Прашкевич Геннадий Мартович

Архипелаг исчезающих островов. Поиски литературной среды и жизнь в ней [журнальный вариант]

Геннадий ПРАШКЕВИЧ

АРХИПЕЛАГ ИСЧЕЗАЮЩИХ ОСТРОВОВ

Поиски литературной среды и жизнь в ней

Многие помнят строфы английского поэта и проповедника Джона Донна (хотя бы по эпиграфу к одному из романов Эрнеста Хемингуэя): «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Но я помню и другие замечательные слова: те, что дали название моему эссе. Они принадлежат советскому писателю Л. Платову (являясь названием одного из его романов), которого я знал, к которому относился как к одному из своих старших наставников. Нечасто в обычной жизни можно с кем-то открыто поговорить о том, что тебя действительно интересует. У меня интерес к науке и литературе прорезался в ранние годы, я жадно, часто вслепую искал интересных мне собеседников и, к счастью, находил.

Письма, приведенные ниже, думаю, подтверждают это.

Геннадий Прашкевич^1

(От Ивана Ефремова)

Москва, 23 апреля 1957.

Уважаемые юные палеонтологи!2 Вы, наверное, судя по письму, молодцы, но вы задали мне нелегкую задачу. Популярной литературы по палеонтологии нет. По большей части — это изданные давно и ставшие библиографической редкостью книги. Кое-что из того, что мне кажется самым важным — Вальтера, Ланкестера, Штернберга и др., наверное, удастся достать, и я дал уже заказ, но это будет не слишком скоро — ждите. Свою последнюю книгу о раскопках в Монголии я послал вам. Извините, что там будет срезан угол заглавного листа — она была уже надписана в другой адрес.

Для вас я имею в виду пока популярные книги, но не специальные. Надо, чтобы вы научились видеть ту гигантскую перспективу времени, которая собственно и составляет силу и величие палеонтологии. Если вы ее поймете и прочувствуете, то тогда найдете в себе достаточно целеустремленности и сил, чтобы преодолеть трудный и неблагодарный процесс получения специальности палеонтолога. Никаких специальных институтов, где готовят палеонтологов, не имеется. В палеонтологии существует два отчетливых направления. Одно, наиболее распространенное и практически самое нужное, — это палеонтология беспозвоночных животных, связанная с геологической стратиграфией. Подготовка палеонтологов этого рода ведется на геологических факультетах некоторых университетов — Московского, Ленинградского, Львовского, Томского и др.

Другое направление, наиболее трудное, но и наиболее интересное и глубокое теоретически, — это палеонтология позвоночных, на которую идут люди только с серьезной биологической подготовкой. Это, собственно, палеозоология позвоночных, и для успешной работы в ней надо окончить биологический факультет по специальности зоология позвоночных со сравнительно-анатомическим уклоном (иначе — морфологическим). Это все так, но диплом дипломом, а вообще-то можно преуспеть в науке и с любым дипломом, лишь бы была голова на плечах, а не пивной горшок, да еще хорошая работоспособность.

Почитайте подготовительную популярную литературу, тогда можно будет взяться и за книги посерьезнее. А так — ваши товарищи правы — для человека невежественного скучнее палеонтологии ничего быть не может, всякие подходы к широким горизонтам в ней заграждены изучением костей и ракушек. Впрочем, и подходы к физике тоже заграждены труднейшей математикой. Везде так — нужен труд — в науке это самое основное.

Что вы собираетесь делать летом? Наш музей мог бы дать вам одно поручение: посмотреть, как обстоят дела с местонахождением небольших динозавров с попугайными клювами — пситтакозавров, которое мы собирались изучать в 1953 году, но оно было затоплено высоким половодьем. Это в девяноста километрах от Мариинска, который в 150 км по железной дороге от Тайги. Если есть возможность попасть туда и посмотреть — срочно напишите моему помощнику Анатолию Константиновичу Рождественскому (по адресу Москва, В-71, Б. Калужская, 16, Палеонтологический музей Академии наук СССР) о том, что вы могли бы посетить местонахождение. Он напишет вам подробные инструкции и советы, что надо делать.

Вообще вам надо связаться с нашим музеем — там есть хорошие молодые ученые, у них времени немного больше, чем у нас, старшего поколения, — и пользоваться их советами и поддержкой. Мне тоже можно писать по этому адресу.

Желаю вам всем всякого успеха и удачи. Иметь определенный интерес в жизни — это уже большое дело. Рассказы писать, по-моему, еще рано (для тов. Геннадия). Правда, может быть, особая гениальность… Все возможно.

С искренним уважением — И. Ефремов^3.

(От Ивана Ефремова)

Москва, 10 июля 1957.

Уважаемый Геннадий со товарищи! Меня очень заинтересовало ваше сообщение^4. Если вы действительно нашли там черепа пситтакозавров, а не что-нибудь другое, то вы все молодцы и вашу работу мы осенью отметим, когда съедутся мои сотрудники. Чтобы судить об этом, упакуйте ваши сборы в большой и крепкий ящик. Если они тяжелы, то лучше отправить ящик по железной дороге пассажирской скоростью по адресу: Москва, В-71, Большая Калужская, 33, Палеонтологический институт Академии наук СССР. Если же вес не очень велик, то упакуйте в два-три небольших ящика весом по 8—10 кг и пошлите почтой по тому же адресу. На все эти операции я переведу вам триста рублей, как только получу телеграмму в ответ на посланную вчера.

Рождественский^5 забрался далеко в Южный Казахстан и вернется в Москву к середине сентября или к концу. Поэтому я пока замещаю его по переписке с вами. Однако торопитесь мне ответить, если еще что-нибудь нужно, так как я уезжаю после 20-го на отдых.

Упаковку производите так: каждый обломок должен быть завернут в отдельный кусок мягкой бумаги — газету — и затем все обломки, относящиеся к одной части, совместно в один большой пакет. Все тяжелые и большие куски должны быть помимо бумаги обернуты в вату (купите в аптеке) и переложены ватой, паклей или по крайности мхом, сухой и мягкой травой так, чтобы не касались друг друга, чтобы не тереться и не биться о стенки ящика или его дно.

Постарайтесь отправить как можно скорее, так как идет долго — пока там мы получим коллекцию, особенно если по железной дороге. Можно вместе с костями отправить кремни и черепки — по-видимому, в верхних горизонтах обрыва вы нашли остатки палеолитической или неолитической стоянки. Мы передадим их для определения в Институт материальной культуры — они установят ценность находки. В прилагаемой этикетке дайте чертеж обрыва и высоту залегания всех находок от уреза воды реки и от бровки (верхней) обрыва и схему геологического разреза. Оставшиеся от упаковки и отправки коллекций деньги можете употребить на покупку нужных вам научных книг, фотопринадлежностей, карт и т. п. — что там вам понадобится.

Одновременно с этим письмом я пошлю вам хороший атлас реконструкции жизни животных в разные геологические эпохи. Он на чешском языке, но смысл его — в отличных картинках.

В общем, мне экспедиция ваша нравится, и вы, по-видимому, — способные ребята. Ежели вас драить, по морскому выражению, не давать писать фантастических рассказов и вообще никаких пока, то толк будет.

С палеонтологическим приветом — И. А. Ефремов.

(От Леонида Платова)

Комарово, 28 октября 1957.

Дорогой Геннадий! Позавчера получил из Москвы твое «Утро»6 и письма, и сегодня спешу ответить. Я, видишь ли, с июля не живу в Москве. Поэтому и «Утро», и письма лежали, пока мне их не догадались переслать в Комарово, под Ленинградом, в Дом творчества, где я нахожусь.

По поводу твоего «Утра». Это, несомненно, свидетельство твоей одаренности. Юноше 16 лет написать так! Есть и размах, и настроение, и несколько хорошо, в ефремовской манере, написанных сцен (напр., пляска девушек). Язык в общем хорош, хотя слишком гладок, по-ученически, извини меня. Желательно, чтобы ты уладил некоторые свои разногласия с грамматикой и орфографией, тем более удивительные, что пишешь-то ты вполне грамотно. Нельзя писать «женьщина», «коллона», «меллодия». Требуется также ставить мягкий знак в глаголах, которые отвечают на вопрос «что делать?», «что будет делаться?». Тут у тебя просчет. А по существу дела боюсь, что «Снежное утро» будет трудно устроить. Может быть, в «Сибирских огнях». Или в каких местных изданиях. Честно говоря, я не нашел в этой короткой повести чего-либо такого оригинального, что не приходилось мне видеть у Тана-Богораза («Жертвы Дракона», «Семь племен» и др.), у Нелсена (если не ошибаюсь, тоже о людях ледникового периода), у Рони, у Уэллса, у Джека Лондона и т. д. Лучшее на эту тему (утро человечества), по-моему, у писателя-этнографа Тана, а также у Нелсена. Читал ли ты их?

Если бы ты с таким же старанием написал о себе, о своей работе, стремлениях, мечтаниях, срывах и удачах (вкрапляя, ежели тебе желательно, куски «Утра», как фантазию молодого археолога, его размышления во время раскопок), это было бы совсем другое дело. И поверь, получилось бы еще лучше, значительно лучше. Почему ты не хочешь последовать моему совету, ведь я давно пишу тебе об этом. Ты какой-то страшно загорающийся, и бросаешься сломя голову в непроверенные предприятия. Хочется быть палеонтологом? Отлично. Готовься, сдавай экзамены и учись. Стипендию дадут. Да еще подработаешь летом и, кроме того, будешь писать о себе, о своих товарищах, своей работе. Так и вырастет из тебя писатель. И, если не разбалуешься, я уверен, вырастет из тебя хороший писатель. Очень эмоциональный, образно мыслящий, со своей творческой индивидуальностью и своим почерком. Пиши о том, что видел, пережил, и не замахивайся раньше времени на темы мировые. Уж если серьезно готовиться (вот он, мягкий знак) к деятельности писателя-палеонтолога, пройди период ученичества. Подумай, тебе совсем немного лет, а впереди еще лет сорок-пятьдесят. Распределяй свои усилия равномерно. Не спеши. Не придумывай несуществующих названий, подобно Ефремову. Что приличествует ему, то тебе пока… не по росту. Если бы я не думал о тебе хорошо, я бы решил, что ты позируешь перед самим собой.

Мой совет: готовься в институт, работай в газете^7 (не отталкивай, не презирай ее). Не суетись, не расслабляйся. Из юношей делаются взрослые. Если теперь писать рассказы, пиши их для себя — не в печать. Пока. Там будет видно. Через год ты поразишься результатам. Очень важно уметь писать для себя! Времени у тебя впереди уйма. Спеши медленно. Я пишу тебе по-взрослому — всерьез и желая тебе добра. Так это и прими.

Желаю успеха — Л. Платов^8.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 12 мая 1957.

Дорогой Геннадий! Мне очень приятно было получить такой лестный отзыв от одного из читателей^9. Боюсь, однако, что ты преувеличиваешь мои достоинства. В Москве я считаюсь рядовым второстепенным писателем, отнюдь не классиком.

Ты хочешь стать автором научно-фантастических произведений. Это хорошо. Фантастика — нужный жанр, а желающих писать в нем — мало. И хорошо, что ты понимаешь, что прежде всего и долго еще тебе нужно учиться.

Когда мне было 14 лет, я тоже писал стихи, хотя и не был известен в Московской области как поэт. Тогда же я написал первую свою научно-фантастическую повесть, которая нигде не напечатана и, вероятно, не пригодна для печати. Уже в то время я надеялся стать писателем, но решил ни в коем случае не поступать в Литературный институт.

Дело в том, что литературное образование дает умение писать, умение оформить мысли, не дает самих мыслей. А ведь каждый писатель прежде всего должен сообщить читателю что-то всем интересное и только им, писателем, замеченное: наблюдения, мысли, умозаключения о жизни, людях, науке. Эти собственные мысли труднее всего собрать тому, кто связал свою жизнь с чужими книгами.

Писателю лучше работать в колхозе, на заводе, на стройке, в школе — там, где есть уйма непочатого материла. Тогда в литературу он приходит с самостоятельным багажом. Писателю-фантасту лучше быть научным работником, инженером, геологом, врачом, химиком. Имея высшее образование, легче размышлять о судьбах науки.

Сам я по образованию инженер-строитель. Пишу я, как вы знаете, не только о строительном деле, но техническое образование помогает мне писать. Я без трепета смотрю на интегралы и способен разобраться в специальных статьях и по физике, и по медицине. Конечно, мой путь не обязательный. Образование можно заменить самообразованием, но это куда труднее. И жизненный опыт можно заменить наблюдениями и расспросами, но получается это куда хуже.

Итак, первая твоя задача: прежде, чем стать фантастом, быть кем-то еще в жизни. Учиться писать, а прежде всего — о чем писать.

Желаю успеха. Г. Гуревич^10.

P. S. «Подземную непогоду» выслать не могу — кончается запас. Высылаю предыдущую книжку «Иней на пальмах»11, которая вышла сейчас вторым изданием, и сборник «Полет на Луну», который я составлял и редактировал, но не сумел переписать полностью — авторы сопротивлялись.

(От Николая Плавильщикова)

Москва, 4 апреля 1958.

Дорогой Геннадий! Одновременно посылаю книжку Немцова. Я не поклонник этого писателя, но… ничего другого — пока — для посылки Вам нет.

Писать, конечно, продолжайте^12, но помните: 1) не нужно спешить, 2) не нужно писать о том, чего хорошо не знаешь и о чем не можешь узнать, 3) «наскоком» здесь ничего не сделаешь, нужно терпеливо работать.

Как я писал «Звено»?13 Очень часто спрашивают — не у меня, а «вообще»: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую-то вещь… На эти вопросы нельзя ответить ТОЧНО: всегда отвечающий будет ходить «вокруг да около» и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой-либо другой случай. Вопрос: хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите. Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и… раз, раз ножницами! — Спрашивающий проделывает в точности то же самое и… портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передашь, а в творческой работе — «внутренние процессы», которых не знает сам «творящий», как передать словами их. Поэтому ответ всегда будет очень «формальный». Так и со «Звеном». Издательство привязалось: напишите что-нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра… Мне надоело. «Ладно, говорю, напишу». И самому занятно: что выйдет? Немного времени уделить на этот эксперимент я мог. Как и о чем писать? Питекантроп… А как его — живого — «свести» с современным человеком? И не ученым, это будет скучно. Вот я и придумал своего героя. А почему его потянуло на питекантропа? Устраивается завязка: встреча с Дюбуа^14. Кошка на окно — просто так, для интригующего начала («При чем тут кошка и гвоздики?») и ради причины переезда на другую квартиру. Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с «питеком»? Можно — лихорадочный бред, можно — «во сне». Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу… «Цепь мыслей»: бред больного — бред пьяного — бред отравленного… Вот оно! Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный — дело другое. Чем отравить? Всего занятнее — чего-то наелся в лесу. Ну, я ищу — чем его отравить? И как видите, получилось: отрава «подходящая» во всех смыслах. А дальше… Придумывается, что могли делать «питеки», ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит все это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в «голове», даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу. Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т. д.), и пришлось писать ту «мазню», что в конце последней страницы.

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. МНЕ это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное — знаю, ГДЕ это искать. Остается «компоновка».

Вот и смотрите: научились вы чему-нибудь? Вряд ли. Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски «объекта» и возможностей его обыгрывания. Отравленный «желтыми ягодами» обязательно «бегает». И вот — ряд всяких пейзажных и иных «моментов», которые должны отразить «беготню» и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с «настроением», но концы с концами я свел… Для меня это был «эксперимент» особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело «явью», с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего и окружающей его обстановкой. Тинг видит себя в лесу ТЕХ времен, но «бегает»-то он по современному лесу. Отсюда ряд пейзажных и сюжетных комбинаций: современность, преломленная в прошлое. Так как наши дни и дни питека не столь уж резко разнятся (в тропиках подавно) по составу фауны и флоры, то «сработать» все это было не так уж и хитро. Конечно, зная.

Вот это-то «зная» и есть одно из двух основных условий работы: нужно ЗНАТЬ то, о чем пишешь, и нужно УМЕТЬ рассказать, то есть уметь «видеть» описываемое и уметь передать это своими словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того, чтобы иметь и то, и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и ОПЫТ. Способности — сами собой, но некоторые «средние» способности есть почти у каждого, а вот Пушкины и Алексеи Толстые — великие редкости, и по ним равнять не приходится. Чтобы ЗНАТЬ — нужно учиться (всячески: и по книгам, и «по жизни»), чтобы УМЕТЬ — нужно упражняться. И то, и другое — время и время. Правда, я не «упражнялся»: первая написанная мною книга пошла в печать, и я сразу «встал на ноги» как писатель и начал писать «по заказу»: на темы, предложенные издательством. И вот уже много лет я не придумываю темы: мне тему дает редакция. И это не от лени или недостатка фантазии. Издательству нужна книга на определенную тему, вот оно и ищет автора. Просит меня… Что ж, всякая тема интересна, а если она «чужая», то тем интереснее: справиться с «чужим» (не по своей специальности) материалом.

Все это выглядит легко и просто на бумаге. В жизни же, да для НАЧИНАЮЩЕГО оно несравненно сложнее…

Оба Ваших письма от 19 и 28.III получил. Наши письма встретились в пути, поэтому я не стал отвечать на Ваше письмо от 19.III. Насчет морского леопарда и его сердец Шеклтон что-то напутал. Да Вы и сами должны понимать, что ДВА сердца если и возможны, то лишь как редчайшее уродство и вряд ли обладатель их проживет долго.

Сказать, какие основные задачи у современной биологии, очень трудно: что считать основным? Сейчас усиленно работают в области изучения влияния излучения («атомки») и радиационной генетики («лучевой болезни и ее проявления в развитии зародыша»), но это — «модный вопрос», а не «основная задача». Ну, лист кончился. Привет.

Н. Плавильщиков^15.

(От Ивана Ефремова)

Абрамцево, 20 октября 1959.

Глубокоуважаемый Геннадий! Прочитал Ваше письмо с удовольствием.

Мне кажется, что Ваша жизнь хоть и скудная материально, но правильная — такая и должна быть у людей, по-настоящему интересующихся наукой. Все же университет должен быть неизменной целью, хотя бы для права заниматься наукой и идти по любимой специальности. Черт бы взял нашу бедность с жильем — надо бы взять Вас в лаборанты к нам в Институт — самое верное и самое правильное, но без прописки в Москве принять Вас нельзя, а прописаться без работы — тоже не выйдет. Вот и принимаем в лаборанты всякий хлам только потому, что живет в Москве, — глубоко неправильный подход к комплектованию научными кадрами. В том и смысл Академии, что она должна брать к себе все настоящее из всей страны, а не случайных маменькиных сынков… Все же Вам надо не отставать от Института — участвовать в экспедициях — на следующий год опять будут кое-какие раскопки…

Я все еще на временной инвалидности (сердце), живу под Москвой и вернусь к работе в Институте только в марте будущего года. Тогда подумаю над книгами. На чем Вам заниматься — очень больной вопрос. У нас нет ни популярных работ, ни хороших учебников — все еще только в проекте. Как у Вас с языками? Надо знать минимум английский язык, чтобы прочитать ряд хороших работ по палеонтологии позвоночных, морфологии (функциональной) и сравнительной анатомии. Следите за работами академика Шмальгаузена — он написал в последнее время ряд интересных работ по происхождению наземных позвоночных. Если Вы владеете английским — составлю Вам список книг, которые можно будет получить по межбиблиотечному абонементу в Томске (а может быть, таковой возможен у Вас в Тайге?)16.

Теперь коротко о Вашем вопросе (подробно писать не могу — переписка у меня выросла так, что совершенно меня задавила, и не отвечать нельзя, и отвечать невозможно, секретаря мне по чину не положено).

Так вот, на человека теперь, в наше время, в цивилизованной жизни не действуют никакие силы отбора, полового отбора, приспособления и т. п. Накопленная энергия вида растрачивается, потому что нет полового подбора, и вообще человек не эволюционирует, во всяком случае, так, как животные. Да и общий ход эволюции животного и растительного мира из-за столкновения с человеком сейчас совершенно исказился и продолжает еще сильнее изменяться под воздействием человека…

А Вы выписали наш «Палеонтологический журнал»?

С приветом и уважением — И. Ефремов.

(От Евгения Долматовского)

Москва, 2 апреля 1962.

Дорогой Геннадий, третьего дня посетила меня девушка с Вашим письмом — Мила Ногина. Я, к сожалению, не имел возможности уделить ей много времени; все же мы поговорили. Я не спешу отчитаться перед Вами о Ваших стихах, рассчитываем одно из них опубликовать в № 10 «Смены»17, но пока еще не все ясно, потому что в редакции бесконечные перемены.

Вы спросили меня в письме насчет моего мнения о планах Вашего журнала^18. Мне хочется дать Вам вот какой совет: не включайте в журнал отдел мало известных сегодня поэтов. Я понимаю интерес пишущей молодежи к творчеству тех, кто по тем или иным (подчеркиваю: или иным) обстоятельствам не печатался давно. Но я рассказывал Миле о том, что Маяковский говорил о Гумилеве в ответ на восторги одного из поклонников Гумилева. Неточность Ваших вкусов и задачи видна, например, по тому, что Вы назвали Мариенгофа или Шершеневича (уж не помню кого), да, Шершеневича. Он всегда был очень плохим поэтом, мелкой литературной сошкой. Об Андрее Белом особый разговор, но мое мнение заключается в том, что советским поэтом Андрей Белый никогда не был, хотя и дожил до советской эпохи. Его творчество относится к первым десятилетиям века, к дооктябрьским бурям и противоречиям.

Мне кажется правильнее и просто нужнее, если уж Вы хотите делать журнал, вести его как один из каналов современной общественной жизни и культуры. Книга Мандельштама^19 вот-вот выйдет. Он был незаслуженно репрессирован, и выходом этой книги восстанавливается его доброе имя, но я не думаю, что Вашим сверстникам — ученым и рабочим — окажутся близкими его стихи. Поэтам, конечно, надо знать и Белого, и Мандельштама, — это уж вопрос профессиональной учебы, если хотите. А журнал, задуманный Вами, насколько я понимаю, не для поэтов, а для читателей. Вот мы мечтаем о создании нового журнала — «Поэзия». Я думаю, что сборники «День поэзии» постепенно превратятся в такой журнал. Там будет место всевозможным публикациям. Но и там главное место должно быть уделено сегодняшней жизни поэзии. Честно говоря, мне трудно Вас понять — ищущий, вдохновленный и вдохновенный геолог вдруг заболевает детской болезнью увлечения русским декадансом и модернизмом. Две эти ипостаси несовместимы — одна из них наносная, и я уж точно знаю, что это не Ваш современный облик, а как раз вот эти самые детские болезни. Я не доктор, но мне кажется, что Вы мне верите, так поверьте и выбросьте из головы все эти прожекты.

Ваш Евг. Долматовский^20.

P. S. Я не успел отправить письмо, и в воскресенье, 1 апреля, прочитал в газете «Литература и жизнь» очень интересную статью критика Метченко как раз на тему, о которой идет речь у нас с Вами. Прошу Вас раскопать эту газету и посмотреть статью, там много интересного и точно подмеченного. Статья вооружит Вас… против Вас же^21.

Всего доброго.

(От Ким Цын Сона)

16 апреля 1969.

Дорогой Геннадий Мартович! Сегодня днем (16.IV) от Т. Кузнецова и Маринова слыхал про вчерашнее обсуждение^22. Они тоже толком не знают, ведь сами в писательской организации не были. Я со вчерашнего дня лежу в постели. У меня давление повышенное.

Мне кажется, что нападки на Вас — это организованное. Сочувствую, Геннадий Мартович, но нужно терпеть и терпеть. Издательство просто-напросто боится издавать Ваш сборник стихов. Не кажется ли Вам? <…> Геннадий Мартович, я, конечно, представляю Ваше нынешнее состояние. Если Вам сейчас тяжело работать над переводами^23, оставьте их или передайте кому-нибудь по вашему усмотрению. Но если есть желание, продолжайте. Я очень хочу этого. Одним словом, напишите о Вашем решении.

Всегда Ваш — Ким^24.

(От Ким Цын Сона)

5 мая 1969.

Дорогой Геннадий Мартович! Наконец, посылаю Вам обещанные подстрочники. У меня на работе неприятности. Меня освободили от должности. Не знаю, какую работу они мне предложат^25. Пока с 1 марта в отпуске. Не пишется. Поживем — увидим!

Геннадий Мартович! Моя дочь, которая передает Вам подстрочники, учится в пединституте. Она пишет курсовую работу по геологии Сахалина. Будьте добры, помогите ей литературой, которая есть у вас в личной библиотеке или в библиотеке института СахКНИИ (Сахалинский комплексный научно-исследовательский институт. — Ред.). Передавайте мой теплый привет Вашей супруге.

Всегда Ваш — Ким.

(От Семена Лифшица)

Магадан, 7 июня 1968.

Дорогой Геннадий Мартович! Рецензию написал^26. Где-то внутренне я ею недоволен.

Боюсь, что не очень-то убедительно. Но Вы поставили меня в затруднительное положение сроками. Вчера я получил верстку Вашей книжки, а сегодня утром сел за рецензию. Времени на размышления нет.

И все же надеюсь, что она поможет Вам. Не могу понять, какими соображениями руководствуются Ваши издатели, ибо стихи хорошие. Можно придираться — по частностям, но право Ваше на сборник лично у меня не вызывает сомнений.

Завтра улетаю на неделю в Москву, вернусь и через десяток дней — в отпуск. Но писать Вам буду, ибо хочу знать о Ваших делах, да и вообще мне доставляет большое удовольствие переписываться с Вами. Надеюсь, что при следующей нашей встрече нам будет о чем поговорить.

Всех благ — Ваш С.27

(От Николая Максимова)

Южно-Сахалинск, 30 декабря 1968, телеграмма.

Новоалександровск Строительная улица 4а кв. 8 Прашкевичу Геннадию Мартовичу Прошу зайти^28 творческую беседу ценю вашу эрудицию талант постараюсь сделать все возможное если вы готовы служить родине дружески николай максимов^29.

(От Дмитрия Савицкого)

Москва, 6 марта 1968.

Привет! Старик, после России Блока, после «…все перепуталось и некому сказать: Россия, Лета, Лорелея» (О. М.), после цветаевского «Россия моя, Россия! Зачем так ярко горишь?» — после всех единственных и немногих прекрасных стихов от Пушкина до Смелякова — писать о России? Нет! Можно писать «про» и «в», но тема так нашпигована миллионами «поэтов», что, ей-бог, никогда не возьмусь и не буду.

О. М. писал: «…все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первое — это мразь, второе — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу их бить палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чая и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда».

В том-то и дело, что прохиндейство многих сделало из литературы и журналистики невообразимый гибрид. Писать по соцзаказу честно только статьи. Подводить вдохновение, этого пугливого сверчка, к пишущей машинке гонорарного отдела так же пошло, как выставлять свою жену в голом виде для платного обозрения прохожих…

Событий много, хотя я умышленно пытаюсь пропускать их сквозь пальцы: идет верстка и вокруг нее полемика «можно-ненужно» книги Мандельштама; четырнадцатого числа, несмотря на запрет, у памятника Маяковскому должна быть читка; познакомился с интересными парнями, когда-нибудь из-под крышки гроба их напечатают и признают гениальными. Музыка, моя болезнь. Записал прекрасную пластинку — «Айдл момент» Грэнт Грина, синего гитариста, его пятнадцатиминутная пьеса, напоминающая сдвоенные ночные шаги, заставит меня снять еще один короткометражный фильм. Кто-то видел пластинку Бартока с обложкой Пикассо… Самое главное событие — не пишу. Не умышленный тормоз, а удивленный взгляд — зачем? зачем так? зачем плодить серую посредственность? Но я всегда бросаюсь в противоположность: все очерки пошли сразу в ритмической прозе. Прошел, чему я безмерно рад, мой очерк о Цветаевой. И вообще писать можно в двух случаях: когда у тебя железная позиция (канон всех взглядов) и когда у тебя горячка (ход слепым конем).

