, наблюдая эту сцену. В соборе Святого Павла зажгли все светильники, лишь Уинстон Черчилль потом удостоится такой же чести.

Королева Виктория писала бельгийскому королю Леопольду: «…Уверена, что Вы скорбите вместе с нами по поводу утраты, которую мы и вся нация понесли в лице дорогого, великого, старого герцога Веллингтона… Он был честью и добрым гением этой страны».

Но не лучшей ли эпитафией Железному герцогу будут слова простого солдата, ветерана Пиренеев и Ватерлоо?

«Если Англии вновь понадобится ее армия, то пусть нас в бой поведет старина Длинноносый. Я, по крайней мере, буду уверен в двух вещах. Во-первых, мы будем одеты и сыты. Во-вторых, зададим хорошую трепку противнику. А что еще нужно солдату?»

Глава четвертая

N

…Весной 1805 года Артур Уэллесли, будущий герцог Веллингтон, на корабле «Трайдент» возвращался из Индии на родину. По иронии судьбы «Трайденту» пришлось на некоторое время стать на якорь на острове Святой Елены. Отсюда Артур напишет письмо брату: «Остров красив, а климат здесь наилучший из всех мест, где мне удалось побывать». Через десять лет Святая Елена станет последним пристанищем Наполеона, его тюрьмой…

Чуда больше не будет, от острова до ближайшего, африканского, берега – две тысячи километров. Отсюда не убежишь. Да он уже и не стал бы. Не раз и не два Наполеон скажет о том, что лучше ему было бы погибнуть в битве при Ватерлоо. Здесь, на Святой Елене, он будет просто доживать.

Английские солдаты, сменявшие друг друга на острове, первым делом бегут смотреть на Наполеона. Как, вот этот человек в белом сюртуке, красных шлепанцах и широкополой соломенной шляпе – это он?! Да, он.

Губернатор Хадсон Лоу превратил его жизнь почти в ад. Нет, не какими-то строгими ограничениями, а мелочными, мерзкими придирками. Сколько он сил потратил лишь на то, чтобы Наполеону не отдавали почести как императору. Его даже стали называть генералом.

Сначала Наполеон пытался с этим бороться, потом – плюнул. «Пусть называют меня как хотят, я всё равно останусь тем, кто я есть». Он им и остался. Великим человеком, который просто проиграл свою последнюю битву.

«Погибни я у Бородино, я уподобился бы в смерти Александру Великому. Пасть смертью храбрых под Ватерлоо тоже было бы совсем неплохо. А может, лучше всё же в Дрездене? Нет, все-таки – нет! Ватерлоо было бы лучше! Любовь народа, всеобщий траур…»

Всеобщий траур еще будет, сир. 1 мая 1840 года премьер-министр Адольф Тьер, автор одной из лучших монографий о Наполеоне, буквально заставит короля Луи-Филиппа дать обещание – перевезти прах императора со Святой Елены на родину. 15 декабря 1840 года гроб с телом Наполеона установят в церкви Сен-Луи. Говорят, что за несколько дней проститься с императором пришло около миллиона человек.

…Тех, для кого это было единственной мечтой, осталось не так много. «Старые ворчуны» уже совсем старые… Он вернулся! Гвардейцы достают из шкафов потравленные молью мундиры, надевают награды. Самых бедных одевает за свой счет генерал Флао. Им разрешили идти за катафалком. Толпа приветствует их, стариков, которые изо всех сил пытаются держать строй. У них есть одна привилегия.

Теперь уже точно в последний раз крикнуть:

Vive l'Empereur!

Глава пятая

Последний приказ маршала Нея

19 августа 1815 года в тюрьме Консьержери появился новый заключенный. «Возраст – 46 лет, рост – 173 см. Волосы – светло-каштановые…» Всё обычно, кроме имени – Мишель Ней. Узнав о его аресте, король Людовик XVIII с досадой воскликнул: «Безрассудство погубило его! Он мог уехать. Ну почему он не сделал этого?»

Недовольство короля объяснимо. Нея надо было примерно наказать, а всенародной любви на таком поступке точно не заработать. Людовик сначала решил максимально упростить задачу и поручил суд над Неем его бывшим соратникам, маршалам. Председателем трибунала назначили далеко не самого известного из маршалов, Монсея. Но тихий и скромный Монсей не просто отказался, но и написал письмо королю.

«Моя жизнь, мое состояние, всё, что для меня дорого, принадлежит моей родине и моему королю. Однако моя честь принадлежит только мне, и никакая власть людей не сможет ее у меня отнять. И если я оставлю детям только свое имя, оно, по крайней мере, не будет запятнано».

