Стремнина

Посвящаю

другу и спутнице

Валентине Ивановне

Бубенновой

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Из таежной глухомани к Ангаре, взбугрив косматые загривки, выходили могучие утесы. Свирепо опуская над рекой гладкие каменные лбы, они выстраивались вдоль берегов, как два злобных бычьих стада, и только яростная стремнина мешала им сойтись на смертный бой. Но далеко впереди, на востоке, в густой синей дымке, они все же сходились вплотную, лоб в лоб…

Катер Арсения Морошки все время как ошалелый метался от берега к берегу, зачастую почти поперек всей неоглядной, с извилистым ходом, ослепительно серебристой реки; белые створные знаки виднелись издалека — то у самой воды, то на голых склонах взгорий. Гулко шлепая днищем, катер с ревом проносился у приплесков с избушками бакенщиков, мимо палаточных становий геологов и изыскателей, мимо лесистых островов со свежими медвежьими следами на песчаных отмелях. Сбавлял он ход только близ утесов, в порожистых местах, где коварно играли вилючие быстрины.

Из далекой синей дали Ангара легко, играючи несла навстречу катеру Морошки одинокие теплоходы, самоходки, караваны барж, тяжелые плоты, остроносые рыбачьи лодки, колхозные баркасы со стожками свежего сена. А вот впереди на воде показались чайки. Их было с десяток, они сидели рядком на одинокой плывущей лесине, — притомились, бедняги, на утренней охоте. Когда крупные серые чайки, бесстрашно приблизясь, вытаращили глаза на Арсения Морошку, штурвал отчего-то начал вырываться из его рук…

— Отдохни! — закричал над ухом Саша Дервоед.

Устроясь на привычном месте, белокурый курносый моторист с веселой беспечностью посоветовал как наивернейшее средство от всех бед:

— А ты не думай! Брось!

Арсений Морошка согласно кивнул, будто и в самом деле принимая совет, но его худощавое лицо еще более потемнело от дум.

…Всю неделю до отъезда в Железново с Арсением Морошкой творилось необычное: появилась странная тяга к уединению, к бесконечным раздумьям о своей нелегкой жизни. Он чувствовал в себе и то смутное беспокойство, какое вызывает у людей лишь первое веяние весны, и ту грусть, что полонит людское сердце под шум листопада и протяжные клики журавлей. Казалось, его душа страстно ждет какого-то чуда. И тогда же Арсений Морошка неожиданно, с удивлением приметил за собой, что он все чаще и чаще задерживает взгляд на радистке Геле Гребневой. А в день отъезда Морошка и совсем был смущен: оказалось, что ему до смерти не хочется расставаться с этой диковатой и замкнутой девчонкой, недавно появившейся на ши́вере[1] Буйной. Он затосковал уже от одной лишь мысли о разлуке с нею… «Вот еще блажь-то!» — грубовато одернул он себя, кое-как собравшись с силой. Уезжал он с Буйной поспешно, будто совершал побег.

Геля все же успела крикнуть ему с берега:

— Вы надолго, Арсений Иваныч?

— Дня на три…

— Ой, как долго!

Она воскликнула тихонько, с грустью, вероятно, неожиданно для себя и отчего-то побледнела.

Второпях Арсений не заметил этого, а вчера, разговаривая с Гелей по рации, уловил странную взволнованность в ее голосе. И тут Морошке впервые открылось, как уже дорога ему эта почти незнакомая девчонка, и сердце его вдруг защемило от тревоги.

Закончив передачу сводки, Геля спросила:

— А вы скоро, Арсений Иваныч?

— Завтра, Геля, завтра!

— Только завтра…

Весь день прошел для Морошки как в тумане. Ночь он едва скоротал в раздумьях, а утром, задолго до срока, вновь появился у рации. «Волнуется из-за какого-нибудь пустяка, только и всего!» — всячески успокаивал себя Морошка. Но в голосочке Гели, долетавшем издалека, сегодня совершенно отчетливо звучали нотки растерянности. И еще не закончив передачу сводки, она снова спросила:

— Арсений Иваныч, когда же вы?

— Бегу, Геля, бегу! — быстро ответил Морошка.

— Скорее бы…

Это вырвалось у нее, как слабый стон. Кажется, он едва-то и долетел до Морошки, но в сердце его отозвался жгучей, несносной тревогой. Именно в эту минуту Морошка окончательно убедился, что Геля дорога ему навсегда, на всю жизнь. Но тут же Арсению невольно вспомнилось, что от некоторых любвеобильных парней Геле давно-уже нет покоя на Буйной. Один из таких — моторист Борис Белявский — появился всего несколько дней назад. Не успев осмотреться на новом месте, этот одинокий, задумчивый парень с тоскливо блуждающим взглядом тоже начал выслеживать Гелю. Он был особенно настойчив и, кажется, чем-то особенно неприятен ей: иной раз она опрометью бросалась от него на крутой берег, к прорабской…

За четыре часа дошли до Буйной.

Здесь у левого, южного берега над рекой вздымалась в небо отвесная скала Буйного быка из громадных темно-серых плит доломита кое-где в густых потеках яркой оранжевой ржавчины. На уступах сиротливо ютились одинокие корявые сосенки, невесть зачем поселившиеся на такой круче. Проплывая в пятнадцати метрах от утеса, нельзя увидеть солнце: утес весь день в тени, и лишь вечером, освещенный зарей, он ярко пылает густым багрянцем.

Река дрожала, проносясь мимо Буйного быка. Издали виднелась ее крупная рябь. А поодаль, за стрежнем, где обнажились широкие гладкие спины каменных глыб, река и вовсе клокотала, будто на огне, зеленые струи выворачивались пластами целины и летели, летели, словно подхваченные ветром шары перекати-поля, золотистые хлопья пены.

Дух захватывало от той неистовой силищи, что лютовала на шивере Буйной! Сердце колотилось при виде гребнистой лавины, летящей прямо в глаза!

А на северном берегу — напротив Буйного быка — виднелись мирные, местами облысевшие взгорья, где ранними веснами, на солнцегреве, сохатые выхаживали своих телят. Залитые солнцем, те взгорья казались сейчас такими далекими и синими, что их можно было принять за отдыхающие у горизонта облака.

Еще издали, с переката Гремячего, Арсений заметил, что на Буйной, в средней ее части, маячит в дымке «Отважный». Теперь теплоход-толкач, все время держась против течения, медленно спускался по шивере. Когда он оказался на траверзе Буйного быка, над рекой пронесся протяжный жалобный вой. На корме «Отважного» начали размахивать красным флажком. Но катер Морошки, несмотря на запрет, не сбавил ход, пока не достиг на реке той грани, откуда широкой полосой катилась по течению зловещая зыбь.

Здесь Арсений Морошка поднялся над ветровым стеклом во весь свой немалый рост. Он был еще очень молод, этот парень крупной породы, в распахнутой брезентовой куртке, с непокрытой, очень лобастой темно-русой головой. Но его молодость уже не бросалась в глаза — ее не сразу и разглядишь на огрубевшем от ветров и солнца, сильно загоревшем лице. Он казался не только старше своих лет, но еще и грубоватым и суровым…

Молча подавая знаки мотористу, Морошка сосредоточенно вел катер по шивере. Волны бились то в один, то в другой борт, обдавали брызгами. Из-под крутого лба Морошки со сведенными, выгоревшими бровями пристально смотрели вдаль большие и сторожкие, как у сохатого, глаза.

Над рекой вновь пронесся тревожно-призывный вой, а через секунду в средней части шиверы вымахнул до небес черный фонтан; его вершина, бурно клубясь, мгновенно разрослась в грозовое облако, и в разные стороны от него полетели, кувыркаясь, камни. От глухого, но мощного удара по воде катер сильно встряхнуло на волне. Далекий обвальный грохот прокатился по Ангаре и ближним горам. Черный фонтан тут же начал падать, и вот широкая серая завеса дыма, бурля, потекла вниз по реке. А в просторном небе, где быстро угасало чужеродное облако, уже полыхала необычайно цветистая радуга.

— Красота! — с восхищением воскликнул Саша Дервоед.

Вскоре катер был поблизости от левого борта «Отважного». Тупым, будто обрубленным носом теплоход толкал перед собой самодельный снаряд, названный спаровкой. Снаряд был сделан из двух металлических понтонов, спаренных в носовой и кормовой частях, разным железом, с просторной наклонной площадкой, покрытой линолеумом, — с нее заряды опускались на речное дно. По обе стороны площадки, по краям внешних бортов понтонов, огражденных легкими загородками, стояли рабочие бригады, ведущей взрывы. Все они в спасательных жилетах поверх спортивных курток и штормовок — самой обычной одежды в тайге. А на левом борту теплохода стояли мастер и два взрывника.

— Как дела? — басовито крикнул им Морошка.

— Все в порядке, товарищ прораб!

Отвечал небольшого росточка, загорелый до черноты, с торчащими вперед короткими жесткими волосами студент-практикант Володя Полетаев, обучающийся в том же Новосибирском институте речного транспорта, который закончил и Арсений Морошка. На шивере Буйной Володя все лето весьма успешно исполнял должность мастера, а вот теперь замещал и прораба. Вопреки приказу он был без спасательного жилета: паренек немного кичился рискованной работой и презрением к опасности. Как всегда, на нем ярко пылала неизносимая ковбойка оранжевого цвета.

— Порох-то весь? — крикнул Морошка, кивая в сторону дымной завесы, постепенно светлеющей и сползающей вниз по шивере.

— Осталось на один заряд, — отозвался Володя.

— Пусть остается! Давай на берег!

Володя понял, что Арсений Морошка прежде всего намерен взглянуть на место, где производилась последняя серия взрывов, о чем-то поговорил со взрывниками, а затем крикнул, касаясь ребром ладони уголков губ:

— Когда же порох будет?

— Завтра!

— А новости есть?

Катер еще более приблизился к борту «Отважного», и только тогда Морошка ответил, привычно сдерживая свой сильный, басовитый голос:

— Есть и новости. Скоро море начнут заполнять.

— Когда же? — спросил Володя.

— Через месяц…

— Да ты что? В самом деле? — с удивлением и даже растерянностью воскликнул Володя. — Ведь говорили — весной!

— Говорили одно, а теперь другое…

— Как же с навигацией? — разгорячась, уже закричал Володя. — Тут же за неделю схлынет! Тогда что?

— Сиди на камнях да кукуй.

— Так что же теперь?

Арсений Морошка опять кивнул в сторону шиверы:

— А вот велят закончить…

— Всю прорезь?

Володя невесело свистнул и покачал головой.

— Сообразили! — заговорил Демид Назарыч, старший взрывник, приземистый, кряжистый человек с густо поседевшей головой и осторожными глазами таежника. — С нашими-то силами? С нашей техникой? Да как тут поспеть?

— А вот и думай!

— Пусть думает тот, кому положено…

— Всем положено!

— Нечего тут думать! — возразил второй взрывник, Вася Подлужный, бывший матрос-подводник, широкогрудый, круглолицый добряк, на котором лопалась тельняшка. — Только мозги попортишь впустую!

— Бережешь ты их, однако…

— Сгодятся для полезного дела!

— Все чудишь!

Помахав рукой рабочим на спаровке, Морошка отошел от теплохода. Его катер, весь содрогаясь, виляя кормой, упорно боролся со стремниной.

Осторожно, малым ходом прошли в дыму, поблизости от скалы Буйного быка, где веяло сырой погребной прохладой. Затем в излучине начался длинный приплесок, у которого вдали, поближе к устью речки Медвежьей, выходящей сюда из глубин тайги, ютилась вся флотилия прорабства: брандвахта, баржа с волокушей, паузок-склад, небольшой плавучий кран, разные лодки. А выше приплеска, по-над обрывом, куда вела одна крутая тропа, среди одиноких лиственниц виднелись избушки бакенщиков и прошлогодней рубки прорабская изба. Позади стана — рукой подать — возвышалось каменистое взгорье, густо заваленное старым буреломом, с высоко торчащими голыми скалами.

Грохот взрыва словно приглушил на время ту тревогу, что гнала сегодня Морошку сильнее ветра. Не дойдя до своего стана, он круто завернул в реку и вскоре оказался поблизости от места взрыва. Вода здесь все еще была черной, замутненной пороховой гарью, и течением повсюду гнало погибших мелких рыбешек. На витых струях катер стало так швырять из стороны в сторону, что у моториста, яростно орудующего штурвалом, все лицо залило ручьями пота. Медленно продвигаясь вперед, Арсений скользил проницательным взглядом по бурлящей стремнине — осматривал речное дно.

Он вырос поблизости от Буйной и знал шиверу с детства. Второй год он рвал здесь подводную скальную гряду, углубляя, расширяя и спрямляя на ней судовой ход, и очищал речное дно от взрыхленной породы и камней. Он отлично, наперечет, без изыскательской карты, знал здесь все отдельные гребни, выступы, надолбы, зубцы и плиты, все глыбы, отторженцы и камни-одинцы, которые на техническом языке звались подрезками, — их надо было подре́зать, уничтожить, чтобы создать на шивере необходимые для судоходства глубины. По тому, как и где извивались, сходились отдельные потоки и струи, где и с какой силой натягивалось поверх каменных преград атласное полотно воды, где и как играли буруны, завивались воронки и ходила кругами пена, где и как било кипенью со дна и клокотало, — по всему этому, да еще по многому другому, о чем и рассказать-то невозможно простой речью, Арсений Морошка безошибочно определял в любом месте причудливый рельеф дна. Стоило взорвать одну подрезку — немедленно изменялся характер потока не только там, где она была, но иногда и значительно ниже по течению. Все лето, по мере того как шли взрывные работы, шивера менялась с каждым днем.

Вскоре Морошка вывел катер к тому месту, где Володя Полетаев в его отсутствие взорвал три подрезки — три большие плиты у края судового хода. Взрыхленная порода на месте взорванных плит едва не вылезала из-под лихо пляшущей воды. «Убирать надо, убирать», — озабоченно подумал Морошка и тронул моториста за плечо.

«Отважный» уже стоял на своем постоянном месте, а взрывники один за другим сбегали по трапу к большой каменной плите, выступавшей невдалеке из земли. Сюда же, несомненно на встречу с Морошкой, от брандвахты и от избушек с обрыва потянулись одинокие мужские фигуры: в глухих местах люди ждут не дождутся новостей из большого мира.

Но где же Геля? Неужели не появится на палубе брандвахты или у обрыва? Чем она занята? Переписывает наряды или шьет мешки для пороха?

Арсений и раз и другой поторопил чересчур осторожного моториста, боявшегося подводных камней. Не помогло. Душа Морошки вновь заныла от нетерпения увидеть Гелю и узнать, что стряслось с этой девчонкой, во многом похожей на тех незадачливых птенцов, какие раньше времени вываливаются из родного гнезда.

…Но вот и берег.

Несколько рабочих, все в резиновых сапогах, загодя войдя в реку, подхватили катер за края бортов и выволокли его на галечную отмель. Не успел Арсений соскочить на землю, рабочие уже потащили из катера тюки газет.

— Вот он, глядите! — потрясая газетой, закричал Сергей Кисляев, бывший солдат, кареглазый, разбитной парень с выгоревшим на солнце до льняной белизны чубом. — До чего хорош! И уже майор!

И всегда-то рабочие с жадностью накидывались на газеты. Но сегодня с особенной торопливостью расхватали тюки: страницы газет были заполнены портретами космонавта-2 Германа Титова, всего четыре дня назад более семнадцати раз облетевшего вокруг Земли. У плиты стало шумно. Заговорили на все голоса, обрывисто, крикливо, перебивая друг друга:

— Уму непостижимо!

— Отчаянный человек!

— Между прочим, мой земляк.

— Еще скажешь, сродственник?

— Не сродственник, а из одного района.

— Расхвастался!

— А я своими глазами видел, как он летел.

— Где летел, чего городишь?

— Прямо над Ангарой. Как звезда первой величины.

— Померещится же!

— И даже спал в полете, вот ведь чудо! Как ни говори, а в невесомости.

— Подумаешь, чудо! Да я где угодно усну, лишь бы мошки не было.

С невольной улыбкой прислушиваясь к разноголосице вокруг плиты, Арсений выкладывал из чемодана спиннинговые катушки, лески в хрустящих целлофановых пакетах, разные тюбики и флаконы, коробки с патронами для малокалиберной винтовки. Он ждал, что взрывники, завидев привезенные им покупки, вот-вот бросятся к плите. Но они были полностью во власти молодого, улыбающегося космонавта. «Занятно! — сказал себе Морошка. — Совсем разные люди. А сейчас — как близнецы. Перед большим подвигом, стало быть, все и хорошеют, и умнеют, и смелеют…»

А вокруг не стихала восторженная разноголосица, густо приправленная, однако, шуточками, что было вполне обычным для нравов на Буйной.

— Одно слово — герой, а мы кто?

— Везет же людям! На весь мир прогремел!

— Тебе и повезет — ты не полетишь. Прижмешь хвостик…

— Я? Да я, если хочешь знать…

— Кишка тонка.

— А чего тут особого? Почему не полетит? Нажмут кнопку — и полетит. Куда денется? Нажмут кнопку — и сядет. Все техника.

— Да его на земле укачивает!

— Так то со спирта.

— Га-а-а!..

Арсений наконец-то опорожнил свой чемодан.

— Сейчас всем приходится и поахать и подумать, — заговорил он, но таким тоном, будто обращался не к бригаде, а в задумчивости рассуждал сам с собой. — Всем до одного…

— Перебор! — воскликнул Мерцалов, словно весело радуясь неудаче своего соперника в картежной игре. — Чего, например, мне сейчас особо утруждать свой мозг? Я не собираюсь лететь!

— А жить?

Запрокинув голову, Игорь Мерцалов, высокий поджарый парень, заросший выше ноздрей черной кабаньей щетиной, в модной, но затасканной куртке заморского пошива, прогоготал на всю Буйную, как с эстрады.

— Не думаю, что эти полеты чем-то особо поучительны, — сказал он затем, с важностью расправляя плечи. — Что они имеют какое-то… особое… значение…

— А я вот думаю, — возразил Морошка, как обычно, мягко, раздумчиво, но с той редкостной твердостью, которая не обижает людей. — Они заставили всех нас получше приглядеться к себе. Разве не так? Мы увидели себя, как в зеркале. На вид, может, еще и неказисты, но силенка есть…

— Это зовется народной гордостью, — обращаясь к Мерцалову и желая задеть его своей намеренной поучительностью, пояснил Сергей Кисляев. — Ты, как человек сильный по части философии, должен знать, что она способна двигать историю.

— Конечно, теперь мы возгордимся! — нисколько не смутившись, вдохновенно подхватил Мерцалов. — Все будем ходить с задранными носами. Пока не обгорят на солнце и не облупятся до болячек.

— Ерунда! — ответил Кисляев. — Раз выдался случай, мы, конечно, погордимся, а уж носы-то сбережем.

— Не миновать и другой беды, — продолжал свое Мерцалов. — Где гордость — там и бахвальство. А по этой части мы здорово грешны.

— Кругом одна беда! — подивился Кисляев. — На все ты, Игорь, смотришь как-то вкось…

— Мой глаз — как алмаз.

— Тогда душа косоглаза.

— Ты мою душу не тронь!

— Какая она у тебя недотро-ога!

— Ну, будет, будет вам! — привычно остановил их Арсений, всеми мерами старавшийся поддерживать среди рабочих, иногда лишь по одной нужде, мир да лад. — Тут и спорить-то не о чем: раз силенка есть — все сможем.

— Уже намек, — с усмешкой отметил Мерцалов.

— Смекалист ты, — похвалил его Арсений.

— Значит, о прорези твердо решено? — переспросил Кисляев. — Доделать?