Мне не хватает душевных сил переродиться, и я ушел в ожидание. Ты можешь думать о никчемности сей городской жизни, но это будет не важно. Дело не в том, что поток информации (разнокачественной) давит и лезет, дело в том, что началась сопротивляемость давлению извне и нужен другой, внутренний поток, на своих кругах, другими словами — нужно моральное обновление и очищение. Ведь как зыбки стали собственные нормы честности, порока, тщеславия, лени, равнодушия… как ненависть рождает отчаяние, как запертость рождает сон…

Из этого трудно выйти, нужны географические или эротические сдвиги и нужно опять исправлять двойку по неусвоенному предмету молчания.

Я думал, летом все изменится, начну ездить в командировки, а в октябре — Польша… И все равно я никогда бы не захотел переиграть свою судьбу…

Теперь о делах: напиши воспоминания о своей поездке в Болгарию. Напиши так, чтобы было 40 % фактов, но напиши лирическую прозу. Включи туда три стишка и пришли. Это пойдет на иновещание.

После разговора с одним «дядей» я узнал, что отправлять тебе по почте Осипа глупо. Поэтому гони ко мне какую-нибудь оказию, и я передам. Мой телефон К-9-49-29.

Я сейчас еще посижу и отберу что-нибудь из стишат, написанных в армии и в этом феврале. Может, что-то тебе и подойдет. Не обращай внимания на мое настроение — я из тех людей, над которыми доминирует цвет воздуха.

И еще одна выдержка из О. М.: «…для меня в бублике ценна дырка. А как же быть с бубличным тестом? Бублик можно слопать, а дырка останется. Настоящий труд — брюссельские кружева. В нем главное то, на чем держится узор: воздух, проколы, прогулы…»

Твой Д. Савицкий^30.

P. S. И все-таки я уверен, что хандра моя — это результат учебы в этом институте, где идет дрессировка литсклочной деятельности^31.

(От Дмитрия Савицкого)

Москва, 2 июня 1969.

Старик, я рад, что ты объявился и жив. Сейчас я уезжаю в деревню Николина гора на все лето и поэтому сразу не могу ничего тебе выслать. Осенью я разыщу тебе болгарских поэтов, благо у меня теперь есть знакомый болгарский поэт — он поступил к нам в прошлом году. В деревне я буду крутить для малолетней публики фильмы, шататься по лесам и писать. Таков мой невеликий план. Я очень долго не писал, и теперь надо нырять глубоко и надолго. Потянуло меня на драму, на гротеск-сатиру и на чистый формализм.

Теперь позволь мне поругать тебя за повесть^32. Я думаю, ты не обидишься. Дело в том, что наша склонность к прекрасному часто оборачивается для нас пинком в зад. Я ждал иного от твоей прозы, ведь всегда, когда поэт начинает писать по диагонали, он переносит в строчку чисто поэтическое видение мира, свои образные приемы, насыщенную эмоциональность. Обнажая суть повести, я вижу сильного мужественного парня и его долгий ход к женщине, его чистоту по отношению к другой женщине, тоже прекрасной и столь похожей, но он бережет себя, оберегая в себе ту — другую, и живет привычной сложной жизнью среди камней, моря и ветров. Сюжета по существу нет. Я за бессюжетность, но бессюжетность обычно оправдана внутренними вещами: психологизмом, нарочитостью формального отсутствия сюжета. У тебя сюжет живет в эмбрионном виде — т. е. он не вызывающ, не колок. Действие повести замыкает собой неизвестный читателю предполагаемый круг «было — нет, верю, что будет — есть», 99 % мировой литературы идет по этому кругу и приходит в гавань найденной любви. Но я не про то, что это плохо. Все, что есть, уже было в Риме и Аттике. Мы не изобретаем новых сюжетов (т. е. новых нитей человеческих отношений), мы играем все на той же семиструнной гитаре, но у нас свой строй струн, своя тональность и свои песни. Я определяю качество каждой прочитанной вещи по тому, прибавила ли она мне, убавила ли, или — оставила в нетронутости. Я читал тебя и ругался. По-моему, ты здорово поспешил. Твои минусы — прежде всего форма, вся эта пофамильность, подряд идущие повторы имен, чисто профессиональные геологические определения, на которые ты здесь не имеешь права, потому что бросаешь их небрежно и многозначительно. Это то же самое, как если бы какой-нибудь герой Параллелограммов бросал газировщице:

— Алтональ шестого порядка спонтирует с утра.

Я не получил эмоциональной информации, я только немного узнал, какая у вас погода. Затем, твои герои однобоки, когда появляется в конце чисто минусовый тип в гостинице, я уже не верю. Нет людей из одних минусов или плюсов. Все мы — комплексы, и в этом наша человечность. Я пишу тебе, а на окне крутится пластинка Гершвина: опера «Порги и Бэсс». Бэсс — прекрасная, высокой души и огромной эмоциональности баба, но она наркоманка. Этого достаточно для того, чтобы я верил. У меня есть прекрасный человек — Алена. Когда я познакомил ее с одним своим другом, который разрывается от талантов, она насторожилась. И только когда он в чем-то лажанулся — она поверила в него.

Твой наибольший грех — язык. Особенно диалоги. Они нарочиты. Попробуй произнести их вслух. Ты услышишь, что они звучат по-книжному.

С первых строк я уже знал, чем кончится повесть. Это тоже твоя вина. В то же время я понимаю, что ты обязан был высказаться. Мне это очень знакомо. Я сделал то же самое и написал такое! — что теперь не знаю, с какой стороны подходить к собственному ребенку. У тебя, слава богу, все ограничивается этикой и натуральными отношениями. Я же погорел на вещах социальных, меня били и за натурализм, и за слабость, и за поспешность. По-моему, надо писать, имея перед собой некую сверхзадачу для каждой конкретной вещи. Так один знакомый мне режиссер ставил ординарную классическую пьесу «Проводы белых ночей». Сюжет? Парень бросает девку, он аморальщик, но находит в себе силы жить. Он по пьесе — сволочь. Мой режиссер сделал из него положительного героя, поставив одну фразу сверхзадачи: обжигайтесь, ради бога, обжигайтесь!

Если бы это был не ты, я бы ругался до вечера. Но сейчас самое главное в том, что ты не молчишь — работаешь. Вот и все.

Следующим летом у тебя будет столь же благоприятный случай разнести и меня.

А пока. Несмотря на то, что я уезжаю, пиши. Я буду часто навещать Москву^33.

Твой Савицкий.

P. S. Нет ли у тебя возможности достать трехтомник Мишеля Монтеня?

(От Галины Корниловой)

Москва, 9 сентября 1969.

Дорогой Геннадий! Я очень рада за Вас. Мне было бы радостно прочитать «Столярный цех»34 вообще, кем бы ни был автор, а то, что написали это Вы, — вдвойне приятно. Должна сказать Вам прямо: то, что Вы до сих пор писали, явно написано человеком талантливым, хотя и не всегда по-настоящему интересным. Эту повесть написал человек интересный, от нее можно вести отсчет серьезной писательской судьбы. Это, конечно, на мой взгляд, и хотела бы здесь не ошибиться. Во всяком случае, отдельные главы я читала с восхищением и даже завистью…

Сережа^35 тоже только что прочел повесть. Он говорит, что интересная, хотя находит ее излишне фрагментарной, и, кажется, «Двое на острове»36 ему все-таки нравится больше. Мне же представляется, что между ними бог знает какая пропасть. Словно до «Столярного цеха» человек просто жил, а теперь все отбросил, пошел сам, и шаг сильный и уверенный. Дай Бог и дальше так идти.

Я хочу «Столярный цех» попробовать показать в «Юность» Озеровой. Если не возьмут — подумаю, куда стоит еще. И еще о «Столярном цехе». Это у Вас как день рождения. Могут быть еще повести лучше, может быть хуже — но состоялся уже писатель. Поэтому отныне можете относиться к себе с большим уважением.

Всего Вам доброго, привет от Сергея.

Г.37

(От Виктора Астафьева)

Вологда, 25 сентября 1972.

Гена! Вот и укатили веселые и какие-то безалаберно-радостные дни нашей поездки по Сибири^38, стали уже частью воспоминаний, и воспоминаний, надо сказать, светлых.

Я уже весь в делах, в работе, добивал «Оду огороду» под свежими впечатлениями поездки, и добивал, и добил, несмотря, что со здоровьем все еще худо — нельзя контуженому пить и волноваться, но как же без волнений и выпивки проживешь?

Закручиваю все свои дела, а их, как всегда, куча, и мы с женой отправляемся на Юг, в Сухуми, набраться сил и здоровья. Я совершенно не умею отдыхать, быть без дела, забот и хлопот — вот и поучусь этому у современных рационально устроенных интеллигентов.

Посылаю тебе обещанный отрывок^39, он мне кажется не совсем детским, но смотри сам — не подойдет, выброси в корзину, горя мало. Вся эта штука, или, скажем, большая новелла, наверное, будет печататься в «Нашем современнике».

Начал читать книгу Жени Городецкого^40, прочел три главы — мне нравится, на юге дочитаю — напишу ему, а пока кланяюсь ему, геологу, попавшему на Север в модельных туфлях! — а также Валерию и всем, кого я там знаю. Перестал ли Женя сипеть? Я дак все еще сиплю.

Прислал мне Н. Н. Яновский^41 книгу о Сейфуллиной, отменно изданную в «Художественной литературе», с хорошим, бодрым, очень меня порадовавшим письмом — настоящего человека, да еще глубоко культурного. Настоящего солдата трудно убить и еще труднее повалить — когда уже местные культуртрегеры и подручные им шавки в модных галстуках и кушающие из отельных буфетов поймут это?

Ну, низко кланяюсь Сибири! Крепко жму руку и долго буду еще жить добрыми воспоминаниями о нашей доброй поездке.

С приветом — В. Астафьев^42.

Мой настоящий адрес: 160004, г. Вологда, 4, ул. Ленинградская, 26, кв. 12.

(От Виктора Астафьева)

2 ноября 1972.

Дорогой Гена! Я нахожусь в Гагре, в доме творчества, отдыхаю, набираюсь сил и жалею, что раньше не догадывался это делать. Сюда мне переслали и твое милое, похожее на тебя письмо и книжку с такими замечательными стихами (короткими), а два стиха про черемуху я считаю просто шедеврами и помещу в мою «антологию», которая всегда в моем кармане и из которой я, к сожалению, так и не смог вам почитать ничего в поездке по Сибири из-за пьянки. Книжку «Последний поклон», как только я вернусь домой (10-го ноября), тут же тебе пошлю, а пока поздравляю с надвигающимся праздником и желаю всего хорошего. Получил ли Женя Городецкий мое большое письмо? Не хотелось бы, чтобы оно потерялось или попало в чужие руки.

Кланяюсь всем твоим близким. Поклон уже заснеженной Сибири, а мы здесь еще купаемся! Вот ведь какая распрекрасная у нас земля.

С приветом — В. Астафьев.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 22 января 1977.

Дорогой Геннадий! С громадным удовольствием познакомился я с этим долговязым бородатым и клетчатым продолжением моего 14-летнего корреспондента. Представляю, как Вам было приятно явиться к этому непрозорливому Гуревичу, сказать и показать: «Вот видите, я своего добился. Хотел стать писателем и стал». Но поверьте, и Гуревичу было не менее приятно. Во-первых, отцам всегда приятно, когда дети побеждают. И вообще сверхприятно, что в этом ноющем, жалующемся, канючащем мире находятся победители — люди, сумевшие переступить через все препятствия, имеющие право гордо говорить о своих достижениях. Прекрасно, что Вы стали писателем. Поздравляю! Мо-ло-дец! А теперь, молодец Геннадий, подумайте о следующем этапе.

Не только молодые литераторы, все люди на свете проходят две стадии. И первая: кем быть? А вторая: что сделать, будучи?

Для школьника все упирается в «кем стать?». Стать геологом, артистом, лингвистом, писателем, шахматистом… Далеко не всем удается победить на этой стадии… Но вот человек пробился. Он — профессиональный шахматист… для примера. Какой? Ну, кандидат в мастера. И вот тут выясняется, что все — только начало. Он — кандидат, он участник турниров. Но вокруг другие такие же кандидаты. И все хотят стать чемпионами.

Оказывается, эта вторая стадия труднее первой.

Почему я заговорил о шахматах? Так легче рассуждать. Я бы определил Ваше положение, как кандидата в литературные мастера. Допустим, я — мастер, не гроссмейстер, конечно. И вот я держу в руках сборник «Ошибка создателя»43. Будем считать, что в нем три кандидата играют на звание чемпиона Сибири по фантастике. Кто из трех?

Без колебаний третье, последнее, место я отвожу Д. Константиновскому. Написано длинно, с претензией на многозначительность, и о пустяке. Цитаты из Свифта — это претензия: дескать, я его продолжаю. А мелкий завистник в институте будущего — пустяк. И машины, копирующие мелкую зависть, — надуманная проблема.

Первое место в этом турнире трех я, увы, отвожу Колупаеву. Отвожу за рассказы «Улыбка» и «Спешу на свидание». У них свои недостатки, но есть человечность, и психология, и личные наблюдения. А Прашкевич, к сожалению, в этом турнире троих — на втором месте. За что? За то, что играл не в полную силу. Не использовал личных наблюдений, не использовал годы, проведенные на Сахалине и Курилах, не использовал Новосибирска, вот и сквозит в его вещах прочитанное. В «Мире» чувствуется что-то из «Секретного фарватера» Платова, а «Чудо» напомнило мне «Круглую тайну» Шефнера… но там эта тема лучше — она на ленинградском материале. Она личная, шефнеровская.

Не думаю, что надо разбирать подробно. Есть у Вас и находки, полно этой самой эрудиции, есть жемчужинки. Все это по-писательски. Так можно сформулировать: да, Прашкевич стал писателем, но писателя Прашкевича еще нет в русской литературе.

Да Вы не падайте духом, не злитесь, как Карпов после каждой ничьей.

Сказанное не отменяет Вашего права (морально-литературного) на издание сборника. Вы спрашиваете оргсоветов^44. Я советовал бы Вам написать Казанцеву^45, попросить у него совета и помощи, не ссылаясь на меня. Абрамов^46 был в Дубултах в декабре, Войскунский^47 сейчас в Переделкине. Он человек добрый и обаятельный, но не является официальной личностью. В свое время я говорил о Вас Берковой, когда готовились рекомендации участникам семинара. Она сказала, что Вы не числитесь участником. Еще один путь: жалобы в СП или в конфликтную комиссию СП. Основание для жалобы: в Госкомитете давали на рецензию нефантасту. Добивайтесь рецензии фантаста. Я думаю, никто Вас не зарежет. Можно упрекать Вас в недостаточной оригинальности, но никак не в идеологической диверсии. Наоборот, нормальная советская антикапиталистическая агитация. Возвращаюсь к главной проблеме: что такое писатель Прашкевич? Что внесет Прашкевич в литературу?

В литературе, видите ли, в отличие от шахмат, переход из мастеров в гроссмейстеры зависит не только от мастерства. Тут надо явиться в мир с каким-то личным откровением. Что-то сообщить о человеке человечеству.

Например, Тургенев открыл, что люди (из людской) — тоже люди. Толстой объявил, что эти люди — мужики — соль земли, что они делают историю, решают мир и войну, а правители — пена, только играют в управление. Что делать? Бунтовать — объявил Чернышевский. А Достоевский открыл, что бунтовать бесполезно. Человек слишком сложен, нет для всех общего счастья. Каждому нужен свой ключик, сочувствие, любовь. Любовь отцветающей женщины открыл Бальзак, а Ремарк — мужскую дружбу, и т. д.

Так вот, задача Ваша: найти, что же скажет миру Прашкевич?

И пора об этом думать. Толстой начал «Войну и мир» в 36 лет, а Пушкин и вообще-то прожил 37. Не надо каждодневно работать с 6 до 11, а то времени не хватает думать. Это еще Резерфорд сказал. Это даже не главная тема. Это выше — главная идея. У нас много еще будет разговоров — о главной идее и главной теме. <…> 26-го я еду в Переделкино и буду там месяц. Надеюсь за это время добить «Книгу замыслов». В апреле, уповаю, все будет перепечатано. Получается семь замыслов (сейчас дописываю шестой). Объем примерно — 10—12 листов. И тогда я смогу Вам послать на выбор все семь^48. У Бугрова^49 только три замысла на руках, он окончательного выбора сделать за Вас и за меня не может. Вы мне напишите точнее: когда Вам нужна рукопись для «Собеседника» и какого объема? Можно ли ждать до апреля или требуется раньше? В плане сборника мое сочинение надо озаглавить: «Книга замыслов» или же «Семь книг в одной». И ставить его (сочинение), конечно, не во главе, а под финал. Сначала вещи авторов, потом замыслы.

<…> Моя жена посылает Вам наилучшие пожелания. Она говорила, что из всех гостей Вы ей больше всех пришлись по душе. Ваши вещи она прочла и говорит: «Хорошо бы он (Вы) в прозе был самим собой, как в стихах». Костя (сын) тоже кланяется. Благодаря Вам мы приобрели возможность пугать его: «Учись как следует, будешь как Прашкевич». Впрочем, он идет по верному пути. Сегодня добил сессию на одни пятерки.

Желаю и Вам того же: одни пятерки в жизни. Хотя у писателей такого не бывает.

Крепко обнимаю — Г. Гуревич.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 1978.

Дорогой Геннадий!

Сожалею, что не удалось повидаться в Свердловске, но, вероятно, Вы знаете, что причина моего отсутствия была серьезной: меня занесло в Италию.

Рим — Сорренто — Капри — Неаполь — Помпеи — Рим — Флоренция — Венеция — Милан за девять суток. Калейдоскоп и круговращение. Советский турист — самый выносливый в мире.

Италия неописуема и не осмысливаема. Не в восторженном смысле — знаете, что я человек не восторженный. Неописуема потому, что в основном нас водили по музеям и зданиям, а живопись и архитектура, да и природа, не излагаются словесно. Некогда я был в Канаде и изложил свои впечатления письменно, но там это удалось, потому что предметом описания была современная и малознакомая страна. А тут общеизвестная классика. Ну что добавочно нового скажешь о Рафаэле и Тициане?

Не осмысливаемая потому, что при беглом беге подхватываешь только беглые обрывки впечатлений. Обдумывать было некогда, изучить — тем более. Может быть, позже когда-нибудь появятся не мысли об Италии, а мысли по поводу Италии. Когда появятся, тогда и вставлю.

Снова (вторично) поздравляю Вас с толстой солидной книжкой^50 и с мгновенно вышедшей сверхсолидной рецензией в «Правде»51. Какое впечатление она произвела в сибирских редакциях? Удалось ли Вам зазнаться?

Теперь самая трудная часть письма. Вы делаете ее трудной, ужасно преувеличивая значение моего мнения. А сборник уже оценен «Правдой».

Больше всего мне понравился рассказ о йети (странно?), после него «Сирены Летящей». Почему о йети? — я сам себя спрашивал. Думаю, что именно этот рассказ достоин Прашкевича, выражает его неповторимую интонацию. Если я правильно понимаю, Прашкевич чувствителен и зорок. Он видел горы, зорко подметил детали — это все есть в рассказе о Гималаях. И есть доброта неравнодушного человека. Рассказы на чужом материале мешают автору проявить зоркость, рассказы о всяких шпионах мешают проявить человечные чувства.

Как-то у Вас так получается: отдельно произведения о живых людях, но без сюжета и интриги, отдельно рассказы с сюжетом и интригой, но без живых людей. Сейчас мне думается (не сразу пришло в голову), что скелет Вашего успеха в том, чтобы взять людей Огненного кольца, столяров, геологов и путешествующих в шляпе, и кинуть их в фантастику, не обязательно космическую^52. Именно с этого начали подъем Стругацкие, когда Борис отправил своих сослуживцев, а Аркадий — своих собутыльников в «Страну багровых туч». (Перечитайте.) А секрет их дальнейшего продолжительного успеха в том, что перед этими сослуживцами и собутыльниками были поставлены мировые проблемы.

Не помню, писал ли я подобное в прежних письмах, но сейчас мне кажется, что я советую Вам нечто дельное. Хотя нет ничего наивнее советов взрослому автору.

Получили ли Вы мою книгу? Я посылал ее по старому адресу в конце августа.

Сейчас сижу над романом для «Молодой гвардии». Срок уже приближается, но логике вопреки я еду еще и в Пицунду.

Ужасно суетливый получился год. Честное слово, я не хотел такой суеты. С самыми лучшими пожеланиями. Привет Лиде. И дочке.

Г. Гуревич.

(От В. А. Прокофьева)

Москва, 7 сентября 1979.

Уважаемый товарищ Прашкевич! Мне хочется начать рецензию с перефраза Вашего же предисловия. Вы говорите, что «легче всего проставить название, гораздо труднее определить жанр». Но жанр вы уже определили — гротескная повесть. И это оказалось не так уж трудно, тем более что «Размышления о гротеске» Иштвана Эркеня послужили Вам неким оправданием перед читателем. Гротеску на все наплевать, утверждает Эркень, а вслед за ним и Вы. С этим трудно согласиться. Во всяком случае, я не знаю ни одного «гротескного» произведения, автору которого было бы «наплевать» на содержание своей вещи. Прочитав же «Каникулы 1971 года», я так и не понял, какую цель Вы ставили перед собой, работая над повестью? Что это? Скрытая за буффонадой ирония или просто «проба пера» ради забавы? А между тем без такого ответа трудно решить судьбу Вашей рукописи.

Я все же думаю, что повесть написана была не ради графоманского удовольствия. И сколько бы Вы ни открещивались от прототипов героев повести, наверное, кое-какие факты, штрихи портретов, бытовые детали списаны Вами с натуры. Если это так, то картина жизни далеких Курильских островов, нравы их постоянных обитателей и «сезонников» — у Вас довольно мрачные. И как бы Вы ни сдабривали эти неприглядные штрихи хорошей дозой юмора, они все равно видны и заставляют задуматься.

Действительно, получается, что Курильские острова заселены в основном пьяницами, распутными бабами, лжеучеными, идиотами-киношниками и халтурщиками-скульпторами. Может быть, на островах и живут нормальные люди, но Вы заблаговременно отправили их в океан ловить рыбу, иначе они будут мешать «гротеску». Чтобы ваша повесть не выглядела как поклеп, злая клевета, Вы прибегаете к буффонаде. Обычно буффонада должна вызывать смех, но, право, читая повесть, я не смеялся, а злился на автора. Согласитесь, что нет ничего смешного в описаниях: «…идя в туалет, расстегиваться начинал уже в коридоре». Или: «…у моей знакомой жил пингвин, она его с мужем путала». Я не ханжа, но такой натурализм — это уже просто отсутствие вкуса.

Но давайте предположим, что повесть Ваша сочтена рецензентом произведением художественным, — как ее публиковать и для чего? Вы ведь прислали ее в центральное молодежное издательство, видимо, адресуя ее молодому читателю. Не думаю, чтобы работники этого издательства нашли в Вашей повести что-то воспитательное или познавательное. Повесть написана телеграфно и очень неряшливо. Некоторые ее фразы просто нечитаемы. «Деревянные дома, цунами-лестницы, фонари — молчали». Как понять, «цунами-лестницы»? То ли это специально построенные лестницы, по которым спасаются во время цунами, то ли это некий образ, но тогда он совсем непонятен. «Молчаливые дома» — куда ни шло, но молчащие фонари — это уже совсем никуда не годно. Гротеск, конечно, включает в себя и изображение людей в «уродливо-карикатурном» виде, но если Вы уродуете содержание книги о Робинзоне Крузо, то это еще не дает Вам права писать такими фразами-уродцами: «Его лоб, широкий как у чашника, правда, мог вызвать восхищение, а сам он умел быть и важным, и энергичным, и умел этим заразить каждого. Спутники его любили поесть, но в меру, поговорить об искусстве, но сверх меры». Или: «Я слушал хор звезд, слушал дыхание Никисора и Потапа, слушал падение листьев на рыжую траву, и жгучие слезы любви ко всему этому рождались во мне, и жгли глаза и горло». Гротеск требует хотя бы элементарной логики, иначе это будет просто бессмысленный набор слов. Я вовсе не противник гротеска, буффонады, к сожалению, в нашей литературе они редкие явления. Но буфф ради буффа, зубоскальство ради красного словца… Нет, такое я не могу рекомендовать издательству.

А ведь Вы могли бы написать подлинно сатирическое, острое произведение, и адрес его был бы хорошо известен, и сарказм бил бы в цель, и даже «натурализмы» были бы уместны, для этого Вам нужно было только задаться вопросом: какая идея лежит в основе, для чего все это пишется? Подумайте над этим. Желаю успеха.

С уважением, член Союза СП В. Прокофьев^53.

(От В. А. Прокофьева)

Москва, 16 сентября 1979.

Уважаемый Геннадий Мартович! Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» в лице Г. Рой передало мне на официальную рецензию Вашу повесть «Каникулы 1971 года», и официально я Вас хорошенько отругал. Право, жалко и времени, и сил, и «мозговой эквилибристики», потраченных Вами на эту «гротескную» повесть. В официальной рецензии я подробно изложил причины, по которым Ваша повесть (в том виде, в каком она пребывает ныне) не может быть напечатана. И уверяю Вас, это не просто мое личное мнение, а знание тех требований, кои предъявляются издательством. Я сам был редактором в этом издательстве, более десятка лет состою в рецензентах, ну и многажды там издавался.

Если бы Вы были бесталанны, то и шут с ним — с временем и силами: графомания — болезнь неизлечимая. Но ведь у Вас есть искра божья, Вы умеете видеть главное, умеете главное показать. Сужу по рукописи. И лепить характеры Вы тоже умеете. Так зачем же Вы сами это умение отправляете в корзину? Так и подмывает по-старчески побрюзжать, де, мол, вот молодость — не знает, куда девать силы и дни. А ведь Вы уже издавались, значит, Вам нет необходимости снова и снова делать «пробу пера». Пора писать! Писать и писать! Но не для собственной потехи, не в стол и даже не для будущего.

Если вернуться к рукописи, право, из нее может получиться неплохая юмористическая повесть. И переделать рукопись не так уж трудно. Мне вспоминаются юмористические повести и рассказы Санина^54 (вероятно, Вы читали их). Санин пишет на грани гротеска, но при этом ничего не выдумывает. Он, скорее, очеркист, документалист. У Вас могло получиться ничуть не хуже. Вы же знакомы с Курилами, с их бытом, экзотикой, людьми. Это же благодатнейший материал, почти целина. Вот и поднимите этот материал — как юморист или даже как сатирик. Уверяю Вас, в новой повести найдется место и вашему шефу, и скульптору, и другим персонажам. Но все они только тогда встанут во весь рост, когда рядом окажутся люди иного плана. Уверяю Вас, что такая повесть, повесть, несущая познавательные элементы и в то же время веселая, сочная, — всегда найдет издателя.

Я уверен, Вы вернетесь к повести. Я уверен, мы еще увидим ее напечатанной. Всего, всего Вам доброго.

Ваш В. А. Прокофьев.

(От Валентина Катаева)

Москва, 1978.

Уважаемый Геннадий. Книжку Вашу получил. За надпись благодарю. Я прочел ее с большим удовольствием, временами восхищаясь Вашим изобразительским талантом^55. Вашу книгу можно поставить в один ряд с хорошими американскими писателями. Не знаю — комплимент ли это, но я люблю современную американскую прозу. Вы — хороший писатель-прозаик, и я желаю Вам всяческих успехов.

Валентин Катаев^56.

P. S. И юмор у Вас отличный.

(От Юлиана Семенова)

Москва, октябрь 1978.

Дорогой Геннадий! Вот Вам рекомендация в Союз^57. Я говорил, кстати, много о Вас с гл. редактором «Сиб. огней» — свяжитесь с ним.

Рецензию на Вас писать не просто — это надо сделать как-то по-особому, не оценочно — ждите. Сделаю. Не считайте при этом, что рецензия решает все: суета сует и всяческая суета. Главное, чтобы книгу брали в библиотеке. Искать ключи в Госкомиздат не надо — суетливо это. Поступим иначе. Пришлите официально в СП РСФСР на имя Ю. В. Бондарева и мое (как председателя Комиссии) письмо, рукопись и рецензию Дугинца^58. Попросите Бондарева, как мэтра, и меня, как маленько понимающего жанр, разобраться в этом деле и заслушать мнение литератора Дугинца, выступающего главным ценителем жанра. Сделайте это немедленно, ибо 20 ноября я уезжаю.