Монсея арестовали, и после этого маршалы стали более покладистыми. В состав трибунала вошли Массена, Мортье, Ожеро и Журдан в качестве председателя.

Ней отказался и заявил своему адвокату: «Эти б… убили бы меня как кролика». Маршал настоял на том, чтобы его судила палата пэров. Фатальная ошибка! Перед смертью Ожеро кричал в горячке: «Мы предали его! Мы должны были настоять на своем праве судить его! По крайней мере, он бы остался жив…» В палате пэров у Нея не было ни единого шанса, его приговорили к смерти.

…В три часа утра 7 декабря 1815 года маршала Нея разбудили. Секретарь палаты пэров начал зачитывать приговор. Ней прервал его: «К черту формальности». Секретарь быстро дочитал приговор. «Казнь состоится сегодня в девять часов». «Хорошо, – сказал маршал, – я готов». И Храбрейший из храбрых снова крепко уснул.

Граф Рошешуар, командовавший казнью, вздохнул с облегчением, когда увидел Нея. «Я боялся, что он наденет мундир, вследствие чего я был бы обязан разжаловать его, сорвать эполеты, пуговицы и ордена». Нет, Ней в штатском. Синий сюртук, белые рубашка и галстук, черные кюлоты.

Опасаясь беспорядков, маршала привезли не на площадь Гренель, где обычно проводили казни, а на аллею Обсерватории, близ Люксембургского дворца. Выйдя из кареты, Ней прошел мимо экзекуционного взвода, остановился у стены и спросил, как ему нужно встать. Маршалу предложили завязать глаза. Он усмехнулся: «Это лишнее. Я солдат и часто смотрел смерти в лицо».

Сын бочара, герцог Эльхингенский, князь Москворецкий, Ней доказал, что уж одно-то звание он заслужил по праву.

«Солдаты, когда я дам приказ, стреляйте прямо в сердце. Мне не нужно ни жалости, ни сочувствия. Я сотню раз сражался за Францию и никогда – против нее.

Огонь!»

Литература

Блюхер Г.Л. фон. Военные подвиги и анекдоты прусского генерал-фельдмаршала и орденов разных государств кавалера Блюхера, взятые из собственных его записок, со времен французской революции. Части I–IV. М., 1813–1814.

Граф Лас-Каз. Мемориал Святой Елены, или Воспоминания об императоре Наполеоне. М., 2010.

Дебидур А. Дипломатическая история Европы от Венского до Берлинского конгресса. Т. 1. М., 1947.

Драгомиров М. Наполеон и Веллингтон. (Полувоенный фельетон). Киев, 1907.

Дуршмид Э. Победы, которых могло не быть. СПб., 2002.

Киреевский А. Линьи, Катр-Бра. Киев, 1914.

Куриев М.М. Герцог Веллингтон. М., 1994.

Куриев М.М., Пономарев М.В. Век Наполеона. Люди и судьбы. М., 1997.

Лашук А. Гвардия Наполеона. М., 2004.

Лашук А. Наполеон. Походы и битвы. М., 2004.

Людвиг Э. Наполеон. М., 1998.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1986.

Маршан Л.-Ж. Наполеон. Годы изгнания. М., 2003.

Мемуары генерала барона де Марбо. М., 2005.

Наполеон Бонапарт. Путь полководца. Сборник. М., 2008.

Огородников Ф. Военные средства Англии в революционные и наполеоновские войны. СПб., 1902.

Перрен Э. Маршал Ней: Храбрейший их храбрых. СПб., 2014.

Саундерс Э. Сто дней Наполеона. М., 2002.

Слоон В. Новое жизнеописание Наполеона. Т. 2. М., 1997.

Соколов А. Армия Наполеона. СПб., 1999.

Соколов О. Стратегия и тактика Наполеоновской армии. М., 2018.

Сорель А. Европа и французская революция. Т. 8. СПб., 1908.

Тарле Е.В. Наполеон. М., 1957.

Тревельян Дж. – М. Социальная история Англии. М., 1959.

Тьер Л.-А. История Консульства и Империи. Том IV. М., 2014.

Тюлар Ж. Наполеон. М., 1996.

Фон Дамиц. История похода 1815. Сочинение прусской службы офицера майора фон Дамица с примечаниями дивизионного генерала старой армии французской. СПб., 1842.

Чэндлер Д. Военные кампании Наполеона. М., 1999.

Шаррас Ж.-Ф. История кампании 1815 года. Ватерлоо. М., 2015.

Шедивы Я. Меттерних против Наполеона. М., 1991.

Шиканов В. Созвездие Наполеона. СПб., 2006.

A Diary of St Helena. The Journal of Lady Malcolm, Lnd., 1899.

