Евгений Южин

Инженер

Часть 6. Четвертый

1

Меня с детства приучали к тому, что я должен делать то, что должен, а не то, что хочу. Не то чтобы это было чем-то необычным – все люди, так или иначе, ограничены в свободе, но, как я сейчас внезапно понял, меня окружили таким количеством обязательств, что право выбора съежилось до узкой щели: куда пойти учиться или какие штаны надеть. Да и здесь, честно говоря, всегда находились рядом близкие, родители или жена, которые лучше знали, какие джинсы уместны в том или ином случае и какой институт лучше подойдет к моей неразвитой личности. Хотя были и более серьезные претенденты на право определять, что я должен делать и как жить дальше. Да, я понимаю, цивилизация – это и есть сложная организация жизни всех ее членов. Хочешь сытно есть и летать по небу – живи по ее правилам. Но осознание степени несвободы, степени детерминизма, которым я был окружен, постигло меня именно сейчас и именно здесь – в теплом тумане, переходящем в морось, нависшем над небольшой поляной в холмах, пузырящих бесконечный инопланетный лес, окруживший рифт Облачного края. Вот же, черт! У меня была страсть, была мечта – я хотел познать тайны этого мира, куда оказался заброшенным игрою случая, разгадать загадку материи и межзвездных путешествий, а оказался вовлечен в череду приключений, навязанных судьбой и долгом.

Самолет замер, блестя мокрой обшивкой, в самой середине почти круглой прогалины, поросшей невысокими мягкими метелками серого цвета на толстых коротких ножках. Я оправился, разглядывая низкое сплошное одеяло облаков над головой, превратившее яркий день в унылые блеклые сумерки. Если бы мелкие липкие капельки то ли дождя, то ли тумана не были такими теплыми, это напомнило бы мне родную промозглую Москву. Впрочем, достаточно было оторвать взгляд от неба, чтобы быть совершенно уверенным – вокруг меня не то чтобы совсем не Москва, но и, вообще, не Земля. Лес нависал над поляной неестественно высокими черными кронами чужих деревьев, которые к тому же и деревьями-то, между нами говоря, не были.

Торопливо укрывшись от мелкой мороси в тесной будке летающей самоделки, я уселся на полу, свесив ноги в проем двери, подтянул поближе сверток с метателем и задумался. Если мне так не нравятся все теснее смыкающие вокруг меня кольцо обязательства, почему же я следую им? Вот и сейчас я собрался на очередную войну – мстить неведомо кому за очевидное покушение на мое убежище – место на этой планете, где заботливо хранились важные части моего внутреннего мира. Как говорила моя бывшая жена на Земле, комментируя сюжет очередного голливудского блокбастера: «Я мстю, и мстя моя страшна»!

Мне нравилась эта планета. Немного пустая по сравнению с Землей, но очень уютная, маленькая, комфортная. Аборигены – наследники погибшей цивилизации, не знали голода и войн. В целом, сравнивая с землянами, спокойный и доброжелательный народ, предки которого умудрились, правда, и тут набедокурить – что лишь подтверждало их кровное родство обитателям прародины. Вот только порядки, сложившиеся здесь, категорически отказывались меня принимать, несмотря на то что я, никому не желая зла, пытался всего лишь выжить. Ну да, я делал это так, как меня учили – исследовал, познавал и подстраивал окружающее под себя, используя новые знания. Мне казалось, что это совершенно естественное поведение любого человека! К тому же я никогда не строил собственный мирок за счет других! Но и этой малости оказалось достаточно – на меня ополчилась основа основ местного мира, организация, призванная хранить и оберегать его устои – магический орден скелле. Правда, все не так однозначно – часть ордена, например, приветствует меня едва ли не как мессию и готова рисковать своими жизнями, защищая то, что, как подразумевается, я собираюсь совершить – знать бы только что! При этом, однако, собственная жена боится до ужаса того, что будет. А что будет?! Планета упорно пытается отторгнуть меня, как инородное тело, результатом чего уже стали смерти множества – я боялся считать, людей и скелле.

Да, я здесь чужой! Но в центре погибшей цивилизации древних был один элемент, для которого я подходил, как родной ключ к замку, – храм. Загадочное устройство настоящих инопланетян – не чета местным потомкам земных мигрантов, смысл существования которого и был напрямую связан с такими, как я, – элями. А если учесть, что аборигены, судя по всему, сами попали на эту планету благодаря вмешательству творцов храмов, я считал себя определенным образом вправе. Отстаньте от меня! Я не к вам! Меня пригласили – вот пропуск! Бум слышали?

Болтая ногами и слушая тихо шипящую в тумане обшивку, я думал о том, что не желаю воевать с орденом. Не хочу я, как герой голливудского боевика, бежать по рельсам предсказуемости, чтобы однажды тихо умереть от ножа убийцы – без всякой магии. Тем более что такой опыт уже был однажды, и только вмешательство будущей жены – сильной и умелой скелле, спасло меня тогда. Не желаю я сражаться с лейкоцитами Мау! Я хочу в храм! И я туда попаду. Но и причиной воспаления и смерти местного организма я тоже быть не желаю, хочу быть хитрым незаметным вирусом, обманувшим иммунитет. И война со скелле – худший выбор для этого.

Семья – путы еще более прочные, чем общество. Где-то бродит моя красавица, строя планы и интриги, улаживает старые договоренности и создает новые. Я – часть ее жизни, ее проектов и расчетов. Мелкий наследник древнего семейства растет, прикрытый от опасностей внешнего мира репутацией мамы и папы. Если бы не они – сын и жена, я бы исчез, растворился на просторах Мау, чтобы появиться там и тогда, где и когда я буду готов. Пусть бы Орден до поры считал, что беспокойный эль сгинул без следа. Но просто исчезнуть не получится. Скелле должны знать, что если они нарушат договор, то за ответом явится тот самый эль, который однажды уже предъявлял свой счет. Поэтому я должен определенно существовать, но так, чтобы никто не знал, где я и чем занят. Как ядерный подводный ракетоносец – загадочным левиафаном он скользит в глубинах мирового океана, его мало кто видел, но их вполне достаточно, чтобы сдерживать заинтересованные стороны от необдуманных поступков.

Я принял решение, сделал выбор. Моя цель – храм. Конечно, немного болит сердце от того, что я не со своей семьей, что оставил, уехал, но таков долг, который я навязал себе сам! Не думаю, что великие мореплаватели, отправляясь в далекие походы с туманным исходом, все сплошь были одинокими вдовцами без детей и обязательств. Просто в настоящих мужчинах живет эта могучая биологическая тяга к поиску, к познанию, которая является частью нашей природы, частью нашего устройства.

Крупный туман подобрался, посветлел и окончательно превратился в плотный моросящий дождь. Я забрался в салон и стал возиться с метателем, собирая тяжелую машинку и готовя подвес для нее в широком проеме. Откровенно, в такую погоду я бы предпочел летать с закрытой дверью, но кто знает, что ждет меня рядом с моим убежищем? Придется терпеть мокрое нутро машины и влажные вещи. Возня с неуклюжей лязгающей железкой, местами поблескивающей бронзой, отогнала мысли о планах на будущее. Как всегда, непосредственная опасность вытеснила из головы все мечты и задумки. После примерно получасового копошения все было готово, оставалось проверить работу залежавшегося без дела оружия и расчехлить подзорную трубу.

Я всмотрелся в мокрую серость неба и лужайки, окруженную мрачными стенами темного леса – буро-черного уже от природы, но еще более насупившегося под, кажется, вечным дождем. Лязгнул металл, тяжелый острый болт послушно выскочил из магазина, притянутый планетой, и скользнул, толкаемый возвращающимся досылателем, в подпружиненные лапки, удержавшие его в фокусе кристалла. Отчего-то чаще забилось сердце. Извечный момент истины для любого творца. Считаешь, проектируешь, строишь, но до последнего не уверен, что все будет работать как задумано. Практика – критерий истины! Задержав дыхание и никуда особенно не целясь, я плавно, но решительно вжал рычаг привода в приклад. Зажужжал разбуженный маховик с кристаллом, болт шевельнулся, удерживаемый лапками, и внезапно вырвался с резким, почти музыкальным звоном, чтобы полсекунды спустя, мелькнув светлым росчерком, безнадежно исчезнуть в дожде.

Удовлетворенно улыбнувшись, я ласково погладил орудие убийства по кожуху – работает, а значит, пора двигаться дальше.

Привязав метатель, чтобы его не болтало в полете, перебрался на пилотское место и внезапно подумал, таращась на ручейки воды на лобовом остеклении, что я буду делать, если, например, откажет привод самолета? Вокруг дикий лес. Съедобных деревьев, кроме местного аналога бамбука, я не знаю, да и топора, чтобы срубить, если понадобится, такого великана у меня нет. Ориентироваться в однородной серой хмари совершенно невозможно даже здесь, на открытой прогалине, не говоря уже о дремучей тьме под кронами. До ближайших человеческих поселений, по моим оценкам, километров сто. Но их еще найти надо! Вокруг царила мокрая тишина, ветер если и был, то очень слабый. Деревья стояли мертвыми неподвижными великанами, и только бесконечный мелкий дождь опускался с облаков медлительным потоком. Как же мне повезло в тот раз, когда я впервые попал на Мау! Попал там – в Облачном крае, где съедобных растений, кроме орешка, совсем нет, а живность, если и существует, то ползает по дну глубоких озер. Не наткнись я на людей, моя судьба была бы предрешена.

Передернуло, я стряхнул минутное наваждение и решительно потянул на себя рычаг, вводивший чебурашку вертикальной тяги в фокус настроенного Аной привода. Самолет шевельнулся, скрипнул, легко оторвался, и я облегченно выдохнул – вперед!

Пропустить скалы и обрывы, отделявшие Облачный край от обширной долины Дона, практически невозможно. Поэтому я не особенно волновался о выборе направления. Летим на восток, как увижу стену, пойду вдоль нее на юг – рано или поздно силуэт знакомого утеса сам выпрыгнет на меня. Так и оказалось, хотя из-за дождя и низкой облачности пришлось идти очень низко и, как следствие, очень медленно. Когда, казалось, не торопясь приближаться, знакомая скала затемнела сквозь мелкую морось, я уже начал немного переживать – не проскочил ли южнее.

Верхушка утеса лишь немного не дотягивала до облаков. Мокрые блестящие уступы срывались отвесными стенами в лесное море у подножия. Курились жидким голубоватым дымом остатки крыши моего убежища. Уютная расщелина, приютившая дом и мастерскую, словила, как дупло гнилого зуба ловит пломбу стоматолога, мощный магический заряд. Все, что еще недавно таилось там, дожидаясь хозяина, превратилось в изломанные обгоревшие останки, щедро заливаемые вездесущей влагой. Крыша, по совместительству служившая мне аэродромом, рухнула и сгорела, раздавленная взрывом. Небольшая площадка, где стоял мой первый самолет, уцелела, чего нельзя было сказать о последнем – несчастная птичка превратилась в суповой набор, разбросанный у подножия скальной стены.

Повиснув над лесом, я рассматривал бывший дом. Со стороны обрыва он производил сильное впечатление, напоминая темный восьмидесятиметровый форштевень гигантского корабля, медленно разрезавшего лесное море в туманных потоках мелкого дождя между ним и нависшим небом. Со стороны плато он, конечно, был намного ниже – вероятно, не более двадцати метров, но и этой высоты мокрой отвесной скалы было более чем достаточно, чтобы без альпинистского снаряжения или самолета никто не мог добраться до расщелины, обращенной на запад. Кто бы ни атаковал его, он сделал это именно оттуда, от края пропасти, наводя свой удар вслепую. Свою незрячесть неведомый противник компенсировал изрядной мощью. Хотя, почему неведомый? Кто еще, кроме скелле, мог такое сделать? И кто среди них, кроме части истинных сестер, хранил столь упорную и неукротимую злобу не только ко мне, но и ко всему, что как-то меня касалось?

Я осмотрелся через подзорную трубу – носителей искусства видно не было. Мне бы успокоиться и заняться осмотром разрушенного убежища, но, как всегда, перевесило любопытство. Порыться в останках гаснущего пожара всегда успеется! Интересно взглянуть на тех, кто это сделал. Каюсь, в очередной раз разум уступил гормонам – желание посмотреть на вандалов, осквернивших мое убежище, подпитывалось изрядной толикой раздражения и злости. Вполне разумное желание вести игру по собственным правилам съежилось и отступило, ошпаренное выплеском тестостерона. От момента, когда я заметил вспышку, прошло часа полтора земного времени. Уйти скелле могли только в сторону прохода, ведущего с плато вниз к небольшому городку Саэмдилу – местному центру торговли и, как водится, контрабанды ценным орешком, произраставшим исключительно по окраине плато. Судя по гаснущему пожару, идут они уже не меньше часа, для меня – пять минут лета.

Асавера ненавидела этот бесконечный дождь, этот забытый богами лесной угол, но еще больше она ненавидела того неизвестного ей эля, из-за которого вынуждена была покинуть уютный и обустроенный солнечный Арракис по приказу старшей сестры. Она никогда не отличалась особой сообразительностью или способностями к медицине, зато с детства демонстрировала изрядную мощь своего дара. Воспитателям стоило немалых трудов защитить от него не только интернат и других девочек, но и саму Асаверу. Все это предопределило ее судьбу – став скелле, она была направлена в особый закрытый пансион, где сестры готовили боевых магов. Уже начав учебу, с запозданием поняла, что если хочет остаться в долине, а не быть отосланной к черту на кулички надзирателем, то у нее остается только один путь – в монашки. Такой выбор поначалу пугал, и какое-то время она сомневалась и тянула, послушно кивая уговорам приставленной наставницы, однако, упорно отмалчиваясь, когда последняя пыталась добиться ее согласия. Девушка не была красавицей, росла замкнутой и нелюдимой, любила поесть, первая влюбленность окончилась предсказуемым разочарованием, и, в конце концов, она внешне спокойно сделала выбор, уже через год после поступления в пансион приняв обет. Новый круг общения не принял ее – монашки, вообще, отличались изрядной замкнутостью, но мощь дара помогла легко преодолеть путь, о котором иные мечтали всю жизнь.

– Пойдешь под началом Исиры, – хмуро велела Старшая долгие двадцать дней назад, сидя в залитом солнцем крохотном кабинете, где принимала только узкий круг доверенных сестер. – Что щеришься? Это приказ! Слушай ее, как меня. Больше ничего не скажу. Иди!

Исира! Асавера не любила ее, но понимала, что когда-нибудь занять ее место – ей самой не дано. Начальница над всеми боевыми скелле, принявшими обет, была однокурсницей Старшей по университету и окружала себя такими же университетскими зазнайками, какой была, по мнению Асаверы, и сама. Ладно бы еще они действительно оказались искусными врачевательницами, как многие более талантливые выпускницы, но нет, все их достоинства сводились к силе подвластного им искусства, которая, между прочим, была не больше, чем у Асаверы. Да какой там?! Пожалуй, она могла бы переплюнуть их всех!

Делать было нечего – приказ есть приказ. И вот уже который день она тратит свое время на бессмысленный поход. Ладно еще пока поднимались вверх по Дону на комфортабельной монастырской барже, останавливаясь время от времени в орденских гостиницах, но после Донудила пришлось вспомнить молодость и проделать огромный путь в горы, то трясясь в медлительной телеге, то двигаясь, вообще, пешком. Асавера довольно хмыкнула – за последние дни она, кажется, немного похудела, о чем давно и безуспешно мечтала. Впрочем, она бы предпочла остаться в Арракисе и воспользоваться услугами сестры, умевшей на время смирять аппетит, а не сбивать отвыкшие ноги о каменистую почву предгорий.

Последней в боевой тройке была любимая ученица Исиры – Ласна. И надо отдать ей должное – она была на своем месте. Тройки формировались по особой схеме, и одним из компонентов была скелле, главным талантом которой должна быть не сила, а умение управляться быстро и аккуратно с тонкими воздействиями – обычно именно она строила схему атаки под руководством старшей в тройке, а такие, как Асавера, наполняли ее мощью. Вела себя Ласна доброжелательно, и Асавера охотно принимала от нее помощь, когда на стоянках ноги гудели так, что было невозможно заснуть.

Исира молчала, как лох, и поведала цель этого похода, только когда они уже вышли из Саэмдила в сопровождении орденских служек – шести крепких молчаливых мужиков, услужливых, но старавшихся держаться подальше от скелле.

Маленький отряд остановился, переводя дух на неширокой площадке, нависшей каменистым выступом над окрестными холмами, на полпути к Облачному краю. Отсюда казалось, что облака опустились так низко, что еще немного, и сестры нырнут прямо в их бледное нутро.

– Про инцидент в Угле слышали? – спросила Исира подруг по боевой тройке и, дождавшись молчаливых кивков, продолжила. – По нашей информации, эль, который в этом замешан, окопался здесь, над обрывом.

– Как эль?! – немного, как показалось Асавере, испуганно воскликнула Ласна.

– Не переживай! Нет его там! – усмехаясь, ответила Исира. – У него тут что-то вроде базы, тайного убежища. Он там лепит свои артефакты. Надо спалить все вчистую, чтобы неповадно было! Ясно?

Асавера равнодушно пожала плечами – дел-то! Стоило ради этого тащиться в такую даль? Что, местные уже совсем ничего не могут?

Исира это заметила и, не отводя взгляда от Асаверы, продолжила: – Но, где он шляется точно, никто не знает! Поэтому мы и идем полной тройкой, что риск наткнуться на него есть, – она продолжала пристально смотреть на Асаверу, – запомните, если встретим его, то никакой прямой магии! Асавера!

– Чего Асавера? Нет так нет! Только как мы тогда его? – она мотнула головой. – Или его трогать нельзя?

– Можно! – твердо сказала старшая, отчего Ласна сжалась в комочек. – Можно, но по-особому. Объясни, – кивнула она своей любимице.

Ласна заученно затараторила, неподвижно уставившись в пол под ногами:

– Я буду творить сосульку. Только не обычную, а сразу много мелких. Это очень трудно, поэтому старшую я не услышу. Считалку она будет читать для тебя. Ты же зрячая! Как увидишь заготовку, закачивай сразу по счету Исиры. Больше ничего не требуется – направит сосульки она сама, – на секунду она замолчала, подняла глаза на подругу и неожиданно тихо добавила, – от тебя много потребуется!

– И запомните, девочки, никакого прямого воздействия, – вновь заговорила Исира, убедившись, что Ласна больше не скажет ни слова, – это эль! Для него наше искусство и есть источник. Это как пытаться убить быка, закармливая его сеном! Ясно?! Не дай вам боги потратить на него хоть грамм! Про Угол слышали? – Исира уставилась на Асаверу.

Про Угол они слышали. Все-таки не рядовые сестры, а элитное боевое подразделение. Заранее знать врага жизненно необходимо, так что они слышали, хотя сообщить о том, как он там оказался и почему на него напали местные, им не удосужились. Да и подробности стычки тоже поросли туманом. Известно только, что сообщили о ней уцелевшие сестры, в ней не участвовавшие, – видимо, потому и уцелевшие.

Все их предосторожности и несколько тренировок, которые они провели, пока брели по бесконечному лесу наверху, оказались излишни – эля в его убежище не было. Хорошенько прожарив прятавшуюся за скалой расщелину – от боевых скелле не спрячешься, они быстро собрались и, пока было светло, заторопились к разбитому на подходе лагерю, чтобы укрыться от бесконечной влаги, от которой не спасало даже искусство. Мелкие брызги воды опускались не только сверху, но и, казалось, плыли по воздуху, прилипая к ткани плащей и забираясь в рукава.

Лесной простор прятался под обрывом, и Асавере казалось, что они уныло бредут по самому краю мира – слева обыкновенный мокрый лес, а справа едва светящаяся серая пелена, укрывшая от взглядов людей долину Мау. Хотелось поскорее оказаться в лагере, поесть, отогреться, чтобы с утра начать долгожданный путь назад – к солнцу и синему небу.

Исира внезапно замерла, вглядываясь в эту хмарь, затем обернулась со странной испуганной улыбкой на лице:

– Он здесь.

Впрочем, Асавера уже и сама заметила крохотную коробочку с хвостом, блестящую мокрыми боками, которая быстро двигалась чуть повыше их уровня глаз. Она зачарованно замерла – казалось невероятным, что там, прямо посреди облаков, летит что-то, прячущее в себе живого человека. Коробочка вильнула, легко описала дугу и направилась прямо к обрыву, очевидно, обнаружив скелле. Как сквозь туман до Асаверы донеслись команды старшей, отогнавшей прочь сопровождение и теперь требующей чего-то от нее. Встряхнувшись, боевой маг взяла себя в руки, заняла позицию на правом фланге от Исиры, прямо напротив Ласны, и всмотрелась в узор, который уже творила последняя. Асавера была зрячая – очень полезное качество для боевой скелле. Искусство представало для нее сложным цветным узором, колышущимся в воздухе. Уши ловили скороговорку, читаемую старшей, чтобы синхронизировать их действия, и когда прозвучала знакомая строка, она щедро направила весь поток Источника, идущий через нее, на плетение. На летающую коробочку она не смотрела – было не до того. Перед ней, шипя морозом и укутываясь в плотные клубы пара, быстро росла целая стена из непривычно мелких острых сосулек. Концентрация падала – непрерывно удерживать поток такого размера было очень тяжело даже для Асаверы, и в тот момент, когда она уже готова была упасть в обморок от напряжения, старшая прочитала последний девиз, и воздух между скелле вздохнул, отпуская в полет настоящий шторм ледяных игл.

Три пятнышка, три еле заметные мерцающие козявки – скелле! Если бы не верная труба, я бы вряд ли заметил крохотный отряд, теряющийся на фоне высоченной стены леса, подступавшего почти к самому обрыву. Что я собирался сделать? Зачем я их искал? Ответом было чистое, почти детское любопытство. Знаете, вот угнали у вас машину, вернуть ее, конечно, важно, но еще живет какое-то странное чувство – хочется посмотреть на того, кто это сделал, увидеть его глаза. Вот и я поперся взглянуть на тех, кто разрушил мой дом.

Они были уже хорошо видны – три женские фигурки, застывшие вокруг туманного облачка. Между деревьев мелькали уходившие вглубь леса сопровождающие, и больше – никого. Импровизированные дворники с ручным приводом помогали плохо, и, слегка развернув самолет, я приближался по касательной, надеясь рассмотреть этих скелле с безопасного расстояния, когда облачко, клубившееся между ними, внезапно исчезло, и пару секунд спустя слитный тяжелый удар обрушился на машину. Я согнулся от невыносимой боли – что-то холодное со страшной силой ударило меня в грудину, прямо в солнечное сплетение. Несколько секунд ушло на то, чтобы оторвать голову от колен, еще не знаю сколько – на то, чтобы вздохнуть. Выпрямившись, я обнаружил, что самолет, набирая потихоньку скорость, собирается врезаться боком в надвигающуюся стену леса. В обшивке сквозили серым светом многочисленные рваные отверстия, что-то холодное опускалось под одеждой по животу и дальше к поясу, какие-то твердые чужеродные предметы сыпались со стуком на пол. Времени разбираться не было, я бросил ноги на педали, отметив гулко зашуршавшие при этом движении осколки, усеявшие пол летающей машины. Батюшки, да это же лед!

Машина не слушалась. Точнее, слушалась, но, несмотря на все мои усилия, упорно стремилась двигаться боком вправо – вероятно, одна из этих ледышек ударила по приводу, сбив его тонкую настройку, и хотя я по-прежнему мог управлять вертикальной тягой, мне было суждено садиться, двигаясь едва ли не хвостом вперед. Рядом промелькнули и скрылись из вида высокие деревья – я инстинктивно сжался, ожидая удара, но пронесло, деревья выскочили с другой стороны. Все так же боком, по пологой спирали, я опускался, устремляясь к обрыву. Можно было немного набрать высоты и перемахнуть его кромку, но осмысленно лететь было невозможно, а единственным местом для запланированного крушения, лишенным смертельно опасных деревьев, была неширокая безлесая полоса над самым краем. И, съежившись от неминуемого, я, вместо того чтобы подтянуть самолет повыше, позволил ему, пока он не набрал еще большую боковую скорость, коснуться каменистого грунта этой планеты.

Затрещало, я запоздало подумал о вероятности скатиться в пропасть вместе с машиной, что-то громко сломалось, и самолет, опрокинувшись на бок, застыл. Приехали. Дальше поезд не пойдет!

Выбираясь из кресла, застонал от сильной тупой боли. Остановился, задрал рубашку и с замершим на мгновение сердцем уставился на грудину – ее украшал знатный, начинающий наливаться тьмой синяк. Похоже, мои кости оказались крепче льда, прилетело мне, что называется, на излете, да и сосулька должна была пробить обшивку до того, как встретить на своем пути мое тело. Ну и славно! Значит, пришло время повоевать! Запоздало подумалось, идиот! Не хотел быть предсказуемым!

Времени на самобичевание не было, я торопливо отстегнул от подвеса метатель и осмотрелся – как выбираться-то? Дверной проем теперь был полом, позади, где торчала хвостовая балка, был виден кусочек пейзажа, но пролезть через такое отверстие я бы не смог. Дыр от обстрела на удивление немного, да и резать корпус мне ужасно не хотелось. Оставалось выбить многострадальное остекление, на которое я потратил столько времени. Впрочем, я не стал лупить по нему ногой и со всей возможной в текущей ситуации аккуратностью выдавил, упершись плечом, нижний просвет, бывший при жизни правым окном самолета.

Ужом выбрался наружу. Сыплющаяся сверху вода показалась целебным эликсиром, и пару секунд я потратил на то, чтобы, лежа на спине и открыв рот, пытаться напиться – не иначе как еще и головой стукнулся при падении. Что-то прошуршало в воздухе, я заметил несколько быстрых росчерков – сосульки скелле. Видимо, дистанция для них была предельная, или еще по какой причине, но ни одна их них не попала ни в меня, ни в самолет. Я сел с тяжелым метателем на бедрах, придавившим мое тело, и осмотрелся. До скелле было метров пятьдесят, шестьдесят – не так уж и далеко. Меня они сбили на гораздо большей дистанции – не иначе как сегодня везение было на их стороне. Если бы не повредили привод, я бы просто улетел – остро кольнула досада.

Женщины не двигались и, похоже, не собирались менять позицию. Одна из них, в центре, что-то читала, похожее на стихотворение, но я не мог разобрать слов. Было ясно, что они собираются так или иначе повторить попытку убить меня. Я же ничем им ответить не мог. Метатель – машинка могучая, но уверенно попасть в человека из нее на таком расстоянии невозможно. Мне надо было срочно сблизиться с этой тройкой боевых магов – в том, кто они такие, я не сомневался, хотя бы до тридцати метров. С такого расстояния обстрел мог быть достаточно опасен, чтобы, по крайней мере, спугнуть их, сорвать творимую атаку.

И я побежал. Побежал наискось, стараясь прижаться поближе к кромке леса. К тому же неподалеку виднелся большой ствол дерева, лежащий на земле. Движение острой болью отдавалось в груди, но я не обращал на это внимания. Краем глаза следя за магами, я видел шипевшее в воздухе между ними туманное облако и понимал, что несколько секунд спустя оттуда сорвутся десятки, если не сотни ледяных игл, и, скорее всего, если я не укроюсь, то мое инопланетное приключение закончится там, где и началось – в Облачном крае. Продолжая бежать и ожидая каждое мгновение смертельного шороха, я готовился упасть ничком, одновременно успевая глупо удивляться – как можно убивать меня?! Ведь я же такой важный – настоящий эль! Меня ждет храм! Я с Земли – вашей прародины!

Успел. Уже рухнув, задыхаясь, за могучим стволом, я отметил, как сильно и резко застучали по нему ледяные иглы, взрываясь смесью осколков и щепок. Испуганное недоумение быстро сменилось злостью. Я поднялся, понимая, что скелле нужно время, чтобы подготовить новый залп. Три женщины – одна высокая и крупная в центре, изящная девушка справа и коренастая толстушка слева, темнели мокрыми плащами на фоне клубящегося одеяла облаков. Уложив метатель на ствол, прицелился, отметив вернувшееся спокойствие и холодное равнодушие, в ту, которая читала скороговорку, и потянул рычаг, разгоняя привод. Последний послушно загудел, бешено вращая в своей середине кристалл гипса. И все. Болт, предварительно установленный в фокусе, даже не шевельнулся. Озадаченно рассматривая метатель, я замер, с запозданием сообразив, что мои противники не ждали, продолжая готовить очередной удар. Рывком сдернул себя под защиту могучего ствола, и спустя несколько мгновений очередной ливень рукотворного града взорвался вокруг, осыпав меня льдом и древесным мусором.

Ясно! Какой-то осколок или даже сосулька начисто разбили тонко настроенную систему линз, чего в горячке боя я и не заметил. Привод исправен, маховик с кристаллом работает, но нечему превратить тени Источника в банальный импульс, нечему толкнуть тяжелый болт навстречу короткому полету. Я услышал женский голос, как будто отдающий команду, выглянул – тройка магов сдвинулась к обрыву, и главная среди них вновь забубнила свою скороговорку. Еще негустой жидкий туман обозначил их задумку – маги подняли заготовку своей атаки высоко вверх, так, что невеликий ствол уже не мог бы укрыть меня. Я оглянулся – кромка леса все еще далеко – не добегу. Что делать?! Рвануть им навстречу? А если добегу, то что? Ждать, используют ли они магию против меня? Колотить их тяжелой железякой по головам в надежде, что у них нет другого простого и эффективного способа убить? Можно достать кристалл, но мне надо время, чтобы накачать себя энергией, и потом я буду должен бежать под смертельным градом, надеясь не расплескать до времени накопленное.

Рука метнулась в карман – кристаллов не было. Вывалились? Не важно! Облачко над скелле начинало густеть, хотя и не так быстро, как до этого, но времени все равно оставалось в обрез.

Какого хрена?! Кристалл есть! Вот он! Прямо в метателе, и его не надо неуклюже вращать в вытянутой руке – маховик крутит так, как никакой фокусник не сможет!

Черная дыра никуда не делась. Я уже давно привык ощущать легкий сквозняк от нее. Сдвинувшись, чтобы маховик метателя накрыл прятавшийся под горизонтом Источник, я потянул рычаг. Вот это да! Я как будто попал под лопасти мясорубки, мгновенно перегревшей меня так, словно я коснулся храма. Трясясь и лязгая зубами от воображаемого озноба пополам с жаром, сразу же потеряв все чувства, включая ощущение времени, я, как заторможенный неуклюжий зомби, неловко пристроился за оружием, наведя его на продолжающую читать скороговорку скелле. Чего-то они долго в этот раз? Может, им тяжело готовить высоко вздернутое в небо заклинание? Да какая разница?!

Я понимал, что небольшая ошибка, небрежная, неаккуратная фокусировка, и в полет отправится не только болт, но и весь метатель. Поэтому, несмотря на плывущую картинку, на нестерпимый жар, я сосредоточился на линии ствола, вдоль которой должен был разогнаться болт. Мне пришлось, стараясь сохранить прицел, присесть на корточках позади оружия так, чтобы моя голова оказалась на этой линии. По счастью, отсюда я отлично видел свою цель и смог, как Цезарь, совместить два принципиально разных действия: прицеливание и фокусировку. Мелькнуло опасение, что я не смогу разогнать снаряд – ведь в стволе он последовательно проходил через набор фокусов от разных линз, постепенно увеличивая скорость. Мне же предстояло отправить его в полет одним резким ударом. Попасть я и не надеялся – спугнуть бы, разрушить атаку врага.

Метатель все же вырвался из рук. Но, видимо, я зацепил лишь самый дальний край его кожуха, так как болт ушел в свой полет точно и резко. Чертыхнувшись и наслаждаясь вернувшейся прохладой, я всмотрелся в своих врагов. Они не успели, а я, как ни удивительно, не промахнулся. Десятисантиметровый заостренный с двух сторон кусок металла метнулся через разделявшее нас пространство видимым росчерком, оставившим в воздухе шлейф разбитых водяных капель, и ударил куда-то старшую из тройки – ту, что читала считалку. Она упала, сметенная, на спину, туман, висевший над скелле, рухнул следом ведерным потоком воды, раскидавшим оставшихся в стороны.

Задуманное Исирой заклинание оказалось очень тяжелым даже для Асаверы. Мощь Источника бесконечна, и он не знает усталости, но управляться с ним вовсе не так просто, как кажется многим. Особенно если требуется удержать действительно могучий поток. Когда по команде старшей они поменяли позицию, Асавера была настолько вымотана, что уже не обращала никакого внимания на их врага – главное, не расплескать щедро даруемую Источником энергию, аккуратно и точно наполнить ею новое плетение. Как назло, старшая велела Ласне задрать заготовку атаки как можно выше, и Асавера, едва не застонав от досады, вся сконцентрировалась на потоке. Она видела, как напитанные им узлы созданного Ласной рисунка стремительно холодели, вытягивая из окружающего воздуха влагу, как, шипя и потрескивая в облаках холода, росли прямо в воздухе удерживаемые Исирой ледяные иглы – маленькая ощетинившаяся остриями стена, как слегка подрагивали их острые жала, готовящиеся сорваться навстречу врагу. В следующее мгновение что-то еле слышно прошипело, оборвав себя глухим ударом – как будто кто-то из отряда сопровождения ударил палкой по мешку с сеном, и могучее заклинание, висевшее высоко над головами, внезапно рухнуло на них потоком ледяной воды и болезненными ударами потерявших опору сосулек. Растерянная Асавера обнаружила себя промокшей насквозь, нелепо раскинувшейся на грунте, утыканном острыми неровными камнями, под недалеким серым небом, насмешливо и щедро поливавшим мокрую скелле дождем. Минуту она ошалело таращилась туда, в серое ничто, щурясь от воды и не понимая, что произошло. Затем слух вернулся, а вместе с ним и бормотание Ласны поблизости. Асавера с нарастающим раздражением рывком села и обнаружила неподвижно лежащую неподалеку Исиру и, очевидно, творящую лечебную магию Ласну, склонившуюся над ней. Спина последней походила на мокрую тряпку, которую забыли отжать после того, как прополоскали в ведре с грязной водой. Исира же более всего напоминала груду брошенного кем-то тряпья, и, если бы не торчащие из-под него ноги в плотных светлых чулках и коротких походных сапожках, Асавера бы подумала, что Ласна сошла с ума и, зачем-то бросив заклинание, решила порыться в этой мокрой куче. Шок отпускал вымотанную скелле медленно, и, вероятно, поэтому она все еще сидела на земле, с изумлением рассматривая суету Ласны, когда справа отчетливо раздались приближающиеся шаги – эль! Как она могла забыть?!

Он подходил неторопливо. Рослый, абсолютно лысый мужчина со странными, непривычными чертами узкого, высокого лица. В отличие от скелле, он не выглядел пострадавшим от всей этой воды вокруг, хотя его халат, раскрашенный цветами рода Уров, явно требовал чистки. Правая рука эля была отставлена далеко в сторону и сжимала какой-то странный, очевидно, много весящий механизм – не иначе как один из запрещенных артефактов. Было видно, что он тяжел, но эль тем не менее упорно держал его на вытянутой руке, как будто тот был опасным ядовитым животным. Казалось, что эта его отставленная рука куда-то указывала, и Асавера невольно всмотрелась за край обрыва, но там ничего интересного не было – все та же осточертевшая хмарь. Вспыхнула злость – злость не столько на этого незнакомца, сколько на то, в каком виде он ее застал, а еще на то, что, по-видимому, именно он и был виновником ее положения, и Асавера, привычно сконцентрировавшись, собралась смахнуть раздражавшего ее мужчину прочь, когда тот внезапно замер и, пристально уставившись своими светло-желтыми глазами в глаза скелле, отрицательно покачал указательным пальцем свободной руки. Ей еще не доводилось испытывать таких ощущений – как будто наплыв неприятного волнения родился где-то в районе живота и быстро пробежал по телу, заставив напоследок шевельнуться волосы на голове. Асавере внезапно показалось, что этот эль – последнее, что она увидит в жизни, что вот прямо сейчас все закончится. Но секунды шли, эль стоял замерев, по-прежнему пристально глядя на скелле, и Асавера почувствовала, что напряжение уходит, что да, все закончилось, и больше не надо никого убивать, но жизнь тем не менее продолжается. Не видела она в странных больших глазах пришельца ненависти и смерти – лишь усталость и раздражение.

Слева пискнуло – Ласна, как и была до этого, стоя на коленях над Исирой, испуганно уставилась на эля. Ее глаза метнулись к Асавере, и та, сама не зная почему, успокаивающе покачала головой, после чего, наконец, медленно поднялась, ощущая, как отзывается болью помятое тело. Эль подошел ближе, очевидно, не сильно опасаясь своих бывших врагов, всмотрелся в неподвижно лежащую скелле:

– Жива?

– Ей нужен покой, – каким-то взволнованным голосом отозвалась Ласна.

– Что с ней?

– Пробито легкое, перелом лопатки, ребро пострадало. Кости я зафиксировала, кровотечение остановила, легкое поправила, дренаж установила, но ей нужна другая сестра, – Ласна говорила торопливо, как будто отчитывалась перед строгим учителем.

Эль выслушал ее, зачем-то потер грудь, морщась, и уставился в лес, где скрывался отряд сопровождения.

– Это кто?

– Слуги, – Асавера всмотрелась в темноту между стволов.

Трое мужчин стояли рядом с деревьями, ожидая команды, остальных видно не было.

Эль о чем-то задумался, уставившись на прислугу, и Асавера решилась:

– Вы позволите нам обсушиться? – было странно слышать собственные слова. Всю свою жизнь она ни о чем и никогда не просила мужчину.

– Да, конечно. Только осторожно, меня не зацепите, – эль ответил равнодушно и опять уставился в лес – похоже, прячущаяся там прислуга волновала его гораздо больше, чем скелле.

Он оторвался от созерцания темноты под деревьями, чтобы посмотреть, как они сушили свое платье, чем неожиданно сильно смутил Асаверу.

– Как тебя зовут? – желтые глаза вновь уставились на нее.

– Асавера.

Он перевел взгляд.

– Ласна, – пискнула последняя, немного помолчала и добавила: – это Исира. Она наша старшая.

– Ясно! Скажи мне, Асавера, – он сдвинулся на полшага в ее сторону, отчего волосы у нее на коже, казалось, зашевелились, – вам что, Козьего переулка мало было?

– Чего? – Асавера уставилась в ответ на эля.

– Это рядом с площадью старого храма, я знаю, – прозвучал голос Ласны.

Эль посмотрел на нее, вновь повернулся к Асавере:

– Вы когда сюда отправились?

Она ответила. Незнакомец нахмурился, что-то обдумывая, спросил:

– И вы не в курсе того, что там случилось, я правильно понимаю?

– А что там случилось? – влезла оправившаяся, похоже, от испуга Ласна.

– Так, маленький фейерверк, – устало и тихо ответил эль, опять уставился в лес, затем, видимо, приняв решение, повернулся, – мне понадобятся двое ваших слуг ненадолго. Можете им приказать?

Скелле молча уставились на незнакомца. Асавера почувствовала, что к ней возвращается былая уверенность, она вскинула голову, всмотрелась в узкое лицо эля, и та тут же испуганно спряталась.

– Конечно, – за нее ответила Ласна, растягивая слова так, как будто хотела спросить, что это значит, но эль просто кивнул и ничего не ответил, лишь устало опустил, видимо, ставший окончательно неподъемным артефакт, который так и держал все это время в отставленной руке. Слабый порыв ветра коснулся лица скелле, и Асавера с удивлением почувствовала, что бесконечный дождь закончился.

Выделенная мне парочка напрягала – матерого вида мужики с длинными тесаками на поясах и с цепкими быстрыми глазами. Они грузили гораздо больше, чем чуть было не убившие меня скелле. Может быть, потому, что я понимал – эти способны порубить меня на фарш гораздо быстрее, чем я воспользуюсь метателем, а точнее, единственным сохранившимся у меня кристаллом. Это были быстрые, сильные, видавшие виды бойцы – опасные и вооруженные. Скелле и не подумали разоружать их – искусство было быстрей и опасней любой стали. Другое дело я. Пришлось делать вид, что для меня их тесаки не больше, чем бесполезные железки дикарей против автомата Калашникова. И хорошо, что, кроме меня, никто не догадывался, какой это глупый блеф. Мужики справедливо рассудили, что тот, кто справился с тройкой боевых скелле, им не по зубам, я же старательно делал вид, что это и на самом деле так, хотя точно не собирался поворачиваться к ним затылком. Еще одним их качеством оказалась молчаливость, что меня полностью устраивало – они спокойно и не торопясь, со скрытым достоинством выполняли мои команды и не лезли с разговорами.

Ревизия пепелаца показала следующие повреждения: отломана хвостовая балка, и, хотя привод в ней уцелел, все тяги выдраны, что называется, с мясом; правая боковая лыжа оторвана и обнаружилась в десятке метров от самолета; ну и, как и предполагалось, ударом сосульки выбило из креплений чебурашку привода горизонтальной тяги. Восстановить, хотя бы частично, подвижность машине было для меня сродни возвращению свободы. Если бы самолет не удалось поднять в воздух, то пришлось бы отправиться в путь в компании людей, которые полчаса назад методично и расчетливо пытались меня убить. Единственной альтернативой был пеший двухдневный переход до известного мне хутора, где я, пользуясь своим статусом бывшего члена семьи Садуха, мог рассчитывать на помощь. Мне, так или иначе, предстояло прибегнуть к этому, но одно дело, когда ты возвращаешься в старый дом гордым и богатым летуном с аристократическими связями, и совсем другое – когда приползаешь туда побитым беглецом. Опыт подсказывал, что логика местных отличалась весьма упрощенной версией прагматичности, а потому – понты наше все! Без самолета туда лучше не соваться. Разве что сам Садух был бы на плато – он мог видеть то, что обычные люди считали далеким от каждодневной жизни. Я вздохнул – по моим данным, он давно и прочно осел в долине, разумно посвятив себя главному – контролю за водным путем. Когда еще до него дойдет весть о моем возвращении – в любом случае это была потеря времени, которую я себе позволить не мог. Ощущение того, что я не скоро увижу семью, крепло, и к нему еще предстояло привыкнуть.

Я выбрал единственный способ, позволявший поставить покалеченную машину на ровный киль, – отломать левую лыжу и подровнять обрубки сохранившихся стоек шасси справа и слева. В итоге самолет будет практически лежать на брюхе, упираясь в грунт растопыренными обрубками, как древнее земноводное – недоразвитыми лапками. Мои недобровольные помощники, выслушав меня, кивнули, слаженно, как синхронистки на олимпиаде, извлекли из своих сумок короткие острые топоры, от чего я невольно поежился, и ловко ампутировали уцелевшую конечность, заодно подравняв уцелевшие остатки парной.

Постоянное ощущение того, что я хожу по самому краю, изматывало, и я поспешил отпустить мужиков, едва они под моим руководством вернули вертикальное положение самолету. Хвост, обнаруженный поблизости, теперь торчал примотанный на крыше моего летающего сарайчика. Самое удивительное, что это чудо-сооружение было еще вполне способно летать – правда, с большими трудностями. Мне удалось восстановить настройки движителя, действительно пострадавшего от удара сосульки, и теперь пепелац не вертелся боком в воздухе. Вертикальный привод и раньше не пострадал, благополучно пережил падение, поэтому высоту я мог набирать без проблем. Теперь же мне удалось вернуть и горизонтальную тягу. Однако с обломанным хвостом самолет лишился главного – маневра. Предстояли перелет к моей скале и посадка на разбитую крышу на аппарате, который не мог поворачиваться, – та еще задачка. К счастью, сам привод, расположенный на окончании хвоста, не пострадал, и я рассчитывал, протянув пару тяг – банальных тонких бечевок, добиться управления рысканьем с их помощью, в точности как древний извозчик, попеременно натягивая то левую, то правую вожжу. Пришлось потратить довольно много усилий, чтобы хвост на крыше был закреплен достаточно жестко, тем более что к тому моменту я остался на подсыхающем обрыве совсем один.

Дождь закончился. Длинный день Мау все тянулся и тянулся. Скелле вместе со своим отрядом давно исчезли за далеким изгибом обрыва. Совершенно измотанный, я уселся на днище кабины, собираясь поесть, но обнаружил, что сил не осталось даже на это. Накатило. Я таращился на ставший привычным инопланетный пейзаж и чувствовал себя совершенно счастливым. Я вновь был сам по себе, снова моя жизнь зависела только от меня. Ушло куда-то на время липкое чувство долга и обязательств – не до них, когда банально борешься за выживание! И одновременно пришло ощущение свободы. Лететь на скалу или ночевать прямо здесь, на обрыве, – решал только я. Захочу, откинусь на спину и засну прямо здесь. Храм подождет – ему не привыкать. Семья далеко, и это не изменишь.