Вкалывать! За одного битого дают 167542987 небитых! Ощущайте продольные мышцы спины! Бегайте по утрам! Занимайтесь спортом! Смотрите на себя со стороны и радуйтесь этой возможности! Злитесь! «И это пройдет». Однако, нет большей радости в жизни, чем жизнь! Пишите. Если не отвечаю — значит, нет меня. Жму руку.

Юлиан Семенов^59.

(От Зиновия Юрьева)

Москва, 5 декабря 1978.

Дорогой Геннадий! Меня очень долго не было в Москве, почти два месяца. А когда приехал и начал разбирать бумаги, нашел Ваше письмо, но без журнала. В семье моей царит такой же бардак, как и везде, и так я и не нашел, кто же взял журнал^60. Старший сын признался, что он прочел про геологов, но больше ничего сообщить мне не смог.

Поэтому я пока воспринимаю Вас как человека, очень здорово написавшего про заграницу, но мы-то с Вами знаем, что в душе нам всегда хотелось писать о нас самих, а не о всяких там Джонах.

Я написал «здорово» не из вежливости. В отличие от подавляющего большинства нашего брата, Вы действительно обладаете даром слова, вкусом, т. е. талантом, хотя для успехов в советской литературе это качество вовсе не обязательно, а иногда даже мешает.

Еще раз прошу прощения, сообщите мне хоть в письме — что Вы мне присылали, я найду в библиотеке. Вы мне очень симпатичны и как человек и писатель, и мне не хотелось бы, чтобы Вы приняли меня за эдакого мэтра, не удостаивающего вниманием коллегу. Бог свидетель, я не такой.

Искренне Ваш Зиновий Юрьев^61.

(От Александра Казанцева)

Москва, 1978, телеграмма.

Срочно пришлите снежное утро я видел снежного человека^62 на суше и на море привет казанцев^63.

(От Зиновия Юрьева)

Москва, 23 января 1979.

Дорогой Гена! Только что кончил читать «Огненное Кольцо». На этот раз никаких поучений, никаких претензий. И самое главное — моментами Вы каким-то таинственным образом достигаете зыбкого и неясного волшебства, какое отличает только немногих избранных. Дай бог и дальше Вам плыть в этом направлении. Если будете в Москве и не позвоните — порываю все отношения. Серьезно — обижусь.

Искренне Ваш Зиновий Юрьев.

(От Зиновия Юрьева)

11 июня 1979.

Дорогой Гена! Только что получил твое письмо, за которое благодарен, и тут же устанавливаю личный рекорд скорости ответа — 15 минут спустя после вскрытия конверта.

Весной я пробыл полтора месяца в доме творчества в Ялте, и буквально на следующий день после приезда мне было неудобно снова сматываться из редакции, тем более что мой коллега был болен. Поэтому-то я и не смог приехать в Новосибирск^64. С божьей помощью я надеюсь наверстать упущенное и увидеться с тобой. Может быть, ты соберешься в Москву, может, я — в Новосибирск.

Рад, что ты вовсю пишешь. Я глубоко уверен, что твой стиль, воплощенный для меня в «Каникулах», в высшей степени незауряден и приведет тебя к множеству успехов. До сих пор я под впечатлением этой прелестной, порой волшебной смеси шутки и грусти, эксцентрических и вместе с тем бесконечно симпатичных людей.

Все будет хорошо, немножко терпения.

И с приемом в СП будет хорошо^65. Просто писательские сонные бонзы с летним теплом и вовсе прекращают какую-либо деятельность, кроме личного обогащения и интриг.

Написал я повесть. Друзья, которые прочли, говорят, что это лучшая моя вещь и, соответственно, имеющая минимальные шансы на опубликование. Говорят, я никого не обману, и суть ее — вопль и необходимость какого-то бога — слышен слишком отчетливо. Ну да бог с ним, посмотрим.

Искренне твой — Зиновий.

(От Бориса Стругацкого)

22 июля 1979.

Дорогой Гена! Наконец-то я имею возможность подарить Вам нашу книжку^66. Очень приятное издание, очень славные иллюстрации Мигунова, особенно — к «Парню».

Что касается отрывка для «Собеседника», то я совсем уже вознамерился прислать Вам кусок из «Жука» — 17 страниц, вполне удобочитаемых и в то же время не выдающих никаких сюжетных тайн, — как вдруг выяснилось, что «Жука» берет «Знание — сила» и начнет его печатать с девятого нумера этого года. Вопрос: не помешает ли одно другому? Если нет, то я, разумеется, вышлю Вам упомянутые страницы. А если да? Просто и не знаю, что тогда делать. Не из «Лебедей»67 же Вам отрывок давать… «Град обреченный» все еще пребывает в черновиках, да и трудненько оттуда было бы что-нибудь выбрать… Просто не знаю. Придумайте что-нибудь.

Ваш — Б. Стругацкий^68.

(От Бориса Стругацкого)

Ленинград, 24 января 1979.

Дорогой Гена! Спасибо за «Только человека». Ей-богу, славная получилась повестуха, и у нас тут возникло даже предложение именно ее сунуть в сборник. Вы не возражаете? Во-первых, она заметно компактнее^69 — что существенно. Во-вторых, лично мне она показалась гораздо более энергичной и острой. Конечно, решать, скорее всего, будем не мы, а редактор, но мы все-таки предпочли бы отстаивать именно ее.

В ближайшее время Ж. Браун должна предоставить в Лендетгиз полсборника под заявку, чтобы заключить договор на составительство. Вообще-то все было для этого готово (с нашей стороны) еще в декабре, но в Детгизе сейчас происходят внутренние катаклизмы, меняется начальство, и Ж. Браун выжидает наиболее благоприятного момента.

Теперь по поводу Б.70 Произошло то, чего и следовало ожидать: терпение у людей лопнуло, вызвали его на бюро секции и прямо спросили — в чем дело? какие у вас претензии к бюро? Выяснилось, что у него претензий нет, и тогда мы высказали ему свои. Получилась внушительная в своей мерзости картинка, этакая мозаика из дерьма разных сортов. Тут было и распространение порочащих слухов (в том числе такой перл: Брандис и Стругацкий устроили в секции сионистский заговор), и использование служебного положения (проталкивал свои рукописи то как староста семинара, то как секретарь секции), чистая хлестаковщина (выдавал себя за члена СП, объявлял, что он «уполномоченный секции по связи с прессой» и т. д.) и просто жульничество (скажем, приехал в город Н, явился к издателю Икс, поставил перед ним две бутылки напитка Дж и выложил свою рукопись: «Вам привет от вашего друга, ленинградского писателя Зэт, который всячески рекомендует вам это вот мою рукопись». Издатель Икс, спустя время тэ, шлет Зэту возмущенное письмо: «Что за дерьмо ты мне рекомендуешь, да еще таким предосудительным образом?» Писатель Зэт, ужасно разозлившись, бегает по Дому писателей и орет про жуликов и авантюристов)… Словом, выложили ему все. Половины его подвигов я, оказывается, не знал даже. Он, разумеется, брыкался и от всего открещивался, но потом признал, что много болтал, что мог создать у собеседников неверное представление, что с джином допустил перехлест и т. д. Бюро его предупредило и в качестве наказания лишило на год права выступать перед читателями. Все бы на этом закончилось, но тут эта идиотка Л.71 (у которой у самой рыльце в пушку: по части распространения слухов и сплетен она любому Б. даст сто очков вперед), так вот эта дура принялась всем звонить, что Б. травят. Делом заинтересовались высокие инстанции, и теперь я за Б. гроша ломаного не дам, потому что крепнет общее мнение, что такого авантюриста надо отовсюду гнать в шею, — так, во всяком случае, высказывались отдельные члены секретариата. Такие вот дела. Гадко. Поразительная все-таки гнусь эта парочка! Вот что делает с людьми слишком ранняя профессионализация — я имею в виду писателей, разумеется.

Говорят, Вы скоро станете полноправным членом СП? Поздравляю от души! По-моему, Вы вполне достойны — во всех отношениях.

Жму руку, Ваш — Б. Стругацкий

(От Бориса Стругацкого)

28 января 1980.

Дорогой Гена! Разумеется, присылайте Вашего «Каина»72, когда Вам будет удобно. И я прочту, и ребятам нашим (коих мнение Вам интересно) дам прочесть. И можно будет обсуждение устроить по всей форме, если захотите. Уверен априори, что повесть обсуждения достойна.

Завидую Вашим метаниям. Честное слово! На меня 79-й нагнал оцепенение, из которого никак не могу выйти. Ничего не хочется делать, все валится из рук, даже любимая моя математика не помогает. А метания — это прекрасно! И неудовлетворенность — тоже прекрасно! Это значит — что-то будет, что-то получится, что-то появится, чего не было раньше. Так что мечитесь дальше — успокоиться еще успеете, это я Вам гарантирую.

Дела наши ленинградские скорее унылы. Семинарский сборник притормаживают всеми средствами. На Москву же надежды плохи.

На семинаре кончаем конкурс сказки. Еще одно заседание на эту тему и — конец. Результаты оказались не так уж и плохи, хотя тайная моя надежда набрать материал на сказочный сборник не оправдалась-таки, нет, не оправдалась. Итог: три добротные хорошие сказки, да парочка милых сказочек на страничку, да еще одно очень неплохое сочинение, но, к сожалению, не сказочное, а скорее сюрреалистическое, и потому непечатное. А все прочее — барахло. С одной стороны, вроде бы и неплохой результат — 5 : 21, сами понимаете, процент качества вполне достойный, а с другой… Ладно, следующий конкурс будет: спейс-опера — сюжет, забой, пальба, тайны, приключения. Посмотрим.

Жму руку, Ваш — Б. Стругацкий.

(От Бориса Стругацкого)

11 июля 1980.

Дорогой Гена! Получил Ваше письмо и сразу же отвечаю. Спасибо за разнообразную и, в общем-то, приятную информацию. Со своей стороны, могу сообщить, что сборник Стругацких «Неназначенные встречи» вышел-таки, невзирая ни на какие происки недругов. Пока у меня только один экземпляр, а как только будет больше, немедленно вышлю Вам. Сборник красиво издан, выглядит вполне солидно, вызывает у меня злорадно-мстительные чувства («наша взяла!»), но читать его мне категорически не хочется — тошнит. Цена победы — наверное, любой.

В Лендетгизе свалили наконец директора. Теперь все прижали уши, ждут, кого назначат. Слухи ходят стадами, а толком никто ничего не знает. У меня же в мозгу крутятся непрестанно бессмертные строчки из Михаила Евграфовича: «Предшествовавший начальник дал вам язвы, аз же дам ти скорпионы!» Судьба сборника молодых решится, надо думать, новым директором. Пока же перспективы не ясны.

На семинаре, как Вы, вероятно, помните, был объявлен в прошлом году новый конкурс на остросюжетное произведение под девизом «Приключение с продолжением». Как я и опасался, задание оказалось семинару не по зубам. Ни одного стоящего произведения до сих пор не подано. Завязли, завязли семинаристы в дебрях психологии, социологии, философии и пр. Сюжет им не по зубам-с! А без сюжета — какая может быть фантастика? Правда, кое-кто грозится, что все, мол, впереди, мы еще покажем!.. Что ж, дай бог…

Мы с Аркадием все ходим около новой повести. Она возвышается над нами как гора дьявольски неприступного и неприветливого вида. А лезть надо!

Желаю и Вам того же, Ваш — Б. Стругацкий.

(От Аркадия Стругацкого)

Москва, 19 декабря 1979.

Милый, дорогой Гена! Примите мои самые искренние соболезнования. Насчет вины — это я понимаю, мучаюсь тоже: три месяца назад умерла наша мама. Мучаюсь, как и Вы, как любой. Однако и наш последний путь неотвратим, а мой, например, и совсем не за горами…

Ладно, не будем об этом. Прошу прощения, что долго не отвечал Вам, в Москве идет глухая, но очень активная драка за фантастику. Думал написать Вам, когда хоть что-нибудь прояснится, но положение остается напряженным и бог знает, когда выяснится, а тут подоспело Ваше новое письмо с бандеролью. Бандероль немедленно забрала себе Бела Григорьевна Клюева, так что я даже не знаю, что у Вас там, а письмо я от нее спрятал. (Случилось так, что мы с Клюевой принимали одну переводчицу из США, а потом приехали ко мне — она очень любит мою жену, — а тут Ваша бандероль, она и впилась…)

О «Соавторе». Мне эта вещь очень понравилась, хоть и грешит она, на мой взгляд, некоторыми элементами штампа — в тех ее местах, где идет речь о появлении (вернее, проявлении) Чужого. Не по сути диалогов героя с Чужим (они очень интересны), а именно по атрибутике. Ну да это мелочи. Я взял эту повесть в сборник для «Московского рабочего». Но здесь обнаружилась беда: это издательство категорически не публикует иногородних, оно вообще подчиняется не Госкомиздату, а горкому партии. Если удастся отстоять в сборнике рубрику «Гости Москвы», то она там пойдет. Если же нет, тогда «Соавтор» будет включен в сборник «Молодой гвардии», за который мы начинаем битву.

Книгу, которую Вы прислали^73, читал раньше, за что и полюбил и оценил Вас впервые. Сердечно рад иметь ее в своей библиотеке.

Письмо это посылаю вместе с нашей книгой, хотя говорят, что на почте книги ужасно воруют. Но раз Ваша дошла, так и наша должна дойти.

Жму Вам крепко руку, искренне Ваш — А. Стругацкий^74.

(От Аркадия Стругацкого)

15 мая 1980.

Милый Геннадий! Получил Ваше письмо. Ну что тут скажешь? Выругался матерно (шепотом), облегчил душу, а толку никакого. Все скверно. Все благие порывы и начинания нашего Совета очевидно пошли прахом из-за нерешительности или напуганности С. Абрамова. Ваши известия об ударе из Роскомиздата — только завершающий штрих отвратной картины, как говорилось в старых романах.

Создавали сеть периферийных ежегодников фантастики, клялись, хвастались, истратили уймищу денег на командировки. Было? Было. А вышел пшик. Издатели объявили, что ничем подобным заниматься не будут, если им не выделят специально для этого бумагу. Ладно. Хлопотали о включении в приемную комиссию Стругацкого, дабы не повторилась позорная история с Прашкевичем. Клялись, хвастались, добились. Было? Было. А в результате приказа о включении Стругацкого в комиссию так и не случилось, и вот на днях зарубили еще одного фантаста из Сибири (не помню, как его зовут). Ладно. Планировали ежегодный конкурс для молодых, закрытый, под девизами, с председателем жюри Стругацким. Грозились, хвастались, восхищались. Было? Было. А в результате создали ежегодный конкурс ОПУБЛИКОВАННЫХ произведений (т. е. для награждения самих себя) с Михаилом Алексеевым в качестве председателя жюри. Ладно. Договорились о том, что в Роскомиздате рецензировать писателей-фантастов будут не проходимцы, а члены Совета по списку. Клялись, хвастались, добились. А в результате Прашкевича опять забили по горло в землю. Ладно. Взялись заставить изд-во «Советский писатель» издавать фантастику, договорились, обещались, хвастались. Было? Было. А в результате «Советский писатель», придравшись к юридическому пустяку, расторгнул договор со Стругацкими с вычетом у них аванса и одобрения (4,5 тыс. руб.), а сборник Шалимова, где уж юридических крючков не оказалось, загнали на рецензию в Академию наук…

Вот так-то, Геннадий.

Клятвы и хвастовство Абрамова, уверявшего, что ему все это провернуть — раз плюнуть, обошлись нам дорого. Да и я-то, дурак, поверил ему, а надо было самому все это делать. Хотя, с другой стороны, председатель Совета ведь он, и очень ревнивый к своему высокому званию, меня ни к чему не подпускал… А, ну его к такой-то матери.

Мы с братом сейчас плюнули на все. Занимаемся помаленьку кино, да я перевожу более или менее усердно, как и Вы. Тем и живем. Теперь так.

Разумеется, Беркова и не подумала спросить у меня Вашего «Соавтора». Так я передал его для очередного НФ Славе Рыбакову. Может быть, хоть там что-то получится. Такие дела.

Остаюсь всегда Ваш А. Стругацкий.

(От Аркадия Стругацкого)

31 марта 1981.

Дорогой Гена! Письмо получил. Очень сожалею, что так вышло с «Собеседником», но вот Ковальчук утверждает, что, потеряв это издание, фантастика приобретает ежегодник специальный, вроде «Мира приключений». Не знаю, насколько это правда.

Книга, конечно, для тебя есть, но посылать я ее не решусь: было уже несколько случаев, когда мои книги просто не доходили, и меня строго предупредили на этот счет — один знакомый почтарь, между прочим.

Борис, кажется, оправился от инфаркта, сегодня должен был отбыть из больницы в санаторий, еще месяц — и, возможно, начнем снова встречаться для работы. Хотя где встречаться… живу вчетвером с малышом в двухкомнатной, сам понимаешь, каково это. Но бог милостив, что-нибудь придумаем. Главное, оба мы с Борисом уже старые больные клячи, в Доме творчества работать боязно — без жены, чтобы присматривала за здоровьем, насчет возможных приступов и т. д.

Рад, что у тебя хорошо с изданиями. Это все-таки самое главное сейчас.

Так я и не понял, что с твоими приемными делами. Чем кончилось, на чем сердце успокоилось? Какие перспективы?

Обнимаю, твой — А. Стругацкий

(От Аркадия Стругацкого)

23 декабря 1982.

Дорогой Геннадий! Получил твое теплое письмо. Рад, что у тебя все идет хорошо, что пишешь и издаешься, и что энергией полон, и вообще живешь на полную катушку. Слушай, никак не пойму, приняли тебя в наш растреклятый СП или нет? Справлялся — никто ничего определенного не говорит. Сообщи, пожалуйста.

А у меня, брат, дела плохи. Живу от одного сердечного приступа до другого. С Гуревичем все не могу встретиться, а очень надо, а тут еще хорошо бы у него и книгу твою взять, и рукопись.

Что касается «Отеля…», то посылать не буду, на почте все пропадает, буду ждать, когда приедешь, либо передам с оказией.

Наилучшие пожелания Вам с Лидой в новом году от нас с Леной и Машей, и с внуком нашим тож, будь счастлив, А. Стругацкий.

(От Евгения Брандиса)

Комарово, 20 марта 1982.

Дорогой Гена! Поздравляю от всего сердца. Только что вернулся из Москвы — узнал, что Вы стали полноправный член СП, узнал и взволновался. Для меня это праздник, как и для Вас. Сказали две москвички, любящие Вас писдамы, что Сережа Абрамов сражался как лев и добился справедливости. Одновременно провели в Союз и Олю Ларионову. Все же фантастика наша понемножку пробивается, хотя, к Вашей чести, она лишь часть Вашей огромной работы^75. Пробивается, несмотря на абсолютную бесплодность состоявшегося в начале этого месяца пленарного заседания Совета. Парнов и Кулешов сделали все, чтобы разговор о фантастике на пленуме, посвященном фантастике, свести на нет. Да бог с ними. Будем жить и работать, пока живем.

Обнимаю Вас и целую. Ваш — Е. Брандис^76.

(От Евгения Войскунского)

Москва, 12 мая 1982.

Дорогой Гена! Спасибо за теплое поздравление, за добрые слова. При всем том, что жизнь я прожил (60 лет — не шутка!) очень нелегкую (война, блокада…) — я благодарен судьбе за то, что она подарила мне большой кусок жизни после войны и еще за то, что всегда были рядом хорошие люди, друзья. К ним я и Вас причисляю по причине душевного расположения и симпатии.

Геночка, сердечно поздравляю Вас с членством в СП^77. Писатель Вы уже давно со своей темой, своим стилем, но официальное признание — вещь очень значительная. Убежден, что Вы напишете еще много хороших книг, и не только напишете, но и издадите, а это, по-моему, еще труднее. Я в прошлом году закончил большой роман «Кронштадт» — о войне, голоде и любви. Были хорошие рецензии, было превосходное заключение, роман вставлен в план редподготовки 83 г., но нет никакой гарантии, что он выйдет в 84 г. Договор не заключают. Теперь у нас договор заключают только после того, как рукопись утверждается в издательском плане. Редподготовка — не в счет. Ну и ну! А теснота в изд. планах с каждым годом возрастает.

Все же я надеюсь, что этот роман, над которым работал много лет, выйдет. Вот тогда и подарю Вам с удовольствием. А сейчас — ей-богу! — нечего дарить, все прежние книги у меня по 1 экз. Не взыщите.

Обнимаю Вас дружески. Привет от моей жены.

Ваш Е. Войскунский^78.

(От Дмитрия Биленкина)

Москва, 1 июня 1982.

Дорогой Гена! Когда я переходил на так называемую «творческую работу», то из приятелей, давно вступивших на этот неверный путь, поддержал и одобрил лишь один, прочие смотрели соболезнующе. Есть отчего! Во-первых, проблема куска хлеба с маслом: положение с изданием книг, пожалуй, никогда не было таким скверным. Во-вторых, проблема самодисциплины, тут либо коммунистическое отношение к труду, либо крах. В-третьих, домашние привыкают смотреть на тебя как на незанятого человека, на которого можно и нужно взваливать все большую меру домашних тягот. Тем не менее я лично о своем решении не жалею, хотя с деньгами, конечно, стало похуже (вторую проблему я решил раньше, третью — по ходу дела). Это притом, что существенного выигрыша времени я не получил, так как изначально добился в журнале^79 свободного распорядка и приезжал в редакцию лишь после обеда на два-три часа. Но нагрузка, особенно нервная, поуменьшилась, и работа стала продуктивней.

Думаю, что ты поступишь правильно, ибо работать ты умеешь, а деньги уж как-нибудь заработаешь, фокусироваться же необходимо!

У меня все то же: два новых сборника в издательствах, благоприятные рецензии и редакторские уверения, что издадим… году в 1985-м. Или 1986-м. Правда, вскоре должна выйти книга нефантастическая, нечто вроде философского эссе для детей. Да и в болгарском сборнике мы, надо думать, встретимся^80. Еще авторские книги ждут в Болгарии, ФРГ, Франции. Но это, увы, плохо компенсирует малоперспективность положения дел в родных издательствах. Такие вот дела. Всего доброго.

Д. Биленкин^81.

(От Бориса Штерна)

Киев, 15 сентября 1982.

Мартович, дорогой! Рассказ посвящается тебе^82. Почему — сам увидишь. Рассказ, кажется, не очень плохой. Хуже, чем «Чья планета?», но лучше, чем «Дело — табак». Я буду потихоньку продолжать эту серию об инспекторе Бел Аморе и роботе Стабилизаторе. Так… по рассказу в год… может, и насобираются через десять лет на книжку «Приключения майора Бел Амора».

Я отошлю его в «Химию и жизнь», они вроде не прочь меня печатать.

Генка, сейчас толком попытаюсь ответить на один из пунктов твоего августовского письма. Я все твои вещи читал с удовольствием. Моя беда, что я помешан на отделке (это у меня от мнительности), и так как литературная отделка — мой конек, и я на этом набил руку, то я вечно в лит. разговорах на это и напираю. То есть плаваю там, где знаю, что не утону. (Но это не мания редактора править. Это все же другое, писательское.) Ты — писатель. Тут никаких эпитетов не нужно. Сам ведь знаешь, есть члены СП, а среди них, наверное, всего треть писателей, остальные просто члены. Так вот, ты — писатель. Такая, в общем, чепуха. Писатель сразу виден по тексту. Сразу. Пусть он будет самым последним из чукчей. Пусть правильно или неправильно расставляет слова, пусть его вкус подводит — главное, чтобы текст был живой. Значит, и человек живой, а не г… А с живым человеком всегда можно поговорить и договориться. А если и не договориться по крайней отдаленности вкусов и характеров, то хоть разойтись уважая друг друга. Теперь шутка: если даже писатели подерутся, в этом тоже своя прелесть. Толстой и Тургенев — жаль, что дело не дошло до дуэли; единственный, кажется, был бы пример в истории, как стрелялись два больших писателя. Ах, как жаль! Вот где пришлось бы потомкам разбираться! А что Пушкин и Дантес или Лермонтов с Мартыновым? Тут и разбираться не надо, кто прав, кто виноват. Пушкин с Лермонтовым правы, и весь ответ. Потому что они были писателями, а Дантес и Мартынов всего лишь членами СП (стишки кропали, наверное). Вот!

Где взять большой конверт, чтобы выслать тебе рассказ?

Гена, не вычеркивай имени лесника из рассказа^83. «Мартович» — хорошее и редкое имя для фантастического рассказа (сам знаешь, как трудно в нашем жанре с именами). У меня для него еще найдутся приключения вместе с майором Бел Амором.

На следующую страницу не перехожу. Доволен, как слон. Давно не писал рассказов, все над повестью. Черт с ней, подождет.

Лиде привет! Всем приветы! Всегда твой Б. Штерн^84.

(От Дмитрия Биленкина)

Москва, 29 марта 1983.

Дорогой Гена! У вас зима, а у нас почти лето — в воскресенье термометр дотянул до восемнадцати, и это притом, что в лесу везде еще снег; сочетание необычное, все какие-то смурные, да еще кругом грипп. И, точно, нет гордости за восьмидесятые, из преддверья двадцать первого века шестидесятые кажутся золотистыми, не чета нынешним. Тянет на пришельцев, вообще настроение конца века серое. (Один редактор год назад сказал исторический афоризм: «Главное в наши дни — это сохранить равнодушие»; прелестно, а?)

Тебе не кажется, что замысел «Ваньки-встаньки»85 чем-то созвучен времени? Во всяком случае это благодатная тема, с интересом буду ждать воплощения.

Эволюция к литературной простоте, пожалуй, вещь типичная (как это там у Пастернака?). Плохо лишь то, что одновременно снижается скорость писания; когда-то и семь страниц за день мог спокойно, а сейчас если две, то уже хорошо! У тебя нет пока этого? Впрочем, Булычев^86, кажется, и сейчас способен отгрохать пол-листа за смену. Утешает лишь то, что Боборыкин, вроде бы, мог еще больше. Или это вообще не показатель?

А издательство, конечно, нужно оставить, если оно уже в тягость.

Я задумывался над тем, что производит писатель. Если коротко, то, по-моему, он создает миры, которые принято называть художественными. Они существуют в ноосфере, являются модельными построениями жизни, но обладают огромной автономностью и ведут себя чертовски своеобразно. В некотором смысле, как подлинные миры, подчас даже более реальные для нас, чем… Да вот хотя бы можно спросить любого: кого мы знаем и представляем лучше, кто для нас более реален — Гамлет или Шекспир, Дон-Кихот или Сервантес, Робинзон Крузо или Дефо? После такого вопроса обычно начинают чесать в затылке. И не мистика ли, что мистер Шерлок Холмс получает в наши дни больше писем, чем мы с тобой оба вместе взятые? Короче говоря, существуют чудеса природы и техники, но, дорогие друзья, не будем забывать о литературе! Не будем, ибо существование того же Шерлока Холмса представляется мне проблемой более интересной, чем загадка каких-нибудь черных дыр. И проклятущий вопрос: а я-то создаю художественные миры? Вот выбрали мы себе профессию…

Д. Биленкин.

(От Бориса Штерна)

Киев, 23 ноября 1983.

Мартович! Получил твое письмо и дней на пять впал в такую депрессию… не знаю что. Ты теперь свободен. Свобода, она — свобода. В принципе, тебе давно пора было бы перейти на вольные хлеба, но у тебя это какой-то не такой переход. Ясно же, что так просто книги под нож не идут и с работы не вылетают из-за одного росчерка Пастухова^87; тебя долго травили, и ясно, что сейчас на свободе тебя ничего хорошего не ждет.

Черт возьми, какой-то детский лепет…

Нужны союзники. Сейчас ты увидишь, кто был кем и кто есть ху.

Обещаю, что напишу рассказ или главу о том, как книга пошла под нож. Как можно веселее, чтобы слезы полились.