— Решалось в райкоме.

— Да, задача…

— Позаковыристей любой незадачи.

— Когда расскажешь?

— Вечером…

Совершенно так же, как умел Морошка по небольшим изменениям рельефа дна на шивере замечать любые изменения в многоструйной ангарской стремнине, умел он по незначительным приметам в поведении рабочих безошибочно разгадывать их не очень-то сложные житейские тайны. Но сейчас ничто не говорило о каком-то происшествии на Буйной. «Что же с нею?» — без конца гадал Морошка. Он ни на секунду не забывал о Геле, и мысли о ней, не мешая другим мыслям, не сливаясь с ними, текли вроде подземной речки.

Затаенно вздохнув, Арсений указал Кисляеву глазами на покупки, разложенные на плите:

— Делите.

Когда большинство взрывников, свертывая и пряча газеты, кинулись на зов Кисляева, Арсений подозвал к себе Володю Полетаева и заговорил вполголоса:

— Постарался ты…

— Много породы, да? — весело переспросил Володя.

— Боюсь, подзавалили судовой ход…

— Да ну?!

— Течение совсем не то…

— Что же делать?

— Пусть бакенщики протралят в том месте, — приказал Морошка. — А ты сбегай-ка на стоянку к Васюте. Скажи, чтобы на повороте сильнее, чем всегда, отжимал плот к берегу, а то недолго до беды — забросит на камни.

Во всем сказывалась ранняя возмужалость и степенность молодого прораба-сибиряка: и в осторожных жестах, и в миролюбивом, изучающем взгляде, и особенно в редкостной манере разговаривать — не спеша, с раздумьем и очень доверительно. Он недолго прожил в городе, лишь когда учился в институте, и второй год как возвратился в родные места. Отчасти по этой причине, а больше всего, вероятно, по воле самого Морошки, всегда избегавшего похвальбы показной образованностью, в его речи сохранялось многое от говора приангарской сельщины.

— Значит, убирать будем? — спросил Володя.

— Вернешься, пойдем с волокушей.

— А-а, одна канитель! Земснарядом бы…

Морошка взглянул на земснаряд, густо дымивший в верхней части шиверы, и спросил:

— Много там еще работы?

— Завтра закончит.

— Закончит — тогда и переставим.

Мимо земснаряда неслась по течению моторная лодка. Арсений догадался: моторист Борис Белявский и сигнальщик, стоявшие на посту, преграждая путь судам до взрыва, возвращались на стан. И все же Морошка почему-то спросил, не спуская с лодки зоркого взгляда:

— Новичок?

— Он, — подтвердил Володя.

— Вот с ним и сбегай!

II

На двери своей избы Арсений не увидел замка. «Здесь», — подсказало сердце. Уезжая в Железново, Морошка оставил запасной ключ не суматошному Володе, который мог и потерять его, а Геле Гребневой: ей нужен был свободный доступ к рации.

Дверь оказалась на крюке. «Что она, днем-то?» — с недоумением подумалось Морошке. Ему пришлось постучать, и только тогда он услышал осторожные шаги Гели. Некоторое время она почему-то молча выжидала за дверью. «Слушает, — понял Арсений. — Остерегается». Он постучал во второй раз, и тогда Геля нарочито приглушенно, будто издалека, спросила:

— Кто там?

Как всегда, Морошка задержался с ответом…

— Уходи отсюда! — сердито крикнула Геля. — Уходи, а то худо будет!

— Геля, это я, — отозвался теперь Морошка.

— Ой, это вы, Арсений Иваныч? — воскликнула Геля упавшим, но все же обрадованным голосом и поспешно сняла крюк. — Да что ж это я? И ждала ведь, и недоглядела… — добавила она уже смущенно.

Лишь отступив вплотную к двери комнатушки, где находилась рация, Геля осмелилась поднять свой взгляд. На загорелом, но чистом, устало-горестном, тонкобровом лице невысокой, в меру полненькой девушки, которую пока что хотелось называть не иначе, как девчушкой, светились темные, диковатые, тревожные глаза. Они казались чужими у Гели, словно повидали большее, чем могла повидать эта девчушка за свои годы. Они умоляли ни о чем не расспрашивать…

Арсению невольно подумалось, что именно тот, за кого приняла его Геля, и есть виновник ее странной встревоженности. «Это Белявский! — без всяких колебаний решил Морошка. — Привязался, однако, хуже холеры!» Арсения так озадачил вид Гели, что он вгорячах не нашел для нее ни одного из тех слов привета и ласки, какие готовил по пути на Буйную. Он лишь пообещал ей глазами, что не потревожит ее тайны.

— Повариха-то по ягоды ушла, — заговорила Геля, осилив свое смущение и смотря на Морошку с благодарностью. — Да это не беда. Я вам сейчас ухи из хариуса сварю.

— У бакенщика возьмешь харьюза-то? — спросил Морошка.

— Я сама наловила.

— Как же это?

— Вашу удочку брала, — ответила Геля. — Мы с батей вчера вечером ходили. У меня все готово, я сейчас в погреб сбегаю.

Второпях оставив дверь избы открытой настежь, Геля спрыгнула с крыльца и вихрем понеслась тропкой в сторону избушек бакенщиков. Невольная улыбка мягко шевельнула обветренные губы Морошки: девчонка и есть девчонка.

Уже в первые дни жизни на Буйной, несмотря на дичливость и скованность среди незнакомых людей, Геля показала себя на зависть расторопной, проворной и ловкой. По молодости и неопытности она почти ничего не умела делать, но между тем за любое дело бралась очень смело и делала все с поразительной природной смекалкой, сноровкой, а то и с лихостью.

Оставшись один, Арсений наконец-то увидел то, что в волнении не мог увидеть в первые минуты встречи с Гелей. Разделенная перегородками на прихожую да еще на две половины с окнами на Ангару, вся его изба, успевшая за год достаточно прокоптиться и потемнеть, вновь была первозданно чистой, светлой, нарядной, какой только и может быть изба, рубленная из великолепной ангарской сосны. Хорошо выструганные, будто литые стены, потолок из широченных плах и тесовые перегородки отливали янтарным блеском. Обшарпанная за зиму подтопка в прихожей заново побелена. Совсем по-другому, не так, как прежде, развешаны здесь оружие, спиннинги, сети, рюкзаки, накомарники, резиновые сапоги. Перед его койкой вместо облезлой рысьей шкуры — маленький домотканый половичок, какие раньше встречались во всех сибирских домах. Окно занавешено новой занавеской. Стол покрыт не газетами, как всегда, а новенькой голубой клеенкой, и на ней сверкает темный камень с острейшими гранями и множеством золотистых крапинок. Арсению всегда хорошо думалось, когда он смотрел на этот камень, добытый взрывчаткой со дна Ангары и похожий на сердце. Кроме него, Арсений обычно ничего не держал на своем столе. Теперь же над ним, свободно раскинувшись в разные стороны, свисали из высокой стеклянной банки длинные кисти, сплошь в синих цветах.

Много труда надо было затратить, чтобы вернуть избе то, что было утеряно ею за год. Да какого труда! Но Геля не только навела порядок в избе. Казалось, по ее воле прорабская изба зажила теперь совсем иной жизнью, не казенной, а мирской.

— А все же красивые эти цветы, — задумчиво заметил Арсений, когда Геля вновь появилась в избе.

— Там их много, по речке, — отозвалась Геля поспешно.

— Однако ядовиты.

— Вот не думала!

— У нас зовут — борец, — пояснил Арсений.

Геля порадовалась, что ее самовольное хозяйничанье в прорабской удивило и тронуло Морошку. Но ей почему-то казалось совершенно необходимым объяснить, как это вышло, что она стала хозяйничать без спроса. Ставя на обеденный стол в прихожей, тоже покрытый новой клеенкой, тарелку с хлебом, она поведала:

— Я ночевала здесь, Арсений Иваныч…

Арсений легонько кивнул головой.

— Вы оставили мне ключ, — напомнила Геля, стараясь все же уточнить обстоятельства дела. — Значит, я за все в ответе? Вот я подумала: а вдруг кто залезет? Здесь и рация, и несгораемый шкаф. Могут ведь залезть?

— Не боялась ночевать-то? — осторожно поинтересовался Арсений.

— Боялась, да что же делать-то было, Арсений Иваныч? — ответила Геля и, собравшись с духом, рассказала: — Я тут вечерком занавески шила и вдруг слышу — ходит кто-то около избы, травой шуршит. Я все сижу, а он все ходит. Как я могла идти на берег? Хватит камнем по голове, а потом и сюда залезет. Вот я и заночевала здесь, а утром встаю да и думаю: прибраться бы надо!

Арсению не стоило труда понять, как Геля, боясь Белявского, против своей воли заночевала в комнатушке, где не только была рация, но и койка для гостей. Заночевала, да так и стала здесь жить. О чем же еще было расспрашивать Гелю? И так ясно, что Борис Белявский торчал у закрытой двери каждую ночь. «Напугал, варнак! — постепенно успокаиваясь, подумал Арсений. — Молода еще и пуглива». И Морошка лишь кивнул Геле, как бы хваля ее за находчивость и смелость.

Геля обрадованно кинулась к плите.

— Ой, уже готова!

Снимая с плиты кастрюлю с ухой, она впервые подумала: «Что же я все-таки делаю?» Пусть она не только имела право, но и обязана была навести порядок в прорабской. Поставила цветы на стол Морошки — тоже не беда: неудобно ставить их только в своей комнатушке. А вот что взялась угощать Морошку с дороги — совсем другое дело. Это уже может вызвать и пересуды… Но в глубине души, как это ни странно, Геля не испытала никакого раскаяния в своей безотчетной затее. Более того, ей даже приятно было неловкое положение самозваной хозяйки.

— Сама-то садись, — ласково пригласил ее Морошка.

Геля отрицательно тряхнула головой. Никакие уговоры не помогли, и тогда Арсений, вздохнув, сделав вид, что лишь неуступчивость Гели вынуждает его пойти на крайние меры, осторожно взял ее за плечи и усадил на табурет у стола. Она легонько напряглась, но не проявила ни малейшего намерения встать, и Морошка тут же мог спокойно убрать свои руки. Но они будто прикипели к ее плечам…

— Мошка-то как тебя искусала! — заговорил Арсений приглушенно. — И лоб, и шею…

— Это вчера, на Медвежьей, — тоже тихонько, почти шепотом ответила Геля и, застеснявшись, опустила глаза.

— Ты разве без сетки ходила?

— В сетке душно, да и плохо видно.

— А я тебе крем от мошки привез.

— Какое же вам спасибо, Арсений Иваныч!

— Вот и сиди.

И тут Арсений, с неохотой оторвав руки от Гелиных плеч, вновь с изумлением увидел ее очень юное, рдеющее под загаром лицо со слегка вздернутым носом и вновь встретился с ее взглядом. В нем не осталось и следа от недавней диковатости и тревоги. «Да откуда же ты, ясноокая, явилась ко мне? — хотелось крикнуть ей в лицо. — С какого света?» Арсений видел, что Геле хорошо с ним, и понял, что она, может быть, и сама того еще не зная, ждала его с тревогой и любовью.

Он сам налил Геле в тарелку ухи, дал ей в руки, как маленькой, ложку и кусок хлеба. Она сидела с таким видом, будто ей совсем невдомек, где она и что заставляют ее делать. Да и Арсений долго не притрагивался к ухе. Он все глядел и глядел на Гелю и не мог надивиться: она была совсем не такой, как всегда!

Кое-как осмелясь все же отпробовать на глазах Морошки уху, она застенчиво спросила:

— Удалась ли?

Арсений ответил протяжно, нараспев, как это принято на Ангаре:

— Ну-у!

— А хариусы — хороши ли?

— Ну-у!

Совсем недавно Гелю смешили словечки, бытующие на Ангаре. Сейчас же она легко согласилась с собой, что без них Морошка и не был бы Морошкой. Раньше Геля удивлялась: «Арсений? Из староверов, что ли? Морошка? Так ведь это же ягода!» Но сейчас ей нравилось и его редкое, певучее имя, и его родовое прозвище.

— Обновилась изба, — заговорил Морошка, не переставая удивляться переменам в прорабской. — Будто домой попал.

— Вам хорошо, — заметила Геля. — Дом близко.

— Да, на родном подворье славно: польешь грядки, съешь свежий огурец, напьешься чаю с молоком… — Арсений разговорился, что случалось с ним не очень-то часто. — И за вечер что-то такое вольется… — Он потер ладонью грудь. — Такое вольется, будто выдуешь огромный ковшище квасу из погребка: свежо в груди станет, легко, просторно.

— Завидую я вам, — сказала Геля.

— Скучаешь о доме?

— А ведь еще зимой уехала…

— А вернешься сюда — и сделается тошнее тошного… — продолжал свое внезапное признание Морошка. — Куда ни взглянешь — все казенная изба.

— Надоело здесь? — спросила Геля.

— Осточертело, — уточнил Морошка просто и откровенно. — Боюсь, поживешь еще несколько годков вот так-то в казенных стенах — и душа оказенится. Даже страшновато… — Усмехался он осторожно, иногда едва приметно, словно сберегал мягкий, без ослепительного блеска свет своих нечастых улыбок. — Как поглядишь на тех людей, какие оказенились до сердцевины, — и за душу схватит. Совсем ведь разучились думать. Удивительно, как люди могут так легко отказаться от самого величайшего дара природы! Зловредная казенщина для них становится даже родной стихией. Они в ней как рыба в воде. Забавно, однако, чем же она так привлекает иных людей?

— А вот тем, что живется в ней легче, — внезапно осмелев, как случалось с ней часто, сказала Геля. — Почти бездумно.

— Горемыки: заживо себя хоронят.

— Где там! Они живучи!

— Они не живут, а проживают на свете. На вид зелены, а на самом деле — насквозь дуплясты.

— Только виноваты ли здесь казенные стены? — освоясь со своей смелостью, сказала Геля. — Даже в тюрьмах, бывало, и то не угасала живая мысль.

— Ловко ты меня поддела!.. — Арсений умел соглашаться легко, спокойно, ничуть не страдая от вынужденного признания своей неправоты. — Надоело мне в казенной избе — вот и думается чересчур мрачно. А рассуждать с толком — совсем не важно, где живешь. Живи хоть в пещере. Кочуешь с места на место — опять не беда. Но где ни живи, где ни кочуй — имей свой дом, свою семью. А у нас в Сибири, я замечаю, в последние годы развилось и бездомство, и раннее бобыльство. Где по нужде, а где и от одного баловства, нежелания заводить порядок в своей жизни. Только, думается мне, человек многое теряет, если сам себя обрекает на одиночество. Вот медведь-шатун — опасный зверь…

И удивление Морошки, и его радостное волнение, и его размышления, от которых веяло грустью, — все это для Гели было лучшей наградой за ее трехдневные хлопоты. Геля вслушивалась в каждое слово Морошки. Слушать его было так же хорошо, как рокот Медвежьей на перекате, особенно в вечерней тишине: речка долго петляла по тайге, и ей есть о чем поведать людям.

Но ее счастье оборвали тревожные гудки.

Неистовая ангарская стремнина бросила плот на скалы, чьи гладкие спины кое-где показывались над водой. Вскоре одну часть плота с медленно нарастающим шорохом и скрежетом выперло на скалы, а другую затопило в гребнистой лавине. Некоторое время волны, одна за другой, шумно катились вверх по связанным тросами сосновым кряжам, как по ступеням лестницы, пока на какой-то черте не закипали сплошной пеной. Но вот стремнина взялась так и сяк корежить плот, выворачивать лесины, а то и ставить их торчмя: одни из них были ошкурены наголо, другие — в нищенских, рваных лохмотьях. Не прошло и несколько минут, ободранные бревна, подпрыгивая и ныряя, понеслись по реке.

Арсений всматривался в бурлящие воды стремнины и легонько помахивал в воздухе то правой, то левой рукой — подавал знаки капитану теплохода. «Отважный» продвигался осторожно, минуя гребни подводных скал. Арсению совсем не думалось о том, что, может быть, придется отвечать за гибель плота. Ему отчего-то даже нравилось, что Ангара показывает свой крутой характер, как нравилось сейчас решительно все, чего ни касался взгляд. Вид яростной стремнины, разбивавшей плот, как это ни странно, лишь усиливал то радостное состояние, в каком находился Морошка, и пробуждал в нем незнакомые смутные порывы. Неожиданно он с неудовольствием подумал о своей сдержанности, какую почему-то ценили в нем иные люди. Неизвестно отчего, но сейчас ему особенно хотелось стать совсем другим человеком, чем он был, — хорошо бы иметь что-то вот от этой, мятущейся перед его глазами ангарской стремнины. «Что я сидел-то перед нею, как сыч? — осуждал он себя, вспоминая, как в растерянности любовался Гелей за столом. — Сказать же ей надо! Чего тут медлить?»

У борта стоял, покусывая губы, побледневший от волнения Володя Полетаев. Он встретил плот почти перед Буйной. Его сняли со стоянки немедленно после взрыва: сплавщики торопились и дорожили каждой минутой. Володя разговаривал с Васютой, капитаном теплохода «Могучий», который сопровождал плот, и точно передал ему совет Морошки, как вести плот по шивере.

— Я ему говорил! Все сказал! — твердил Володя. — А он, раззява…

— Успокойся ты, остынь! — попросил его Морошка.

В момент аварии «Могучий» заметался по реке и с ходу выскочил на подводную плиту, а теперь, как ни крутился на ней, как ни обдирал себе железное днище, сорваться на глубь не мог. Капитан Васюта, преждевременно полнеющий парень со щегольскими усами, был в бешенстве. И не потому, пожалуй, что погиб плот. Скорее оттого, что не мог Васюта вынести стыда, какой испытывал сейчас, вертясь на проклятой плите! Он сбился с ног, носясь по палубе, и охрип, выкрикивая команды штурману, который стоял за штурвалом. До последней минуты он не терял надежды сорваться с плиты без чужой помощи.

— Что же ты, черт лобастый, наделал? Что наделал? — закричал он Морошке, когда тот приблизился на голос. — Гляди! Любуйся! Такой плотище! Да тебе голову за него надо снять!

Арсений слушал выкрики Васюты с каким-то странным удивлением и глуповатой улыбкой. Заговорил он, когда теплоходы оказались рядом, да и то со смешком:

— Ты что шумишь-то? Вот чудак, до хрипоты!

— Да как не шуметь? — пуще прежнего загорячился Васюта. — Ты всю Ангару завалил! Пройти негде! Это порядок? Вон сколько лесу унесло!

— Радируй. Выловят.

— Полови-ка!

— И рвем, и ходим, как тут беде не быть? — возразил Морошка и кивнул в сторону Буйного быка, из-за которого показалась бело-красная лодка бакенщиков. — Вон бригадир бежит, он рассудит.

— Ты мне зубы не заговаривай! — теряя голос, прокричал на это Васюта. — Все равно не мне, а тебе отвечать, чертов лоб!

— Брось ты ругаться-то, — негромко, миролюбиво попросил Морошка, стараясь остепенить горячего капитана. — А то, гляди, дождешься: осерчаем да уйдем, а ты и ори тут до ночи.

— Ты меня не пугай!

— Держи уж трос-то…

Лесины несло уже по всей шивере. «Быстро разделалась», — подивился Морошка, но на сей раз почему-то без того подъема, какой совсем недавно вызывала в нем яростная сила ангарской стремнины. «О жизни что и говорить, она еще похлеще! — с внезапной грустью подумал Арсений, возвращаясь к прежним мыслям о своей растерянности перед Гелей. — А вот и знай!» И в душе Морошки, откуда ни возьмись, вновь возникло тревожное чувство. Приказав Володе немедленно подготовить к работе волокушу, он заторопился на берег.