Пришлось сделать изрядное усилие, чтобы не поддаться наваждению. Разум не хотел успокаиваться, диктовал, нужно сменить место – неважно, добраться до обрыва или просто перелететь куда-нибудь. Тело требовало покоя и отдыха. Победил на этот раз первый, и я, вздохнув и отложив так и не начатый запоздалый обед, полез за рычаги. Подергал вожжи – пепелац, окончательно приобретший вид сарайчика на подпорках, чуть дернулся, скрипнул привязанный на крыше обломок хвоста. Похоже, работает.

От земли самолет оторвался легко и охотно – все же лыжи из неведомой мне плотной древесины весили изрядно. Вбок не тянуло – значит, удалось вернуть привод на место. Я завис метрах в десяти, уставившись на колышущуюся напротив стену деревьев. Выдавленный мной сегмент остекления зиял пугающей дырой прямо под ногами. Босые пальцы ног, торчащие из сандалий, щекотал легкий сквозняк, и высота казалась ощутимой физически. Я потянул за правую вожжу – самолет охотно качнулся и начал, ускоряясь, разворачиваться на месте, одновременно почему-то слегка сдвигаясь назад. Я торопливо, но по возможности аккуратно потянул за противоположную тягу. Вращение удалось остановить – видимо, чебурашка движителя в хвосте, на мое счастье, охотно занимала привычное нейтральное положение. Одновременно утих и дрейф на корму. Самолет, немного плывя, развернулся к северо-западу, лес и обрыв пропали из вида, распахнулось холмистое море у подножия, и я решил, что лучше экспериментировать с тягами, имея какую-то скорость, – так машина сама будет стремиться выровняться, и сдвинул рычаг горизонтальной тяги.

Полет, поначалу показавшийся несложным, вымотал до предела. Отсутствующая часть остекления вкупе с хвостом, привязанным к крыше, сделали аэродинамику нестабильной – стоило прибавить скорости, и машина начинала вилять и раскачиваться. Хорошо еще, что я быстро приноровился править вожжами, а те, несмотря на архаичное исполнение, не подвели, правда, и я старался использовать их как можно реже. В результате до скалы я добирался едва ли не столько же времени, сколько на это потребовалось бы пешком. Вид утеса вызвал сильное чувство дежавю – казалось, что я предвидел все это. Разум отказывался признавать, что уже был тут сегодня и вполне мог никуда и не летать, в результате оставшись с целым самолетом и сэкономленным морем времени, которое теперь болталось между этой скалой с уже утихшим пожаром и той, мимо которой я так опрометчиво пролетел несколько часов назад. Как бы то ни было, надо было садиться.

Все-таки это другая планета. Подсознательно я ожидал привычного запаха потухшего пожара, отдающего копченостью, который надолго пропитывает всех и все рядом с потушенным кострищем, и совсем не предполагал, что древесина из местной растительности, обгоревшая и затушенная дождем, будет пахнуть ароматическими палочками из азиатского массажного салона. Самолет устало замер, почти прижавшись к скальной стенке на чудом уцелевшем ровном участке. Рядом из обугленного провала топорщились мрачным хаосом разломанные и как будто изжеванные почерневшие доски перекрытий. Уцелевший кусочек лестницы, когда-то служивший подъемом на крышу, нырял прямо в эту неаппетитную черную мешанину. Я добрался, посадил самолет, но сил на что-либо еще уже не было. К тому же, хотя местные сутки и длиннее земных на целых четыре часа, но и им, похоже, приходил конец – смеркалось, и я понимал, что скоро и очень быстро стемнеет. Измотанное тело требовало одного – быстрого перекуса, еще более стремительных санитарных процедур и сна – прямо здесь, на привычном и родном полу летающего сарайчика. Вот только прикрою окно в носу уцелевшей пластиной прозрачного пластика, заткну дыру в хвосте – и все!

2

Снился храм. К счастью, снился в буквальном, традиционном смысле. Я отчетливо понимал, что эти обрывки невнятного общения, засевшие в мозгу, – клочки сна, не успевшие покинуть его, когда порыв ветра, прорвавшийся через многочисленные щели и дыры в обшивке, заставил проснуться, ласково погладив лысую голову. Некоторое время лежал, слушая шорохи и бессмысленно таращась на крашеный красным шарик с одной глубокой бороздкой по окружности, спокойно валявшийся на полу рядом с моей головой. Раздвигая мутные полотнища сна, в голову протиснулось осознание реальности – это же кристалл соли, переживший бой, крушение, полет на разбитой машине и дождавшийся хозяина, чтобы подарить мне возможность творить тепло – от простого разогрева завтрака до точечной сварки. Я рывком сел и схватил находку, как будто она могла сбежать. Возбуждение прошло, утащив упирающиеся остатки сна. Воспоминания о нем, о храме разом потеряли вкус и запах, выцвели и стали стремительно испаряться. Свежий ветерок с ароматом благовоний гулял по кабине, за окном виднелось светлеющее небо с далекими разрывами облаков на западе. Хотелось есть и пить, но вместо этого я тщательно осмотрелся и, к своему удивлению, без труда нашел еще два шарика – сода и гипс, белый и синий, две бороздки и волнистая насечка, возможности для меня творить импульс и потенциал. Настроение стремительно улучшалось – я жив, здоров, без труда могу изобразить мага, плюющегося огнем и молнией, швыряющего предметы и врагов, и я в месте, полном скрытых маленьких роялей, как игрок в разрушенной башне древнего волшебника. И не важно, что эти музыкальные инструменты я сам заботливо копил и собирал здесь – начинается новая игра, а у меня уже есть бонус для лихого старта. Сожаления о безрассудном преследовании, бое и пострадавшей корзинке воздухоплавателя не было – что было, то было!

Площадка встретила веселым теплым ветерком, светлым небом и ароматным хаосом разбитой в хлам мастерской. Я никогда не интересовался экономикой древнего Мау, но, так или иначе, товарно-денежные отношения, и их главное выражение – универсальный эквивалент, а попросту – деньги, присутствовал на планете в полной мере, и не хуже, чем на Земле, мог творить чудеса. Свои сбережения я не доверял местным банкам и благоразумно не хранил в доме, а скрытая расщелина, приспособленная мной под сейф, не должна была пострадать, так как находилась в стороне от главного удара. Так и оказалось, и десять минут спустя мое настроение еще более улучшилось – главный рояль покоился именно под тем камушком, который я для него и выбрал. Сумка, памятная по моим приключениям на востоке, ждала меня на месте, почти не похудев. Насколько я теперь ориентировался в местных ценах – сумма была более чем достаточна для найма морской яхты и заокеанского вояжа. Более того, я мог бы заказать постройку и собственного судна, однако на его содержание точно денег уже не хватило бы. Пришлось бы ставить его на прикол и гордо обитать там в одиночестве – без экипажа и капитана.

Покончив в отличном настроении с первоочередными делами, я занялся ревизией самолета, и вот здесь все оказалось не таким радужным: слава богу, движители, что основной, что вспомогательный, не пострадали; куцые лапки, оставшиеся от стоек шасси, были частью силового набора, и новые лыжи можно было без больших трудов присобачить прямо к ним; главной проблемой оказался хвост – мало того что был сломан верхний лонжерон, бывший основой балки, так еще и геометрия самолета не могла быть восстановлена без установки его на стапель. Если бы хвост выполнял только роль носителя аэродинамических поверхностей, больших проблем бы не было – ну, летал бы пепелац немного боком. Это не страшно, тем более что в реальности самолет и так почти никогда не летит без небольшого угла рысканья к ветру. Но в хвосте находился вспомогательный движитель, призванный управлять этим самым углом. И любое рассогласование с геометрией вызывало не только предсказуемый разворот машины, но и паразитные осевые движения, вроде того дрейфа, который так мешал мне вчера. Бог с ним с дрейфом, сама поломка лонжерона ставила меня в тупик. О том, чтобы строить новый корпус, и речи не могло быть. Значит, предстояло как-то выстаивать, по сути, новый хвост вокруг остатков силового набора. Материала для этого в глубинах пожарища должно было уцелеть немало, но обшивку восстановить вряд ли удастся. Где-то там, в мешанине горелых балок и ломаных досок, прячется канистра со смолой, но уцелела ли она – большой вопрос, как и материал, который я использовал вместо ткани. Насколько я помнил, у меня на скале оставался лишь небольшой рулон, рассчитанный на текущий ремонт – не более. Даже если я его найду и он не пострадал, то и без хвоста обшивка пестрела многочисленными дырами, жаждущими заплаток.

Запаса продуктов и воды – дней на пять, хотя, если тщательно кипятить, последней вокруг хоть залейся. И я решил начать с разбора, насколько это возможно, завалов. Если не повезет, то до хутора, где обреталась Урухеле, я, так или иначе, доберусь, но лучше в любом случае явиться туда на коне, а не под ним.

Садух спешил. Отряд скелле с сопровождением, отправившийся за чем-то на плато, конечно, не мог скрыться от его внимания. Доверенные наблюдатели аккуратно вели непрошеных гостей и, уверившись в том, что определили цель странной экспедиции, сразу же доложили старосте. Чутье последнего не позволило отсиживаться внизу, дожидаясь вестей, – он понимал, что надо быть ближе к событиям, тем более что, можно сказать, последние разворачивались в его вотчине, там, где он уже привык считать себя полноправным хозяином. И пусть многие в его окружении считали, что Илия – далекий странный пришелец мун, однажды мелькнувший рядом с судьбой старосты, не стоит внимания. Мелькнул и пропал. И даже если был чем-то полезен в прошлом, это минуло. Нечего лезть в дела скелле – целее будешь! Но Садух знал или даже чувствовал, что само его положение негласного барона Облачного края как-то связано с тем, что происходило вокруг Илии там, на далеком западе. Местная скелле, обычно везде сующая свой нос, старательно избегала старосты, многочисленные важные монаршие чиновники, с которыми приходилось иметь дело, нет-нет да и интересовались – что там в столицах, нет ли новостей? Каким-то загадочным образом Садух очутился чуть ли не под негласным протекторатом Уров, которых никогда не встречал. И решая очередную проблему с очередным представителем власти, староста частенько слышал что-то вроде: «Ну ладно! Обстановка в Арракисе сложная. Не стоит нам в это вмешиваться. Кому-то другому мы бы, конечно, отказали, но в вашем случае – так и быть». Можно было отнести их уступчивость к харизме и личным достоинствам самого старосты, но при чем тут тогда столица и, тем более, обстановка в ней, о которой Садух, честно говоря, мало что знал? Да и насчет себя старый контрабандист никогда не заблуждался – вся его харизма – это деньги, которые он аккуратно платил, не будет денег – испарится и она.

Нюх Садуха не подвел. В Саэмдиле его встретил вестовой:

– Скелле с отрядом вернулись. Старшая тяжело ранена, без сознания. Взяли подводы, утром спешно уходят вниз. Наблюдатели докладывают, что был большой взрыв на утесе, но подробностей не знают – побоялись приближаться.

В результате уже четвертый день Садух с охраной идут по почти забытым тропам туда, где в свое время так любил бывать староста – к утесу муна.

Удивительно, но стоит отличная погода – сухо, временами через разрывы облаков даже блеснет отблеск солнца, ровный теплый ветерок с запада сушит лес, и переход даже доставляет старосте удовольствие, напоминая о днях молодости. Охрана предпочитает держаться деревьев, и его это устраивает. Безлесный край обрыва пуст, и можно насладиться одиночеством, ставшим в последние годы почти недоступным удовольствием для негласного барона.

Вдали появилась человеческая фигура – один из охранников. Приблизившись, молодой парень с отличительным хвостом черных волос торопливо заговорил, указывая рукой за спину:

– Нашли кровь. Похоже, там ранили старшую. В стороне у обрыва какие-то обломки. На стволах следы боя, но что это было, определить не смогли.

Староста нахмурился – отсюда до утеса еще довольно далеко, кивнул:

– Веди.

Пять минут спустя начальник охраны, указывая то туда, то сюда рукой, объяснял мрачному Садуху свое виденье того, что произошло, а последний молча разглядывал знакомый обломок – лыжу от самолета Илии, еще одна виднелась ближе к лесу.

– Похоже, что скелле возвращались. Видимо, взрыв на утесе произошел раньше. Кто-то нагнал их и напал. Ранена была только одна. Почему нападавший не добил остальных – непонятно. Вон там, в стороне – щепки и еще обломки, эти вот доски гнутые. Как будто что-то чинили или строили. Наши говорят, что топоры неместные – слишком тонкая заточка и форма лезвий другая. Работали двое. Больше ничего не нашли.

Садух оторвался от созерцания потемневшей от времени доски со свежими сколами и не торопясь зашагал к обрыву. Вслед затараторил молодой, с немного обиженной интонацией:

– Мы смотрели. Нет там ничего. Никаких следов падений. В лесу есть помятости, как будто люди прятались – наверное, охрана скелле.

Староста остановился, не дойдя до края:

– Сынок, у скелле нет охраны – у них только прислуга.

– Ну, спать-то они ложатся, – тихо, как будто сам себе буркнул начальник охраны.

Садух задумчиво посмотрел на него – перестают люди бояться орден, и это зря:

– Ладно, бойцы. Двинули дальше.

– К утесу?

– К нему.

Скала не изменилась. Еще не так давно именно сюда Садух принес муну известие о беременности и скорых родах его скелле. С тех пор он тут не был, и не похоже, чтобы был кто-то еще. Беседка у подножия осталась нетронутой, как и маленький колокол внутри. Может, взрыв был не здесь? Может, зря шли? Староста отослал людей и уселся, разглядывая далекий лес под обрывом, не торопясь дергать язык колокола. Хотелось еще минуту неопределенности. Он боялся, что ему никто не ответит, боялся, что надо будет что-то решать, а он не знает что.

Почему-то скелле, если они здесь были, проигнорировали это крохотное строение. Может, посчитали бесполезным? Если бы они уничтожили колокол, да хотя бы сбросили его вниз – Садух не знал, как можно было бы дать знать о себе тому, кто, он надеялся на это, сидит наверху. А так, знакомая потемневшая от времени веревка и позеленевшее било отработали, как и было задумано, – гулкий удар еще долго висел в воздухе, быстро проглотив резкий недовольный звон разбуженной бронзы. Оставалось только ждать. И без уверенности, что кто-нибудь отзовется, ожидание обещало быть беспокойным.

Садух колебался. Уже прошло довольно много времени, а утес так и не отреагировал, никто не спешил на встречу. Можно было бы дернуть за било еще разок, но что-то останавливало бывшего старосту, ему казалось, что так будет неправильно. Время шло, он уже был на грани того, чтобы вернуть людей – надо было командовать возвращение. Бывший староста обдумывал возможность заглянуть на хутор, где обреталась Урухеле, – хотя, было странно, что ему не доложили о появлении там Илии, когда, к его облегчению и радости, знакомый самолет вынырнул из-за скалы. Он описал обычную короткую дугу, очевидно, высматривая гостя, и направился к насиженной площадке рядом с беседкой.

Садух поймал себя на том, что уже стоит неподалеку, улыбающийся и довольный, как если бы удалось выиграть в безнадежной партии. Самолет Илии изменился. Вместо болтавшихся раньше по бокам ног, скрепленных тяжелыми плоскими балками, мун называл их загадочным словом «лыжи», остались лишь четыре короткие лапки, связанные практически под брюхом летающего сарайчика широким прямоугольником из брусьев с диагональными перемычками. От этого, как ни странно, самолет стал выглядеть более стремительным, поджарым, что ли, как если бы присел, подтянув лапы к брюху и готовясь к прыжку. Вместо привычного хвоста тянулась сложная мешанина перекрещивающихся брусков и тяг, как будто машина решила избавиться от кожи и оголила тонкое плетение костей и жил, до того прятавшееся от стороннего взгляда. Мелькало за окнами улыбающееся лицо, но разглядеть подробности было невозможно, пока самолет как-то непривычно аккуратно и даже бережно не опустился практически на самое брюхо, сразу же оказавшись ниже не такого уж и рослого гостя. Стало заметно, что машина пережила многое – обшивку пятнали многочисленные свежие и уже состарившиеся пятна заплаток, когда-то серебристый цвет смолы, которой изначально она была пропитана, потемнел, а сами заплатки, похоже, никто и не озаботился подбирать в цвет основного корпуса. Садух уже приготовился поинтересоваться откровенно поношенным, но при этом как будто заматеревшим, ветеранским обликом самолета, когда замер с открытым ртом, так и не высказав повисшие на языке слова – из открытого бокового проема выбрался, сутулясь и пригибаясь, Илия. Его, конечно, нельзя было ни с кем спутать, и не было сомнения, что это он, но одновременно любой, кто видел веселого волосатого муна, сказал бы – нет, братцы, это другой человек!

Илия был не просто лыс – он был без волос. На голой, потемневшей от загара голове, от того еще контрастней, выделялись уцелевшие или, может быть, заново отросшие ресницы и редкий выгоревший пушок на том месте, где должны были быть брови. Сверкнула белозубая улыбка:

– Видел бы ты свою рожу, Садух!

Илия, в парадном халате с драным рукавом, разукрашенном цветами Ур, но при этом перепачканном сажей так, что эти самые цвета едва были видны, шагнул навстречу. Садух вместо приветствия, сам того не ожидая, как-то сдавленно крякнул и обнял бывшего члена семьи. Отстранился, рассматривая изменившегося приятеля, и, наконец, выдавил:

– Да-а, вижу, нагулялся вдоволь! Проведать или насовсем?

Илия вздохнул, усмехнулся:

– Садух, ты сам все знаешь. Побуду немного – надо подготовиться, и улечу.

– Расскажешь?

Илия заулыбался:

– Ну, что ты, как не родной? Забирайся в самолет! Надеюсь, твои орлы не заскучают до завтра?

Садух спохватился:

– Погоди, отошлю их на хутор, – бросил быстрый взгляд на муна, – ты же подбросишь меня?

– Ну, зависит от того, сколько выпьем, – Илия, на которого орешек не действовал, смеялся, – кстати, у тебя есть с собой? А то у меня чистого-то и нет.

Садух, отвлекшийся, чтобы подать знак охране, обернулся:

– Нахватался дурных привычек на этом западе! Не волнуйся, найду я тебе нормального.

На что, на что, а на появление бывшего старосты я не рассчитывал. Видно, действительно плохо оценивал Садуха. Он держал Облачный край под постоянным контролем и такое событие, как визит отряда скелле, конечно, не мог пропустить. С другой стороны, у Облачного барона, как я его про себя прозвал, могли быть, да наверняка и были, другие важные и неотложные дела. Мог бы отправить доверенного человека, но нет, явился лично. Я немного, честно говоря, растерялся. Это там, на западе, я эль, пугающе неизвестным образом угрожающий устоявшимся порядкам. Там меня боятся, остерегаются, ненавидят, любят и почитают. Там меня принимает лично Его Величество, со мной договаривается Орден, разговаривает Храм. А здесь? Я – бывший контрабандист, официально изгнанный из семьи. Здесь мои инопланетные заморочки никого особенно не волнуют. С Садухом, конечно, меня много чего связывает, но и друзьями мы никогда не были – он бывший староста нескольких хуторов, превратившийся в почти самовластного хозяина этих земель на краю мира, я – бывший мун, принятый в его семью по сугубо практическим соображениям, позже по таким же соображениям из нее изгнанный. Наши отношения всегда основывались на взаимной выгоде, меркантильном интересе, но вот надо же я был рад ему, как старому другу. И что самое интересное, он был единственным человеком на планете, кроме моей скелле, которому я доверял. Вероятно, потому, что прекрасно понимал его. Но вот то, что он явится лично, не предвидел.

Основные завалы на утесе к появлению Садуха я уже разобрал. Обгоревшая древесина, благоухая сандалом и можжевельником, высилась парой массивных стопок. То, что невозможно было использовать, безжалостно отправилось под обрыв, вместе с огромным количеством горелого мусора, прижизненное назначение которого зачастую установить уже было никак нельзя. Пользуясь уцелевшим кристаллом соды, я расхаживал по тому, что было когда-то полом мастерской, изображая памятных мне земных дворников, вооруженных агрегатами для сдувания павшей листвы. С той только разницей, что магия легко сдувала и вполне себе массивные бревна. На освободившуюся площадку, разлинованную уцелевшими лагами, я набросал кровельных досок, почему-то переживших атаку лучше полов, и водрузил палатку, когда-то принесенную мной и Аной с Земли.

Садух повертелся, хмыкая и ворча, среди горелых остатков былой роскоши, проигнорировал палатку, хотя с любопытством ощупал ее ткань, и уселся на ступеньках уцелевшей лестницы, прятавшихся в тени небольшого кусочка крыши, пережившего нападение.

– Добрый ты человек, Илия. – глубокомысленно заявил он, возясь с пастилой. – Я бы за такое убил не задумываясь.

– Да ладно, Садух! А то я тебя не знаю! Ты два дня будешь ходить и думать.

– Потом все равно убью! – староста был непреклонен.

– Кого? Скелле?

Садух надулся, запыхтел, как чайник:

– Ну, допустим, скелле – это другое. Но кто-то все равно должен ответить, – не сдавался барон.

– Вот чего ты дуешься, Садух? Они ведь меня не хотели трогать. А ты сразу – смертная казнь!

– Как это, не хотели? Ты же сам сказал, что они первые напали?! Вон, самолет как обкорнали!

Я вздохнул. Тяжело признаваться, что в произошедшем есть твоя вина:

– Если бы я не стал их преследовать – ничего бы и не было. Ушли бы они вниз. Там узнали бы, что у нас перемирие. Самолет был бы цел.

– А дом?!

– Честно, Садух? Я ведь летел, чтобы деньги забрать. Какой это дом, если в нем никто не живет?

– Зря ты так, Илия. Дом там, куда ты кусочек своей души вложил. А я видел, что для тебя эта скала значила.

– Ладно. Проехали.

Староста, расправившись с первой порцией напитка, протянул мне ароматную кружку, взглянул остро:

– Деньги-то уцелели?

Я усмехнулся, кивнул:

– Все нормально. Что надо – все в целости.

Не хотелось рассказывать о далекой Земле, о том, что бывает так, что дом не самое главное и не самое важное в жизни. И уж точно я не хотел делиться тем, что всецело захватило меня. Тем более что мои планы шли наперекор воле монарха, Ордена, да и собственной семьи. Вот и получилось, что мой рассказ, честно говоря, вышел не вполне искренним.

Вечерело, общение перешло от прошлого к будущему – моему будущему.

– Значит, ты собираешься в Саутрим?

– Собираюсь. И надеюсь, ты мне поможешь.

Садух вздохнул:

– Чего тебе помогать? Еды сам купишь. Или чего для самолета надо?

– Да я не об этом. Понимаешь, у нас с Орденом вроде перемирия, – Садух, уже изрядно набравшийся орешка, выразительно хмыкнул, – но все равно, чем меньше они про меня будут знать, тем лучше. С другой стороны, у меня теперь вроде семья, ребенок, супруга нервная – чуть что сожжет все на хрен, а оно надо? Короче, я хочу, чтобы все знали, что я жив и здоров, но, чтобы никто, кроме Уров, не знал, где я. Да и им, а точнее супруге, по большому счету многого знать не надо. Главное, что здоров, путешествую, скоро буду.

– Туфта. Супруга твоя, насколько я знаю, не дура.

– Садух! Мне не надо, чтобы они верили – надо, чтобы понимали, что это моя туфта, что это я так неуклюже вру – сам живой и довольный жизнью. Главное, чтобы знали – я вернусь.

Садух задумался. Молча отхлебнул, поддержать меня не просил – да в меня уже и не лезло, поерзал на ступеньках, откинулся на спину и заговорил, уставившись куда-то в темнеющее небо:

– То есть ты хочешь, чтобы я им от тебя письмо передал?

– Не передал, а передавал – время от времени.

– Я так понимаю, ты их заранее напишешь?

– Ага. На разной бумаге, разными перьями. И главное, я на них метку магическую повешу – такую, что, кроме меня, хрен кто сделает.

Садух вновь принял вертикальное положение, хотя и чувствовалось, что ненадолго:

– Подставишь ты меня. Твоя скелле явится, а она явится, и спросит – тут мне и кирдык! Я, знаешь ли, не люблю, когда меня скелле о чем-то спрашивают. Я их вообще… – Садух замолчал.

– Садух, дорогой, ты же не простой человек – знаешь, как такие дела делаются. Концы на себя точно не наведешь – я уверен. Ну, будут время от времени какие-то случайные люди доставлять сообщения, скажем, в резиденцию Уров в Арракисе. Что с них взять? Они сами не знают, откуда письмо. Им заплатили – они привезли. А я тебя с Самом познакомлю, – выдвинул я на ходу придуманный аргумент.

– Чего? С главным Уром? Оно мне надо?

– Подумай. У монарха ведь монополия только на Мау – за океаном ее нет.

– За океаном голодранцы живут. Они бы и хотели, да все равно нормально заплатить не смогут, – голос Садуха показался на редкость трезвым.

– Я бы не сказал. В Угле очень даже платежеспособная публика. Моя пастила для них была как подарок с небес!

– Угол не весь архипелаг, – Садух помолчал, задумчиво протянул, – хотя попробовать можно, – и вновь затих.

– Чего молчишь? – спросил я нахохлившегося старосту.

– Сам подумай. Ты улетишь, а вернешься ли – неизвестно. Такое уже бывало, если помнишь. Я подпишусь, свое дело сделаю, а твои обещания – когда еще сбудутся, – тон его был до невозможности деловой.

Я рассмеялся:

– Барон, давай я тебе письмо напишу для Сама – прямо сейчас. Уж поверь, он тебя примет!

– Как примет, так и пошлет! – уже веселей отреагировал мой собеседник.

– Садух, Сам человек практичный и опытный – если такая афера и возможна, то только с его помощью. Попытка не пытка. Возьмешься?

– Пиши, давай! Чего только не сделаешь ради старой дружбы!

3

Далеко внизу, затаившись среди высоченных деревьев, остался хутор Урухеле. Над головой висел привычный для этих мест слой облачности. Мохнатые темные макушки леса, казалось, почти утыкаются в него, но я знал – еще немного, и деревья отпустят меня и мой самолет, а облака так и останутся висеть светло-серым ковром над головой – испытывать их по высоте я не собирался. Вместе с хутором исчезали последние следы груза, еще недавно тяготившего мою совесть. Дороги назад не было, все, что можно сделать, я сделал, машина готова, продукты и деньги погружены, тылы, я надеялся, зачищены. Впереди путь, который должен привести меня к храму, точнее, к его далекой копии на другой стороне планеты. Я не мог сказать, что сделал выбор, на самом деле, за меня его сделала моя природа – природа инженера. Не знаю, что хочет храм, не знаю, что там произойдет, чего боятся скелле, но определенно знаю, что просто не могу пройти мимо! Душу наполняло блаженное ощущение свободы – даже выбор пути делали не обстоятельства или обязанности, а я сам. Подо мной лежала уже не совсем чужая планета, а впереди ждал артефакт настоящих инопланетян – не просто инопланетного разума, а могущественной цивилизации, способной перебрасывать целые народы между далекими мирами. Более того, он готов был давать ответы на бесчисленные вопросы, терзавшие меня после нашей короткой встречи. И наконец, где-то в глубинах местного океана скрывалось нечто, не менее могущественное, но притом молчаливое, и я надеялся, что храм хотя бы знает, что это.

Надо сказать, что кустарный ремонт, которому подвергся мой самолет, неожиданно весьма положительно сказался на его летных качествах. Могучие лапы с лыжами, служившие ему надежной опорой при посадках, были вынужденно ампутированы, и теперь машина, оставшаяся с куцыми обрубками, внезапно обрела легкость, увеличенную скороподъемность, улучшила маневренность и общую скорость. Лишний вес и изрядное сопротивление – вот плата за избыточную прочность. Правда, все имеет свою цену, и теперь мне предстояло относиться к посадке, как к ювелирному маневру, и тщательно выбирать места для будущих стоянок.

Привычно загудела обшивка под потоком воздуха, засуетился в районе шеи легкий сквознячок – кроме всего прочего, пришлось удалить разбитую в боях примитивную климатическую систему и заклеить незапланированные отверстия смолой. Но, несмотря на все усилия, салон на ходу сквозил из всех щелей, и это вернуло мне живое ощущение полета, как во времена первого самолета, когда никакой закрытой кабины не было и в помине. Это было не страшно – на этот раз перебираться через горы я не собирался. По уже однажды проторенной дороге я решил обойти могучий хребет с юга, обогнув над морем его, обрывающиеся темными утесами в соленые волны скалы. Дорога долгая, но уже пройденная однажды, а потому намного более безопасная.

Пустое кресло справа вовсе не напоминало мне об оставленной супруге, а дарило удобное место для воды, провизии и кучи разнообразных мелочей, вроде трубы или рюкзака, позволявшее не протискиваться по любому поводу назад. Никакой навигацией я пользоваться не собирался, так как сама география не дала бы сбиться с маршрута – слева непроходимые горы, справа утесы и обрывы рифта Облачного края. Я могу держаться любого из этих ориентиров и рано или поздно выйду к океану. Прошлый раз, когда я возвращался этим путем из путешествия на восток, он занял у меня три дня с многочисленными остановками. Учитывая, что местные сутки были около двадцати восьми земных часов продолжительностью, а средняя скорость самолета вряд ли превышала сто километров в час, можно было управиться и за меньшее время, если не искать посадки всякий раз, как пришло время оправиться или перекусить. И опыт нашего перелета через океан давал мне такую надежду. Правда, тот же опыт настойчиво отговаривал от попытки своего повторения, тем более что там, на мелководье утонувшего западного континента, кто-то должен будет охранять мое тело, пока я буду общаться с храмом. Да и сама процедура визита в затонувший артефакт с самолета пугала, если была, вообще, возможна. Я не исключал того, что придется погружаться под воду, чтобы установился контакт, – это еще предстояло выяснить.

Так или иначе, но без помощи со стороны мое предприятие опасно и бессмысленно. Именно поэтому я и лечу в Саутрим. Местные скелле гораздо более ортодоксальные, по сравнению с орденом на западе, открыто объявили, что останутся верны древнему слову и поддержат эля на его пути – то есть меня. Что стояло за этими заявлениями, к тому же дошедшими невнятными слухами, тоже еще предстояло выяснить.

Просвет между лесом и облаками впереди перегородили темные столбы серого тумана – дождь. Как же он мне надоел! Я начал забирать правее к открытому простору долины, обходя непогоду и понимая, что, как обычно, этой планете плевать на мои планы и расчеты.

Прошли два дня. Уже отступили за спину отроги Великих гор, уже давно самолет болтал морской ветер. Побережье постепенно понижалось – где-то впереди таился знакомый город Саутрим, под брюхом бесконечной чередой проносились барашки волн. Океан на юге, несмотря на солнечную погоду, штормил. Накопилась усталость, не терпелось поскорее добраться до цели, и одновременно я чувствовал себя отдохнувшим – отдохнувшим от навязанных извне или выдуманных самим собой обязательств – неважно. Просто дорога не оставляет тебе большого выбора – ее надо пройти, и все. И человек, постоянно решающий, что делать, наконец, расслабляется – выбор уже сделан.

Мелькали суда. Почему-то большая их часть шла на запад, но довелось обогнать и пару тяжелых торговцев, очевидно, ползущих в порт столицы востока. Про себя я решил действовать осторожно. Никаких посадок посреди толп любопытных горожан – использую уже знакомый мне район древнего города, вернее, его останков. Прогуляюсь ножками до известной мне обители, послушаю, что говорят люди на улицах. Да и сумку с деньгами следовало припрятать – меня беспокоило давно забытое с Земли чувство, когда довелось первый раз в жизни оставить мой первый автомобиль на улице. Трудно было просто уйти по делам, не обернувшись. Так и здесь – я снова был один, и предстояло оставить самолет на какой-нибудь заброшенной крыше. А, если уж так, то чемодан с деньгами, правами и документами я в нем точно не брошу. Я ухмыльнулся. Жизнь на Земле отсюда выглядела полузабытым цветным сном, ее страхи и волнения ощущались несерьезными, как детские переживания на фоне взрослых забот. Это, конечно, было не так, но и артефактов инопланетян там тоже не было, как и личного самолета, работающего на преобразовании энергии материи, ускользнувшей от лап черной дыры.

Заметив знакомые места, я заблаговременно сместился в сторону от моря – так самолет было гораздо труднее обнаружить, а над древним городом заметить место его посадки мог разве что случайный турист. Надеюсь, что таких в Саутриме по-прежнему не водится.

Мелькнул знакомый ручей. Я, поначалу решивший положиться на скелле, все-таки не выдержал и, заложив широкую дугу над прибрежными зарослями, напоминающими сверху серебристый укроп, вернулся к лесу из гигантских брокколи, рассеченному извилистой трещиной, мерцающей бегущей водой. Торчавшие из-под земли каменными спинами равнодушных великанов округлые скалы предсказуемо оставались на месте, и, когда я с осторожностью посадил свою коротконогую птичку на знакомый валун, гранитная площадка встретила меня сохранившимися колышками, забитыми когда-то мною в расщелины для привязывания самолета.

Мое тайное убежище. Неприметное, в отличие от громады утеса в Облачном крае, и спокойное. Я сбросил сандалии и зашлепал босыми ногами по теплому камню, перескочил на соседний валун, разбрызгал прохладную воду маленькой речки и устремился к небольшому нагромождению камней, прятавшемуся под навесом широких деревьев с почти непроницаемой кроной – старому тайнику.

Внутри все осталось нетронутым – вещи, оставленные мной перед возвращением, ничуть не изменились. Как были ненужными, так ими и остались. Вот только компанию им на этот раз должна была составить весомая сумка с деньгами, которую вряд ли можно было назвать бесполезной, но и таскать с собой такой груз я посчитал небезопасным. Часть денег я, можно сказать, конвертировал, и к сумке добавилась еще одна, наполненная отборной пастилой из чистого орешка, купленной у Садуха. Надо сказать, что последний этой маленькой привычной контрабанде обрадовался гораздо больше, чем моим обещаниям перспектив покорения далекого архипелага за океаном. Садух – товарищ весьма практичный, и полученная немедленная прибыль, а платил я ему, естественно, с изрядной наценкой, стала гораздо более весомым аргументом к выполнению неохотно взятых им обязательств, чем соблазнение переговорами с неясным исходом. Для меня же эта пастила служила своеобразной страховкой на случай, если моих финансов не хватит на задуманное. Продать ее я всегда успею – тем более что у меня здесь есть партнер, который мне кое-что, как я считал, должен.

Как-то все получилось обыденно и просто – бросил на каменный уступ в расщелине кожаный баул с целым состоянием, зачем-то набросил сверху старую тряпку и выбрался наружу. Все! Можно лететь дальше. Однако магия места меня сразу не отпустила, и я позволил себе не торопясь перекусить бутербродом из подсохших лепешек и вяленого мяса, сидя на теплом камне в тени ничуть не изменившегося старого знакомого – огромного не дерева, накрывшего своим зонтиком, сросшимся с такими же соседями, изгиб речушки и прибрежные камни. Грелись на солнце скалы, прозрачная вода бежала мимо их мокрых оснований к морю, молчал за спиной сумрак таинственного леса, а я жевал надоевшую за время полета еду, запивая ее раствором пастилы из набранной прямо под ногами воды, и думал, что, возможно, это последние мгновения спокойствия и безопасности.

К Саутриму подошел с опаской, со стороны останков древнего города. При ярком свете тропического солнца я обнаружил, что они, на самом деле, протянулись гораздо дальше, чем представлялось в прошлый раз – просто проходы между блоками древних по окраинам густо заросли лесом, скрывавшим масштабы. Я помнил, сколько времени и усилий пришлось потратить раньше, чтобы найти дорогу от выбранной для посадки крыши до прохода между блоками. У меня не было ни малейшего желания в одиночку повторять опыт блуждания по неизведанным тоннелям и ходам древнего города, поэтому, не блистая оригинальностью, я нашел место, где останавливался в последний раз, и бережно посадил самолет на внешне не изменившуюся крышу.

Разгар дня в тропиках. Я выскочил из мгновенно нагревшейся кабины на сухой пыльный бетон. Это принесло мало облегчения – жгучее солнце тут же вцепилось в мою лысину, как раздраженная псина в штанину незнакомца. Надо было срочно перебазироваться под защиту перекрытий, и следующие полчаса я потратил на спешную переноску моих пожитков на этаж ниже. Когда в знакомом углу выросла немаленькая куча из ящиков и мешков – бедный самолет вынужден был все это таскать, я уже взмок и выдохся. Спрятаться от палящего солнца под капюшоном оказалось невозможным, ведь для этого пришлось бы нацепить парадный халат. Да и сам капюшон не годился для условий юга – я с тоской вспомнил подобие сомбреро, которое таскал здесь раньше. Где оно теперь? Осталось за океаном? Или было выкинуто за ненужностью и ветхостью? Как бы там ни было, первая цель определилась – мне нужна шляпа! Я усмехнулся – первоначальные планы такого не предусматривали. Реализация задуманного, как обычно, пошла по непредусмотренному сценарию. Мелочь, конечно, но и знак тоже. Планировщик, блин!

Я аккуратно отобрал то, что могло понадобиться в первой вылазке: труба, планшет, бутылка с водой, немного денег и пастилы, кристаллы, трость для них же, еще несчетное количество мелочей. Как результат – рюкзак за спиной ощутимым грузом прочно прилип к взмокшей спине.

Со всеми предосторожностями нырнул в знакомый проход и немного спустя выдохнул с облегчением – намеренно или нет, но в толще блоков древнего города отличная вентиляция дарила прохладу и свежий воздух – по крайней мере, в главных тоннелях. Дорогу я отлично помнил, путь вниз не составлял больших трудов, был пустынен, и я расслабился – казалось, что в сердце уснувшего города уже ничего никогда не изменится. Эта предсказуемость, скорее всего кажущаяся, дарила ощущение безопасности.

Широкая щель между блоками ослепила солнцем и захрустела бетонным крошевом под сандалиями. Немного изгибающаяся дорога вывела на знакомый перекресток, потом еще один. Справа оставался проход, который мы никогда не использовали, так как он выходил к береговому лесу немного дальше от нового города, но в этот раз я соблазнился удачно накрывшей его тенью и, обогнув кучу мусора, нырнул в расщелину, чтобы через несколько шагов вздрогнуть от неожиданности и замереть, когда мне навстречу из небольшой дыры сбоку выскочил невысокий темнокожий парнишка. Тот испугался не меньше меня, очевидно, не ожидая встречи, замер и оглянулся назад. Уже придя в себя после неожиданности, я кивнул ему и двинулся было дальше, когда послышался шум, и вслед за незнакомцем из той же дыры выскочила компания трех парней постарше. Они выбирались по одному, озирались и замирали, уставившись мне во след. Никакого желания общаться не было, и я зашагал дальше, изредка оглядываясь. В спине свербело от взглядов, уши ловили негромкие голоса, раздался шум, как если бы из неприметной дыры вылез еще кто-то, и меня окликнул резкий голос:

– Эй! Лысый!

Не обернуться было нельзя – других лысых тут точно не было. Боже! Да тут целая демонстрация – пятеро, среди которых выделялся появившийся последним парень постарше, лет тридцати, если мерить возраст земными годами. Я остановился, вглядываясь. Ну, скажите на милость, что могли делать столько молодых мужчин – пусть один из них и выглядит слишком молодо, в этих пустынных развалинах? Вряд ли просто гуляли – не тот возраст, не подростки. Такие гуляют всегда с целью – конкретной или общей, как разведка, например.

Прямо хрестоматийный сюжет! Не хватало только просьбы закурить. Так как табака на Мау не знали, да и, вообще, не изобрели обычая вдыхать дым, знакомого по земной жизни и кино вопроса не последовало, но сути это не изменило.

– Заблудился, что ли? – миролюбиво спросил старший и кивнул своим приятелям, после чего те не спеша двинулись в мою сторону. Впрочем, красивого выхода не получилось – виной тому были кучи обломков, жавшиеся к стенам расщелины, от чего незнакомцы были вынуждены держаться извилистого прохода.

Я молчал, чертыхаясь про себя. Надо же вляпаться там, где и людей то не бывает. Рука нащупала в кармане шарик с кристаллом, я вытащил его и посмотрел на знакомые бороздки – сода. Непроизвольно пожал плечами – какая разница? Отведя в сторону источника руку, бережно провернул шарик в пальцах. Нет времени на трость, а она нужна – без нее тень от источника слишком резкая, слишком отчетливая и оттого болезненная. Непроизвольно поморщился, привыкая к заполняющему тело жару.

– Чего это у тебя? – мои движения заметили. – Чего молчишь, Лысый? – старший среди парней забрался на гряду обломков позади и уставился на меня с такой довольной улыбкой, как будто встретил старого приятеля. Подражая ему, на кучу щебня с другой стороны забрался тот молодой парнишка, которого я встретил первым.

– Ребята, шли бы вы своей дорогой, – наконец, выдавил я из себя сдавленно от напряжения, с которым приходилось усмирять воздействие тени, – переборщил немного, ну, да ладно, потерпим.

– Так мы вроде на ней. А ты? Я же спрашиваю – заблудился, что ли? – старший, услышав мой задушенный голос, заулыбался еще искреннее. Парни, которые все это время не спеша приближались, оглянулись на своего вожака – в этом не было сомнений, и уставились на меня похожими довольными улыбками. Один – темнокожий, но не очень, вероятно, метис, как и многие на востоке, остальные – мало чем отличаются от уроженцев долины Дона. Отличали их, пожалуй, только очень короткие стрижки – еще немного, и будут, как обитатели Угла, бриться наголо. Ну и чем зацепила их моя лысина?

Жар тонкой струйкой потек на пыль и щебень старого прохода. Там, куда широкой полосой падала его тень – мысленно именно так я это себе представлял, взметнулись навстречу приближающейся тройке пыль и мелкие камушки. Последние застучали частой шрапнелью по груде обломков, на которую как раз взбирался один из незнакомцев, заставив того заполошно метнуться назад под защиту, прикрываясь локтем вскинутой руки. Частые щелчки и треск бетонного крошева затихли – все, что могло, сдул из зоны своего воздействия приложенный импульс, лишь пыль, по-прежнему взметаемая потоком воздуха, чертила на грунте уже ясно видимую простым глазом дугу, которая на глазах светлела, очищаясь. Парни, похоже, замерли – я, сосредоточенный на том, чтобы не сбросить, не слить весь накопленный жар одним махом, почти не следил за ними. Полюбовавшись своеобразным аналогом ветродуйки и заметив, что перенаправленная энергия источника цепляла теперь лишь воздух, я медленно двинул активную зону вперед, заставив наполниться проход перед ней взметнувшимися мелкими и крупными обломками и пылью. Последняя вела себя странно – она вставала невысоким валом прямо за расширяющейся дугой воздействия и тут же бессильно опадала, лишь слегка влекомая слабыми остатками побеспокоенного воздуха впереди. С каждым новым сантиметром продвижения ее количество росло, придавая все больший объем и телесную плотность клубящемуся облаку. Зрелище оказалось эффектным – было ощущение, словно по неширокой извилистой дорожке медленно ползет невысокий клубящийся вал из пыли, упреждающе стреляющий каменными снарядами и щебнем.

Ж́ара, несмотря на мои усилия, оставалось еще слишком много, и, заставив наползающую волну облизать подножие той кучи, за которой прятался ближайший незнакомец, я рывком перевел фокус высоко в воздух, с облегчением сбросив туда мучительную ношу. Воздух в нешироком проходе словно вздохнул, вторя мне, я успел заметить отшатнувшихся парней поближе, пытавшихся удержаться на ногах, и взметнувшуюся одежду на их главаре подальше, как оказалось, все это время стоявшем замерев на месте.