Генка, достоинство и твердая воля! Ты должен подняться во что бы то ни стало! Тебя сейчас начнут «не печатать». Крепись, старик! Может быть, я излишне паникую? Тебе лучше знать. Удар сильный, но ты должен отдышаться и встать. Ради самого себя, семьи, немногих друзей… и для врагов тоже. Они зеленые? Бить их, пока не покраснеют.

Гена, если все же будет возможность достать хоть один экземпляр зарубленной книги… хоть один — для меня… Где этот заплесневелый склад? Поставить кладовщику или дворнику поллитру, поговорить «так и так», и он за милую душу отдаст пачку-вторую, чтоб можно было унести в двух руках. Нет, это в самом деле выполнимо, если только знать, где «Краббен» находится, — естественно, должен это сделать не ты, а кто-то другой — надежный друг. (Если книги вернулись в типографию, тогда конец; а если они и в самом деле на каком-то книжном складе?)

Берковой я напомню про ее обещание, но все это уже пустое.

Даже если из Москвы придет благоприятный отзыв, все равно… тебя в издательстве теперь нет, и меня с Аланом похерят автоматически.

Впрочем, насчет Алана не знаю, а вот меня — точно…

Старик, не дай боже тебе сейчас запить. У тебя же есть влиятельные друзья. Абрамов, Семенов… Я в этих делах откровенный дурак, ты сам знаешь, что нужно делать…

Сдал рукопись в изд. «Молодь». Возможно, попаду в план на 1987 г. Из «Сумасшедшего короля» сделал повесть на 2 листа. В сл. году на Украине состоится конкурс на лучшие НФ-повести — премий много; надеюсь, что «Король» свое возьмет. С деньгами хреновейше. Надеялся на гонорары из Таллина (летом взяли там два рассказа в местные журналы — а сейчас выбросили) и от тебя — а «Краббен» под нож. Итого: 300—400 рублей просвистели-прошелестели мимо.

Генка, крепко обнимаю и жму руку! Спокойствие, старик!

Всегда, во всех обстоятельствах твой Штерн.

(От Бориса Штерна)

Киев, 4 мая 1984.

Генка! Я только что отправил рукопись «Краббена» в «Химию». Рекомендации самые наилучшие. Там прочтут с самым-самым пониманием. Рекомендовал тебя как наиполезнейшего для них автора, досконально знающего Дальний Восток, и т. д, и т. д.

«Краббен» хорош, мне понравился. Он живой и нестандартный, он лучший из твоих «ильевских» повестей. Правда, по моей живодерской натуре, я бы чуть сократил, есть небольшие затяжки. Если «Химия» согласится публиковать, то, я уверен, они потребуют сделать «журнальный» вариант — страниц на 50.

Согласятся ли они на публикацию? Будем смотреть правде в подслеповатые глаза… согласились бы… да не решатся… Генка, я не скрыл от них историю с «Краббеном» — я рассказал им еще в феврале, когда был в Москве. Сейчас они его прочитают (читают они обычно всей редакцией), им понравится, но они разведут руками и скажут: «Да, конечно… но… Пастухов^88… госкомиздат… публикация «Краббена» в таких условиях… Захарченко… вызывать огонь на себя…» Они не решатся… Изменить название? Еще хуже.

Ну, посмотрим, что в «Химии» скажут…

Был в Одессе — пригласили местные любители НФ. Меня и Снегова. Он — Штейн, я Штерн. Оригинально. Читал рассказы, понравилось. Снегов растрогался. И в «Молоди» у меня пока все развивается успешно. Редзаключение и рецензия хорошие, осенью, как видно, вставят в план. Редактор — Юрий Попсуенко, тот самый, который был твоим редактором в «ППФ»89. Я с ним в очень добрых отношениях. Попробовать «Краббена» на укр. мове? Не ясно… Буду говорить с Юрой… Ну, обнимаю. Лиде привет.

Всегда твой Штерн.

(От Виктора Колупаева)

Томск, 2 декабря 1984.

Плиний Юнию Маврику привет!90 Время излечивает раны, вот только бежит шибко (это слово, если читать его по-латыни, — «быстро»). Но скоро, я уверен, мы научимся останавливать и время.

Сижу со стилом и вощеными табличками с утра до вечера. Что-то пишу, что-то переделываю, но в основном изучаю наших философов: Цицерона и Сенеку. Одолел вот «Критику чистого разума» одного из них. Жду, когда пришлют «Теодицею». Сенаторы забились по углам. Никто не заходит, никто не пишет писем. Телефон молчит. Даже рыжебородый Яволен Приск не метет тогой с пурпурной каймой мраморные плиты порога моего дома. Ну, да это все, наверное, от несносной жары, которая обрушилась на Комо^91. Зато обильно цветет секвойя и черемша («колба» — по-латыни).

Пиши, что у вас нового в Риме. Что поделывает наш общий друг Квинтилиан из «Альпийского следопыта»?92 Что-то никаких известий от него. Может, сообщишь его адрес или телефон?

С величайшим трепетом посылаю тебе свою книжицу, которую ты знаешь вдоль и поперек и за которую ты, Маврик, схлопотал много благодарностей и наград^93. На видное место ее не ставь, т. к. на обложке изображен с торца мичуринец, склонившийся над грядкой со спаржей; там, где и положено (в задницу — по-латыни), впился ему комар; ну а поскольку мичуринец по образованию все-таки радиоинженер, то и соответствующая печать пришлепана на соответствующем месте. Короче, все это слишком интимно, чтобы разглядывали посторонние.

Шутки в сторону, я тебе очень благодарен. Пиши или звони, а еще лучше — приезжай в Комо. Будь здоров! Твой — В. Колупаев 94, Плиний Младший.

(От Дмитрия Биленкина)

Москва, 9 марта 1985.

Дорогой Гена! Мне дали на рецензию твоего «Кота», я только что прочитал и под свежим впечатлением хочу поздравить тебя с успехом. «Кот», по сравнению с прежним, это совсем другой уровень, я, не задумываясь, включил бы «Кота» в любую антологию избранных повестей нашей НФ. Все настолько хорошо, что я, придира, нашел в повести лишь несколько ничтожных шероховатостей. Теперь ты просто не имеешь права писать ниже этой вещи!

Излишне говорить, что я горячо рекомендовал повесть в очередной сборник.

Вот все, что я хотел тебе сказать. Радуюсь твоему успеху и еще раз поздравляю.

Д. Биленкин.

(От Виктора Колупаева)

Томск, 9 апреля 1985.

Плиний Младший шлет Диону Хрисостому сердечный привет!

Я плакал. Тебе везет. Куда бы тебя ни забросила жизнь, ты везде находишь прекрасных писателей и поэтов. Ты их просто притягиваешь, они бессознательно ищут тебя, ты счастлив. Прочитал твой трактат «О деяниях В. К.»95. Замечаний существенных нет. Несколько фактологических исправлений наверняка заставят тебя все перепечатать. Зато бутылка «хиосского» за мной. Где ты откопал этого писателя? Поставлен ли ему при жизни бронзовый бюст? Хватит ли папируса в плавнях Нила, чтобы опубликовать все, что он написал, еще напишет и так никогда и не напишет?

Найти совершенно пустынный остров, на котором тем не менее имеются тростниковые заросли, Плиний Младший, рыжебородый Эпиктет, некто Смирнофф да еще крапчатая форма жизни^96, мне бы тоже очень хотелось. «Хиосское» можно ведь гнать и из бамбука! Природа обо всем таком хорошенько позаботилась. Но где эти желанные острова? На одних рвут бомбы, на других строят взлетно-посадочные площадки…

Часть твоей энергичной тоски забираю, часть своей безысходной бодрости отдаю. Вспомни, как ты бродил по неасфальтированным дорогам Понта и Вифинии, Ахайи и Египта! Пастушеская сумка на боку, набитая любимыми авторами (не в буквальном смысле), вощеными дощечками и стило (стилятами, стилами). Ночи у пастушеских костров, сухой сыр и козье молоко. Ты был свободен, ты свободен, ты всегда будешь свободен. Плевать на все! Наше богатство в наших головах, нашей памяти, нашей дружеской привязанности. Стилов и чистых бумагов на наш век хватит. Остальное сделаем сами. Не грустуй. Привет всей твоей семье.

А от крапчатой формы жизни персональный привет Гомбоджапу^97, который избил Гаргантюа и Пантагрюэля. Будь здоров, твой В. Колупаев.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 6 октября 1985.

Дорогой Геннадий! Поздравляю! «Огород» — это здорово! Это достижение! Это вы прыгнули выше головы Прашкевича. Это высокий уровень. И не величайте себя моим последователем. Никаких следов нет. Оригинально, свежо, остроумно, хороший язык, яркие образы. Запоминается. Молодец!

Я даже не очень поверил своему первому впечатлению, обратился к компетентному филологу, кандидату наук, своей собственной жене. Она тоже прочла залпом, хвалила чрезвычайно, собиралась даже что-то приписать. Припишет, если найдет время. Хорошо!

А теперь подумайте вот о чем.

Герой Ваш хочет написать «лоцию». Вы — тоже. Но лоция — это не только перечень встречных объектов, лоция еще и фарватер, наставление, куда плыть. И каждый читатель, сознательно или бессознательно, прочтя книгу, сделает вывод, куда следует плыть. В заголовке стоит «или»: огород или уроки географии. Хотя вопросительного знака нет, но вопрос поставлен. И вывод однозначен: никакая не география, огород и только огород в тайге, в Тайге! Вывод, продиктованный и конечным решением героя, и всей системой героев: положительная мама, положительный Ефим (прижимист, не пригрел жену пьяницы и его детей, самодельный трактор изобрел, людей выручил бы, хлебом кормил бы), а с другой стороны — отрицательный спившийся географ и совсем противные горожане — кукушка Ирина, кочующая по постелям чужих мужей, и друзья ее философы-дворники.

Город раздражает. Правда у стариков в деревне? Так? И вольно или невольно Вы встали в затылок за нашими почвенниками — Беловым, Ф. Абрамовым, Распутиным. Впрочем, и за Львом Николаевичем… Почетный ряд… но ведь фальшивый. Фальшивый потому, что зовет в прошлое… и кого зовет?

Был я как-то на юбилейном выступлении Ф. Абрамова в Москве в Доме литераторов. Стоял он на трибуне, маленький, подбородок вытягивал и сердитым голосом кричал, что деревенские девки, кончив десятилетку, бегут из деревни, такие-сякие. Туфельки им нужны, коровником брезгуют, в навоз лезть не хотят, а Россия вся стоит на навозе (буквальные слова). Так вот, девок он звал в навоз, а сам-то жил в Ленинграде в двух квартирах, во второй личную сауну городил.

Не знаю, может быть, Вы так и хотели противопоставить глубинку развратному центру Сибири, тогда я замолкаю. Но, может, это получилось случайно, потому что Вы художник-портретист, и написали художественные портреты, и не подумали о том, как выглядит галерея.

Б. Горбатов^98 говорил мне в древние времена, что не надо идти на поводу у материала. И еще о том, что надо знать свои слабости и уметь обходить их. Ваше сильное: зоркость, точные портреты. Ваше слабое: композиция галереи. По-моему, я писал Вам об этом.

Как быть? Можно мириться со слабостью, помнить о ней и затушевывать. Я лично всегда предпочитал самонадеянно кидаться на все без разбора. Иногда получалось, иногда не получалось. Может быть, Вы заметили, что у меня в повести «Ия» (в последней книге) тоже есть философ-дворник Сергей. Но ведь ему противопоставлен Алеша, лезущий вверх. Почему Вам такие не попались на глаза? Они должны быть в Академгородке.

Если Вы огорчились, перечитайте еще раз первые десять строк этого письма. В них главная суть. Могу повторить: «Огород» — это здорово! Это достижение! Это новая ступень! Это Вы прыгнули выше Прашкевича. Мне такого не написать! Так и держите, на таком уровне.

Гуревич.

Примечания

1 Геннадий Мартович Прашкевич (род. в мае 1941 г. в с. Пировском Красноярского края) — поэт, прозаик, переводчик, историк литературы. Член Союза писателей СССР с 1982 г. (Союза писателей России — с 1992 г.), Нью-Йоркского клуба русских писателей — с 1997 г., российского ПЕН-центра — с 2002 г. Заслуженный работник культуры РФ (2007), лауреат отечественных и зарубежных литературных премий. Автор романов «Секретный дьяк», «Пес Господень», «Теория прогресса», «Дэдо», «Гуманная педагогика» и других. Живет и работает в Новосибирске. Постоянный автор «Сибирских огней».

2 В начале 1957 г. я написал письмо И. А. Ефремову — на адрес Палеонтологического института АН СССР, рассказав о своем (и школьных моих приятелей) огромном интересе к миру давно вымерших животных и растений. Очень скоро пришла из Москвы бандероль: «Дорога ветров» — об исследованиях палеонтологов в Монголии, с автографом: «Кружку трех палеонтологов г. Тайги на добрую память от автора». С этого и началась переписка. — Здесь и далее примечания автора.

3 Ефремов Иван Антонович (1908—1972) — крупный палеонтолог, основатель тафономии (одного из важных разделов этой науки), доктор биологических наук, лауреат Сталинской премии (1952, как раз за монографию «Тафономия и геологическая летопись»), писатель-фантаст, член Союза писателей СССР, автор знаменитых романов «Туманность Андромеды» и «Час быка», путевых записок «Дорога ветров». В одном из своих интервью (1969) очень ясно высказался о роли фантастики. «Эту роль я попытался бы сформулировать так: фантастика отражает отказ человечества от утилитарности мышления, возрождая на новом уровне идеи просветительства. Фантастика должна отвечать обязательному требованию: быть умной. Быть умной, а не мотаться в поисках каких-то необыкновенных сюжетных поворотов, беспочвенных выдумок, сугубо формальных ухищрений — в общем, всего того, что поэт метко охарактеризовал “химерами пустого баловства”». Для меня эти слова Ивана Антоновича до сих пор остаются действенными.

4 В Шестаково по совету Ивана Антоновича мы действительно съездили. К сожалению, вода в реке Кия в то лето стояла высокая, зато мы нашли многочисленные следы стоянок людей каменного века.

5 А. К. Рождественский — палеонтолог, кандидат биологических наук, коллега Ефремова.

6 Повесть о людях каменного века, написанная мною в 1957 г. С некоторыми правками я напечатал ее в 1971 г. в журнале «Байкал» (Улан-Удэ), в последующем она не раз включалась в мои сборники, была даже переведена на болгарский язык.

7 Я много в тот год писал для городской газеты «Тайгинский рабочий».

8 Платов Леонид Дмитриевич (1906—1979) — прозаик, фантаст, журналист, член СП СССР. Научно-фантастические романы Платова «Архипелаг исчезающих островов» и «Страна семи трав» многое определили для меня в выборе пути в жизни.

9 Мне очень нравилась научно-фантастическая повесть Гуревича «Подземная непогода» (Гос. изд-во дет. лит., Москва, 1956).

10 Гуревич Георгий Иосифович (1917—1998) — писатель-фантаст, критик и исследователь научной фантастики, популяризатор науки, член СП СССР. Мы дружили с ним многие годы. Он последовательно и уважительно учил меня «организовывать» мозг (по выражению Герберта Уэллса). Надеюсь, это удалось.

11 Эту книжку (два разных издания) Георгий Иосифович дарил мне дважды: в августе 1957 г. и в июле 1976 г., когда мы, наконец, впервые встретились в Москве — на Всесоюзном семинаре по фантастике.

12 В то время уговаривать меня и не надо было: из написанных в школьные годы рассказов в будущем возникли такие повести, как «Мир, в котором я дома» (1974) и «Разворованное чудо» (1975), опубликованные в журнале «Уральский следопыт» (Свердловск) в 1974 и в 1975 годах соответственно.

13 Плавильщиков Н. Н., «Недостающее звено», Гос. изд-во дет. лит., Москва, Ленинград, 1945.

14 «Горшок гвоздики стоял на окне пятого этажа. На перилах балкона третьего этажа дремала голубая персидская кошка. Тинг, выглядывая в окно, столкнул горшок. Падая, горшок задел кошку, а та спросонок прыгнула и упала на мостовую».

15 Плавильщиков Николай Николаевич (1892—1962) — зоолог широкого профиля, популяризатор науки, энтомолог, крупнейший в мире специалист по систематике и фаунистике жуков-усачей (Cerambycidae), доктор биологических наук, профессор, писатель, член СП СССР. Научно-фантастическую его повесть «Недостающее звено» я считал и считаю одним из самых ярких проявлений жанра.

Уверен, Николаю Николаевичу было бы приятно знать, что в мою честь (во многом считаю себя учеником Плавильщикова) названы новые виды джунгарского паука — Gnaphosa prashkevichi Fomichev — и бабочки с индонезийского острова Сулавеси — Tarsozeuzera prashkevitchi Yakovlev.

16 Меньше всего места в нашей переписке Иван Антонович уделял литературе, по крайней мере на мой взгляд. В 1957 г. по завершении Очерской (Пермский край) палеонтологической экспедиции я приехал (вместе с монолитами, отправленными на грузовике) в Москву. По молодости лет все меня восхищало. Вот ведь как бывает: рядом со мной настоящий ученый, можно выведать многие научные тайны, о которых тебе никто другой не расскажет. Я и пытался говорить о чем-то таком, но Иван Антонович, к безмерному моему удивлению, думал о чем-то своем. Так, он вдруг совершенно неожиданно спросил, прочел ли я «Анну Каренину» и вообще что там случилось в этой семье. Я обрадовался, ведь в школе мы это проходили. Закончилось все в общем нормально, напомнил я забывчивому ученому: Анна Аркадьевна бросилась под паровоз, старенький Каренин занялся вопросами образования, флигель-адъютант куда-то слинял. Иван Антонович даже остановился, и по его глазам я вдруг почувствовал, что сказал явно не то что-то. «Вернешься домой, — сказал Ефремов, — перечитай книгу и напиши мне».

И я вернулся в Тайгу. И принес книгу из городской библиотеки. Толстая книга, я бы сказал — слишком, но я ее внимательно перечитал. И впервые, в процессе этого медленного, как бы даже навязанного мне чтения, каким-то неясным образом стало доходить до меня, что Лев Николаевич роман свой написал, кажется, не ради несчастной Анны Аркадьевны. Но чего, чего ради? В ужасном, каком-то лихорадочном ожидании я дошел наконец до последней, восьмой, части, на которую прежде не обращал внимания. «Уже стемнело, — вчитывался я, — и на юге, куда он (Левин) смотрел, не было туч. Тучи стояли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния и слышался дальний гром. Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его Млечный Путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не только Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же местах». Это вспыхивающее и потухающее небо поразило меня. «Ну, что же смущает меня?» — думал Левин (а с ним — я). «Мне лично, моему сердцу открыто несомненное знание, непостижимое разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить его».

Знание, непостижимое разумом… Эти слова будто раздавили меня… А то, что Левин никак не может примириться с женой, хотя очень хочет этого, стремится к этому, совсем меня расстроило. Левин шел по аллее и думал: «Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей…» Вот оно… Вот оно… Я уловил мысль… Вечность и непонимание… «…Но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!»

Сложно, не просто было сказано. Но я упорно вчитывался, упорно пробивался к сути. До этого литературой я считал все, что лежало передо мной, все, что походило на книгу (особенно толстую). Сказки, песенники, фантастические романы, даже стихи. А теперь вдруг до меня дошло, что не красивые мощные лошади на ипподроме, не энергичные флигель-адъютанты, не блестящая светская жизнь привлекают к себе внимание настоящего писателя, а то, что происходит в душе человека, каждого человека, хотя бы и скучного (как, скажем, Каренин). Я читал и — впервые — сравнивал прочитанное с тем, что окружало меня: деревянные дома, палисады, низкая луна над улицей Телеграфной, вечная лужа на площади, уже зарастающая зеленой ряской, споры соседей, паровозный дым, запах угля и дыма, купающиеся в пыли куры. Потрясенный тем, что до меня дошло, я написал об этом Ивану Антоновичу, и он ответил. Так что впервые истинный смысл литературы, ее внутренний смысл, нашу вписанность в любой мировой сюжет (события) мне открыли не писатели и поэты, с которыми я общался, а крупный, известный своими открытиями ученый. Правда, он сам был писателем.

17 «Мои товарищи». Опубликовано в журнале «Смена», 1962, № 18.

18 С 1959 г. по нынешнее время я живу (с вычетом семи лет, проведенных на Сахалине) в новосибирском Академгородке. Светлый мир светлых умов — иного определения у меня нет. Геолог Г. Л. Поспелов читал нам, поэтам первого созданного нами в Академгородке литобъединения, свои стихи («Разве итог у юности — старость, разве итог у старости — смерть?»), цитировал Илью Сельвинского, Велимира Хлебникова, Владимира Луговского. Химик В. М. Шульман восхищался Андреем Белым (и прозой его), Николаем Гумилевым, Анной Ахматовой, Владиславом Ходасевичем. Всегда под рукой была знаменитая антология И. С. Ежова и Е. И. Шамурина «Русская поэзия XX века» («Новая Москва», 1925). Но этого нам было мало. Мы решили издавать свой собственный журнал, даже пригласили к участию в этом деле Анну Андреевну Ахматову. (Ох, не обратил я, совсем не обратил внимания на слова, подчеркнутые многоопытным Долматовским: «не включайте в журнал отдел мало известных сегодня поэтов».) Как и следовало ожидать, инициатива наша (практически нереальная) была жестко пресечена: партийные работники и сотрудники КГБ в те годы вполне справлялись со своими обязанностями. Подробности можно прочесть в книге Л. К. Чуковской «Записки об Анне Ахматовой» (любое издание) и в очень интересной работе новосибирского историка А. Г. Борзенкова «Молодежь и политика: фотографии, факсимиле, плакаты и рисунки по истории студенческой политизированной самодеятельности на востоке России (1961—1991 гг.)» (Новосибирск, 2003).

19 В издательстве «Советский писатель» (Москва) планировалось в серии «Библиотека поэта» избранное О. Э. Мандельштама. Издание это растянулось на много лет, и книга вышла только в 1973 г.

20 Долматовский Евгений Аронович (1915—1994) — поэт, прозаик, публицист, автор многих известных советских песен, член СП СССР, лауреат Сталинской премии. Прошел всю войну, попадал в окружение. Кавалер многих орденов и медалей. Вся страна пела его «Песню о Днепре», «Сормовскую лирическую», «Венок Дуная», «Любимый город», «Дорогу на Берлин», «Все стало вокруг голубым и зеленым» и многое другое. С подачи Евгения Ароновича в 1962 г. в журнале «Смена» появились первые мои стихи.

21 Нашел. Прочел. Не вооружила.

22 Все лето 1968 г. я находился на полевых работах на севере Сахалина. Вернувшись осенью в Южно-Сахалинск, с удивлением узнал от редактора А. Кириченко о том, что книжка моих стихов остановлена цензурой. «Ты сам поговори с цензором», — посоветовал мне Кириченко. Он был неопытным редактором, пришел в издательство с флота; иметь дело с цензорами в СССР имели право только редакторы, но никак не авторы. Все же я нашел нужный кабинет, цензором оказалась женщина привлекательная и воспитанная. «Давно не читала ничего такого свежего». Словечко «свежего» резнуло мне слух, но я обрадовался: если так, то мы, наверное, тут же решим проблему! Но претензии касались идеологической стороны, в частности содержания стихотворения «Путь на Бургас». «Где Кормчая книга? Куда нам направить стопы?» — процитировала цензор. И пояснила: «Программа построения социализма, товарищ Прашкевич, нами уже выработана». И непонимающе усмехнулась: «Болгары бегут. Их преследует Святослав». Это в нашей-то братской стране? «Сквозь выжженный Пловдив дружины идут на Бургас. Хватайте овец! Выжигайте поля Сухиндола!» Разве мог наш (мне послышалось: советский) князь Святослав вести себя подобным образом в мирной солнечной (мне послышалось — братской) стране?» Все мои попытки доказать историческую правоту стихотворения (даже с помощью работ знаменитого историка академика Н. С. Державина) привели только к тому, что симпатичная цензор сухо подвела итог. «В каком году издана работа академика Державина, товарищ Прашкевич? В одна тысяча девятьсот сорок седьмом? Ну вот. Все правильно. В девятьсот шестьдесят восьмом году наш (советский) князь Святослав мог делать в мирной солнечной (братской) стране Болгарии все, что ему могло заблагорассудиться. — Цензор выдержала обдуманную строгую паузу. — Но в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году мы ему этого не позволим!» И моя первая в жизни книга ушла под нож.

23 Я довел книгу стихов Ким Цын Сона до печати. Она вышла в свет, до сих пор издается и переиздается.

24 Ким Цын Сон (1918—1973) — советский корейский поэт и драматург. Как любой восточный, азиатский поэт — лирик. Разумеется, он писал и то, что было как бы нормой определенного времени: «И по веленью сталинской руки восходит солнце из-за небосклона». Мы с ним дружили. Практически в один год попали под удар. Уволенный с поста заместителя главного редактора корейской газеты (резко выступил против решения первого секретаря Сахалинского обкома партии П. А. Леонова закрыть единственную на весь остров Сахалин корейскую школу), вынужден был (член Союза писателей СССР) устроиться завхозом в столовую.

25 Предложили: завхозом в школу. Так поэт и умер — завхозом. Утешение одно: другие умирали и лауреатами, а кто их помнит? Через много лет, в девяностые годы (уже в Новосибирске), я получил из Москвы такое письмо: «26 сентября. Здравствуйте, уважаемый Геннадий Мартович! Пишет Вам Зоя Иннокентьевна. Если забыли это имя, то Вам стоит вспомнить корейского поэта Ким Цын Сона. Я его жена. Дело в том, что я получила письмо из Южно-Сахалинска, там живет мой сын со своей семьей — в квартире, где Вы не раз бывали. Вышел сборник Дальневосточного книжного издательства, Сахалинское отделение (1989 год). В этом сборнике помещены стихи Ким Цын Сона, Ваш перевод с корейского языка из сборника “Пылающие листья”. Я пишу Вам потому, что там ошибка: год его смерти указан — 1982, а он умер 18 июня 1973 г. С первого марта 1969 г. он был (без причины) отстранен от занимаемой должности зам. редактора корейской газеты. Причиной послужил выход статьи в газете “По ленинскому пути”. В основу этой статьи положена статья корреспондента ТАСС Кулаковского за 6 июля 1968 г. Номер с этой статьей был подписан редактором Хан И. А. Причин его (Ким Цын Сона. — Г. П.) болезни много. Гипертония плюс треволнения. Все мы живем работой, в ней находим и радость, и боль, несправедливость, равнодушие, зависть. Все это сделало (Ким Цын Сона. — Г. П.) калекой в 50 лет — не нужным никому, коме родных. Ему назначили пенсию 49 руб., хотя он потерял все. Таким образом, его сейчас нет среди живых.

Уважаемый Геннадий Мартович, если что интересует Вас о нем, то я бы хотела встретиться с Вами, чтобы рассказать обо всем случившемся с ним, как издевались над ним П. А. Леонов (первый секретарь сахалинского обкома партии), Хан и другие…

Такое письмо впервые я пишу только Вам. Я проживаю одна, часто приезжает ко мне дочь. От меня привет Вашей семье. Желаю хороших успехов в Вашей творческой работе. С уважением — Зоя Иннокентьевна».

26 Рецензия на мою книгу стихов. К сожалению, помочь ей ничто уже не могло.

27 Лившиц Семен Ефимович (1924—2010) — поэт, публицист, член СП СССР. Более четверти века работал в Магадане. Приложил много сил к тому, чтобы спасти в 1968 году мою первую поэтическую книгу («Звездопад», Южно-Сахалинск, 1968), запрещенную цензурой. К сожалению, попытки помочь никому не удались, зато я обрел друзей на всю жизнь, в том числе Семена Ефимовича.

28 Я пришел. В издательстве находилась рукопись моей повести «Такое долгое возвращение», останавливать которую у цензуры причин не было. Таким образом, именно эта книжка (о ней я стараюсь не вспоминать) стала моей первой (вместо книги стихов).

29 Максимов Николай Иванович (1911—1993) — прозаик, публицист, член СП СССР. Жил и работал на Чукотке, в Порт-Артуре, Хабаровске, Южно-Сахалинске. В конце 60-х возглавлял Сахалинское отделение Дальневосточного книжного издательства. Заслуженный работник культуры РСФСР.