Перед Морошкой вновь стояла диковатая, чем-то напуганная девчушка. Оставшись одна в прорабской, Геля опять заболела своей болью-тревогой. И была она уже не в легком золотистом платьице, а в брюках и кофте с глухим воротом, какие надевала под вечер, спасаясь от гнуса. Стало быть, уже собралась покинуть прорабскую.

Поначалу Арсений смог выговорить одно только ее имя, но Геля еще более побледнела, услышав, как оно прозвучало в его устах…

— Геля, да что с тобой?

— Я ненавижу себя, Арсений Иваныч, — ответила Геля ровным, спокойным голосом и смело посмотрела в лицо Морошки.

— За что?

— Очень рано взрослой себя возомнила, вот за что! — ответила Геля на сей раз с неподдельным презрением и беспощадностью к себе. — Может, в юности такое и со многими случается, да какое в том утешение? А-а!

Широкий, загорелый лоб Арсения влажно блестел, будто камень-голыш от утренней росы. Хмурясь, Арсений спросил глуховато:

— Ты жалеешь, что приехала сюда?

— Жалею! Хотя здесь-то и узнала, что совсем недавно была дура дурой.

— Зачем же тогда жалеешь?

— Да умнеть-то нелегко!

— Пусть и тяжело, какая беда? — возразил Арсений. — Чтобы поумнеть, я готов пешком сходить на край света. И готов вынести все невзгоды.

— Что там невзгоды!

Арсений шагнул к Геле, схватил ее за руки.

— Тебя обижают здесь?

Геля отрицательно тряхнула головой.

— А ты не бойся, — не поверив ей, сказал Морошка. — Знай: я с тобой.

И тут Арсению подумалось, что сейчас он не может терять не только минуты, но и секунды. Не выпуская рук Гели, он выговорил вполголоса:

— Ведь я люблю тебя!

Нелегко было Арсению сказать эти слова. Он говорил их лишь однажды, еще в юные годы. Но теперь, когда они были сказаны, он стал неизмеримо смелее со своей открытой любовью и потому спросил:

— Слышишь?

Геля вдруг вырвалась из рук Арсения, бросилась в свою комнатушку и там, уронив голову перед рацией, тихонько заплакала…

Арсений замер в дверях, и глаза его налились глухой тоской. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Геля, не оборачиваясь, попросила дрожащим голосом:

— Не любите меня, Арсений Иваныч!

Морошку будто с ног до головы окатило холодной ангарской волной. Но он заговорил, как всегда, мягко, раздумчиво, без обиды.

— Ты вроде испугалась, а?

Сдержанность Морошки передалась и Геле. Всхлипнув еще разок, совсем по-детски, она стала быстро-быстро обтирать платочком лицо.

— Да, я боюсь, — произнесла она.

— Глупая ты! — вздохнув всей грудью, сказал Морошка. — Я к тебе не с черной любовью.

Геля вздрогнула и сорвалась с места.

Мысли Арсения Морошки неслись, как чайки над Ангарой. «Что же здесь без меня могло случиться с нею? Ведь я видел своими глазами: она была счастлива! Отчего же такая перемена? Отчего ей кажется, что моя любовь для нее одно несчастье?» Но как ни мучился Арсений — не мог понять, что произошло с Гелей. Увидев, как она теребит занавеску, не спеша подошел к ней, осторожно взял ее за плечи:

— Чего же ты испугалась-то, а?

— Арсений Иваныч! — умоляюще прошептала Геля.

— Ты смелая, даже отчаянная, и характер у тебя бедовый, — продолжал Морошка, сдерживая голос, стараясь не оглушать Гелю. — Ты вон куда махнула! В такую даль! В такую глушь! Да сюда не всякий парень кинется! Куда же теперь-то девалась твоя смелость? Что с тобой? Все была смелой и вдруг испугалась. Чего же? Уж не своего ли сердца?

Геля замерла в его руках.

— Мне идти надо, Арсений Иваныч…

— Не уходи, — дрогнувшим голосом попросил Арсений.

— Не любите меня, Арсений Иваныч, мне легче будет, — вновь попросила Геля. — Не быть нам вместе.

— Да отчего? — Арсений легонько оторвал Гелю от окна, повернул к себе лицом. — Скажи, зачем таишься?

— Не быть — и все…

— Аа-а, одна выдумка! Одна причуда! — поспешил определить Арсений, не придавая значения утайке Гели, считая ее обычной девичьей игрой-забавой. — Знаешь, отчего люди часто бывают несчастливыми? По своей вине! — продолжал он, не отпуская Гелю и волнуясь от ее близости. — Не верят, что счастье близко, только дотянись, только сделай вперед один шаг. Многим оно кажется почему-то всегда далеким, недоступным. А бывает, и встретятся со своим счастьем, да не признают его. Не такое ждали, не о таком мечтали…

— Все не то, — ответила Геля, избегая встречаться с Арсением взглядом. — Бывает, явится оно нежданно-негаданно да и напугать может…

— А ты смотри ему прямо в лицо! — проговорил Арсений с той необычной напористостью, какая неизвестно откуда бралась у него и проявлялась лишь в особых случаях. — Да смело, смело смотри! Не смигнешь, так и не будет страшно. Недаром говорится: отвага мед пьет. А тебе с руки: пей, как из ковша!

Но Геля осталась непреклонной.

— Мне идти надо, — сказали ее губы.

Проводив Гелю, Арсений устало, будто выдохся, забираясь в горы, опустился на ступеньки крыльца. Если думалось о жизни, ему всегда виделась Ангара. Ее знать да знать надо! Вот спускаешься ты по реке — и не нарадуешься ее сильному и ровному течению. Но ты смотри да смотри! Вот лодку начинает нести сильнее, и ты уже видишь, что впереди река покрыта рябью, а там катит буруны, а там зловеще клокочет, бьется о каменные зубцы…

Не так ли с его любовью?

Поблизости на тропке послышались мягкие шаги. К Морошке приближались его частые гостьи, маленькие, худенькие, босоногие девочки-сестрички, дочки одного из бакенщиков: впереди — шестилетняя Катя в цветастом платьице чуть ли не до пят, с открытой золотисто-белой головой; позади — четырехлетняя Таня, укрытая ниже колен отцовым черным накомарником.

— Это вы? — очнувшись, заговорил Арсений.

— Ыгы! — отозвалась Катя.

— Что ж вы босиком-то ходите? Тут ведь змеи.

— Мы убегим!

Арсений хотел было возразить, но Катя отмахнулась рукой и сообщила:

— Мы давно видали, как ты, дядя Сень, пришел, да только нам некогда было…

— Почему же? — спросил Арсений.

— Да Митька не спит! Я его укладаю, укладаю, а он все орет да орет, дерьмо сорочье!

— Обзывать-то нехорошо.

— Ыгы! Это мама…

— Где она сейчас-то?

— Она с папой за Медвежью ушла, траву косить, — ответила Катя. — Корове сена на всю зиму надо. Мы и зимой здеся жить будем. Одни на всю Буйную. Нам боле негде. Сено корове будет, а в магазине муки купим, сахару, чаю. Всего! А мяса папа сам добудет. В тайге. Задушит петлей зверя, вот и мясо!

— Сохатого?

— Ыгы!

Все время отвечала одна Катя, а младшая ее сестричка для поддержки лишь кивала головой в накомарнике да поминутно почесывала одну о другую голые ноги.

Арсений сходил в избу и вынес девочкам две яркие жестяные коробочки с леденцами. Получив любимое лакомство, Катя спросила:

— Дядя Сень, а тебе скучно?

— Да, — признался Арсений.

— Мы во-он отколь увидели, что тебе скучно, — поведала Катя. — А хочешь, мы тебе споем? Спеть?

Девочки стали рядом, младшая стащила с себя накомарник, и они запели про подмосковные вечера. Увидев их озаренные вдохновением лица, всмотревшись в их загоревшиеся глазенки, Арсений неожиданно подумал, что ведь и у него уже могли быть такие вот дети. И ему, как и раньше случалось, стало тягостно оттого, что у него до сих пор нет семьи. «Да почему нам не быть вместе? — подумалось Арсению. — Что может помешать нам?»

Но тут ему вспомнился Борис Белявский. Арсению и прежде казалось странным, что одинокий, замкнутый новичок чуть ли не с первого дня проявил такую прыть в отношении Гели, какую не проявляли даже здешние старожилы. Но теперь навязчивость Белявского казалась особенно странной. Не менее поразительным было и то, что Геля страшилась Белявского гораздо больше, чем всех остальных парней, пристававших к ней со своей любовью. И у Морошки впервые шевельнулось подозрение, от которого ему враз стало нестерпимо душно, как под накомарником в июльский зной. «А может, он знал Гелю раньше, оттого и заявился на Буйную? Оттого сразу же и начал гоняться за нею? — подумал Морошка. — Может, и она знала его?» Стиснув зубы, он начал отбиваться от этой мысли…

Но тут с реки донесло гудок «Отважного». Его звали. Молча обласкав девочек за песню, он с неохотой и тяжким сердцем спустился под обрыв…

III

Рождение гидроузла-гиганта так или иначе, но непременно затрагивает огромные пространства, и особенно весь бассейн реки, на которой его воздвигают.

В период наполнения Братского водохранилища неизбежно должны были значительно уменьшиться глубины по всей Нижней Ангаре — хоть останавливай судоходство и сплав леса. Но нельзя же ставить под удар богатейший таежный край, жизнедеятельность которого издавна зависит от реки, и срывать наши поставки ангарской сосны на мировом рынке. И вот несколько изыскательских партий тщательно обследовали все пороги, шиверы и перекаты на своенравной реке. Затем было решено одновременно со строительством гидроузла у мыса Пурсей произвести реконструкцию водного пути Нижней Ангары. Потом появился проект на выпрямление, углубление и расширение ее судового хода, а также на устройство запруд, полузапруд, перекрытие отдельных рукавов и устройство дамб, изменяющих направление струй.

Но с началом работ, как водится, вышла задержка. Да и налаживалось дело крайне медленно. Работы велись водолазами обычным шпуровым методом, применявшимся и ранее на сибирских реках, с помощью компрессоров, установленных на плашкоутах. Взрыхленную породу водолазы руками выбирали в корзины. Крупные камни приходилось укладывать в специальные металлические сетки или опутывать тросами, а затем поднимать кранами или волочить к ямам.

Да разве можно было дедовским способом, своевременно убрать со дна реки шестьдесят тысяч кубометров крепкой скальной породы? Требовалось бросить на ангарские пороги слишком много людей, водолазных станций, судов и разной другой техники, а всего этого не хватало. И тогда-то на помощь строителям водного пути пришли сибирские ученые. Они предложили новый метод рыхления речного дна — накладной, который только что прошел первые испытания на Оби. Он был прост и эффективен. Заряд из пироксилинового пороха, весом в одну или две тонны, укладывался на речное дно со спаровок — наклонных площадок с гладкой поверхностью — и взрывался с помощью тола. Такой заряд разрыхлял довольно мощный пласт подводной гряды. Дело двинулось вперед. Однако сразу же оказалось, что для уборки взрыхленной породы — а теперь ее было много — нет необходимой техники. Начали спешно делать волокуши для сгребания породы в ямы, привели паровые плавучие краны и даже земснаряд, и все же с уборкой не справлялись, и особенно с зачисткой судового хода от шишек, оставшихся после взрывов, и отдельных камней.

Задержка с реконструкцией водного пути на Нижней Ангаре оборачивалась теперь бедой. До окончания работ, особенно на Буйной, где спрямляли судовой ход, было еще далеко. Между тем строители гидроузла, опередив первоначальные планы, уже готовились к заполнению водохранилища. Это известие, радостное для всей страны, встревожило приангарский край.

На берегу Арсения Морошку встретили бакенщики. Они уже обследовали с помощью тралов судовой ход в месте последних взрывов. Встретясь взглядом с Морошкой, бригадир поста Емельян Горяев, высокий, сухолицый человек с кустистыми светлыми бровями, выговорил с досадой:

— Да, подзавалили!

— И здорово? — спросил Морошка.

— Пришлось веху переставлять. Теперь там мышиная щель, а не судовой ход.

— Расчистим, — пообещал Морошка.

Перед носом «Отважного» на специальных тягах была закреплена небольшая баржа-волокуша, хищно ощерившаяся гребенкой из кусков рельсов, приподнятой на тросе из воды. Казалось, теплоход своим тупым носом прижал к берегу какое-то злобное водяное чудовище. На барже, поджидая прораба, стоял с новенькой, раскрашенной наметкой в руках Володя Полетаев. Двое рабочих хлопотали у лебедки.

Арсений взошел по трапу на баржу, молча кивнул Володе и лебедчикам, давая понять, что сейчас же выйдут в реку, и поднялся на теплоход. Капитан «Отважного» Терентий Игнатьевич Безруких встретил прораба недовольным взглядом. На остаток дня капитан имел уже свои планы: ему не терпелось испробовать крючки, привезенные Морошкой. Да и не любил он таскаться с волокушей и сгребать камни в ямы. Недостойное знатного речника дело! К тому же он хорошо видел: волокуша явно не годится для уборки взрыхленной породы.

— Опять морока? — заговорил краснолицый, коренастый капитан. — Не надоела?

Обескураженный внезапным подозрением, касавшимся Гели и Белявского, Арсений был необычайно задумчив и сдержан. Посмотрев на капитана с легкой укоризной, он ответил:

— Мне она, Терентий Игнатьевич, не меньше твоего надоела, а что поделаешь? Хоть реви, да греби.

— Но ведь одна маета?

— А чем еще? Руками? Лезь, попробуй…

Жена капитана, Евмения Гурьевна, могучего сложения сибирячка, за нехваткой людей — единственный матрос на теплоходе, пользуясь свободной минутой, делала для мужа из медвежьей шерсти обманки, с помощью которых ловится хариус. Взглянув на прораба, она отложила неурочное дело и спросила:

— А далеко ли там уямь?

— Рядом, — ответил Морошка.

Пронзив взглядом своего муженька, Евмения Гурьевна поднялась и в сердцах крутанула штурвал:

— Пошли! Чего же мешкать?

Выйдя из рубки, Арсений Морошка неожиданно увидел Бориса Белявского. Нагнувшись над фальшбортом, тот что-то высматривал в реке…

Вот так, со странной тоской, Белявский частенько всматривался в стремнину на Буйной. Если его окликали в это время, он оборачивался быстро, нервно, и на его худощавом лице с крупным синим подбородком и синей верхней губой особенным, лихорадочным блеском зажигались неспокойные черные глаза. И тому, кто окликал, становилось совестно.

Обернувшись на звук шагов Морошки, Белявский посмотрел на него настороженным взглядом и, опережая прораба, сказал:

— Я поглядеть хочу…

— Но мы — до вечера, — предупредил Морошка.

— А мне все равно.

На Буйную Борис Белявский явился свежий, приятно загорелый, будто с курорта, с моднейшей прической — волнистой львиной гривой, глянцевито-черной, да и одетым излишне нарядно для тайги: в новенькой спортивной куртке, цветастой тенниске и остроносых сандалетах. Но всего лишь за неделю очень похудел и подурнел, стал серым и скуластым; все его лицо, тонкая ребячья шея и грудь были сильно искусаны гнусом и расчесаны. Вероятно, уже несколько дней он не брился: подбородок его стал похож на крупный цветок репья-татарника. Бледные губы он сжимал плотно и скорбно, словно боялся заговорить невзначай.

С одного взгляда Арсений окончательно убедился, что его подозрение безошибочно. Нетрудно было и догадаться, почему Белявский, прежде избегавший встреч с прорабом, оказался сейчас на теплоходе. Что ж, Арсений не любил жить в потемках. Полностью владея собой, он остановился рядом с Белявским и заговорил обычным, мирным тоном:

— Хочешь, так пойдем…

Вышли в реку. Быстро сплавились вдоль всего приплеска почти до Буйного быка, а потом двинулись против течения к тому месту, где взрыхленной породой была завалена кромка судового хода. Впереди показались крупные хлопья пены, будто ведущие хоровод.

— Вот она, — указал Морошка, оборачиваясь к рубке.

— Знаю! — пробурчал в ответ капитан.

— Теперь строго на створный знак.

— Знаю!

Прошли над ямой, и Морошка крикнул Володе, стоявшему с наметкой наготове:

— Замеряй!

«Отважный» замедлил ход. Вскоре под его днищем заскрежетало. Оглянувшись на капитана и увидев его лицо, Арсений нахмурился и энергично помахал рукой, требуя смелее двигаться вперед. Но под днищем раздался еще более сильный скрежет.

— Ива-аныч! — взмолился капитан.

И тут Морошка наконец-то крикнул лебедчикам:

— Поше-ел!

Зубья волокуши скрылись под водой. «Отважный» дал задний ход, тяги лязгнули, и капитан Терентий Игнатьевич страдальчески поморщился: началась морока. «Отважному» пришлось сделать немалое усилие, прежде чем он стронул подчерпнутый каменный груз с места. Нелегко было и волочить его к яме, хотя и по течению. «Отважный» работал на полную мощность и делал такие рывки, что Володя и лебедчики летели с ног. Казалось, вот-вот лопнут тяги или развалится баржонка.

Уцепившись руками за фальшборт, Борис Белявский, думая о чем-то своем, без всякого интереса наблюдал за работой людей на барже, а с него, в свою очередь, не спускал глаз Арсений Морошка. Его нетерпение росло с каждой минутой. Он готов был всячески поддержать решимость моториста, с какою тот явился на теплоход.

Внезапно показалось, что «Отважный» сорвался с туго натянутого троса. Отвечая на удивленный взгляд Белявского, Морошка пояснил:

— Свалили!

Начали второй заход. Выдалась свободная минута, и Арсений, не выдержав, заговорил:

— Все думаем?

— А тут нельзя не думать, — быстро ответил Белявский.

— Это верно, у реки много думается, — согласился Морошка. — У реки-то, должно быть, человек и стал человеком…

— О чем же думается? — поинтересовался Белявский.

— О чем? О разном. О работе, скажем…

— Аа-а! — разочарованно протянул Белявский.

— А тебе о чем? — не упуская своего права, поинтересовался и Морошка.

— О жизни.

— Так ведь работа…

— Я вообще!

— О-о!

— Вот сейчас смотрю и думаю: так бы и в жизни — волокушей, — продолжал Белявский, загребая в воздухе ладонью. — Ведь в жизни не меньше, чем на шивере, подводных камней.

— Может, и так, — добродушно согласился Морошка.

— Но нет такой волокуши — для жизни, — с сожалением сказал Белявский. — Нет и не будет.

— Вот это верно…

«Отважный» вернулся к месту расчистки. Опять начались сильные потяжки и рывки. Опять лязг и скрежет железа, шум вспененной воды. Но все бесполезно. Отчаявшись, Терентий Игнатьевич начал выжимать из двигателя всю мощность — и на барже вдруг раздался сильный треск, словно она развалилась по всем швам. Почуяв недоброе, Арсений спрыгнул с теплохода на баржу и выхватил из рук Володи наметку. Так и есть, зубья волокуши зацепились за большой камень, отброшенный взрывом в судовой ход.

— Ох, леший! — почти простонал Морошка.

— Здоров! Не взять? — заволновался Володя.

— Что ты! В два обхвата.

Камень-отторженец лежал на самом узком участке судового хода, который Емельян Горяев назвал мышиной щелью. Проходить здесь, особенно груженым судам, было рискованно. Оставалось одно: приостановить движение через Буйную, а камень разбить взрывчаткой. Над ним бросили вешку, и теплоход, толкая волокушу, ощерившуюся гребенкой, медленно двинулся к берегу.

— Так и не взял! — позлорадствовал Белявский.

— Он во какой! — показал Морошка, разводя руки.