Эффект от моей демонстрации оказался схож с тем, что я однажды уже наблюдал в исполнении Армвара, подручного местного дельца Сурха – обреченность и ощущение неизбежного ужаса, накатывающего на молодых, здоровых и уверенных в себе мужчин. Правда, предводитель случайных встречных вряд ли мог похвастаться опытом и хваткой матерого делового, тем не менее его вид живо напомнил мне те давние события – бледное лицо, оцепенение, и ни малейшей попытки что-либо изменить. Помню, как это бесило меня в тот раз – моя природа и земное воспитание восставали против такого безволия! Может, я не прав? Возможно, так было от того, что Земля не знала скелле. Кто знает, как бы реагировали самые бесстрашные земляне, понимая, что все бесполезно – это конец. Причем, судя по тому, что о скелле знал я, самым страшным было то, что этот самый конец мог быть отсрочен волею повелительницы, пожелай она, к примеру, допросить невежу или просто позабавиться. А возможно и другое – возможно, это Мау, несмотря на постигшую его катастрофу, не ведало опыта бесконечных кровавых войн, что ковали из части землян воинов – людей, изначально приготовившихся к смерти, в первую очередь своей.

Я немного постоял, рассматривая потерявших былую решимость противников. Накатывало ощущение усталости – долгий перелет, утренняя суета, посадка. Возбуждение от близости цели медленно отступало, оставляя пустоту и желание покоя. Эти, вот, еще! Мне почему-то было неприятно разглядывать их побледневшие лица и выпученные глаза, и я отвернулся, спрыгнул с невысокого мусорного отвала, на котором меня остановили, и не спеша двинулся дальше по проходу, в конце которого уже маячил высоченный береговой лес и блистало что-то ослепительно синее – то ли небо, то ли море.

4

Саутрим не изменился и уж точно не заметил расстроившей меня стычки в древнем городе. Береговой лес кипел жизнью – торговля, коммерция, лавки, лавки. Однозначно доминировали заведения на одну тему – пожрать! Но хватало и прочих, так что очень скоро я достиг своей цели номер один – купить местный аналог сомбреро. Нацепив творение саутримских шляпников, я словно исчез – косые взгляды, то и дело царапавшие мою лысину, сменились обычным торгашеским интересом. А вскоре, как мне кажется, я обнаружил и причину этому – в тени широкого и длинного навеса стояла группа бритых наголо парней весьма характерного вида. Их манеры, нарочито уверенное поведение, оценивающие хозяйские взгляды, то, как посторонние старательно обходили приватизированный ими кусок тени, живо напомнили мне сюжеты из рыночной жизни давно минувших на Земле девяностых. Ясно! Бритые против стриженых. Если есть бандиты, значит, есть и то, что их кормит. Скелле, очевидно, на них плевать, а раз власти терпят – значит, их устраивает.

Про себя я сделал вывод – в местных реалиях я, очевидно, не ориентируюсь, а потому всяко лучше будет не нарываться. Обогнув по широкой дуге приметную компанию, сразу направился к своей цели – новому городу, и таящемуся под сенью небольшой рощи монастырю. Страсть, которая вела меня, не давала покоя – сил и терпения для вдумчивых действий не осталось.

Довольно быстро добрался до слепящего белыми стенами и крышами района и, недолго пропетляв по его лабиринту – идея улицы так и не оформилась на Мау, я оказался в знакомой роще. Все те же паломники, те же стены резиденции скелле, лишь солнце, уже устремившееся к горизонту, расцвечивало густую тень длинными оранжевыми полосами. Двери были открыты, и жидкая цепь людей, нуждавшихся в услугах ордена, тянулась, извиваясь между могучих стволов приземистых растений, накрывавших пространство вокруг высокой и плотной кроной, казавшейся единым целым – да, кто знает, может, она такой и была на самом деле.

Ко входу я подошел беспрепятственно. Никто не обратил на меня особого внимания. Люди были погружены в собственные заботы и терпеливо подчинялись ленивому ритму очереди, задаваемому молодой скелле, застывшей с невозмутимым и немного усталым видом у входа. Девушка, худенькая и неброско одетая, – так вот сразу и не скажешь, что скелле, если бы только не характерное отстраненное выражение симпатичного лица, уже немного испачканного высокомерным презрением. Она молча бросала взгляд на очередного страждущего, делала какие-то свои, скрытые выводы и в зависимости от них ленивым движением руки переправляла того в правую или левую от входа галерею. Пока я брел, озираясь к резиденции, скелле лишь раз направила какую-то согнутую бабку направо, трое женщин и пожилой мужчина один за другим исчезли в видневшемся мне левом проходе. Как посетители покидали здание, было не ясно – скорее всего, имелась где-то еще одна дверь, однако от входа ее не было видно. В очереди царил образцовый порядок и спокойствие – не орали даже многочисленные дети, влекомые их родителями или родственниками. Власть скелле ощущалась почти физически, как внезапная тишина посреди огромного сборища разношерстных и разновозрастных посетителей.

Девушка не обратила на меня никакого внимания, лишь мельком мазнула недовольным взглядом. Стоявшие ближе ко входу немного заволновались, косясь с удивлением, но никто ничего не сказал. На секунду замерев, я вслушался в разыгравшийся звон в ушах, рассматривая нехитрую процедуру первичной сортировки больных. Откуда-то выскочило внезапное желание уйти, отложить визит на пару дней, погулять, отдохнуть, осмотреться. Все же, как ни крути, но скелле умудрились поставить мне отличную прививку от общения с им подобными, и моя собственная супруга ничуть не изменила неосознанную реакцию, испытываемую мной при вынужденном общении с этим племенем. Даже тот факт, что я приобрел частичный иммунитет от их воздействия, не мог заглушить памяти той боли. Первое впечатление, знаете ли, оно очень крепкое – тем более такое, как у меня.

Тем не менее страсть была сильнее. Манящая загадка, шанс, который мало кому выпадает, ее масштабы – все это поглотило меня, заставив, как я надеялся, на время бросить семью. Мне нужно в храм, и мне нужна помощь. Стряхнув мгновенное оцепенение, я посмотрел на по-прежнему не обращающую на меня никакого внимания девушку и негромко произнес, поздоровавшись по так и не выветрившейся земной привычке:

– Здравствуйте. Меня зовут Илья, и я хотел бы увидеть Тауту.

Взгляд в упор темных глаз, небрежное касание искусства – я стерпел, хотя меня тут же начало потряхивать. Скелле жестом остановила очередь, от чего все поблизости уставились на меня.

– Кто тебе назвал это имя? – к счастью, первичный осмотр, видимо, удовлетворил привратницу, и ноющие тени магии больше не касались меня жаркими покрывалами.

– Она и назвала. И просила при первой возможности связаться, – я улыбнулся как можно дружелюбнее, хотя, учитывая блуждающий по моему телу жар, не поручился бы за результат.

– Сядь там! – повелительный жест рукой, и скелле невозмутимо вернулась к своему занятию.

Ничего не произошло, воцарился все тот же, лишь на мгновение тронутый мной властный порядок, но обнаженными, воспаленными касанием искусства нервами я почувствовал, как она что-то как будто шевельнула перед этим. Ну и отлично! Я чувствовал, что мне и самому стоило бы отойти в сторону. Надо куда-то спустить, не привлекая ничьего внимания, этот неприятный озноб пополам с жаром, то накатывавший на голову, то опускавшийся к ногам, от чего казалось, что почва под ними должна была дымиться. Неосознанно я ждал, как с минуты на минуту кто-нибудь закричит – смотрите, у него ступни горят!

Немного деревянным шагом двинулся туда, куда мне безапелляционно указали, и уселся, насилуя плохо гнущиеся ноги, под широченным стволом дерева, ощупав утрамбованную сотнями задниц площадку. Очередь поглядывала удовлетворенно – нарушивший ее ритм чужак изгнан, скелле, вообще, не обращала на меня внимания, и я решил, что, если по чуть-чуть, можно попробовать избавиться от последствий непрошеного вторжения.

Закрыв глаза и отгородившись от любопытных, я начал очень медленно, по капле, греть и без того опаленную тропическим светилом почву, стараясь захватить как можно более широкую площадь – не дай бог еще плавиться начнет или даже просто задымится!

Казалось, что просидел так довольно долго, хотя так до конца и не избавился от неприятных ощущений – еще бы чуть-чуть, еще немного, когда почувствовал – что-то изменилось. Женский голос негромко вскрикнул совсем рядом. Открыл глаза. Передо мной стояла, загораживая вход в резиденцию с головой очереди и девушкой привратником, незнакомая скелле в темной одежде. Женщина прикрывала рот рукой, как будто душила услышанный мною вскрик. Я торопливо осмотрелся – вроде ничего нигде не парит и не плавится, хотя и пованивает как-то подозрительно, но народ в очереди уставился скорее на незнакомку, чем на меня. Оно и правильно – она скелле, а я просто мутный мужик.

Сидеть в присутствии дамы было неловко, и я поспешил подняться. Возможно, сделал это слишком резко, возможно, тому были иные причины, но скелле попятилась, все также закрывая рот одной рукой и положив другую на грудь. В ушах звенело, остатки озноба давали о себе знать, и было ощущение, что я говорю из глубины пустого аквариума:

– Здравствуйте.

Было заметно, как тренированная воля скелле брала свое: разгладилось под маской невозмутимости лицо, руки опустились, женщина выпрямилась. Я ждал предсказуемых вопросов, но она внезапно отступила еще на шаг, от чего стали видны широко открытые в изумлении, совершенно детские глаза привратницы, вынырнувшие из-за плеча моей визави, а в следующее мгновение с достоинством склонила голову.

– Орден верен своим обетам, эль! Мы рады видеть тебя в нашем доме.

Она не стала дожидаться моей реакции, повернулась и приглашающе подняла руку. Но направились мы, вопреки моему ожиданию, не в распахнутые двери, а куда-то вдоль стены резиденции. Я послушно зашагал следом, провожаемый сотней глаз – застывшая очередь и вдруг показавшаяся просто удивленной девчонкой скелле у входа.

Моя сопровождающая молчала. Я топал позади и чувствовал, что начинаю расслабляться. Кажется, выбор был правильным. Если кто и поможет мне, то это будет вот этот осколок древности, сохранивший верность таким же древним клятвам на далеком уцелевшем востоке.

Сразу же за ближайшим углом, украшенным традиционной массивной башней, обнаружилась небольшая дверь. Скелле остановилась, сделала знак подождать, я почувствовал, как шевельнулось рядом со мной искусство.

– Минуту, эль, – бросила на меня взгляд, явно чего-то ожидая, моя спутница.

Я, немного взбудораженный очередным касанием, мучимый остатками не до конца выветрившегося жара, чувствуя, что ожидание затягивается, спросил:

– Позволите? – немного отставил руку в сторону. – Мне надо на минутку.

Сказал, увидел удивленный взгляд, сам почувствовал двусмысленность, немного смутился, но вместо объяснений просто торопливо сбросил остатки теней на подходящий камень, торчавший неподалеку. Ничего не произошло. Разве что дрогнул нагретый воздух над булыжником, да что-то отчетливо треснуло – все! Я же, наконец-то, очистил восприятие реальности от непрошеных ощущений. Задевающее мою голову солнце привычно жгло кожу, мурашки озноба стремительно исчезали в духоте длинной рубахи, ничто не бродило под кожей разбуженной волной – блаженство!

Всмотревшись в обеспокоенные глаза спутницы, счел нужным пояснить:

– Гораздо легче, когда вы не обращаете искусство на меня, – я поморщился, вспоминая ощущения, – это немного неприятно.

– Неприятно? – отозвалась растерянная скелле, маску невозмутимости которой терзало пробивающееся любопытство, когда дверь щелкнула и открылась.

– Ну да, – я не нашелся что ответить, глядя на свою сопровождающую и на явно удивленную красивую молодую женщину, уставившуюся на меня из открытого проема, – здравствуйте!

Из окна почетного третьего этажа башни открывался вид на один из внутренних дворов резиденции ордена, украшенный теперь шедевром машиностроения – моим летающим сарайчиком. Операция по его перемещению под укрытие могучих стен и, что более важно, под опеку могучего ордена заняла целую ночь. Несмотря на свою приверженность данным их далекими предками обетам, местные ни в коем случае не желали, чтобы над городом сновал летающий вызов установленным правилам, а потому пришлось вспомнить опыт ночных полетов над Саутримом вместе с Аной и Виутихом. Надо сказать, что эхо тех давних событий все еще звучало в стенах резиденции. На мое счастье, тогда погибло старое руководящее крыло местного ордена, и занявшее освободившиеся посты молодое поколение в чем-то было признательно, если не сказать больше, моей сомнительной победе.

Я с настороженностью относился к такой готовности всячески помочь, которую, несмотря на прошлые счеты, выказывали местные скелле. Они демонстративно возлагали вину за все жертвы, виновником которых я невольно стал, на погибших, обвиняя последних в нарушении Устава и присяги. И хотя формально ко мне не было никаких претензий, настороженность оставалась. Их сестры ведь не просто проиграли – они погибли. Так или иначе, это было чье-то горе. И я совсем не хотел проверять его глубину на собственной шкуре. Поэтому настойчивое предложение переправить пепелац в резиденцию я поначалу воспринял не просто с опаской, а даже с некоторым удивлением. Казалось, что вот они – вскрылись тайные намерения старых недругов. Но все закончилось как закончилось – самолет под надежной охраной, а я томлюсь в комфортном ожидании визита старшей сестры. Последняя уже извещена и торопится, но даже самая быстроходная яхта не мой самолет. Да, кстати, Тауту я не увижу – она далеко на севере, да и ее положение в ордене – а она из старых, этому не способствует.

Собственно, внутренних дворов было всего два. Один служил чем-то вроде публичной приемной, второй был закрыт для посторонних. Тот факт, что я теперь мог свободно гулять здесь, зримо демонстрировал мое исключительное положение. Впрочем, пользоваться представившейся возможностью я не торопился – всякий раз выбираясь туда, я неизменно оказывался под перекрестным огнем любопытных взглядов не только прислуги, но и, собственно, скелле, что, несмотря на предупреждения, каждый раз заканчивалось одинаково – меня, что называется, пробовали слабыми касаниями искусства. Устав кипятить окрестности, я решил, что с меня достаточно, и теперь присматривал за моей летающей драгоценностью, как принцесса-затворница, из окошка башни. Впрочем, моей свободы никто не ограничивал, и я много времени проводил в городе, осваиваясь и собирая информацию.

Над черепичными крышами галерей, соединявшими строения резиденции, отлично просматривался океан, длинная загнутая коса, уходившая каменистым волноломом глубоко в его сверкающую солнечными бликами даль, и расположившийся между косой и южным берегом континента рейд, на котором останавливались все приходившие в Саутрим суда, прежде чем портовые власти города позволяли им занимать освобождающиеся места в нешироком частоколе причалов. Сейчас в знакомой шахматной композиции рейда появилась новая фигура – небольшая, явно построенная для скорости, а не для вместимости яхта, вся выкрашенная в белый. Похоже, старшая сестра торопилась и прибыла явно раньше объявленного мне срока. Придется спуститься, спросить, когда будет встреча и как долго ждать. Я не хотел сидеть привязанным, пока местное начальство решит, что готово дать мне аудиенцию.

Однако никуда идти не пришлось. Я еще рассматривал судно, когда позади мягко постучали. Дверь открыла знакомая служанка – пожилая добродушная тетка, ухаживавшая за комнатой и постояльцем.

– Илия, старшие пришли. Зовут вас, – тетка не признавала никаких «элей», что меня полностью устраивало.

– Куда идти, Эрсмена?

– Я провожу, – она на секунду застыла, рассматривая меня, недовольно поморщилась, но больше ничего не сказала, молча встав за порогом открытой двери.

– Чего не так? Постричься надо? – поинтересовался я, протискиваясь в коридор.

Эрсмена хихикнула, но промолчала и двинулась впереди, показывая дорогу. Такая молчаливость была не очень характерна для нее, и я решил, что, видимо, визит старших – кстати, почему множественное число, заставляет ее быть сдержанной.

– Эрсмена, а почему «старших»? Разве сестра не одна? – спросил я в спину моей спутницы, спускаясь следом за ней на верхний уровень галереи. Видимо, начальство располагалось в той башне, которая занимала самый дальний угол резиденции, обращенный к океану.

– Одна, одна. Но резиденций много, в каждой есть еще своя старшая, – она немного помолчала, выскочив на освещенный синим небом переход, но не удержалась и добавила, – наша считается самой главной. С ней пришла ее подруга – старшая в Неруиле.

Я впервые слышал о таком городе. Или это был не город? Но больше ни о чем расспросить не успел – Эрсмена, что называется, передала меня с рук на руки невысокой невозмутимой скелле, стоявшей у двери в башню, поклонилась последней, стрельнула глазами в мою сторону и молча поспешила обратно.

Скелле дождалась, пока та удалится, и только после этого обратила свой взгляд на меня:

– Пойдемте, эль. Я вас провожу.

Иногда я находил очень удобным местный обычай не здороваться при встрече. Точнее, отсутствие обязательного ритуала. Поэтому просто зашагал следом, ничего не ответив.

Неназвавшаяся скелле довела до двери, открыла ее и посторонилась, пропуская. Я вошел и остановился на краю очень большой комнаты, даже зала, занимавшего почти всю площадь башни. Дверь позади тихо закрылась. Я оглянулся – один. В богато украшенном помещении, две смежные стены которого открывались просторным остеклением на юг и восток, никого не было. Океан притягивал взгляд, несмотря на то что его вид давно уже не был для меня чем-то новым. Из-за этого сам зал как будто исчезал, маскируясь за природным величием. Ближе к южной стене стоял круглый стол с тремя удобного вида креслами. Я подошел к нему, остановился, взявшись руками за спинку одного, но садиться не стал, ожидая хозяев и рассматривая впечатляющую панораму. Было тихо. На востоке морская гладь кучерявилась мелкими барашками и манила, разгладившая свои морщинки под укрытием грандиозной косы, глубокой ровной синевой на юге. Прекрасно просматривался весь новый город, слепивший глаза белыми крышами.

Отрылась широкая дверь в глубине помещения, и внутрь быстро вошли, почти ворвались две скелле. Одна – среднего роста, светлокожая, с фигурой, которую так ценят многие мужчины – налитые, почти пышные формы, так и не переступившие опасный порог, за которым теряется их женственность и привлекательность. Вторая – темнокожая, выше и суше, но с сильной аурой роковой женщины, заставляла вглядываться в свое лицо, несмотря на фонтанирующую соблазнительность своей спутницы. Обе довольно молоды и наполнены тем, что можно назвать здоровьем – наши предки говорили: «кровь с молоком». Я почувствовал, как мой внутренний самец подобрался, охотно поддаваясь этому очарованию.

Старшие, это, несомненно, были они, быстро пересекли зал, приблизились. Осталось ощущение, что темп задает светлая, а ее спутница, будь ее воля, охотно притормозила бы или, вообще, подождала, пока я сам приближусь. На ее лице, привычно невозмутимом для скелле, мелькали оттенки недовольства и даже некоторого смущения. Вторая, очевидно, главная, выглядела возбужденной и нетерпеливой, как если бы давно жаждала этой встречи. Ее взгляд показался странным – оценивающий и откровенный, как будто она усмотрела интересную лошадь на выставке коневодства.

– Эль!

Я поклонился.

– Меня зовут Лау. Я старшая сестра ордена, – представилась светлая, невозмутимо рассматривая меня.

– Очень приятно. Илья.

– Илия? – она нахмурилась, потом старательно повторила. – Ильия?

– Зовите меня, как вам будет удобно – я привык, – улыбнулся я в ответ.

Светлая невозмутимо кивнула, как если бы услышала очевидное, и продолжила:

– Это Ной.

Не дождавшись никакого продолжения, я кивнул темнокожей, споткнувшись о внимательный взгляд красивых черных глаз:

– Очень приятно, Ной, – и под отчетливый звон в ушах, упреждая шевеление теней очень сильных скелле, добавил: – пожалуйста, не касайтесь меня искусством. – всмотрелся в прищурившиеся глаза Лау. – Вы понимаете?

– Понимаем, понимаем! – чему-то усмехнулась она, оглянулась на свою спутницу и протянула руку, указывая на кресло, стоявшее напротив окна. – Присаживайтесь, Ильия.

Из опыта жизни на Мау я уже знал, что отодвигать кресло для женщин здесь не принято, поэтому просто дождался, когда мои собеседницы займут свои места, после чего сел сам. Сразу же стал ясен выбор со стороны старшей сестры: с одной стороны передо мной открывалась сверкающая солнцем панорама, с другой – лицо самой Лау, занявшей место напротив, пряталось в тенях. Я взглянул на Ной, замершую на своем кресле, та лучилась совершенно непроницаемым высокомерием, отчего казалось, что она как будто немного нервничает.

Вопрос старшей оказался неожиданным:

– А где же ваша супруга, бесподобная Ана? Как она отпустила вас одного? Мы здесь на востоке считаем, что эль – редкий гость, требующий особого присмотра.

– Возможно, с точки зрения скелле, это так. Не могу утверждать за прочих элей, но я предпочитаю сам выбирать дорогу. Кроме того, у нее много дел, в которых я мало чем могу помочь, как и наоборот.

Девушки переглянулись, почему-то ничего не ответив.

– Вы уже завтракали, Ильия? Орешек? – непривычно искажая мое имя, поинтересовалась Лау.

– Да, спасибо. Я сыт, но от орешка не откажусь.

Звон в ушах дрогнул, секунду спустя открылась дверь, через которую привели меня.

– Пастилы, – бросила мне за спину старшая, затем отмахнулась от невидимой собеседницы, – больше ничего. Иди.

Я немного привык к освещению и с удовольствием разглядывал красивых женщин, сидевших напротив. Учитывая, как давно я не видел жены, надо признать, что я находил себя слегка взволнованным. Мои собеседницы казались невозмутимыми, но шестым чувством я ощущал странный интерес ко мне. Странный – потому, что, несмотря на некоторое очарование, под воздействием которого я находился, отнюдь не считал себя образцом привлекательности. Тем более для таких женщин, как скелле. Да не просто скелле, а, можно сказать, элиты из элит – это круче, чем местный монарх, не помню, как его там. Смущало то, что я ощущал их интерес ко мне именно как интерес к мужчине, а не к загадочному межзвездному путешественнику. Вряд ли этому способствовала моя обгорелая лысина.

Принесли большую квадратную тарелку со всевозможными видами пастилы. Служанка наполнила бокалы и пристроила неподалеку крохотный столик с графином чистой воды. Девушки не торопясь выбрали то, что им нравилось, положив изящными деревянными щипчиками цветные кусочки в свои стаканы. Я совершенно не разбирался в цветах и сортах, представленных на тарелке, и наугад положил то, что, как мне казалось, более всего по цвету напоминало чистый орешек – точнее, пастилу из чистого орешка, и не ошибся.

– Любите чистую? – поинтересовалась внезапно глубоким голосом Ной, которая до того не произнесла ни слова.

– Да. И, между прочим, с вашей сестрой, Таутой, познакомился на этой почве.

– Забудьте, – неожиданно резко отозвалась Лау, – это была ошибка, и Таута за нее заплатила. Кроме того, вам следует знать, что на востоке несколько иные правила. Верхушка ордена вовсе не обязана принимать обет. Меня зовут старшей, но никогда не добавляют «сестра». Таута, да, она была монашкой, но не мы. Так что технически она нам не сестра, – она нахмурилась, посмотрела на меня и улыбнулась так, что я вновь заволновался, – это прошлое. Давайте лучше поговорим о будущем. Что привело вас так далеко от Арракиса, эль? Хотелось польстить себе, но мы ведь еще не были знакомы, – она опять смотрела на меня так, что я растерялся, казалось, что именно наше знакомство для нее важнее истинной причины моего визита.

Все-таки пастила была не вполне чистой – вода в моем стакане приобрела вид топленого молока, и я слегка отпил получившееся – странно, но это напомнило мне кофе с молоком. Пожалуй, надо узнать, что это за смесь, – мне нравится.

– Вы знаете, что эль приходит к храму. Общение с ним и есть моя цель.

– Тогда вы слишком далеко от нее, – заметила Ной.

– Пока еще да. Но уже гораздо ближе, чем в Арракисе.

– Эль, вы говорите загадками. Как можно приближаться к храму, удаляясь от него? – вновь заговорила Ной.

– Думал, вы уже в курсе. Монарх Мау запретил мне приближаться к храму, – лица собеседниц исказились, и я поспешил добавить, – это часть компромисса с Орденом. Тот обязался прекратить войну со мной и моей семьей в обмен на такой запрет. Война – это, конечно, преувеличение, но недалекое от истины.

– Как такое возможно!? – Лау возмущенно отставила бокал, так что жидкость в нем опасно качнулась. – Война? Устав Ордена на западе ничем не отличается от нашего. И эти извращенки обязаны чтить его так же, как и мы! Они должны были помогать вам!

Я поднял руку в успокаивающем жесте:

– К чести скелле теперь ясно, что в этой так называемой войне участвовала лишь верхушка. Мне, например, очень помогли некоторые из рядовых членов ордена. Я уже молчу про Ану.

– И как они объяснили такое явное нарушение древних обязательств? – взгляд Ной и ее голос, казалось, накрыли меня с головой.

– Ничего они не объясняли, – я поморщился, – кое-кто утверждает, что причиной Катастрофы было общение эля и храма, – обе собеседницы, не сговариваясь, скептически поморщились, – моя супруга тоже боится этого, но по другой причине – она утверждает, что я сам могу измениться. Она не знает как, но твердит, что древние легенды рассматривают эля, вышедшего из храма, уже не человеком.

Над столом повисла тишина. Атмосфера легкого общения и живого интереса красивых женщин словно сползла, как короткое одеяло, куда-то вбок – она еще грела плечи, но ноги уже погружались в прохладу. Лау постукивала пальцами по столешнице, отставив напиток и задумчиво глядя за мою спину, Ной, напротив, кажется, вся погрузилась в свой бокал. Наконец, она водрузила опустевшую посуду на стол, выпрямилась и в упор посмотрела на меня:

– А вы что думаете? Насколько мы знаем, до храма вы уже добрались? Не так ли?

– Да, верно, – я замялся, совершенно не хотелось рассказывать об инопланетянах, Земле и прочей фантастике, отсутствовавшей в мировоззрении местных, – но нас грубо прервали. Разговор не закончен. Я бы добавил, что в любом случае опасность создают люди себе сами. Чем бы не закончилось наше общение, уверяю вас, оно не несет никакой угрозы кому бы то ни было на Мау!

– Но Катастрофа была, – предельно серьезно заметила Лау.

– Да, но, насколько я понимаю, создали ее древние по собственной инициативе, даже если и воспользовались при этом дарованными им знаниями.

Лау вздохнула, посмотрела на свою спутницу и подняла бокал. Лукаво глядя поверх его края, медленно произнесла:

– Оставим прошлое прошлому, – сделала глоток и спросила, – вы так и не сказали, как можно искать встречи с храмом, удаляясь от него. И как здесь, далеко на востоке, мы можем помочь вам?

– Храм един. Хотя и располагается в разных местах. Мне известно, по крайней мере, о двух. Один – в Арракисе. Второй – на затонувшем континенте.

– Позвольте! – Ной.

– Он же затонул! – Лау.

– Ну и что? – я. – Скорее затоплен. И, насколько я знаю, глубины во внутреннем море небольшие. Максимум – метров пятьдесят. В основном – метров десять. И, если верить моим данным, то там, где он раньше располагался, не должно быть глубже. Скорее мельче.

– И что с того? – Лау всем своим видом демонстрировала недоумение. – Как вы его найдете в море? Пусть оно даже и мелкое! И что будете делать, найдя? Нырять?

Я вздохнул. Обманывать не хотелось, а уверенности в успехе задуманного не было. Немного помолчав, я собрался с духом:

– Предполагаю, что нырять мне не придется. Храму достаточно, если я окажусь прямо над ним, – я немного запнулся, – я надеюсь, что достаточно. Что касается поиска, то у меня есть координаты. Конечно, в реальности они лишь сузят зону до пары десятков километров, но, по моим прикидкам, неподалеку должна быть приметная сеть островов. Прочесать такую акваторию за пару недель вполне реально. Если же говорить о том, что я хочу именно от вас, то это совсем пустяк. У меня есть деньги, я смогу нанять подходящее судно и приготовить все необходимое для навигации и стоянки над точкой. Проблема в том, что, когда я войду в храм, окружающее для меня исчезнет. Я буду стоять или, скорее, сидеть, как слепой и глухой пенек на палубе. В Арракисе меня именно на этом пытались подловить, погибло много народа. Что мне действительно надо – это люди, которым я смогу доверить свою тушку. И лучше если это будут скелле! В принципе, если меня разбудить, то мало никому не покажется, но кто-то же должен это сделать. Это не могут быть случайные люди, я должен им доверять!

Напряженно слушавшие меня собеседницы при последних словах переглянулись. Мне показалось, что Ной смутилась, во всяком случае, ее почему-то внезапно заинтересовал вид за окном, а Лау, напротив, как будто подобралась, как кошка, заметившая жертву.

– Если все так, то мы, пожалуй, могли бы тебе помочь, – медленно проговорила последняя и залпом опрокинула остатки напитка в себя.

Прислуги не было видно и слышно, я подошел к столику с чистой водой и услужливо наполнил бокалы собеседниц.

– Могли бы? – осторожно уточнил странную интонацию.

Лау не торопилась отвечать, как будто что-то обдумывая. Я уже вернулся на свое место, когда она, наконец, произнесла:

– Непонятно, почему ты обратился к нам? Ана, да и ее семья, могли бы обеспечить тебе нужную охрану. И я полагаю, что в ней ты мог быть по-настоящему уверен. Кому еще доверять, если не собственной супруге?

– Все просто. Семья Ур не может участвовать в этом из-за прямого запрета монарха. Ана, конечно, сделала бы все для меня, но… – я глотнул пастилы, сделав вид, что наслаждаюсь ее вкусом, и продолжил, – но есть человек, лишать которого ее опеки и внимания невозможно. Это наш сын, – мне показалось, что шевельнулись исчезнувшие волосы на моем теле, – нам пришлось многим пожертвовать для его благополучия, – я невольно тронул рукой лысину, – и я не могу себе позволить рисковать ребенком, – пожевав губами, не глядя на собеседниц, добавил, – в общем, считайте, что у меня не было выбора.

– Надеюсь, эль, ты поделишься с нами случившимся? – вкрадчиво спросила Лау.

– Возможно. Но вы так и не ответили, почему «могли бы», а не «можете»?

Вместо ответа она встала и, обернувшись, отошла к сверкающей солнцем стене. Я невольно засмотрелся на соблазнительный силуэт молодой женщины, облитый слепящим ореолом. Оттуда, из этого солнца и моря, раздался ее голос:

– Ильия, Орден чтит древние обеты и окажет тебе помощь на пути к храму, – она помолчала, – но у нас есть особый интерес. И я надеюсь, что ты тоже уважишь древние традиции.

– Неплохо бы знать, о чем идет речь. И какие древние традиции у человека, случайно попавшего сюда из другого мира?

Силуэт шевельнулся, обернувшись не менее волнующим профилем:

– Ты эль. И ты не подвластен искусству.

Ной внезапно порывисто вскочила, явно смутилась, но справилась, мгновенно вернув маску невозмутимости, обогнула стол, подхватив графин с водой. Я вынужден был встать следом. Удивительно, но она явно нервничала, хотя и не показывала вида – я это чувствовал по шевелению метелок одуванчика, по накатывающим волнам комариного звона в ушах, наконец, по ее поведению – едва я встал, как она вернула несчастный графин на крохотный столик, так и не воспользовавшись водой, и, в свою очередь, отступила к окну.

Теперь уже силуэты двух молодых женщин тянули тени к столу, за которым стоял я. Лау протянула руку, коснувшись успокаивающим жестом Ной, и продолжила:

– Ильия, ты знаешь, кто такие скелле. Предполагаю, что ты знаешь и то, что мы вынуждены постоянно контролировать свой дар просто для того, чтобы жить среди людей.

Невероятная догадка прокатилась по телу, поднимая дыбом исчезнувшие волосы. Это было слишком, и я отбросил ее в сторону, но мое тело почему-то было уверено, что я прав. Лау между тем после небольшой паузы продолжила:

– Но по своей природе мы остались женщинами. Нам важен, более того, необходим тот момент, когда мы могли бы полностью расслабиться, отдавшись гормональной буре тела, – она вновь взяла паузу, кажется, всматриваясь в мое лицо, – практики, которые применяют скелле для того чтобы подавить такое стремление, вполне эффективны, но, на наш взгляд, скорее калечат нас, чем помогают хранить равновесие. Может, ты не знаешь, но монашеский обет, к которому прибегают скелле на западе, вызван именно этим обстоятельством, а вовсе не религиозными соображениями. С чего бы богам требовать подобную жертву? Наше древнее разногласие с сестрами связано с убеждением, что подобное самоограничение меняет личности тех, кто прибегает к нему, – она явственно вздохнула, – да ты и сам заметил, что твоими противниками в ордене были сестры, а не скелле вообще.

Я кивнул. Неужели я прав? Даже не пытаясь отвечать, я ждал – сказала «А», говори «Б». Но пауза затягивалась.

– В любом случае они при этом оправдывались вполне конкретной заботой о судьбе и безопасности всего Мау, – заметил я, чувствуя себя полным идиотом.

Неожиданно заговорила Ной. Ее голос как будто опустился еще ниже:

– Иногда самые искренние и высокие идеи, на самом деле, питаются скрытыми инстинктами. Образцы самого высокого подвижничества часто скрывают под собой зов плоти, а не устремления разума.

В ушах звенело. Я заметил движение Лау, повторно коснувшейся рукой своей подруги.

– Тебе, конечно, не приходило в голову, Ильия, что твоя супруга вовсе не боится того, что произойдет с тобой в храме. Аристократы такого уровня отлично помнят порядки, царившие накануне Катастрофы. И кто, как не они, прекрасно знают, кто породил это бедствие. К тому моменту последний эль, Руэтхэ, уже скончался. И Ана не может не знать о традиции!

– Традиции, традиции… – я обнаружил, что мой голос тоже неожиданно просел, откашлялся. – Вы так не назвали, что же это за традиция.

Раздался смешок. Старшая скелле восточной части ордена хихикнула, как девчонка:

– Не хитри, эль! Я вижу, ты уже все понял. Только с тобой скелле может расслабиться – в постели, – она вновь хихикнула, – а традиция – в те времена эль спал с тремя выбранными счастливицами, – ее силуэт крутанулся на фоне блестящего океана, – так и быть, будем считать, что одну ты уже выбрал.

Ну, ни хрена же себе! Сбылась мечта прыщавого идиота! О, если бы мне было лет пятнадцать! Но я вполне себе состоявшийся мужик. Секс для меня давно уже не только увлекательная процедура, но и куча последствий, платить за которые приходится по полной. Еще на Земле довелось выучить это на собственной шкуре. Точнее, не на шкуре, но опустим подробности. Казалось бы, что тут такого? Красивые женщины жаждут твоего внимания! Сквозь нахлынувшее возбуждение я умудрялся видеть огромную кучу проблем – от женской ревности, которая, между прочим, бывает буквально убийственной – особенно если мы говорим о скелле, до политических нюансов. Девушки молчали, я, как идиот, молчал в свою очередь. Очнись, Илья! Отказать женщине – оскорбить ее! Да и как это сделать?! Я же не деревянный, у меня тоже, простите, гормоны. Верхушка местного ордена оказалась отнюдь не пожилыми монашками, а весьма привлекательными особами.

– Милые дамы! Лау! Ной! Простите мое молчание – у меня просто перехватило дыхание. Вы, надеюсь, понимаете? – я улыбнулся, стараясь не выглядеть похабно.

– Понимаем, – Лау захихикала. Ной, наконец, оттаяв, решительно вернулась к своему креслу, уселась в него неестественно прямая и уставилась на свой бокал, не поднимая взгляда.

– Признаюсь, что такой поворот – полная неожиданность для меня! И, конечно, я уже весь окунулся в приятные перспективы. Но, – я глубоко вздохнул, – вы же не простые девушки. Такие никогда не оказались бы на ваших местах, во главе могущественного ордена! Позволю просить – я все же неместный, описать, как вам видятся последствия восстановления этой волнующей традиции.

Я успел заметить лишь отблеск быстрого взгляда Ной. Лау легко, как будто танцуя, вернулась к столу и остановилась за креслом. Стало заметно, что ее лицо немного зарумянилось, но взгляд был твердым и уверенным. Она пожевала красивые губы, нахмурилась:

– Последствия? Какие последствия? Ты, Ильия, наверное, даже не обратил внимания на то, что никакого брака с Аной не оформлялось. Мы точно это знаем, потому что это тоже часть традиции. Такой брак невозможен не только потому, что ты не аристократ, а и потому, что ты эль. Ты не можешь быть мужем трех жен! И на то много причин. Не вижу нужды их объяснять. Просто поверь! Ана никогда не будет твоей женой. Достаточно и того, что она избранная, одна из трех.

– Ну, штамп в паспорте всегда мало что значил для меня.

Они секунду смотрели на меня, видимо, расшифровывая смысл машинально сказанного мной, я не успел ничего добавить, когда Лау продолжила:

– Ильия, древние считали, что эль приходит для того, чтобы делиться. Делиться знанием, общением с богами и любовью. Мы понимаем, что Ана уже заняла твое сердце. И мы не претендуем на это место, поверь! В любом случае это твоя жизнь, твой выбор. Но то, о чем мы попросили, важно для нас. Важно как для скелле! Не как для обычных женщин – для скелле. То, что бесталанная девка может обрести почти даром, ничего не стоит. То, что хотим получить мы, это невозможная редкость. Поверь, не хочу ничего объяснять, так как это слишком закрытое, хранимое близко у сердец чувство, знакомое только нам, – твое появление, как редкий подарок богов, и я не хочу его упустить!

Последние слова Лау прозвучали не просто с новой интонацией, которой я раньше не замечал, интонацией властного требования, понятного в устах главы Ордена, но и очень по-женски – этакий категорический императив: я хочу, и я получу! Ной иронично уставилась на старшую, да и та, почувствовав свой напор, заговорила соблазнительно мягко:

– Ильия, ты ведь сюда пришел не в поисках любви. Ты эль, у тебя свой путь, ты ищешь храм. Ну, так и иди к нему. Мы готовы помочь, более того, мы сделаем это. И то, что мы просим взамен, это даже не одолжение, а так – приятный подарок. Надеюсь, взаимный. Смотри на традицию как на часть твоего пути. Мы не знаем, что ты ищешь и что ты найдешь в храме. Если это твоя цель – добивайся ее.

Да, Лау права – моя цель не здесь. Я понимал, что меня уже соблазнили, что я уже сдался, но разум хотел оправданий, и старшая любезно напомнила о них. Я сделал серьезное лицо, охватил безволосый подбородок ладонью, потом заметил, оттопыривая пальцы:

– Постель – это для людей. У вас, красавицы, такой фейерверк будет, что лучше бетона или камня ничего не найти.

Сказал и замер, уткнувшись в серьезные озабоченные глаза. На мгновение показалось, что они уже жалеют и о своем предложении, и о том, что раскрыли заветное этому легкомысленному лысому пришельцу. Потом они одновременно посмотрели друг на друга, чему-то смутились и внезапно весело рассмеялись. Ничего не оставалось, как лишь широко улыбнуться в ответ.

5

Слегка изогнутая коса, далеко уходившая в океан, как оказалось, представляла собой хаотичное нагромождение скал. Когда-то в очень далеком прошлом что-то свалилось с неба на Мау как раз там, где теперь бился прибой о песчаные пляжи Саутрима. Где-то под водой или под наносами песка должны были прятаться и другие стены древнего кратера, но лишь эта «Дорога клыков», как ее называли местные, одна осталась зримым свидетельством далеких событий. За долгие годы люди так и не освоили ее камни, лишь на самом мысу сохранились останки какого-то сооружения – вероятно, древнего маяка.

Я сидел, свесив ноги, на дальней оконечности небольшого пирса, торчавшего неподалеку от основания этого каменного хаоса. Пирс – громко сказано. Скорее, деревянный мостик, торчащий из воды на неестественно высоких ногах-сваях из почти черных стволов неизвестного мне дерева. Гигантская коса – подарок небес, дарила этому хрупкому на фоне океанского простора сооружению надежную защиту. Отставленные руки ощущали приятную шероховатость дощатого покрытия ослепительно белого цвета. Эту породу я знал – из него была построена немалая часть моего разрушенного убежища на скале. Я наслаждался одиночеством и наваливающимся на город вечером. Местное светило уже не обжигало кожу, приготовившись в самое ближайшее время нырнуть за едва видимые отсюда отроги Великих гор на западе. Пока же оно расцвечивало город позади меня во все оттенки розового, одновременно даря океану мрачный чернильный цвет. Небо еще держалось – хранило остатки синевы, уже ощутимо потемневшей над близкой скалистой грядой.

Где-то позади на песчаном пляже скучали две скелле – молодая и хмурая, почти девчонка, и неожиданно улыбчивая дама, как бы мы сказали «бальзаковского возраста». Их присутствие и было причиной пустынности этого неказистого причала и куска пляжа за ним. Публика, обычно заполнявшая под вечер, с уходом жары, берег и набережные, старательно огибала эту парочку. Я не сомневался в том, что, если бы не их присутствие, пирс заполнился бы праздной публикой, ловцами мелкого прибрежного лоха со своими ловушками и усталыми портовыми рабочими, которые, как я заметил, любили задержаться на берегу, как будто океан не надоел им за длинный рабочий день, и перекусить, валяясь на песке, небольшими компаниями.

Скелле привели меня на этот причал, повинуясь приказу. Отсюда я должен был отправиться в неизвестное мне место рандеву на катере, но в силу каких-то неведомых обстоятельств того все еще не было. И я мог насладиться предзакатным океаном в гордом одиночестве, привлекая, правда, подозреваю, тысячи любопытных взглядов. Моим сопровождающим на это было плевать, и я расслабился – так или иначе, я продолжал идти своей дорогой – дорогой к храму, даже когда сидел на теплых досках, слушая плеск прибрежной волны между темных причальных столбов.

В голове бродили мысли, рождавшие смутное беспокойство. И не только те, что, очевидно, касались предстоящей мне встречи. Я думал о тех способностях, которые постепенно зрели во мне, которые, как я был убежден, уже достигли своего пика. Во мне, причем в буквальном смысле, смешались два мира – вещество земли, из которого состояло мое тело, медленно замещалось тем, что я потреблял на Мау. Каждый глоток воды, кусок ароматного лоха, каждый вздох приносили в мое тело немного местной материи. Эта адская смесь возбуждала нейроны моего мозга, и я мог чувствовать и даже воздействовать на потоки материи, незримо пронизывавшие всю эту звездную систему, расположившуюся так удачно под боком настоящей черной дыры. Я помнил, как это все начиналось, помнил, как удивлялся слабому звону в ушах, как впервые заметил «сквозняк», как был потрясен, ощутив нежные метелки «одуванчика». Сейчас я был уверен, я уже достиг предела, и чем дольше я здесь остаюсь, тем меньше в моем теле становится разница между земным и местным веществом. Придет время, и я потеряю то, что сейчас кажется незыблемым. Мои чудесным образом возникшие способности таким же естественным путем растворятся, исчезнут, как только исчезнет этот градиент. Я понимал, исправить это можно, вернувшись на какое-то время на Землю, но, несмотря на то что маяки для такого перемещения все еще хранились, ожидая момента в резиденции Уров, опыт моего предыдущего возвращения пугал. Среди моря этих переживаний я мог быть уверен лишь в моих качествах инженера – законы природы неизменны, и почти также неизменна моя способность использовать их. Почти – потому, что со временем забывается даже то, что казалось когда-то очевидным. Память так устроена, что избавляется от всего, что, как она считает, не используется. В отличие от некоторых людей, она не стремится хранить древний хлам на будущее, на всякий случай. Вот и я, роясь в земном планшете, поймал себя на том, что с трудом разбираю простейшую математику. И если бы не это бесценное устройство, восполнить ускользающие в небытие знания было бы неоткуда.

Кстати, о маяках. Я их намеренно не забрал. Не хотел, чтобы Ана подумала, что я решил сбежать по-настоящему. Пока маяки на месте, она твердо знает, что и я на Мау.