30 Савицкий Дмитрий Петрович (1944—2019) — прозаик и поэт. Мы подружились с ним в 1967 г. в Москве, куда я не раз прилетал с Сахалина, активно переписывались. Судьбу свою Дима предсказал сразу: или уеду, или сяду. В декабре 1978 г., находясь в поездке во Франции, в Париже, отправил свой загранпаспорт по почте в Кремль, на имя Л. И. Брежнева, с 1988 г. Д. П. Савицкий — гражданин Франции. Я писал о Диме в повести-эссе «Черные альпинисты, или Путешествие Михаила Тропинина на Курильские острова», публиковавшейся только в журнале «Проза Сибири» (Новосибирск, 1994, нулевой номер).

31 Имеется в виду Литературный институт им. А. М. Горького, в котором Дима тогда учился.

32 «Такое долгое возвращение» (Южно-Сахалинск, 1969).

33 К сожалению, мы уже никогда больше не встречались, а в 2019 году писатель и поэт Дмитрий Савицкий ушел из жизни — в Париже.

34 Корнилова читала рукопись. Впервые «Столярный цех» был опубликован в моей книге «Люди Огненного Кольца» (Магадан, 1977).

35 Сергей Иванович Ларин — муж Гали Корниловой. Литературный критик и переводчик. За свои переводы с польского был удостоен звания заслуженного работника культуры ПНР.

36 Повесть «Двое на острове» тоже вошла в состав моей магаданской книги.

37 Корнилова Галина Петровна (род. 1928) — прозаик, публицист, член СП СССР. В шестидесятые годы прошлого века работала в редакции журнала «Знамя» (пыталась — безуспешно, к сожалению, — напечатать там «Поэму без героя» Анны Ахматовой). Поддержка Корниловой много для меня значила. Да, ей не удалось напечатать «Столярный цех» в своем журнале, но она поддержала мою уверенность в правильности пути.

38 В сентябре 1972 г. состоялась большая поездка по Оби. Возглавлял московских, вологодских, томских и новосибирских писателей московский поэт Лев Иванович Ошанин, но душой компании, конечно, был Виктор Петрович Астафьев.

39 Отрывок из «Оды» Астафьева предполагалось дать в литературно-публицистическом сборнике для юношества «Собеседник», который мы в Зап.-Сиб. кн. изд-ве готовили с Л. В. Белявской.

40 Евгений Александрович Городецкий (1934—2005) — прозаик, работал в Зап.-Сиб. кн. изд-ве. Мне очень нравилась его повесть «Лето и часть сентября» — редкий случай, когда повесть действительно начиналась прямо с названия.

41 Николай Николаевич Яновский (1914—1990) — литературовед, литературный критик, историк литературы. В 1969 г. — составитель и главный редактор известного издания «Литературное наследство Сибири» (вышло 8 томов), в 1979—1990 гг. входил в редакционную коллегию книжной серии «Литературные памятники Сибири» (Вост.-Сиб. кн. изд-во, Иркутск).

42 Астафьев Виктор Петрович (1924—2001) — прозаик, эссеист и драматург, сценарист, член СП СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат двух Государственных премий СССР, Государственной премии РСФСР им. М. Горького, двух Государственных премий РФ, участник Великой Отечественной войны. Перегрузка всеми этими почетными регалиями не сделала его литературным чинушей, общение с Виктором Петровичем никогда не бывало скучным.

43 «Ошибка создателя» — сборник фантастических рассказов и повестей Виктора Колупаева, Давида Константиновского, Геннадия Прашкевича (Новосибирск, 1975).

44 Рецензент Госкомиздата РСФСР незадолго до этого подверг уничтожающей критике книгу моих фантастических повестей, предложенных Зап.-Сиб. кн. изд-ву.

45 Писатель-фантаст Александр Петрович Казанцев имел большой вес в официальных кругах. Кстати, к моим вещам он отнесся с интересом и пониманием.

46 Сергей Александрович Абрамов — писатель-фантаст, журналист и общественный деятель.

47 Евгений Львович Войскунский — писатель, впоследствии мой добрый, надежный друг.

48 Для очередного сборника «Собеседник», выходившего в Новосибирске.

49 Виталий Иванович Бугров (1938—1994) — критик, библиограф, историк фантастики, работал в редакции журнала «Уральский следопыт». Библиографические работы Бугрова «Советская фантастика: книги 1917—1975 годов» и «Погребенные в периодике (1945—1976)» были опубликованы в сборнике «Собеседник». Бугров, несомненно, был душой самой главной отечественной премии по фантастике — «Аэлита». При жизни Виталия Ивановича ее вручали: Аркадию и Борису Стругацким, а также Александру Казанцеву (1981, всем троим — сразу), Зиновию Юрьеву (1982), Владиславу Крапивину (1983), Сергею Снегову (1984), Сергею Павлову (1985), Ольге Ларионовой (1987), Виктору Колупаеву (1988), Северу Гансовскому (1989), Олегу Корабельникову (1990), Владимиру Михайлову (1991), Сергею Другалю (1992), Василию Звягинцеву (1993), Геннадию Прашкевичу (1994). Я последним получил этот приз из рук Виталия Ивановича. На моем портрете, помещенном в магаданской книге «Люди Огненного кольца», можно рассмотреть локоть слева (фотография была неудачно обрезана) — это локоть одного из самых близких, самых добрых моих друзей — Виталия Ивановича Бугрова.

50 «Разворованное чудо» (Новосибирск, 1978). Выход книги был непрост: многократное рецензирование, непонимание. Даже замечательный сибирский фантаст Михаил Петрович Михеев, очень дружески ко мне относившийся, решил, что сведения об Иностранном легионе в повести излишни. Впрочем, Михеева я смог убедить, он был человек опытный, пуганый. В тридцатые годы работал монтером в электроцехе в городе Бийске, пописывал (по его собственному выражению) стишки. «В фабкоме встретились шофер и комсомолка». А однажды на свадьбу друга написал настоящую песню: «Есть по Чуйскому тракту дорога». Ее запели. Имени автора сейчас никто не знает, но песню поют. А тогда, в тридцатые годы, бийская городская газета напечатала статью о плохом состоянии алтайских дорог, о частых авариях, о плохой дисциплине среди шоферов. Да и какой может быть дисциплина у шоферов, спрашивала газета, если они поют подобные песни? Утром на работе крикнули: «Михеев, в особый отдел!» Михаил Петрович шел, и ноги у него дрожали. Из особого отдела можно было загреметь куда угодно, хоть в Магадан. Вошел, снял кепку. Особист в форме долго смотрел на его оттопыренные уши и молчал. Ну и Михаил Петрович молчал. Он же видел: перед особистом лежит тетрадный листок с текстом его песни. «Твоя работа, Михеев?» — «Моя». Ждал чего угодно, даже самого плохого, а особист вдруг с силой хлопнул ладонью по столу: «Да ты у нас, оказывается, поэт! Мы учиться тебя отправим!» Вот и такое случалось. Удивительно чистым человеком был Михаил Петрович. Трогательные старые часики на руке, кепка, каких уже почти не носили, ездил на старенькой советской «Победе». И кредо соответствующее. «Хочу, чтобы моего главного героя было за что любить. Мое призвание — электрик, я очень этим горжусь, но самое нужное дело — литература».

51 Брандис Е., Дмитревский В. «Взято из действительности: заметки о научной фантастике». — «Правда», 1978, 3 сентября.

52 Это мне советовал и Аркадий Натанович Стругацкий. Я, наконец, прислушался. В 1983 г. фантастическая повесть «Великий краббен», написанная на материале моих курильских экспедиций, вышла в свет тиражом в 30 000 экземпляров, и тут же весь тираж ушел под нож цензуры. Впрочем, книжный магазин «Военторг» успел продать несколько сотен книг, до сих пор встречаю это (первое) издание у любителей фантастики. А криминал состоял в том, что главного героя повести, обаятельного и неунывающего, — бывшего алкоголика, бывшего бытового пьяницу, бывшего боцмана с балкера «Азия», бывшего матроса портового буксира «Жук», бывшего кладовщика магазина № 23, того, что в селе Бубенчиково, бывшего плотника «Горремстроя» (Южно-Сахалинск), бывшего конюха леспромхоза «Анива», бывшего ночного вахтера крупного научно-исследовательского института, наконец, бывшего интеллигента — в третьем колене, как уточнял сам герой, — звали Серп Иванович Сказкин. В кальдере Львиная Пасть (остров Итуруп) он первый наткнулся на явившегося из океанских глубин плезиозавра. Дикая доисторическая тварь активно гоняла Сказкина по узкой кромке каменистого берега. «Кто сказал, что Серп не молод?» Подобные шутки, как и само имя героя, были сочтены рецензентами Госкомиздата РСФСР непозволительным надругательством над священной символикой страны. Выгоняя из дому неверную жену, богодул Сказкин рубил китайские пуховики бельгийским топориком, крушил тайваньским ломиком чешскую мебель, возглашая: «Свободу узникам Гименея!» Это тоже не пошло в жилу. «В наши дни, когда в Египте, Уругвае, Чили, в Южной Корее томятся в мрачных застенках борцы за мир, истинные коммунисты, чистые люди, положившие жизнь за свободу угнетенных всего мира, чего и кому требует Г. Прашкевич?» Повесть, кстати, кончалась вполне пророческими словами: «Что касается профессора Иосинори Имаидзуми, профессор пока молчит. Но и тут я настроен оптимистично: почта будет». После чего следовали заключительные слова: «Лишь бы в это дело не вмешалась политика». Но именно политика и вмешалась.

53 В. А. Прокофьев — прозаик, литературный критик, член СП СССР, рецензент издательства «Молодая гвардия». В конце семидесятых в этом издательстве именно он решал судьбу моей повести «Каникулы 1971 года».

54 Владимир Маркович Санин (1928—1989) — прозаик, сценарист, драматург, полярник, путешественник. В 1987 г. рецензировал мою повесть «Война за погоду» (первое издание: Новосибирск, 1988).

55 В книгу «Люди Огненного кольца» (Магадан, 1977) вошли повести: «Столярный цех», «Ильев. Его возвращение», «Двое», «Люди Огненного кольца», «Мирис» и «Каникулы 1971 года».

56 Катаев Валентин Петрович (1897—1986) — прозаик, поэт, драматург, член СП СССР. Лауреат Сталинской премии (за повесть «Сын полка»), Герой Социалистического Труда. Основатель (1955) и главный редактор (до 1961 года) чрезвычайно популярного журнала «Юность». Оценку Катаевым моей прозы я очень ценю.

57 К письму была приложена рекомендация: «Книгу Геннадия Прашкевича “Люди Огненного кольца” я прочитал залпом. Книга эта — необычна, ибо при всей ее разности со страниц встает сам автор — нельзя его не понять и не почувствовать. Автор этот влюблен в жизнь, которая прекрасна — во всей ее многосложности и противоречивости. Автор этот — романтик, который ведет многотрудный поиск прекрасного; он умеет находить прекрасное и в столярном цеху, где пахнет стружкой и клеем, и где каждый человек — человек, то есть характер, и на Курильских островах, в людях “Огненного кольца”, — однако и там, в краю романтики, Прашкевич не ищет легкого, поверхностного, он копает вглубь, и копает отменно. Прашкевич раскован в своей прозе; эпитеты его порой дерзки, и это прямо-таки замечательно. Нашему учителю Горькому много досталось за “море смеялось”. Критики Горького забыты — Алексей же Максимович вечен. Можно соглашаться или не соглашаться с “дерзостями” Прашкевича, однако же нельзя не признать, что рождены они талантливостью его литературного дара, его добротою и ответственностью за наше молодое поколение, которое постоянно корректируется в наш стремительный век. Герои Прашкевича — рабочие люди. И замечательно, что он так пристально любит их, гордится ими, так открыто за них радуется.

Есть у Прашкевича и иные герои: недобитые гитлеровцы, шваль Иностранного легиона — бандитские наемники империалистов. И здесь Прашкевич на высоте: он не мажет их черным, он не делает их глупцами, он пишет врага, которого надо уничтожить, а когда враг силен, тогда шапкозакидательство преступно. Разносторонность таланта Прашкевича очевидна. А талантливому литератору следует быть в рядах Союза Писателей, чтобы работать еще активнее.

От всего сердца рекомендую Геннадия Прашкевича в члены СП СССР. Юлиан Семенов».

58 Рецензент Госкомиздата РСФСР.

59 Семенов Юлиан Семенович (1931—1993) — журналист, публицист, кинодраматург, прозаик и поэт, член СП СССР, основатель журнала «Детектив и политика» и газеты «Совершенно секретно». Лауреат Государственной премии РСФСР, заслуженный деятель искусств РСФСР. В тяжелое для меня время (в 1983 году цензурой была запрещена моя повесть «Великий краббен») активно и дружески помогал мне.

60 Хабаровский журнал «Дальний восток», 1977, № 4. В этом номере была напечатана повесть «Двое на острове».

61 Юрьев Зиновий Юрьевич (1925—2020) — писатель-фантаст, сценарист, сатирик, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1982).

62 В почтовом отделении новосибирского Академгородка телеграмма вызвала переполох: «Вы правда снежного человека видели?»

63 Казанцев Александр Петрович (1906—2002) — писатель-фантаст, журналист, публицист, член СП СССР. В 1939 г. был главным инженером промышленного отдела советского павильона на Всемирной выставке в Нью-Йорке, участник Великой Отечественной войны. Роман «Пылающий остров» и рассказ «Взрыв» — важные вехи советской фантастики. Лауреат премии «Аэлита» (1981).

64 Планировалось выступление Юрьева в Доме ученых Академгородка.

65 После успешной первой стадии приема в СП СССР в Новосибирске, процесс затормозился — в Москве (по чисто идеологическим причинам), и вся эта история нудно тянулась вплоть до 1982 года.

66 «Понедельник начинается в субботу» (Москва, 1979). Кроме указанной, в книгу вошла повесть «Парень из преисподней».

67 Повесть Стругацких «Гадкие лебеди» должна была выйти в 1968 г. в изд-ве «Молодая гвардия», но не была разрешена цензурой. В 1972 г. «Гадких лебедей» опубликовало (без ведома авторов) изд-во «Посев» (ФРГ).

68 Стругацкий Борис Натанович (1933—2012) — писатель-фантаст, сценарист, переводчик, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1981). Писал в соавторстве со своим старшим братом, после смерти Аркадия выпустил два самостоятельных романа. Одна из самых печальных книг, посвященных советской литературе 1970—80-х годов, — это, на мой взгляд, «Комментарии к пройденному» (Санкт-Петербург, 2003). Атмосфера, в которой мы жили, только сейчас, издали, кажется романтичной. В реальности она была густо напитана тяжелым дыханием бесчисленных идеологических работников, завистников, людей бездарных, но имеющих власть. Честь и слава братьям Стругацким, сумевшим сделать многое (к сожалению, далеко не все) из того, что они собирались сделать.

69 По сравнению со «Школой гениев» — научно-фантастической повестью, написанной в соавторстве с В. Свиньиным.

70 Не указываю фамилию ленинградского писателя-фантаста. Дела давние.

71 Не указываю фамилию по тем же причинам.

72 Повесть «Парадокс Каина», написана в 1979 г.

73 «Разворованное чудо» (Новосибирск, 1978).

74 Стругацкий Аркадий Натанович (1924—1991) — писатель-фантаст, сценарист, переводчик, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1981). Писал в соавторстве с младшим братом Борисом, но выступал и под одним своим именем. После окончания Бердичевского пехотного училища был откомандирован в Военный институт иностранных языков. С 1949 по 1955 г. служил (как военный переводчик) в Советской армии — в Канске, на Камчатке, в Хабаровске. Встречаясь в Москве, мы особенно часто вспоминали Курилы, на которых я провел не один геологический сезон.

75 Это так. Я всегда работал в разных жанрах, мне это было интересно.

76 Брандис Евгений Павлович (1916—1985) — литературовед, критик, член СП СССР, кандидат филологических наук.

77 В 1982 г. я был, наконец, принят в Союз писателей СССР. Очень вовремя. Думаю, что годом позже, после истории с запретом моей книги «Великий краббен» (Новосибирск, 1983), вряд ли мое вступление в Союз состоялось бы.

78 Войскунский Евгений Львович (1922—2020) — прозаик, писатель-фантаст, член СП СССР, лауреат премии «Аэлита» (2011, совместно со своим многолетним соавтором Исаем Лукодьяновым). Участник Великой Отечественной войны. Долгие годы мы дружили с ним, и наши отношения никогда ничем не были омрачены. В некоторых своих книгах он с удовольствием (его собственные слова) писал и обо мне.

79 «Вокруг света».

80 «Среща с медуза» (София, 1983).

81 Биленкин Дмитрий Александрович (1933—1987) — писатель-фантаст, литературный критик, журналист, член СП СССР.

82 «Спасать человека». Под названием рассказа было указано: «Необходимое дополнение к трем законам Азимова — посвящается Геннадию Прашкевичу».

83 Одного из героев рассказа «Спасать человека» Штерн назвал Мартовичем. Ему, как и многим другим друзьям, очень нравилось мое отчество.

84 Штерн Борис Гедальевич (1947—1998) — прозаик, член СП СССР. Один из самых ярких фантастов России, мой близкий друг. Радикальная смена жизни нашей страны в 1990-е гг. катастрофически отразилась и на нем, что, несомненно, ускорило его уход из жизни.

85 Позже под названием «Игрушки детства» этот рассказ входил в разные сборники.

86 Кир Булычев (Игорь Всеволодович Можейко, 1934—2003) — писатель-фантаст, драматург, сценарист, литературовед, историк и востоковед, доктор исторических наук, лауреат Государственной премии СССР, лауреат премии «Аэлита» (1997). Светлый человек, мы дружили с ним до самой его смерти. Писал Игорь действительно много и быстро, перечень написанного им занимает десятки страниц. Он был легок на подъем и всегда благожелателен, и загорался сразу. «Что? У тебя денег нет? — участливо спрашивал он, встретив меня в Москве. — Это не проблема. Сейчас же идем в издательство такое-то, его директор — мой друг. Он тебя знает. Подпишешь договор на книжку и сегодня же получишь аванс». — «Какую книжку? У меня ничего свободного нет». — «Напишешь». — «О чем?» — «Ну, о народах сибирского Севера, зря, что ли, ты там годами таскаешься?» — «Я не настолько хорошо знаю быт и историю народов сибирского Севера». — «А я, думаешь, хорошо знаю быт и историю Атлантиды? А вот написал же о ней целую книжку».

87 Пастухов — какая-то неизвестная мне фамилия; видимо, Борис что-то напутал. О повести «Великий Краббен» и ее судьбе я рассказывал выше.

88 Опять этот загадочный Пастухов.

89 В киевском сборнике «Пригоди, подорожi, фантастика» в переводе на украинский печатались мои повести «Розграбоване диво» и «Я бачив снiгову людину».

90 Близким своим друзьям Виктор давал прозвища, тесно связанные с его философскими романами последних лет жизни.

91 Одно из названий, придуманных Виктором для Томска.

92 Имеется в виду Виталий Бугров — редактор из «Уральского следопыта».

93 Одна из книг Виктора, редактором которой я был.

94 Колупаев Виктор Дмитриевич (1936—2001) — писатель-фантаст, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1988) за сборник «Весна света». Я был редактором «Весны», и вообще мы с Виктором дружили много-много лет, встречались в Томске, в Новосибирске, в Свердловске.

95 «Любовь к земле: о творчестве Виктора Колупаева». Предисловие к книге В. Колупаева «Весна света» (Томск, 1986).

96 Собака Виктора по имени Дисла.

97 Мой кот Гомбоджап Цыренджапович, известный всем нашим друзьям своими необыкновенными похождениями.

98 Борис Леонтьевич Горбатов (1908—1954) — писатель и сценарист, журналист, военный корреспондент, член СП СССР, лауреат двух Сталинских премий за повесть «Непокоренные» (1946) и сценарий фильма «Донецкие шахтеры» (1952).

(От Бориса Штерна)

Киев, 28 сентября 1986.

Мартович! Говорил с Либкиным. С твоим «Котом» все в порядке, жду в ноябрьском номере. Петрянов^1 подписал на январь «Производственный рассказ № 1». Полный захват «Химии и жизни»! Надо прочитать в № 9 или в № 10 рассказ Биленкина — Либкин говорит, что исключительное дерьмо, но им пришлось взять из уважения к мэтру. Ну не будем злословить над больным человеком. Почитай эту заметочку в черкасской газете. Обрати внимание, что я продолжаю оставаться сибирским писателем^2 — но теперь я уже живу в Красноярске. Почему — сам не понимаю.

Мой редактор наконец-то наткнулся на посвящение — я его замаскировал так (в заголовке рассказа): «СПАСТИ ЧЕЛОВЕКА» (необходимое дополнение к трем законам Азимова — посвящается Геннадию Прашкевичу).

Спрашивает по телефону: Что это такое?

Я отвечаю: Посвящение хорошему человеку.

Он: Никаких посвящений!

Я: начинаю долго и нудно объяснять и доказывать, напирая на личные, общественные и общечеловеческие духовные ценности.

Он: Ладно, ладно, пока оставляем, но не ручаюсь…

Жму руку! Всем привет! Твой Штерн.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 15 мая 1987.

Дорогой Геннадий! Я долго откладывал это письмо, помня, что Вы просили отчет о юбилее. Но юбилей оказался растянутым на полтора месяца и все еще не кончился.

Во-первых, должен Вас предупредить, что в самом 70-летии нет ничего хорошего. В молодости не хватает денег и времени, в старости не хватает сил. Жизнь наполнена промежутками между кратковременными полезными часами. Какие-то пустяки требуют усилий, отдыха и раскачки. Тьфу! Но это так.

Что касается самого юбилея, самый главный день я провел по собственному вкусу. Загодя освободил этот день от обязанностей и провел его на кровати с книжкой. Выпали «Дети Арбата», их я и читал. Впрочем, без большого удовольствия. В этот день предпочел бы перечитывать Диккенса. А гости — только родня — были в предыдущую субботу. Племянников не звал, только ровесники. И надраться было некому.

Получил два примечательных подарка. Один из Свердловска — приз имени Ефремова — в форме кубка из серого мрамора с перечислением моих заслуг. Кажется, я первый лауреат этого приза, и есть опасение, что последний. Впрочем, возможно, Бугров расскажет Вам точнее. Вместимость кубка заметно больше четвертинки. Когда приедете, проверите.

Другой подарок — настольные электронные часы. Сейчас на них 18:12. В часах этих есть нечто давящее на психику. Они лезут в глаза настойчивее стрелочных. Они настырно напоминают: идет время, идет! Уже 18:15. Начался поход Наполеона, и вот он уже — на Елене. Кроме того, каждая секунда обозначена двоеточием. Две точки. Итак? Итак? Итак? 18:16! Нет душевного спокойствия.

Что еще юбилейного? Вчера в Доме ученых был юбилей Ефремова. У нас же роковая связь со стариком: я моложе на 10 лет и 2 дня. Говорил ученым об этом. А кроме того и о том, что Ефремову присуще было точное ощущение грядущего. Он всегда писал о том, что будут воспевать на следующем этапе развития. В конце войны писал о романтике мирной жизни, в эпоху ползучей заземленной фантастики задумывал «Туманность Андромеды». Некий дотошный юноша зачитывал с трибуны цитаты из «Часа Быка», они дословно совпадают с речами на XXVII съезде. О чем бы писал Ефремов сейчас? Не о перестройке, а о том, что будет волновать после. Я спрашивал Вас об этом, но Вы отшутились. Таков отчет.

Привет внуку, дамам и Гомбоджапу, конечно. Ваш — гуру^3.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 1987.

Дорогой Геннадий! Не сразу ответил на Ваше деловое письмо только потому, что надо было разобраться в своем собственном положении. Впрочем, и сейчас особенной ясности нет. Посланные Вам материалы держите. Задержка — рядовое дело в литературе. Когда сможете, публикуйте. Может быть, в другую редакцию попадет юбилейный отчет… но после Вас.

О «Книге обо всем»4. Она не совсем такая. В тексте всего 6—7 листов + 30 страниц + 30 страничек пояснений к таблицам. Вот так я решил написать ее — тезисно, поняв, что пять томов я буду писать пять лет, а за эти пять лет набегут новые материалы, которые надо будет отражать и переиначивать еще пять лет. А у меня не такие сроки в распоряжении. Итак, книгу я написал вкратце и послал в ноябре в N-ское нелитературное изд-во. А дальше произошло несусветное. В январе объявился рецензент, в феврале он написал рекомендацию, а на прошлой неделе мне сказали в редакции, что планируют книгу на следующий год. Лично я не верю. Но так сказали.

За год я написал одну, всего одну повесть листов на 5—6. И писал Вам: «Если сумею написать, как следует, молодец буду». Неля одобрила, кроме нее, никто пока не читал. Будете в Москве — дам почитать. Повесть не для уровня нашей н.-ф. смелости. Даже не знаю, куда понесу. Взрослым? Но кому? Вам даже не предлагаю.

Юбилейное^5 письмо Вам показалось грустным. А сейчас пойдет абзац мрачноватый.

Вы знаете, что я болен. Все знают. Болею девятый месяц. Лечат меня слоновыми дозами, от которых рождаются новые болезни. Врачи разошлись. Вчера был на консультации, разговоры со мной идут о месяцах-немесяцах жизни, но о месяцах — до следующей больницы. И в этой связи напоминаю Вам мельком и легкомысленно высказанное Вам пожелание — разобраться в моем архиве. Если Вы, подумавши, откажетесь, претензий нет никаких… Не думаю, что мои черновики имеют художественное значение. Но кое-что есть набранное типографским шрифтом. Детское представляет интерес — документы эпохи. В общем, я вступлю в переговоры с Неличкой, с ЦГАЛИ и с Вами. Разговор это сугубо предварительный, теоретический. Пока еще время есть. Месяцы… или годы…

Ради бога, только не снисходите до утешений. Деловой разговор идет. Порядок хочу навести в «функции». На том желаю Вам вдохновения. А Гомбоджапу… воробья поймать.

Ему — воробья, нам — жар-птицу. Ваш Гуревич.

(От Бориса Стругацкого)

Ленинград, 8 декабря 1987.

Дорогой Гена! Извините меня, я задержался с ответом, так как уезжал и вернулся только что. Я очень рад, что предисловие к нашему сборнику будете писать именно Вы^6. И рад буду оказаться Вам полезен.

Мы начали писать «Обитаемый остров» в середине 1967 года, и писался он легко, весело и с азартом. У нас только что оказались запрещены к опубликованию наши самые последние вещи: «Сказку о Тройке» отверг Детгиз, а потом и НФ (для которого был написан сокращенный вариант), «Гадкие лебеди» отвергла «Молодая гвардия», и настроение у нас было такое: ах, вы не хотите серьезных вещей? хрен с вами, тогда мы покажем вам, как пишутся боевики — даешь комсомольца-супермена!

Сначала было все хорошо. Детгиз принял ОО благосклонно, взял в работу. Удалось даже опубликовать повесть в толстом журнале — в «Неве». Пришлось, правда, при этом выбросить описание атомной войны и кое-какие эпизоды из жизни Неизвестных отцов, а так же Комиссию по Галактической Безопасности (так в первом варианте назывался КОМКОН-2) и энное количество «задниц», «чертей» и «закаканцев» — это нынешний Главный «Невы» позволяет у себя в журнале и «жопы», и «засранцев» и даже эпитет…7, а тогдашний главный — Попов А. Ф., лауреат Сталинской премии, автор бессмертного фильма «Далекое плавание» — даже слово «дьявол» переносил не без труда…

Короче, все было очень мило, но тут в газете, как сейчас помню, «Известия» грянула статья под названием «Листья и корни», в коей два деятеля из Пушкинского Дома (Ленинград) поносили современную литературу за отрыв от почвы русской и отеческих корней. В одном абзаце авторы крепко дали по «Обитаемому острову» — главным образом за засилье технологии и терминологии. (Если судить по этому абзацу, наш ОО — сочинение вроде «Семи цветов радуги» — про самоходные трактора и самонадевающиеся ботинки.)