— А вот в жизни… — с загадочной меланхоличностью опять потянул свое Белявский, вероятно стараясь произвести на прораба определенное впечатление своей склонностью к размышлениям высокого порядка. — Там они куда поувесистей!

— О чем ты? — насторожился теперь Морошка.

— Воровство, тунеядство, безверие, ложь… — перечислил Белявский чеканно, показывая на пальцах, что не сбивается со счета. — Это ли не каменюки? А какие у них габариты? Ну, а где та сила, что может очистить от них нашу жизнь? Где она?

Несколько секунд Арсений Морошка по всегдашней привычке медлил, смотря на Белявского с интересом, как бы ожидая от него еще каких-то слов, и только когда определенно убедился, что ждать бесполезно, ответил:

— И все же она есть…

— Где же? Почему бездействует?

— Действует, да не всегда, на беду, хорошо.

— Не под силу большие камни?

— Дай срок…

— Какой еще срок? — воскликнул Белявский с внезапной горячностью. — Сколько уже лет прошло, а камней на нашем пути и сейчас не счесть. Что, неправда?

— И правда, да в дегте.

— Она и в грязи, как золото, блестит!

— Послушаешь тебя — наша жизнь даже похуже любой шиверы, — с усмешкой заметил Морошка, очевидно раздосадованный тем, что приходится спорить без особой нужды. — Вроде сплошного порога.

— Именно! — совсем распалился Белявский. — Сплошного и опасного… Без всякого смеха…

— Только не пугай!.. — Морошка не собирался связываться с Белявским, определенно набивающим себе цену, а тем более поучать его, и потому заговорил с неохотой, тяготясь разговором и одновременно будто высматривая что-то в речной дали, затянутой дымкой. — Вон на Енисее есть Большой порог… Знаешь? Там когда-то, видать, обвалилась прибрежная скала. Почти перегородила Енисей. Он ревет там — оглохнуть можно — и бьет сплошной пеной… Однако и там ведь, бывало, спускались люди на плотах! А теперь через порог каждое лето поднимают суда. Гонят в верховья, за Саяны. И знаешь, кто руководит таким ответственным и сложным делом? Один старик. Совсем простой человек… Он и не думает бояться своего порога! Много там камней, куда уж больше, а он знает между ними верный путь. Ну, а разве мы не знаем своего пути? Спору нет, куда легче чистый ход. Но на какой реке его найдешь? Везде какие-нибудь преграды: то скалы, то пески, то мели… Что поделаешь, нам достался нелегкий, порожистый путь. Но завалила-то его сама природа. Да еще общество, какое властвовало на земле… Так чего ж ты хочешь? Чтобы мы быстро расчистили русло, какое заваливалось тысячи лет? Да ведь нам как следует-то еще и некогда было взяться за это дело! Одни войны сколько сил отняли…

— Причины находятся легче всего, — заметил Белявский. — Это не драгоценности.

— Ну, ладно, ладно… — Теперь Морошка задержал свой взгляд на Белявском и, удивленный его упрямством и занозистостью, продолжал уже с оживлением: — Допустим, ты прав: подзадержались мы с уничтожением подводных камней в нашей жизни. Вроде как мы на Буйной. Но как теперь быть? Ты вот встань перед нашей шиверой — и хоть надорви горло, а ход на ней от этого не станет чистым. От крика не совершится чуда. Камни не провалятся сквозь землю. Не поможет и нытье… Надо засучить рукава да поработать до седьмого пота! Вот тогда и зачистим все русло…

— А-а! — отмахнулся Белявский.

— Считаешь, сил не хватит?

— Не только.

— Сноровки?

— Духа! — выпалил Белявский. — Не святого, конечно… — пояснил он отрывисто. — Где он у наших предков? Они давно выдохлись, порастеряли весь порох. Я уверен, что только наше поколение, свободное от всяких догм, сможет заново перестроить жизнь. Если возьмется, конечно, как следует…

— А ты считаешь, что надо — всю заново?

— Бесспорно!

— Вон что!

Давно ходили слухи о молодых людях, появившихся в больших городах, которые шумно, запальчиво, безоговорочно, с презрением отрицали все недавнее прошлое. Таких парней Морошке еще не приходилось встречать в тайге.

— В комсомоле?

— В свое время состоял… — Белявского, кажется, даже слегка развеселила наивность прораба. — Надеюсь, уточнения не нужны? Я не считаю, что стал хуже без значка, — добавил он с мимолетной улыбочкой, касаясь пальцами груди повыше сердца.

Осторожно поглядывая в его сторону и словно бы пытаясь переменить тему разговора, Морошка спросил:

— На Медвежью ходил?

— Я не рыбачу.

— А все-таки сходил бы… — посоветовал Морошка. — Издалека она течет. И все время то по гнилым болотам, то под завалами. Чем только не засоряет ее тайга! Но погляди, какая в ней вода! Светлее слезы!

— А-а, надоело! — отмахнулся Белявский, на сей раз с брезгливостью.

— Истина что хлеб.

— Аа-а, все учат, учат!

— Тогда уволь, раз сам все знаешь… — Арсений был в досаде на себя, что ввязался в ненужную словесную баталию. — Только, я вижу, у тебя еще что-то вертится на языке? Договаривай. Заодно.

— Верно, вертится, — дерзко признался Белявский. — Кстати, опять о камнях. О тех, что попадаются в личной жизни… — Глядя исподлобья, он спросил, внезапно понизив тон: — Попадется вот такой, как сейчас на шивере, что делать?

— Тоже рвать, — сказал Морошка.

— А чем? Какой взрывчаткой?

— А той, что в сердце.

Борис Белявский встретился со сторожким взглядом Арсения Морошки, словно ожидая от него каких-то пояснений, но вдруг раздался шорох прибрежной гальки и с баржи донеслось:

— Стой! Отдай тяги!

IV

И опять над Ангарой неслись гудки «Отважного». Строгие, зовущие гудки. Это был приказ бригаде взрывников — немедленно, по тревоге, собраться в запретной зоне, у речки Медвежьей.

— Глазам не верится! — воскликнул Володя Полетаев. — На такой реке, а пройти негде.

— Не теряй время, — сказал ему Морошка.

Чтобы взорвать камень, надо было прежде всего положить на одной линии с ним, выше по течению, якорь с тросом, а к нему нарастить нужной длины канат: заряд, укрепленный на его конце, должен лечь точно на цель. Но якорь лежал где-то на дне реки. Вешку, стоявшую около него, как назло, сорвало последним взрывом.

— Ищи, солнце-то вон где! — потребовал Морошка.

Володя ушел на «Отважном», а Морошка, не дожидаясь взрывников, принялся за дело. Взвалив на загорбок тяжелый деревянный ящик, он донес его от площадки из лесин-кругляшей до берега, где стояла спаровка. Вытащил из ящика металлическую банку, наполненную порохом. Начал опоражнивать ее в колоду, из каких поят скот. «Разбрелись, — подумал о взрывниках. — Попробуй, собери теперь, а время не ждет…» И коль скоро подумалось о бригаде, Арсению Морошке невольно вздохнулось и сделалось грустно.

Почти все люди из команд двух теплоходов и земснаряда, работавших в прорабстве, были постоянными, кадровыми речниками Енисейского бассейна. Это были во всех отношениях надежные, работящие и отважные люди, специалисты своего дела, привычные к суровым условиям севера. В прорабстве они составляли большинство. Лишь немногие матросы ходили первую навигацию и еще не успели как следует прижиться в командах.

Гораздо хуже обстояло дело в бригаде, ведущей взрывы — основные, самые тяжелые и опасные работы на реке. Сюда требовались главным образом простые рабочие, не имеющие специальности. А где их нынче взять? Молодые люди, во множестве и охотно едущие осваивать Сибирь, обычно держат путь на большие строительства, слава о которых иной раз гремит на весь мир. Понять молодых энтузиастов легко: на тех строительствах — огромные коллективы, там лестно и весело работать, там можно овладеть любой строительной специальностью, выйти в люди, обзавестись домом и семьей. А что на шивере Буйной? Работа временная, черная, как говорилось прежде, да и жизнь — в «полевых условиях», вроде той, какой живут изыскатели и геологи, в отрыве от Большой земли. И потом, отработаешь до зимы, а дальше что? На все четыре? Естественно, что сюда очень трудно было завербовать надежных рабочих.

В начале лета вербовщикам с большим трудом удалось заманить пятерых солдат-однополчан, случайно оказавшихся после демобилизации на Нижней Ангаре. Все они были комсомольцами, все умели работать на разных машинах и мечтали о Братске, но, узнав о тяжелом положении на Буйной, скрепя сердце согласились поехать в прорабство. К ним прибился и один паренек допризывного возраста, Славка Роговцев, очертя голову в поисках романтики залетевший в Приангарье с лучшим школьным другом, как выяснилось вскоре, трусливым малым. Только вот эти ребята вместе с двумя взрывниками — Демидом Назарычем Волковым и Васей Подлужным, работавшими в прорабстве второй год, — и составляли ядро бригады, ведущей взрывы и уборку породы. Правда, иногда солдаты в открытую каялись, что забились в глухомань да связались с непривычным делом, но никто из них и не помышлял о том, чтобы до срока распрощаться с Буйной.

Остальные рабочие бригады по большой нужде набирались из кого попало. Любой, с самой неприглядной трудовой книжкой, переступив порог конторы стройуправления в Железнове, мог попасть в прорабство. А переступали порог главным образом бездумные, бесшабашные люди, оказавшиеся без копейки, люди из той живучей породы, какие скитаются по всей Сибири, нигде не находя себе места и дела по душе. Проку от них было очень мало, а беспокойства вдоволь: им ничего не стоило в любое время бросить работу и взять расчет, они часто устраивали пьянки и скандалы, они дурно влияли на молодых, со слабой закалкой и проявлявших любопытство к нравам таежной вольницы. Эти люди работали обычно до первой или, в крайности, до второй получки, а там — мрачная гульба, да и с глаз долой, в новые дали…

Первым к устью Медвежьей вышел в резиновых сапогах, с удочкой на плече, в замызганной куртке, приземистый Демид Назарыч, умевший и по гальке ходить бесшумно. Старик безошибочно догадывался, что произошло на реке, и потому не считал нужным приставать к прорабу с расспросами. Вытряхнув из брезентовой сумы свой улов в только что освобожденный прорабом деревянный ящик, он промолвил скорее себе, чем Морошке:

— А поздновато, поди-ка!

— Где ребята? — спросил Морошка.

— Трое идут. Остальные за рябчиками подались. Те сейчас далеко.

— И Подлужный ушел?

— Он первым упорол со Славкой.

— Плохо, батя, дело…

В полный заряд согласно инструкции закладывалось более трех десятков боевиков из тола с детонаторами, и все они соединялись с магистральным проводом. На монтаж сложной электрической цепи, хотя его вели в четыре руки, всегда уходило много времени. Теперь же Демиду Назарычу предстояло работать без помощника. Это расстроило Морошку, и он добавил со вздохом:

— Один ты долго провозишься с цепью.

— Сам с нею повозись! — несколько обиженно проговорил Демид Назарыч. — Не цепь — паучья паутина! Ну, я пошел…

Подняв голенища сапог, Демид Назарыч отправился вброд через шумливую Медвежью. За речкой, подальше от людского жилья и порохового склада, стояла опаска — небольшой паузок-склад, где хранились боевики и детонаторы.

А на тропе, что выходила из тайги берегом Медвежьей, показались закадычные дружки-однополчане: Сергей Кисляев, Николай Уваров и Гриша Чернолихов. На плечах они несли не только удочки, но и жерди, необходимые для устройства заряда.

Впереди, как всегда, скорым шагом шел Сергей Кисляев, один из всех ухитрившийся не износить за лето солдатского обмундирования, на редкость живой и проворный парень. Казалось, он все еще считал себя состоящим на военной службе. Он цепко держался за привычки, приобретенные в армии: поднимался на зорьке и без задержки, работал быстро и неутомимо, одергивая друзей, если они затевали какую-нибудь болтовню. Это иногда не нравилось его однополчанам. Все они с удовольствием наслаждались жизнью, где не существовало строгих армейских законов и порядков, где каждый — сам себе генерал. И в то же время они определенно уважали Кисляева, может быть, именно за его приверженность армейским привычкам, доподлинно зная, что в них много хорошего и мудрого.

Бросив жерди на землю у колоды, Кисляев крикнул Морошке озабоченно:

— Времени-то мало!

Черный, широколицый и скуластый, похожий на якута, Николай Уваров, от природы ехидный и ворчливый, с сожалением произнес:

— А клев какой нынче!

— Отставить! — одернул его Кисляев. — Тащи жерди прямо к спаровке.

Но когда Уваров прошел мимо, он подтвердил:

— Да, клев нынче хорош! — Вытащив из сумки ленка, показал его Морошке. — Гляди, какой!

Задумчивый, мечтательный Гриша Чернолихов, смущенный хвастовством друга, да еще перед таким рыбаком, как Морошка, не останавливаясь, прошел мимо колоды к берегу.

— Он поймал, — сказал Кисляев, кивая Грише вослед. — Счастливый, дьявол! Ему всегда и во всем везет. Даже завидно. — Оглянувшись на брандвахту, спросил: — А эти где?

— В карты режутся, однако.

— Сбегать?

— Должны бы подойти…

— Они должны бы раньше нас здесь быть, — сказал Кисляев. — Значит, в азарт вошли. Ленивая же у них совесть! Все время будить надо. Хотя стоп: идут! Ха!

— Не будем ждать, — предложил Морошка.

— Думаешь, им стыдно станет?

— Все надеюсь.

Игорь Мерцалов, задрав голову с торчащей вперед бородой, неторопливо и картинно вышагивал бережком, у самой воды, словно тщательно вымеряя расстояние от брандвахты до запретной зоны. Это был самый шумный и назойливый парень в прорабстве. Следом за ним шел его приятель — Павел Бабухин, рыжеватый, унылого вида, с жиденькой бородкой вроде тех, что висят на замшелых елях. Неизвестно, по каким причинам, но уже больше года Бабухин покорно и неотступно, как ординарец, следовал за беспокойным москвичом в его странствиях по тайге. Последним, приотстав, семенил низкорослый Лаврентий Зеленцов, искусанный мошкой так, что на его опухшем лице глаза сверкали, как лезвия бритвы. Между этими людьми не было и не могло быть ничего общего, они часто грызлись, как собаки с разных улиц в деревне, но все же держались вместе, особняком от всей бригады.

— Шире шаг! — не выдержав, крикнул им Кисляев, потрясая в воздухе гвоздодером. — Шагай, шагай! Оглохли, что ли?

Улыбаясь в бороду, а это делалось всегда незаметно для людей, Игорь Мерцалов продолжал неторопливо вымерять тропу вдоль берега. И только подойдя к колоде, он заговорил, поигрывая бровью, будто с эстрады:

— А между прочим, рабочий день окончен!

— Зачем же тогда явился? — спросил его Кисляев.

— Зовете! Тревожите! Вон как гудели!

Сдержанный Павел Бабухин легонько дотронулся до рукава заморской куртки своего приятеля:

— Игорь!

— Надоело! — выговорил Мерцалов театрально, запрокинув в небо одутловатое лицо в густой щетине и растирая грудь ладонью. — Тошно от такой жизни!

— Заткнись ты, личность! — неожиданно одернул его Зеленцов — вспыльчивый, крикливый, задиристый парень, особенно во хмелю. — Опять за свое!

— Замолчи, рррожа! — двинулся на него Мерцалов.

— Глядите, да его уже стошнило! — отпрянув, выкрикнул Зеленцов. — Братцы, да под ним лужа!

— У-у, мррразь!

— Брось шюточки! Брось! — завопил Зеленцов.

У Мерцалова от ярости перехватило горло. Воспользовавшись этим, Павел Бабухин указал на воронью стаю, летящую над рекой:

— Всё летят. Всё туда…

— Наговорились, однако? — спросил теперь Морошка. — Не бог весть какое представление, чтобы повторять его каждый день. Вороны вон и те не всегда кричат.

— Айда за мной, — заторопил всех Кисляев.

— Обойдемся без поводырей, — огрызнулся Мерцалов, сожалея, что почему-то растерялся и упустил удобный случай придраться к прорабу, когда тот так ловко выставил его перед всеми горластее вороны.

Начали готовить заряд: одни подносили, вскрывали и опоражнивали ящики, другие таскали ведрами порох к спаровке, третьи засыпали его в узкие и длинные мешки из двойной марли; туго начиненные порохом, они были похожи на колбасы десятиметровой длины. Уложишь восемь таких колбас на наклонной площадке, с небольшими просветами, скрепишь их поверху вдоль и поперек жердями — вот и заряд: он ляжет плашмя на речное дно.

Защищаясь от косых лучей солнца, Арсений Морошка с минуту следил за «Отважным». Теплоход передвигался туда-сюда по шивере. «Найти не может! — понял Морошка. — Вот еще беда!»

Его окликнул Сергей Кисляев:

— А какой заряд будем делать?

— Малый, понятно… — с раздумьем ответил Морошка. — А то батя провозится очень долго…

— А накроем?

— Должны.

Вскоре вернулся Демид Назарыч. Опустив на землю свою тяжелую сумку с боевиками и детонаторами, он поторопил рабочих:

— Поспешай, робя, поспешай!

— Себя торопи, — съехидничал Игорь Мерцалов.

Его дружки с живостью подхватили:

— Гляди, сам не копайся до вечера!

— Успеет ли до вечера? Вдвоем монтируют и то…

— Загалдели! Распустили языки! — не сдержавшись, начал огрызаться Демид Назарыч; он почему-то был не в духе. — А я тоже копаться не буду, раз на то пошло. Суну в каждый мешок по одному боевику — и вся недолга. Отделаюсь за десять минут.

— Ну и что? — спросил Мерцалов.

— А то, что некогда вам будет загорать! И некогда чесать языки! И некогда…

— Что будет потом, я спрашиваю?

— А все то же!

Пока Мерцалов и его приятели потешались над Демидом Назарычем, Арсений наблюдал за «Отважным»: наконец-то якорь был найден, и его уже поднимали из воды. Слова Демида Назарыча о боевиках дошли до сознания Морошки, увлеченного наблюдением, с некоторой задержкой…

— Постой, батя, — внезапно обернувшись, заговорил Морошка. — Ты сейчас что сказал?

— Слышал ведь! — пробурчал Демид Назарыч.

— Шутишь?

— Какие тут шутки!

— Слушай, батя, да ты понимаешь…

— Пока в своем уме, не дурнее других!

Соскочив со спаровки, Морошка всмотрелся в темное, как из тусклой меди, морщинистое лицо Демида Назарыча и его зоркие, сердитые глаза.

— Слушай, батя, но ведь заряд…

— И ты? — оборвал его старик.

— Батя, да ведь это было бы чудом! — ответил Морошка. — Я давно об этом думаю, но ты же знаешь…

— И ты бумаге молишься?

— Не молюсь, а верю.

— А рабочее чутье не хуже бумаги? Ему не веришь? — даже зашумел Демид Назарыч. — Я сколько этих зарядов взорвал? Думаешь, ничего не смыслю?

Арсений долго смотрел на Демида Назарыча с непривычной для бригады растерянностью.

— Не веришь все же… — заключил Демид Назарыч. — А давай поставлю? Давай?

— Сейчас? — переспросил Морошка.

— А чего тянуть?

— Пробовать-то надо у берега.

— Камень разобьем, вот и проба.

— А вдруг заряд не сработает, тогда что? — возразил Морошка. — Утром задержим суда. Поднимут вой.

— Боязливым становишься, как эти… — подковырнул Демид Назарыч. — А велел думать. Вот и думай.