Мысли перескочили на Ану. Посеянный местными старшими росток прижился – неужели она знала об этой традиции? И ее страхи были продиктованы отнюдь не боязнью глобальных перемен, а нежеланием делиться добычей с соперницами? Желание, с моей точки зрения, более чем естественное, но я землянин, а они скелле. И очень может быть, что их подход намного более логичен и натурален, если можно так выразиться, чем мое морализаторство. В любом случае я чувствовал, что не силах разобрать этот клубок противоречий самостоятельно – слишком сильно я был вовлечен в него, через чур был субъективен. Оставался один, как мне казалось, прочный ориентир – моя цель. Буду считать, что хорошо то, что приближает меня к ней, как бы больно порой и не было от сделанного выбора. Правда, я не был вполне уверен в себе самом. Если даже затеянная мною экспедиция вызывала смущение и ощущение неправильности – как будто я подвел доверившихся мне близких, то какой выбор я сделаю, если для достижения цели от меня потребуют еще более резких поступков? Как, к примеру, я поступлю, если моя неуемная тяга к познанию потребует возвращения на Землю? Я не знал, но чувствовал, что уже близки какие-то пределы, перешагнуть которые будет исключительно трудно, если, вообще, для меня возможно.

Из сгущающейся чернильной тени океана как-то неожиданно материализовался небольшой открытый катер, очевидно, направлявшийся прямо ко мне. Сеанс переживаний окончен – пора вставать. Я оглянулся. Скелле заметили суденышко и уже стояли на досках причала, впрочем, не приближаясь ко мне. Заметив мой взгляд, та, что была постарше, махнула рукой – иди, это за тобой. Идти, впрочем, было особенно некуда, и я стоял, переминаясь с ноги на ногу в ожидании, пока катер причалит.

Внутри лишенной палубы скорлупки обнаружился чернокожий пожилой матрос, или в данном случае – капитан, который, поравняв свое плавучее средство со сваями причала, и не подумал швартоваться, а, как-то обыденно и даже лениво оглядев меня, махнул рукой, – прыгай, мол. Я оценил высоту, мешанину шпангоута, банок, досок обшивки, торчащий тут же магический привод, представил, как «солдатиком» пробиваю весь этот морской беспорядок, попутно ломая ноги и руки, и полез с настила, чтобы несколько неуклюжих мгновений спустя, осторожно осмотревшись, спрыгнуть, повиснув перед тем на руках. Катер качнуло, я торопливо сел на ближайшую банку, невозмутимый капитан шевельнул ручкой управления и, лишь когда опустевший причал стал удаляться, недовольно пробурчал:

– Следующий раз прыгай на банку, если не хочешь ноги поломать.

– Ладно, – я помолчал, зачем-то добавил: – она все равно болтается. Промахнусь – хуже будет.

Капитан хмыкнул, дернул плечом, оглянулся зачем-то на удаляющийся берег и велел:

– Пересаживайся давай вон туда, – указал подбородком на канатную бухту, зачем-то притулившуюся на баке катера.

Я послушно исполнил приказ, уютно примостившись и вытянув ноги, спросил:

– Куда идем?

– Отдыхай. Почти до конца косы дойдем. Велено к развалинам тебя доставить.

– Чего-то я забыл поинтересоваться, а что за развалины? Маяк?

– А я почем знаю! Это же древние строили. Хрен его знает, что это было. Может, и маяк. Только он странный тогда какой-то – невысокий, треугольный.

– Как треугольный? – удивился я.

– Так. Увидишь.

Капитан, похоже, был не склонен к общению, и я отстал от него, разглядывая удаляющийся берег, все более наливающийся розовым. Отсюда казалось, что новый город и тянущийся вдалеке береговой лес поднимались прямо из воды, блестела отблесками заходящего солнца возвышающаяся над городом резиденция скелле, на верхушке холма над розовой пеной домов громоздилась цитадель местного монарха, имени которого я даже не знал. Однако, в отличие от своего собрата на далеком западе, оно у него было. И уже одно это опускало его ранг, делало его как бы пожиже. Интересно, что в общении с местными его имя тоже при мне не упоминалось. Создавалось впечатление, что это какая-то церемониальная, несерьезная должность. Однако, учитывая то, что скелле, вообще, не интересовало ничего, что не имело отношения к искусству, кто-то же должен был управлять этим, несомненно, сложно организованным, большим, по местным меркам, городом.

Катер шел ходко. Город чем дальше, тем больше выглядел нереальной декорацией, парящей яркой полосой в сгущающихся сумерках. Скальный вал отдалился, но был бессилен спрятаться в густеющей синеве, поблескивающий освещенными солнцем макушками скал. Я оглянулся вперед, туда, куда шло наше суденышко, но ничего не рассмотрел, кроме изгиба косы, обрывающегося вдалеке. Мне показалось, что океанский вал подхватил нас, плавно, почти незаметно приподнял и отпустил. Я ждал очередного подхвата, упругого движения вверх, но момент длился и длился, а волны не было. Что-то невнятно буркнул капитан. Я переспросил:

– Чего?

Тот заозирался, потом уставился на меня:

– Что за хрень тут?!

Я поднялся на локтях, потом выбрался наверх, усевшись на передней банке и, в свою очередь, заозирался. Блин! Смутное узнавание неожиданно вернулось. Море вокруг на несколько сотен метров как будто выгладилось и выгнулось пологой гигантской линзой, в фокусе которой сейчас шипел разрезаемой водой наш катер. Края этой впадины неожиданно подались вширь, как на давно виденных на Земле кадрах с ударной волной, распахивающей пространство от ядерного взрыва, исчезли, смутно отразившись плеском в камнях далекой косы. Этот звук как бы подтверждал реальность, не иллюзорность происходящего. Море выпрямилось, и в следующее мгновение нас подхватил долгожданный плавный подъем. Одна вот только сложность – никакого океанского вала, скользящего под катером. Мы просто поднимались вместе с водой, и до какого-то мгновения ничто, кроме чувства равновесия, не указывало на это. Лишь несколько долгих мгновений спустя начало казаться, что наше судно соскальзывает по длинному склону приподнявшегося широченного водяного горба. Капитан невнятно выругался, я мельком взглянул на него, и за эти мгновения все так же плавно и почти неощутимо стало возвращаться к норме. Когда настоящий океанский вал прокатился пологой громадой под нами, я испытал подлинное облегчение. Сомнений не было – я уже однажды встречался с таким морем, и обстоятельства той встречи не оставляли сомнений – это не природное явление.

Из задумчивости меня выдернул мой капитан-матрос:

– Э-э, уважаемый, что это было?

Ого, я стал уважаемым! До того я не замечал никакого почтения в коротких фразах, неохотно бросаемых этим просоленным персонажем. В языке мау отсутствует использование личного местоимения «вы» как формы вежливости. Почтительное обращение обозначается особыми речевыми оборотами. Поэтому иногда очень трудно адекватно перевести все это на русский язык. Проще сразу переходить в переводе на «вы». Вот и сейчас матрос всего лишь задал вопрос, но при переводе проще было вставить русское «уважаемый», чем пытаться обыграть инородные обороты речи.

Вот что ему ответить?

– Ничего страшного. Это ко мне, – делано равнодушно ответил я и вернул назад, в уютно слежавшуюся канатную бухту, свою пятую точку.

Матрос выглядел растерянным, и мне даже показалось, что его темная кожа как будто посерела. Он повертелся на своем месте, повернулся ко мне, явно собираясь что-то сказать – даже открыл уже рот, но, так ничего и не сказав, отвернулся. По его внезапно ставшему отстраненным и невозмутимым виду было ясно, он выбрал самое правильное, с его точки зрения, поведение – молча делать свое дело и не соваться в дела этих скелле и их гостей. У меня и подавно не было никакого желания обсуждать со случайным встречным свои догадки и сомнения. Так что остаток пути мы проделали молча.

Как оказалось, рядом с бывшим маяком, или что это там было, сохранилась причальная стенка, видимо, такая же древняя, как и останки основного сооружения, укрытая удачно торчавшими из воды обломками скал. Наш катер занырнул в крохотную бухточку, наверняка превращающуюся в кипящий котел воды во время шторма, сейчас удивительно спокойную и живописную. На этот раз капитан ошвартовался по всем правилам и, как мне показалось, готов был даже помочь выбраться на древний бетон, но замер, остановленный очевидной несуразностью такой идеи. Ухватившись за швартовый конец и выбрав подходящий момент в движении раскачивающегося катера, я выпрыгнул на вылизанный океаном древний бетон. Матрос сразу же засуетился, отчаливая. Я секунду постоял, разглядывая его сверху вниз, решил, что он прекрасно справляется и без моей помощи, и двинулся по единственной тут дорожке к видневшимся неподалеку высоким стенам. Странное дело, но произошедшее неожиданно смыло с моей души всякие остатки неясных терзаний по поводу весьма двусмысленной договоренности, отвечать за которую, похоже, предстояло прямо сейчас. Размеры того, что, вероятно, пряталось в местном океане, абсолютная неопределенность в том, что это могло быть, полностью поглотили привычные человеческие переживания и сомнения. Более того, они до определенной степени даже вытеснили предвкушение грядущей встречи, так что я шагал по неширокой тропе, почти не обращая внимания на окружающее.

У Ной было три мужа – все приемные. Она придерживалась нерушимого правила никогда их не смешивать, и ее избранники были, по сути, полновластными хозяевами в трех разных резиденциях, которые Орден предоставил под ответственность скелле. Она верила, что всякий раз это была любовь. В принципе, она хороший врач и при желании могла бы отрегулировать собственное тело так, чтобы избежать этого. Но ей нравилось. Нравилось это чувство безумия, отчаянной тяги, мучительного смущения. Можно сказать, что любовь была ее хобби. К сожалению, с годами она поняла, что природа – природа скелле, лишила ее главного – того момента, когда страсть, проходя через свой катарсис, перерождается. Что могло быть потом – настоящая любовь, равнодушие или настоящая ненависть, для нее навсегда останется загадкой. Еще совсем молодой она однажды пыталась обойти, преодолеть проклятие скелле, но смерть ее избранника, как теперь очевидно, неизбежная, тяжело отразилась на ней, несмотря на то что, предполагая такую возможность, она заранее старалась эмоционально не сближаться с тем молодым парнем. Три мужа и несколько романов спустя мало что изменили, и после сильного напряжения, когда не было возможности быстро восстановить баланс, его лицо иногда всплывало перед ней забытым кошмаром. Детей, естественно, не было. Несмотря на определенную привязанность к мужьям, она не могла представить, что ее ребенок будет похож на одного из них. Почему-то она так и не нашла того, чьи черты она бы хотела видеть в своей дочери. Ну, а то, что первенец должен быть девочкой, было очевидным.

С Лау они были знакомы с интерната. Никто бы не мог сказать, что накрепко связало столь разных людей. Веселая светлая хохотушка, какой была старшая в те годы, никак не походила на задумчивую романтичную Ной. Быть может, это была именно мечта о невозможной любви, впрочем, нередкая среди скелле. Они принадлежали к разным кругам, происходили из разных мест – темная Ной была с далекого севера, а Лау – дочь одной из старших и почти всю жизнь провела в Саутриме. Сближало их одно – они позволяли себе влюбляться иногда забавы ради в одного и того же. Им хотелось чувствовать, хотелось страдать, и до какого-то момента это вполне получалось. Кто знает, быть может, не совместное увлечение, а неизбежный финал разочарования несбывшихся надежд был тем клеем, что соединил этих скелле.

Это была параллельная вселенная, другая жизнь, никак не связанная со служением Ордену. Да и что общего могло быть между невинными забавами и трудной дорогой дара. Первые сообщения с запада о странных событиях, происходящих там, о каком-то чудаке, возродившем летающую машину древних, о смертях скелле прошли мимо. У Ной были свои заботы, своя ответственность – распри и интриги, бушевавшие между осколками былого Ордена, никак не касались размеренного быта на восточном побережье.

Весть о погибших девочках в Эстру взорвалась настоящей бомбой. Кто мог сделать такое со всесильными скелле? Ясно, что только другая носительница дара. И она могла быть только с запада. Тогда Ной впервые непосредственно прикоснулась к великой тайне. В ее обязанности входили поиск и преследование незнакомки, если бы она вздумала отправиться на север. Но все вышло по-другому. И тогда впервые прозвучало это забытое древнее слово – эль.

А вот, собственно, и он. Задумчиво бредет по узкой тропинке, ведущей к развалинам от единственного уцелевшего места, куда мог пристать катер. Такое ощущение, что его не очень-то и интересует, куда он попал. Высокий, жилистый, с чужими непривычными чертами лица, он напомнил Ной старый любимый нож – прекрасный образчик эстетики горных мунов, изготовленный искусными мастерами древнего города. Любимый, а значит, активно используемый, за долгие годы покрывшийся бесчисленными следами трудов и стычек, но сохранивший изначальную красоту, насытившуюся бесценными оттенками прожитого. Жизнь, без сомнения, потрепала этого пришельца – лысый, местами как будто обугленный и обтертый, но все еще помнящий свой изначальный чужеродный облик, эль оставлял впечатление натянутой тетивы, которой прислуга пригибала верхушки растения «агас» для сбора сезонной пыли. Щетинящаяся надорванными волокнами бечева, казалось, должна была лопнуть от чрезмерной нагрузки, но Ной отлично знала, что скорее треснет макушка агаса, чем эта нетолстая веревочка из волокон тувы.

На несколько мгновений исчезнув за торчавшей острым гребнем скалой, он вынырнул из-за поворота совсем рядом, остановился, рассматривая древнюю руину, во внутреннем дворе которой хлопал тонким шелком шатер, и поднял глаза, встретившись взглядом с Ной, ожидавшей его на широкой стене. Его чужие, странно желтые глаза нащупали ее взгляд, блеснула улыбка, и она внезапно поняла, что хочет его, хочет, несмотря на то что он и близко не походил на образ того идеального мужчины, к которому скелле так привыкла в своих мечтах.

Конечно, я знал, что скелле разные. Точнее, что их дар проявляет себя по-разному. Когда, скрывая смущение, я шутил насчет неизбежного фейерверка, я даже предположить не мог, как далек, на самом деле, я был от истины. Когда-то давно, возможно сотни лет назад, древние соорудили почти на самом краю косы, украшавшей берег океана у Саутрима, нечто, теперь обратившееся в развалины, – я был убежден, что это был маяк, или что-то вроде него. Годы спустя его останки служили городу напоминанием о бурном прошлом планеты, стали привычной приметой, достопримечательностью, если хотите. И вот теперь его не было. Теперь уже окончательно и бесповоротно. Не только этот огрызок былой цивилизации, но и изрядная часть скального месива, составлявшего тело возвышавшегося над поверхностью моря края древнего кратера, рассыпались в прах. Буквально. В такую крупную, тяжелую, чешуйчатую, серую пыль. Высоким неровным барханом она окружила место, где еще накануне стоял элегантный шатер из местного варианта шелка. Я уже прогулялся по его сыпучим склонам и знал, что скалы вокруг на добрую сотню метров постигла та же участь. Причал уцелел. Вероятно, ему помогло то, что он находился ниже уровня древнего сооружения. Было, правда, еще одно пикантное неудобство во всей этой вакханалии искусства – наши вещи: одежда, еда, вода – тоже рассыпались. Может быть, вот эти чешуйки светлого оттенка были моими штанами – это было уже не важно. Прошедшая ночь была богата на спецэффекты, но совсем не те, что я ожидал. Я-то боялся, что весь город соберется на набережной, любопытствуя нежданными вспышками, всполохами, молниями и таинственными свечениями в темноте морской ночи. Но нет. Ничего подобного. Правда, казалось, гудели и шипели и скалы, и морская вода, и сам воздух вокруг нас, но сомневаюсь, что это слышал кто-либо в городе. Я и сам не очень обращал на это внимания. В темноте тропической ночи все также сверкали звезды, и остужал разгоряченные тела теплый бриз. Ной оказалась необыкновенно страстной и настойчивой. Темнота перемешалась с короткими кусочками сна, бурлящими магическим жаром объятиями, бессмысленной болтовней и осторожными расспросами.

Когда взошло солнце, я не заметил – спал, измотанный до предела. Растолкала немного растерянная, но не потерявшая фирменной невозмутимости скелле Ной. Пока я носился, размахивая достоинством, по окрестным барханам, солнце окончательно выбралось из-под далекого горизонта и тут же начало неспешно прожаривать рукотворную сковороду.

– Когда катер придет? – спросил я, сбежав с сыпучей кручи.

Ной, уютно устроившаяся в лунке на склоне, еще не тронутом лучами светила, равнодушно бросила:

– Думаю, с минуты на минуту.

Чешуйчатая субстанция не образовывала мелкой пыли и совершенно не пачкала прекрасное тело, живописно украсившее равномерно серый фон. Я на мгновение замер, рассматривая это произведение искусства во всех смыслах.

– У тебя еще есть силы? – потянувшись, зевнула красавица, заметив мой взгляд.

Я вздрогнул:

– Нет. Я не про это, – почесал нос, – красиво смотришься. Жаль, планшета нет под рукой – запечатлеть.

Она, похоже, немного смутилась, поменяла позу, как будто прикрываясь от моего нескромного взгляда, и тут донесся отдаленный, похоже женский, крик.

– Это за нами.

– И? Как мы пойдем? Мне бы штаны не помешали.

Ной смотрела немного насмешливо:

– Не беспокойся. Ты же сам предупреждал про фейерверк. Не все теряют голову от страсти, стремясь на свидание. Кое-кто ведь должен позаботиться заранее и о последствиях.

От катера пришла пожилая скелле, которую я, похоже, уже видел в резиденции. Ной, нимало не смущаясь, вышла навстречу, и немного спустя я щеголял в новых коротких штанах, местном варианте шлепанец и длинной рубахе. Пояс прихватить забыли, но я был не в претензии. Обретя одежду, я обрел уверенность, а потому, когда небольшой катер, в котором кроме нас и скелле были еще два матроса, направился к замершей вдалеке яхте, поинтересовался:

– Ной, надо обсудить кое-что.

Она коснулась моих губ пальцем, призывая потерпеть. Я заметил быстрый взгляд пожилой скелле, напряженные спины моряков и согласился – не время и не место. Но когда немного спустя мы забрались на борт той самой яхты, обозначившей когда-то для меня прибытие старших, продолжил как ни в чем не бывало:

– Где поговорим?

Она недовольно поморщилась, уже готовая ускользнуть куда-то вглубь надстройки:

– Через час. Я найду тебя. – и, уже обращаясь к той же скелле. – Проводи его.

Интерьер яхты большого впечатления не произвел. Никакой особой роскоши – все строго функционально. Каюта, куда меня направили, была, как водится на Мау, отделана темным деревом с минимумом мебели и свободного пространства. В соседнем помещении обнаружились скромный гальюн и подобие душа, греть воду в котором, по всей видимости, предполагалось собственным искусством – так что мне пришлось, кряхтя, обливаться неожиданно для тропиков холодной водой. Покончив с гигиеническими процедурами, упал в кресло и едва не задремал, когда дверь без стука открылась.

Ной вошла как-то слишком для нее стремительно, огляделась, кивнула, когда я вскочил, хлопая слипавшимися глазами, и опустилась в единственное кресло напротив:

– Говори, Илия, быстрее. Я хочу спать и есть. Точнее, есть и спать, – она всмотрелась в то, как я опустился в свое кресло, и спросила: – может, отложим разговоры на попозже?

– Боюсь, я не смогу спокойно спать, пока не проясню пару моментов, Ной.

– Давай, проясняй, – она махнула рукой.

Я помедлил, рассматривая эту красивую женщину, близость с которой еще не оставила меня до конца:

– Ной, у нас договор, если ты помнишь. Но моя цель не здесь – она далеко за океаном. Я не могу сидеть в Саутриме и ждать, когда вы решите, что пришла пора исполнить свою часть соглашения. Не отказываясь от своих обязательств, я не собираюсь и отказываться от своей цели. Я уже присмотрел судно, договорился с капитаном. Вы, между прочим, его тоже одобрили. В старом городе через пяток дней будет готов специальный плот с якорями, тоже заказанный мной. Еще два-три дня после этого, и я уйду. Вы выбрали, кто пойдет со мной? Где Лау, в конце концов?

– Зачем тебе Лау? – неожиданно зло отозвалась она.

– Не затем, что ты думаешь, красавица. Лау здесь старшая, а не ты. Ее слово здесь окончательно. Где она? Сколько мне ждать ее появления?

– Сколько надо, столько и будешь! – продолжила злиться Ной.

Я в сомнении покачал головой:

– Нет, Ной. Не буду, уйду. И если со мной не будет скелле, которой я смогу довериться, это будет значить, что Орден отказался от сделки и от собственных обетов.

– С тобой пойду я. Так что можешь об этом не беспокоиться.

– Неожиданно.

Ной удивленно вскинулась:

– Что неожиданно?!

– Ну-у, – протянул я, – я не думал, что за океан отправишься лично ты или Лау. Полагал, что сопровождение будет назначено, так сказать, официально-формально – Орденом.

Ной наклонилась вперед, ее взгляд стиснул мои глаза:

– Какая тебе разница?! Я – твое прикрытие! Если так боишься, могу взять лучшую боевую тройку. Уж поверь, это в моей власти!

– К чему такие страсти?! Я и не говорил, что против. Меня это вполне устраивает. Просто мы договаривались втроем. И глава ордена не ты. Если у Лау ко мне нет претензий, то ради бога! Через десять дней – в море!

Ной откинулась на спинку кресла, секунду смотрела на меня молча и заговорила неожиданно ласково:

– Лау перехитрила саму себя. Она бы не была старшей, если бы не была до предела осторожной. Лау решила, что лучше посмотреть для начала со стороны. Эль, не эль. Кто знает, что будет? Придумала себе какие-то очень срочные дела и умотала. Если бы возникли с тобой проблемы – то они остались бы моими. С нее взятки гладки! Старшей в Саутриме не было! – она довольно улыбнулась. – Ну и ладно. Эль не обязан ждать, у него путь, на котором мы лишь скромные помощницы. Если она пожелает получить свою часть соглашения – пусть плывет за элем, – Ной довольно хихикнула, – и это очень хорошо, что у тебя так поджимает время. Между нами говоря, хорошо бы отплыть не позже чем через двенадцать дней. Если она даже прямо сейчас отправится назад, то раньше никак не успеет.

Лау тихо довольно засмеялась.

Бог ты мой! Похоже, эта скелле больше женщина, чем думает. Эли, инопланетяне, боги, храм – для нее это все вторично! Как ловко она обдурила соперницу! Как ловко обошла более могущественную подругу! Да еще и заполучила приз – податливого инопланетянина, готового дать ей то, о чем она могла лишь мечтать! Я нутром чувствовал, что срочные дела Лау не возникли из одной лишь природной осторожности последней. Для этого не надо было бы уезжать так далеко. Наверняка эта хитрюга в кресле напротив поучаствовала в интриге. Более того, для меня не вполне ясно, перед кем, вообще, должна была бы оправдываться старшая? Максимум, во что я поверил, так это то, что выбор первенства действительно был продиктован опаской неудачи.

Борясь с сонливостью, я глубоко вздохнул:

– Ладно. Будем считать, что вопрос прояснился, – я всмотрелся в довольную гримасу на лице Ной, – как погрузят плот, сразу уходим. Думаю, дней через десять.

– Не беспокойся, скелле востока верны своим обязательствам. Я приду на судно с лучшей тройкой, какая только тут есть. Но! – она потянулась в кресле, хитро прищурившись. – До того – ты мой!

Она вскочила и, не подходя ко мне, открыла дверь, собираясь уходить, когда я тихо произнес, заставив ее обернуться:

– Я свой. И эти дни, и потом я принадлежу себе. Не путай, и мы избежим многих проблем.

На мгновение она замерла, рассматривая меня, потом легкомысленно махнула рукой и вышла, оставив легкий аромат моря и медленно уходящий звон в привыкших ушах.

6

Всматриваясь в далекий Саутрим и прикрытый темной щеткой берегового леса древний город, медленно скрывающиеся в море, я чувствовал настоящее облегчение. Наконец-то я двигался – двигался в буквальном, а не в переносном смысле, к своей цели. Судно – небольшой, но крепко сбитый торговец с большой осадкой и острым форштевнем, много раз ходивший к затонувшему континенту, удивительно мягко резало широкие валы океанской зыби, подхватившие нас, стоило только окончательно распрощаться с приметной косой. За дни, пока оно грузилось водой, продовольствием и, самое главное, большим разборным плотом, мне пришлось еще несколько раз прогуляться по серой пустоши, образовавшейся там, где раньше были останки древних сооружений. Город, кстати, не обратил большого внимания на исчезновение одной из своих достопримечательностей, занятый привычными заботами и оставивший разбираться с тайнами своих жутковатых то ли соседей, то ли властителей – скелле.

Капитана звали Азмарат, и он был не в большом восторге от наличия на борту этих самых соседей. Однако сумма, изрядно облегчившая мои запасы наличности, примирила как его, так и весь экипаж с опасными пассажирами. Взгляд невольно скользнул вдаль на запад, туда, где темными облаками парили над горизонтом вершины Великих гор. Мне дважды по ночам пришлось летать к своему тайнику с деньгами, чтобы рассчитаться с мастерами, строившими плот, и с капитаном. На удивление, при всех тратах мне так и не удалось хотя бы ополовинить сумку с деньгами. Только сейчас я начал понимать, в какой серьезный бизнес я вляпался в тот раз, когда пытался продать пастилу местным деловым людям. Поистине лишь открывшиеся так вовремя способности позволили выжить в той истории самонадеянной одиночке. Лучшего хранилища денег я так и не нашел, несмотря на убедительные предложения скелле, и приметная сумка, пусть и полегчавшая, ждала меня в скалах у заветного ручья. Кроме всего прочего, эти полеты нужны были для того, чтобы вернуть чувство свободы и независимости, изрядно страдавшее под надзором внимательных глаз скелле, да еще и раздавленное двусмысленной сделкой. Выбираясь в ночное небо, я не только как будто вырывался из застенков на волю, но и получал легальное освобождение от обязательств перед Ной.

Я оглянулся. Тройка молчаливых скелле, стоявшие до того наверху кормовой надстройки, исчезли. Ной, я знал, предпочитала сидеть на мостике, нервируя капитана. Так что я остался на корме один, наслаждаясь теплым ветром и видами медленно уползающего под воду материка.

Нельзя сказать, чтобы наши встречи с Ной были мне неприятны, но однозначно изматывающими. Кроме того, близость с Аной не носила такого регулярного обязывающего характера. Это всегда был случай, возможность, праздник, но никогда – рутинная процедура. Честно говоря, под самое отплытие я уже готов был изобретать поводы, лишь бы избежать очередной встречи. Ной же, похоже, нашла для себя забавное развлечение, будоражащее новизной и необычностью. Непохоже было, чтобы она собиралась пропускать и одну ночь, будь у нее такая возможность. Так что выход моей мини-экспедиции в море доставлял мне, можно сказать, двойное облегчение. Нечего и говорить, что на палубе судна, болтающегося крохотным пузырьком воздуха над соленой бездной, никакой речи о близости со скелле не могло и быть.

Уходить не хотелось. Размеренное движение океанской зыби подсказывало, что впереди несколько дней привыкания. Окунуться в замкнутое пространство тесной каюты – не чета помещениям даже на яхте скелле, не говоря уж о великолепном судне Уров, я еще успею. Мои навигационные способности для опытных мореходов, каким был экипаж, похоже, были не нужны. Азмарат лишь хмыкнул, разглядывая мои рисунки приметной островной цепи, и добавил:

– Знаю я это место. Острова населены, но портов нет. Ходят пара посудин – местные. Мы всегда мимо идем на север. Там хилиты округу контролируют. Под ними пара городков, есть куда зайти, где отстояться, – он покрутил листок с перенесенной с планшета схемой, – глухое место, – хитро взглянул на меня, – если к хилитам зайдем, то могу скидку сделать. А?

– К хилитам, это интересно. Но я обещать не могу. Сам не знаю, как получится. Пообещаю, вот скидку возьму, а ты мне потом всю плешь проешь со своими хилитами. Опять же с нами скелле пойдут. Как они с хилитами?

– А как они? Нормально. Те наших, конечно, в свой главный город не пускают. Но оно нам и не надо. Все, что там можно купить, они сами привезут.

– И чего вы там покупаете?

Азмарат замялся:

– Да разное.

– Ну, а все-таки? На одной же палубе будем стоять. И скелле с нами. Какие секреты?

– Да нет никаких секретов! Просто я своих поставщиков стараюсь не афишировать. Как и любой капитан, между прочим, – он надулся, нахмурился и уже заговорщицким тоном добавил, – волокно тувы, – тут же встрепенулся, – но никому!

– Оно мне надо?!

Мы еще поболтали, и я узнал, что на островах растет много чего диковинного, что и служит главным предметом торговли этих останков человечества за океаном с Мау – от редких пород древесины, смолы до изделий высоких технологий, вроде того же волокна тувы или нержавеющего железа. С материка, который по идее был намного более развит и населен, за океан отправлялось по большей части продовольствие – мука из сердцевин различных местных видов, мясо в своеобразных консервах, кожа и изделия из нее, смола и прочее. Орешек капитан не упоминал, и я решил не спрашивать. Он и здесь, в Саутриме, редкость – вряд ли они его за океан будут возить.

Очередной вал показался каким-то слишком длинным, и я, встрепенувшись, завертел головой. Да нет! Показалось. Тайна того, что пряталось под водой, не давала покоя, заставляя нервничать от кажущейся неизбежной встречи. Впрочем, никакого вреда, что бы там ни было, оно мне не принесло. Ну, попучит море еще разок, попугает моих спутников – делов-то?

Я вздохнул. Впервые за уже долгое время я оставил свой самолет. Без него было неуютно. Мои способности потихоньку деградировали, о чем, конечно, я не спешил никому рассказывать. Средством измерения я выбрал поваренную соль. Подвесив на вертушке шарик смолы с неизменным кристалликом внутри, я аккуратно замерял дистанцию, с которой уверенно чувствовал шевеление теней. И всего за две недели после того, как я впервые этим обеспокоился, она упала почти на метр. Учитывая, что я заподозрил неладное гораздо раньше и, как мне казалось, ощущал эту деградацию уже давно, вряд ли дело было в самом кристалле. Нет ничего неизменного. Я помнил, как был девственно чист, когда только попал сюда, помнил, как впервые отмахнулся от назойливого звона в ушах, помнил ту свободу ощущения источника, когда шел сражаться в Угле и не обманывал себя нынешними чувствами. По моим расчетам, еще один местный год, и близость со скелле станет для меня такой же смертельной, как и для аборигенов. Следовало поспешить, так как сама возможность общения с храмом была той же природы. Интересно, как древние умудрялись обходить это? Не получали же они элей, как заказные бандероли – по расписанию. Из куцых сплетен, которые мне удалось собрать, храмы были центрами местной жизни многие десятки лет, если не столетия. А ведь без таких, как я, это просто большие каменные полусферы – немые и бесполезные. Да чего гадать!? Древние, вон, порталы на Землю построили! Это факт. Решили, небось, и эту мелкую проблему. У меня же на это нет времени и знаний! Скорее, скорее! Мне нужен храм! У меня от вопросов голова пухнет! Еще немного, и я останусь здесь бесполезным пенсионером-приживалкой при Урах. Даже свой первый самолет я построил под их крылом. Мои познания инженера привели меня в местную тюрьму и под пытки. И хотя теперь я гораздо больше знал, у меня было намного больше опыта, и я лучше ориентировался в местных реалиях, я не сомневался, даже сидя на своем утесе в Облачном крае, мне не выжить без местных.

С погодой повезло. Когда почти через две недели неспешного плавания я впервые увидел темные тени над горизонтом – это были первые острова, обозначившие западный край утонувшего континента, негаснущее светило уже утомило. После нескольких неприятных дней, связанных с привыканием вестибулярного аппарата к океанской зыби, наш поход превратился в почти круизное путешествие – однообразные качели между морем и небом с регулярной периодичностью смен дня и ночи, ленивым наблюдением редких облаков и осточертевшими физиономиями все той же публики. Две недели в океане, и ни одного дождя! Даже приличного ветра, не то чтобы шторма не случилось! Азмарат сказал, нимало не опечаленный отсутствием приключений, что такое тут случается и порой можно не только добраться до остатков заморской земли, но и благополучно вернуться, ни разу не намочив палубу пресной водой.

Кстати, о воде. Все же искусство скелле многое меняло в этом мире. Казалось бы, человечество, выжившее после Катастрофы, должно было очутиться в аналоге средневековья, полном проблем и неустроенности технологически неразвитого общества, но нет. Одна из скелле, приглашенная Ной – кстати, довольно молодая женщина, можно сказать, девушка, с легкостью опресняла любые количества морской воды. Результат был более чем дистиллированным, но весьма при этом обильным. Воды хватало не только на обеспечение жизнедеятельности экипажа и пассажиров, но и на ежедневное мытье палуб, например, не говоря уже о душе или чем-то подобном. Так что, когда первый остров, обильно поросший темным лесом, напомнившим мне чернолесье Угла, окончательно материализовался из туманного марева, вознесся над сверкающими просторами океана горбатой шерстистой горой, капитан и не подумал менять курс. Еды у нас было более чем достаточно, свежей воды – море, и он не видел никаких причин подходить к берегу.

Совсем иное дело – другое судно. Пока я торчал под навесом на баке, разглядывая манящую сушу, медленно проходящую мимо, раздался крик матроса, сидящего в бочке на макушке решетчатой треногой конструкции, напоминавшей мачту. Ной, лениво сидевшая рядом в шезлонге вместе с одной из скелле, вскочила, озираясь. Я уже сориентировался и указал ей на темную черточку, ползущую к острову откуда-то с северо-востока. Сориентировался и капитан, и наше судно, слегка заваливаясь, начало круто забирать к северу, чтобы, очевидно, перехватить незнакомца. Унылое однообразие неожиданно превратилось в увлекательное приключение, разворачивающееся на фоне тропического острова.

Мы быстро обогнули восточную оконечность, чтобы обнаружить, что остров совсем не так уж и мал, как это казалось. Он тянулся на север, слегка изгибаясь длинным понижающимся хребтом, мимо высокой части которого – южной, мы и двигались. Замеченное судно шло, не обращая на нас никакого внимания, своим курсом, кажется, собираясь приставать где-то на севере. Когда мы спустя довольно много времени нагнали нашего визави, он уже остановился на рейде, укрытый от океана с запада массивной тушей суши. На берегу была заметна проплешина, как если бы там в море впадала небольшая речушка, и рядом с ней белели крыши нескольких домиков.

Я жадно рассматривал чужую жизнь, по которой, как оказалось, успел соскучиться за время перехода. Суденышко, оказавшееся копией того, что я встречал в Угле, бросило якорь и, когда мы приблизились, спускало на воду большую шлюпку или катер. Были заметны люди, столпившиеся на борту, очевидно, пассажиры, ожидавшие очереди на погрузку, суетились матросы. На наше появление местные никак не реагировали – было похоже, что это для них рядовой неважный эпизод. Хотя, когда мы приблизились ближе, стали заметны любопытные взгляды команды и лица пассажиров, обращенные в нашу сторону, в то время как катер уже набирал ход, направляясь к берегу.

Метнулась команда, протопали мимо матросы, старательно избегавшие до того попадаться на глаза скелле. Стало ясно, что капитан собирается спустить наш катер, чтобы отправиться в гости. Громыхнул якорь, палуба под ногами вздрогнула, и мы закружились, выравниваясь под слабым ветром. Я рванул следом за мелькнувшим в проходе у борта Азмаратом. Ной, похоже, потерявшая интерес к происходящему, вернулась в свой шезлонг, никак не прокомментировав происходящее. К моему удивлению, следом решительно затопала скелле, имени которой я не помнил, но которая постоянно крутилась рядом – кажется, она была старшей в тройке боевых магов.

Азмарат, уже спустившийся в катер, уставился на нас:

– Вы куда?

– Туда, – мотнул я головой на недалекого соседа.

Скелле молчала.

– Я только расспрошу обстановку, обменяюсь подарками, и назад. Сидите там, – он махнул рукой, и матрос, как мне показалось, с удовольствием оттолкнулся от борта, разверзая чистейшую синеву воды между нами.

– Черт! – я сам не заметил, как выругался по-русски, покосил взглядом на скелле.

Та была невозмутима, провожая равнодушным взглядом отваливший катерок. Чего бежала тогда? Или она за мной? Мелькнула неприятная догадка, но я ее отбросил. Пусть мои способности и тают, как снег под солнцем, но пока что скелле мне все равно не противники, тем более что о деградации я, разумеется, никому ничего не говорил и не собирался.

– Что за подарки? – пробормотал я сам себе.

– В море единственный источник информации – другие суда, – неожиданно заговорила молчавшая до того женщина. Голос ее был низкий и глуховатый, как будто она отходила от недавней простуды, – ритуал такой. Обменяются всякой мелочью, поговорят – что, кто, где, погода, знакомые, и назад.

И правда – Азмарат вернулся довольно быстро и сразу же начал командовать. Я вертелся рядом, дожидаясь, когда уляжется суета после его возвращения, но тот не стал меня томить, охотно сообщив:

– Знакомый баркас. Виделись уже. Ходят по островам от самых хилитов. Здесь у них край – западнее ничего нет, – Азмарат махнул рукой в сторону, откуда мы и пришли, всмотрелся в мое лицо, – те острова, что мы ищем, они обходят северней. Говорят, что там почти никто не живет – маленькие они, и воды мало. Соответственно, и торговцы идут севернее. Там редко кто бывает, хотя они позавчера видели какую-то яхту – шла курсом прямо на юг, как раз в ту сторону.

Я почувствовал, как вздрогнуло что-то в расслабленном теле, будоражащая волна возбуждения шевельнула пропавшие в магическом огне волосы, голос сел, как у скелле, что грела уши поблизости:

– Что за яхта?

– Они не знают. Никого не встретили с тех пор. А разобрать не смогли – далеко было. Ясно только, что не торговец – больно быстрая.

Азмарат, не обращая на меня внимания, двинулся наверх, на мостик, я машинально посторонился, ловя внимательный взгляд скелле.

– Ждешь кого-то, эль?

– Я нет. Но и посторонние взгляды мне ни к чему.

Скелле кивнула, словно уловив двусмысленность, молча развернулась и быстро зашагала в сторону бака. Докладывать отправилась, подумал я и направился в другую сторону. Хотелось немного побыть одному. Чего вот разволновался – океан большой, вероятность оказаться в одном месте в одно время мизерная, если только меня не вычислили, несмотря на мои ухищрения с письмами, которые должен был переправлять Садух.

Два дня спустя, миновав множество больших и малых островов, мы наконец пришли. Может, это выкрутасы психики, но мне все время казалось, что океан остался где-то на западе, а мы теперь идем по неглубокому морю – тихому и нестрашному. Это там, на большой воде, злющие шторма и бескрайняя вода без дна, а тут – ну да, может, конечно, и побуянить, но все равно везде рядом берег, земля. Если что, всегда можно укрыться где-нибудь, а в крайнем случае и выброситься на мель. Кроме того, осознание, что там, под водой, лежат древние города, дороги, мосты, русла рек и впадины озер, оставляло налет мистики, близости настоящей тайны. Кроме этих моих переживаний по большому счету мало что переменилось – конечно, всюду торчало множество больших и малых островов, но это совсем не значило, что наше судно, лавируя, пробиралось через мели и протоки. Зачастую лишь пара пятен на горизонте была единственным признаком близости суши. Гораздо более близкой оказалась та земля, что скрылась под водой. Азмарат категорически отказывался двигаться по ночам, а днем пара матросов постоянно торчала на баке, высматривая малейшие признаки мелей. Несмотря на свои заскоки, скелле тоже стали дежурить рядом с ними, вселяя уверенность в команду. Бросить якорь можно было повсеместно. Проблема была, скорее, в его извлечении. Уж не знаю, за что мы зацепились, но утром после первой же ночевки один мы потеряли. Капитан, провозившись какое-то время с намертво застрявшей железкой, с нескрываемым раздражением отдал приказ рубить канат. Стало ясно, что хотя море и выглядело везде одинаковым, моряки не зря ходили по нему, придерживаясь незримых торных дорог и сторонясь таких мест, в одно из которых мы как раз и направлялись.

Пришли под вечер. Разгулялся сильный юго-западный ветер, море потемнело и покрылось барашками, но Азмарат был спокоен – по каким-то своим признакам шторма он не ждал.

– Завтра дождь будет, к вечеру все успокоится и ветер утихнет, – уверенно заявил он, – скоро стемнеет, так что ничего искать сегодня не будем. Переждем тут.

Под «тут» имелось в виду выбранное им место в ветровой тени длинного узкого островка, по самой середине которого тянулась, выходя из моря и в него же через пятьсот метров ныряя настоящая дорога. Ну, как дорога? Светлая, идеально прямая полоса шириной в несколько метров, на которой ничего не росло. Мне это больше всего напоминало участок земного шоссе – правда, без обочин, разметки или дорожных знаков. Больше на этом клочке суши ничего не было, даже привычных деревьев не росло – островок густо порос лишь серебристым пухом плотного кустарника, разрезанного дорогой на две равные половинки, одна из которых обрывалась застарелым обрывом прямо в море. Узкий пляж под ним уже прятался в предвечерней тени.

Все разбрелись кто куда. Команда жила по собственному расписанию. Скелле, похоже, переносили наше путешествие, как жертву богам – неизбежную, слегка обременительную, но не такую уж и страшную. Вечерами они требовали освободить им место на корме и, под страхом смерти запрещая кому-либо туда заходить, проводили там все время до темноты. Я догадывался, чем они там занимались, – восстанавливали равновесие, и относился к этому с горячей поддержкой, пресекая осторожные шутки матросов на эту тему. Спокойная и уравновешенная скелле – основа мира и безопасности.

Посему, оставшись один, я решил не терять зря времени и наметить точку, где нам предстояло завтра установить первый буй. От него я планировал начать поиски, двигаясь по расходящейся спирали. Острова приметной цепи отлично просматривались, подсвеченные заходящим солнцем, и я аккуратно измерил, пользуясь примитивнейшим планшетом – не земным чудом техники, а листом бумаги, наклеенным на широкую доску, наблюдаемые углы между ними. Перенеся их на грубую карту крупного масштаба – какая есть, я отметил свое предполагаемое положение. Нужная мне точка лежала где-то в море между нашим островком и отдаленной цепью горных вершин. Я задумчиво посмотрел на получившуюся схему и по наитию добавил туда линию древней как бы дороги. Удивительно, но последняя словно оказалась тем штрихом, который позволил собрать мозаику. Масштаб того, что я сфотографировал когда-то под куполом монастыря, размывал любую черту, любую точку до километров, угрожая надолго затянуть поиск. Дорога же протянулась тонкой линией среди намеченных мною областей, словно подсказывая незадачливому туристу, куда идти. Удача? Неужели повезло?!

Чем ближе судно было от цели эля, тем беспокойней становилось Ной. То, что сначала воспринималось как редкая интрига и неожиданное приключение, чем дальше, тем больше приобретало пугающие черты. Ной, конечно, знала, что в ней поселилась новая жизнь, но вряд ли именно это было причиной внезапной неустроенности. Ной – скелле, и что сделать с этим зародышем, еще решит – время есть. За равновесием в себе она следила почти рефлекторно, и на ее восприятие реальности такие мелочи повлиять никак не могли. Было что-то другое. И оно нигде больше не могло прятаться, кроме эля. Не оставляло ощущение, словно детская шалость завела ее туда, куда не осмеливались ходить взрослые. Иногда даже проскакивала мысль, не ошибались ли предки, давая обеты служения дороге богов, обеты помощи их посредникам – элям. Один раз уже что-то пошло не так. И тогда никто не остался в стороне, та Катастрофа затронула все Мау. Что происходит сейчас? Любовное приключение с пришельцем из другого мира – это одно, ожившие артефакты древности – совсем другое.

Эля она нашла под брезентовым навесом, растянутым командой на баке. Такой уместный под палящим солнцем, он теперь казался ненадежной трепещущей тряпкой под океанским ветром. Длинный остров, тянущийся неширокой обрывистой лентой западнее стоянки, не мог защитить их полностью, и грубое полотно гудело и недовольно хлопало под порывами. Илия с озабоченным видом рассматривал большую доску, расчерченную непонятной схемой – вероятно, района поисков храма. Ной, в шуме ветра, хлопках ткани и скрипе слегка раскачивающегося судна превратившаяся в беззвучный призрак, застыла незамеченная, разглядывая пришельца.

Чужой. Абсолютно чужой. Не похож ни на один тип людей, которых она знала. Точно, не мун, как о нем когда-то говорили. Похож на темных аристократов с запада, но светлый. Нижняя часть лица кажется тяжелее, да и все черты выглядят как будто более грубыми. Нос вроде небольшой, но при этом выдвинут вперед. И, вообще, все лицо не такое плоское, как у основного населения Мау. Пожалуй, да, больше всего похож на западных черных, но и не они – однозначно. Если бы знать точно, что ребенок будет похож на мать, она, возможно, и сохранила бы плод. Вероятность того, что он окажется настолько чужеродного облика, немного пугала. Ной вспомнила, с какой готовностью, даже радостью бросилась в горячку любовного приключения, и удивилась самой себе. Хотя чему удивляться? Другого такого шанса все равно больше не будет – не у нее уж точно!