Мы утерлись и думали, что на этом все кончится, ан нет. Вдруг — небывалое дело! — в издание ОО в Детгизе вмешалась цензура. Вообще говоря, цензура вмешивается крайне редко и требует, например, убрать номерные автомобильные знаки, упомянутые в тексте, или, скажем, планету Уран, или еще какой-нибудь бред вроде этого. Теперь же Главлит пошел на ОО стеной. Сначала заявлено было, что вообще не может быть речи об опубликовании. Потом позиция была смягчена, и был дан список более чем 300 (!) поправок — от отдельных слов до целых страниц, которые надлежало выбросить. Можно было только догадываться, что они хотели сделать Саракш как можно более непохожим на Землю, а поэтому надо было упразднять землеподобных животных, земные термины и т. д. А Детгиз — со своей стороны — внес предложение сделать Максима немцем. Так Ростиславский превратился в Каммерера. (Гораздо более жалко Неизвестных отцов, превратившихся по категорическому требованию Главлита в Огненосных Творцов.) В общем, мы учли тогда 240 замечаний, и повесть, хоть и с запозданием, но вышла.

С «Жуком» проблем почти не было. Правда, первое издание его в лениздатском сборнике редактировали два идиота, которым приходилось объяснять, что такое кроманьонец, и один из них вбил себе в голову, что стишки «стояли звери…» — это парафраз какой-то песенки гитлерюгенда; откуда эта идея взялась и кто ее породил, мне выяснить не удалось. Так что пришлось текст песенки слегка изменить, а эпиграф убрать совсем.

«Волны» вообще прошли в журнале без хлопот. Но, правда, они еще ни разу не издавались в книжке. Так что — посмотрим.

Для альманаха НФ (Вашего) всячески рекомендую Вам: В. Рыбакова, А. Столярова, А. Измайлова, С. Логинова, Н. Галкину, А. Щеголева. У всех у них найдутся хорошие вещи, способные сделать честь любому альманаху.

Желаю удачи, Ваш Б. Стругацкий.

(От Бориса Стругацкого)

Ленинград, 18 августа 1988.

Дорогой Гена! Только что вернулся в Ленинград и спешу ответить на Ваши вопросы.

1. Фотографии тех времен если и сохранились где-нибудь в семейных альбомах, то — совершенно любительские и в типографии их не вытянуть. Могу прислать только более или менее современные — пяти-, десятилетней давности.

2. «Спонтанный рефлекс» у меня не сохранился. Он был опубликован, помнится, в «Знание — сила», так вот, ни одного номера я у себя не нашел. А зачем он Вам? Единственное его достоинство — что был это, кажется, чуть ли не первый в СССР рассказ о разумном кибере, а в остальном — жуткая ведь бодяга: завязка — кульминация — развязка — объяснение. Возьмите уж лучше «Извне» (повесть, разумеется) — там хоть исходная идея красивая: первые пришельцы на Земле — автоматы. До этого тогда никто, даже американцы, по-моему, не додумался.

3. Теперь об атмосфере тех лет. Связно писать об этом — значит потратить не час времени, а гораздо больше. Поэтому я предпочел бы отвечать на конкретные вопросы. Некоторые Вы задали. Отвечаю:

— Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего — сплошные «Семь цветов радуги»8. Мы любили без памяти Уэллса, А. Толстого, Чапека, Конан Дойла, и нам казалось, что мы знаем, КАК надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женою А[ркадия] Н[атановича], что мы сумеем написать повесть, точнее — сумеем начать ее и закончить, — так все и началось. «Страна багровых туч» после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И. Ефремова (который уже тогда был Ефремовым) и Кирилла Андреева, который сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один.

— В Детгизе нам покровительствовал главным образов К. Андреев — именно он принял на ура «Возвращение» и вообще всячески нас продвигал. А среди журналов главную роль сыграл «Знание — сила», но об этом лучше расскажет А. Н. — он с ними тогда контактировал. Чуть позже (уже в 60-х) нас взяла под крыло тогдашняя «Молодая гвардия», т. е. Белочка Клюева и Сергей Жемайтис. А Иван Антоныч в те времена очень к нам хорошо относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали тогда Дмитревский, работавший в «Неве», и Брандис — в то время чуть ли не единственный спец по НФ. Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них «машины заслоняют людей», однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали о нас в тогдашних статьях своих и обзорах.

— Сопротивления особенного я не припоминаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться — от «Детгиза» до «Мол. гв.». Помнится, главное, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литкритики. После большой кампании по поводу «Туманности Андромеды» литкритики, видимо, решили, что связываться с фантастикой — все равно, что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку — никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу — всё доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов. Однако статьи эти напечатать не удалось — и слава богу! Сегодня их было бы стыдновато читать.

Если у Вас будут еще КОНКРЕТНЫЕ вопросы, рад буду ответить.

Желаю всего доброго, всегда Ваш Б. Стругацкий.

P. S. Да! Мне не очень понравилось Ваше сообщение, что наш «том в Томске выходит в начале года». Я же специально просил их выпустить нашу книгу во второй половине, а лучше — в последней четверти года! Они же нас под неприятности подведут: «Волны…» должны выйти в начале года в «Сов. писе», а там с этим строго. Один раз «Сов. пис.» уже расторгал с нами договор в аналогичной ситуации.

(От Бориса Стругацкого)

Ленинград, 12 сентября 1988.

Дорогой Гена!

1. Разумеется, я пришлю вам распечатку «Извне» (на расклейку у меня нет экземпляров) и перепечатку двух наших ранних (неопубликованных) статей об НФ и о критике НФ (это самый конец 50-х, а может быть, самое начало 60-х — даты на статьях, увы, нет). Однако все это я отдам в распечатку только после получения договора или гарантийного письма издательства. (Извините, но «таков наш примар», иначе мы тоже давно вылетели бы в трубу.) Тогда же пришлю и фото. Заодно.

2. Предисловие к сборнику ФАНТАСТИКИ Прашкевича я бы еще взялся, пожалуй, написать (хотя очень не люблю такого рода работу и делаю ее лишь в самом крайнем случае, когда другого выхода нет). Но предисловие к сборнику, где помимо фантастики есть еще и публицистика, и документалистика, и реалистическая проза — нет, увольте, за такое я не возьмусь ни за какие коврижки! Так что уж извините меня, Гена, великодушно.

3. Был тут у нас Пищенко^9, змей лукавый. Перебаламутил всех наших цыплят, разозлил всех моих драбантов… Теперь будет у нас специальное собрание семинара на тему: вступать или не вступать в ВТО? Я намерен проводить идею, что вступать можно и нужно, но — с опаской, дабы Щербаковы и Медведевы не переродили начинающих, не изуродовали бы им вкус, не купили бы у них право первородства за чечевичную похлебку. Боюсь, однако, что все эти рассуждения — сотрясение воздуха. Молодые-опытные и сами это понимают, а молодые-зеленые ничего не соображают, им лишь бы напечататься, а там хоть трава не расти. Ах, как не хватает нам сейчас СВОЕГО издательства! И ведь не видно пока в волнах ничего, или почти ничего.

Желаю вам всего доброго, Б. Стругацкий.

(От Сергея Снегова)

Калининград, 13 марта 1988.

Дорогой Гена! Буду отвечать по порядку, чтобы не запутаться. Мысль писать фантастику томила меня еще до начала литературной работы. Она превратилась в потребность, когда я начал знакомиться с зарубежной послевоенной НФ. Писать ужасы — самый легкий литературный путь, он всего больше действует на читателя — почти вся НФ за рубежом пошла по этой утоптанной дорожке! Стремление покорить художественные высоты показывали только Д. Оруэлл, Г. Маркес и еще очень немногие. Мне захотелось испытать себя в НФ как в художественном творчестве.

Я решил написать такое будущее, в котором мне самому хотелось бы жить. В принципе, оно соответствует полному — классическому — коммунизму, но это не главное. Проблема разных общественных структур — проблема детского возраста человечества. Я писал взрослое человечество, а не его историческое отрочество.

Для художественной конкретности я взял нескольких людей, которых люблю и уважаю, — у некоторых даже сохранил фамилии — и перенес их на 500 лет вперед, чтобы художественно проанализировать, как они себя там поведут. За каждым героем — человеком — конечно, стоит реальный прототип.

Я сознательно взял название уэллсовского романа. Прием полемический. Но не для того, чтобы посоревноваться с Уэллсом художественно. Уэллс один из гениев литературы, дай бог только приблизиться к его литературной высоте! Спор шел не художественный, а философский. Я уверен, что в человеке заложено нечто высшее, он воистину феномен — в нем нечто божественное. Думаю, он венчает эксперимент природы — либо неведомых нам инженеров, — смысл которого в реальном воплощении не мифов, а божественности. Энгельс писал, что человек — выражение имманентной потребности самопознания самой природы и что если он погибнет, то в ином времени, в иной форме природа рано или поздно вновь породит столь нужный ей орган самопознания. Это ли не божественность? Энгельс глубже Уэллса — во всяком случае, тут. Помните Тютчева?

…И мы, в борьбе, природой целой

Покинуты на нас самих.

Люди будущего у Уэллса — прекрасные небожители. Но быть прекрасным — не главная акциденция божества. У меня человек бросает вызов всему мирозданию (особенно в третьей части) — он ратоборствует с самой природой, той силой спинозовской deus sive natura^10. Схватка двух божеств — чисто божественное явление. Словом, Зевс против отца своего Хроноса в современном научном понимании. Это не мистика, не религия, а нечто более глубокое…

В первом варианте второй части я собирался послать людей в Гиады, проваливающиеся в другую вселенную, но потом выбрал Персей. В Гиадах было бы больше приключений, в Персее больше философии. Там главная идея — кроме утверждения высшей человеческой, то есть божественной морали — схватка человека с энтропией, представленной разрушителями. Разрушители — организация беспорядка, хаос; они — слепая воля природы. А люди — разум той же самой природы, вступившей в сознательную борьбу со своей же волей. Сознательную, ибо рамиры тоже борются со слепой стихией, но взять над ней верх не могут. Они во многом мощней людей, но лишены человеческой божественности.

Боюсь, изложение неясно. Уж очень трудна сама тема. После появления первой части читатели во многих письмах просили продолжения. Я, как всегда, нуждался в деньгах — все же один на всю семью зарабатывающий — и быстро написал «Вторжение в Персей». Снова требовали продолжения. Тут я поколебался, но все же написал. А чтобы не просили четвертой части, в третьей поубивал многих героев — уже не с кем продолжать. По примеру М. Шолохова, покончившего с главным героем «Поднятой целины», ибо стало ясно, что ввести его в светлый колхозный рай уже не удастся за отсутствием такого рая. Думаю, Шолохову было много труднее, чем мне, расправляться со своими литературными детьми — они ведь не успели выполнить то великое дело, которое он предназначал для них. А мои по Шиллеру: «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти».

Судьба первой части «Люди как боги» была не сладостна. Ее последовательно отвергли «Знание», «Детская литература», «Молодая гвардия», Калининградское книжное издательство. Основание — космическая опера, подражание американцам. Писали резкие рецензии Кирилл Андреев, Аркадий Стругацкий (он теперь вроде бы переменил отношение), В. Гаков (перемена отношения ко мне, но не к роману) и др. В общем, я решил про себя, что бросаю НФ, здесь мне не светит. Но случайно критик З. Штейнман, написавший против моего первого романа «В полярной ночи» («Новый мир», 1957, № 4, 5, 6, 7) разгромную рецензию в «Лит. газете» и растроганный, что я не обиделся, не стал ему врагом, выпросил почитать отвергнутую рукопись и передал в Ленинград В. Дмитревскому, а тот ее напечатал в сборнике «Эллинский секрет» (1966). Отношение к роману у критиков, особенно московских, недружественное. В. Ревич при каждом удобном — и даже неудобном — случае мучает меня, и не один он. В 1986 году Роскомиздат запретил печатать роман в Калининграде и только после моей личной схватки со Свининниковым (Войскунский называл Комиздат Свиниздатом) снял запрет, а Свининникова перевели в «Наш современник». Отношение ко мне вы можете видеть и по тому, что в справочнике для библиотек «Мир глазами фантастов» (86 либо 87 г.) глаза Казанцева и Медведева меня в чаще НФ не увидели — более мощные деревья заслонили меня. В общем, в сотню советских фантастов я не гож. Не обижаюсь — констатирую.

За рубежом отношение ко мне вроде иное. В Польше вышли два издания, в Японии — пять (первой части, сколько второй и третьей — еще не знаю), в ГДР — три издания, в ФРГ одно, готовится издание в Венгрии. А когда на немецком появились в изд. «Das neue Berlin» две первые части, в Лейпцигском университете состоялся семинар на тему «Будущее в романе С. Снегова» — и участвовали в нем литераторы, философы и физики!

Надеюсь, рецензия Комиздата на Вашу книгу будет хорошей. Вы для них — как и я — не из их «кодлы», но все же времена меняются. А если будут осложнения, езжайте сами в Москву. Я два раза туда ездил — и два раза сумел отстоять себя.

Нежно, крепко обнимаю Вас. Ваш — С. А.11

(От Владимира Немцова)

Москва, 28 ноября 1988.

Уважаемый Геннадий Мартович! Прошу извинить меня за задержку с ответом. Перенесенные болезни и плюс возраст не дают возможности работать в полную силу, а иногда и совсем повергают в вынужденное безделье, санкционированное врачами. А я не привык к безделью, оно для меня хуже болезни. Я много работал и много ездил. Побывал во многих странах, а в своей — чуть ли не во всех областях европейской части. Ездил по путевкам Бюро пропаганды СП с выступлениями перед читателями. А вот в Томск попал по командировке Союза писателей для проведения семинара по научной фантастике. Из Томска мне захотелось проплыть по реке Томи и по Оби. Ведь Сибирь я совсем не знал. Новосибирск просто восхитил меня. У него какая-то особая стать. Широкие улицы, не сдавленные небоскребами, что видел я в разных странах. К сожалению, и у нас сейчас возникает такая тенденция. А в Новосибирске дышалось легко. На улицах продавались первые весенние цветы «жарки», похожие на раскаленные угли. Пришла тогда шутливая мысль, что в самолет с таким букетом не пустят по причине пожарной безопасности.

Ну а если без шуток, то Сибирь поразила меня своей необжитостью. И я представил себе в этом необычном краю большие просторные города, современную промышленность. Ведь тогда еще не было дороги — БАМ, современных поселков при новых подземных разработках. Под этим впечатлением я приступил к работе над романом. Первая книга «Когда приближаются дали» вышла в изд-ве «Советский писатель» в 1975 году, а над второй — я еще продолжаю работать.

Вот Вам и ответ, что меня привело именно в научную фантастику. Не устану повторять слова В. И. Ленина: «Надо мечтать!» Развивая эту мысль, он приводит высказывание Писарева: «Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать… если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и законченной картине то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками — тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставила бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни» (В. И. Ленин. «Что делать?» Полн. соб. соч., т. 6, стр. 172).

О теории «фантастики ближнего прицела» я никогда не слышал^12, хотя некоторые из критиков — радетелей «чистой фантастики» — ругали меня за «приземленность», а однажды была даже статья в молодежной газете, которая называлась «Изменивший мечте». Да и теперь иные и критики, и редакторы торопятся объявить «техническую фантастику» устарелой. Мне же думается, могу даже утверждать, опираясь на свой жизненный опыт, как в технике, так и в литературе, что такая «теория» не имеет под собой основания. Дело ведь даже не в том, будет ли осуществлена в практической жизни та или иная техническая невидаль, придуманная автором книги, важно, как он об этом рассказал. Заставил ли читателей сочувствовать герою книги, маявшемуся в поиске решения технической задачи, и ненавидеть тех, кто мешает герою осуществить свой замысел на благо людям. А если в читателе (тем более юном) заложена изобретательская жилка или способность к конструированию, то такая книга как раз и поддержит его в таком деле, оно станет для него любимым, и тогда, как предрекал великий Горький, больные вопросы политехнизации школы будут решаться легче.

А сейчас, в период революционной стройки страны, технического перевооружения, такие книги для юношества просто необходимы, на мой взгляд. Вы затеяли благородное дело^13. Ответить же на все Ваши вопросы затрудняюсь.

На развитие этого жанра в первую очередь, конечно, влияли классики. Когда-то в разговоре я услышал от первого космонавта Земли Юрия Гагарина: «А “Аэлиту”-то еще никто не написал». Работающих в этом жанре было много, а кто влиял на развитие — сказать трудно.

С Вадимом Охотниковым^14 я действительно был знаком. Человеком он был добрым, и, как мне казалось, голова его была переполнена всякими техническими идеями. Я хорошо знал Л. Лагина. «Старик Хоттабыч» его стал классикой. А. П. Казанцев — мой друг. Человек разносторонне талантлив и неутомимый труженик. С C. Беляевым был знаком, но знал его мало.

Уважаемый Геннадий Мартович, посылаю Вам три рассказа («Шестое чувство», «Снегиревский эффект», «День и ночь») для Вашей Антологии (если не опоздал). Они взяты из сборничка «Шестое чувство», о котором Вы упоминаете. Книг моих действительно нет, хотя изданий насчитывается уже больше сорока, примерно столько же на языках республик наших и зарубежных стран. Посылаю Вам свою автобиографическую книгу (2-е издание, «Молодая гвардия», 1975).

Желаю Вам успехов. Вл. Немцов^15.

(От Бориса Штерна)

Киев, 17 января 1990.

Гена! Славомир (который Кендзиерский^16) прислал мне открытку. Пишет, что наша с тобой книжка должна появиться в Варшаве уже в январе. Возникает естественная мысль — а не съездить ли нам в Варшаву за гонораром?

Конкретно вот что получается: Людочка Козинец сейчас уехала на семинар ВТО в Ислочь. Как видно, Славомир там тоже будет (Пищенко его пригласил). Я попросил Людмилу поговорить со Славомиром насчет задержки нашего гонорара в Польше и насчет нашего приезда. Она это сделает, но — она в сентябре была в Польше, и говорит, что из-за инфляции все эти гонорары становятся настолько копеечными, что нет никакого смысла за ними ездить — на ресторан не хватит. А сейчас инфляция еще пуще.

В общем, пусть Славомир скажет свое весомое слово на этот счет.

Киевская газета «Великое кольцо», которая на все 100 % (по сентябрьским прогнозам) должна была выходить с Нового года, — выходить не собирается. Нет помещения, нет счета, нет бумаги, нет закона о печати, а есть суета и пустое место. М. б., к весне-лету все же газета появится.

«Игрушки»17 у меня. Кроме этой газеты, я хочу показать твои «Игрушки» Иванченко в симферопольском «Варианте» — опять же, херня в том состоит, что и сие колесо очень медленно и туго раскручивается.

С превеликими трудами ушли в печать две книжки (одна — Чейза, вторая — сборник НФ «Огонь в колыбели» (Иванченко, Астахова, Клугер, Козинец, Тибилова, Логинов и еще три-четыре автора… Забыл, Штерн тоже… Сборник этот очень неровный, но сильнее ВТОшных), третья книжка зависла между небом и землей (между издательством и типографией — бумаги нет), а четвертая и пятая (Шекли и что-то еще) вообще не могут выйти из состояния грязных машинописных экземпляров. Принята (ее сейчас сокращают!!!) повесть Шекли. Вот народ.

Гена, мы с тобой очень хорошие писатели! — это ужасно.

Гланц молчит. Она (из Вильнюса) молчит. Что-то будет с нашими туманами в ботинках?18 Зря трудились?

Обнимаю. Подождем польских новостей. Б. Штерн.

13 января 1991^19.

Дорогой Генка! Мы тебя любим.

А. Стругацкий.

Лена.

新年明けましてお目出度う!

С Новым годом!

(От Евгения Войскунского)

7 января 1991.

Дорогой Гена! Сегодня — Рождество Христово, праздник, снова входящий в нашу жизнь. На душе как-то печально и в то же время просветленно. Давно уже душа освободилась от осточертевших догматов, а ведь для ее наполнения заново нужна еще одна жизнь — где же ее взять? Надо что-то делать с той, что осталось дожить. После смерти моей Лиды я не надеялся выжить. Полвека любви — не шутка, не каждому человеку такое выпадает. И, конечно, правильнее было бы уйти вместе с ней (как когда-то вместе ушли Цвейги). Не хватило духу. Нам хотелось состариться вместе. Но с судьбой не поспоришь. Что же делать с остатком жизни, да еще в разваливающейся стране среди ожесточившихся людей? Не знаю.

Внешне — как-то наладилась жизнь. Я женился на женщине немолодой, любящей меня. Снова начал работать, то есть писать. Но душа постоянно полна печали. Год назад, когда я лежал на операционном столе и меня взрезали, как консервную банку, я отчетливо увидел в черной космической пустоте ярко освещенное пятно и поднялся к нему, там были люди, вернее, неясные фигуры в белом, и я знал, что там — моя Лида, и я не то чтобы услышал ее голос, а просто до меня дошло: нет, еще рано. И тут я услышал уже явственно: «Е. Л., проснитесь, операция давно закончена». И я проснулся. Был ли это просто сон? Или не просто? Не знаю.

Наверное, я пишу Вам все это потому, что Ваше письмо очень меня тронуло. Хорошее, искреннее письмо. И я от всей души благодарен Вам за него, хотя понимаю, конечно, что Вы несколько «пережимаете» в оценке моего романа^20. Но в главном — в понимании треугольника главных событий (я их определяю как «трое в одной лодке») Вы совершено правы.

Да, Лида прочла всю рукопись. Успела. Ей нравился роман. Будет ли еще книга? Если Бог даст время и силы, то, возможно, будет. Сейчас у меня в работе повесть, которую надеюсь закончить к лету. А потом — потом надо приниматься за третью книгу. Полвека нашей любви взывают к ней. Чувствую необходимость для этой огромной работы наполнения души, но много, много еще надо обдумать — в частности, форму… Мне еще потому так дорого Ваше письмо о моей книге, что теперь почти никто книг не читает. Читают газеты, журналы, «горяченькое». А толстую книгу мало кто раскрывает. Такие времена.

А от Вас жду обещанную книгу. Мне запомнились люди Огненного Кольца, и Колька Зырянов очень запомнился. Вы равно хорошо и живо пишете и фантастику, и реальную прозу. И я от Вас многого жду. Еще раз спасибо за прекрасное письмо. Привет Вашей семье.

Обнимаю дружески — Е. Войскунский.

(От Евгения Войскунского)

Малеевка, 4 марта 1991.

Дорогой Гена! Получил Ваше письмо: на днях ездил домой и забрал накопившуюся почту. Мы с женой с 10 января в Малеевке. Вот кончается второй «срок», послезавтра вернемся домой, и после малеевской беззаботности я просто не знаю, как будем добывать пропитание в полуголодной Москве. Жутковато заканчивается 73-летний эксперимент. Мне, знающему, что значит настоящий голод, особенно жутко. Вдруг без войны, без чумы — разваливается огромная страна. И как быстро!

Мне кажется, я пережил несколько жизней. Первая — довоенная, так сказать, щенячья, бакинское детство, полудетская влюбленность (в Лиду!). Вторая — война, огонь, гибель, блокада, случайное выживание. Третья — большой и счастливый массив жизни вместе с моей любимой. (Сюда входят и послевоенная флотская служба, и демобилизация, и Баку — город, полный друзей, и переезд в Москву.) Затем — московский период, тоже счастливый — до кончины Лиды. Опять выживание, может быть, тоже случайное. Страшная катастрофа. И вот пошла последняя из моих жизней. Как-то наладилась она, я уже не погибаю от одиночества, но — рушится жизнь вокруг, все больше приобретая отчетливый апокалиптический рисунок.

А в Малеевке — хорошо! Лес, тишина, скрип снега под ногами. До неприличия хорошее питание (надо наесться впрок!). Ситуация «Декамерона»: во Флоренции чума, а мы сидим на загородной вилле и рассказываем друг другу байки. Мне тут хорошо работается. За полтора месяца написал больше 2-х листов. Для меня это очень много (я пишу медленно). Новая вещь понемногу подвигается. Как всегда, я полон сомнений…

Ваши письма я люблю, они очень живые. Дай Вам бог не терять интерес к жизни — и работать, работать. Жду Ваших книг.

Привет жене. Обнимаю сердечно — Е. Войскунский.

(От Евгения Войскунского)

Москва, 12 октября 1991.

Дорогой Гена! Уже неделю или больше ловлю себя на мысли: давно нет писем от Прашкевича, давно не видно милого динозаврика, коего Вы ставите в конце письма (вместо vale). И вдруг вспомнил, что, кажется, не ответил на Ваше письмо и не отозвался на присланные книги. Извините, Геночка. Такая жизнь крученая, со всякими неожиданностями, такое ощущение всеобщего развала… Конечно, это меня не оправдывает. Связи между спесивыми республиками — это одно, связи между людьми — совсем другое, и не дай бог разорвать их. Итак, возобновили переписку.

Спасибо за присланные журнал и книгу. «Кота на дереве» я прочел не сразу, а в два приема. У Вас хорошее, острое перо, нет неработающих фраз. А по значимости (социальной и художественной) лучшая вещь сборника, конечно, «Другой». У меня когда-то были мысли (не ставшие замыслами) о повести или романе (фантастическом), в основу которого надо положить страшные преступления красных кхмеров в «демократической Кампучии». Выстраивается такой ряд: нарастающая по мере движения на Восток коммунистическая ярость в истреблении людей. Мы. Потом Китай — времен «культурной революции». И как апогей — Камбоджа. В самой истории XX века выстроился этот ужасный, восходящий к апокалиптическим событиям ряд. И вот вопрос: не заверчивается ли этот ряд, эта прямая — в спираль и не придется ли новый виток эскалации опять на нашу несчастную страну?..

Так вот. Ваш «Другой» мне интересен не только потому, что хорошо написан, но и потому, что перекликается с моими мыслями. Очень точно — художественно точно — написан Кай — «новый человек», искусственно созданный в тоталитарном государстве, обрекающем свое население на массовую гибель. Ваши братья Кай и Тавель как бы поменялись своими библейскими местами — запоминающиеся персонажи человеческой трагедии XX века. Гена, а где обещанный исторический роман?21

Трудные времена. И поражает ускорение, с которым движется XX век к своему концу. В 70-е, 80-е годы время тянулось, тянулось, ничего не происходило — и вдруг лавинообразное ускорение. Ни дня передышки.

Вру, передышка у меня была. В конце июня я с группой ветеранов обороны Ханко был — по приглашению финского общества ветеранов Ханко — там, на Гангуте, где полвека назад девятнадцатилетним юнцом начинал войну. Четыре дня мы провели в этом благословенном, тихом, безмятежном уголке Финляндии. Господи, есть же такая жизнь — благополучная, без ненависти, без надрыва, то есть истинно человеческая… Ну, понятно, нахлынули воспоминания… Четыре дня в раю земном.

Ну ладно, Гена. Пишите. Привет Вашему семейству.

Дружески — Е. Войскунский.

(От Абрама Палея)

Москва, 21 мая 1992.

Дорогой Геннадий Мартович… зигзаги пространства и времени… и потому не скоро дошла до меня Ваша книга «Посвящения»22. Я знал, что она вышла, — из «Книжного обозрения», но и тогда огорчился, что тираж такой малый. Тем более — большое спасибо.

А стихотворцы всегда стесняются говорить о себе — «поэт», как советовал говорить Пристли. Мы с Вами разные; наверное, так и надо. В моих стихах (которые я уже закончил писать) преобладает настроение, в Ваших — непререкаемая афористичность. «Кожу сморщило время» — куда ни шло, на слуху. А вот что оно «валуны превратило в песок» — это уже говорит о гигантской способности представления о неисчерпаемости времени.

Стихи Ваши набраны в отдельные строки, а читаются слитно. В Справочнике СП сказано, что Вы прозаик. А вот Андрей Белый писал рифмованной прозой, он-то наверняка не «поэт». «Как говорил Заратустра» написана вроде бы обыкновенной прозой, но Ницше безусловно поэт. Вы, по-моему, ближе к нему, а не к Белому.

Был бы рад (если так и не придется увидеться) получить от Вас вести — как живется (трудно), как публикуется (сложно). В этих вопросах и мои тоже ответы.

С огромным уважением — А. Палей^23.

(От Момы Димича)

Белград, 6 июня 1993.