Шумно передохнув, Морошка схватил топор и начал рубить жерди. Но вскоре выпрямился и сказал хмуро:

— Не уснуть мне сегодня, батя!

— Пошто так? — спросил Демид Назарыч.

— Да ведь если ставить по одному боевику, мы можем класть в день не три, а шесть зарядов, так ведь?

— Знамо дело. Правильно подсчитал.

— Да ведь тогда мы…

— Соображаешь! С головой!

Солдаты-однополчане выжидающе помалкивали до последней минуты, вдумчиво выслушивая и прораба и взрывника да вникая в суть дела. Теперь же стало ясно, что перевес во всем на стороне Демида Назарыча.

— Соглашайся, не гадай, — незаметно приблизясь к Морошке, негромко посоветовал ему Сергей Кисляев. — Заманчивое дело. Явная выгода. Зачем же медлить? Какие сомнения?

— Раз батя обещает — взорвет, — сказал Гриша Чернолихов, всегда и во всем поддерживающий своего земляка и вместе с тем забавно стесняющийся своей дружбы.

— У него, кажется, все уже обдумано, — определил Николай Уваров и, верный своей привычке все усложнять, над всем ехидничать, с удовольствием высказал предположение: — Тут назревает событие…

— Очередная авантюра! — крикливо поправил его Игорь Мерцалов. — Какие могут быть здесь события? — Он обвел рукой вокруг, показывая на ближние взгорья, стараясь, должно быть, убедить всех, что для каких-либо событий здешние места явно неподходящи. — Смешно. Потрясающе смешно. Ученые, видишь ли, не додумались, мозги у них не те… Ну, так мы им покажем кузькину мать! Плевать на все их инструкции! Мы свои напишем! На воде вилами! Они консерррваторы, а мы…

— А верно: воронье у тебя горло, — перебил его Уваров. — Опять закаркал!

— Отставить, — вяло остановил его Кисляев. — Дай человеку излить свои мысли.

— Пусть хоть выплескивает, раз они закисли!

— Подставляй свое корыто! — разошелся Мерцалов. — У нас стало любимой забавой — играть в новаторство. Все играют, как в лотерею. Всеобщее увлечение. Общественная мода. Ведутся разные подсчеты…

— Опять ты, личность! Хватит, заткнись! — как всегда, внезапно закричал на Игоря Мерцалова Лаврентий Зеленцов. — А если не забава? Не авантюра? Если на самом деле придется класть по шесть зарядов? Тогда что?

— Вытянем все жилы, — тихо промолвил Бабухин.

— Как на каторге!

— Заговорили! Загалдели! Хоть уши затыкай! — Острые глаза Демида Назарыча стреляли во все стороны. — Мне не до забав, не те у меня годы… Подумал бы лучше: отчего оно — всеобщее увлечение? Так сказал? Раз оно всеобщее, на то есть особые причины. Весь народ не увлечется чем попало.

— Так его, батя! — порадовался Кисляев. — Добавь еще!

Но поблизости послышался шорох гальки. Все обернулись и увидели Гелю, бегущую с какой-то новостью от рации. Не добежав до спаровки, она крикнула:

— Родыгин!

— Когда? — все поняв, спросил Арсений.

— Завтра утром.

— Уже узнал об аварии, — заключил Морошка и, тронув Демида Назарыча за плечо, неожиданно согласился: — Батя, пробуем! Будь что будет!

Заряд из четырех мешков доделали быстро. Тем временем вернулся с реки теплоход. Когда спаровку закрепили перед его носом, Демид Назарыч поднялся на нее со своей сумкой и крикнул бригаде:

— Не расходись! Я скоро…

Терентий Игнатьевич, как и полагалось, вывел спаровку из запретной зоны и поставил ее у берега в сторонке. Бригада направилась тропой мимо — в сторону брандвахты. Увидев, что Демид Назарыч забрался на верхний край площадки, Морошка понял, что старик решил заправить боевики в концы мешков, и приостановился перед спаровкой.

— Слушай, батя, а если поставить посередине? — крикнул он озабоченно. — Взорвет центр заряда — и то ладно.

— Марш отсюда! — рассердился Демид Назарыч.

— Уверен, — сказал Кисляев.

— Может, он уже пробовал?

— Вроде бы нет. Вчера, правда, взорвал один мешок с лодки, вон там, у берега, где травка. Говорит, щук глушил.

— Хитрит, однако.

Поодаль от места, где взрывники обычно монтировали цепь, у самой тропы лежала большая плита, а вокруг валялись чурбаны и ящики из-под пороха. Коротая время до выхода в реку, бригада устраивала здесь перекуры: с речного простора всегда обдувало, и у плиты не держался гнус.

— Вы все новички тут… — заговорил Морошка, присев на чурбан, выброшенный рекой и ободранный наголо. — Где вам знать, сколько маеты было с этим зарядом? Бывало, завалим всю площадку небольшими мешками да как опутаем их проводами — паутина, да и только! Попробуй спусти такой заряд без обрыва. Все лето мучились. Это нынче надумали шить длинные мешки. Но все равно ведь делим на секции.

— Люди вообще любят все сложное, — сказал Кисляев. — Просто удивительно. Если что-нибудь задумают, обязательно сотворят громадину, со множеством разных ненужных узлов и деталей. Что хочешь возьми из техники — все задумывалось большим и сложным. И только сама жизнь заставляет все упрощать.

— Это так… — согласился Морошка. — Люди вроде бы опасаются простоты.

— Точно!

— Похоже, она лежит за какой-то гранью, — продолжал Морошка. — И людям почему-то трудно переступить эту загадочную грань. Даже когда надо сделать всего лишь один шаг.

— Люди боятся не только простоты, — с кислой миной заметил Мерцалов. — Всего на свете. Что поделаешь? Трусливы от природы.

— Чепуха, — ответил Морошка. — Вон дети совершенно бесстрашны.

— А подрастут — станут трусливыми, — не сдавался Мерцалов. — У каждого от рождения есть бациллы трусости, а потом они развиваются, как говорят ученые, под воздействием среды. Оттого и бывают массовые вспышки этой болезни.

— Понес ахинею! — в сердцах крикнул Кисляев. — Это трусливые-то совершили революцию и создали новую власть в мире? А другие трусливые победили в такой войне? А третьи — первыми полетели в космос? И как только поворачивается у тебя язык?

Все неловко замолчали, стараясь избежать всеобщей ссоры. А немного погодя Арсений Морошка заключил раздумчиво:

— Если есть, ее выжигать надо…

— Трусость-то? Из душ? — переспросил Николай Уваров. — А кто будет выжигать?

— Лучше всего, если каждый сам у себя, — ответил Морошка. — Однажды меня укусила змея. Так я сам выжег место, зараженное ядом.

— Не каждый это сможет.

— Хочешь жить человеком — выжигай!

От спаровки долетел голос Демида Назарыча:

— Давай сюда!

Все повскакали со своих мест.

— Неужели поставил?

— Видишь, машет…

— Ну, братцы, видать, отзагорали!

— На то похоже…

— Покурить будет некогда.

V

Теплоход «Отважный», с укрепленной перед носом спаровкой, осторожно подошел к вешке у якоря. Изловив в воде канат, рабочие скрепили его скользящей петлей с зарядом, и теплоход начал медленно отходить — спускаться по течению.

Напряженно щурясь, Арсений наблюдал с теплохода за тем, как поднимается из бурлящей стремнины натягивающийся канат, как ведет себя на дальнем его конце, у якоря, вершинка сильно склоненной течением сигнальной вешки. Вот она чуть дрогнула, будто ее случайно задела хвостом рыбина. Морошка весь напрягся в ожидании. Прошло еще несколько секунд, и вешка затряслась вдали, как былинка под ветром. Канат натянулся до предела — значит, спаровка находилась над камнем. Теперь дорого было каждое мгновение, и Морошка, вскинув руку, крикнул:

— Поше-е-ел!

Заряд уже начал сползать по наклонной площадке, покрытой линолеумом. Чтобы не произошло обрыва, рабочие с двух сторон ухватились за жерди и осторожно спустили заряд в воду. Белое пятно, вроде огромной медузы, помаячило в пучине реки и исчезло, но Морошка и рабочие почему-то продолжали всматриваться в бурлящие воды. Только один Демид Назарыч, торопливо орудуя катушкой, следил лишь за убегающим в реку проводом. Через минуту он подумал вслух:

— Не оборвало бы…

Обрывы магистрального провода, который сносило течением и забивало среди камней, не были редкостью. Арсений перевел взгляд на убегающий в реку тоненький провод, от волнения ухватился за фальшборт и крикнул рабочим на спаровке:

— Всем на борт!

Обернувшись на голос прораба, увидев его лицо, рабочие с тревогой бросились на теплоход. Прогнав их на корму, где стоял Володя с красным флагом, Морошка нагнулся к Демиду Назарычу:

— Довольно. Здесь плохое место. И на самом деле, не оборвало бы…

Демид Назарыч смерил на глаз, сколько ушло провода, и вопросительно взглянул на прораба.

— Ничего! — ответил Арсений. — Заряд-то небольшой!

Стараясь понять, что задумал Морошка, Игорь Мерцалов, нарушив приказ, выскочил к рубке. Услышав разговор прораба со взрывником, он бросился вперед:

— Стой! Что делаешь? Стой!

Его голос заглушило очень тревожным, очень жалобным воем: похоже было, что и теплоход боится близкого взрыва. Оборвался вой как-то внезапно, с надсадой, словно у теплохода иссякли все силы. На помощь к нему пришли с раскатистым эхом далекие горы, но едва оно откатилось и заглохло — теплоход сильно вздрогнул, и перед ним, как никогда близко, в одно мгновение вырос до небес гигантский черный кедр, каких не найдется во всей приангарской тайге. Разрастаясь со сказочной быстротой, его крона вспыхнула на солнце, будто объятая пламенем. А через несколько секунд по гребнистой стремнине перед теплоходом с шумом ударило градом камней.

Арсений стоял бледный и точно ослепший. Кажется, он пытался разжать губы, но не мог.

Вскоре кедр-великан потух, расплылся, стал оседать, и на теплоход двинулась широкая завеса дыма. Клубясь, она расстилалась по всей шивере. На какое-то время теплоход оказался в белесой и душной мгле, и только когда впереди развиднелось, обозначились очертания далеких гористых берегов, Арсений наклонился к Демиду Назарычу и радостно выкрикнул:

— Твоя взяла, батя!..

Снимая спасательный жилет, Морошка встретился взглядом с Терентием Игнатьевичем, который вроде бы с опаской выглянул из-за штурвала:

— Давай вперед, поглядим…

Все взрывники, толпившиеся теперь вокруг рубки, оживленно толковали о взрыве:

— А здорово шибануло!

— Весь заряд сработал что надо!

— Качать батю!

Торопясь, с остервенением срывал с себя жилет Игорь Мерцалов. Когда теплоход, возвещая о взрыве, взвыл над рекой, он с перепугу так бросился на корму, что поскользнулся на железной отдраенной палубе и едва не вылетел за борт. Поднялся он под хохот рабочих, с окровавленной щекой. Теперь, опомнясь и мучаясь от стыда, Игорь Мерцалов решил сцепиться с прорабом, от которого только и жди какой-нибудь каверзы или беды. Нарочно для большего эффекта размазывая кровь по всему лицу, он прокричал, шагнув к Морошке, охрипшим от страха голосом:

— А ну, прррораб, давай говорить?

— И так ведь охрип, — ответил Морошка, не оборачиваясь.

— Заботишься? А зачем же тогда рискуешь?

— Никакого риска. Один расчет.

— У вас кругом расчеты! И кругом просчеты! — закричал Мерцалов, сделав к Морошке еще один шаг. — Ты, прррораб, если хочешь, рискуй своей жизнью! А моей не смей! Какое у тебя на это право?

— А любишь ты жизнь, — заметил Арсений.

— Люблю, ну и что же?

— Да только свою.

— А что, и твою прикажешь любить?

— Не мою, а всю, какая есть, — ответил Морошка, так и не удостаивая Мерцалова взглядом. — От орлиной до муравьиной…

— А на кой мне это сдалось? — прокричал Мерцалов, да так, что брызги долетели до прораба. — Какая мне от этого польза?

— Другим человеком станешь, — ответил Морошка. — Не будешь бояться риска. Не будешь трусить. Сам говорил…

— Я трус, да?

Мерцалов кинулся было к Морошке, но рабочие-солдаты, стоявшие настороже, вовремя схватили его и оттащили к рубке. Вырываясь, он кричал и кричал:

— Ну, погоди, рррожа! Погоди, вот приедет Родыгин, он тебе покажет! Погоди…

Но Арсений так и не оглянулся назад. Все время он стоял прямо, вытянувшись во весь рост, словно на параде, и напряженно всматривался в черную от пороховой гари струю, по которой медленно поднимался теплоход. И когда вся стремнина впереди заиграла на вечернем солнце густой зеленью, Морошка обернулся и проговорил устало:

— Беда за бедой.

Рабочие бросились к Морошке, столпились вокруг него и с минуту сосредоточенно всматривались в бурлящие воды.

— Да не может быть! — воскликнул Киселев.

— Гляди глазами.

— Да где он? Где?

— А вон лежит…

Но как ни всматривались рабочие в могучий поток, никто из них не мог разглядеть злополучный камень на речном дне.

— Да ведь заряд точно лег!

— Струей сбило.

Рабочие потащились к брандвахте молча, понуро и вразброд. Демид Назарыч, пока брал свой улов, приотстал от бригады. Выйдя из запретной зоны, он кивнул Морошке на одну из прибрежных плит:

— Посидим, я покурю.

Старик старался показать, что за час работы исстрадался без любимого зелья, но грош цена была его хитрости. Арсений присел на плиту и сказал:

— Томишься ты, батя.

— Томлюсь, — сразу же сознался Демид Назарыч.

— Говори.

— Нажили мы, паря, беду, однако.

— Да не страшны мне эти варнаки!

— Я не о них.

— И Родыгина не боюсь!

— И все-таки зря я ляпнул сегодня про боевики, — досадливо пожалел Демид Назарыч. — Ровно леший дернул меня за язык. Тут, видишь ли, в расстройстве я был…

— Приметил я, а отчего?

— Да твой новый крючок оборвал… — По давнишней привычке старик прятал огонь цигарки в сложенных ладонях. — И не знаю, как задел за куст.

— Опять хитришь, — заметил Морошка.

— А может, и еще отчего, — легко поправился Демид Назарыч. — Затеяли парни насмехаться, я и не стерпел! Характер-то дурной. Как ни считай — сгоряча. Потерпеть бы надо. Хотя и так сказать, не знал же я, что он прибудет завтра. Ну, ладно, я ляпнул — так и быть. Но вот что я в толк не возьму: пошто ты заторопился, а? То упрямился, а как сказали о Родыге — и давай скорее рвать. Пошто?

— Секрет, батя, — смутился Морошка.

— Ой, озлится Родыга! Не любит он, когда обходятся без него…

— И ты, батя, боязливым стал?

— Я старый и костлявый, за тебя боязно, — ответил Демид Назарыч. — Когда каждый человек будет брать себе дело только по своим силам — каждый на своем месте будет талантливым. Вот тогда всем будет хорошо. А то многие лезут, лезут, только бы повыше забраться, а что таланта нету — не беда, зато есть изворотливость, пронырливость, горлодерство да нахальство. Из таких вот и Родыга. И знай: ему кажется, что у всех одно на уме. Он и во сне видит: все только и карабкается вверх, как скалолазы. Ну, а за тобой — молодость. Вот и боится, что ты обставишь его на той скале.

— Мерещится тебе, однако, — смущенно сказал Морошка.

— Не мерещится, а так и есть, под старость-то зрение не хуже, а лучше, — ответил Демид Назарыч. — И я давно примечаю: глядит он на тебя, как удав, не моргнет и все соображает, как бы проглотить тебя в один заглот. Да все подходящего случая не было. А вот теперь — самый подходящий.

— И я костляв, — сказал Морошка.

— Какие у тебя кости! Одни хрящи!

…Еще только отдавая приказ готовить заряд к испытанию, Арсений знал, на что он идет. Теперь же, проникаясь тревогой Демида Назарыча, он с особенной остротой почувствовал, какие неприятности ожидают его завтра. Но ни малейшего раскаяния в своем поступке у Морошки не было, и он сказал твердо:

— Двум смертям, батя, не бывать!

— Тогда держись, — посоветовал Демид Назарыч.

Арсений кивнул, охотно принимая совет, и задумчивые глаза его засияли изнутри новым, странным светом.

— А ты, батя, не страдай, — ободрил он старика в свою очередь. — Ты в самое время заговорил о заряде. И в самое время он испытан. И если хочешь знать, теперь-то я верю, что прорезь можно доделать. Не без труда, но можно. А вот вчера, когда сидел на заседании райкома, еще не верилось. Была надежда, а не вера.

Он поднялся, выпрямился и начал искать что-то взглядом на розовато-золотистом при вечернем солнце раздолье Ангары…

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Выбирая для ночлега место в таежной глухомани, солнце на время задержалось над сверкающим плесом Ангары. До вечерней зари оставался еще небольшой светлый часок, а в тайге уже смеркалось, и к тропе, преграждая путь людям, отовсюду полезли замшелые камни, трухлявые колодины, голые, костлявые коряги.

Женщины, ходившие в тайгу за черникой, торопились выйти на свет, к Ангаре. Не зная ягодных мест, они порядком измучились, а возвращались с полупустыми корзинками. Шли тропой по-над высоким берегом речки Медвежьей, с трудом продираясь сквозь чащобник, поминутно покрикивая: их уже пугали таежные сумерки.

Поднявшись на знакомый пригорок с редкими высоченными лиственницами, где совсем не было подлеска, идущая впереди крупная, но подвижная женщина в поношенном мужском костюме и кирзовых сапогах, с обмотанной платком головой, глянула на искристую Ангару и разразилась вычурной бранью.

— Избили ноги, оборвались, а за что? — заговорила она затем крикливо, грубым мужским голосом. — Да пропади они пропадом, эти ягодки!

Сысоевна, жена шкипера брандвахты, работала в прорабстве уборщицей и прачкой. Тайно от Морошки, которому нелегко было за всем уследить, она занималась и торговлишкой из-под полы. Она снабжала рабочих и матросов водкой, которую запасала ящиками, когда на Буйной появлялась плавучая лавка, а на закуску у нее всегда находились малосольные хариусы — их в избытке доставлял ей муж, обленившийся от безделья и занимавшийся одной лишь рыбной ловлей.

Разглядывая становье на берегу, Сысоевна увидела у крыльца прорабской Арсения Морошку, — он снимал с кольев вывешенные днем для просушки резиновые сапоги.

— Распроязви тя в душу-то, да он прибыл! — прокричала Сысоевна во все горло, оборачиваясь к приотставшим спутницам. — Вот кого, бабы, надо звать по ягоды! Он как леший тут, в тайге! Упросить надо, бабы! Пусть ведет! — И внезапно начала вовсю хлестать себя ладонями по крупному лицу с мясистым носом, будто отсчитывала кому-то со злостью пощечины. — Тьфу, заррраза, так и лезет в рот, так и лезет!

На пригорок вышла повариха — невысокая, крутобедрая женщина в брезентовой куртке и плотной юбке. Все на Буйной, хотя и по разным причинам, звали повариху ласково — Варенькой, что очень льстило женщине не первой молодости, очень кокетливой, безуспешно мечтающей о замужестве и потому охотно принимающей ухаживания парней. Однако из-за простоватости и доверчивости она уже не раз обманывалась в своих надеждах и все же, немного поплакав, опять и опять мечтала о семейном счастье. Задыхаясь под накомарником, Варенька не расслышала на ходу, что кричала ей Сысоевна, и ей пришлось переспросить:

— Ты что тут, Сысоевна? Что случилось?