Илия что-то почувствовал, повернулся, поднимая голову:

– Ной? Я думал, ты с подругами.

Она смотрела серьезно:

– Илия, надо поговорить.

Он как-то невнятно передернулся, отвернулся, уставившись на мгновение в море, где пряталась его страсть, потом развернулся обратно, уже внешне расслабленный и спокойный:

– Каждый раз, как слышу эту фразу от женщины, жду неприятностей, – он ухмыльнулся, – давай, говори.

Ной почему-то неприятно царапнуло упоминание о других женщинах, чего она никогда раньше за собой не замечала. Возможно, плод действительно уже начал влиять на нее, хотя она и следила за фоном – надо избавиться от него как можно скорее.

– Эль, с тобой сейчас говорит не женщина, а скелле, – неожиданно для самой себя холодно произнесла Ной, почувствовала это, недовольно нахмурилась и в несколько глубоких вздохов вернула равновесие.

Илия, все это время внимательно смотревший на нее, чему-то заулыбался:

– Да, уже вижу. Прям партизан на допросе.

Она недоуменно взглянула на него, одновременно приближаясь к столу, чтобы рассмотреть лежащий там деревянный планшет.

– Не обращай внимания. Так, слова с родины иногда выскакивают. У скелле в равновесии всегда такие невозмутимо высокомерные лица, – он качнул головой.

На доске угадывались отметки цепи островов, темневшей вдали у горизонта. От них тянулись линии, пересекавшиеся внизу бумажного листа бесформенным ежиком, обведенным небрежным овалом. Рядом виднелась попытка изобразить островок, за которым пряталось от ветра их судно. Отдельные пунктирные линии, тянущиеся от маленьких квадратиков, пересекались в точке на карте, образуя красивую звезду, аккуратно вписанную в окружность. Рядом стоял значок. Ной узнала его – это был иероглиф древних «храм». Среди паутины наброска была заметна жирная толстая линия, совпадавшая с направлением тщательно отрисованных останков древнего сооружения, сохранившегося на острове. Она еле-еле, самым краешком цепляла окружность вокруг звезды, и именно в том месте красовались свежая жирная точка и несомненная надпись, сделанная незнакомыми значками. Ной, молчаливо рассматривавшая густо разлинованную доску, только сейчас заметила, как много похожих значков усеивало схему. Она протянула руку, прикасаясь к одному из них:

– Это ваша письменность?

Эль кивнул:

– Ну да. Это, вообще-то, цифры, но, в принципе, они часть письменности.

Ной почувствовала, как вновь ожило, зашевелилось внутри то беспокойство, что пригнало ее сюда.

– И что они значат?

– Да это просто углы. Ну, величины измеренных углов и номера отметок.

– А это? – она коснулась цепи значков рядом со свежей точкой.

Илия всмотрелся, наклонив голову, дернул щекой:

– Первый буй. Написано – «первый буй», – он посмотрел на Ной, поднявшую на него взгляд, – завтра постараемся как можно точнее выйти туда и там его бросим. Я еще раз сделаю съемку, чтобы уточнить положение относительно островов, и потом начнем ходить по спирали. Я буду торчать на носу. Специальный матрос рядом. У него будут инструкции, в каком случае сразу же бросать еще один буй. Если удастся найти храм, отойдем и будем готовиться.

Он всмотрелся в ее лицо, глаза его прищурились:

– В чем дело, Ной? Ты какая-то не такая.

– Я беспокоюсь, Илия, – она говорила медленно и тихо.

– О чем? Вас это не затронет. Прикроете меня, и все.

Ной недовольно поморщилась:

– Я не о том, что здесь будет. Я о том, что будет потом, – она помолчала, а он не торопился ее успокаивать, – мы хорошо живем, Илия. У нас все отлажено. Ты здесь давно, ты это знаешь. Мы разучились воевать, и это хорошо. У нас нет голода, как ты рассказывал, – Ной отодвинулась от стола с опасными схемами, переждала рассерженно затрепетавший брезент, – ты несешь перемены. А зачем они? Я боюсь, что они не сделают нам лучше, понимаешь?

Женщины. Все-таки скелле в первую очередь женщины. Осторожность и консерватизм у них в крови. И это правильно. Вот Ной – независимая, свободная, почти всемогущая волшебница. Ввязалась в новое будоражащее приключение, без оглядки погрузилась в сомнительное, зато редкое удовольствие, которое к тому же благословляемо древней традицией и обетами предков. Но как только дело дошло до серьезных вещей – назад. Может, не надо? Ну его! Мне и так хорошо!

Это ее природа. А мне что делать? Моя природа другая! Моя природа делает круглые глаза и крутит пальцем у виска – ты чего? С ума сошел? Рядом настоящая инопланетная тайна! Только руку протяни! Как это, все бросить?! Да это, вообще, смысл жизни! Твоей, во всяком случае! Тебе повезло, как никому другому! Читал в детстве книжки про избранных? Так вот, ты избранный! Настоящий, без дураков. Мало того что ты и так уже бродишь по чужой планете, так у тебя есть еще и шанс разобраться, как это? Как это возможно?

– Ной, все меняется. Это, вообще-то, закон существования материи – движение. Даже если я сейчас исчезну, мир не перестанет меняться. И как это будет? Кто знает? Сейчас, по крайней мере, ты рядом с этим процессом, ты участвуешь в нем, ты хотя бы видишь, что происходит. Ты думаешь, на Мау ничего не изменилось со времен Катастрофы? Это не так! Запрет на магию артефактов ведь был всеобщим, не так ли? А ты оглянись! Это судно ходит на артефакте – ее движитель магический. Приглядись к топору матроса – на нем клеймо. Это тоже артефакт. И я уверен, ты отлично знаешь – сегодня запрещены лишь те устройства, которые создаются без контроля скелле – вашего контроля. Ваша жизнь наполнена магическими вещами, и, насколько я вижу, меньше их не становится. Мастерская в старом городе клепает магические светильники сотнями. А что будет, когда городу понадобятся не сотни, а тысячи таких устройств? Орден отрядит десяток скелле на завод? Нет! Орден создаст новый артефакт, который позволит справляться с большей работой той же скелле, которая, как я слышал, держит хозяина той мастерской своим приемным мужем. А что дальше? Я тебе скажу. Рано или поздно техника – это то, что вы называете артефактами, выйдет из-под вашего контроля. Цивилизация возродится. Люди начнут летать по небу и опускаться на дно океанов, отправятся в другие миры и поднимутся к звездам. Это неизбежно.

Ной напряженно и молча слушала меня. Лицо ее замерло высокомерной маской.

– Кто его знает? Может, они вновь передерутся в пыль! А может, и нет. На моей родине война – ежедневная рутина, к сожалению. Но мы выжили! Не уничтожили себя! У нас, вообще, нет магии, но мы, поверь, можем намного больше, чем вы сейчас. И мы не боимся перемен – мы боимся их отсутствия, – не секунду я усомнился в собственных словах, но вида не подал, – храм – это дар! Дар богов! Боги, пожелай они, могли бы уничтожить людей без всяких хитростей. Люди, как показывает и ваш, и наш опыт, великолепно делают это вполне самостоятельно. Хочешь, скажу честно, что я думаю о храме?

Ной опустила голову, как будто разглядывая набросанную мной схему, потрогала зачем-то небрежно написанное по-русски слово «буй» и подняла голову:

– Говори, конечно.

Следом за ее словами недовольно загудел под ветром брезент. Я дождался, пока он успокоится, огляделся. Быстро темнело. Еще недавно сверкавшие на солнце вершины островов укрылись тенью, море изменило цвет, как будто напитавшись тьмой своих глубин. В глубокой тени обрыва недалекого острова спряталась каменистая полоска пляжа – там уже была ночь.

– Я думаю, что вы не поняли, что это. Древние угробили себя и планету, так и не воспользовавшись им. Я подозреваю, что они устроили ту Катастрофу именно тогда, когда осознали, что потеряли. Ты же помнишь, сначала храмы замолчали, и лишь потом случился весь этот бардак.

На палубе появился капитан, посмотрел секунду на нас, на замершую напряженную спину скелле и словно испарился. Я переждал очередной порыв ветра, радовавший относительной прохладой, всмотрелся в молчаливую Ной:

– Ной, мне кажется, у нас есть шанс. Шанс, как это ни странно, предотвратить новую катастрофу. Конечно, она будет не сейчас, до нее, возможно, еще сотни лет. Но, если не поговорить с богами, все повторится.

– Древние говорили с ними. Или с храмами. И ты знаешь, что это ничего не изменило, – Ной прервала свое молчание, оставаясь в уже немного надоевшем мне образе невозмутимой скелле.

– Я не так выразился. Конечно, они говорили. Но вот скажи, для чего боги оставили на Мау эти штуки – храмы? Что они хотели от людей? – Ной молчала. – Я специально этим интересовался. И нигде, ни в одной легенде нет упоминания об этом вопросе. Такое ощущение, что древних интересовали только какие-то знания или умения, которыми их могли научить храмы. И не больше! Думаешь, богов волновало обучение гуманоидов? Что они затеяли такой грандиозный проект с перемещением колонистов с прародины ради того, чтобы научить их строить дороги или ходить по морям? Моя планета доказывает, а мы, заметь, одни и те же с вами существа, что люди с такого рода прогрессом и сами прекрасно справляются. Так что хотели боги?! Я сюда пришел, чтобы попытаться это понять. Если хочешь, это первый вопрос, который я собираюсь задать этой штуковине!

Я вздохнул, посмотрел на теряющиеся в сумерках линии на бумаге и добавил:

– Если, конечно, найду ее, и она ответит. Мало ли! Вдруг эта межзвездная машина не выносит сырости.

7

Жарко. Солнце здесь совершенно немилосердное. Если бы не слабый ветерок, долго бы не вытерпел. Я стою на носу нашего исследовательского судна, всматриваясь в манящую стеклянно синюю толщу воды, скользящую под киль, и борюсь с желанием раскинуть ласточкой руки, изображая неведомую морям этой планеты птицу. Рядом мается матрос. Поначалу немного напуганный таинственными инструкциями, теперь он привык, освоился и откровенно скучает, уютно устроившись на палубе в обнимку с крашенным желтой краской бочонком – буем. Такой же бочонок, только большего размера и с красной шапочкой пляшет вдалеке среди волн, время от времени совершенно теряясь из вида. Я уже бросил считать круги, которые мы описываем, постепенно удаляясь от него, и положился на капитана. Чем дальше, тем больше моя затея кажется мне самому идиотской, а ведь мы только начали.

Где-то там в синеве неглубокого моря – глубины здесь не больше двадцати метров, проносится под нами древний континент, с дорогами, лесами, полями и городами. Хотя это я, конечно, загнул – какие поля и леса? Мы пока в лучшем случае просканировали несколько городских кварталов. По легендам, до Катастрофы здесь был небольшой город, на окраине которого и располагался второй храм этой планеты.

Первое возбуждение уже улеглось. Скучно. Еще немного, и просто усядусь на палубу, как более опытный матрос, постаравшись по возможности отбрасывать как можно меньшую тень. Или присоединюсь к компании скелле, расположившейся в тени под брезентовым навесом. Все равно если отзовется храм, остановиться судно не сможет. Матросик бросит буй, я покипячу какое-то время мировой океан, и все закончится. Так какая разница, где я буду в этот момент торчать, в прохладной тени или на солнцепеке?

Раздался плеск. Еще один матрос бросил за борт буй бело-черного цвета. По договоренности с капитаном он отмечает таким образом наше движение, сбрасывая приметный бочонок через каждые два круга, когда судно проходит линию, соединяющую нас, первый буй и далекую вершину большого острова, торчащую над горизонтом. Обрывок каната прорычал короткую песню, увлекаемый за борт бронзовой болванкой груза, и исчез, оставив болтаться на поверхности моря чужеродную отметину. Я склонился над бортом, выискивая среди невысоких волн еще одно свидетельство бессмысленно потраченного времени. Внутри нарастало беспокойство, несмотря на то что я заранее настроил себя на реальные масштабы поисков. Только начали, и сегодня до вечера предстояло прочесать район в несколько километров в поперечнике. Потом, если не повезет, соберем часть сброшенных бочонков и, опираясь на последний в ряду, продолжим. По моим прикидкам, предстояло исследовать район почти в сто квадратных километров. Если с погодой будет все в порядке, то я надеялся за неделю управиться. Правда, и вероятность встречи с неизвестной яхтой, зачем-то пришедшей в эту глушь, тоже будет расти с каждым днем поисков.

Оглянулся на скелле. Ной куда-то исчезла. Оставшаяся троица склонилась над столом, играя в отдаленное подобие карт. Правила были похожи на что-то вроде преферанса, но на мой вкус были чересчур сложными – во всяком случае, я так и не освоил местный вариант медленного убийства времени. Скелле уже не обращали на меня никакого внимания. Ной. Я вспомнил разговор накануне. Никак не мог отделаться от ощущения, что причина, по которой она тогда пришла, так и осталась скрыта. Я верил ей, когда она говорила о беспокойстве и даже страхе, – я и сам не был уверен в последствиях, но разговор, который из этого вырос, сейчас казался мне пустым, однобоким. Я помнил только себя, свою речь. Как можно было понять, зачем она приходила, если она почти ничего не сказала. Я решил спрятаться под навес со скелле. Сделаю вид, что мне интересно, куда подевалась Ной. Повертел головой – все при деле. Один матрос дремлет на носу, другой возится с новым бочонком, скелле играют, на мостике мелькает голова капитана, шипит вода под бортом, медленно ползет солнце, заботливо прогревая мою тушку со всех сторон.

Судно качнуло на волне, я, уцепившись за непонятную штуковину, торчавшую из палубы, шагнул в сторону бака, и тут море ухнуло. Боковым зрением увидел, как побелела, как будто собравшись закипеть, морская вода, сразу же высветив большой круг, по кромке которого мы скользили в этот момент. Меня знакомо шатнуло, по телу пробежал озноб прямо по струящемуся жару, исходившему от кожи. Машинально сбрасывая этот болезненный ожог, ничуть не похожий на солнечный, я заметил огромные выпученные глаза матроса рядом. В следующее мгновение судно выскочило из тени храма, я прерывисто вздохнул, одновременно отмечая столб кипящей воды, взметнувшийся в небо, – моя работа, отсутствие буя на баке – работа не растерявшегося матроса, и лица – скелле, капитан, матросы, Ной, обращенные на меня. Воняло какой-то парфюмерией. Я с некоторым запозданием сообразил, что горит ограждение борта, через которое я не глядя сбрасывал приветствие от храма – вероятно, зацепил краем. Оно было цело, не разрушено, просто обуглено и дымилось, источая запах горелой местной растительности – что-то вроде сандала с кипарисовым маслом на этот раз. В следующее мгновение на него обрушилось ведро забортной воды. Матрос не растерялся и на этот раз, успев достать откуда-то жестяную емкость, набрать в нее воды и плеснуть последнюю на ограждение, пока я ошалело приходил в себя.

Есть! Я нашел его! Оказывается, я до последнего момента не верил, что это возможно, хотя и проделал такой далекий путь для этого. Облегчение, радость и, как неудивительно, новое беспокойство смешались в чудовищно пряный коктейль ощущений. Уже немного оправившийся от неожиданности, я замер, не обращая внимания на зной и лица. В голове крутилась тысячу раз обдуманная последовательность действий.

– Капитан!

Тот махнул в ответ рукой.

– Становитесь на якорь!

На палубу выскочила команда, капитан рычал и ругался с мостика, ему вторил здоровенный детина на палубе – что-то вроде боцмана, я, ощущая себя неуклюжей помехой, лавировал между ними, стараясь не мешать. Естественно, Азмарат и не подумал слушать команды сухопутного лоха, будь он хоть трижды скелле, и еще одним судовым якорем рисковать не стал. Вместо этого команда ловко установила на точке неподалеку от отмеченного места швартовый буй, к которому и привязалась наша трансокеанская посудина.

– Ветра почти нет, течение слабое – удержит, – хмуро прокомментировал спустившийся с мостика капитан, посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся. – Ну, что, Илия, нашел-таки?! – и запросто хлопнул меня по плечу. – Ты не мешался бы пока. Мы свое дело знаем – не переживай. Иди вон … – он попытался еще что-то добавить, мотнув головой в сторону навеса, где собрались наши скелле, но, поймав их внимательные взгляды, оборвал себя, сразу же вновь превратившись в сурового морского волка.

Я спорить не стал и минуту спустя присоединился к теплой компании молчаливых обладательниц дара. Только очутившись в тени, я осознал, насколько выматывало меня это солнце. Захотелось сбросить с себя длинную рубаху и остаться в одних только коротких моряцких штанах, но внимательные взгляды скелле сковывали. Может быть, зря я с ними связался? Вокруг до самого горизонта ни единой черточки, которую можно было бы принять за далекое судно. Моряки казались мне простыми и насквозь понятными ребятами, в то время как эти, несмотря на то что я даже сблизился с одной из них, по-прежнему немного напрягали, если не сказать пугали, своей непредсказуемой невозмутимостью.

– И что теперь? – Ной окончательно закрылась, я уже не мог уловить даже далеких отголосков человеческих эмоций через эту высокомерную маску.

Я пожал плечами:

– Все по плану, как и договаривались. Сейчас установят три швартовых буя по сторонам храма, спустят на воду плот, заведут концы на него, когда я заберусь туда, матросы вытянут его на середину. Дальше ваше дело – ждать. Я там буду загорать, а вы присмотрите, чтобы, когда очнусь, я обнаружил себя в дружественной компании с цветами, шампанским и красивыми женщинами.

– Цветами?

– Не обращай внимания, Ной. Я же говорил – проскакивает.

Она помолчала, отвернувшись, рассматривая, как открывали трюм, готовясь извлечь разобранный на части большой плот, собранный мастерами старого города, затем повернула голову, косо взглянула:

– Честно говоря, Илия, не ожидала, что ты его найдешь, не ожидала, что он ответит, и, во всяком случае, не ждала, что так скоро.

Я кивнул:

– Да, я и сам не ожидал. Полоса вот та на островке помогла. Если бы не она, то начинали бы восточнее, – я махнул рукой, – вон там, километрах в пяти отсюда.

Я не удержался. То ли компания скелле тяготила и отталкивала, то ли, напротив, притягивала жажда все контролировать лично, но уже минуту спустя я путался под ногами команды, сначала извлекшей из грузового трюма детали плота, затем разложившей их на палубе для сборки.

Я хорошо помнил береговой лес в Саутриме, его высоченные столбы стволов, увенчанные в недостижимой вышине плотными черными кронами. Эти самые стволы при ближайшем рассмотрении напоминали гигантские, немного овальные в сечении мачты, покрытые очень светлым кожистым узором. Так как весь лес был, по сути, одним растением, все эти столбы были потрясающе однообразными – одинаковыми по высоте и диаметру. Никакого подлеска, молодых растений, каких-то иных видов. В лабиринте древнего города быстро нашлись несколько мастерских, занимавшихся мелким судоремонтом. Морские суда, несмотря на почти столичный статус города, в Саутриме не строились, традиционно изготавливаясь на далеких верфях на севере, зато имелось множество предприятий, готовых оснастить перегнанное судно любой оснасткой от якорей до такелажа. В одном из таких заведений у меня и был принят заказ на изготовление плота. Пожилой мастер, хмуривший свои брови над моими чертежами, в ответ на мой вопрос – из чего делать, недоуменно их поднял:

– Как из чего? Из фиморы, из чего еще?

Вот этот самый береговой лес и оказался той фиморой. Изнутри стволы этих гигантов живо напомнили мне гигантский бамбук, хотя внешняя схожесть у растений отсутствовала напрочь. Аккуратно распиливая фимору в местах поперечных перегородок, плотники получали легкие цистерны диаметром около метра и длиной метров в пять, для полной герметичности которых оставалось лишь обработать их изнутри и снаружи знакомой мне смолой.

Плот был полностью изготовлен, потом разобран и погружен на судно Азмарата. И теперь я оказался, наконец-то, кстати, так как выяснилось, что, несмотря на кажущуюся простоту конструкции, только я мог сразу подсказать растерявшимся морякам, куда какую фигулину следовало пристроить.

Когда-то в далеком земном детстве я обожал играть в конструкторы. Мне нравилось бесконечное разнообразие возможностей, прячущееся под однообразно скучными детальками. Позже я много раз встречал подобных мне повзрослевших детей, с упоением и удовольствием перебиравших двигатели, собиравших мебель, строивших дома или монтирующих электрику. Здесь, на далекой чужой планете, посреди моря, затопившего древний континент, и среди аборигенов, столпившихся на палубе движимого магией судна, я обнаружил ту же увлеченную компанию детей, с азартом собирающую взрослый конструктор. В эти минуты стало очевидно, что Мау обречена – запреты скелле, уже и так весьма условные, будут отброшены, артефактная магия возродится. И причина этого – вот эти мужчины. Невозможно надолго отобрать у ребенка любимую игрушку. Рано или поздно он сам создаст замену отнятому. Способность и страсть к изменению среды существования – наша человеческая видовая особенность, и ее не заглушить, не уничтожив нас.

Долог день на Мау. Уже переваливается на невысокой волне готовый плот, уже прыгают цветными мячиками швартовые буи по периметру молчаливо ждущего на дне храма, уже суетятся шлюпки, заводя концы с плота к этим прыгучим шарикам, а день, начавшийся так давно с первого буя, с первого круга вокруг него, еще и не думает заканчиваться. Я в который раз огляделся. Отчетливо видны высвеченные солнцем острова на севере, горбом таинственного морского животного темнеет приметная полоска суши с древней дорогой, оставшаяся в нескольких километрах от храма на юго-западе. Небо практически чистое, лишь клочки мелких козявок облаков бродят над островами. Никаких судов. Мы одни. Но, что ни говори, с тройкой боевых магов на борту все же спокойнее. Разве что не хочется забираться на плот так рано. Средств от загара тут не создали. Скелле способны справиться с любыми неудобствами сами, простые же люди обходятся простыми средствами. Мне они, правда, не помогут – я, как маленький, но мощный излучатель, спалю все, что бы ни натянули надо мной. Вздохнул – ждать вечер было невмоготу. Пойду. Если что, Ной поможет – она вроде по медицинской части на высоте, не то что эта троица – только крушить и могут.

Одна из шлюпок, оставив пару матросов на плоту, направилась к судну – это за мной. Я подошел к борту и вновь ощутил себя в центре внимания – вроде никто на тебя не пялится, никто ничего не говорит, но каждое твое движение отражается на окружающих. Вот я остановился на мгновение просто взглянуть на ждущий вдалеке плот, а люди вокруг замерли. Вот я двинулся дальше, и зашевелились матросы, оттаяли замершие истуканами скелле. Вот я перевалился через ограждение, поднял глаза – Ной метнулась ко мне:

– Что?

Я улыбнулся: – Не, я так. Соскучился.

Ее глаза сощурились. Больше не в силах выдерживать этого напряжения, я заскользил вниз по трапу и спрыгнул на банку болтавшейся под ногами маленькой лодки. Пристроился, молодой парень на веслах энергично задвигал руками, и я оглянулся на судно – как ни странно, стоило мне оставить его, и все разбрелись по своим делам, осталась вытянутым силуэтом лишь Ной.

Блин! Сейчас я все узнаю! Сто метров, и я буду там. Вместо этого думаю я почему-то о тех, кто остался. Надо собраться. Разговор будет долгим и, мне кажется, непростым.

Внизу неожиданно сильно болтало. Волна вроде бы и небольшая, а какая-то неспокойная, короткая и неровная. К плоту подошли искоса, матросы, ожидавшие на нем, подскочили, баграми придержали шлюпку, не давая той биться о высоко лежащие в воде бревна. Я прыгнул, подгадав момент, но все равно вышло неловко – пришлось опуститься на колено, приноравливаясь к новой опоре. Удивительно, но плот, возможно из-за солидных размеров, болтало гораздо меньше – так, покачивало, да плескалась между бревен внизу недовольная вода. Не обращая внимания на матросов, уселся в самом центре и осмотрелся – ровная широкая площадка, сухая, матросы разбежались к швартовым кнехтам и уже начинали потихоньку выбирать канаты, подтягивая плот к тени храма. Я немного напрягся – казалось, вот-вот, и я задену его, но матросы пыхтели, кольцо за кольцом ложились канатные концы на палубу, а храм молчал.

Где-то в синей глубине, играющей зайчиками солнечного света, лежало нечто – большая, кажущаяся монолитом полусфера, засыпанная обломками разрушенного строения древних. Она ждала. И она дождалась. Низкий гулкий удар, как это звучало бы на суше, превратился в волну сжатой воды, стремительно разлетевшуюся во все стороны, заставив кипеть воду, оказавшуюся в зоне разрежения за фронтом удара. Море ухнуло и побелело, но я этого уже не увидел, как не увидел и обеспокоенных матросов, торопливо выбиравших концы, шлюпки, суету людей, спешащих оставить клочок неустойчивой суши, сотворенной человеком посреди кладбища, укрытого соленой водой.

8

Старшую сестру звали Олмирея. Точнее, так звала ее мама, единственно которую она и помнила. В интернате сразу же отбросили клановую приставку и обращались к ней просто – Рея. Она зажмурилась от неожиданного ужаса осознания, как давно это было. Вот уже много лет никто не обращался к ней по имени, вот уже много лет, как для всех на Мау она Старшая. Когда-то давно это льстило – имя было отброшено за ненадобностью, как это всегда было у верховных монархов долины Дона. Но время пожирает все, и оно проглотило и это давнее ощущение своего величия и могущества. Нет, Рея, конечно, не стала менее значима с возрастом, просто власть стала обыденной ежедневной рутиной – она больше не будоражила кровь бывшей простой девочки из народа, она стала ее неотъемлемой сущностью – привычной и очевидной, как рука или нога, например.

Старшая не любила море. Да и скажите, пожалуйста, что тут можно любить? Соленую воду – обманчиво безмятежную, или многодневную скуку, выматывающую душу хуже бесплодных воспоминаний. Рея не хотела признаваться, что море, на самом деле, пугало ее. Она – самая могущественная скелле на планете, под давлением одной воли которой склоняются монархи, она – потерявшая собственное имя, как ненужный рудимент, боялась непредсказуемой мощи бездушной массы воды, способной погубить даже ее капризом погоды. Эта безмозглая стихия заставляла великую волшебницу с волнением всматриваться в черточки облаков над горизонтом или, того хуже, в страхе прятаться от жестокого шторма в тесном кубрике монастырской яхты. И с этим ничего нельзя было поделать! Старшая ненавидела море!

Она любила все контролировать и, даже когда времени на все не хватало, была уверена, стоит ей обратить свое внимание на ускользнувшую на мгновение деталь, и все будет по ее воле! Ничтожный эль, испортивший такую совершенную гармонию, оказался именно той непослушной деталью, так взбесившей ее, которая упрямо отказывалась встраиваться в заботливо выстроенную вселенную Мау!

Старшую передернуло. Две неподвластные ей стихии сошлись вместе, чтобы еще сильнее позлить мудрейшую властительницу великого Ордена. Вот уже какую неделю, пусть и с перерывами, она вынуждена торчать на опостылевшей яхте посреди одной враждебной стихии в поисках второго своего врага – эля. Прорвавшийся порыв теплого морского ветра, пахнувший солью, оторвал Старшую от угрюмой сосредоточенности. Она недовольно пошевелилась, и Эсма, ее младшая помощница, поторопилась восстановить прохладу и ламинарное течение воздуха на палубе, где изволила отдыхать повелительница.

Рея знала природу элей. Все они, так или иначе, рано или поздно находили храм. Те, кто этого не делал, канули в безвестности, а значит, строго говоря, элями и не могли считаться. Этот – первый после страшной Катастрофы, ничем не отличался от прочих. Он уже добрался до древней святыни, но ничего не добился. Вмешательство сестер, хотя и не решило главной проблемы – не уничтожило самого эля, помешало тому слиться с храмом. Тогда Старшая, очутившись в отчаянной ситуации, решилась на святотатство, до того невиданное – она решила разрушить тот фундамент, который только и был останками древнего сооружения. При ее личном участии три тройки боевых магов – лучших скелле, посвященных убийству, обрушили на жалкую каменную площадь всю мощь гнева сестер. Удалось ли разрушить сомнительный дар неведомых богов, осталось неясно. Плита внешне никак не пострадала и не отреагировала. Однако чего-то, видимо, удалось-таки добиться, так как эль больше на эту площадь не ходил. Да и Его Величество, как ей донесли сразу же, поступил вполне по-королевски – запретил своенравному пришельцу беспокоить великий город под страхом лишения семьи Уров иммунитета.

Теперь элю деваться было некуда. Точнее, у него был лишь один путь – сюда, на затопленный древний континент, где покоился на дне неглубокого моря другой храм. Старшая решила добиться своего любым способом. Атаковав храм в Арракисе, она уже и так перешла любые черты, наплевав на древние обеты и даже Устав Ордена. Она сама – Устав! Тем более что сердце Ордена – монастырь, остался ей верен. И Рея решила опередить пришельца, разрушить копию храма, если она уцелела до того, как эль найдет ее.

Старшая вздохнула – все пошло не по плану. Внимательная Эсма тут же заботливо склонилась, но Рея взмахом руки отогнала ее. Недалеко, заслоняя горизонт, скользил залитый солнцем большой остров. Яхта огибала его, направляясь в удобную бухту, где на берегу ждала пара верных служек. Найти храм не удалось. Древние карты были довольно точны, но как ориентироваться по ним, если все эти дороги, древние реки и мосты через них теперь уже более трехсот лет покоятся на дне моря. Район поисков был ясен, но магии сестер не хватало, чтобы прочесать его в разумные сроки. Бесплодно покружив под тропическим солнцем несколько дней, она была вынуждена уйти на ближайшие обитаемые острова, где, по крайней мере, не качало кровать и можно было пройтись по твердой земле. Разумеется, на клочках суши, примыкавших к району поисков, были оставлены наблюдатели из числа орденской охраны – хоть на что-то сгодились, бездельники. Два дня назад от одного такого поста и пришло сообщение о подозрительном судне, появившемся в акватории.

Рея почему-то не сомневалась – это он. Ну, что же пусть попробует найти то, что не удалось ей. Главное – не опоздать! Она прекрасно понимала сложную ситуацию, в которую попал Орден, – она уже не могла свободно разобраться с непокорным элем. Но здесь, посреди бескрайнего моря, на краю великого океана, он сам подставлялся. Кто потом сможет предъявить ей претензии? Не вернулся приемыш Уров из плавания – и что? Океан он такой! Он не смотрит, кто ты – эль, скелле или простолюдин. Забирает не глядя! Здесь не монаршие угодья, не долина Дона, да и вообще не материк – здесь правят древние, почти забытые права силы и удачи. А разобравшись с элем или даже просто разрушив его последнюю надежду, Старшая могла бы вести разговор с Его Величеством с совершенно других позиций. Она не сомневалась, исчезнет беспокойный пришелец, и все вздохнут с облегчением – ну, или почти все.

Почему ее так бесил этот человечишка? Старшая боялась признаться в этом, но, на самом деле, все эти эли, храмы, древние, Катастрофа и давние истории ее волновали мало. Тайная, скрытая от самой себя причина была – Уры. Точнее, ее давний конфликт с женой Сама, талантливой скелле по имени Ингр. И если уж совсем честно, то все началось еще раньше, до того как Рея вообще впервые встретила ту красивую чернокожую аристократку – тогда, когда она согласилась принять обет, стать монашкой, обменяв таким образом еще живую свою женскую природу на власть.

Старшая закрыла глаза. Когда она увидела Ингр, то уже получила то, что хотела, но еще не растеряла остроту ощущений, новизну и удовольствие от повелевания людьми. Ей казалось, что она на вершине – вершине могущества и власти, и ей это нравилось. Перед глазами стоял тот большой прием, который по традиции Его Величество проводил на острове посреди Дона. Она помнила, как плыла среди сотен взглядов знатнейших людей Мау и как ошарашенная остановилась, внезапно ощутив, что о ней забыли, на нее более не обращали внимания. Ее власть, ее могущество остались при ней, но почему-то стали не важны для окружающих, как будто они сами внезапно изменились, попав под власть более древнюю и более крепкую, чем власть скелле. Застывшая с искаженной улыбкой Рея вглядывалась в ту, чье появление отняло у нее ее заслуженную игрушку – наслаждение властью. В те мгновения она возненавидела эту животную привлекательность совершенного женского тела, те отточенные поколениями идеально правильные черты лица древних, ту уверенность в своем праве повелевать и дарить.

Всплывшая в памяти картина заставила Старшую вскочить, напугав расслабившихся скелле младшего круга. Яхта дрейфовала совсем рядом с берегом, и маленький катер, которым пользовалась и она сама, стремительно бежал через прибой к одиноким темным фигуркам на пляже. Скелле вокруг вскочили следом, но Рея отослала их небрежным жестом. Шагнув из тени навеса, она привычно прикрылась от солнца магическим зонтиком и, крепко сжав леер, невидящим взглядом уставилась на крохотные тени людей на берегу.

Она отомстила. Пришлось повозиться, но тем слаще была ее победа. Странное дело, но с тех пор как погибла Ингр, и сама Рея перестала ощущать сладость от обладания неограниченной властью. Как будто она избавилась от важного ингредиента, который только и делал из блюда шедевр. Жизнь превратилась в довольно скучное и весьма комфортное времяпрепровождение. Иногда случалось, и она мысленно продолжала свой спор с погибшей соперницей, всякий раз одерживая в нем верх и неизменно не чувствуя удовлетворения от этого.

Позже до нее дошли слухи о дочери Ингр – Ане. Она позволила себе тайком, как бы при инспекции университета, посмотреть на нее. Девочка была красива, но слишком молода. Она, несомненно, сильно напоминала мать, но у нее – возможно, для этого было еще слишком рано, полностью отсутствовала та подавляющая женская власть, которая была присуща Ингр и которая навсегда осталась недоступна Старшей.

Когда слухи вокруг пришельца водоворотом раз за разом стали притягивать к себе упоминания Уров, Рея насторожилась. После же того как наследница древней крови, вдоволь нагулявшись с новой игрушкой, вернулась на Мау, все такая же молодая и прекрасная, Старшая словно заново обрела старые чувства, еще более обострившиеся от того, что ее, несмотря на все могущество искусства, время совершенно не пощадило.

Катер уже скакал под бортом яхты, наблюдатели торопливо карабкались на борт. Рея воспользовалась тенью надстройки и терпеливо ждала, прислонившись к ее прохладной стенке.

– Старшая, судно пришло два дня назад с запада. По виду – торговец, но зашел в наблюдаемый район и остановился. Ночь провел рядом с маленьким островком на якоре. Потом долго вертелся по открытой воде. Что делал, не видно – далеко. С утра, похоже, ходил кругами, но тоже неясно – очень далеко и плохо видно. Сейчас вернулся к островку. Стоит вроде. За островом не видно, но, и чтобы уходил, тоже не видели.

– С запада, говоришь?

Уже немолодой воин, отдавший Ордену свою молодость, закивал:

– Так точно! С запада.

– Странно. Точно торговец? Яхту Уров знаешь?

– Старшая, я же не первый день на море! Что я яхту от торговца пузатого не отличу?

– Иди, – Рея задумалась, не заметив, как испарился наблюдатель, как забегала команда, готовясь к отходу и вынужденно огибая опасную скелле, пробираясь по другому борту.

– Почему с запада? Он, что, на восток забрался? Зачем? – ее взгляд вонзился в первую попавшуюся.

На ее несчастье, это оказалась Эсма, вечно стремившаяся быть поближе.

– Выходит так, Старшая, – она не особо смутилась, подумала и добавила, – чего гадать? Если торговец – не убежит. Перехватим и спросим. Сам все расскажет!

– Ну, ну. Давай. Перехватывай, – Старшая забавлялась, но Эсма опять не смутилась и вихрем молодости рванула на мостик – отдавать распоряжения капитану.

9

Я был опытным посетителем, бывалым. Так что, когда знакомый обморок сна закружил вокруг меня цветной калейдоскоп вселенной, сосредоточился и, хотя и не смог отказать себе в удовольствии бросить взгляд на пылающий глаз черной дыры, быстро отыскал мерцающую вязь символа на поверхности храма. Срезу же стало заметно, что мое тело болталось в пятнадцати метрах от нее – символ раскачивался и как будто пульсировал – на самом деле, это мое тело болталось на волнах, то приближаясь, то отдаляясь от храма.

– Приветствую тебя, Идущий! – считался символ безмолвным голосом в моей голове.

– Привет, привет! Нас грубо прервали в прошлый раз – прошу прощения, – решил я соблюсти этикет, хоть и настраивался изначально на сухой допрос древней машины.

– Это неважно. Ты не мог бы зафиксировать себя на моей поверхности? На постоянную перефокусировку тратится очень много ресурса.

– Извини, нет. Если ты не в курсе, то ты под водой на глубине пятнадцати метров, а я сейчас болтаюсь на плотике посреди моря и при всем желании купаться не готов.

– В таком случае я могу время от времени выпадать из разговора – заранее прошу прощения за неудобство.

– Ну ладно. Расшаркались и хватит. Помнится, остановились мы на предложении изменить мое восприятие мира. Вопрос – зачем? И еще такой же – зачем это твоим создателям?

– Сложные вопросы. На честный ответ уйдет очень много времени. Поэтому, с твоего позволения, я использую аналогию. Помнится, одну мы уже подбирали. Давай теперь перевернем ее наоборот. Ты дикарь на изолированном острове. Я представитель развитой цивилизации. Моя задача – научить тебя строить реактивные истребители.

– Ладно, я не гордый. Учи. Только объясни для начала, зачем мне это? Кокосов и рыбы у меня достаточно, женщины красивые, а климат роскошный. Может, я сам потихоньку. Мне бы для начала крышу починить, а с истребителями разберемся со временем.

Похоже, храм любой юмор игнорировал, старательно превращая его в рациональную информацию:

– Продолжим по порядку твоих вопросов. Сначала – методика, потом – мотивы. Итак, если бы ты был того же вида, что и учитель, то проблем не было бы – достаточно отправить тебя в детском возрасте учиться в окружении соответствующей культуры. И лет через двадцать ты бы ничем не отличался от своего учителя и мог бы самостоятельно строить истребители. Проблема в том, что это возможно только внутри материальной культуры сенсея. Если тебя просто вернуть обратно на остров, то в лучшем случае твои соплеменники займутся селекцией кокосов, но никак не истребителями, даже если все будут мечтать о них. Проблемы в этом примере уже видны – это и проблема переноса дикаря в другую культуру, проблема времени, и проблема невозможности реализовать приобретенные знания и умения на острове в отрыве от культуры учителя.

– Это все понятно.

– Ну, тогда вот еще новая вводная: дикари – представители иного вида. Хуже того, они инопланетяне. Они воспринимают реальность, используя иную систему рецепторов со всеми последствиями, чем предполагаемые учителя. И еще один нюанс – никакая поездка аборигена в заграничный университет невозможна по такому количеству причин, что, проще сказать, невозможна по определению.

– Я ведь не первый у тебя в гостях. Раньше ты же находил способы как-то обходить эти препятствия?

– Не первый. Четвертый. Две попытки закончились гибелью Идущих. Третий отказался от предложенного. Мы с ним занимались тем, что я бы назвал селекцией кокосов. Он умер своей смертью, и какое-то время после этого я общался со специально подготовленными людьми.

– О чем вы общались?

– О кокосах, – мне показалось, что храм неожиданно пошутил, – они ходили ко мне, как на занятия. Я их учил, они транслировали в меру своего понимания полученное в свою культуру. Какие-то элементарные знания таким образом передать вполне возможно, только очень медленно. Приходится ждать, пока дикари адаптируют в своей среде одну простейшую технологию, чтобы можно было учить их ее развитию. Мне времени не жалко, но я сразу предупредил, что, по сути, им предстоит построить собственную цивилизацию, пусть и с моей помощью. А это столетия. Да и результат непредсказуем. Насколько я понимаю, они сейчас утратили все, что отстроили, за время нашего взаимодействия.

– А предшественники? Те двое, что согласились с твоим предложением, что с ними?

– Их отторгли соплеменники. Вероятно, убили. Точно не знаю. Если это тебе интересно, возможно разберешься сам, надо только понять, что я предлагаю. Готов слушать?

– Для этого и пришел. Говори давай.

– Дикарю мало предложить очки, глядя через которые он бы воспринимал мир вокруг несколько иначе. После того как он нацепит эти устройства, его надо будет научить базовому языку – системе абстракций, основанных на первичных образах, даруемых очками.

– То есть мало дать словарик и перевести на удаленку?

– Мало. Кроме проблем, которые я уже упомянул, есть еще одна. Я уже говорил, невозможно поместить внутрь простой системы более сложную. Не получится научить обезьяну квантовой физике. Первой банально не хватит ресурсов ее головного мозга.

– Какой тогда смысл? Я слышал о талантливых шимпанзе и гориллах, которые освоили человеческий язык, хотя и при помощи неких посредников – жесты, клавиши и пр. Но учить их арифметике, действительно, бесполезно и невозможно. Если я такая обезьяна, то чего ты со мной возишься? Или ты хочешь изменить мне мозги?! Чего-то очкую я, Славик!

– Коренное отличие вашего вида от обезьян – это развитое общественное сознание. Пользуясь аппаратом языка, вы разделяете общее сознание на уровень отдельных личностей. Таким образом, вы, как целое, владеете знаниями и умениями, абсолютно недоступными даже самым талантливым индивидам. Человек – в твоем случае, человек Земли, высокоорганизованный коллективный разум. И если носителем сознания личности является его головной мозг, то носителем коллективного разума является материальная культура человечества. А ее ресурсы безграничны! Такой условно мозг можно научить чему угодно. Его возможности ограничены только возможностями этой самой культуры. По расчетам создателей, даже если ее ресурса не вполне достаточно для качественного изменения сознания вашего вида, то модификацией этого самого внечеловеческого ресурса его легко скорректировать.

– Так. Секунду. То есть я тупая горилла. Не, не так. Я туповатый человек, но за счет общественного сознания моего вида могу переварить твои откровения. Так?

– Ну да. Я оценил уровень организации землян, основываясь на твоем мозге, и вижу, что вы, как вид, вполне способны на это, при некоторых изменениях.

– Давай без этой мути. Что за изменения? Ну, кроме очков.

– Необходимо усилить межличностную и общественную коммуникацию за счет новых технологий.

– То есть мы сидим такие двуногие и коммуницируем через колебания воздуха, а ты нам предлагаешь мозги напрямую проводами связать? Так?

– Да.

Я немного опешил:

– Чего да? Охренел совсем?!

– Вы все правильно поняли. Колебания, провода – это все аллегории. Принципиально, да, мы хотим немного усилить ваше сознание – коллективное, конечно, чтобы было возможно, наконец, установить прямое общение.

– Прямое? Между кем? И… – я мысленно остановил замерцавший символ. – И какая здесь роль моя?

– Вам предлагаются новые красивые очки, бесплатный многотомный словарь иностранного языка и командировка на родину для достижения нового уровня общественного сознания.

Сарказм? Юмор? Это храм?! Он же разговаривал как лектор Гробин в универе, а юмор у того отсутствовал по определению. Я вспомнил доцента кафедры сопротивления материалов из моей юности и представил, как он посреди нудной, однообразной лекции в его стиле разродился бы анекдотом о поручике – сюрреализм!

– Э-э. Немного не понял насчет командировки.

– Мне кажется, вы уже все поняли. Я могу изменить некоторые малоактивные нейроны вашего мозга, как и некоторые периферические нервы, так, чтобы они реагировали на недоступные прежде раздражители. Кроме этого, я, с вашего позволения, конечно, кое-что изменю в коре мозга – это позволит вам, используя постоянные упражнения, развить зоны интерпретации новой системы сигналов. С языком сложней. Такие обширные абстракции, как языки, затрагивают мышление в целом. Даже если вы изучите, например иностранный язык самостоятельно, то это в определенной степени изменит и вашу личность. Поэтому научить языку я вас не смогу – вам придется заниматься этим своими силами, но инструмент я обеспечу – базовый набор символов я запишу на ваш череп. Постарайтесь не потерять его, – если бы во сне у меня была челюсть, она должна была отвалиться, он точно шутил, – во время занятий они будут транслироваться в ваше сознание по запросам. Это просто – уверен, что вы справитесь. И последнее – вам предстоит отправиться на Землю и, пользуясь развитыми навыками, постараться усилить скорость связей и объем ресурсов общественного сознания вашей цивилизации. Это самое сложное, так как только от вас будет зависеть результат. В конце концов, вы же инженер!