Дорогой Геннадий! Вот минуло уже десять лет, как мы встретились в твоем незабвенном Академгородке. Многие изменились, и много изменилось, хотелось бы снова встретиться, тем более что в мире многое изменилось. Рассекли нас на две земли. Но я надеюсь, что мы остались такими, каким были. Не так давно, в феврале этого года, умерла наша великая Десанка Максимович^24. Она всегда надеялась, что ты однажды приедешь из Сибири и посетишь ее родной город, где она теперь похоронена. Возле нее лежит и ее покойный супруг, он был русский — Сергей Калюжанин, детский поэт. И вот в этом году мы собираем международную встречу писателей в Белграде, а также в Браквиче, где пройдет традиционный фестиваль «Славянская поэзия Десанки».

Мы очень хотели бы, чтобы наконец в этом году ты был бы нашим дорогим гостем.

С Союзом писателей в Москве мы продолжаем поддерживать отношения и надеемся, что все будет, как и раньше. Боюсь, они не смогут, как прежде, сильно помочь тебе с этой поездкой и облегчить получение визы и прочих формальностей, мы сами будем пытаться, сколько можно, сделать это отсюда, от нас, тем более что есть в России несколько благожелательно настроенных фирм, например, «Брача Карич» и другие, которые помогут с билетами до границы, потому что до Белграда самолетом сейчас невозможно добраться из-за воздушной блокады; только поездом, автобусом или авто.

Ты должен увидеть, что такое блокада.

Напиши нам, сможешь ли ты к нам приехать?

Хорошо бы получить подробности о твоих новых книгах, чтобы заранее знать о них и объявить о них у нас здесь. Я сам издал несколько новых книг, в одной даже описал путешествие в Сибирь. Она осталась для меня настоящей большой любовью и великой тайной. Одна глава так и называется: «Неожиданное путешествие в Сибирь», там, кстати, рассказано и о тебе.

Есть ли у тебя проблемы в том, что пишу тебе на сербском? Или писать на английском? Мне пиши на мой домашний адрес или на адрес Союза сербских писателей. Очень надеюсь тебя увидеть.

Привет — Мома Димич^25.

(От Виктора Астафьева)

Красноярск, 21 апреля 1994.

Дорогой Геннадий! В настоящее время я нахожусь в больнице, а рукопись романа «Прокляты и убиты» (вторая книга — «Плацдарм») в «Новом мире» читается, и что из этой читки получится — пока не знаю, но что будет еще работа — несомненно.

«Плацдарм» взял все мое здоровье и силы, более я ничего не писал и написать был не в состоянии, так что прислать вам нечего. А чего «Сибирские огни» достигли? А «Земля Сибирь» жива ли? Надо было бы сохранить старейший сибирский журнал с давней хорошей репутацией «Сибирские огни», а уж потом, наверное, в лучшие времена начинать новый журнал. Или я неправ? У нас в Красноярске выходит журнал для семейного чтения «День и ночь», но держится он на подачках богатых людей. Я не уверен, что долго продержится^26. Доброго вам всем здоровья, успехов.

В. Астафьев.

(От Бориса Штерна)

Киев, 21 апреля 1994.

Гена, дорогой! Новость о твоем журнале^27 очень об-на-де-жи-ва-ю-ща-я и во-о-ду-шев-ля-ю-ща-я! Я очень впечатлился (суммой предполагаемого гонорара тоже). Вот было бы здорово, если бы журнал состоялся! Готов отдаться журналу с потрохами — специально писать для тебя («специально» в том смысле, чтобы попадать в тональность журнала) и отдавать в первопечать все, что тебе подойдет.

Теперь — вопли. Не советы, а именно вопли. Не публикуй эту дурную фантастику. Ни малеевскую, ни текстовскую, ни молодогвардейскую, ни петербургскую! Никакую! Михайлов уже пытался сделать из «Даугавы» журнал фантастики — неудачно, и не только из-за политики. Не нужно это. Нормальная крепкая литература нужна — а если она будет со странностями, с уклоном в фантастику — вот и отлично. Хорошие писатели нужны — а если появятся рукописи вроде «Человека-невидимки» или «Пикника на обочине» — публиковать, не разбирая, «фантастика» это или «не фантастика».

И еще. За последние пятнадцать лет мы прекрасно увидели, кто чего стоит, кто писатель, кто не-писатель, кто издатель, кто делец, кто книгопродавец, кто вообще никто. Все расчудесно раскрылось, все очень понятно стало, хотя я и прежде не особенно заблуждался. Ну их всех в дупу! Недавно показали по РТР семинар Бориса. Стругацкий — он в порядке, он при исполнении, но вокруг него сидели все известные тебе семинаристы — всем далеко за сорок — и всерьез рассуждали о том: «Поэт в России больше, чем поэт, или меньше?» Стыдоба!

Отсылаю тебе три рукописи. О Чехове. Это фантастическая биография Чехова. Писал ее с удовольствием и считаю, что получилось удачно. Чехов — он Чехов, о нем всегда интересно и читать, и писать. У Моэма в статье «Искусство рассказа» есть изложение чеховской биографии. Я вначале прицепил свой вагон к паровозу Моэма, а потом сам поехал. Возможна хорошая литературная мистификация — неопубликованный текст Моэма, найденный под подушкой. Можно несколько строк от редакции: мол, неизвестный текст Моэма, но редакция ответственности не несет. Я бы сыграл в эту игру. Материал интересный, литературный, юбилейный — в этом году девяносто лет со дня смерти Чехова; может вызывать всякие забавные волны и разговоры. Но можно и не мистифицировать, публиковать под моим именем. На твое усмотрение. Но я бы поиграл. Чтобы жить стало веселее. Обрати внимание: Чехов о Ленине, Чехов о Владимире Сорокине…

Мишель Шлиман. Эта повестушка под вопросом. Тоже как бы биография двойника знаменитого Генриха Шлимана. Кажется, я перехулиганил Мишеля. Не знаю, посмотри. Там, кстати, есть твой анекдот о монахах в тайге и мои старые нижневартовские впечатления. Вообще, если будут конкретные деловые соображения насчет чего-то «добавить», «переделать», «сократить», «развить» — я никогда не против, могу повкалывать — но только не давай никому текст редактировать без меня. Хотя, конечно, я иногда перебираю со смефуёчками и недобираю в серьезе, меня надо немного «доворачивать», немного со мной «работать».

Моцарт и Сальери. Правда, эта «пиеса» уже издана в моей одесской книжке, но… Кто эту мою книжку видел и увидит? Даже у меня ее до сих пор нет. Если понравится — бери для журнала.

Да, еще о «Чехове» Эта рукопись сейчас находится в Москве. В газете «Литературные новости». Возможно, они решат опубликовать, но в июле, — хотя она для них большая, не газетная, на два листа. Потом, я месяц назад послал ее Стругацкому — он может предложить ее в ленинградскую (питерскую то бишь) «Звезду». Если возьмешь «Чехова» в свой журнал — ответь, и я зарублю все эти планы.

Как журнал называется? Откуда такие великолепные гонорары? Он кем-то спонсируется? Будет ли какое-то определенное («сформулированное») направление?

Поздравляю от всей души с «Аэлитой»28. Все правильно, им давно надо было это сделать. Я говорил когда-то в Свердловске (кажется, Сергею Казанцеву): почему дали «Аэлиту» Корабельникову, а не Прашкевичу? В ответ что-то невразумительное — мол, молодому надо дать. И вот дозрели. Я очень рад.

Насчет моего приезда на «Аэлиту» — наверно, не нужно говорить об этом с Бугровым. Дорога очень уж дорого стоит. Надо поездом пилить в Москву, потом в Екатеринбург — а один лишь билет из Киева в Москву стоит 20—25 долларов (у спекулянтов, в кассах нет). И потом, я уже почти год не пью, а на твоей «Аэлите», конечно же, сорвусь с крючка. Нельзя. Жаль, хочется повидаться… но что же делать?

Сейчас включаю принтер, перепечатываю тексты и иду на почту. Гена, пусть твои журнальные спонсоры купят компьютеры для журнала и всякие принтеры и ксероксы. Один компьютер забери домой и освой простой русский редактор «Лексикон» — это несложно, через неделю-вторую забудешь о машинке, уже не сможешь к ней вернуться. Очень уж удобная штука, особенно в саморедактуре — исчезают черновики, все тексты всегда на экране, очень облегчает, убыстряет, исчезает механическая работа.

Тьфу, черт, только что Сидорович звонил с Николаевым. Прямо-таки требует, чтобы я приехал в Питер. Ой. И отказывать неудобно… но и ехать нельзя. Что-то я стареть стал, боюсь поездов и пьянок. Все. Жму руку! Жду новостей. Очень нужны хорошие новости.

Твой Штерн.

(От Надежды Черновой)

Алма-Ата, 1995.

Геннадий Мартович, свет очей моих! О, как рыдал Барон^29, когда я зачитала ему то место в письме, где Вы пишете о том, как написали бы обо мне — «о первом дуновении с моря, об этой давящей стене ветра» и т. д. Он с Вами совершенно согласен, особенно что касается «давящей стены ветра», ибо давление сие испытывает на себе довольно часто, спасаясь в своем кабинете, в кресле, которому была бы рада любая уважающая себя помойка, в клубах табачного дыма из вишневой трубки, привезенной из Парижа (но табак, увы, наш, натуральный самосад!), — стена ветра всюду его достает и в разгар самых сладостных медитаций требует к заветной жертве, например, пылесосить ужасный туркменский ковер, который нам подарила мама, и мы подыхаем от пыли. Правда, ковер исправно дерет наш кот Степан Бек-Софиев, но работы там еще много — ковер необъятен и кроваво-багров. Поскольку мой муж не только барон (есть в Германии, в Швабии, станция Кнорринген — оттуда и его предки родом), но еще и очень восточный человек (другие его предки носили очень длинную фамилию Кули Бек Софиевы оглы и служили у Шамиля (они, вероятно, лезгины), то как очень восточный человек он обожает всяческие трубки, ковры, жен, лень и т. д. Но на всякого ленивого восточного человека, склонного к бесплодной философии, всегда найдется «давящая стена ветра с моря», в данном случае в лице меня, т. е. столбовой внучки казачьего есаула, который когда-то участвовал в антисоветском мятеже и крепко уважал питие. Уф! Ну и фразу я закатила — вот как меня взволновали прекрасные Ваши слова и стихи о таинственной незнакомке, которую Вы ревновали «ко всему и ко всем». Это божественно! Вы прекрасны в каждой строке, и не дай бог нам однажды встретиться вживе. Что может быть лучше тумана (поэтического), воображения и т. д. Виртуальный мир уже назван реальностью, и потому с радостью сообщаю Вам электронный адрес журнала «Простор» (у меня лично такого адреса нет, да и компьютер сломан — я люблю пиш. машинку и никогда ей не изменю). Вы это должны прочитывать так: и никогда не изменю также Вам! <…> Нас читает даже Эфиопия! Дискеты с названными Вами вещами я не получала, ее не было в бандероли, клянусь нашим туркменским ковром! Книги были, фото были, а дискет — не было. Вероятно, Вы их забыли вложить, не могли же их вынуть на таможне? К нам спокойно приходят дискеты и из России, и из Киргизии, и т. д. Может, в самом деле, попробовать по электронной почте? Нам таким макаром присылали рукописи из Америки, из Иркутска, из Израиля. Боже мой, я бьюсь о Ваше письмо от отчаяния, что не получу ни роман «Русская мечта», ни повесть «Царь-Ужас», ни Ваши воспоминания!

Но ведь эта потеря не навсегда, и Вы все пришлете мне, да?

Говорила ли я Вам, что я тоже теперь бабушка? Моей внучке Алене уже три месяца (козерог и змея). Обожает стриптиз и гуляние, а также когда я ей пою всякую белиберду. Хоть я и бабушка, но внешне юна, как «ветер с моря» и «вспышка на фиолетовом небе», потому что молоды Ваши губы, выдыхающие эти слова! Барон снова рыдает. А я Вас обнимаю — N^30.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 12 июля 1994.

Дорогой Геннадий! Во-первых, поздравляю с «Аэлитой». Это приятно и почетно. Теперь навек Вы внесены в список лучших фантастов всех 12 разобщенных государств (12-кратный лауреат). «Аэлита» по-прежнему так же красива и основательна? И родонит есть, и черный мрамор?

Ужасно жалко Бугрова^31. И почему это лучшие люди умирают раньше? Я глубоко уважал его. Бугров был Великим Работягой. Я уверен, что мир спасет не красота, а работяги.

«Приключения мысли»32 написаны, все 12 глав (русел). Проходит стадия подчистки. Надеюсь послать Вам числа 25—30 июля. Прошу простить мне некоторые незаконченные чистые страницы. На перепечатку нет сил, лишнего месяца и денег. Две ленты за перепечатку для меня слишком много.

Вам разрешается сокращать слова, абзацы и даты 1 и 2 главы, если покажутся лишними. Вписывать никакому редактору я никогда не разрешал ни глав, ни абзацев, ни слов. Сейчас живу в Переделкине, и, если верить Нелечке, буду жить до середины августа. Живу, как всегда, в корпусе и с каждым годом все меньше общаюсь. В столовую хожу раз в день на обед — трудно, ноги не желают. Сдаю, постепенно гасну. Вовремя успел написать отчет — «Приключения мысли». А за дверью — до балкона — великолепная пышная зелень, сияющая на солнце. Буйная жизнь идет своим чередом. Желаю Вам бурного (не буйного) успеха в создании подлинно литературного журнала.

Привет Лиде, Лене и Гомбоджапу. Есть ли у него сейчас какая-нибудь должность, например, Хранитель спокойствия и равновесия главного редактора?

С самыми лучшими пожеланиями всегда — Гуревич.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 23 января 1995.

Дорогой Геннадий! «Прозу Сибири» я получил. Спасибо, и еще раз поздравляю. Это великое дело в наше время — не только затеять, но и выпустить журнал. Общее впечатление — добротно. Литература, ни одной халтурной вещи. Больше других понравились Другаль, Декельбаум и Момерсет^33. «Дни по Фрейду»34 прочел просто с увлечением, а на «Мифологии детства»35 заскучал. Мастерски описано, литературно, но скучно. Скучны мне детские впечатления будущей домашней хозяйки. Может быть, она и стала писателем, но все равно круг интересов домашний.

Из этого перечня видите, что вкус у меня, как и был, — среднечитательский. Меня интересует действие и развитие. Я хочу знать, что мне хотел сказать автор и как он это говорит. С чего началось, к чему привело? «Что вы хотели сказать?» — ужасно мучил я своих семинаристов. Они не могли ответить и затаили на меня обиду.

О Прашкевиче^36. Я перечитал дважды. Это здорово. Это красочно, картинно. И по-моему — это стихи в прозе, целая поэма жизни; такой язык, такая манера. И, как всякие стихи, можно толковать по-разному, потому что многое автор оставляет про себя. Как толковать долину черных альпинистов? Судьба? Призвание? Талант? Невыносимость одиночества? Или утомительность выбора катящихся по конвейеру апельсинов? Хороший образ. Вообще вы богаты образами.

Себя я спрашиваю, моя долина где? Боюсь, что в натурфилософии. И качусь в нее неудержимо. Так вот, о натурсоциофилософии, которую я обозвал омнеологией.

Вопрос у меня к Вам, биопалеонтологический. Сами меня натолкнули на стр. 174.

Дарвин со своим естественным отбором великолепно объяснил, как природа отбирает рациональные виды, но не смог объяснить, как возникают изменения. К тому же осталось недоумение: если изменения происходят понемножечку, тогда и выгода немножечная. У мириадов бактерий она скажется рано или поздно. А как у тысячи мастодонтов? Клык чуть подлиннее, и он всех победит?

Генетики ответили на вопрос, как возникают изменения, но с отбором у них получается еще хуже. У человека сотни тысяч генов, на сто тысяч поломок 99,9 % вредных. Как-то не видим мы такого количества уродов. И шевелится у меня в голове вредная мысль: «А может быть, все-таки изменения-то направленные?» Так я и написал в своей «Лоции». Представим себе две планеты: на одной мутации случайные, на другой направленные. Где жизнь будет развиваться лучше? А если лучше развивается на второй, неужели природа не выберет лучший вариант?

И последнее, главное, о промежуточных звеньях. Уверены ли мы, что виды возникают понемножечку? Вот существует закон Кювье: по одной косточке можно восстановить весь облик животного. Не означает ли это, что изменение одной косточки меняет весь скелет разом? Недавно я вычитал, что человек произошел от обезьяны, у которой появились прямые ноги. А полусогнутые, слегка выпрямленные, не давали бы никакого преимущества? Нужны сразу прямые? Не оттого ли и не нашли эпоху промежуточных форм? Вот на такие размышления трачу я немногочисленные оставшиеся мне годы.

Кстати, о годах. Палей умер 11-го. Ужасно мучился и замучил добросовестную свою, героически добросовестную жену. Эх. Кто бы сказал мне, что пришла пора помирать. Не скажут же. И врачам запрещена эвтаназия.

От этих мрачных мыслей вернемся к перспективам. Я очень болею за перспективы «Прозы Сибири». Разошелся ли нулевой номер? И не стоит ли Вам для привлечения покупателей и будущих подписчиков делать тематические номера? В свое время я посоветовал это изд-ву «Мир», они меня послушались и не проиграли. Выпускали сборники — фантастика планетная, фантастика изобретений и т. д. А у Вас диапазон шире: номер, посвященный фантастике, номер, посвященный Сибири, номер молодых… Извините, что даю советы, но это от эгоистического интереса.

Все. Желаю успеха. Ни пуха Вам, ни пера! Ангелиде^37 привет и поклон нижайший.

Всегда Ваш — Гуревич.

(От Виктора Колупаева)

Томск, 23 августа 1995.

Здравствуй, Гена! Каждое мое письмо к тебе в последнее время — это вопль о помощи. Потому и не пишу. Но сил больше нет. Издательство «Флокс» в Нижнем Новгороде в феврале 95 г. прислало мне договор на издание двухтомника. С гл. редактором Людмилой Михайловной Мартьяновой мы договорились, что изд-во вышлет аванс через месяц. Затем начались телефонные переговоры, смысл которых заключался в том, что аванс, видимо, будет выслан через неделю. Теперь у меня уже нет денег на телефонные переговоры, а на мои письма ни Мартьянова, ни директор не отвечают. Просьба моя, может, не очень затруднит тебя. Что все это может означать? Может, издательство уже лопнуло?

А я еще отправил им и третий том («Фирменный поезд» и рассказы). Просил вернуть, не возвращают. Да и кому теперь этот том предложить?

Теперь о «Пространстве и времени»38. Тут тоже какая-то странность. Все, кто интересовался моей работой, получив ее, переставали звонить и заходить ко мне. Экземпляров 50 я разослал по различным популярным и научным журналам (даже на конференцию по проблемам пространства и времени в Ярославле — в июне этого года). В ответ — молчание. В итоге я пришел к печальному выводу — я идиот. Людям просто неудобно говорить это мне, потому что раньше они ошибочно принимали меня за нормального человека. Но тут уже ничего не поделаешь: я продолжаю работу, и она будет, видимо, еще идиотичней первой.

Вот кончу огородные работы^39 и отпечатаю первую часть нашего с Марушкиным^40 романа. А куда послать? У тебя, я слышал, портфель редакции лопается от предложений. Кстати, так ни одного номера твоего журнала я еще и не видел…

Надеюсь, что у тебя все хорошо: и со здоровьем, и в семье, и в литературе, и с журналом. Привет Лиде! Настроение у меня хорошее, как это ни удивительно. (Впрочем, разве может быть плохое настроение у идиота?)

Всего тебе доброго — В. Колупаев.

(От Бориса Штерна)

Киев, 20 декабря 1995.

Гена, дорогой! Я тут огляделся по сторонам, оказывается, Новый год скоро. Кажется, единственный праздник остался, который имеет какой-то смысл праздновать.

С Новым годом! 95-й вроде был неплохой, вроде попривыкли жить в бедламе.

ЧТОБ НОВЫЙ БЫЛ ЛУЧШЕ!

После Одессы я две недели приходил в себя. Наконец пришел. Совсем трудно стало на конах, пьянка забивает все. В поездах — пьянка, в нумерах — пьянка, в перерывах — все равно пьянка. Вроде держишься на этом горючем, а приезжаешь домой — ни черта не помнишь. Третий месяц держусь, пишу «Эфиопа»41, в нем уже страниц 500 (грязных), и никак не заканчивается. Для меня такой объем — кошмар, обвал. И тема (пушкинско-генетическая) сложная. И всякие сюжетные линии запутанны. И здорово надоело. Хочу зимой дописать, к апрелю. Как раз два года от начала будет. Пришлю тебе. Если допишу. Как дела с журналом? Появились ли 2-й и 3-й номера?

Так. Звонил я недавно Диме Громову в Харьков. Новости такие: пятитомник (Громов, Прашкевич, Штерн, Рыбаков, Лазарчук) нормально проходит очередную свою стадию, ожидается в феврале. Очень даже неплохо было бы.

А «Флокс» заплатил мне аванс и опять заткнулся. В апреле срок договора закончится, а там ничего не делается. Странно все это. Напоминает «Ренессанс» — авансы платят, книг не издают.

А в апреле хочу все-таки поднять задницу и съездить в Израиль, посмотреть на внучку. Дедом я стал, старшая дочь дочку родила. Такое вот.

С НОВЫМ ГОДОМ! С ПОСЛЕДНЕЙ ПЯТИЛЕТКОЙ В ЭТОМ ТЫСЯЧЕЛЕТИИ! УСПЕХОВ НА НАШЕМ МНОГОТРУДНОМ ПОПРИЩЕ (чтоб его)!

Твой — Штерн.

(От Бориса Штерна)

Киев, 4 июня 1998.

Гена, дорогой, привет! Ох! Одним словом, ох. Я вчера роман закончил. «Вперед, конюшня!» называется. 17 листов. Ровно год писал, не разгибаясь. Задыхался. Изнервничался. Работал на Ютанова^42, на срок. Должен был закинуть в марте, но взял еще два месяца, не успевал. Пару раз крепко запивал. Танька злилась. Вот закончил — удовольствия никакого. Нельзя работать «на срок». Спешишь, калечишь, идешь по верхам, нервничаешь. Кажется, роман получился не скучным, но я в этом не совсем уверен. «Футбольно-астро-физический» роман о Бел Аморе. Не знаю. Посмотрим.

Я в Питере не был в мае. Не успевал с романом, вот и не поехал. И в прошлом сентябре не был. Паспорт был сдан на прописку, а ехать без паспорта — в Белоруссии высадят из поезда и завернут обратно. В другом государстве живу. Иностранец.

Я не был в Питере, а мне Стругач за «Эфиопа» улитку дал. Я даже не знал, что «Эфиоп» был в номинации. Ни черта не знаю. У меня такое ощущение, что «Эфиопа» почти никто и не читал. Разбросали тираж 10 тысяч по городам и весям — как в бездонную бочку. Надо было рекламную компанию провести, как это многие делают, но у меня на это ни сил, ни желания, ни возможностей… Ладно. «Эфиоп» для тебя с зимы лежит, но выслать по почте нельзя — надо ехать в таможню за разрешением. Сил нет на такие подвиги. Хочу подарить Войскунскому, Берковой, ребятам — на таможню в очередь. Каждую книгу они проверят, я при них заверну, поставят печать, заплати пошлину, потом уж на почту.

Гена, как бы мне прочитать твой исторический роман, который в Москве вышел?43 Здесь, в Киеве, мне его не достать. Ничего тут нет. «Только Маринина с Корецким на каждом шагу валяются», — кто-то пошутил в местной газете. Раньше Брежнев с Лениным валялись, теперь Маринина с Корецким. Завидую тебе — будешь в Москве, с ребятами пообщаешься, свою новую книгу увидишь. Привет всем! И Мише Гуревичу, и Бабенке, и кого увидишь. Хоть и расстроили они нас в «Тексте» в начале 90-х годов, книг не издали, да и сами перессорились — ну да ладно, не держим зла. Пришли мне книгу — в России ведь нет этих таможенных зверств. Зашел на почту и выслал.

Теперь такие дела. Мой сосед Боря Сидюк нашел спонсора и начал издавать журнал «Империя фантастики». Первый нумер уже вышел, прилично выглядит, о содержании умолчу. (Есть несколько неплохих рассказов и статей, есть и чушь перумовская.) В общем, я в этом журнале «литературный консультант» (Борю на кухне консультирую, рассказываю ему, где там чушь, а где «ничего»). Сейчас он второй номер собирает. Нет ли у тебя неопубликованных рассказов или статей о фантастике? Размером плюс-минус один лист. Ну, полтора. Два листа многовато. Боря платит — 50 долларов за лист. Не так чтобы, но все же. Всем авторам заплатил сразу, не кобенясь. Если есть рассказы, если есть охота — пришли. Будет ли журнал жить — темна вода в облацех. Как к тебе гонорар попадет — придумаем что-нибудь.

Умолкаю. Запоздало: с днем рождения! Здоровья и удач! Лиде привет! Всем привет!

Твой Штерн.

(От Бориса Стругацкого)

19 февраля 1996.

Дорогой Гена! Получил Вашу посылку благополучно. Спасибо большое!

Действительно, «Проза Сибири» уверенно выходит в первые ряды, и можно только пожалеть, что «Улитка» не предусматривает такую номинацию — «Журналы», а то бы, конечно… всенепременнейше! Впрочем, совсем не исключено, что «Странник» обратит на вас свой благосклонный взор.

Павла Кузьменко и его роман^44 я знаю давно, читал еще в рукописи, даже делал какие-то конвульсионные попытки пробить в печать, но — куда там! Очень рад, что Вам это удалось. Роман нетривиальный.

Желаю дальнейшего процветания, Ваш — Б. Стругацкий.

(От Валентины Синкевич)

Филадельфия, 28 июля 2001.

Дорогой Геннадий Мартович! С большим запозданием поздравляю с 60-летним юбилеем. У Вас это заслуженный праздник: в сложных условиях Вы успели сделать очень многое. Тому свидетельство Ваши проза и стихи, с последними я знакома лучше, чем с прозой. Пусть Вам все так же пишется! И да будут следующие десятки лет такими же плодотворными, как и предыдущие!

«Сибирские Афины»45 — спасибо, получила. Мне понравилась «душа» этого номера, хотя и в прошлых номерах я находила для себя что-нибудь интересное.

Благодарю за публикацию в журнале «День и ночь», мне прислала вырезку Женя Димер, не пометив, откуда она. Но на мой запрос сообщила, что это из «Дня и ночи». Если будет когда-нибудь новая подборка, хотелось бы получить весь номер журнала: я его никогда не видела.

Только что закончила статью о поэтессе Ольге Анстей, первой жене Ивана Елагина. Статья пойдет в декабрьском номере «Нового журнала» и войдет в мою книгу воспоминаний. Книгу я почти закончила: ее обещали издать в Москве. Но поживем — увидим. Самое главное — закончить.

«Встречи»46 с замечательным материалом о корейском поэте (Ким Цын Соне) должны выйти в октябре. Весь Ваш текст (предисловие, стихи, переводы) я считаю украшением нашего юбилейного выпуска. Большое спасибо! Теперь нужно только, чтобы не подкачали наши горе-печатники, они капризны и непредсказуемы.

От всей души благодарю за добрые слова о моих стихах: я не избалованна. Открыто меня не ругают, относясь лично ко мне доброжелательно, но почти все (явно или тайно) считают мои вирши «иностранными». И не совсем ошибаются. Было бы странно прожить на Западе добрых шестьдесят лет и не взять ничего от здешней литературы. Для этого нужно оглохнуть и ослепнуть, многим такое удавалось, но не мне. Вот и пишу «ино» и «странно».

Спасибо за новую подборку для будущих «Встреч». Она очень хороша! Возьму все, что поместится на четырех (наш максимум; юбилейный номер — исключение) страницах.

В октябре ко мне предполагает приехать гостья из Пушкинского Дома. Погостит в Филадельфии недельки две. Если буду жива-здорова, покажу ей наш город, поедем и в балаганное Монте-Карло — Атлантик-Сити^47, пусть поглядит на Атлантический океан. Авось повезет с погодой. Будьте во всем благополучны и по-прежнему творчески плодотворны.