— Да вон, говорю, прораб явился!

— Где он? Где? — испугалась Варенька и откинула с лица накомарник. — Ох, и попадет же мне, Сысоевна, ох, и попадет! Ужинать пора, а я вон где! Бежать мне надо, бежать!

Но тут как раз подтянулась последняя спутница в штормовке, техник-геодезист Рита Зуева, которую с недавних пор все на Буйной стали звать Обманкой. Эта миловидная девица лет двадцати трех, с игривыми зеленоватыми глазами, слыла на редкость бойкой, отчаянной и всех удивляла модными манерами, непривычными для людей тайги. С месяц назад она большую часть своих каштановых, с медной рыжиной густых волос так и сяк повыхватывала ножницами перед зеркалом. Изуродовав себя до неузнаваемости, она и не думала причесываться, чтобы сделать менее заметным следы своего варварства; наоборот, всячески взбивала свои патлы. Красивая голова ее в таких патлах напоминала точь-в-точь обманку для ловли хариуса, сделанную из медвежьей шерсти, но слишком большого размера.

Исступленно отмахиваясь от мошки, Обманка плюхнулась у ног своих подруг и завизжала:

— Ой, не могу! Ой, умираю!

— Твой приехал, — сказала Сысоевна басом, будто окатывая Обманку, чтобы остепенилась, холодной водой.

Той же секундой Обманка была на ногах.

— Сысоевна, милая, честное слово? Честное, да?

Не переставая отмахиваться от мошки, Обманка стала быстро-быстро охорашиваться, подправлять брови, выдергивать из-под платка наружу свои патлы, а ее спутницы, позабыв обо всем, тем временем с превеликим удовольствием точили лясы.

— Видала, как ее подбросило? — смеясь и встряхивая пухлой грудью, заговорила Сысоевна.

— Еще бы! — пропела Варенька. — Миленочек прилетел, а она сиди? Глядь, как утка…

О чем-то думая, Сысоевна хмыкнула раз-другой, а там и расхохоталась вовсю — своим озорным и грешным мыслям.

— Ты уж, Ританька, — с притворной лаской заговорила старая греховодница, — ты уж, милая, сознайся нам, как на духу, а?

— В чем? — спросила Обманка.

— Ну, как тебе сказать… — Сысоевна помялась для приличия. — Скажи уж без утайки, по дружбе, было у вас…

— А тебе какая забота? — спросила Обманка, хотя и чувствовалось, что она не уклоняется от затеянного похабницей разговора. — Может, завидно?

— Да еще как! — не моргнув глазом, бесстыдно выпалила Сысоевна. — Вон какой парень, что твой медведь! Ах, бабы, где моя молодость?

— Тебе-то что стонать, — заговорила Варенька, у которой спирало дух от удовольствия, вызванного бесстыдностью слов Сысоевны. — У тебя свой есть.

— Даром бери, — с сердцем отрезала Сысоевна. — Притащится с рыбалки — и дрыхнет, как сурок.

Обманку все более и более веселила бабья болтовня, и она уже посмеивалась беззвучно…

— Ишь, какая скрытная! — опять берясь за свое, продолжала Сысоевна. — Ведь ты, бывало, частенько к нему захаживала? Неужто вот так… и отпускал?

— Ох, и трепачки вы! — весело пожурила спутниц Обманка. — И все-то вам знать надо! Темнота!

— Значит, было, — уверенно заключила Сысоевна. — У меня глаз наме-е-етан! Стало быть, дело на мази?

— Ой, девоньки, да как их узнать! — завздыхала Варенька. — Они все ластятся, а как добьются своего — и в кусты.

— Обожди ты… Когда же свадьба?

— Какие здесь, в тайге, свадьбы? — удивилась Обманка. — Да и поссорились мы.

— Знаю. Все знаю, — сказала Сысоевна. — А что ж так долго не миритесь? Пора бы.

— Что ж, возьму и помирюсь, — хвастливо заявила Обманка. — Хоть сегодня! Хоть сейчас! — Она немного потянулась, распрямляя грудь. — И правда, помирюсь… Вы идите…

— Ой, пропала я! Ой, беда! — запричитала Варенька, опять вспомнив, что ей давно пора быть у плиты.

— Меня не ждите, — предупредила Обманка.

У крыльца прорабской она поставила на землю корзиночку с горсткой черники, которую не доела в пути только потому, что одолевал гнус, и внезапно опять завопила во весь голос:

— Ой, не могу! Ой, умираю!

Однако Арсений Морошка не выскочил на крыльцо, как того ожидала Обманка, хотя и не мог, конечно, не слышать ее зова. И Обманке стало немного не по себе. Волей-неволей пришлось самой открывать дверь. Уже в прорабской в надежде, что Морошка мог и ослышаться, она искусно повторила сцену страдания.

— Ой, умираю! Ой, помоги! — завопила она, передергивая плечами, всячески изгибаясь, будто какая-то букашка ползла по ее спине.

— Это ты? Что с тобой? — спросил Арсений, нехотя отрываясь от своего стола.

— Не видишь, да? — уже обидчиво крикнула Обманка, входя в комнатушку прораба.

— Стало быть, какая-нибудь жужелица.

— Да гляди же скорее, урод ты этакий!

— Скинь куртку-то…

Оттягивая ворот кофточки, Арсений начал осматривать на свету, у окна, спину Обманки. Естественно, он не нашел никакой жужелицы, и тогда Обманка, оттягивая пальцами кофточку на своей груди, предложила:

— Снять?

Медлительный Морошка, как всегда, замешкался с ответом, и Обманка как бы оттого, что жужелица извела ее уже до отчаяния, разом сдернула кофточку…

Увидев голые загорелые плечи Обманки, ее полуоткрытую, приподнятую лифчиком влажную грудь, Арсений невесело усмехнулся:

— Арти-истка!

Обманка прыснула, расхохоталась, довольная своей выдумкой, и смело прижалась к груди Морошки.

— Здравствуй!

Сдерживая Обманку за теплые, припотевшие руки, Арсений несколько секунд смотрел в ее запрокинутое смуглое лицо и зеленоватые, цвета ангарской волны, смеющиеся глаза.

— Шальная…

— Целуй же, таежный глухарь!

— У тебя губы синие, — сказал Арсений.

— Это от ягод.

— И даже зубы.

— Дикарь! Ты не умеешь вести себя с женщинами! — уже не без обиды крикнула Обманка, но тут же опять прижалась к груди Морошки. — Все сердишься? Сколько же можно? Забудь! Соскучился ведь, а?

Глазами указав Обманке на ее грудь и сонливо смежив веки, Арсений прошептал:

— Спрячь.

Несколько секунд Обманка смотрела на Морошку ошалело, будто обозналась, и еще не могла сообразить, как ей быть. Но затем, изогнувшись, она впилась зубами в руку Арсения, да не в шутку, а всерьез, так что минуту спустя, кое-как освободившись, Морошка увидел на ней глубокие синие вмятины.

Едва-то едва Морошке удалось остепенить Обманку и усадить ее на табурет у своего стола. Со слезами на глазах она выкрикнула:

— Ну, знаешь, этого не прощают!

Она надела кофточку и куртку, но не ушла, а только слегка отвернулась от Морошки и засмотрелась в оконце на Ангару, розовеющую под вечерним солнцем, засмотрелась, покусывая губы.

— Далеко ли ходили? — спросил Морошка.

— К чертям на кулички!

— Угощай.

— Чем? Не нашли мы ягод.

— Сводить вас, что ли?

Негромко и неторопливо рассказывая ей, куда надо идти за черникой, он с неприятным чувством вспоминал недавнее.

Нынешней весной Арсений Морошка совершенно преждевременно, как это нередко случается с молодыми, пришел к мысли, что для него кончается лучшая пора, пора любви, когда заводятся семьи.

Тут как раз и появилась Рита Зуева.

Она состояла техником-геодезистом в русловой изыскательской партии, ведущей работы по всей Нижней Ангаре, а на время разработки Буйной вместе с двумя рабочими была прислана в распоряжение Арсения Морошки. Она искала и отмечала вехами подрезки, а после уборки взрыхленной породы проводила контрольные съемки. При этом обычно обнаруживались и наносились на карту шишки — остатки гребней, а также отдельные, отвалившиеся при взрывах большие камни, и Морошке вновь приходилось рвать их, чтобы добиться полной чистоты судового хода. Частенько Рита уезжала в свою партию, где обычно готовились карты.

Смелость, живость, непринужденность Риты Зуевой, несомненно, были следствием ее общения с той частью городской молодежи, которая считает себя наиболее современной. Для таежного парня, каким всегда был и оставался Арсений Морошка, несмотря на длительное пребывание в городе, в поведении Риты было много непривычного, и вначале он отнесся к ней со стыдливостью и настороженностью. Однако что-то в ней и тревожило и манило. Вскоре Арсению впервые открылось, что он, оказывается, нестерпимо истосковался по женской ласке. А Рита проявила присущую ей решительность и только потом, вероятно решив, хотя и с опозданием, сказать что-то неопределенное о себе, смеясь и лаская Арсения, пожурила его шутливо:

— Темнота!

— Зато ты учена, — стыдясь, буркнул Арсений.

— Да, все знаю! — воскликнула Рита беспечно, считая, что весьма удачно отделалась шуткой.

С той ночи Арсений сильнее прежнего застыдился отчаянной горожанки и, хотя и был еще в угаре, долго всячески избегал встреч с нею. Но она опять пришла и, только переступив порог, сама закрыла дверь на крюк. Да еще и посмеялась, грозя пальцем…

Он спросил в тот раз, поглаживая ее голое плечо:

— Любишь ли?

Она ответила не совсем ясно:

— Еще как!

— Давай тогда поженимся, — предложил Арсений.

— Обождем! — Рита зевнула протяжно, сладостно. — Зачем спешить?

— Нехорошо. Люди осудят.

— Ты как столетний дед!

— Все лучше, если законно.

— Темнота!

И опять они, по воле Морошки, не встречались больше недели. Арсений уже начал с тревогой задумываться о своих отношениях с Ритой Зуевой и во время третьей встречи заговорил о них особенно настойчиво.

— А чем тебе вот так, как сейчас, не нравится? — удивилась Рита.

— Так — одно распутство, — хмуро ответил Морошка.

— Подумаешь, Распутин!

— Но я не пойму, отчего ты раздумываешь?

— Ми-и-лый, да я уже побывала замужем! — впервые призналась Рита со вздохом и горестной миной. — Обожглась — и зарок дала. На долгие годы.

— Мне семья нужна, — твердо заявил Морошка.

— Чудак ты! — искренне удивилась Рита. — Да какая тебе здесь, в тайге, семья? В кочевой-то жизни? И потом, сегодня вместе, завтра врозь. Кочуем и должны кочевать, пока молоды. У нас столько интересной работы! Мы побываем на всех реках Сибири. Я хочу работать. Я хочу бродить по тайге. И потом, надо ведь хорошенько узнать друг друга.

— Я думал, ты любишь, — выслушав откровение Риты, сказал Арсений.

— Люблю, конечно…

Он медленно отстранил ее руки.

— Не надо.

— Гонишь? Не веришь?

— Что уж там…

Через несколько дней Рита Зуева, которую все на Буйной стали называть Обманкой, прибежала в прорабскую и, разгоряченно дыша, спросила:

— Говорят, это ты дал мне прозвище?

— Ну-у! — просто признался Морошка.

И тут Обманка, сузив зеленоватые глаза, внезапно изо всей силы наградила Морошку необычайно резкой и звонкой оплеухой. Да еще и погрозила, уходя:

— Ну, погоди же!

В те дни на Буйную приехала Геля.

Только теперь Арсений понял, что ее появление, скорее всего, и помогло, ему справиться с растерянностью, какая мучила его тогда, и побороть отвращение к себе за свою слабость перед Обманкой. Еще и не брезжила за далью его нынешняя любовь, еще и не думалось, что ей быть, а уже какое-то странное волнение, как у птиц перед рассветом, не давало покоя, заставляло чего-то искать, о чем-то тосковать, чаще прежнего задумываться о жизни. Обманка всячески избегала его, держалась суховато, сдержанно, всем видом давая понять, что их прежние отношения прерваны навсегда. Вероятно, ради того, чтобы все былое скорее поросло быльем, она и уезжала на две недели в свою партию.

И вот она опять здесь…

— Карты привезла?

— Не все.

— А какие именно?

— Что ты мне зубы заговариваешь? — резко обернувшись к Морошке, заговорила Обманка. — Так и будет — то про ягоды, то про карты? У тебя сердце-то как твой вон черный камень, да? Или еще каменнее да чернее?

Внезапно замолчав, Обманка некоторое время сидела с опущенной головой, ломая пальцы, борясь с обидой, потом заговорила, неожиданно для Морошки, негромко, смирно и с неподдельным страданием. Арсений не ожидал, что она может быть такой несчастной, какой была в эти минуты.

— Я измучилась за эти недели! — говорила она. — Я думала, все забуду. Я хотела забыть! Ты знаешь, я ведь очень обидчива. И вот видишь, не выдержала. А ты отталкиваешь, гонишь… Не любишь, да? Скажи! Не молчи, ради бога!

— Не сердись, Рита, — ласково попросил Морошка.

— Ясно. И не любил?

— Ты мне нравилась, Рита.

— И только?

— Понимаю. Да ведь меня и томило оттого, что это гадко! — сказал Морошка, вновь испытывая отвращение к себе, какое одолел совсем недавно. — Одурел я перед тобой. Но я хотел, вот мое слово, я хотел полюбить тебя, всей душой хотел полюбить! Хотел, да не вышло!

— Обидела? — спросила Обманка.

— Что ты, и не думай!

— Надоела?

— Опять не то, Рита, опять не то…

— Что же случилось? Почему не вышло?

— Ты только не волнуйся, не перебивай! — сдерживая голос, попросил Морошка. — Я ведь думал, ушли мои годы. Всякие надежды потерял. Слабая душа! А надо так: сколько ни живи, а жди, жди и жди. Не теряй надежды. Не теряй веры. Остерегайся, не делай ничего без любви. Гляди, она может нагрянуть в любой час.

— Зачем ты пугаешь меня? — пуще прежнего заволновалась Обманка. — Что ты хочешь сказать?

— А ты сама пойми.

— Это ложь! Ложь! — вскочив с места, закричала Обманка. — Кто она?

Только теперь в глаза Обманке бросились все перемены, какие произошли в прорабской, и только теперь она увидела букет на столе Морошки. Обманка знала, что Геля наводит порядок в прорабской, но решила, что делает это не по своей воле. И почему-то никогда Обманка не допускала мысли, что Арсения может увлечь совсем юная девчонка. Тем сильнее обожгла ее сейчас догадка. Обманка выпрямилась у перегородки и, указав глазами на букет, еще раз повторила, но уже ослабевшим голосом:

— Это ложь.

— Нет, это правда, — сказал Арсений.

— Но давно ли? — с укором и болью выкрикнула Обманка.

— Мне кажется, давным-давно! — ответил Арсений. — А иной раз кажется, что у нас и ничего-то не было.

— Да ты с ума сошел?

— А что было? Ничего, что можно вспомнить, — возразил Морошка. — Что без любви — то не оставляет следа. Нигде. Ни в душе, ни на земле.

Не месяц назад, а только сейчас, и так неожиданно, Обманка впервые узнала, как невыносимо обидно быть отвергнутой. У нее немедленно появилось множество самых жестоких, мстительных желаний. Не зная, однако, с чего начать, Обманка в ярости метнулась к столу, выхватила из стеклянной банки ненавистный букет и давай хлестать им, как веником, по стене. И только засыпав цветами весь пол в комнатушке Арсения Морошки, она с жалким пучком стеблей в руках выскочила на крыльцо.

II

Но пока Обманка бежала на берег, она успела взять себя в руки и выработать план немедленных и решительных действий. Она не из тех, кто легко поступается своим счастьем, и Морошка должен об этом узнать…

В столовой на брандвахте было шумно.

Проскочив на корму, Обманка увидела за раскрытой дверью камбуза Вареньку, хлопочущую у плиты, а у порога — Игоря Мерцалова с белой заплаткой на левой щеке; бородатый москвич, разговаривая с поварихой, одновременно выгребал из ее корзинки чернику и, сильно закидывая голову, высыпал ее в рот полной горстью. «Опять у дурочки любовь!» — подумала Обманка и, стараясь остаться незамеченной, юркнула в каюту шкипера.

Сысоевна встретила ее ехидным смешком:

— Быстро ты…

— Достань водки и закуски, — не вдаваясь в пререкания, приказала Обманка, — да приведи Белявского.

Как ни странно, а Сысоевна покорно стерпела весьма резкий тон Обманки и лишь с раздумьем произнесла:

— Невидаль…

Приглашение к технику-геодезисту Зуевой, с которой он познакомился только вчера, очень удивило Бориса Белявского. Еще более удивило, что Зуева встретила его бутылкой водки на столе, тарелкой соленых хариусов да еще пучком зеленого лука.

— Извини, что беспокою, — заговорила Обманка, с первой минуты устанавливая с Белявским те отношения, какие независимо от степени знакомства считаются обычными среди молодежи в тайге. — Ребята хвалят тебя как моториста. Не осмотришь ли, когда будет время, мотор на моей лодке? Барахлит, а мой моторист — мальчишка.

— Это можно, — не раздумывая, согласился Белявский, тем более что ему что-то подсказало: нет, не из-за мотора он позван к этой разбитной девице.

— А мы тут сообразили с Сысоевной, — пояснила Обманка языком пьянчуг, как бы извиняясь за то, что принимает моториста при неподходящих обстоятельствах, и прося его поверить, что эти обстоятельства совершенно случайны. — Нашатались по тайге, из сил выбились. Я подкреплюсь.

Утомленно прищурив зеленые глаза, Обманка подняла заранее наполненный водкой граненый стаканчик, даже поднесла его к губам, но вдруг опустила на стол.

— Может, тоже выпьешь? — предложила она Белявскому, у которого от непроизвольного глотательного движения внезапно перехватило горло. — Да не стесняйся, здесь, в тайге, все свои.

Осторожно касаясь стаканчика, Белявский спросил:

— Вы с устатку, а мне-то с чего?

— Магарыч, — пошутила Обманка.

— Что вы, какой магарыч?

— Ну, тогда с горя…

— Поясните, — вспыхнув, вежливо попросил Белявский.

— А разве у тебя не горе? — усмехнулась Обманка. — Отчего же сохнешь? Отчего чернеешь? Отчего ходишь как чумовой? Ты погляди-ка на себя, какой ты есть! Погляди!

Мельком заглянув в зеркальце, которое держала перед ним Обманка, Белявский ужаснулся своему виду и, словно боясь, что отберут, стиснул в руке стаканчик с водкой.

— Выпьем! — предложила Обманка.

Белявский разом выплеснул водку в рот.

— Эх ты-ы, такой завидный парень, а как развесил уши! Срам! — теперь совсем уже смело продолжала Обманка. — Даже обидно за тебя! Ведь завтра будет поздно, я тебе точно говорю! Дай еще налью…

От слов Обманки, как от внезапного ветра, у Белявского перехватило дыхание, и некоторое время он молчал, дрожащими руками карауля стаканчик с водкой. Белявского поразило, что Обманка почему-то принимает участие в его судьбе. Он не знал, как отнестись к ее предупреждению. Спросил с явной растерянностью:

— Откуда вы все знаете?

— В тайге кедровки рассказали, — ответила Обманка.

— Извините, но вам-то какая забота?

— Нужны вы мне!

— А-а, вон что! — догадался Белявский. — Тогда верю.

— Пей! Закусывай!