Я, задохнувшись, если это возможно во сне, переваривал слова храма:

– Так, давай по порядку. Сначала вопрос – на хрена мне учить какой-то язык? У меня свой есть. Может, лучше научить меня чему-нибудь? Мы ведь вполне нормально общаемся без новых языков, не так ли?

– Не, так. Язык не только средство межличностного общения, но и важнейший инструмент сознания. Это набор абстрактных символов, базирующихся на реальности, но непосредственно с ней не связанных. Оперируя ими, мы получаем возможность отвлеченного или, повторяясь – абстрактного, мышления. На секунду наличие развитой языковой системы – один из признаков разума шестого уровня. Так вот, язык – это та основа, на которой и существуют знания и опыт высокоразумных. В значительной степени он сам является носителем такой информации. Сама система языковых символов отражает уровень овладения реальностью живых существ. При всем уважении к человечеству ваш язык довольно архаичен. Даже просто освоив ту базу, что я предлагаю, ты будешь подобен представителю цивилизации, что попал к дикарям на остров. Создать интегральную микросхему там, повторяюсь, без земной культуры ты не сможешь, но, хотя ты и не специалист по электронике, например, ты будешь знать, что это такое. Просто потому что ты владеешь языком развитой цивилизации. Учить же отдельную личность чему-либо бессмысленно. Я уже сказал – ваш мозг слишком неразвит для этого. Но, если общественное сознание будет владеть должным инструментом – тем же упомянутым языком, то оно воспримет любые знания легко и естественно. Тебе же и простого владения базовыми абстракциями будет более чем достаточно.

– Ну, допустим. Язык – это знание, а знание – сила! – родил я собственный бессмертный афоризм. – Но мне почему-то кажется, что ты хочешь запустить меня на Землю, как какой-то вирус.

Ответ еще более обескуражил:

– Именно! Отличная аналогия!

– Ага, – какое-то время я не знал, что сказать, – так что там насчет общения? Кто там с землянами…?

– Мои создатели, очевидно.

– А сейчас им что мешает?

– Я не знаю. Может, они и общаются. Вы вот когда с гориллой Коко последний раз общались?

– Я, вообще, с ней не общался. Кстати, ты тут про уровни разума упомянул – какой там по вашей шкале уровень у твоих создателей?

– Седьмой.

– И чем он от шестого отличается?

Храм промолчал, что было непривычно и неуютно. И тут я вспомнил:

– Храм, тут такое дело – после нашего первого разговора меня кто-то или что-то утащило куда-то в океан. Потом вернуло. Ты не в курсе?

– Не понимаю.

– Твои создатели могли быть как-то связаны с этим?

– Идущий, ты должен понимать – я лишь функция. Зачем создателям общаться со мной? Могу лишь сказать, что никаких изменений моей функции не было. Это имеет значение для принятия тобой решения?

– Еще бы! Кроме того, для принятия решения имеет большое значение история с теми идущими, которых, как ты считаешь, убили.

– Я только предполагаю, что они погибли. Оба приняли мое предложение. Хотя мне и показалось, что они делали это не вполне обдуманно. Тогда была большая особенность ситуации – они не могли вернуться домой. Они должны были остаться на этой планете. А общество Мау в то время, мягко говоря, было весьма архаично. Первый из них посетил меня один раз и пропал. Второй являлся регулярно. В его мире общество было развито гораздо сильнее, хотя и весьма специфично, чем Мау. По моим оценкам, причиной неудачи в обоих случаях была именно отсталость местного населения – у него не было должной мотивации, да и уровень коллективного разума – культуры, был весьма неразвит. Земля сейчас – это то, о чем мы не могли и мечтать в то время.

– Мне кажется, они тут с твоей помощью достаточно развили свое общество. Вряд ли сильно уступали современной Земле, а человечество того времени точно превосходили. Что же ты их после этого не осчастливил очками и словариком?

– Время. Пока они развились, третий Идущий уже давно умер. А с теми суррогатами, которые со мной общались, я работать не могу.

– Кстати, о мотивации. Так зачем дикарю, в моем лице, это надо? Мне, вообще, кажется, что вариант, выбранный моим предшественником, был оптимальным – последовательное развитие цивилизации на основе тех знаний, которые можно усвоить и применить в местных условиях.

– Критерий истины – практика. Пара столетий усилий, а результат – катастрофа.

– Ты что, Маркса с Энгельсом почитываешь?

– Напрасная ирония. Способ общения с вами основан на символьной системе вашего сознания. Мои слова – кусочки, взятые из вашей головы. Если вы читали этих господ, то считайте, что я тоже.

– Вернемся к мотивации.

– Зачем? Я вижу, что у вас она присутствует. Очевидно, что, как и большинство высокоразумных, вы любознательны до крайности.

– Ну, если ты такой всевидящий, то что же я выберу, по-твоему?

– Согласитесь.

– Ну да? – я был скептичен. – А то, что мне на Землю никак нельзя? У меня тут, между прочим, семья! И почем такие путешествия, я знаю на личном опыте!

– Это ваши видовые особенности. Выберите сами, как вы их решите. После активации у вас уйдет еще довольно много времени, чтобы научиться пользоваться новыми рецепторами, интерпретировать их сигналы и синтезировать новое видение. Еще больше уйдет на изучение хотя бы базовых основ языка. До этого делать на Земле нечего, и вы можете решать свои проблемы – размножаться, обеспечивать потомство. Простите, я имел в виду заниматься семьей.

– Смотрю, ты еще тот знаток биологии людей. Ну, допустим. А если я в итоге, вообще, не отправлюсь на Землю?

Храм молчал. Символ все также вертелся перед мысленным взглядом, но ответа не было.

– Храм?

Тишина. Я заозирался, мир завертелся непослушным вихрем радуг, и я поспешно вернулся к символу.

– Храм?

– Да?

– Куда ты делся?

– Я предупреждал – сложности фокусировки. Точно опуститься на плиту не получится?

– Точно! – я отмахнулся. – Слушай! А вот я вернулся на Землю, заразил там всех, мы стали суперразумом, и что дальше?

– Поверь, что дальше вы уже определите сами. Уверен, что и с Создателями свяжитесь без проблем. Или они с вами. Это же какое счастье найти того, с кем можешь поговорить! Поверь, я это знаю, как никто!

– Давай так – я сейчас отключусь ненадолго. Надо бы обдумать то, се. А завтра опять свяжемся – у меня еще куча вопросов, а контролировать «наружу» отсюда не получится.

– Учитывая непредсказуемый характер наших встреч, я бы рекомендовал пройти все процедуры немедленно. Они вас ни к чему не обязывают и не превратят в монстра, как, я вижу, вы думаете. Использовать их или нет, решите самостоятельно.

Не знаю, честную ли игру вел храм до сих пор. Ему ведь ничего не стоило искусственно мотивировать меня – подтолкнул тут гормончики, ткнул там нейрончики, и вуаля!

– Ладно. Давай! Стремно мне что-то. Знал бы ты, сколько пройти надо, чтобы до тебя добраться, – в голову почему-то полезли видения наших с Ной ночей на косе, – не хочу больше! Устал.

10

Старшая была уверена в поимке странного судна. Хотя, чего в нем странного? Кого еще интересуют древние развалины? Ну, разве что странно, что вместо яхты Уров объявился неизвестный торговец или то, что пришел он с запада. Зачем элю связываться с раскольниками? Он теперь член не просто уважаемой, но и весьма богатой семьи! Пусть формально, согласно древним традициям, он, как чужак, никак не мог стать полноправным членом аристократии, но и использовать ресурсы новых родственников ему никто запретить не мог. Более того, по легендам, существовала весьма скабрезная традиция, оставленная последним элем, кажется, его звали Умсормал, которую тот притащил из своего мира – своеобразное многоженство, активно им использованное. Если оставить в стороне все пошлые слухи о каких-то фантастических особенностях пришельца, выгоду он извлекал вполне материальную. К его услугам, по сути, были ресурсы трех богатейших семей древности! Хитрый авантюрист на этой скользкой основе заложил, можно сказать, фундамент будущей Катастрофы!

Рея вздохнула. Вряд ли кто на планете владел информацией о древних лучше, чем она. Даже штатные архивариусы башни никогда не имели доступа к самым редким книгам. Хотите узнать, как разврат, праздное любопытство и жадность привели к Катастрофе, спросите ее. Правда, она не ответит. Та история слишком будоражит молодые головы – ни к чему им подобное искушение. Тем же, кто, подобно Старшей, уже давно справился с природными инстинктами, древние сказки малоинтересны.

– Старшая?

Опять Эсма. Они еще даже не дошли до горбатого клочка суши, за которым прятался торговец. Взялась за дело – отвечай! Поймай, допроси, потом уже с полным правом беспокой великую скелле.

– Ну, говори, – недовольно буркнула Рея, отодвигая тарелку с сушеным лохом – ее любимое лакомство.

– Капитан доложил, торговец появился из-за островка, спешно уходит на юг.

– Ну, это же хорошо? Значит, ему есть что скрывать?

– Капитан говорит, что догоним только к вечеру. Видимо, они на острове держали наблюдателя и усмотрели нас.

– Эсма, ты взялась за это, – мягко промурлыкала она с улыбкой, от которой длинное лицо уроженки севера еще более вытянулось, – работай. Будет результат – доложишь.

Та поклонилась и исчезла. Настроение Реи кардинально улучшилось. Всегда приятно, используя чужие недостатки, подставить подчиненного под ответственность. Теперь уже неважно, что на борту сама Старшая, теперь Эсма, напуганная неловко взятыми на себя обязательствами, будет следить за капитаном и беглецами с удвоенной силой, вместо того чтобы, спрятавшись от солнца под навесом на юте, бесконечно трещать о каких-то глупостях с такими же молодыми скелле. Да и то, что торговец бежал, тоже хороший знак. Он почти наверняка причастен к делам эля. Если тот на борту – она просто потопит эту посудину, и никакой иммунитет эля не поможет тому не утонуть. Еще один труп на древнем кладбище – только и всего. Если же его там нет – ну, что же. Допрос скелле всегда развязывает языки – исключений еще не бывало.

Рея при всей ее нелюбви к морю отличалась редким качеством – ее почти никогда не укачивало, и она очень редко по этой причине прибегала к искусству. Вот и теперь она закрылась в своей каюте, пользуясь заслуженным комфортом и наслаждаясь нечастым для себя одиночеством. Эсма то ли не нашла повода, то ли больше не решалась, но Старшую никто не беспокоил до самого вечера, когда она появилась на мостике, озадаченная отсутствием новостей.

Сверху открывался прекрасный обзор на немного беспокойное море, небо, расцвеченное подкрашенными закатным солнцем облаками, и уже не такую далекую цель – судно с темным корпусом и довольно грубыми обводами торговца. Последний шел западнее, слегка забирая к уже потемневшему горизонту. Блестками солнца изредка вспыхивали пенистые валы воды, отбрасываемой его кургузым корпусом.

Капитан лично присутствовал на мостике. Кроме него и коренастого рулевого, казалось, вросшего широко расставленными ногами в палубу, там же была Эрна – мрачная, как только может быть такой невозмутимая скелле.

– Старшая, – метнулась она к появившейся Рее.

– Скоро стемнеет. Мы, что, торговца уже догнать не можем?

– Капитан говорит, еще около часа. Потом можно будет прижать его искусством.

– Ходко идет, – проворчал капитан – старый служака, уверенный, что на мостике есть только один хозяин, – или движок переделанный, или ему кто-то помогает.

– Как помогает? – Старшая всмотрелась в темный силуэт.

– Скелле, кто еще?

– Чтобы столько времени двигать эту калошу, там должно быть столько скелле, что они бы никогда не стали удирать! Да и одна скелле никогда так не поступит!

Капитан невозмутимо пожал плечами:

– Не знаю. Но идет слишком быстро. От нас не убежит, конечно, – он помолчал, потом добавил, – только бы до темноты успеть.

Рея прошлась по мостику, выглянула на крохотный балкончик по левому борту, вернулась:

– А где этот вшивый островок, за которым он прятался?

– Прошли уже давно, – вновь вместо Эсмы отозвался капитан.

– Не было на нем ничего, – вмешалась скелле, – просто остаток холма. Узкий, длинный, пустой. Еще немного, и море сгрызет его. Они за ним, скорее всего, от ветра прятались.

Рея остро взглянула на помощницу:

– Что будешь делать?

Та смутилась, нахмурилась, но быстро сообразила, что игры кончились:

– Если позволите, Старшая, я бы нашу тройку отправила на движок, – она выжидающе посмотрела на Рею, отвела взгляд и тихо добавила, – за час работы не развалятся, небось.

В ее словах чувствовалось раздражение на подруг, праздно проводивших все это время, пока она по собственной инициативе торчала на мостике.

Рея не подала вида, что читает ее, как открытую книгу, лишь молча кивнула, и Эсма умчалась вниз руководить подругами, заодно держась подальше от Старшей.

– «Рано ей командовать, – подумалось, – гонору много, а соображения мало. Столько времени потеряли!»

Она всмотрелась в блеснувший под заходящим солнцем силуэт беглеца. Далекое облачко – крохотная полупрозрачная козявка серости – на мгновение накрыло своей тенью скачущий на волне кораблик, и тот словно растворился, исчез в разом потемневшем море, слившемся с ползущей из-под восточного горизонта тьмой. Несколько ударов ветра, пара минут напряжения глаз, и мокрый борт преследуемого торговца вновь мигнул розовым отблеском на волне. Сердце сжалось – не успеваем.

Я проснулся, но не сразу понял это. Бесконечный равномерный поток ощущаемого, но невидимого водопада, рвущегося в небо, глушил звуки и обычные чувства. Бездна звездного неба, качающаяся надо мной, напоминала радужную вселенную Храма. И лишь темный силуэт – облако, ползущий по сверкающей туманной россыпи звезд, заставил очнуться. Приехали, выходите, товарищи пассажиры, кино закончилось.

Рывком сел, немного растерянный. Ночь? Так быстро? А где мой ковчег? Где судно? Никаких огней вокруг. Я, очевидно, по-прежнему на плоту посреди моря, и рядом никого. В темноте угадывался горизонт, но рассмотреть далекие острова или даже тот холмик, на котором бежала загадочная дорога, было невозможно. Море качало и плескалось. Несмотря на то что плот из огромных цистерн фиморы возвышался довольно высоко над водой, недовольные волны каким-то образом пробивались через щели между стволов, и моя спина была совершенно мокрой. Хотелось есть, пить и посетить уборную. Я с трудом встал, постоял немного, приноравливаясь к качелям под ногами, и осмотрелся, насколько это было возможно. Светлая палуба плота отчетливо выделялась в колышущейся темноте, накрытой звездным небом с частыми облаками. Еще сильней, чем естественные надобности, хотелось выйти, оставить хотя бы на время этот бесконечный глушащий водопад в гудящей голове. Неуверенным шагом заковылял в сторону чего-то темного на краю плота – кнехт. О! К нему привязан небольшой бочонок! Я торопливо вскрыл его, пытаясь разгадать содержимое широко открытыми в темноте глазами.

Так, это фляга с водой – скорее подсказали руки, чем зрение. Слава богу, кто-то на судне оказался достаточно опытным, чтобы оставить мне НЗ. Я с огромным удовольствием напился, в последний момент остановив себя – судна то не видно, неизвестно, сколько мне здесь еще болтаться. И куда они подевались? Даже если ушли к островку, могли бы зажечь там огонь какой-нибудь. Или нет? Может, решили не привлекать внимания? Ну, тогда мне тут до утра куковать. Руки зашарили в темноте – сверток, вторая фляга, и все. Я пошарил, надеясь на записку или еще что-нибудь, но бочонок был пуст. Сверток? Я развернул его, болтаясь под звездным небом с гудящей, как самолет, головой, и обнаружил только стопку стандартных морских лепешек. И за это спасибо!

Возня с бочкой, еда, обследование двух оставшихся кнехтов на время отвлекли меня. Однако справившись с первоочередными нуждами, я очутился лицом к лицу с довольно мучительным состоянием. Храм гнал через меня бесконечный равнодушный поток, в котором я, хоть и привык немного, никак не мог обрести себя, вернуть ясность чувств и мышления. С каждой минутой пребывания на плоту нарастало отчаянное желание избавиться от этого гула. Оно становилось нестерпимым до такой степени, что я начал подумывать отправиться вплавь в темноте в неспокойном море за несколько километров на невидимый кусочек суши. Очевидное сумасшествие! Подумать вышел! Обмыслить то да се! Во мне осталась лишь одна мысль – избавиться, хоть на мгновение, от Храма!

Остатков разумности хватило, чтобы, обвязавшись длинным концом, бухта которого была аккуратно наброшена на ближайший кнехт, броситься в воду и, хватаясь за мокрую веревку, привязавшую мой плот к одному из трех буев, заскользить прочь. Все буи были расположены за границами тени храма, и я надеялся, что, повиснув на одном из них, смогу, наконец, перевести дух.

Это короткое путешествие ясно показало, насколько ночное море недружественно пловцу. Я, вообще-то, отлично плаваю. Мое детство прошло у моря. Нашим любимым развлечением был шторм – что может быть веселее, чем укротить прибой? Используя обратный ток воды, с легкостью поднырнуть под костоломную нависшую громаду, пугающую туристов, дождаться на нужном расстоянии вздымающийся к небу гребень следующей волны и устремиться бешеной ракетой к берегу, вздымая красивые крылья бурунов от выставленных впереди рук. Сколько народа, выросшего вдали от такого аттракциона, сломало себе руки, ноги, сколько погибло, пытаясь самонадеянно, чаще всего под хмелем, противостоять воле моря?! Для нас же это было долгожданное веселье, намного более желанное, чем унылое ковыряние в теплой прозрачной луже. Я помню, что наши родители настолько привыкли к нашей видимой «непотопляемости», что однажды, когда даже мне стало страшно среди мощных волн, опускаясь в ложбины, между которыми я терял из виду все, кроме кусочка неба над стеклянными горами, они жизнерадостно махали мне с берега рукой в те моменты, когда моя голова мелькала на очередной пенной вершине. Между прочим, эффектный вынос тела на пляж кипящей стихией был единственным безопасным способом выбраться из нее. Хочешь войти в волны – ищи воду, которая сама стремится туда. Хочешь выйти – только верхом на водяном коне. Все остальное смертельно опасно.

Оказывается, потеряв зрение, очутившись в темноте, мы лишаемся важных ориентиров, не видя надвигающуюся воду, ловя открытым ртом в темноте хлесткие гребешки волн, потеряв горизонт. Мне пришлось перевернуться на спину и, крепко сжимая колючую веревку, то стремившуюся утащить меня в пучину, то вздымающуюся натянутым над головой тросом, вырывающимся из усталых рук, постепенно, выбирая удобные моменты, ползти метр за метром по такой же невидимой в темноте опоре, как само море.

Внезапно тень отпустила меня, и я освободился. До того оглушенный, теперь я мог сказать, что морская вода очень теплая и соленая, что разгулялся ветер, бросающий брызги в лицо, как будто мне и так мало, что плот до сих пор виден светлым пятном, скачущим вдалеке. Уши ловили плеск и шипение, порывы ветра и хлесткие удары швартовых о воду. Я завертелся и умудрился рассмотреть бело-черный буй, к которому был привязан конец. До него оставалось не так уже и далеко, и я поспешил обхватить вертлявый бочонок, обмотав ногой трос, уходивший вниз, туда, где лежали остатки древнего города. На мгновение показалось, что кто-то из его обитателей может схватить меня за беззащитные конечности, но мысли уже успокаивались, обычные чувства возвращались, уходило сумасшествие храмовой тени. Я, наконец-то, мог думать.

Храм сделал то, что предлагал. Но я этого не осознавал. Я просто проснулся. На первый взгляд ничего не изменилось. Было лишь ощущение некоторого беспокойства – не внутреннего, психического, а внешнего, как будто я что-то чувствую или слышу, но не могу сосредоточиться на источнике. Я ощущал, что небольшое усилие, концентрация внимания, и я, возможно, пойму, что это. Но делать это, с трудом удерживаясь руками за мокрый бочонок, посреди ночного моря, не было ни малейшего желания. Больше же – ничего. Впрочем, судить рано. Чего я ждал? Что устремлюсь новой звездой во вселенную? Никто ничего подобного и не обещал. Судя по всему, предстояло, как обычно, учиться, учиться и учиться.

Ной сразу узнала ту яхту. Орден! Тот, западный, который до сих пор уверен, что именно он единственный наследник древности. Однажды она уже видела этот силуэт на далеком отсюда севере Мау и сейчас была почти уверена – по их души пожаловала сама Старшая сестра, урожденная Олмирея, злобная старуха, когда-то давно, еще до рождения Ной, отказавшаяся от остатков женщины в себе ради власти.

Как же вовремя они решили прогуляться по твердой суше, на мгновение забыть о шевелении палубы под ногами, пока эль, раскинувшись морской звездой, загорает на далеком, практически невидимом отсюда плоту. С вершины длинного, слегка изогнутого холма, с одной стороны безжалостно подрубленного беспокойным морем и опускавшего бледные скалы в его синеву с другой, плот был едва виден – и то, только зная, где он, можно было заметить его мелькание среди сверкающего моря. Эля на нем было не разглядеть, разве что если бы тот вскочил на ноги.

Первым натренированным взглядом моряка усмотрел нежданных гостей один из матросов. Ной, конечно же, заметила темное пятнышко на фоне далекого острова, но какое-то время сомневалась, мало ли кто бродит по здешним водам. Матрос же был уверен – это к ним. Лишь присмотревшись немного позже, когда пятнышко оставило ярко подсвеченный солнцем фон острова, она неожиданно осознала, кто это.

Первым решением было остаться здесь, на этом клочке суши. Кто бы ни был на палубе незнакомца, он заведомо проигрывал тем, кто опирался ногами на настоящую землю. Ведь удар скелле мог быть направлен не на врага, а на его опору. А тонут носительницы дара так же, как и простолюдины. В результате ее противники вынуждены будут защищать не только себя, но и судно с экипажем, что ощутимо ослабит их. На мгновение Ной показалось, что она выбрала верное решение, и она уже собиралась отослать матросов с командой отогнать судно, но спохватилась – ничто не мешало Старшей сестре сначала потопить их собственное средство передвижения. Потом можно было бы и не связываться с теми сумасшедшими, которые сами заперли себя на необитаемом островке, обрекая тела на медленную смерть. Кроме того, Илья – эль, под защитой храма способный справиться с любым противником, был абсолютно беззащитен, если его не разбудить.

Она всмотрелась туда, где плясал на волнах плот, но долго не могла заметить его, отчего успела невольно испугаться, когда немного в стороне мелькнуло светлое пятнышко.

Надо уходить. Они сделают вид, что испугались, и уведут преследователя на юг. Если сразу же забрать восточнее, то тот вряд ли заметит оставленные на волнах буи и, самое главное, плот. Это отсюда, с высоты острова, она еще могла видеть его, с палубы орденской яхты его точно не заметят.

– Уходим!

– Ной, зачем? С суши мы размажем их, кто бы там ни был!

Боевые маги неисправимы. Им бы только схватиться!

– Там Старшая сестра! Я узнала эту посудину. Это раз. На суше мы никому не нужны. Она просто не будет с нами связываться, а вот мы будем тут сидеть, как дуры, и смотреть, что она будет делать с элем и с нашим капитаном. Это два.

– Мы сюда пришли, чтобы прикрыть эля, не так ли? Если дошло до боя – мы пришли ради него.

– Мы пришли, чтобы помочь ему, а не героически умереть над ним!

– И чем же мы поможем ему, если удерем, как простолюдины, бросив его беспомощным? – старшая боевой тройки замерла на месте, всем своим видом демонстрируя, что не сдвинется с места. – Хорошо, согласна, что оставаться на острове не вариант. Тогда мы должны выйти навстречу и задержать их как можно дольше, если уж не сможем победить.

Ной вздохнула, бросила взгляд на такое еще далекое, но уже наделавшее переполоху пятнышко. Какая жалость, что Саутрим не ее резиденция. Эти маги подчинялись Лау, и теперь приходилось терпеливо объясняться, вместо того чтобы просто отдать приказ.

– Мы сделаем вид, что торопимся уйти. Яхта наверняка погонится за нами. В худшем случае осмотрит остров. Море неспокойно – разглядеть эля с палубы нереально. Да и с острова проблематично – надо знать, куда смотреть. Короче, я считаю, что его в море вряд ли заметят. Он будет спокойно общаться со своим храмом, сколько ему влезет. Эти с запада уйдут за нами. Если мы не сможем убежать, то так и так сразимся, но, по крайней мере, они не найдут Илию. Ночью, если все сложится, как я задумала, вернемся и утром заберем эля. Вода и еда у него есть. Если очнется, то ему, вообще, никто не страшен. Даже хорошо будет, если Старшая сестра припрется на точку, когда он уже проснется. Думаю, что он спалит ее яхточку вместе со всеми этими монашками с превеликим удовольствием! Ты даже не представляешь, какой у него счет к ним!

Боевой маг задумчиво кивнула:

– Логично, – она подняла глаза на Ной, оглянулась на застывших в стороне в напряженном ожидании подруг и добавила уже громко, так, чтобы те слышали, – слушаюсь, старшая!

Ночное купание подействовало освежающе. Во всяком случае, я смог взглянуть на ситуацию трезво. Я сейчас один – это факт. Вариантов, почему и куда ушла Ной, было множество, но все они были лишь предположениями. Ушла – значит, так было надо. До утра, до того момента, когда мои глаза смогут мне помочь, я вынужден оставаться здесь – и это тоже факт. Наконец, третий, не очень приятный факт – прохлаждаться на буе долго не получится. Верткий бочонок дарил временное ощущение безопасности, но был слишком мал, чтобы хотя бы забраться на него. А значит, рано или поздно мне придется возвращаться на плот. И там у меня простой выбор – войти в храм или сидеть, сколько смогу вытерпеть, до очередного купания. Обдумав, я быстро понял, что по большому счету никакого выбора нет. Я проделал этот путь с единственной целью – поговорить с храмом. Уже многое стало ясно, я уже успел даже подцепить какую-то неясную инопланетную хворь в виде непрошеной модернизации, но вопросов не стало меньше – напротив! Так в чем проблема? Хватит прохлаждаться, Илюша, за дело! За умными разговорами не заметишь, как утро настанет. Главное, не прозевать рассвет! Кто его знает, какие сюрпризы ждут меня с его приходом?

То, что должно было звучать ударом гонга, застало меня в момент, когда, влекомый натянутым тросом, соединявшим плот с буем, я окунулся с головой в очередную волну. По телу хлестко ударило, вода на мгновение превратилась в газировку, отказывающуюся держать меня на плаву, и, когда я благодаря тому же тросу наконец вдохнул воздух, водопад в голове помутил сознание, я рефлекторно, ошарашенный ударом, сбросил заплутавшую в теле часть жара под ноги. Вода отпустила, порыв ветра остудил разгоряченное тело, и в темноте ночи, освещаемый лишь звездным небом, я осознал, что вылетел из воды, как пробка из бутылки. Мгновение ушло, чтобы я обнаружил стремительно расширяющийся светлый квадрат подо мной – плот, и осознал тот факт, что я сейчас хлопнусь о его поверхность, подобно мокрому мешку с опилками, ломая хрупкие веточки ног и рук. Я даже зажмурился, ожидая удара, но его не последовало, ноги косо толкнула снизу деревянная палуба, я открыл глаза и, вспомнив обезьянье происхождение, опустился на четвереньки. Под плотом что-то шипело и клокотало. С запозданием я понял, что это моих рук дело, – в испуге и возбуждении я даже не заметил, что продолжил потихоньку сливать под себя часть потока. Я окончательно расслабился, и море под плотом, похоже, расслабилось тоже – исчезло клокотание, и очередная волна радостно плеснула через неплотно набранные доски палубы в мое лицо солеными брызгами. Прибыл! Целый.

– Храм?

– На этот раз ты вернулся быстро, Идущий.

– Ты можешь предупредить, когда рассветет?

– Конечно. Если ты пожелаешь, я сообщу, когда поверхность планеты рядом со мной окажется в прямой видимости звезды.

– Желаю, – что-то меня беспокоило еще, и я сообразил, – слушай, а почему ты раньше обращался ко мне на вы, а теперь перешел на ты?

– Вы не заметили. Я периодически использую обе модальности. Я считаю, что «ты» звучит в некотором контексте более дружелюбно и доверительно, «вы» же уместно, когда надо подчеркнуть формальность или весомость информации. Если вы воспринимаете это не так, прошу прощения.

– Да, нет. Говори, как хочешь. Просто почему-то я только сейчас это заметил.

– Значит, до этого я делал правильный выбор. Возможно, сейчас повлияли события, о которых у меня нет информации. Как там? Все в порядке?

– Не знаю. Непонятки какие-то. Похоже, я на какое-то время застрял над тобой.

– У меня по-прежнему есть проблема с фокусировкой. Объясните, почему невозможно зафиксироваться на моей поверхности?

– Я же говорил. Ты – на дне моря. Я – в пятнадцати метрах над тобой, болтаюсь на поверхности, валяясь на плоту. И дышать под водой я не умею, знаток биологии ты наш!

– Насколько я понял, территория вокруг не заселена?

– Акватория, – поправил я его, – не знаю. Людей тут точно не может быть, разве что лохи какие-нибудь.

– Тогда что вам мешает переместиться куда-нибудь, где вам будет удобно?

– В смысле? – я немного опешил. – Мы ведь взаимодействуем, только когда я в твоей тени. Или можно еще как?

– Нет, нет. Вы должны оставаться внутри проекции, желательно на поверхности. Но почему бы вам не переместить меня?

Вот тут я едва не проснулся! Чего?!

– Э-э. Да без проблем. А так можно?

– Конечно, тот поток, который расщепляется на структурах вашего головного мозга, весьма незначителен из-за малого поперечника, но уж на мое перемещение его точно хватит.

– Храм? А ты сколько весишь?

– Около четырехсот тысяч тонн.

– А-а! Я думал, ты тяжелый, а так, конечно. Ща, только штаны подтяну!

– Очевидно, это ирония. Идущий, я могу предполагать, что ты делаешь неверную оценку. Полагаю, ты легко мог бы извлечь меня из-под воды и переместиться в удобное для контакта место.

– Хорошо, я согласен. Вопрос – как это сделать?

– Ты же способен управлять тем потоком, который образуется на твоем мозге?

– Ну, по идее да. Я даже чего-то там такое вытворял, используя это водопад. Но, честно признаться, я не очень уверен в результате. Ты что предлагаешь? Какое такое перемещение? Прыгнуть через пространство и время? Или летать по небу?

– Не понимаю, как это возможно – прыгать через пространство. Тем более не понимаю, как можно прыгать через то, что вы называете временем. Предполагаю, что это очередная ирония, так?

– Ну, я же попал сюда, как ты знаешь, с Земли.

– Но ты же не прыгал, как ты выразился! Извини, как раз здесь начинаются проблемы со словарем. Именно то, что, очевидно, ты не мог успеть освоить. Но, если попытаться перевести это на твой язык, то ты, вообще, не перемещался никуда – твое тело подверглось воздействию искусственно организованного потока событий, используя для этого вероятностные флуктуации, характерные для материи, прошедшей в непосредственной близости от черной дыры. Его, твое тело, как бы состарили в относительных величинах. Сложно объяснять. Видишь ли, я уже говорил, что с нашей точки зрения расстояние и время – разные оценки одного и того же явления – потока событий. Никакого перемещения не было – просто материя, из которой ты состоишь, изменила свои вероятностные отношения с другой материей так, что для тебя это стало выглядеть, как если бы ты оказался на Земле, – Храм замолк, затем неожиданно резко продолжил, – бред! Тяжело переводить на такой примитивный уровень! Как бы тебе сказать? Твоя Земля там же, где и Мау. Просто вероятность взаимодействия материи, из которой они состоят, нулевая – так как элементы этой материи уже прореагировали в далеком прошлом. Для таких, как ты, это зримое воплощение времени – бескрайняя черная бездна. Так вот, если изменить искусственно состав материи объекта, например твоего тела, то вероятность взаимодействия становится ненулевой, что выглядит как появление на другой планете. Для примитивных организмов это как преобразование расстояния во время или наоборот.

– Ясно, ясно. Чего тут непонятного? – я вздохнул, честно осознавая, что эта тема пока для меня недоступна. – Ну, так, возвращаясь к нашим баранам, то есть к тебе, конечно, ты, если я правильно понял, предлагаешь воспарить, аки птица?

– Опять ирония, и напрасно. Да, именно так. Что тебе мешает поднять меня со дна и плавно и красиво перелететь куда-нибудь, где ты мог бы спокойно зафиксировать себя на моей поверхности, а не болтаться на веревочках?

– Не знаю. Возможно, то, что я не понимаю, как это сделать.

– Идущий, ты первый среди той четверки, с которыми я говорил, кто является инженером. Твоя профессия предполагает, что решать такие вопросы – то, чему тебя учили. У тебя есть поток, ты его ощущаешь и даже ворочаешь понемногу. Ну, так выясни, как это правильно использовать.

На самом деле, несмотря на сон, мне стало неловко. Мне дали редкую и дорогущую удочку, а я пристаю, чего это, да как это? Иди лови! Разбирайся, вершина эволюции!

– Храм, чего там с рассветом?

– Уже скоро.

– Я же только что нырнул!

– Не забывай обстоятельства нашей беседы. Плюс, фокусировка дрянная. Когда я говорил про задержки, я не упоминал, что ты их не чувствуешь. А они, с учетом этого твоего плота, нешуточные. Думаешь, я просто капризничаю, когда прошу тебя зафиксироваться?

– Так, ясно. Тогда я пошел. Поговорим еще. Надо поляну найти, переехать, то да се. Бывай!

– Жду тебя, Идущий.

11

Солнце еще не взошло, но утренние сумерки быстро отступали. Над макушками волн мелькал относительно близкий островок с дорогой, на далеком горизонте темнела, ломая тот неровными краями, цепь островов покрупнее. Как же быстро летит время при разговоре!

Я уже привычно напился, озираясь, затолкал в себя лепешку. Вокруг никого! Меня, что, бросили? Не хотелось в это верить, и я тешил себя надеждой, что вот-вот, и появится знакомый силуэт судна. Но теперь это уже не выглядело как невыносимая пытка ожиданием. Храм очертил мне мои возможности, и они оказались неожиданно велики. Знать бы еще, как ими воспользоваться! Я задрал голову к небу, провожая взглядом невидимый водопад, и ошарашенный увиденным застыл – прохладный поток, что так гудел в моей голове, уходил в небо стремительно несущейся от меня тьмой. Если всматриваться, казалось, что я улетаю, оставляя позади темное пустое пространство. Голова закружилась, я опустил ее, и видение пропало. То, что это дар храма, было ясно – уносящаяся прочь бездна по-прежнему была невидима. Точнее, глаза мои все также видели бледнеющее под разгорающимся рассветом небо с редкими клоками белой ваты, но что-то еще – я отчетливо понимал, что это не зрение, формировало эту чудовищно непривычную картину, существующую параллельно тому, что видели глаза. Я машинально опустил лицо вниз и едва не подпрыгнул – из недалекой глубины на меня наплывало бешено несущееся будущее, четко очерчивающее контуры лежащего на дне моря полушария храма. На какое-то время я выпал из реальности, жадно рассматривая фантастическую картину, рождающую непривычное ощущение стремительного путешествия сквозь время. Я встряхнулся, отгоняя видение, и оно легко отступило, оставив лишь уже знакомое ощущение близкого беспокойства. Мне надо было разобраться с иным – как обратить этот, ощущаемый только мною поток в прямое воздействие на четырехсот с лишним тысячетонную громаду на дне.

Для начала предстояло провести несколько экспериментов – я хотел выяснить, могу ли я как-либо влиять на последствия того, что для меня выглядело как сброс жара, стремительно сжигающего мое тело при малейшей попытке сопротивляться. Кстати, не помешало бы взглянуть на этот процесс по-новому – даже если он и останется пока непонятной картинкой, то подскажет, как это выглядит. До сих пор все мои ощущения сводились к бешеной пляске тепловых рецепторов, заплутавших в переплетении реальности и наведенных ощущений. Пора взглянуть на это, так сказать, вооруженным взглядом.

Слегка придержав водопад, отчего, как показалось, мое тело взорвалось болью массивного ожога, я тут же сбросил избыток энергии на безразличную воду. Верхушка близкой волны разлетелась облаком пара, соли и горячих брызг, случайно задетая взглядом. Море вдалеке хлопнуло и выбросило фонтан кипящей воды. Вот и все. Но я теперь видел, как отраженным лучом сверкнуло нечто от меня, видел, как рассеивался этот луч, как он вспорол воду, глубоко пронзив поверхность, и за мгновение до взрыва как заискрилась, мерцая всеми красками радуги, попавшая под его проекцию вода.

Все это красиво, но совершенно бесполезно. Надо попытаться задержать как можно меньше, чтобы одуревшие рецепторы не глушили сознание, и, медленно сбрасывая, проверить, есть ли у меня хоть какая-то возможность управлять лучом.

Оказалось, есть. Это было удивительно. Отбрасываемый мной луч – более всего похожий на отщеп основного потока, разложившегося на моем мозге, имел цвет. Не тот цвет, который видели глаза, а тот, что ощущался дарованным мне храмом чувством. Время ушло на то, чтобы случайно осознать, что цвет прямо зависит от того, какой образ тепла и звука я при этом держал в голове. Горячая звенящая струна порождала луч с переливчатым синим отливом. Басовый гул насквозь промороженной сосульки рождал глубокий фиолетовый отблеск. Еще более важно то, что взаимодействие луча с веществом прямо зависело от чистоты его оттенка. То, что раньше я вслепую нащупывал на кристаллах, я теперь прямо воспринимал на собственном мозге, служившем именно таким кристаллом, с той существенной разницей, что я пытался им худо-бедно управлять.

Когда солнце окончательно воцарилось над океаном, я был вымотан. Большая часть тени храма проходила сквозь меня беспрепятственно – и слава богу, иначе мое тело уже давно испарилось бы, но что-то все же цепляло мой измученный разум, и это цепляние воспринималось ощущением гудящего водопада, вконец меня вымотавшего. Не держась за веревку, вплавь, я добрался до знакомого буя, просто чтобы прийти в себя, вернуть хоть на пару минут ясность чувств и мыслей.

Море немного успокоилось. Во всяком случае, болтаться в обнимку с бело-черным бочонком было сейчас намного комфортнее, чем ночью. Я был доволен. Потратив кучу усилий, сожрав все лепешки и окончательно добив фляги с водой, я знал, как добиться перемещения предмета. Оставалось лишь испробовать в качестве такого предмета инопланетную полусферу диаметром метров в пятьдесят и весом в несколько сот тысяч тонн. Делов-то!

Азмарат оказался капитаном более опытным, чем отборный спецназовец, командовавший орденской яхтой. Ной быстро сообразила, что имеет дело со старым контрабандистом, и, хотя сделала себе мысленную пометку на этот счет, была скорее довольна неожиданным открытием.

– Догоняют, – отметила она, всматриваясь в близкую яхту, хорошо различимую на фоне закатного неба.

– Лопухи, – довольно отозвался Азмарат.

– Еще немного, и лопухи начнут делать из нас.

Рулевой покосился на Ной, на капитана и неожиданно бросил:

– Да мы сейчас, ежели отвернем чуток, они нас и не усмотрят вовсе.

– Как это? – Ной не обратила внимания на нарушение этикета.

– Ты давай рули! Отвернет он! Рано еще, – вмешался капитан и, обернувшись к скелле, добавил, – мы от них к востоку держимся. Идем на фоне темного неба. Сейчас нас хорошо видно – солнышко подсвечивает. Но вот только оно занырнет уже очень скоро. И тогда будет весело! Для них мы будто пропадем. Горизонт темный, судно наше темное, волна опять же – это как фонарик выключить. Вот увидите!

И он оказался прав. Ной отчетливо видела на фоне светлого заката, как отдаляется яхта преследователей, когда по команде капитана рулевой взял резко к востоку. Она ждала, что Старшая вот-вот повторит их маневр, но время шло, яхта удалялась, и вскоре сама Ной потеряла ее из вида.

Сестры из боевой тройки, все это время помогавшие движителю судна, были вымотаны до предела и, услышав радостную новость, молча развернулись и ушли по каютам. Их можно было понять – простоять, пусть и сменяясь, в диком напряжении почти весь день – та еще работа. Ной к движителю не пустили.

– Ты старшая, не боевой маг. Толку от тебя будет немного, а кто-то свежий нам не помешает. Оставайся на мостике – это важнее, – объявили ей без всякого пиетета.

Теперь предстояло решать, что делать дальше. Ясно, что надо возвращаться. Так или иначе, надо забирать Илию. Ной надеялась, что с ним будет все в порядке, но сердце беспокоилось – эль остался один ввиду приближающейся ночи. Решит еще, что его бросили.

– Азмарат, идем обратно.

Капитан отозвался невнятно:

– Как скажете.

– В чем дело? Считаешь по-другому?

– Да нет. Я просто думаю, что эти – на яхте, сделают, когда поймут, что окончательно потеряли нас, – он помолчал и добавил, – второй раз не убежим. Особенно если с утра прихватят.

На мостике стремительно темнело, лица капитана было толком не разглядеть. Там, куда шло судно, уже лежала ночь.

– В любом случае надо забирать эля.

– Тут такое дело – ночью ходить нельзя. Это не океан – здесь мелей да островков хватает. Надо отстояться бы.

Ной почувствовала, что внутри нарастает непонятная тревога. Что происходит? Надо бы восстановить баланс – не хватало только случайного выплеска, как у какой-то интернатской мелюзги. Желание сделать это поскорее становилось нестерпимым.

– Хорошо. Ты капитан. Делай, как считаешь нужным. Но у эля мы должны быть раньше, чем эти, – она качнула головой куда-то в направлении светлой полосы на западе.

– Если они поймут, где наш интерес, не успеем. Ваши скелле вымотаны.

– Эль должен будет очнуться к утру. А с ним, когда он в храме, нам никто не страшен. Главное, чтобы нас не перехватили на подходе – тогда туго будет.

– Слушаюсь, – буркнула темнота и, протопав на балкончик, заорала, – якорные, по местам!

Когда Ной разбудили, судно, снявшись еще затемно, уже давно шло назад, на север. Решив перед завтраком проверить, что да как, она поднялась на мостик. Утреннее море наполнилось глубокой синевой, солнце поднялось достаточно высоко, чтобы не заглядывать в окна надстройки, слепя команду. К ее удивлению, прямо по курсу над горизонтом висела серая полоска, обозначавшая приметные острова. Не так уже и далеко – еще несколько часов, и они будут на месте. Где-то там впереди карандаш творца запнулся, оставив крохотную закорючку, пачкавшую безупречную линию горизонта.

– Это что? – выспавшаяся Ной была образцом невозмутимости.

Капитана на мостике не было, вахту нес его помощник – еще довольно молодой чернокожий парень. Его глаза смотрели настороженно на опасную гостью:

– Эти. Вчерашние. Идут тем же курсом.

– Почему меня не разбудили?

– Капитан не велел. Сказал, если курс менять не будут, то ни вас, ни его не беспокоить.

Скелле вздохнула, было заметно, как опасливо подобрался вахтенный рулевой, но головы не повернул.

– Давно они так?

– Почти сразу, как солнце взошло, так и заметили. Скорее всего, тоже ночь стояли, в сумерках снялись и пошли. Яхта у них хорошая – не догоним.

Ной невозмутимо кивнула и, повернувшись молча спиной к настороженному помощнику, вышла с мостика – завтрак хорош, пока не остыл.

Эсма старалась не показываться на глаза Старшей. Она не знала, что, на самом деле, та ожидала чего-то подобного и заранее просчитала неудачу своей помощницы. Теперь и ее авторитет не пострадал, и за Эсмой еще один должок – отличный ход, Рея!