Сердечно Ваша — Валентина Синкевич^48.

(От Евгения Любина)

East Hanover (USA), 18 июля 2001.

Дорогой Геннадио! Всегда рад твоим письмам. Извини, что пишу от руки, — ненавижу компьютер, хотя и приходится постоянно им пользоваться.

Хотелось бы прочитать «Человека “Ч”» и «Секретного дьяка»49. Как это можно сделать? Сам я пишу мало (для чего?), но закончил недавно сентиментальный рассказ «Второй концерт Шопена», его уже ждет Крейд^50. У меня не чувство усталости, скорее — безразличия, а это еще страшнее.

Хотелось бы напечататься в «Вагриусе», там лежит мой роман — дневник русского шпиона, но пробить его можно, как я понимаю, только толкаясь там.

Прочитал две книжки Улицкой, изданные «Вагриусом». Она, конечно, талантлива, но читать скучно и почему-то раздражает.

Рад, что ты вскоре вселяешься в «человеческую» квартиру, но с приездом в гости не обещаю. Хотя побродить по тайге, побывать на Алтае было моей мечтой. Вот ты пишешь, что «быть привязанным к разным другим географическим точкам» — может быть, это и есть главное, а для меня все главное осталось в России, и все эти «географические точки» и райские острова мне осточертели. Не зря же я заработал здесь сенной насморк — довольно сильную весеннюю аллергию. Воздух-то не родной. Как ты пишешь: «жечь костры, бродить ночами, не вино, а воздух пить» — не для меня.

Стихи твои замечательные, и я непременно их опубликую в следующем альманахе Клуба русских писателей (Нью-Йорк). Насчет издания моей книги (не знаю, о какой ты пишешь, их у меня наберется 5 или 6), честно говоря, не верится. Я уже начал вести переговоры с изд-вом «Геликон» в Питере (его хозяин Ал-р Житинский), но это издание за свой счет, не хочется.

Рад, что тебе понравился альманах. Как ты думаешь, стоит ли опять делать его совместным с питерским Лито?

Я окучиваю картошку, как много это делал на Урале, но сейчас вожусь у себя на участке: поливаю, сажаю цветы и траву, ухаживаю за бассейном — это тоже для меня отдых.

Передал Соне твой привет. Она с 16 июля — на пенсии (не по возрасту, просто ее компания дала ей хорошую пенсию — и она ушла). Шлет тебе и Лидии наилучшие пожелания.

Недавно навестили дочь и внуков — они живут в Детройте (1000 км от нас). Юля работает врачом, внуки (четверо, младшему три года) — чудесные, но едва говорят по-русски. Вот уж у кого никогда не будет тоски по России, они и книжки-то мои едва могут прочесть.

Грустно все это, грустно. Что, для кого, зачем? Пиши (во всех смыслах).

Твой Женя Л.51

(От Евгения Войскунского)

Москва, 18 декабря 2003.

Дорогой Гена! Ваше письмо получил. Всегда приятно слышать Ваш голос. На последнем склоне своей жизни я потерял многих любимых людей — тем более дорожу теми, кто остался. Вы — среди них, оставшихся.

Отвечаю на новую серию Ваших вопросов^52.

Из своих книг я ценю больше всех, пожалуй, «Мир тесен». Там больше всего меня самого. Хотя, может быть, еще ближе «Румянцевский сквер» — роман, который, увы, уже года три не могу издать.

«Ур, сын Шама» в конце 70-х попал на глаза неким писателям-антисемитам, они обвинили меня в том, что этот роман — сионистский (мол, некий Ур, семит по происхождению, учит советскую молодежь). По моим сведениям, один из них, некто Семанов, написал на меня донос. Госкомиздат РСФСР (я его называл «Госсвиниздат»: там работал подонок Свининников; еще там была зампред Куценко, подлейшая баба из ЦК комсомола) — устроил разнос Детгизу за издание «идейно-порочной книги». Эти гады постарались перекрыть мне дороги в издательства, делающие фантастику. Я написал письмо в ЦК КПСС — о группе антисемитов, сеющих рознь, препятствующих изданиям и т. п. Было разбирательство, меня вызывали в Госкомиздат СССР, там моей жалобой занималась И. Николаева, жена членкора Петра Ал. Николаева, — она, конечно, не нашла в «Уре» ничего «сионистского», но попеняла мне: дескать, как это Вы решились обвинить гос. учреждение в разжигании нац. розни? Разве можно, etc. С меня было достаточно. И я ушел из фантастики — засел за «Кронштадт».

«Ур» не переиздавался ни разу — до этого года. Он теперь вышел в АСТ в серии «Классика отечественной фантастики». АСТ переиздал почти все, что мы с Лукодьяновым написали, а также две повести, написанные мною после его смерти.

Разница между моей фантастикой и mainstream — не ощущаю. Всегда придерживался принципа полной достоверности.

Где мне нравится на этой Земле? Непростой вопрос. Очень люблю Прагу. Люблю Париж. Люблю очаровательный город в Германии Вернигероде. Испытал потрясение в Иерусалиме. Поразителен Гонконг — небоскребы на горе. Но больше всего мне нравится дома — с моей Лидой. Она была чистым ангелом моей жизни. Ну вот, милый мой Гена, ответил на Ваши вопросы.

Наступает Новый год, с каковым и поздравляю Вас и всю Вашу семью. Побольше здоровья, поменьше огорчений и — удачи с задуманной книгой о полусотне фантастов.

Обнимаю дружески — Е. Войскунский.

P. S. Почему бы Вам не прислать мне «Секретного дьяка», о котором я слышал и слышу только хорошие отзывы?

(От Александра Бирюкова)

Магадан, 2004.

Дорогой тов. Гена! В тот же день, что отправил тебе письмо, пришли и две твоих бандероли с книгами. Конечно, большое спасибо! Сразу кинулся читать твои. Начал со «Школы гениев»53. Очень красиво написана книга, но запутался в персонажах (одних гениев 15, да все с нерусскими именами) и в очень серьезных сведениях. Ну, глупый я, прости меня ради бога. А вот «Носорукий»54 мне гораздо ближе. И понятнее. Особенно вторая повесть. Ничего такого о Дежневе я не читал. И читал с упоением.

Знаешь, читал эти твои книги и вспоминал старого моего знакомца Сашу Кондратова. Удивительный был человек. После его смерти я прочитал в какой-то московской газете о нем: гений. Кажется, филолог по образованию, он писал книги обо всем на свете: о кибернетике, об истории, о географии. Популярные, очень умные книги. Когда я работал в издательстве, мы издали его книгу «Была земля Берингия», потом, уже без меня, вышли еще две — об Арктике и Охотии, древних землях, ушедших на дно. Хорошие, по-моему, книги. Я это к чему? А к тому. Что сегодня, как мне кажется, у читателей особенно велик интерес к истории, к краеведению. И, может быть, вам в вашей издательской политике следует это учитывать. Если книги Саши об этих «землях» тебя интересуют, могу прислать. Где-то они у меня были.

Жил Александр Михайлович (мой тезка) в Ленинграде. Там же и умер (кажется, покончил жизнь самоубийством). Был одинок, наследников, видимо, не осталось.

Гена, а я живу тихо и бездарно. Половину будущей книги (400 стр.) сдал в типографию, половину — еще собирает знакомая в Ленинграде. Зарылся в работу, в одиночество (Мила, жена, укатила в отпуск). Только Лаврик-Лаврецкий (собака) и спасает.

Всего доброго.

Твой Бирюков^55.

(От Александра Бирюкова)

Магадан, 2004.

Дорогой тов. Гена! Просидел несколько дней над «Эхом в квадрате». Должен сказать, что эта грандиозная издательская затея^56 все-таки безжалостна по отношению к читателю (или это — на мои старые, к тому же юридические мозги): такой здоровенный том, да и личности весьма разные…

Поэтому читал довольно выборочно. Но — тебя целиком, в остальных только заглядывал. И, боже мой, какое удовольствие я получал от твоих стихов (начиная с «Провинции»)! Одни узнавал^57, другие читал впервые. Рано набрав высоту, ты уже нигде не опускался. Ты большой, настоящий поэт, поэт замечательный (о других говорить не буду, но то, что ты выше, гораздо выше их, для меня несомненно). И ты еще можешь писать (в своих письмах), что без меня ты бы не состоялся в литературе! Перестань так безжалостно шутить со старым больным человеком, иначе прекращу с тобой все отношения, в том числе и деловые. Хотя мне это будет очень и очень больно, потому что ты давно и прочно вошел в мою жизнь…

Книга Рытхэу называется (вспомнил, что такая была) «Когда киты уходят». В ней две «современные» легенды: «Когда киты уходят» и «Тэрыкы». Она издана в 70-е годы в «Сов. писе» и наверняка есть в новосибирских библиотеках. Это почище Маркеса.

Книгу Куваева пришлю на днях.

Дня три ломал голову над твоим новым предложением^58 и решил, что маленькую книжку можно сложить из трех последних очерков. Один — об А. З. Добровольском, авторе сценария фильма «Трактористы», второй — о Г. М. Рубинштейн, невесте Л. Д. Троцкого, третий — о крупных исторических личностях, напрасно приписываемых к Колыме. В изданных вами «Колымских историях» этих очерков нет.

Очерки пришлю на дискете. Положение несколько осложняется тем, что в один очерк нужно сделать небольшую вставку, а другой никак не могу найти, но найду.

Прилагаю книгу Семена Лившица. На стр. 97 найдешь его замечательное изображение. Не падай в обморок. Меня эта падла-художница изобразила еще краше (стр. 56). Зачем нужно было перерисовывать с фотографий, ума не приложу. Провинция, ети ее мать. Хотели как интереснее. Лиде горячий привет.

Твой — Бирюков.

Примечания

1

Игорь Васильевич Петрянов-Соколов (1907—1996) — физико-химик, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда. Долгое время был главным редактором журнала «Химия и жизнь».

2 Чтобы опубликовать в Новосибирске рассказ Штерна «Дом» (сборник «Дебют», 1980), мне пришлось (в биографической справке) представить его сибиряком. Впрочем, работал тогда Борис (вахтенным методом) в Нижневартовске.

3 Так иногда в шутку подписывался Г. И. Гуревич.

4 «Книга обо всем» — это «Лоция будущих открытий» (Москва, «Наука», 1990). Автограф на книге: «Дорогому Геннадию Прашкевичу — бывшему мальчику из Тайги — от бывшего гуру. Желаю взлета: все выше и выше».

5 В апреле 1987 г. Г. И. Гуревичу исполнилось семьдесят лет.

6 «Братья по разуму». Послесловие к книге братьев А. и Б. Стругацких «Волны гасят ветер». (Томск, 1989).

7 Пропущено по цензурным соображениям. — Ред.

8 Научно-фантастический роман В. И. Немцова.

9 Пищенко Виталий Иванович (род в 1952 г.) — писатель-фантаст, в 1988—1996 гг. — организатор и директор Всесоюзного творческого объединения молодых писателей-фантастов (ВТО МПФ).

10 Бог, или природа (лат.).

11 Снегов Сергей Александрович (наст. фамилия Козерюк, позже (по паспорту) — Штейн, 1910—1994) — писатель-фантаст и популяризатор науки, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1984). Окончил Одесский физико-химико-математический институт. В тридцатые годы работал инженером на ленинградском заводе «Пирометр», там был арестован — в июне 1936 года, осужден на десять лет ИТЛ. Срок отбывал на Соловках и в Норильлаге. Там (совместно с историком и географом Л. Н. Гумилевым) составил «Словарь наиболее употребляемых блатных слов и выражений». Создатель первой советской «космической оперы» — «Люди как боги».

12 Разумеется, Владимир Иванович тут несколько лукавил. Фантастику ближнего прицела он, собственно, возглавлял, но видно, что очень достали его литературные критики и недоброжелатели.

13 В самом конце 1980-х гг. с писателем и поэтом Николаем Константиновичем Гацунаевым мы подготовили «Антологию советской фантастики (1917—1957)» в двух томах. Выйти она должна была в изд-ве им. Гафура Гуляма (Ташкент), но этого не случилось из-за общего развала страны.

14 Охотников Вадим Дмитриевич (1905—1964) — писатель-фантаст, инженер, изобретатель, заслуженный деятель науки и техники, член Союза писателей СССР.

15 Немцов Владимир Иванович (1907—1994) — писатель-фантаст, изобретатель, популяризатор науки, публицист, член СП СССР. Увлекался радиоэлектроникой, в годы Великой Отечественно войны в блокадном Ленинграде налаживал выпуск радиоаппаратов для Ленинградского фронта, принимал участие в организации военного радиозавода в Баку, был его главным инженером. Получил более двух десятков авторских свидетельств как изобретатель. Один из видных представителей фантастики «ближнего прицела».

16 Польский прозаик и переводчик.

17 Рассказ «Игрушки детства».

18 На одном из фанконов, кажется в Николаеве (Украина), Боря Штерн, Толя Гланц и я, подстрекаемые литовской критикессой Оной (фамилии, к сожалению, не помню), договорились, что каждый из нас напишет фантастический рассказ под (одним для всех) названием «Туман в ботинке» («Ту ман патинки» — «Ты мне нравишься» по-литовски). Предполагалось, что Она издаст книжку в Вильнюсе, но этого не случилось, вскоре всем стало не до фантастических книжек. Написанные нами рассказы сходились под одной обложкой только однажды — в каком-то волгоградском сборнике; кроме этого, мой рассказ печатался еще в Нью-Йорке и в Москве, рассказ Бори Штерна — в Киеве и в Одессе, Гланца — в Израиле.

19 Новогоднее поздравление от Аркадия Натановича и его жены Елены Ильиничны.

20 Войскунский Е. Мир тесен. — Москва, 1990.

21 Роман «Секретный дьяк, или Язык для потерпевших кораблекрушение» вышел в свет гораздо позже (Москва, изд-во «Текст», 2001). Я работал над ним с начала семидесятых до самого конца восьмидесятых. В письме речь идет о рукописи, которая еще была в работе.

22 «Посвящения», книга стихов (Новосибирск, 1992).

23 Палей Абрам Рувимович (1893—1995) — писатель-фантаст, поэт, очеркист, член СП СССР. Очень живой сухонький человек, невероятно любопытный. Я переписывался с ним и даже был у него дома в Москве — в день его столетия.

24 Десанка Максимович (1898—1993) — сербская писательница и поэтесса, член Сербской академии наук и искусств. Мы встречались с нею, переписывались, Десанка переводила на сербский мои стихи, я не раз представлял ее стихи русским читателям. О Сербии Десанка умела писать как никто. Вот одно из ее стихотворений (в моем переводе).

В детстве

мы не видели

ни зверинца, ни ботанического сада,

никогда не любовались желтыми мимозами,

не слышали о попугаях, — козы и овцы окружали нас,

лилии цвели на озерах, на полях волновалась моря пшеницы.

Какие музеи?

Если мы что-то видели,

то всего лишь иконы святого Саввы

или любительскую мазню герцеговинских ребят,

что же до статуй, они не могли нам даже присниться,

потому что кладбища наши были простыми.

До самой юности,

до самого совершеннолетия

мы не бывали ни в каких столицах

и знали о мире только то, что мы в нем родились.

И все равно,

не зная языков, политики, книг,

не представляя, что там лежит за следующим поворотом дороги,

никому не известные, ни с кем не знакомые,

именно мы меняли судьбы империй,

потому что наша провинция

могла предложить миру

только нас самих!

25 Мома Димич — прозаик, один из руководителей Союза писателей Сербии. Мы встречались с ним в Новосибирске и много говорили о будущем. Кое о чем мы уже тогда догадывались, будущее нас пугало, но мы никакого представления не имели о том, каким оно окажется.

26 Продержался, благодаря энтузиазму красноярского прозаика и поэта (главного редактора журнала) Романа Солнцева (1939—2007), и до сих пор держится. Несколько лет я работал в редколлегии «Дня и ночи»; убежден, что у подобного рода изданий (литературный журнал для семейного чтения) есть будущее.

27 Литературно-художественный журнал «Проза Сибири» был задуман и издавался Аркадием Пасманом и Леонидом Шуваловым — моими новосибирскими друзьями, людьми талантливыми, пишущими, многое понимающими. Девяностые годы были как взрыв: обрушилось отечественное книгоиздание, хлынул на рынок (до этого сказали бы — к читателям) поток самой низкопробной литературы, а то ценное, человечное, что, конечно, еще продолжало появляться, далеко не всегда доходило до Сибири. Мы хотели давать читателям качественную литературу, потому и договаривались с каждым автором отдельно и, конечно, платили им гонорар. Делали журнал: главный редактор — Г. М. Прашкевич, редакторы — драматург Замира Ибрагимова и прозаик Владимир Клименко. Практически с каждым автором журнала я договаривался сам, в итоге «Проза Сибири» соединила на своих страницах творческих людей, казалось бы, совершенно непримиримых. В итоге дали согласие сотрудничать с нами (и сотрудничали): Виктор Астафьев (Москва), Александр Бирюков (Магадан), Кир Булычев (Москва), Владимир Войнович (Москва — Мюнхен), Евгений Войскунский (Москва), Георгий Гуревич (Москва), Сергей Другаль (Екатеринбург), Евгений Евтушенко (Москва), Василий Коньяков (Новосибирск), Виктор Колупаев (Томск), Владислав Крапивин (Екатеринбург), Юрий Магалиф (Новосибирск), Вильям Озолин (Барнаул), Валентин Распутин (Иркутск), Марк Сергеев (Иркутск), Роман Солнцев (Красноярск), Борис Стругацкий (Санкт-Петербург), Вадим Шефнер (Санкт-Петербург) и многие другие. К сожалению, поставить журнал на самоокупаемость нам не удалось. Главная причина — социальные потрясения.

28 В мае 1994 г. я стал лауреатом «Аэлиты» — всесоюзной, самой почетной на то время награды в отечественной фантастике.

29 Муж Н. М. Черновой.

30 Чернова Надежда Михайловна (род. 1947) — поэтесса, переводчица, литературный критик. Работала в редакции журнала «Простор» (Алма-Ата). Человек широкий, открытый. При ней в журнале были опубликованы мои повести и романы: «Приключение века» (1988, № 11), «Демон Сократа» (1991, № 10), «Возьми меня в Калькутте» (1993, № 4), «Тайный брат» (1994, № 8), «Бык» (1997, № 10—11), «Язык для потерпевших кораблекрушение» (третья часть романа «Секретный дьяк», 2000, № 10), «Подножье тьмы» (2011, № 6) и др.

31 Виталий Бугров, один из самых близких моих друзей, прозаик, историк фантастики, эссеист и литературный критик, умер в Екатеринбурге в ночь с 23 на 24 июня 1994 г.

32 Горжусь тем, что уговорил Георгия Иосифовича написать эти воспоминания. «Когда принято было сидеть — сидел, а когда пришлось воевать — был солдатом» — так он пишет. Все просто, все воспринимается. Даже о школьном литературном кружке написано со скрытым юмором (вовсе не обязательно считать его черным): «Побывал у нас Борис Пильняк (позже расстрелян), Сергей Третьяков (тоже расстрелян), Лев Кассиль (у Кассиля только родной брат расстрелян), Корней Чуковский, Николай Асеев. Считая себя будущим писателем, я записывал все эти встречи для себя, чтобы опыта набраться…» Больше всего из выступления Льва Кассиля, например, школьнику Гуревичу запомнилось, как «…Маяковский с утра уходил бродить по прибрежным скалам, шагал, шепотом повторял слова, а к вечеру приносил четыре новых строки, в удачный день — восемь строк для “Облака в штанах”, и за ужином читал всё сначала плюс новые строки. А пятилетняя дочка Чуковского запомнила всё наизусть и однажды потрясла родителей, декламируя: “И выбласывается как голая плоститутка из окна голясцего публичного дома…”». Не удержался, цитирую; все же «Приключения мысли» печатались только в журнале «Проза Сибири» (а его номера сейчас большая редкость).

33 Повесть Бориса Штерна «Второе июля четвертого года» (о Чехове) мы напечатали под псевдонимом — Момерсет Соэм.

34 «Дни по Фрейду» — повесть Надежды Синиченко (Новосибирск).

35 На мой взгляд, повесть-эссе Татьяны Янушевич «Мифология детства» — одна из лучших публикаций журнала.

36 «Черные альпинисты, или Путешествие Михаила Тропинина на Курильские острова». Печаталась только в журнале.

37 Прочитав мою фантастическую повесть «Только человек» («Уральский следопыт», 1978, № 11), Георгий Иосифович стал называть мою жену Ангелидой, связав ее имя (Лида) с именем героини повести (Анхела).

38 Свою работу «Пространство и время для фантаста» (1994) — уникальную, умную, нежную и глубокую работу — Виктор напечатал на рыхлой газетной бумаге (другой не было) в маленьком местном изд-ве «Образ» при финансовой помощи Томской областной администрации. Тираж — 500 экземпляров. В работе обильно цитируются те, кто, несомненно, повлиял на писателя и философа Виктора Колупаева: Лукиан, Ньютон, Лейбниц, Эйнштейн, Теофраст, Аристотель, Ленин, Эпикур, Блаженный Августин, Кант, Энгельс, Мах, Николай Кузанский, Хайдеггер, Декарт, Лосский и другие. На наших глазах возникало нечто совсем новое; к сожалению, закончить главные свои работы Виктору не хватило времени.

39 Из письма томского писателя Владимира Шкаликова (01.09.95): «Вот думаю (в аэропорту хорошо думается): до чего интересно легли пути четырех фантастов русских. Прашкевич трудится на ниве, Колупаев — на поле, Шкаликов — на огороде, а Рубан — витает в облаках».

40 Юрий Марушкин — соавтор Колупаева. Вручая на презентации в томском Доме ученых написанный совместно с Юрием фантастический роман «Безвременье» (2000), Виктор обронил мне печально: «Тираж — семьдесят пять экземпляров… Боюсь, скоро и такие тиражи мы будем считать гигантскими…»

41 Роман «Эфиоп» — самая крупная (что, конечно, не означает — лучшая) вещь Бориса Штерна. Вышел роман в 1997 году (АСТ, Москва, Terra Fantastica, Санкт-Петербург). Некий темнокожий шкипер из африканской страны Офир вывез из Одессы украинского хлопчика Сашка Гайдамаку, чтобы у себя на родине путем кропотливой «работы» получить в четвертом поколении великого поэта, настоящего африканского Пушкина. Боря любил такие сюжеты. История написания романа «Эфиоп» вся прошла перед моими глазами, поскольку с самого начала писалась Борей для журнала «Проза Сибири». В будущем Боря мечтал вернуться к роману, переписать, вычистить текст, вернуть ему энергию прежних вещей, но внезапная смерть (ушел из жизни во сне, как это ранее случилось с Виталием Бугровым) не позволила чуду свершиться.

42 Ютанов Николай Юрьевич (род. в 1959) — писатель-фантаст, издатель, организатор Конгресса фантастов России, на котором вручалась премия «Странник».

43 «Пес Господень» (Москва, «Вече», 1998).

44 «Катабазис» (Новосибирск, «Проза Сибири», 1995, № 4).

45 Тонкий иллюстрированный журнал, с 1990 г. выходил в Томске — усилиями местных прозаиков и поэтов.

46 Ежегодный поэтический альманах (Филадельфия).

47 С удовольствием похвалюсь: в 1999 г. в одном из казино Атлантик-Сити я удачно надрал будущего президента США Д. Трампа (владельца казино) — на 700 баксов.

48 Синкевич Валентина Алексеевна (1926—2018) — русская поэтесса, эссеист и переводчик, литературный критик. Родилась в Киеве, в 1942 была депортирована в Германию в качестве «остарбайтера». После окончания войны находилась в лагерях для перемещенных лиц во Фленсбурге и Гамбурге, с 1950 г. жила в США, занималась литературой и издательскими делами.

49 Оба романа вышли в Москве в 2001 году: «Человек “Ч”» (написан в соавторстве с моим другом — томским писателем Александром Богданом) — в изд-ве «Вагриус»; «Секретный дьяк, или Язык для потерпевших кораблекрушение» — в изд-ве «Текст».

50 Вадим Прокопьевич Крейд (родился в 1936 году в Нерчинске, в 1973 году эмигрировал в США) — поэт и литературовед, в 1995—2005 годах — главный редактор известного «Нового журнала» (Нью-Йорк).

51 Любин Евгений Михайлович (род. 1934) — прозаик, поэт, основал в 1979 г. (вместе с М. Поповским, Г. Скачинским и Г. Табачником) Клуб русских писателей Нью-Йорка. Мне приходилось выступать на заседаниях клуба в Нью-Йорке, с Еугенио (я так его называю в ответ на его дружеское обращение — Геннадио) мы дружим много лет, даже написали в соавторстве роман «Escape from paradise» (издан во Франкфурте-на-Майне в 2009 г.). Живет в городке East Hanover — чудесном тихом уголке штата Нью-Джерси.

52 Вопросы были связаны с моей работой над книгой «Красный сфинкс: история русской фантастики от В. Ф. Одоевского до Бориса Штерна» (несколько изданий в Новосибирске и Москве, журнальные публикации на Украине и в Болгарии).

53 Научно-фантастическая повесть, написанная в соавторстве с Владимиром Свиньиным. Первая публикация — в журнале «Байкал» (1979, № 2), отдельной книгой (2004) вышла в Новосибирске в изд-ве «Свиньин и сыновья».

54 «Носорукий» и «Тайна полярного князца» — исторические романы. Первая публикация «Носорукого» — «Сибирские огни», 1990, № 7; отдельной книгой оба романа вышли в 2004 году в Новосибирске (изд-во «Свиньин и сыновья»).

55 Бирюков Александр Михайлович (1938—2005) — журналист, публицист, прозаик, член СП СССР. Автор многих публицистических и чисто документальных книг, посвященных судьбам репрессированных (и оказавшихся в Магадане) советских писателей. После окончания МГУ жил в Магадане, редактировал газету «Магаданский комсомолец», возглавлял Магаданское книжное издательство. В самые тяжелые для меня годы (после запрета книги стихов «Звездопад») Бирюков щедро публиковал стихи мои и даже переводы с болгарского — в своей газете. В 1976 г., будучи главным редактором Магаданского книжного издательства, отказался посылать в Москву на обязательное контрольное рецензирование рукопись моей прозаической книги «Люди Огненного Кольца» — под свою личную ответственность. В итоге в 1977 г. «Люди Огненного Кольца» вышли в свет. Именно с этой книги я начинаю отсчет своей серьезной литературной жизни.

56 «Эхо в квадрате: антология лирики четверых, 1960—2000 гг.» Стихи В. Н. Бойкова, И. И. Воробьева, В. Е. Захарова, Г. М. Прашкевича. Москва, «Пробел-2000», 2004.

57 Узнавал, конечно; ведь когда-то сам отбирал многие и печатал их в своем «Магаданском комсомольце».

58 В изд-ве «Свиньин и сыновья» (Новосибирск) вышли (или были переизданы) почти все основные документальные книги Александра Бирюкова, среди них «Колымские истории» (2004), «Жизнь на краю судьбы. Писатели на Колыме» (2006), «Избранные произведения в двух томах» (2011); с подачи Бирюкова была переиздана знаменитая работа Д. П. Святополка-Мирского «История русской литературы с древнейших времен по 1925 год». Мы часто обсуждали с ним (в письмах и по телефону) многие новые литературные проекты. Много что Саша собирался сделать, но не на все нам дается время. Там, наверху, Он лучше знает, что нам нужно. В сентябре 2005 года Саша позвонил мне из Магадана в какой-то совсем уж неурочный час. «Утра не мог дождаться?» В ответ он сказал: «Хочу с тобой попрощаться, Геночка». Жить Саше оставалось буквально какие-то недели… Так уходят друзья, так пустеет мир… Нет, конечно, он не становится пустым, в нем всегда есть замечательно интересные люди… Но не приходят письма, которых ты ждешь, не позвонишь тем, чьи голоса хочется слышать. Время наводит свои порядки. К счастью, и оно, столь беспристрастное, все же щадит письма.

Content

Прашкевич Геннадий Мартович Архипелаг исчезающих островов. Поиски литературной среды и жизнь в ней [журнальный вариант]