III

До вечера Геля хлопотала в своей каютке, с привычной расторопностью наводя в ней порядок, без которого жизнь не в жизнь. Прибравшись, она пожалела, что не успела сбегать за цветами, и тут ей невольно вспомнились букеты, собранные для себя и Морошки. С минуту Геля стояла, горестно прижимаясь щекой к двери. Но время торопило. Она постирала свои платьица и, когда все собрались в столовой на ужин, тихонько, крадучись, с тазиком в руках сбежала на берег.

Геля знала, что полоскать поблизости от брандвахты нельзя: сейчас же кто-нибудь из парней привяжется и начнет заигрывать, а увидит Белявский — и совсем беда. Решив обхитрить парней, она быстро скрылась за большими камнями-валунами, что лежали в сотне метров от брандвахты, ниже по реке. Там, на чистой галечной отмели, одиноко стояла рыбачья лодка.

Уже кончилось дивное время летних зорь, которые очаровали Гелю в ангарском краю. Бывало, не успеет солнце скрыться в своей таежной берлоге, вечерняя заря вспыхнет и заиграет в полнеба, и Ангара рванется вперед малиновой железной лавиной и так забурлит, так заплещет, того и гляди — займется вся тайга. И всюду стоит такая светлынь, что ни люди, ни звери, ни птицы долго не замечают наступления ночи. Медленно, совершенно незаметно слабеет заря, и проходит немало времени, пока начисто выцветет запад, но чудесного света, разлившегося над миром, хватает на всю ночь, до той поры, когда небесная высь начнет розоветь от света другой зари. Отцвели, отполыхали те зори. Теперь же, быстро блекнет небосвод, быстро гаснет багрянец на прибрежных скалах, быстро тускнеет и становится свинцовой Ангара. Из тайги выходят сумерки, и вскоре все гинет в дремучей мгле, в царстве таежного гнуса. Надо ждать, когда всплывет, будто из омута, огромная, в голубом венце, сияющая луна, — тогда вновь вспыхнет и заиграет ангарская стремнина.

Согнувшись над кормой лодки, Геля полоскала в быстротечной воде золотистое платьице, и ей вспомнилось, что шила его год назад, после окончания школы, в самые счастливые дни своей жизни.

Выйдя из школьных дверей в большой мир с аттестатом зрелости, Геля прежде всего и сильнее всего почувствовала себя совершенно взрослой. Аттестат зрелости казался ей поистине путевкой в жизнь, он утверждал, что его владелец может самостоятельно, без подсказок, без одергиваний, без поучений, заниматься всеми делами, какие случится ему делать, и может самостоятельно распоряжаться своей судьбой.

Тогда у Гели была полнейшая уверенность, что она все знает, все умеет, все постигла, что ей все открыто, все доступно. Она и раньше замечала за собой, что разбирается во всем не хуже взрослых, а тут стала считать себя совершенно всеведущей. Очень легко убедила себя Геля и в том, что она не хуже взрослых, а зачастую лучше их умеет разбираться в людях. Ей всерьез казалось, что она прямо-таки насквозь видит каждого встречного.

Прошел всего один год взрослой жизни, но какой год! Геля с трудом полоскала памятное платьице в напористо текущей воде. Разорвать бы, что ли, его, свидетеля ее ужасного самообмана? Разорвать на куски да и бросить в реку! Пусть несет их с глаз долой!

Воспоминания так взволновали Гелю, что она и не слышала, как на тропе-бичевинке поблизости от лодки появился тот, кого она боялась и презирала больше всех других пристававших к ней парней.

С минуту Борис Белявский зорко наблюдал за Гелей, стараясь убедиться, что не потревожил ее, когда крался сюда каменистой тропой. Но он не решался сойти с тропы к берегу: боялся, что под ногой зашуршит галька. Сдерживая дыхание, он опустился на землю и, стараясь не спугнуть Гелю ни единым малейшим шорохом, снял ботинки. И опять, напрягая всю волю, помедлил, стараясь убедиться, что все обходится благополучно. Геля по-прежнему полоскала, низко склоняясь над кормой. Держа ботинки в левой руке, бесшумно ступая босыми ногами по гладкой влажной гальке, Белявский начал подкрадываться к лодке.

На свою беду, Геля слишком поздно почувствовала Белявского за своей спиной, — он успел не только взяться рукой за борт лодки, но и опустить в нее ботинки. Испуганно оглянувшись, внезапно вся слабея от нехороших предчувствий, она приглушенно воскликнула:

— Ой, это ты?

Борис Белявский молча и воровато оглядывался в ту сторону, где стояла, мигая в сумерках огнями, брандвахта. Гелю удивило, что Белявский не в рабочем костюме, а в своей модной спортивной куртке. «Стиляга! — обругала его Геля. — Вырядился, как на танцы!» Из последних сил, стараясь подчеркнуть свою занятость, она стала выжимать платье и негромко потребовала:

— Уйди. Не мешай.

Обернувшись на голос Гели, Белявский посмотрел на нее, казалось, с удивлением, будто совсем и не ожидал найти ее в лодке. Гелю насторожили его сверкающие от зари глаза.

— Уйди! — еще раз, строже, попросила Геля.

— Ишь ты, спряталась! — заговорил Белявский, едва справясь с одышкой. — Везде найду: и под землей и в космосе.

Он присел на борт лодки.

— Не качай! — потребовала Геля. — Пьяный, да?

Она поняла, что Белявский отрезал ей путь на берег: выпрыгивать из лодки боязно — под кормой глубоко, да и течение такое, что мгновенно собьет с ног. Стало быть, не избежать разговора с этим ненавистным человеком! Не избежать! И Геля обессиленно опустилась на сиденье, чувствуя себя беспредельно несчастной и одинокой.

— Все пряталась, избегала, а мне говорить с тобой надо, — начал Белявский, спохватившись, что слишком много времени потерял зря, и побаиваясь, что Геля может закричать, хотя обычно и стыдится таким образом спасаться от парней.

— Да ведь все уже сказано, — ответила Геля.

— Еще раз выслушай.

— Опять сначала?

— Да, опять. Уедем отсюда. Прошу.

— Отстань!

Потянувшись вперед, Белявский выговорил горячо:

— Ведь я люблю тебя! Пойми!

— Ты не меня любишь, — немедленно и резко ответила Геля, с облегчением чувствуя, что ненависть к Белявскому быстро возвращает ей так необходимые сейчас силы. — Ты себя любишь. Только себя. Ты вот скажи, зачем тебе я и моя любовь?

Он ответил быстро и выстраданно:

— Мне жизни нет без тебя!

— Вот, вот, только о себе ты и хлопочешь, я ведь знаю! — продолжала Геля. — Но разве это любовь? Когда любят — хотят жить, очень хотят, даже в одиночестве…

— А я вот не могу! Не могу, да и только!

Но в этих словах Белявского, сказанных как будто с большой искренностью, Геля уловила отчетливые нотки бахвальства своей исключительностью и сказала с иронией:

— Конечно, ты не такой, как все! Где там! Ты не можешь без моей любви. А как до этого жил?

— Не жил — прозябал!

— Краснобай ты…

Геля поднялась с сиденья и, хитря, стараясь не выдать своей тревоги, не слушая Белявского, сказала внезапно мирно, даже мягко:

— Уже стемнело, пора идти…

Поднялся с борта лодки и Белявский. Геля решила, что он дает ей дорогу, но Белявский тут же остановил ее жестом руки.

— Погоди еще немного, — попросил он тоже мирным тоном, похоже, одобряя решение Гели прервать ненужный разговор.

— Да меня мошка заела, — пожаловалась Геля.

— Можешь честно? — спросил Белявский.

— Говори, только скорее.

Но Белявский почему-то медлил и, тяжело дыша, потирал грудь ладонью. И не спросил, когда собрался с духом, а будто огнем плеснул в лицо Гели:

— Лобастого любишь, да?

— О ком ты? Я не знаю.

— Не притворяйся, знаешь!

На вопрос, заданный Белявским, Геля еще боялась отвечать даже самой себе. Совсем недавно жизнь сурово разъяснила ей, что она еще не знала настоящей любви и пока что лишь искала, словно в лесной глухомани, то, о чем тосковала ее душа. Пришла ли любовь к ней здесь, на Буйной? То сложное, мучительное чувство, какое она совсем недавно, всего какую-то неделю, стала испытывать к Арсению Морошке, скорее, можно было назвать страданием, чем любовью.

— Ты что, с допросом ко мне? — заговорила Геля, чувствуя, как ею быстро овладевает удивительное, не к случаю, спокойствие, всегда являющееся предвестником ее бунта. — А ты кто такой, чтобы учинять мне допросы?

— Отвечай! — свирепея от ее спокойствия, потребовал Белявский.

— Ну что ж, слушай! — И впервые не себе, не Арсению Морошке, а ненавистному человеку Геля призналась: — Да, кажется, люблю… — И выкрикнула, сузив глаза: — Ну, а дальше что?

Ответ Гели озадачил Белявского. Он замешкался и спросил уже тихо, растерянно:

— Когда же успела?

— А я с первого взгляда, — выпалила Геля дерзко.

— Чем же этот лобастый очаровал тебя?

— Своей человечностью! Своей добротой! — ответила Геля с восхищением, наслаждаясь собственной прямотой и той правдой, какую говорит о Морошке. — Чего нет у таких эгоистов, как ты!

Ревность так сдавила сердце Белявского, что он, едва не застонав, крикнул сквозь зубы:

— А-а, вон что!

И тут же, подхватив обеими руками нос лодки, он сдвинул ее в реку, сбив при этом Гелю с ног. Ему было уже по пояс, когда он, вымахнув на руках из воды, перевалился через борт.

Лодку подхватило течением. За несколько секунд, пока Геля поднималась, со стоном ощупывая ушибленные колени, маячившая в сумерках брандвахта почти скрылась из виду. С опаской уцепившись за борт лодки, вся напрягаясь, Геля крикнула:

— Да ведь нас несет!

— Ну и пусть несет! — отозвался Белявский.

Огни на брандвахте, огни в избах на берегу, прежде мелькавшие устойчиво, вспорхнули, закружились и понеслись, понеслись, будто спугнутая выстрелом стая кедровок. Каждый огонек был уже чем-то дорог Геле, а один и совсем дорогим: в тревожные и бессонные ночи, часто поглядывая на него из своей каютки, Геля полюбила его за то, что мерцал он дольше всех огней на берегу, скрадывая ее одиночество, да и мерцал-то, казалось, необычно, все маня и маня куда-то…

— Ты что задумал, подлец? — крикнула Геля.

— Только не кричи, — предупредил Белявский.

Осторожно, боясь оступиться в темноте, чувствуя, что не очень-то тверд на ногах, он направился к середине лодки. Переступив сиденье близ уключин, он уже хотел было сесть за весла, но в этот момент Геля внезапно резко покачнула лодку, едва не зачерпнув в нее воды, и Белявский, не ожидавший такого подвоха, вылетел за борт.

Схватившись за весла, Геля повернула лодку наперерез течению и изо всех силенок, какие были у нее и какие заметно прибавил ей страх, стала грести к берегу. Она так неумело и нерасчетливо тратила свои силы, борясь с рекой, что едва-то едва, на последнем дыхании, готовая разрыдаться от сознания своей беспомощности, от жгучей мысли, что ее может унести стремнина, добралась до отмели. Услышав шорох гальки, оглянулась на огни Буйной, порадовалась, что они стоят на одном месте, и бросилась из лодки. Под ноги ей попали ботинки Белявского. «Вот для чего ты оделся! — поняла теперь Геля. — В путь собрался!» Вся горя от ненависти к Белявскому, она швырнула его ботинки в реку.

— На, получай!

И только тут одумалась: да ведь Белявский-то наверняка погиб! Выпрыгнув из лодки, кусая губы, она опрометью понеслась к прорабской…

Когда Арсений открыл Геле дверь, она едва держалась на ногах. Боясь упасть, она невольно схватилась за протянутые навстречу руки Морошки и, порывисто уткнувшись головой в его грудь, вся дрожа, прошептала:

— Я утопила его…

Не сразу Арсению удалось заставить Гелю выговорить еще несколько слов и дознаться, где же она встретилась с Белявским, и не сразу он решился оторвать ее от своей груди. Из прорабской Морошка выскочил с мыслью, что моторист, конечно, погиб.

Около брандвахты слышались встревоженные голоса. Перед тем как сбежать с обрыва, Морошка провел лучом фонаря по тропе, и там, где она выходит на пологий приплесок и заворачивает к реке, в радужном сиянии света вдруг увидел Белявского; мокрый, в изодранной тенниске, он шел торопливо, шатаясь и что-то бормоча.

У Белявского не хватило сил взбежать на обрыв, хотя ему и очень хотелось вцепиться в горло Морошки. Хватаясь за дернинный край обрыва, он закричал во тьму, не видя прораба:

— Ты где, гад, где?

Кое-как выбравшись на обрыв и разглядев в темноте Морошку у комля поваленной бурей березы, что лежала близ тропы, Белявский бросился к нему с бранью, но его руки — показалось — мгновенно попали в железные клещи. Белявский закричал так, как еще не кричал от боли никогда; он был уверен, что кости его рук раздроблены.

— Тише, тише, — сказал ему Морошка.

С трудом опомнясь, прижимая к груди ноющие от боли руки, Белявский попросил:

— Будь человеком, выгони ее!

— Быть человеком — и выгнать?

— Да не философствуй, брось! Зачем она тебе? А я ее люблю.

— Но ведь она тебя не любит.

— Полюбит! Она моя!

— Что значит «моя»? — на сей раз без обычной паузы спросил Морошка. — С твоей меткой, что ли, как ярка?

— Угадал, так и есть, — ответил Белявский.

— Брось шутки! Брось! — сильно, басовито заговорил Морошка. — За такие шутки знаешь что бывает?

Услышав, что на обрыв поднимаются люди, прибежавшие с брандвахты, смелея, Белявский пошел грудью вперед и опять закричал во весь голос:

— Какие тут шутки! Она моя! Ты знаешь это слово — моя? Моя — и все ясно!

— Ты лжешь, Белявский! Лжешь!

— А ты спроси у нее, если не веришь!

— Злобствуешь? Осрамить задумал?

— Я спасаю ее от срама!

— Убирайся-ка ты, спаситель…

— А ты будешь с ней, да? — И Белявский начал размахивать кулаками перед Морошкой. — Не мечтай, прораб! Напрасные мечты! Этому не бывать! Моей была — моей и будет! Так и запомни!

Но тут машущие руки Белявского вновь попали в железные клещи. Вскрикнув, он рухнул на землю.

На обрыв выскочили взрывники.

— Уведите, он пьяный и мокрый, — сказал им Морошка.

Хотя и с трудом, но Белявский приподнялся на одно колено и заговорил в темноту, надеясь, что прораб еще поблизости:

— Взрывчаткой? Какая в сердце? А вот попробуй, взорви! Попробуй!

Кто-то из парней, окруживших Белявского, сказал:

— И верно, пьяный…

Игорь Мерцалов пробился к Белявскому и, подхватив его под руки, в один прием поставил на ноги.

— За что он тебя? Ревность обуяла? — И зашумел, оборачиваясь к прорабской: — Ну, прррораб, погоди.

Но Арсений не слышал Мерцалова. Он ничего не слышал и не видел, кроме огня в своей комнатушке, и только поэтому, вероятно, оказался не у двери, а перед окнами прорабской. Окно было распахнуто, и в нем он увидел Гелю.

— Закрой, мошка набьется, — глуховато, ослабевшим голосом, словно после болезни, сказал ей Морошка.

— Он так кричал, — шепотом сказала Геля.

— Закрой.

Помедлив, Геля с усилием выговорила:

— Я все слышала, Арсений Иваныч.

— Он негодяй…

— Да, он негодяй, — согласилась Геля. — Но он сказал правду, Арсений Иваныч.

— Не верю! Не верю! — заговорил Морошка, хватаясь за створки и горячо дыша в окно.

— Это правда, Арсений Иваныч, — сдерживая рыдания, повторила Геля. — Боже мой, да зачем все, что было со мной, правда? Зачем все это было?

— Замолчи! Я не верю!

— Но это было…

IV

…К июлю на Стрелковском пороге, что в самом устье Ангары, заметно поднялись над гребнистой, изумрудной стремниной серые гранитные скалы. На перепадах, где атласное полотно водостока натягивалось до отказа, теперь можно было разглядеть большие темнокожие валуны и плиты; они зловеще таились в речной пучине, как осторожные, допотопные чудовища, боявшиеся выбраться на свет.

Геля часто смотрела на порог.

Ей казалось, что мудрая природа не без умысла забросала устье Ангары огромными каменными глыбами, навечно вогнав их наполовину в речное дно, и заставила неистовую реку метаться меж этих глыб, неумолчно шуметь и клокотать так, что ни течение, ни ветер не успевали уносить отсюда хлопья пены. Властная мать земли, по мысли Гели, не хотела, чтобы каждый, кому легко вздумается, осмелился ступить в тот мир, что укрывался в синей дымке за ее преградой на реке. Но он несказанно манил к себе, тот мир, от него нельзя было оторвать взгляд, и уже самый первый из людей, оказавшийся здесь когда-то, не мог, конечно, устоять перед ним со спокойным сердцем.

Поселок, где жила Геля, стоял на левом, отлогом берегу Ангары, давно уже отвоеванном у тайги. Весь берег выше поселка был завален штабелями леса-кругляша и разными материалами из древесины, которые изготовлял здешний лесозавод, да еще толстым слоем опилок, щепы и коры. Древесные, смолистые и дегтярные запахи держались в поселке устойчиво при любой погоде и стали особенно сильными теперь, в июльский зной.

С начала навигации длиннорукие краны от зари до зари переносили со склада на палубы и в трюмы разных судов тяжелые тюки лесин, шпал, досок и теса, но пока что очистили лишь небольшой участок берега.

А сверху все шли и шли плоты; одни из них попадали в чрево лесозавода, другие в сопровождении теплоходов отправлялись на Енисей.

В этот поселок близ порога Геля приехала ранней весной вместе с подружками-радистками, окончившими курсы в Красноярске. Девушки поселились в общежитии и быстро обжились на новом месте. Никаких особых таежных трудностей, к превеликому огорчению девушек, им не пришлось пережить. Правда, одна трудность, и, несомненно, таежного происхождения, все же повстречалась: за обаятельными, жизнерадостными, изящно одетыми девушками, только что выпорхнувшими из города, тут же бросилась ухаживать несметная ватага парней. В дни ледохода уже состоялась первая свадьба.

Вскоре в поселке появился Борис Белявский. С бешеной скоростью он носился туда-сюда по реке на нарядном голубом глиссере; рядом с ним, развалясь на мягкой подушке, восседал «лесной бог» — влиятельный и властный представитель какой-то мощной организации, принимавший ангарский лес для отправки на Енисей.

Однажды после утреннего сеанса передач Геля, по обыкновению, спустилась от своей рубки к реке — подышать свежим таежным воздухом да побыть наедине со своими мыслями. Она взобралась на лежавший у самого уреза большой камень и засмотрелась на порог…

От пристани, что у самого слияния двух великих рек, в эти минуты отошел небольшой пассажирский теплоход, заселенный геологами да изыскателями, сплавщиками да золотодобытчиками. Увидев его на стрежне, Геля, по исстари заведенному обычаю, начала махать косынкой, желая счастливого пути людям, отправляющимся в таинственный мир за порогом. Пассажиры, стоявшие вдоль правого борта, охотно ответили доброй девушке.

Позади раздался мужской насмешливый голос:

— Не страдай! Другой найдется!

Она и не слышала, как невдалеке к берегу приблизился нарядный голубой глиссер. Выскочив из него, Борис Белявский позвал:

— Помоги!