Прямо по курсу рос из-за горизонта тот далекий остров, где она когда-то велела оставить наблюдателей. Скоро должен был появиться клочок суши, неподалеку от которого крутился эль. Она не сомневалась, что он туда вернется. Хорошо было бы оставить засаду на том холме, но теперь в этом уже не было смысла – ей доложили, что вчерашний торговец болтается у горизонта, очевидно, направляясь туда же. Если он не ушел, увидев яхту, значит, можно не хитрить и не прятаться – просто надо быть первой на точке, а он сам явится.

Немного удивляла, правда, целеустремленность этого судна. Они не могли не видеть яхту, они знали, что встреча неизбежна, но все же шли на нее. Что изменилось? Почему вчера они удирали из последних сил, а сегодня не скрываясь идут на север? Была вероятность, что они не просто уходили, а уводили вчера преследователей. И хотя беглый осмотр островка ничего не дал, что-то там должно было быть. Еще одна причина идти туда. Если бы не это, Рея скомандовала бы возобновить преследование. Раннее утро – спрятаться в закатной тени они бы не успели. Но раз сами идут навстречу, то торопиться не стоит – надо проверить, что там такое, ради чего добыча готова сблизиться с охотником.

Море глотало расстояния, остров не хотел приближаться, медленно поднимаясь парящей над горизонтом макушкой к голубизне неба. Казалось, что они повисли между ней и водой, и лишь остающиеся позади клочки пены зримо подтверждали, что судно движется. Вновь потерялся за горизонтом торговец. Несколько томительных часов спустя наконец-то стал виден давешний островок. Они подошли к нему почти вплотную, сделали круг, но тот был пуст. На его поросшей светлым легким кустарником, как пухом, вершине была видна широкая ровная полоса то ли просеки, то ли дороги, оставшейся от древних. Быстро обсудив с капитаном ситуацию, стали на якорь и спустили катер.

У Старшей было большое искушение лично сойти на берег, пройтись по твердой почве, но давняя привычная осторожность победила. Она выбрала очередную жертву – Дилмали. Молодая скелле была слишком тихой и молчаливой, старалась не попадаться лишний раз на глаза, и Старшая это заметила. Своих девочек она отбирала лично и была уверена, что это не черта характера или случайная прихоть – Дилмали по неясной пока причине решила дистанцироваться от этого похода, сохранить видимую непричастность. Ну, что же отлично! Она использует это.

– Дилмали! Пойдешь с катером на берег. Проверь все! Там что-то должно быть! Не зря же они несутся сюда, наплевав на то, что мы с ними сделаем.

Дилмали осталась невозмутима – отличный контроль, великолепный баланс. Немного слабовата как боевой маг, зато расчетлива и точна. Ничего! Рея рано или поздно вытащит из нее причину, по которой та вздумала тихушничать.

Она провожала взглядом проворно заскользивший по успокоившемуся морю катер, безжалостно согреваемый вступившим в свои права тропическим светилом. Синяя вода, послушно отступающая от его носа стеклянистыми бурунами, манила убежищем от слепящих лучей. Среди фигурок матросов выделялась темным силуэтом скелле. Ветер стих.

Вот катер уперся носом в неширокий каменистый пляж, прятавшийся под обрывом, искусанным морскими волнами, пара матросов спрыгнула на берег, стараясь оттащить лодку как можно дальше из прибоя. Вот Дилмали мелькнула темным силуэтом, спрыгнула на твердую землю и тут же прыгнула еще раз, настигнутая морской волной, рассерженной убегающей добычей. Рея улыбнулась.

Фигурка скелле окуталась облачком, матросы почтительно замерли в стороне, а затем устремилась по скошенному боковому склону вверх, туда, где колыхались под слабым ветром метелки светлого сорняка. Матросы прыгучими обезьянками устремились следом.

Довольно долго ничего не происходило. Пришел капитан.

– Торговец появился. Еще далеко, но курс, похоже, не меняет. Через час будет здесь.

– Ну, что же время есть. Подождем.

Она с нетерпением следила за маленькими фигурками, мелькавшими на пологой макушке острова. Должно что-то быть! Вокруг на полтора десятка километров нет другой суши! Где-то здесь в древности находился другой храм, тот, который ушел под воду вместе с городом. Возможно, этот старый холм как-то с ним связан. Фигурки на гребне собрались вместе. Люди размахивали руками и, кажется, что-то кричали. Нашли? Было видно, как вспыхнул воздух над головой Дилмали, отшатнулись окружившие ее матросы, и длинный широкий луч, черканув задымившийся склон, пробежал ослабевшим паровым фонтанчиком по пляжу и пропал в море. Рея торопливо обошла надстройку, всмотрелась туда, куда указывала это импровизированная указка, но ничего, сколько ни всматривалась в сверкающую синь, не увидела. Она обернулась. Фигурки уже неслись обратно – одна темная среди суетящейся рядом пары светлых. Придется ждать. Что-то они нашли, но не на острове – Дилмали ясно указала на море.

Поднялась на мостик.

– Капитан, вы видели?

– Видел, Старшая.

– Ну и?

Тот пожал плечами:

– Смотрите сами – отсюда не видно. Может, они с острова что-то и усмотрели на воде, но мы намного ниже. Заберем катер и проверим.

Нетерпение сжигало, но приходилось ждать, пока неуклюжий ботик, приняв своих пассажиров, отползет от пляжа, развернется и по-курортному красиво поползет к яхте. Рея всмотрелась туда, где должен был идти торговец, но солнце слепило, зайчики плясали в глазах, и она не была уверена, что видит судно, а не игру волн и света.

Наконец, ботик стукнулся о борт, матросы помогли Дилмали подняться. Рея не вытерпела и спустилась. Почувствовав суету, в проходе за надстройкой нарисовались остальные скелле. Эсма скромно держалась позади.

– На воде что-то плавает. Матросы говорят, что какой-то ящик или плот стоит заякоренный, – подчеркнуто невозмутимо доложила молодая скелле.

– Больше ничего? На острове?

– Над пляжем следы есть, но больше ничего не заметили.

– Ну что же пойдем посмотрим, что они там выловили, – Рея развернулась и собралась уходить, когда Дилмали сказала ей в спину: – может, они храм нашли? Тогда это буй.

Старшая остановилась. Помолчала. Сзади суетились матросы, спешно поднимая катер, за надстройкой, навострив уши, молча стояли скелле. Рея могла бы много чего сказать, но за долгие годы усвоила важный урок – любые слова многого стоят, порой слишком многого, и она лишь буркнула:

– Посмотрим, – и почему-то чувствуя себя так же мерзко, как в тот далекий день под Арракисом, хмурая двинулась наверх, на мостик, куда без веских причин никому хода не было.

И правда, в воде болтался большой светлый квадрат. Когда они приблизились, стало ясно, что это плот, который удерживают на месте три разноцветных швартовых буя. Плот был пуст. И первым побуждением Старшей было подойти поближе и разметать нехитрую конструкцию – таким способом разрушив планы эля, какими бы они не были. Она велела медленно подойти поближе, собираясь проверить, нет ли чего на странной площадке, когда что-то шевельнулось у одного из бочонков, и стало видно, что это человек, быстрыми сильными гребками в непривычном стиле устремившийся к плоту. Вскрикнул какой-то матрос.

– Человек! Надо взять его! – отозвался возгласом откуда-то снизу голос Эсмы.

Рея шагнула поближе к ограждению, всматриваясь в далекого купальщика. По палубе внизу пробежала пара матросов с какими-то веревками, мелькнула Эсма, устремившаяся за ними, кто-то еще топал по трапам, собираясь участвовать в развлечении, когда вода вокруг плота ухнула, выбрасывая в воздух кипящие мелкие фонтанчики, как будто проросла побегами дикой травы, и побелела широким шипящим островом кипятка, окружившим плот.

– Стоять! – она не узнала свой голос. – Капитан, назад, отходим!

– Право руля! – раздался его голос в глубине мостика.

Рея как будто замерзла. Она видела, как стремительным солдатиком вылетел на крохотный квадратик плота человек, как замер, внимательно следя за яхтой. Вода вокруг стремительно светлела, возвращая привычную прозрачную синеву, а яхта отворачивала так неохотно, так медленно, что, казалось, еще немного, и коснется зараженной воды.

– В чем дело, Старшая? – рядом прозвучал голос бесшумно подошедшего капитана.

– Это эль, – решила она ответить после некоторого раздумья.

Уже было заметно, как побежал в сторону нос судна, было ясно, что они разминутся на достаточной дальности с этим пришельцем, но ее сердце словно замерло, каждую секунду ожидая чего-то страшного. Светлое лицо эля поворачивалось за отваливающим судном, как страшная инопланетная маска, грозившая обернуться во что угодно, налететь пеплом быстрой смерти или оглушить тупой пустотой погибшего искусства. Но время шло, яхта уже отвернула и, стремительно набирая ход, уходила от страшного места, а Рея все не могла расслабиться. Сейчас она прошла по краю. Она привыкла быть первой, все контролировать, и даже если гибли ее сестры, она всегда добивалась своего. Но за этим краем она была бессильна, этот иномирянин пугал ее своей способностью выживать и вновь являться непонятной и оттого еще более пугающей угрозой.

Яхта, описав широкую дугу, удалялась прочь от опасности, и с каждым пройденным метром в душе Старшей нарастало раздражение, постепенно переходящее в ярость, – она убегала. Глава самой могущественной организации на планете, входившая в личные покои монархов, как в свои собственные, та, от недовольства которой бледнели темнокожие главы самых могущественных аристократических семей, убегала от крохотной мужской фигурки, неуверенно застывшей на плоту посреди моря.

Рея резко обернулась. Прямо по курсу ее личной яхты уже отчетливо виднелось кургузое торговое судно, с отчаянным упорством приближающееся к своей смерти. Хорошо! Эль в данный момент под защитой храма – с ним не справиться, но эти-то куда прут?! Было ясно, что он прибыл сюда на этой посудине с обводами Саутримских купцов или контрабандистов – это уж как получится. И сейчас его единственное транспортное средство, его надежда на возвращение, торопилось укрыться под защитой храма – защитой эля. Рея хищно улыбнулась – этому не бывать! Более того, она не тронет эля. Никто и никогда не сможет даже мысленно обвинить ее в нарушении соглашения. Она утопит эту лоханку вместе с теми, кто посмел помогать пришельцу – кто бы это ни был! Если там Ана, то она обязана подчиниться Старшей сестре или умереть – таков закон Ордена. Именно так когда-то умерла ее мать, и сегодня Рея закончит начатое много лет назад – сегодня род Уров потеряет свою последнюю скелле! А эль увидит гибель своей супруги собственными глазами! Увидит и останется ждать своего часа, может стучать в гонг древнего храма раз за разом – никто не услышит, никто не поможет.

Она свесилась с мостика, на котором стояла все это время, и прокричала:

– Эсма! Собери всех на баке! Будем топить эту лоханку!

Запоздало подумалось, что негоже вот так надрываться верховной скелле, но азарт и жажда убийства уже завладели Реей, она повернулась к капитану, уставившемуся до того ей в спину с напряженным выражением лица:

– Подведи яхту к торговцу на сходящихся курсах. И поторопись – они не должны добраться до эля!

Она посмотрела на эля. Тот превратился в фигурку, качающимся столбиком застывшую посреди моря. Волны иногда скрывали из вида плот, и тогда казалось, что эль стоит на воде, как на суше. Кажется, он уже заметил торговца – Рея не могла видеть его лица, но вся его поза говорила, что он уставился в одном направлении. Если, конечно, он, вообще, что-либо сейчас видит. Ей докладывали, что, когда эль входил в храм, то замирал на месте, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Какая жалость, если он не увидит, как отправится на дно его последняя надежда выжить, возможно, и с Аной на борту.

Яхта прошла мимо судна эля встречным курсом на расстоянии, недостаточном для эффектного удара, но рассмотреть, что творилось на его палубе, было вполне возможно. Фигурки боевой тройки скелле, выстроившейся характерным треугольником на баке, Старшая отметила сразу, как и то, что одеты они были по-восточному. Значит, он не зря пришел оттуда – раскольники предоставили ему помощь. Ну, что же они заплатят за это. На крыле мостика застыл еще один силуэт – еще одна скелле. Рея очень надеялась, что это Ана, но, когда суда сблизились, расходясь бортами, как бойцы перед боем, она разочарованно выдохнула – кто бы ни была та скелле, но на Уровскую подстилку эля она никак не походила. Черт! – Старшая мысленно выругалась. Неужели эль отправился в это далекое путешествие без своей покровительницы и защитницы, неужели он доверился незнакомкам? Или Ана осталась защищать их отродие? В таком случае без ее помощи он не мог бы обойтись. А это могло означать только одно – старшая скелле семьи Ур связалась с восточными отщепенцами! Уже сам этот факт – чистое предательство. Ну что же Рея вздохнула в очередной раз, она поплатится и за это, но позже. Немного только ныла мелкая досада под сердцем, что эль не увидит, как тонет его супруга.

Яхта заложила крутой разворот, пристраиваясь за торговцем, пересекла линию его курса и начала медленно нагонять тихоходное судно. Ясно, кто помог ему удрать в прошлый раз, – три боевых скелле на этот раз не могли ничем помочь, они должны были принять свой последний бой. Рея поспешила спуститься на бак к своим сестрам. Она сама прошла школу боевых магов, ее талант всегда отличался быстрой реакцией и неудержимой мощью. Кто бы ни был на борту преследуемого судна, ее помощь будет не лишней. Боевая тройка против тройки – исход был бы неясен, если бы не Рея. Она не без основания считала, что одна способна противостоять тройке. Да и, честно говоря, надо еще поискать такую, которая сможет ей противостоять.

На торговце засуетились. Было видно, как скелле торопливо перебегали на корму судна, подстраиваясь под атакующих. Эль на этом расстоянии совершенно потерялся на фоне редких барашков волн – то ли вон та черточка – он, то ли нет. В любом случае все кончится раньше, чем они подойдут к нему. Времени на переговоры и прочие глупости не оставалось, надо было топить посудину прямо сейчас.

Скелле обернулись, когда Рея, немного запыхавшись, но стараясь не показать вида, появилась позади.

– Девочки, как только дотянитесь, работайте по тройке. На меня внимание не обращать – я сама справлюсь, – она кивнула Дилмали, – ты работаешь со мной. Будем топить эту лоханку. Как скажу, ставь ледяной шар. Остальное – я сама.

Идея была проста – ее тройка свяжет скелле восточных отщепенцев, а она сама в это время разобьет борт их судна. Четвертая скелле, которую она видела на мостике, не противник – ей надо десяток секунд на все. Потом, когда торговец начнет тонуть, можно будет отойти, чтобы не испытывать силы собственных магов и не рисковать яхтой. Они ведь тоже на воде – надо это помнить. Мысль о море заставила осмотреться – полоса островов на горизонте не в счет – слишком далеко, как и заплутавший в море клочок суши, который они обследовали. Если что-то пойдет не так, тонуть будут все вместе.

– Капитан! – она подняла голову, выискивая взглядом того на нависающем над баком мостике.

Хмурая физиономия не замедлила появиться:

– Да, Старшая?

– Приготовь катер к спуску на воду.

– Слушаюсь.

Обернувшись, Рея наткнулась на взгляды своих скелле.

– Чего уставились? Смотреть не на что? – и, дождавшись, когда те отвернутся, неохотно добавила. – Если кто уцелеет, подберем, допросим.

Не верилось, что накануне их быстроходная яхта не смогла догнать судно, чья корма сейчас быстро приближалась. Уже можно было рассмотреть лица скелле – все светлые, кроме одной, но и та вряд ли из аристократов – на востоке намешано так, что они уже и забыли, кто есть кто. Неожиданно они дружно отвернулись. В чем дело? Рея не сразу поняла, что происходит, увлеченная погоней, она пристально следила за добычей, возможно, последняя заметив, что творилось прямо по курсу. Когда же увидела, то под сердцем дрогнуло.

Там, где среди волн затерялся в нескольких километрах плот с одинокой фигурой, творилось что-то неясное – связанные бревна фиморы, выглядящие отсюда светлой черточкой, стали отчетливо видны, они как будто приподнялись над поверхностью моря, очерченные широкой полосой побелевшей воды, как если бы морские волны разбивались прибоем о невидимое мелководье. Когда горб, растущий из моря, окончательно очертился, Рея поняла, что добыча, возможно, собирается во второй раз ускользнуть из ее рук. Неприятное чувство беспомощности на мгновение пробежало по телу, родившись где-то под желудком, и оставило за собой сухую злобу.

– Дилмали! Давай!

Непонятливая девчонка в недоумении – слишком еще далеко, оглянулась на бешеные глаза Реи. Ее лицо вытянулось от увиденного, но дальше она работала безукоризненно. Над самым носом яхты бешено закрутилось снежное облако, оставляя на ветру шлейф тумана и водяных брызг, хлестнувший по надстройке и застывшим скелле. Тройка боевых магов совсем несерьезно взвизгнула, прикрываясь от холодного душа, на что Рея довольно осклабилась. Да, это на пределе дальности, но шторм, который бушевал в ее душе, должен помочь, как всегда раньше помогал верховной. Она следила, как в центре кипящего облака стремительно рос огромный ледяной шар. Его неровные бугристые бока то переливались на ослепительном солнце, то окутывались плотной пеленой шипящего тумана. Несколько ударов сердца, и Дилмали замерла, с трудом удерживая тяжелое ядро метрового диаметра. Вода, образующаяся на его поверхности под лучами тропического солнца, была не в силах покинуть место концентрации, и, когда Рея, сосредоточившись, метнула снаряд по крутой дуге в сторону торговца, та сверкающим радужным шлейфом прочертила в небе траекторию его полета. Сердце Реи радостно сжалось, зримым подтверждением ее могущества шар взмыл высоко в небо и устремился точно в рассчитанную точку, собираясь рухнуть на корму чужого судна, как раз туда, где столпились, смешавшись, скелле боевой тройки. Эти дуры, как зачарованные, пялились на место, где бесился эль, не замечая приближающуюся смерть.

Рея скорее почувствовала, чем рассмотрела невидимое вмешательство чужого искусства – изящная совершенная парабола траектории словно надломилась, испортив гармонию полета, и тяжелый снаряд рухнул в море прямо за кормой цели. Она, зло прищурившись, рассматривала засуетившихся восточных скелле, восстанавливающих строй, когда догадалась – это не они, не они испортили ей прекрасную победу. На мостике торговца застыла та, четвертая, очевидно, вмешавшаяся в события в последний момент. Подумалось, грамотно. Попробуй эта неизвестная разрушить тяжелую глыбу льда, и на зазевавшихся попутчиц обрушился бы град обломков, уже неспособных пробить палубу, но смертельно опасных для беззащитных людей.

– Старшая? – лицо Дилмали.

– Ждем. Теперь ждем.

– Старшая?! – показалось, чем-то довольная скелле мотнула головой, указывая в сторону – туда, где должен был купаться в море одинокий эль.

Рядом что-то вскрикнула одна из ближних, но Рея уже и сама видела – одинокая крохотная фигурка эля, несмотря на огромное расстояние, отчетливо выделялась на поверхности неожиданно возникшего из моря острова. Окруженный водопадами воды, рождающими кипящее пенистое основание, тот возвышался фантастическим, белым пьедесталом. Почти в центре портил гармонию идеально ровной поверхности мерзкий нарост – эль, суетящийся рядом с плотом. Было видно, как что-то сверкнуло в воздухе, лопнувшими завитушками мелькнули канаты, удерживавшие плот, и мгновение спустя показалось, что на растерянных скелле двинулся, поднимая буруны волн своим округлым носом, гигантский, глубоко сидящий в воде корабль. Донесся отдаленный крик – что-то кричали все еще живые отщепенцы на приблизившемся суденышке. Рея вздрогнула и закричала:

– Что стоим?! Эсма, вяжи их! Дилмали, еще один шар!

Дилмали взглянула зло – надо это запомнить, но работала, как всегда, быстро. Волна искусства тяжелым глухим валом качнула Рею – заработали, связав боевую тройку восточных скелле, ее собственные маги, остужающим душем зашумела вокруг вода творимого Дилмали снаряда. Что-то прокричал на мостике капитан – не было ни времени, ни сил разбираться что. Старшая готовилась еще раз отправить смертоносную посылку, когда край взгляда, которым она цепляла далекого эля, выдернул рывком из транса, заставив зашипеть от перенапряжения уже приготовившую ледяной шар напарницу.

Из воды выбиралось нечто. Уже не было видно эля, затерявшегося где-то там на его плоской вершине, уже не трепало море пятно пенного прибоя. Огромная полусфера медленно поднималась над синевой, опираясь на тяжелые потоки, сливающиеся в чудовищный водопад, на несколько мгновений соединивший в одно целое голову гигантского дракона и все еще скрытое морем туловище. Рея в изумлении замерла, чтобы через секунду осознать – место, откуда взмывает в небо это, не кипит, потому что скрыто валом огромной волны, надвигающейся на суда.

Все произошло очень быстро – сначала вскинул в небо нос на длинной волне торговец, скелле на его корме потеряли равновесие, их строй распался, но боевая тройка Старшей не успела воспользоваться дарованным им преимуществом, когда вал надвигающейся волны сначала скрыл чужое судно от вида магов, а затем и их самих заставил в спешке хвататься за ближайшие предметы, пытаясь сохранить равновесие. Внезапно окружающее превратилось в беспорядочный калейдоскоп – волна, уходящая из-под ног палуба, мокрая, почему-то холодная, бронза какого-то механизма, за который вцепилась Старшая, забыв об искусстве, промелькнувшая барахтающейся мокрой тряпкой в потоке Дилмали, качнувшаяся на вершине волны яхта, и нереальный, чуждый сознанию вид оттуда. Там, откуда выбралось на свет это чудовище – Рея внезапно отчетливо поняла, что это и есть храм, вертелось в дикой свистопляске огромное пятно пенистых волн и водоворотов, живущих своей, неподвластной на какое-то время морю жизнью. Как указующий перст тянулась прямо от края этого хаоса пенная дорога, которую оставлял на воде слабеющий водопад сверху. Но самым чудовищным показалась Рее огромная темная тень, ползущая по морю немного в стороне – тень от воспарившей на пару сотен метров гигантской полусферы. Ее первоначальная цель – сбросившее ход, качающееся невдалеке судно, оказалась неважной перед лицом медленно надвигающегося на яхту овала неестественно четкой тьмы.

Когда Рея, наконец, смогла оторваться от опоры и воцариться, как подобает человеку, на своих двоих, тьма настигла яхту. Она была не страшной. Вокруг все так же сверкало море, ослепительно белыми клочками висели редкие облака во все таком же бездонно-жарком небе, но между скелле, экипажем и солнцем повисла преграда – темный силуэт, как будто шар нового светила. Темная, почти черная окружность, слегка подрезанная сверху, но за ней пряталось солнце, слепившее раскаленным гало вокруг темного силуэта храма. Ничего, никаких подробностей нельзя было разобрать на его поверхности или краях – лишь заставляющий слезиться глаза контрастный силуэт, и от этого становилось страшно. Рее иногда казалось, что она уже забыла это древнее животное чувство – страх. Но сейчас оно воистину поглотило ее полностью, затопив сознание, изгнав все мысли, кроме одного желания – быть как можно дальше отсюда.

12

Не знаю, считается ли мое общение с храмом сном или нет, мне почему-то кажется, что нет. Во всяком случае, чувствовал я себя вымотанным. Хотелось есть, пить, спать. Вместо этого предстоял еще один эксперимент, еще одно насилие над измученным телом. Пытаясь хоть как-то отдохнуть, оставить на время жгучий поток тени храма, я с наслаждением окунулся в море, добрался до ставшего мне родным бочонка – знал бы, что так срастусь с ним, я бы еще на борту как-нибудь «по-особому» отделал его, и расслабился, откинувшись на волне, с наслаждением рассматривая далекие облачка в небе. Я почти заснул, если это, конечно, вообще возможно в моем положении, потому и просмотрел, как подошла незнакомая яхта.

Что-то мелькнуло над волной, я встрепенулся и обнаружил не так уж и далеко стремительный силуэт незнакомого судна, явно идущий прямо на меня. Удивительно, как смешались чувства. Судно – это еда и вода, возможность выспаться. Но одновременно это и опасность. Кто мог очутиться в этом лоховом углу, кроме тех, кого интересует храм и непоседливый эль, то есть я? Мелькнула испуганная надежда, что это Ана, но почему на чужой яхте? Какое-то время я всматривался в приближающуюся неизвестность, пока до моего полусонного разума не дошло, что, болтаясь на буе, я беззащитен. К тому же казалось уместным встретить неприятности, а я чувствовал, что это они, стоя.

Оторвавшись от бочонка, несколькими длинными гребками, не поднимая головы, я добрался до границы тени, переждал ее шипящую гулкую волну приветствия и, наконец, немного неуклюже – сказывалась бессонная ночь, забрался на плот.

Вода стекала с лысой головы, заливая глаза, я протер лицо ладоням и всмотрелся – незнакомая яхта. Уже видны люди на палубе, но лиц, конечно же, не разглядеть – далеко. Вижу лишь подвижные темные силуэты над тенистым бортом.

В тени храма я чувствовал себя в безопасности и спокойно ждал гостей – поговорим, выясним. Те, не сбавляя ход, стали отворачивать. Это было очень любезно с их стороны – у меня тут целая якорная система развернута, не хватало, чтобы они какой-нибудь канат оборвали. День был уже в разгаре, лысину, несмотря на долгую закалку, жгло – не удерживаемым потоком, а банальным тропическим солнцем. Я уже приноровился к волне, но нет-нет, да и делал шаг-другой в сторону, удерживая равновесие. Чего они не тормозят-то?

Яхта прошла довольно близко. Я рассмотрел несколько женщин, нутром почувствовав, что это скелле, и даже, как мне показалось, всмотрелся в лицо еще одной застывшей на краю мостика. То, что я увидел, мне не понравилось. Скелле, в силу своей природы, чрезвычайно сдержанны – по их лицам порой трудно что-либо определить, кроме сдержанного презрения или отстраненного высокомерия, но в данном случае я, определенно, был уверен – мне не рады. Более того, эти люди, как мне показалось, поняли, кто я, и отвалили в испуге. Именно это чувство я заподозрил, всматриваясь в лицо немолодой женщины – очевидно, какого-то начальника, иначе что бы она одна делала на мостике?

Яхта уходила. Мелькнула мысль как-то дать знать, задержать гостей, но я ее сразу же отбросил – они, очевидно, не случайные прохожие, знали, куда шли, нашли меня и решили не связываться. Кто же это такие? Орден? Понятно, что орден. Только кто? Монашки? Я провожал взглядом быстро удаляющееся судно, когда подумалось – куда это они так спешат? Могли бы сбавить ход, посмотреть издали, если уж не хотят разговаривать. Да и почему не поговорить? Я, например, не против. По крайней мере, представились бы.

Я стоял на привычно шатком плоту в некоторой растерянности. Пора было заканчивать с храмом, но заниматься экспериментами ввиду незнакомцев не хотелось. Да и не до экспериментов – все мысли заняты неожиданной встречей. Решил, что дождусь, пока они скроются, и, если ничего больше не произойдет, начну.

Когда уже потерял их из вида, какое-то шестое чувство заставило вскочить на ноги и всмотреться – что-то происходило, и не так далеко. Я подошел к краю плота, его больше всего подбрасывали набегающие волны, дождался очередной и всмотрелся вдаль. Ага, вот они. Только уже не уходят, а как будто разворачиваются – силуэт далекого судна рисовался длинной черточкой. Дождавшись волны, всмотрелся – блин, а это что?! Рядом с одной черточкой явно была видна другая, короткий толстый пенек. Как будто еще одно судно направлялось ко мне или от меня. Вот тут я уже заволновался – кто бы это ни был, где-то ходит Ной, и, по всей вероятности, если с ними ничего не случилось, именно она должна бы идти сюда. Если это не она, то это уже какой-то морской Бродвей получается. Я почувствовал себя невыспавшимся земным пешеходом в глухом лесу, едва не сбитым пронесшейся машиной, замершим с открытым в удивлении ртом, чтобы секунду спустя отпрыгнуть в испуге от рева клаксона следующей. Какое-то магистральное шоссе, а не лес! В моем случае – море.

Что бы там ни происходило, меня не устраивало пассивное положение. Честно говоря, немного грыз сознание факт, что незнакомцы, явно узнав меня, даже не поздоровались. Решили, что эль, привязанный к плоту, в игре не участвует? Раз так, пора просыпаться!

Храм я теперь мог видеть – достаточно небольшого напряжения, и новые рецепторы дарили новые ощущения. Плот болтало немного в стороне, поэтому я сместился, насколько позволяла его поверхность, к середине храмовой тени и мысленно дал команду сам себе – начинаю потихоньку, не теряя контроля, без спешки и суеты. Постояв мгновение на шаткой поверхности, решил все-таки сесть – состояние и так не ахти, если поведет, то хотя бы не упаду.

Достаточно было лишь слегка задержать поток, чтобы мучительная волна озноба, подняв дыбом несуществующие волосы, оставила ощущение удушливого жара, затопившего тело. Я поспешил вернуть захваченное, отправив его назад, туда, в глубину моря, откуда накатывало необозримое будущее. Я уже делал нечто подобное, пытаясь смотреть на происходящее теми чувствами, что дал храм, и потому знал, что искаженный поток вокруг моей головы напоминал подвижную картину волновой интерференции, вдоль главной оси которой и формировалось основное воздействие. Не давая иссякнуть крохотному мучительному ручейку, я сейчас напоминал странный светильник, в фокусе которого был мой мозг, испускавший в пространство фантастическим одуванчиком сложную вязь сверкающих пятен. Ничего не происходило. Я тратил время и силы на то, чтобы просто стабилизировать торможение тени от храма и сброс расщепленного воздействия. Ну, как не происходило? Вода рядом с храмом готова была закипеть, и только ее масса и постоянное, хотя и очень слабое течение позволяли мне вместе с плотиком не оказаться натуральной крышкой грандиозного чайника. К тому же я старался брать от тени как можно меньше, получая минимум неприятных ощущений и пустого нагрева мирового океана.

Наконец, когда приливы и отливы жара и холода слились в одну монотонную дрожь, я позволил использовать то, на что убил почти все утро – мне надо было отчетливо представить гудящий на ветру стальной трос, пахнущий молоком, чтобы все эти лучики и пятнышки шевелящегося ореола одуванчика вокруг обрели цвет – непередаваемый оттенок лилового с ощущением бордового блеска. Есть! Грандиозному морскому чайнику не суждено было закипеть. Вместо этого к поверхности моря устремился мощный поток воды. Храм лежал довольно далеко, правильно отстроить фокус луча на глазок, находясь к тому же на болтающемся плоту без возможности сдвинуться в сторону, было практически невозможно – и вот вода, попавшая в пятно интерференции, которое, по задумке, должно было полностью погрузиться в тело храма, рванула к поверхности. Я не сразу сообразил, что происходит, и заплясавший под моим седалищем плот показался на мгновение живым – этаким диким быком, по дурости оседланным незадачливым туристом. К счастью для меня, я работал на минимумах и к тому же, хоть и с изрядной задержкой, осознавал происходящее, поэтому, почти распластавшись на мокрой палубе, умудрился сместить фокус в нужную сторону. Фонтан, не родившись, прекратился.

Я поднялся, возвращая сидячее положение, и всмотрелся в образовавшийся узор. Представьте, каково это – аккуратно процеживая энергию тени, непрерывно держать в голове образ гудящего троса с нужными ароматами и сквозь напряженную кашу сознания рассматривать, как луч, сцепившийся с телом храма, наливается малиновой густотой, превращая прочие перья грандиозного одуванчика в бледные тени, и как его противоположность – та, что уходит полосатым пунктирным столбом в зенит, темнеет синевой спортивного костюма.

Полдела сделано. Теперь остается нарастить величину потока, пока та глыба на дне не покинет насиженное место. Знать бы, насколько нарастить и не сгорит ли материя моего собственного мозга, переваривая эту воображаемую реальность? Попросту говоря, как бы крыша не поехала вместо храма!

Крыша осталась на месте. Я даже удивился, какая могучая энергия порождается преломлением на такой нежной и слабой основе, как серое вещество моего мозга. Подозреваю, что на самом деле последнее использовалось в данной ситуации лишь как управляющая подсистема, сцепленная с истинным преобразователем – храмом. Скелле умудрялись, между нами говоря, оперировать значительными энергиями, без негласной поддержки инопланетных технологий. Так что управляющая система – это всего лишь гипотеза. Может, это я такой могучий. Хотя, без храма я мог лишь пыль сдувать в закоулках Саутрима – впрочем, и это было иногда полезно.

Он сдвинулся. Я не просто заметил это, я это почувствовал – как если бы весь его вес, невероятный даже с учетом архимедовой составляющей, был чем-то невидимым привязан к моим чувствам – дрогнул свет, изменился звук, натянулись мышцы, завоняло мышами и на мгновение нестерпимо зачесалась спина. Все быстро прошло, и вместе с тем я был уверен, теперь я связан с ним – его будущее стало моим.

Времени наслаждаться или даже просто анализировать новые ощущения не было. Там, не так уж и далеко, в море что-то происходило, что-то, явно касающееся меня, что-то важное, но без моего участия. Меня отбросили, как неважную деталь, оставили на потом. Это злило, и я делал то, что только и мог – поднимал со дна древний тысячетонный храм, единственный источник силы и будущего для меня. Он двигался, он наплывал сверкающим потоком, постоянно увеличиваясь в размерах. Остатками тех чувств, которыми я был наделен от рождения, я слышал, как скрипели, натягиваясь, швартовы, я видел, как вспучивалась вода и кипел позабытый в этих местах уже сотни лет прибой, бившийся, правда, не о берег, а о рукотворный округлый горбатый водопад, в центре которого метался привязанной рыбой мой плот.

Утробный вой гибнущей собаки, оставленной хозяином, издали швартовые, заставив остановиться. Еще немного, и они лопнули бы. Как водится, не одновременно, возможно, даже не все, но я в любом исходе очутился бы в воде. Страшно представить последствия: вид храма, уносящегося навстречу недалекому дну, оставляя могучий водоворот, засасывающий несостоявшегося покорителя вселенной, едва не сдул из сознания образ гудящего троса, жизненно необходимый для контроля. Я справился. Сдержался. Поток не дрогнул, запах молока не выветрился. Храм, уже зримый под слоем прозрачной воды, застыл почти на поверхности.

Что делать? Надо отдать швартовы, но как это сделать в этом сумасшедшем напряжении? Я мог еще худо-бедно двигаться, сохранять равновесие, но бегать, отвязывая канаты, нереально. Покоритель, блин, вселенной! Три веревки, три конца отдать не может!

Пришлось рисковать. Хотя получилось просто и красиво – я позволил себе на мгновение забыть о стальном гудящем тросе с молочным запахом, отпустил тяжелую громаду и крутанул ветками интерференции, мгновенно насытившейся радужным сверканием по натянутым канатам. Те отозвались дружной серией мокрых хлопков, но я уже не слушал, намертво вцепившись своим вниманием в ускользающую, огромную, как вселенная, глыбу под взбаламученной поверхностью моря. Настоящее облегчение я ощутил, когда понял, что поймал ее, когда стало ясно, что мне не придется повторять пройденный путь, молясь, чтобы ветер и волны не выгнали плот из тени ускользнувшего храма.

Плот закрутило. Несмотря на то что я остановил движение, вода, стремящаяся покинуть пятидесятиметровый поперечник площади нового острова, внезапно возникшего посреди моря, породила гигантский плоский водоворот, увлекший мою ненадежную опору за собой. Мелькнул и унесся за плечо островок на горизонте, опять вынырнул уже с другой стороны, я всмотрелся в отчетливо видимую поверхность храма под прозрачной и чистой, как голубоватое стекло, морской водой и понял, что пора прыгать.

Прыжок не задался, я кубарем свалился в кипящую, покрытую пенными разводами воду. Как ни странно, но не потерять фокус, удержать храм в поле зрения оказалось несложно – видимо, сказалось наследство далеких предков, древних обезьян, обладавших отличным вестибулярным аппаратом. Гораздо сложнее было удержаться самому на его поверхности. Представьте, что вы стоите на гладкой и ровной приморской набережной во время шторма и оказались в потоке воды, после удара волны, стремящейся вернуться в лоно моря. Еще добавьте, что, по капризу архитектора, на этой набережной нет никаких ограждений, и вы поймете мое положение. Спасли меня размеры этой штуковины – несмотря на то, что протащило меня метров двадцать, не меньше, до края я, что называется, не доехал. Вода в основном объеме схлынула, и я обнаружил себя на четвереньках на краю обширной мокрой площади, о дальний от меня край которой лупили волны, не понимая, откуда взялось это препятствие.

Какое-то время я оставался в этой нелепой позе – для меня по-прежнему главной задачей было удержание храма. Потеряй я его, и, боюсь, второго шанса уже не было бы. Честно говоря, в тот момент до меня дошло, насколько непродуманно и авантюрно я действовал. Я еще ничего не добился, а уже пару раз находился на краю провала. Можно, конечно, гордиться тем, что именно моя способность сохранять концентрацию, несмотря на обстоятельства, выручила, но рассудок твердил – это чистая случайность, и если ты продолжишь ее испытывать, то результат будет закономерен. И, к сожалению, я догадывался, что это будет за результат.

Между тем ничего не кончилось. Сияет солнце, бьются о край храма волны, теплый ветер гладит, но не остужает разгоряченное тело, но я этого почти не ощущаю – все внимание на удержание. Спасибо, что, в отличие от плота, храм намного более стабилен – его не шатает и не болтает качка. В полуобмороке напряжения я даже уже не чувствовал дискомфорта от гудящего водопада. Встал, прошагал к центру, остановился и осмотрелся: пуповина будущего надежно держит храм подо мной, уровень потока стабилен и удерживается почти машинально, неосознанно, отзываясь дрожью во всем теле, в небо протянулся темно-синий фонтан прошлого, отчетливо виден с новой высоты прекративший вращаться островок. Корабли! Как я забыл, ради чего вся эта спешка?! Хорошо видно, как недалеко – не больше километра, наверное, два судна идут прямо ко мне. Одно – никаких сомнений, торговец Азмарата, другое – неизвестная яхта, полная недружелюбных скелле. Азмарат немного впереди, но, насколько я понимаю, у яхты все преимущества в скорости. Идут быстро, уже видны детали надстроек, но о том, что на палубах, можно только гадать. Что бы там ни происходило – я должен быть рядом. Там люди, которые мне доверились, и, если в гости пожаловали настоящие монашки, они в опасности.

Мне не пришлось как-то напрягаться или вкладывать последние силы, чтобы подняться вместе с громадой храма. Усталость и напряжение никуда не делись, но теперь, когда главное сделано, они уже не требовали новых жертв. Пожалуй, можно сказать, что наконец-то я мог немного расслабиться – повинуясь возросшему потоку, храм толкнулся в пятки и послушно пополз из воды. Море отодвинулось, распахнулось, казавшиеся далекими суда оказались небольшими лодками, ползущими по его раскрывшемуся простору совсем рядом. Порыв ветра, наконец, подарил долгожданную прохладу, я подошел к краю, всматриваясь в острова на горизонте. Отзываясь моему движению, медленно, неохотно качнулся древний камень под ногами и заскользил, как настоящий дирижабль, в сторону судов, казалось, замерших на поверхности моря. С высоты нового положения мир был виден намного шире, но то, что происходило прямо внизу, практически невозможно было рассмотреть. Любое мое движение заставляло громадную полусферу немедленно сдвигаться, как послушную собачку, следующую за поводком хозяйки. Вероятно, можно было перестроиться, изменить привязку пятна интерференции, но как вы прикажете это делать, когда вы парите на высоте ста метров над морем и любая ваша ошибка, скорее всего, будет фатальна – как минимум вы потеряете храм. Я и не пытался. Пока сообразил, что да как, пока остановил движение, происходящее изменилось. Когда я, наконец, смог осмотреться, яхта неизвестных гостей стремительно удалялась на север. Судно Азмарата я не видел – оно было где-то подо мной, а я не мог подойти к краю, чтобы рассмотреть его, – любое движение отзывалось движением опоры под моими ногами. Кроме того, я окончательно осознал, что устал. Устал и умом, и телом. Если срочно не посажу эту штуковину, то брошу ее на хрен в море, в надежде, что Ной не бросит, в свою очередь, меня и подберет мое тело из воды.

Единственным обозримым вариантом был тот островок поблизости, на котором когда-то, как мне теперь казалось, тысячу лет назад, я заметил остатки древней дороги. С высоты он торчал из моря не так уж и далеко, и я, уже мало заботясь о судне Азмарата или о стремительно уходящей яхте, затопал в ту сторону. Очевидно, я переоценил свои способности. Нет, храм под ногами по-прежнему готов был оплатить любые мои запросы. Вот только сил, времени и запаса внимания не было. Избавиться от храма, освободиться от его тени, получить время подумать да банально поспать – вот все, о чем я теперь мечтал. А помнится, еще недавно надеялся участвовать в разборках, как настоящий повелитель летающего острова!

К счастью, остров оказался достаточно большим, чтобы, несмотря на размеры полусферы, я мог видеть его дальний край. Еще только подходя к нему, я рассмотрел, что основой островка была вершина древнего холма – достаточно пологая, чтобы я мог надеяться опустить основание храма в воду у его берега, чтобы при этом его плоская вершина осталась возвышающейся над морем. Дальний край был скалистым, и я остановил выбор на обрыве, сотворенном морем из когда-то податливой округлой макушки острова с другой стороны.

Опускался вслепую. Когда площадь, на которой я стоял, вздрогнула и наклонилась, а я так и не увидел обрыва, я понял, что промахнулся. Торопливо подтянул храм повыше, сделал шаг в сторону моря и, дождавшись, пока тот сдвинулся, на мой взгляд, достаточно, вернулся к центру и повторил попытку. На этот раз я увидел край обрыва, поросший сероватыми кустиками, раньше, чем храм коснулся дна. Неужели все это сейчас закончится? Когда громада под моими ногами замерла, нащупав мягкое дно рядом с пляжем, я оборвал поток. Показалось, что долгожданный покой уже совсем рядом, но разговор был не закончен, и надо было убедиться, что я смогу вернуться сюда.

Деревянной походкой добрел до края, тупея от напряжения, какое-то время таращился на трехметровую высоту, на которую площадь храма возвышалась над морем, затем просто оттолкнулся, ощутив в полете, как отпустила тень, и рухнул в теплую морскую воду. Боже, какое это счастье, просто быть собой! Блаженно расслабленный, я лежал на спине, рассматривая вознесшийся, как казалось снизу, на недостижимую высоту, край и ровный, гладкий бок полусферы, будто и не проспавшей забытой несколько сотен лет на дне моря. Волна то немного поднимала меня, приближая к нему, то опускала, пугая нависающей стеной. Надоел он мне, честно говоря. Развернувшись и не оглядываясь, я поплыл к недалекому прибою, упорно грызущему настоящую сушу.

13

Погода на море переменчива. Если вас не настигнет масштабное буйство сил природы, вроде тропического циклона, то прогноз вам не потребуется. Какая разница, если в течение дня вы увидите и дождь, и солнце, и ветер, и штиль? Всего понемногу. Моряки, конечно, скажут, что это не так, но мне, сухопутному человеку, казалось, что погода в тропиках как лотерея. Вот стою я сейчас под жарким солнцем на макушке острова и любуюсь, как сразу в нескольких местах бороздят морские просторы кучерявые облака, соединенные с морской водой зримыми потоками дождя. Все море, как спина пятнистой кошки, испещрено пятнами солнца и тени, туманом дождей и блеском света. Брать ли сегодня зонт – брать, конечно. Хотя с большой вероятностью он вам не понадобится. Нет, конечно, бывает и так, что небо чистое от края до края или, напротив, ни одного пятнышка синевы над головой, но за время, пока я болтаюсь в этом море, я уже убедился, что и это мало что значит – сейчас чистое, а через час полное облаков, через два – шквал с дождем, а через три – пожалуйте загорать. Хорошо, когда спутники следят за всем этим безобразием, но, сдается мне, что их главная миссия – сообщить моряку о действительно серьезных неприятностях, случающихся в океане нечасто, в остальное же время они так же бесполезны, как и погодные приметы.