A Voice from Waterloo. By Sergeant-Major Edward Cotton. Lnd., 1974.

Aslop S. The Congress Dances. N. Y., 1984.

Barbero A. The Battle. A new history of Waterloo. N. Y., 2005.

Becke A. Napoleon and Waterloo. Lnd., 1939.

Colby R. The Waterloo Dispatch. Lnd., 1965.

Coote S. Napoleon and the Hundred Days. Cambridge, 2007.

Dodge T.A. Napoleon. A History of the Aer of War. Boston – New York, 1907.

Foulkes N. Dancing into Battle. A Social History of the Battle of Waterloo. London, 2006.

Gillespie-Payne J. Waterloo in the Footsteps of the Commanders. Barnsley, 1988.

Guedalla P. The Duke. Lnd, 1940.

Henry Houssaye. 1815. Waterloo: An Account of Napoleon's Last Campaign. Lnd., 2010.

Howarth D. A Near Run Thing. N. Y., 1968.

Howarth D. Waterloo: Day of Battle. N. Y., 1968.

Keegan J. The Face of Battle. Lnd., 1976.

Kissinger H. A World Restored. Glochester (Mass.), 1973.

Longford E. Wellington. The Years of the Sword. Lnd., 1969.

Lockhart J.C. The Peacemakers. N. Y., 1968.

Memoires du marechal de Grouchy. Paris, 1874.

Mercer C. Journal of Waterloo Campaign. Lnd., MDCCCLXX.

Napoleon. Proclamations, orders du jours et bulleetines de la Grand Armee. Paris, Roberts N. The Rise of Wellington, Lnd., 1881.

Stanhope P. Notes of Conversation with the Duke of Wellington. Lnd., 1889.

Stewart J.H. The Restoration Era in France. 1814–1830. N. Y., 1968. Supplementary Dispatches, Correspondence and Memoranda of Field Marshal Arthur the Duke of Wellington. Lnd., MDCCLX.

The Battle of Waterloo, containing the accounts published by authority, Foreign and British, аnd other relative documents, with circumstantial details, previous and after the battle from a variety of authentic and original sources. Lnd., 1815.

The Creevy Papers. A Selection from the Correspondence and Diaries of the Late Thomas Creevy. Lnd., 1933

The Crocker Papers. N. Y., 1964.

The Days of Battle, or Quatre Bras and Waterloo by an English Woman Resident in Brussels in June 1815. Lnd., MDCCCLVI.

The Dispatches of Field Marshal the Duke of Wellington. Lnd., 1834–1839.

The Napoleon's Marshals. Ed. вy D. Chandler. N. Y., 1987.

Waterloo Letters. Edited with explanatory notes by Major-General H.T. Siborne. London, Paris and Melbourne, 1891.

Weller J. Wellington at Waterloo. Lnd., 1967.

Content

Мурат Куриев
Ватерлоо. Битва ошибок

Пролог

Введение

I. Возвращение

Предисловие

Глава первая Император Эльбы

Глава вторая Уроки танцев. Вена

Глава третья «Трехцветные лилии»

Глава четвертая Все на борт!

Глава пятая «Полет Орла»

II. Бремя и время выбора

Предисловие

Глава первая Вне закона!

Глава вторая Майское поле

Глава третья «Армия Севера»

Глава четвертая Маршалы

Глава пятая Наполеон Первый. Срок второй

III. Союзники

Предисловие

Глава первая Старик Вперед и его солдаты

Глава вторая Где Длинноносый?

Глава третья «Томми Аткинс» и другие

IV. Начало

Предисловие

Глава первая Брюссель. Перед балом

Глава вторая «Армия Севера» идет на восток

Глава третья Война. День первый

Глава четвертая Бал

V. Два дня в июне

Предисловие

Глава первая «Я буду наступать, если только меня самого не атакуют»

Глава вторая Уйти, чтобы остаться

Глава третья Вечер. Ночь. День

VI. Последняя битва

Предисловие

Глава первая Ватерлоо. О возможности победы в одном отдельно взятом сражении

Глава вторая Ватерлоо. От заката до рассвета

Глава третья Ватерлоо. Утро

Глава четвертая Ватерлоо. Полдень

Глава пятая Ватерлоо. Середина дня

Глава шестая Ватерлоо. «Время Нея»

Глава седьмая Ватерлоо. Вечер

Глава восьмая Ватерлоо. Ночь

Эпилог Есть ли жизнь после Ватерлоо?

Предисловие

Глава первая Что сказал Камбронн?

Глава вторая Не простить, не забыть!

Глава третья Железный герцог

Глава четвертая N

Глава пятая Последний приказ маршала Нея

Литература