Древняя дорога так и не далась мне к разгадке. Может, это и правда бывшая трасса, соединявшая один город с другим, а может, и нет. Ровная полоса сохранившегося покрытия, похожего на бетон, и больше ничего – ни обочин с канавками, ни следов разметки или дорожных знаков. Она начиналась на краю обрыва у одного конца острова и ныряла в море с пологого и скалистого края другого. Сюда, когда позволяла волна, подходил катерок с нашего судна, доставляя меня для моего ежедневного общения с храмом. Поначалу ему приходилось возить целые делегации из любопытных скелле и членов экипажа, потом новизна прошла, и вместе со мной на островок отправлялись лишь те, кому уже вдосталь надоела морская жизнь – почувствовать под ногами твердую почву и прогуляться, пока неугомонный эль в очередной раз валяется, раскинув руки и ноги, под наспех сооруженным навесом в самой середине новой достопримечательности некогда безвестного островка – храма. Последний выглядел вполне внушительно – идеально круглая большая площадь, возвышающаяся над морем поблизости от обрывистого берега. Морские волны с энтузиазмом грызли новое угощение, но, сдавалось мне, вряд ли им суждено когда-нибудь победить эти стены.

Завтра мы уходим. Когда-то мне казалось, что у меня бесконечное количество вопросов к храму. И уж точно я бы никогда не поверил, скажи мне кто-нибудь, что придет время и я не буду знать, о чем говорить с ним. Конечно, я мог бы еще долго записывать свои сны после визитов туда. Но по большому счету подтвердились два факта: первый – создатели храма оставили его здесь для того, чтобы однажды тот, кто сможет читать его, принял миссию, уготованную для него; второй – мое время кончается, храм оценил возможность неподготовленного общения с ним в один год. Моего общения, разумеется. Потом остатков земного вещества в моем теле станет слишком мало для этого, и, если я не приму меры, то храм станет для меня тем же, чем он был для многих поколений жителей Мау – круглой удобной площадью, не более. Конечно, я поинтересовался, как бы продлить счастье нашего общения. Ответ не обрадовал. Для того чтобы создать атомную бомбу, требуется развитое общество, способное добывать руды, извлекать из них нужное сырье, перерабатывать в конструкционные материалы и т. д. и т. п., а главное – люди, обладающие необходимыми для этого знаниями и навыками. Мой предшественник, которого храм назвал Третьим, жил во времена, когда это еще было возможно. Но меня с ним разделяли сотни лет и древний катаклизм, который выжившие потомки называли Катастрофой. Во время последней погибло главное – древняя материальная культура и большинство ее носителей. Я, внимательно выслушав, осознал – никаких шансов.

Жаль, конечно, что храм всего лишь устройство, инструмент, который ничего не знает, чем руководствовались его создатели. Он лишь честно выполняет свою миссию. Даже об окружающем мире, полном людей, он судит по памяти тех, кто удостоился общения с ним. А это, между прочим, кроме древнейших времен, все были пришельцы. Через него прошло множество людей, но тех, кто смог по-настоящему осознать происходящее, правильно читать его речь, было всего четверо, включая и вашего покорного слугу. Вопросы, вопросы. Откуда, например, взялись остальные? Храм говорил, что они все из одного мира – и что с того? У них был свой язык, их имена мне ничего не говорили, даже то, как попали они на Мау, разобрать было невозможно. Храм сообщил – в их мире существовал портал, вроде «Дороги домой», который обладал собственным разумом, отбирающим претендентов. Как люди попали туда, по каким правилам этот портал отбирал путешественников, почему их было так мало? Он этого не знал. Точнее, он отвечал, но я не мог разобрать смыслы. Другой язык, другие обычаи – что, например, значит «улахуэ»? Генетический критерий? Но что он значит? Или другой вопрос: очевидно, Земля послужила своеобразным донором для заселения как Мау, так и, по крайней мере, еще одного мира, так почему же храм не знал ни одного гостя с моей планеты?

Кстати, он считал, что мы генетически сильно отличаемся. С его слов, в основном это проявляется в поведенческих реакциях, в меньшей мере во внешнем облике. С другой стороны, он и про меня сообщил, что я сильно отличаюсь от обитателей Мау. Откуда ему знать, если он общается только с элями? Вопрос родился с запозданием, да и был не так уж важен – я все время забывал спросить храм об этом. Если бы он не сказал про разницу, я бы ни за что сам не подумал. Внешний вид местных вполне укладывается в земные рамки. Более того, черты лиц темнокожих потомков древних выглядят более чем привлекательными для меня. У меня жена из них и ребенок. Конечно, скелле во многом сильно отличаются от обычных женщин, но ведь это последствия их дара, а не приобретенных генетических отличий. Или я не прав? Спросить его или ну, на фиг?

Очередное облако нависло над островком, даря благословенную в местных условиях тень. Сквозь шелест ветра я скорее почувствовал, чем услышал шаги.

– Ты добился чего хотел, эль?

Рядом замерла Ной – непроницаемо отстраненная, даже немного отрешенная, она уставилась на безучастный храм, плескавшийся в море у самой линии прибоя. Я знал эту женщину и понимал – такой она становилась, когда была чем-то смущена или взволнована.

– В чем дело, Ной?

Она посмотрела на меня, слегка выгнула бровь, я пожал плечами и решил не развивать тему:

– Частично добился. До храма, как видишь, добрался и наговорился вдоволь.

– Хочешь сказать, храм не дал того, что ты искал? – она говорила слегка высокомерно, сухо цедя слова – явно что-то задумала или чем-то недовольна.

– Ответы всегда рождают новые вопросы, – отделался я общей фразой, Ной поморщилась.

– Илия, меня беспокоит, что теперь будет. Орден не зря потратил столько сил, чтобы остановить тебя.

– Почему не зря? Очень даже зря! – я уже не интересовался морем, понимая, что Ной пришла не просто так. Пока я не объявил, что наша миссия закончена и мы можем возвращаться, она старательно избегала общения. Да и я, честно говоря, был слишком поглощен новой игрушкой. Но теперь Ной, я не сомневался, намеренно нашла меня в тот момент, когда рядом никого не было. Как это часто бывает, назрел разговор, необходимости в котором я не испытывал или не осознавал.

– Ничего не будет – можешь не переживать. Храм – инструмент своих создателей – вы называете их богами. Он, как фильтр, отсеивает тех, кто может общаться с ним, в поиске того, кому можно доверить некое поручение.

Глаза Ной сузились, она на мгновение отвернулась, как будто заинтересовавшись игрой света на волнах.

– Ты принял это поручение? В чем оно состоит? И почему он выбирает лишь тех, кто пришел на Мау со стороны? Почему он не общается с нами?

Я вздохнул. До конца этот момент не был понятен и мне. Храм не знал замысла творцов, он просто выполнял функцию.

– Когда-то давно он мог общаться и с вашими далекими предками – это было во времена переселений с Земли, но те оказались не готовы – они были еще слишком дикими. Время шло, и они утеряли такую способность. Храм утверждает, что людей переправляли на Мау несколько раз, каждый раз он мог говорить с ними, но безуспешно – они были носителями слишком отсталой культуры. Ему так и не удалось найти того, кто в разумные сроки научился бы в достаточном объеме понимать его. Представь, он утверждает, что вы здесь обитаете уже несколько тысяч лет. Последняя известная ему миграция, кстати, это были те, потомков кого вы называете мунами, была всего лишь тысячу лет назад. Потом пауза. Что-то происходило, где-то вне храма кто-то готовился или что-то готовилось, – мне в этот момент вспомнилось таинственное поведение океана, о котором храм не имел ни малейшего понятия, – и вот несколько сотен лет назад появились новые гости. Они тоже были переселенцами с Земли, но не на Мау, а куда-то еще. Свой мир они называли Гела. Двое не справились, возможно, погибли, а третий, несмотря на то что был вполне готов к общению, выбрал иной путь – путь медленного впитывания знаний и трансформации их в местную культуру. Его усилиями началось строительство цивилизации древних, которое продолжалось почти полторы сотни лет. Закончилось это, ты знаешь, Катастрофой.

Ной была сосредоточена и внимательна, однако меня не оставляло ощущение, что мои разглагольствования не слишком интересовали ее. Дослушав, она снова отвела взгляд, проговорила, глядя в сторону:

– Значит, Третий отказался, – наклонила голову, по-прежнему скрывая глаза, – ну, а ты? Ты смог? Ты принял поручение храма?

– Надеюсь, да, – я поймал быстрый взгляд скелле, – надеюсь – в том смысле, что правильно его понял.

– Выходит, ты первый, кто согласился.

Я кивнул, всматриваясь в прибой у подножия храмовой площади:

– Если верить этой каменюке, то да, я первый.

– Ну? И в чем смысл? Что от тебя хотят боги? – Ной ни на мгновение не повернулась, замерев в отстраненной позе.

– Хотят, чтобы я вернулся, – я вздохнул.

– Куда?

– Домой. На Землю, – сам не знаю почему, но голос дал сбой. Горло давил непонятно откуда взявшийся спазм.

– На Землю?! – на этот раз она, похоже, искренне удивилась. – Это возможно?

Несмотря на нашу близость, я никогда не открывался перед ней, как перед Аной, и рассказывать сейчас о том, что мне уже не впервой скакать между мирами, не хотелось. Я пожал плечами и ответил максимально невнятно:

– Есть способы.

– То есть ты хочешь сказать, что сейчас можно отправиться с Мау на Землю? – она пристально всматривалась в мое лицо и, когда я кивнул, продолжила, расставляя слова, как солдат в строю. – И мы могли бы сделать это?

– Мы? – я хмыкнул. – Все не так просто! Такие путешествия требуют плату – очень серьезную плату. Можно запросто потерять родных и близких. Думаешь, на Земле у меня не было семьи, ребенка? Думаешь, это так легко понимать, что отныне они проживут свою жизнь без тебя?

– Но ведь тебе как раз и предлагают вернуться?

– Ной, плата за все – время. Шесть земных лет – за билет в один конец. Туда и обратно – двенадцать. Вернись я сейчас на Землю, там уже никто не ждет меня. А учитывая, как быстро менялась жизнь на Земле, то и сама планета покажется новым миром. Понимаешь? За путешествие сюда я заплатил сполна! И за путешествие обратно уже выставлен счет! А я совсем не уверен, что готов его оплачивать! – особенно если учесть, что это будет уже четвертый билет, подумал я про себя.

Глаза скелле округлились. Похоже, она впервые осознала, что пришельцы не падают на головы обитателей Мау из ниоткуда, что, попадая сюда, они оставляют кусок своей жизни там, в таинственных чужих мирах.

– Но, может, и не надо возвращаться?

Я глубоко вздохнул.

– Если я хочу выполнить поручение храма – надо.

– И чем храм не устраивает Мау, зачем ему Земля?

– Он хочет научить людей строить реактивные самолеты, а люди тут бегают с копьями и дротиками.

– Чему он хочет научить? – Ной прищурилась, не разобрав мои слова, и тут же подняла раскрытую ладонь, упреждая мои объяснения. – Погоди. Я поняла. Не знаю, что ты имел в виду, но слово «самолет» отлично помню, – она вновь жестом остановила меня, – а как же искусство? Ты же говорил, что его нет на Земле.

– Нет, – согласился я, – но ты даже не представляешь, какие чудеса можно делать и без него!

– Чудеса – это вот этот твой…? – она нарисовала руками в воздухе прямоугольник, и я догадался, что она имела в виду мой планшет.

– Да, и это тоже. Только учти, эта штука здесь практически не работает, почти бесполезна. Понимаешь? Она часть того, что нужно создателям храма, чтобы осуществить задуманное. Все это множество людей, их знаний, их приборов и инструментов, а точнее, умения ими пользоваться и называется культурой. Земная – им годится, а местная – нет.

Ной выпрямилась, ее лицо окаменело:

– Не вижу разницы между нами. Кроме того, что ты не скелле, и никогда ей не станешь. Но, с моей точки зрения, это недостаток, а не достоинство.

– Не буду спорить. Древние как раз и строили ту культуру, которая нужна храму. И, насколько я могу судить, более чем успешно.

– Да, предки, конечно, были еще те засранцы, но умели то, о чем мы и мечтать не можем! – удивительно, но в лице этой скелле, орден которой поклялся навсегда покончить с наследием древних, мне почуялась гордость. – Если уж это так надо храму, мог бы помочь возродить древние чудеса, а не дожидаться чужих!

– Да не может он! Это устройство, механизм, функция! Он готов общаться с любым, кто может его читать! А те, кто не могут, для него не существуют. Цивилизация древних тоже начиналась с эля! Пусть они позже и смогли научиться каким-то образом говорить с храмами, но вначале все равно был чужой. И все, что здесь происходило, – последствия выбора эля. Храму, вообще, до лампочки, успешна ли будет миссия эля. Если тот принял ее – его собственная уже выполнена.

– Отлично! Так почему бы тебе не повторить путь Третьего?!

Настала очередь удивляться и мне:

– Ной! Ты же скелле! Орден поклялся не дать возродить культуру артефактов. И ты, скелле, призываешь меня к тому, против чего всегда боролась?!

Она окончательно потеряла свою невозмутимость:

– Никогда не путай западных скопцов и нас. Мы – восток!

– И что? Насколько я слышал, запрет артефактной магии всеобщий, не так ли?

Ной поморщилась:

– При чем тут запрет, когда мы говорим о тебе! Ты же эль! Запреты тебя не касаются. Вспомни, кто помог тебе. Кто-нибудь тронул твой летающий аппарат? Нет.

Я прервал ее:

– Ной, погоди секунду, – я медленно выпустил воздух, успокаиваясь, – ты права, и цивилизацию древних, а точнее, новую цивилизацию, можно было бы вырастить. Вы ничем не хуже своих предков, и уверен, что, убрав дурацкий запрет, можете и сами справиться без всяких храмов. Но! На это уйдет время! Поколения! Много поколений! И если уж мы говорим обо мне, то я не доживу. Как и мой предшественник, умру раньше, чем вы научитесь скакать между мирами.

– Если уж ты вспомнил его, то он умер весьма почитаемым человеком, оставив, между прочим, множество талантливых детей!

– Еще бы! С его то запросами! Три жены как минимум! – ляпнул я, не задумываясь, и замер, пораженный странной догадкой.

Всмотрелся в скелле, та резко отвернулась. Жест был настолько знакомый, скорее женский, чем присущий скелле, что я почувствовал, как шевельнулись навсегда сгинувшие в магическом пламени волосы.

– Э-э. Ной?!

– Что, Ной?! – в ушах зазвенело, лепестки искусства захлестали по телу. – Он поступил правильно! Он не бросал близких, гоняясь за милостью богов!

– Да, боги с ним! Он и не мог ничего сделать! У него не было шансов вернуться. Что мог, то и сделал – если уж не мог отправиться назад, стал строить на месте! Вопрос, вообще, не о нем! – очередной лепесток ткнул меня жестким ребром, от чего разум начал путаться. – Вопрос о тебе! Говори честно, чего бесишься, и успокойся, пока я не взорвался!

Последнее я уже почти прокричал. Терпеть дальше было бессмысленно, и я безжалостно сбросил воображаемый жар на бетон древней дороги. Там зашипело, что-то фыркнуло, показалось, что вдали у подножия обрыва кто-то закричал, и пару мгновений спустя гул в ушах оборвался, оставив лишь привычный комариный писк близкого присутствия сильной скелле, лепестки магии исчезли, как будто и не бывало. Ной замерла неподвижная – прямая спина, гордо поднятая голова, невозмутимое надменное лицо. Что-то горело и воняло резиной в стороне, но я не мог оторваться, следя за этой квинтэссенцией скелле. Уже ясно – не мерещилось, различил громкие голоса вдали – мой нечаянный фейерверк явно был замечен.

– Ной? Извини, может, я недогадлив, но иногда я боюсь угадать.

Она улыбнулась. Это было так неожиданно, увидеть человеческую гримасу на маске невозмутимости.

– Илия, это ты извини. Устала, не следила за балансом.

– Не верю, Ной. Скажи честно, в чем дело? – сказал, а сам внутри сжался от ожидания.

Ее рука коснулась моего лица, звон усилился, но и только:

– Я скелле. Помни это. Я не простая женщина, я хозяйка своего тела. Никаких случайностей и неожиданностей – можешь не переживать. Все будет так, как я решу.

Ее слова ни на мгновение не успокоили, напротив, показалось, что мягкая рука скрутила мои внутренности в напряжении:

– Тогда я должен знать, что ты решила.

Она убрала руку, посмотрела куда-то за мою спину, лицо ее дрогнуло, немного нахмурилось. Не выдержав, обернулся и я. Покрытие древней «дороги» в месте, куда я сбрасывал непрошеное вмешательство, разрушилось и теперь светлыми крупными обломками медленно тонуло в вязкой черноте какой-то субстанции, открывшейся под ним, чадящей и воняющей горелой изоляцией. По счастью, ветер гнал в сторону основное облако. Моя натура инженера немедленно встрепенулась, заинтригованная многослойной структурой, скрывавшейся под внешней простотой, но обстоятельства беседы быстро вернули меня назад к собеседнице. Та была внешне невозмутима.

– Я еще не решила. Ты так и не ответил на два вопроса. Первый – полагаю не самый важный, что за поручение ты принял от храма? Второй – от него зависит и мое решение, собираешься ли ты его выполнять?

– Ты тоже мне не ответила, – Ной молчала, помолчал и я, но пытаться соревноваться в выдержке и невозмутимости со скелле – то же самое, что соревноваться со статуей, и я продолжил, – я должен вернуться на Землю и внедрить в общественное сознание человечества новый язык и его атрибуты, – скелле нахмурилась, – ну, вроде как заразить разум человечества особым вирусом, который изменит структуры нашего языка.

– По-моему, ты бредишь!

– Долго объяснять.

Ной перебила:

– Я не тороплюсь. Раньше, чем утром, мы отсюда не уйдем – говори, – она качнула головой в сторону качающегося невдалеке на якоре нашего судна.

Я помолчал. Мне стоило многих вечеров обдумывания эта тема, хотелось с кем-то поделиться, но не со скелле же, купившей несколько моментов любви, которая отметилась подозрительно женским поведением, жгущим душу крепче, чем храмовая тень – от той, по крайней мере, можно было избавиться. Ной не спеша обошла меня, приблизилась к еще не остывшей воронке, тронула ту искусством, отчего та мгновенно схватилась, словно замерзла, и перестала источать неприятную вонь. Подняла голову, спокойно глядя на меня:

– Я слушаю, эль. Так или иначе, ты уже начал. Объясни же теперь без заумного бреда, что хочет инструмент богов?

– Боги считают, что все живое разумно. Они не делят живую материю на обладающую сознанием и нет. Носителем разума они считают особую часть живой материи – люди называют ее нервной тканью. Топология этой ткани имеет количественное выражение в системе особых связей, на базе которых и отражается реальность или формируется абстрактное мышление – без разницы. Для потомков земной жизни это количество нейронов, рецепторов и в некоторых случаях других клеток, связанных между собой. Они считают, что с достижением определенного масштаба такой ткани и количества связей в ней разум существа обретает новое качество. Только и всего. Червяк – это такое существо на Земле, что-то вроде лоха, также обладает разумом – только, по их мнению, качественно простейшим, или, можно сказать, разумом первого уровня. Наши ближайшие родственники – высшие млекопитающие, здесь их представители – это те домашние животные, которые пришли с переселенцами, относятся к шестому уровню. Люди принципиально отличны от них. Каждая человеческая особь, лишенная контакта с другими, соответствует тому же шестому уровню, хотя и несет от рождения избыточные для шестерки элементы. Человек же в совокупности всех людей формирует разум седьмого уровня. Происходит так по той причине, что мы выработали инструменты общественного, распределенного сознания. Люди пользуются не только ресурсами собственной нервной ткани, но и способны взаимодействовать с другими особями, расширяя таким образом количество используемой ткани до бесконечности. Более того, мы способны использовать в качестве элементов такого общественного сознания и искусственно созданные объекты: хранить знания на биологически не связанных с нами тканях, использовать их для обработки информации, строить новые, опять же не биологической природы, рецепторы и т. д. и т. п. Главным инструментом, который позволяет вытворять такие безобразия, является чисто человеческое приобретение – язык. Это система структурированных и частично абстрактных символов, позволяющая соединять изолированные разумы в общую систему.

Я выдохнул. Над дальним краем обрыва появилась пара силуэтов – скелле, сопровождавшие нас на этой прогулке. Ной тоже заметила их, отвернувшись, несколько мгновений смотрела туда. Я не заметил никакого дуновения искусства, но гости сразу же остановились и, быстро развернувшись, устремились обратно.

Ной была сама сосредоточенность. Никакого следа образа женщины, кроме облика, что так напугал меня несколько минут назад. Она даже не стала ничего говорить, с деловитым видом кивнув – продолжай, мол. Меня, что называется, распирало, и я, чувствуя себя идиотом, рассусоливающим о ядерной физике перед красивой девушкой, продолжил:

– Храм относит разум своих создателей к восьмому уровню. В чем разница? Породив общественное сознание, человек создал нервную ткань с почти безграничным количеством связей и такой же сложностью. Чем отличается восьмой уровень от седьмого? Как можно еще увеличить количество, чтобы изменилось качество? Соединить несколько человечеств? Так тоже можно, хотя и возникнет проблема скорости передачи и обработки информации в обществах такого размера. Но правильный ответ – язык. Обработка информации в ткани таких масштабов требует качественного изменения и самого инструмента, который лежит в основе человечества. Храм считает, что размер нашего общества уже достаточен, чтобы принять подарок, который изменит наш разум качественно – новый язык, новую систему символов.

– И все? Новый язык? Муны, насколько я знаю, до сих пор пользуются своим. В чем проблема выучить новый?

– Не торопись, Ной. Как ни странно, но наш язык генетически обусловлен. Два совершенно незнакомых с языками человека, вынужденно живущие в одном обществе, мгновенно придумают свой собственный. Были такие наблюдения – близнецы, проводившие много времени вместе, без малейших проблем практически автоматически создавали новый язык. Дети, играя, сплошь и рядом изобретают новые слова, никак не связанные с языком родителей. Понимаешь, инструмент языка – то, что и превращает нас в разум седьмого уровня, закреплен генетически. Это значит, что он изменяется с чисто биологической скоростью. Пару миллионов лет, и вуаля, человечество выработает новый. И поверь, это еще очень быстро.

– Не очень понимаю, в чем проблема? Нам не надо миллионов лет, чтобы выучить сам язык.

Очередное обширное облако накрыло островок. Вдали над морем отчетливо виднелся хвост дождя, который тащила за собой эта летающая громада кристалликов льда и капель воды над головой. Я всмотрелся в надвигающийся душ и предложил:

– Может, продолжим на судне?

– Ты о дожде? – Ной проследила мой взгляд. – Нет. Не бойся, малыш! Я скелле, – усмехнулась моя собеседница, – так в чем проблема?

Я в который раз за сегодня глубоко вздохнул:

– Ладно, посмотрим, какая ты скелле, – проигнорировал я показное недоумение Ной и продолжил: – то, что язык обусловлен генетически, означает, что основа языка – реальная, врожденная структура, система связей в нашем мозге, которая автоматически повторяется при рождении нового человека. И не меняется впоследствии. То есть основные принципы и шаблоны его организации предопределены. Мы можем лишь наполнять данный нам от рождения механизм разными начинками, учить разные земные языки, но изменить его принципиально не можем, если только не вмешаемся в генетику. Храм, а точнее его создатели, считают, что необходимо изменить саму эту структуру. Понимаешь? Она, по их мнению, недостаточна для нашего равноправного общения.

– Да наплевать мне на их общение! Не уверена, что это нам вообще нужно.

– Ну, это спорное заявление.

– Ладно, хрен с ними! Пусть считают нас тупыми, если им так нравится. Как они собираются менять основу? Ты же сам сказал, что для этого надо вмешиваться в биологию человека.

– Ну да.

Глаза Ной вцепились в мое лицо, что-то в них мелькнуло, они сощурились, пауза затягивалась.

– Ты. Он. Он тебя. Он что-то делал с тобой? – наконец, тихо выдавила она из себя.

– Ты чего так напряглась? Ты же сама типа доктор? Мне тоже, если ты у кого-то удалишь зуб, надо, подозрительно прищурясь, спрашивать, не вмешивалась ли ты в его естество?

– Опять ты не ответил, – она так же тихо, как и до этого, повторила, – он тебя менял?

– Успокойся, я тот же, кем и был. Считай, что мне новые глазки вставили и словарик подарили – его еще учить надо, между прочим, вот и все.

Казалось, что это уже было невозможно, но она выпрямилась, будто отстраняясь:

– Все?

Я молчал. Нет, не все. Но нужно ли говорить об этом? Не выйдет из меня дипломат, не выйдет.

– Прежде чем учить языку кого-либо, надо самому им овладеть. Он дал мне инструмент, занимаясь с которым я должен изменить, вырастить новые связи, которые позволят в будущем как бы самого себя научить некоторым базовым понятиям.

Взгляд Ной был холодным и отстраненным:

– Ясно. Он ковырялся в твоих мозгах, и ты не имеешь ни малейшего понятия, каким образом.

Я начал раздражаться:

– Откуда этот тон, любезная скелле? Я по-прежнему отвечаю за себя. Я – это я. Все тот же Илья, что и раньше. Если что-то и было изменено, то это не влияет на мою личность. То, что дал храм, – инструмент. Если хочешь – вид артефакта, которые вы с таким упоением запрещаете. С его помощью я собираюсь учиться, а не творить непотребства. С каких это пор вас пугает человек, одержимый жаждой познания? В конце концов, не забывай – я землянин. Я всю жизнь учился, меня приучали к этому, меня воспитывали, я уже просто не могу без этого. Тебя что-то пугает во мне? Так это моя земная натура! Считай, что это то, что отличает меня от вас! Сами же прозвали меня элем! Так что теперь щурить прекрасные глазки?!

Задолбали эти страшилки! Ана твердила – боюсь, боюсь! Эта, вот, глаза щурит! Волков бояться, в лес не ходить! Я, что, топленым жиром младенцев мажусь? Или ради удовлетворения праздного любопытства готов спалить планету? Я сам, если хотите, боюсь! Это мне тут на мозги инопланетная хрень капала, а не вам – мне и разбираться с последствиями!

Я обошел застывшую скелле и зашагал вдоль дороги – или, чего это тут, когда мне в спину донеслось:

– Илия, ты не ответил – так ты уходишь на свою Землю или нет?

Я обернулся, глаза встретились, она ждала.

– Да не собираюсь я никуда! Неужели непонятно?! Надоело! Нет! Мне, вообще, домой надо, меня жена и ребенок ждут! А то папа ушел за хлебом, и нет его полгода! – я махнул ей рукой. – Давай, пошли, пока дождь не начался! Мне еще надо в хлебный магазин по дороге – подбросите?

14

Домой. Нет, не на Землю. Всего лишь туда, где меня ждут и любят. Я уже соскучился по моей скелле, по малышу, по самолету. На самом деле, я был не вполне искренен, когда говорил, что никуда больше не собираюсь, просто я еще не готов к такому путешествию, не освоил подарки храма, а это грозило занять много времени, не разобрался с делами семьи, да и, если честно, не представляю, что буду делать, доведись оказаться там, на Земле. На самом деле, я скучал по этой шумной и бурной планете, скучал по русскому языку, скучал по знакомым и таким привычным с детства лицам. Но боль первого путешествия до конца не оставила меня, хоть и забилась куда-то в далекие уголки памяти. Как приобретенный условный рефлекс, она выскакивала из своего убежища, стоило протянуть руку туда, где однажды было больно, заставляя сокращаться мышцы – организм сопротивлялся, он не желал повторения неприятного опыта.

Мне нравилось стоять на самом носу судна. Матросам там почти нечего было делать – брашпили топорщились украшением бака, а флагштока с гюйсом, несмотря на свою любовь к знаменам, на Мау не изобрели. Там, на самом окончании, я был почти со всех сторон окружен водой, и, если не оборачиваться, можно было даже представить, что море само торопится пробежаться под моими ногами. Сейчас я в очередной раз забрался сюда, пережидая суету снятия с якоря, желая на прощание взглянуть, как скроется из вида приметный островок со своим инопланетным гостем, отдыхающим на дне рядом с пляжем. Море было спокойно, лишь медленно колыхалось в такт длинной океанской волне, размеренно набегавшей на утонувший континент из синей дали запада.

Палуба под ногами дрогнула, скрипнул влажный песок, меня мотнуло, как будто пляж, море и горы позади на мгновение наклонились. Вот же черт! Опять двадцать пять! Я стоял на уже знакомом пляже безвестного острова, даже время дня, похоже, совпадало с моим первым визитом. Вот только море на этот раз набрасывалось на берег рассерженными шипящими валами, длинные пенные языки которых почти достигали моих ног. Прошлый опыт не прошел бесследно, вместо судорожного обозревания окрестностей я сразу же уставился на море, ожидая нового визита неизвестной сущности. Какое-то время ничего не происходило, так что я даже вспомнил о рецепторах, привитых мне храмом. Сосредоточившись, я сразу же прозрел. Еще до того момента, когда разозленные волны заревели цепными псами, рвущимися с поводка оттаскивающего их хозяина, я уже видел звездный поток будущего, крепнущий передо мной. Он набирал плотность и, казалось, приглашал присоединиться к нему, дотронуться до событий, принадлежащих далекому и такому близкому, иному. То, что я ощущал новыми чувствами, заслонило выросший широкий горб воды и то, как он утих, растворяясь вместе с чужим временем. Я смотрел и понимал, как эли других миров, да и, вероятно, древние переселенцы путешествовали. Но я пока не понимал, что должен делать я сам, чтобы воспользоваться очевидным приглашением. И, что более важно, я был не готов прямо сейчас заплатить временем за пространство. Хорошо хотя бы то, что теперь никакие чудовища не мерещились мне в морских глубинах. Я чувствовал, что это приглашение было лишь очередным инструментом – могущественным, но лишенным малейших проблесков разума.

Когда все успокоилось и очередной пенный язык лизнул мои сандалии, я задумался – из трех раз дважды меня выдергивали на этот остров из окрестностей храма, но однажды, по крайней мере, зрительно похожее приглашение я получил там, где никакого храма не было – в Саутриме. Была там лишь кромка гигантского древнего кратера. Не стоит ли обыскать окрестности?

Мелькнул знакомый островок, но палубы под ногами не оказалось – я возник словно из ниоткуда, на высоте нескольких метров над морем и, даже не успев сориентироваться, рухнул слегка наискось, как был в сандалиях и одежде, в воду. Немного испугавшись исчезновению судна, вынырнул, озираясь, чтобы обнаружить в трех метрах позади нависающий тенистый борт, заслоняющие яркое солнце надстройки и изумленное с вытаращенными глазами лицо какого-то матроса, тут же заоравшего: – Человек за бортом!

У Его Величества был плот. Кто из нас в детстве никогда не стоял на шаткой поверхности брошенного в воду забора или даже самодельного настоящего плота? Разница была в размерах. То, на чем Его Величество любил проводить личное время, огражденный от назойливых дел и не всегда приятных встреч текучей водой великой реки, скорее походило на небольшой загородный дворец, таскаемый охраной по самым живописным местам дельты Дона. Сюда нельзя было попасть ни по какой протекции. Только семья или те, кого Его Величество пригласил лично. Было лишь одно исключение – Ас. Ближайший помощник и крупнейший администратор в одном лице мог появиться всюду, где бы ни путешествовал монарх. Разумеется, и он не мог вмешаться в личное время Его Величества, поэтому скромно сидел за маленьким столиком, стоявшим под длинной анфиладой галереи, окружавшей невысокую надстройку со всех сторон, ожидая своего часа.

Его Величество сразу же заприметил свое доверенное лицо, но посчитал нужным подчеркнуть свой статус – «отдыхаю на водах», и оставил того мучиться простой кухней – тушеный речной лох, заведенной им лично на плоту. В конце концов, если бы дело было срочным – Ас нашел бы способ дать знать о себе. Раз сидит и с недовольным видом ковыряет тарелку – значит, дело терпит.

Плот стоял на якорях в широкой живописной протоке. Последняя была недостаточно широка, и бурно растущая растительность дельты умудрилась-таки сцепиться высоченной тенистой анфиладой над спокойной водой. Монарх лично обошел по периметру свои владения, проверяя оставленные ловушки и раздавая команды членам экипажа – по сути, дворцовой прислуге, какую можно доставать, а какую следует переставить или вовсе убрать. Он выбрал такой маршрут, чтобы наткнуться на скучающего Аса в последний момент.

– Ваше Величество! – тот поднялся в точно рассчитанный момент, не позволяя заподозрить его в игнорировании монарха.

Последний приветливо улыбнулся:

– Ас, дружище! Я смотрю, кого это занесло на борт? Думаю, пора охрану разгонять к чертовой матери! А это ты!

Ас ухмыльнулся:

– Конечно, Ваше Величество, эти совсем лоха не ловят!

– Но-но, дружище! Кого надо, того и ловят! Ты как? Позавтракал? Я вот только собираюсь. Присоединишься?

– С Вашего позволения я бы подождал Ваше Величество. Уж больно спокойно и тихо здесь.

– А я нет. Хватит политесов, пошли расскажешь, чего приперся.

Семья Его Величества не любила простую обстановку плавающей речной резиденции, и монарх не стремился их соблазнять прелестями уединения. Какой тогда смысл в этой плавбазе, если таскать сюда жену и давно уже выросших наследников? Это не отдых будет, а сплошная нервотрепка. Лучше уж намеренно запретить украшать или лишний раз ремонтировать плот, чтобы иметь благословенную для его положения возможность побыть в относительном одиночестве. По этой причине пришлось делить скромный стол с ближайшим вельможей под простым матерчатым навесом, компенсируя недостаток утонченности величием природы, позаботившейся об эксклюзивной возможности дарить тень самому монарху Мау.

– Что там на этот раз? – Его Величество говорил и вел себя здесь в тон общей обстановке – просто и незамысловато.

– Эль объявился.

– Вот как! И ради этой новости ты половину утра кружил по протокам? – монарх даже оторвался от тарелки.

– Разумеется, нет, Ваше Величество. Почти одновременно пришли доклады от разведки в Саутриме и, – Ас повертел головой, озираясь, монарх терпеливо ждал, – от людей в Ордене.

– Выкладывай.

– Наш эль исчез не просто так. Вы, конечно, в курсе, Ваше Величество, что на затонувшем континенте был свой храм. Так вот, эль отправился на восток, сговорился с тамошними скелле и с их помощью нашел и поднял тот храм со дна.

Монарх задумчиво и медленно отложил прибор и откинулся в кресле, пальцы его руки выбили короткую дробь по столу.

– Что еще?

– Неделей раньше вернулась Старшая Сестра. Наш человек на яхте только сейчас вышел на связь, докладывает, что она ходила туда же за океан и пыталась активно мешать элю. Дошло до стычки с восточными, но вмешался эль. Человек несет какую-то хрень про летающий над морем храм. Уточнить не можем, по соображениям безопасности информатора. Старшая недоступна. По неподтвержденным слухам, больна.

– А что эль?

– Вчера объявился в поместье Уров на побережье. Ну, вы знаете, одинокий дом посреди пустыни над морским обрывом – не подберешься.

– Ну, вы-то подобрались?

– Увы, Ваше Величество, нет. Обитателей поместья кормить надо, снабжать всем необходимым – вокруг даже рыбацких поселков нет. Вот мы и получаем информацию от матросов тех судов, что ходят туда время от времени. Как Вы понимаете, весьма скудную, – Ас всмотрелся в молчаливого монарха и поспешил добавить, – известно только, что он вернулся. Ана там же, Сам, насколько мы знаем, был в Радужном разломе, но ушел оттуда накануне – куда, неизвестно, ясно только, что вниз по реке. Если зайдет в Арракис, то мы будем знать точно.

– Не могу пока сообразить что, но что-то мне не нравится, дорогой Ас. Твои соображения?

Ас опустил глаза, вздохнул, с тоской посмотрел на пятна солнца, превращавшие спокойную воду протоки в пестрый ковер:

– Если бы не ваш запрет, Ваше Величество, то все это нас не касалось бы. Формально он его не нарушил, но по факту вроде как ваша позиция проигнорирована. Важно, что именно так это будет интерпретировано. Всем наплевать, что делал этот пришелец за океаном, но мусолить тему, что Вы ему не указ, будут.

– А что скелле? По обычаю и по договору это их тема. Пусть сами и разбираются с элем.

– Полный хаос, Ваше Величество. Одни приветствуют его едва ли не как гостя богов, другие, вроде сестер, твердят о Катастрофе. То, что ему оказали помощь восточные скелле, все только еще сильнее запутало. Теперь даже те, кто был рад его появлению из-за традиционной вражды к востоку, стали относиться к нему настороженно. Старшая Сестра молчит, но свое отношение высказала дважды – когда пыталась разрушить наш храм и когда отправилась за океан, пытаясь помешать элю там. Формально, таким образом, ваш запрет действует – Вы ведь дали оговорку, что он может быть отменен лишь однозначным заявлением Ордена.

Его Величество пошевелился в кресле. С хмурым видом ковырнул остывшего лоха в глубокой миске, подцепил кусок и, жуя, невнятно произнес:

– Полагаю, что Урам придется заплатить за неповиновение. На этом и покончим.

– Ваше Величество, – Ас наклонился, откинул мешавшую косу на спину, – в том-то и дело, что Уры ни при чем.

Монарх даже перестал жевать.

– Как это ни при чем? Семья всегда в ответе за действия ее членов! Древний закон, о котором знают все! Они ручаются за того, кого принимают в свой состав.

– Уры не принимали его в семью. Он эль, Ваше Величество. По такому же древнему обычаю, более того, по сугубо практическим соображениям он не может войти в состав ни одной семьи Мау – никто не захочет отвечать за поступки человека не от мира сего – в буквальном смысле слова. Семьи не могут принять гостя богов, если только они сами… – Ас замялся. – Не отмечены теми, кто ушел.

Монарх фыркнул: – Экие выкрутасы! Теми, кто ушел! – приподняв бровь и наклонив голову, спросил. – А что, есть такие?

– Были.

Его Величество едва не подпрыгнул в своем кресле:

– Как это?! Почему я не знаю тогда?

– Дела туманные и такие же древние, времен старше Катастрофы. Последний эль формально считался основателем собственной семьи, и его потомки, таким образом, а у него было то ли шесть, то ли, по другим сведениям, семь детей, считалось, принадлежали ей же, – Ас заметил живую реакцию монарха и поспешил добавить, – никаких сведений о выживших наследниках найти не удалось, да и нынешние аристократы никогда не претендовали на эту честь.

– Хорошо. Оставим прошлое прошлому. Уры, так или иначе, помогали ему, а значит, участвовали. За это и поплатятся.

– Ваше Величество, по моим сведениям, как раз Уры к этой экспедиции никакого отношения не имели. Яхта Сама ни на день не терялась из вида – по большей части курсируя вдоль побережья, а последнюю декаду, вообще, стояла в Арракисе. И Ана, и Сам постоянно были на виду, и мы даже знаем, что Ана предпринимала попытки отследить его, и, похоже, безрезультатные.

– Ас, плевать! Кто-то должен ответить за нарушение моего запрета!

– Ваше Величество, если наказать Уров, последствия могут быть много хуже, чем потеря лица. Уры сильно укрепились, в том числе благодаря положению Аны. Она сейчас весьма активна в Ордене, что при самоустранении Старшей Сестры становится даже опасно. Кроме того, вы знаете, аристократы не признают право монарха карать членов этого клуба без созыва ассамблеи. А такой созыв, вне зависимости от вопроса с Урами, автоматически повлечет обсуждение вопроса перевыборов. Семьи не упустят такого шанса. Лучше не ворошить это гнездо, Ваше Величество.

Упоминание перевыборов разозлило монарха. Он раздраженно отодвинул тарелку и зло уставился на недалекий, заросший темной растительностью берег. Помолчали.

– Ладно. Что ты предлагаешь?

Ас медленно выдохнул. Он обнаружил, что все время, пока монарх молчал, был так напряжен, что почти не дышал. Что это? Старость?

– Ваше Величество, к семье эля формально принадлежат его жены и дети.

– Жены? Что, я еще чего-то не знаю? Какие еще семьи коснулось дыхание богов? – с живой заинтересованностью прореагировал монарх.

Ас ухмыльнулся:

– Нет, Ваше Величество, кроме Уров еще никто не вляпался в это счастье. Но, полагаю, восточные не упустили шанса возродить древние обычаи.

– Ты о чем? – весь вид Его Величества преобразился, он перестал мрачно таращиться в берег, развернувшись всем телом в кресле навстречу своему советнику.

– Предшественник нашего эля, как вы, вероятно, в курсе, скажем так, принял в свою семью трех высших скелле того времени. Что-то там связанное с его собственным миром и тамошними обычаями. Как бы то ни было, но у меня есть неподтвержденные сведения, что восточные скелле припомнили те традиции и потребовали от нашего путешественника следования им.

– Да ладно! – монарх был почти в восторге. – И кого же он осчастливил?

– Выясняем, Ваше Величество.

– Ага, – монарх вновь забарабанил пальцами по столу, и новая мелодия нравилась Асу намного больше, – доложишь мне, как узнаете! Интересно! Там же такой срач должен был начаться! Эх, как жаль, что местные об этом не вспомнили – было бы весело! – он хохотнул, затем бросил быстрый взгляд на улыбающегося собеседника. – Но это все такое! Давай, к делу.

– Ваше Величество, я предлагаю наказать ту семью, которая и формально, и фактически несет ответственность за его действия, – глаза монарха буквально впились в лицо Аса, – его собственную, Ваше Величество, – Ас торопился пояснить: – Ана – скелле. Она вне нашего закона, как и, строго говоря, сам эль, но его ребенок или любые другие его дети, если они будут, конечно, обычные подданные Вашего Величества. По крайней мере, до тех пор, пока не будут приняты в Орден.

– У него вроде бы сын?

– Да, сын, Ваше Величество, но я говорю о возможном будущем. Эль достаточно молод. По какой-то неясной мне причине скелле с ума сходят от его статуса. Возможно, он обладает какими-то особенностями, о которых мы не знаем. Вы понимаете, Ваше Величество? – монарх, скабрезно улыбнувшись, кивнул, и довольный Ас продолжил. – Дети в такой ситуации еще будут. А значит, будет и семья как таковая. Я предлагаю объявить сиротский акт по его семье. По крайней мере, появится тема для переговоров, Ваше Величество.

Лицо монарха вновь стало предельно серьезно. Сиротский акт, по древнему обычаю, означал прием проштрафившейся семьи в состав личной монаршей. Невзирая на кажущийся высокий статус, может, когда-то так и было, теперь это была низшая ступень общественного положения в обществе Мау. Что-то вроде государственных крепостных. Никаких шансов у выходцев из монаршей семьи стать аристократией не было. Да и простые права были серьезно ограничены. Такие люди, если только они не оставались на всю жизнь в одном месте, были вынуждены постоянно испрашивать разрешения на любые серьезные поступки: путешествия, сделки с имуществом или браки. Для наследников потомственной аристократии сиротский акт был подобен смерти. Причем прецеденты бывали – некоторые предпочитали самоубийство такому положению.

– Предлагаешь, чтобы за грехи отца отвечали его дети?

– Ваше Величество, так было всегда. Аристократ, потерявший право голосовать, лишает этого права и семьи своих детей, как и всех привилегий прежнего положения. И никто не спорит, что дети не отвечают за преступления родителей – еще как отвечают. Вам напомнить? – Ас промолчал о главном – сиротский акт всегда означал еще и за конфискацию имущества пораженной в правах семьи. И на его памяти именно наличие последнего чаще всего было причиной монаршего внимания. Он не мог припомнить ни одного достоверного объявления акта в истории, когда бы он применялся к простолюдинам или разорившимся аристократам – судьбами этих людей распоряжались семьи статусом пониже, чем монарх.

– Не надо, – монарх поморщился, – я помню. Но мы имеем дело с элем! Мать его ребенка – скелле! Причем не из последних! Мы рискуем получить весьма серьезные неприятности сразу же. Орден, вон, судя по всему, огреб по полной. А если хороводить у скелле станет Ана… – Его Величество картинно поднял руки.

– Акт может быть условным, автоматически снимаемым при определенных условиях.

Его Величество хмыкнул:

– Каких?

– Эль приносит присягу перед лицом Вашего Величества. Полагаю, что ее текст и станет предметом переговоров.

Монарх вздохнул, выпрямился, встал. Ас остался сидеть. В обществе Мау привилегированное положение означало право стоять, когда другие сидят, в отличие от Земли, минуту смотрел на наливающуюся солнечным светом воду могучей реки, сделал несколько шагов, подойдя к самому краю плота, качнувшись на пятках, как будто презирая опасность падения, наконец изрек:

– Да будет так!

Content

Евгений Южин
Инженер
Часть 6. Четвертый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14