Гелю удивило, что незнакомый парень кричит ей требовательно. Она хотела обидеться на Белявского, но из этого ничего не вышло, удивляясь своему миролюбию, она спрыгнула с камня.

— Берись за борт!

Вдвоем они вытащили нос глиссера на песчаную отмель. Чувствуя, что она раскраснелась от смущения перед бойким и красивым черноглазым парнем, Геля тут же хотела броситься от него прочь, но он опять потребовал, хотя и помягче:

— Обожди-ка…

— Ну что тебе? — крикнула Геля, злясь на себя за то, что не может осердиться на бойкого моториста. — Затем и позвал, бессовестный, чтобы заговорить? Что, неправда?

— Истинная правда, — с радостным смирением сознался Белявский.

— И не стыдно?

— Проморгаюсь…

— Не в первый раз, да?

— Все бывало в жизни…

— Видать тебя — бывалый.

— Вот я и приметил тебя на камне, — заговорил Белявский, очевидно вполне довольный началом знакомства с Гелей. — Думаю, да кто же так трогательно провожает теплоход? Не иначе — романтическая душа. Мне надо бы к пристани, а я сюда…

— А что сказано о любопытстве? — спросила Геля.

— То афоризмы старины! — весело отмахнулся Белявский. — Любопытство — божий дар в человеке. Потеряй его — и ты мертв. Вообще, любопытство — один из сильнейших двигателей прогресса.

— Говорун ты…

— Как все бывалые.

— Да еще веселый…

— Я сразу всем нравлюсь, — сообщил он с наигранной застенчивостью, стараясь, очевидно, рассмешить и смягчить Гелю. — А ты, видать, занозистая, а? — Он присмотрелся к Геле, откровенно любуясь ею. — Откуда такая явилась, а?

— А вон, с нёбушка, — ответила Геля насмешливо.

— На самолете, надеюсь?

— Что ты! На своих…

— И давно?

— Вместе со скворушками…

— Охотно, охотно верю: такие могут явиться сюда только с нёбушка, — продолжал Белявский, с удовольствием поддерживая, вероятно, привычный для него иронический тон. — Замуж еще не выпорхнула?

— Ха! И развестись успела!

— Современно, — похвалил ее Белявский, может быть даже поверив ей. — Но все равно скоро опять выпорхнешь! Такие занозистые здесь нарасхват. Да и не принято в здешних местах волынить. Некогда. Тут все делается быстро и круто.

— Страсти-то!

— Кстати, нравится здесь?

— Очень!

— Не верю, — сказал Белявский. — Что тебе может нравиться в этой глухомани? Что ты нашла здесь хорошего? Тайга. Мошка. И люди, как мошка: толкутся на земле, а зачем — и не знают. Мыслить не умеют, да и не желают. Совершенно серьезно считают, что вполне достаточно тех истин, какие уже познали…

— Не выдумывай! — сказала Геля серьезно.

— А ты и сама уже разочарована здешней жизнью, — уверенно заявил Белявский. — Оттого и ходишь сюда каждый день и смотришь на порог. Все думаешь: вот за порогом — там чудеса. Так ведь? А я тебе скажу: и там тайга, и там мошка, и там люди…

— Перестань! — одернула его Геля уже сердито. — И не стыдно так говорить о людях? Вот они пошли туда, и я уверена: у всех там интересные, увлекательные дела. Есть и трудности и неудачи… Но именно они закаляют волю! Есть открытия, находки, какие приносят истинное счастье!

— Восторженность — самая распространенная болезнь юности, — с сожалением сказал Белявский. — Особенно страдают ею девушки. К счастью, она проходит быстрее, чем корь.

— А, опять афоризмы! Я пошла…

Кивнув в сторону реки, Белявский осведомился:

— Каталась?

— Все собираюсь, — ответила Геля.

— Тогда садись. Тебе повезло.

У Гели порозовело лицо.

— А не утопишь?

Не отвечая, Белявский подхватил Гелю и перебросил ее ноги через борт глиссера. Протестовать было поздно, да и не хотелось: Геля давно уже мечтала о прогулке по Ангаре. Конечно, Белявского все же стоило бы побранить, но девушкам, как известно, порой даже немножко нравится властная, грубоватая решительность парней.

Глиссер полетел вверх по реке.

Ангара очаровала Гелю давно, сразу же после ледохода, неоглядным раздольем плеса в устье, мятежной силой своей, бесстрашными волнами, летящими на прибрежные камни, ветром, несущим запах свежей хвои из глубин тайги. Но прежде Геля любовалась рекой только с берега. Теперь же она впервые оказалась на речном просторе и только тут поняла, что еще не знала Ангары. В ее потоке было столько порыва, кипения, неистовства, нестерпимо обжигающего блеска прозелени, что Геле даже стало тревожно, и у нее легонько закружилась голова.

— Хорошо? — крикнул ей Белявский через плечо.

Геля не ответила.

Некоторое время шли вдоль левого берега, заваленного лесом, прямо на створы, возвышавшиеся на пригорке, позади избушки бакенщика. Но, поравнявшись с перевалочным столбом, глиссер начал отваливать к середине реки. Приближался порог. Совсем уже близко Дворец, самый большой в пороге темно-серый камень, вокруг которого бьются, брызгают пеной тяжелые, словно из жидкого металла, но раскаленные добела струи. Геля думала, что Белявский покажет ей порог с близкого расстояния и завернет обратно. Но Белявский, дойдя до белого бакена перед Дворцом, направил глиссер прямо через порог, строго на створные знаки Порожные, маячившие вдали. Тут глиссер заметно сбавил ход, а река, прорываясь сквозь завал подводных камней, заревела и понеслась навстречу, как водопад. Геля невольно ухватилась за руку Белявского и стала трясти ее, хотя и понимала, что поворачивать поздно. Отрываться от Белявского ей уже было боязно. Так она и держалась за него, пока поднимались в пороге, а он, прижимая ее руку к себе, радостно выкрикивал:

— Дворец! Гляди какой! А вот тут, слева, под водой — Разбойник. Вон через него хлещет! Опасный камень! А за красными бакенами уже Боец! Вон, слева-то…

Но Геля лишь мельком поглядывала по сторонам, а все больше сидела зажмурившись: очень уж близко, за низкими бортами, неистово бурлила река. Глиссер потряхивало, как телегу на кочковатой дороге. Поднимались осторожно и, как показалось Геле, очень долго…

— Вот и все! — наконец-то сказал Белявский.

Но Геля, словно боясь резкого света, еще с минуту не открывала глаз. Потом она увидела, что глиссер уже шел мимо острова Караульного с сигнальной мачтой. Теперь можно было наказать Белявского — и Геля взялась дубасить его кулаком по спине.

И все же его самовольничание было чем-то приятно Геле: ведь он, несомненно, старался угодить ей. Вероятно чувствуя это, Белявский захохотал, довольный своей выдумкой, откинулся на сиденье и, будто бы в безотчетном порыве, быстро обнял Гелю за плечо. Она отбросила его руку и отодвинулась до самого борта. Ей хотелось заставить Белявского сейчас же повернуть обратно, но ему надо было немного успокоиться, перед тем как спускаться через порог. И Геля, сдержав себя, промолчала.

Глиссер вновь пошел вдоль левого берега. Миновали один ручей, потом другой, избушку бакенщика, а за нею, перед Тальскими мелями, выскочили на песчаную отмель. Из глиссера вылезли молча.

— Извинись, — не сходя с места, потребовала Геля.

По всему было видно, что Белявский встревожен ее строгостью и искренне раскаивается в своем поступке. Опустив перед нею глаза, он растерянно потирал руки. Геля добавила:

— Оказывается, ты еще и длиннорукий?

И тут он впервые заговорил серьезно:

— Извини, это случайность.

— А не привычка ли?

— Не думай так плохо.

— Думается… — ответила Геля строго. — Вот ты даже не спросил моего согласия, а пошел через порог… — Теперь ей уже не казалось приятным его самовольничанье. — Почему ты так поступил? Ведь это — неуважение.

— Ну что ты! — встрепенулся Белявский. — Ты мечтала побывать здесь, вот я и решил…

— Один? За меня?

— Я думал, обрадую.

— Ты всегда такой?

Он нахмурился и еще раз попросил:

— Извини.

Она заметила его волнение и быстро приостыла: он, конечно, своенравный, излишне самоуверенный, но ведь, судя по всему, искренний парень. Ей стало даже неловко оттого, что она отчитала его так строго, и потому спросила с улыбкой:

— Попало, да?

— У тебя отходчивое сердце, — ответил он обрадован-но, и глаза его засветились прежним, мерцающим глубинным светом. — Я рад, очень рад…

Они молча пошли берегом, у самой воды. Путь им преградил родничок, широко размывший песчаную отмель. Подняв здесь небольшой темный в золотистых пестринках камень, Белявский показал его Геле. Она пожала плечами:

— Самый обыкновенный…

— А знаешь, какой тут случай был недавно… — заговорил Белявский с привычным оживлением. — И совсем недалеко отсюда. Дело было в середине лета. Река обмелела. И вот подошли к берегу на лодке геологи. Один видит — у самой воды лежит камешек. Он схватил его, разглядывает — и глазам своим не верит. Так геолог совершенно случайно открыл здесь огромный клад драгоценного металла, скрытый рекой в своем русле. Вот как повезло!

— Думаешь, и тебе повезло? — сказала Геля.

— А-а, ладно! — Белявский бросил камешек в реку. — Я и без того нашел клад. В жизни все — дело случая. Я верю в случай…

И его загоревшийся взгляд и его внезапное волнение вначале приятно удивили Гелю. Но то, что он говорил ей, как-то странно встревожило, и она неожиданно заторопилась домой:

— Мне пора…

Большинство поселковых парней казались Геле очень прозаичными, бесцветными, с ограниченным кругозором. Они работали на заводе, водили машины и бульдозеры, управляли кранами и судами, в день получки любили выпить, пошуметь, покуролесить, а потом опять увлеченно взяться за дело. Все они, хотя и ворчали иногда на неполадки и неустроенность, в общем-то были довольны судьбой. Как правило, они отличались сдержанностью и степенностью, приобретенными, по мнению Гели, слишком рано.

Совсем не таким показался Борис Белявский. Он был как раз из той породы молодых людей, которые нравились Геле со школьной скамьи и, по ее разумению, ярко отражали в себе дух нового времени. Обладая какой-то особой внутренней свободой, зоркостью взгляда и неиссякаемой насмешливостью, он многое высмеивал остроумно и вполне заслуженно. Он удивлял смелостью и необычайностью суждений о жизни. На все у него был свой, особый взгляд.

Многие в поселке осуждали Белявского за показное вольнодумство и безудержное краснобайство. Но Геля считала, что одни чернят Белявского из ревности, другие — оттого, что не понимают его гражданской горячности и благородства. Самой же Геле казалось, что она лучше всех разглядела незаурядного молодого человека: энергичный, пылкий, живо мыслящий…

Встречаться с Белявским Геле было гораздо интереснее, занятнее, чем с кем-либо из поселковых парней. И все же в душе Гели, несмотря на ее повышенный интерес к Белявскому, гнездилось какое-то смутное недовольство поведением своего избранника. Не случайно она однажды, нахохотавшись до слез над замечаниями Белявского о поселковых нравах, вдруг сказала:

— А побьют тебя, Борис!

Белявского, вероятно, удивило, что у Гели могла возникнуть такая мысль, и он, округляя глаза, быстро спросил:

— А за что?

Геля попыталась уклониться от прямого ответа:

— Все не по тебе!

— Так ребята думают?

— Я не доносчица.

— Значит, сама?

— Ой, да перестань ты!

— Мне наплевать, что думают обо мне разные люди, — сказал Белявский, заподозрив, что кто-то разговаривал о нем с Гелей, и потому выделяя последние слова. — Мне важно, что думаешь ты, одна ты.

Но самолюбие Белявского на самом деле не переносило и малейших царапин: слова Гели толкнули-таки его задраться с соперниками. А как раз случилась получка, все изрядно выпили и только ждали случая, чтобы пошуметь да побуянить. Зашел разговор о честности, и Белявский, не стерпев, начал стыдить ребят за то, что они за глаза обливают его грязью.

Те возмутились, загалдели:

— Это ты всех и все обливаешь грязью!

— Ишь ты, нашелся правдолюбец!

— Зануда ты…

Слово за слово, зуб за зуб — и пошло. Короче говоря, Геля будто наворожила: Белявского избили так, что его не узнала бы и родная мать.

С распухшим лицом, в синяках и ссадинах, он несколько дней провалялся в общежитии. Он знал всех, кто учинил ему зверский мордобой, но отказался назвать их имена. Объяснялось это лишь тем, что Белявский хотел скрыть истинную причину драки. Его вполне устраивал слух, что избит он из-за ревности.

Этот слух смутил и Гелю. Она почувствовала себя виноватой перед Белявским. Геле подумалось, что Белявскому, пожалуй, может взбрести в голову дурная мысль, будто ей известно было о замысле драчунов, но она в разговоре с ним ограничилась только намеком.

Перед вечером, зная, что все парни сейчас в общежитии и готовятся к гулянке, откровенно назло им, Геля появилась в комнатке, где лежал Белявский. Появилась и с несвойственной резкостью потребовала:

— Оставьте нас!

Она уже стояла перед кроватью Белявского, когда у хозяев комнаты наконец-то развязались языки:

— Не узнаешь? Это он, он…

— Краса-а-авец! На индейца похож!

— Вон отсюда! — крикнула Геля.

С удивлением переглядываясь, ребята молча поднялись со своих мест: никогда не подозревали, что застенчивая Геля может быть такой разгневанной и шумной. И только уже в коридоре начали выкрикивать:

— Жалей, ласкай!

— Только потом не кайся!

— Ослепла, дуреха!

Доброе, отзывчивое сердце Гели при виде избитого Белявского, у которого даже перекосило глаза, так защемило от жалости, что у нее навернулись слезы. «Значит, дорог он мне!» — впервые подумалось Геле. И с этой минуты повышенный интерес к незаурядной личности Белявского, подогретый жалостью, Геля, не колеблясь, стала считать своей любовью. Так разрешились все ее сомнения на этот счет, не дававшие ей покоя с тех пор, как она предпочла Бориса Белявского всем своим поклонникам в поселке. И она без стеснения бросилась к Белявскому, поправила на нем одеяло, дотронулась до его груди.

— Ты лежи, лежи! — заговорила она, удерживая Белявского, когда тот, растроганный ее вниманием и лаской, попробовал было подняться на кровати. — Я как узнала, так и обмерла! Вот пьянчуги! Вот задиры! — с возмущением восклицала она, страдая за Белявского всей душой, но в то же время и радуясь тому, что отныне все ее сомнения разрешены, что она любит.

Своим необдуманным посещением Белявского Геля, сама того не ведая, крепко связала себя с ним в глазах жителей всего поселка. Поняв это, Белявский не замедлил воспользоваться благоприятным для него случаем: стал действовать уверенно и напористо. Он никогда не говорил Геле о своих чувствах к ней, словно стараясь показать ей, что мужская любовь должна быть сдержанной и молчаливой. А однажды, проводив Гелю до крыльца девичьего общежития, внезапно объявил ей, что завтра они подадут заявление в загс, а через неделю справят свадьбу, причем в собственной комнате, в новом доме. И здесь же сунул в руки Геле английский ключ на металлическом кольце. Похоже, Белявский нарочно сделал все так, чтобы подавить Гелю своей самоуверенностью и не дать ей времени на раздумья. И он в известной мере достиг своей цели.

Геля и в самом деле была так ошеломлена, что даже не смогла в открытую оскорбиться самоуправством Белявского. Она только тихонько ахнула, беря в руки ключ, и как-то странно присмирела.

Хотя Геле и казалось, что она любит Белявского, даже очень любит, ей все же не хотелось выходить за него замуж. И не потому, что чем-то пугало замужество, которое вызывало у нее естественное любопытство, а по какой-то совсем неясной для нее самой причине. Но, обескураженная внезапностью, Геля почему-то смолчала, когда Белявский сунул ей ключ в руки, да так и не собралась с духом отказать ему сейчас же, не сходя с места. Кажется, она боялась, что Белявский разгневается и потребует объяснений, а она ведь и сама не знала точно, почему ей не хочется стать его женой. Не было у нее серьезной, видимой причины для отказа. Ей просто-напросто не хотелось быть сейчас замужней, вот и все! «Гуляли бы, как все гуляют, — загрустив, размышляла она. — И зачем это он задумал?» Не понимая своего состояния, боясь зря обидеть Белявского, Геля и не отвергла его предложение, хотя именно это ей и хотелось сделать, а лишь прошептала в большом смущении, почти жалобно:

— Борис, я подумаю… Ладно?

— Вот чудачка! — удивился Белявский, веря и не веря тому, что слышит от Гели. — Да чего тебе думать, ты что? — Но, вспомнив, что у девушек в известные моменты, даже против желания, принято говорить такие слова, милостиво разрешил: — Ладно, думай! Только не задерживай!

А утром, стоило Геле показаться на улице, ее бросились поздравлять знакомые девушки. Все так и похолодело в груди Гели. Сначала она попыталась было молча отмахнуться и бежать, но девушки обозвали ее зазнайкой и скрытницей. Что было делать? Сказать, что слухи лживы? Сказать, что она еще раздумывает? Но пока Геля торопливо соображала, как быть, что-то приятное, вызванное поздравлениями, уже успело ворохнуться в ее душе. Как ни странно, ей стало радостно оттого, что слух о ее замужестве вызвал такой живой интерес у подружек. Их откровенная зависть к ее судьбе льстила Геле, и она неожиданно заспорила с собой: «Да что я, в самом деле, мучаюсь? Что за причуда? Одна дурость! Ведь я люблю его, так почему же мне не стать его женой?» И Геля внезапно сдалась и наконец-то, будто опомнясь, бросилась в объятия подружек.

Когда закончился утренний сеанс передач, на рацию к Геле неожиданно заявился Борис Белявский, лукаво веселый, оживленный. Геля не удержалась и побранила его за болтливость, но Белявский отделался смехом.

— Дурочка, да что тут скрывать? И зачем раздумывать? — Он взял Гелю за руку. — Гляди, невеста, веселей! Идем нашу комнату смотреть! Иде-ем!

Невеста… Сколько же сокровенного в этом слове! До чего же трепетно от него в душе! Оно как ветерок на зорьке. Не назови ее Белявский невестой, Геля ни за что не пошла бы с ним по улице, под обстрелом любопытных взглядов. Но чудо-слово внезапно сделало Гелю необычайно гордой и отчаянной.

Комната в новом доме, свежо пахнущим тайгой, на удивленье, с первой же минуты стала ей такой родной, будто она провела в ней все свое детство. С изумлением глядя в окна на необъятное плёсо Ангары, она прошептала, едва приоткрывая губы:

— Вид-то какой!

— С таким видом просил, — весь сияя, сказал Белявский. — А мой Максим Максимыч — это человек!

— Здесь сто лет прожить можно.

Замужество начиналось так радостно, так красиво, что сердце Гели не могло не отозваться волной нежнейшей благодарности к Белявскому; не только Геля, юное существо, но и более взрослая девушка легко могла бы спутать эту благодарность с любовью.

И здесь Геле невольно вспомнились рассказы матери о том, как она в тридцатом году выходила замуж за отца, молодого каменщика Николая Гребнева, известного ударника на строительстве у горы Магнитной. Молодожены Гребневы долгое время жили в землянке, занимая в ней один угол, а потом в многолюдном, шумном бараке, за ситцевой занавеской. Мать говорила, что им жилось в бараке менее вольготно, чем крысам. За десять лет семья Гребневых, в свой срок пополняясь детьми, побывала на трех стройках: непоседливого отца манили все новые и новые места. Не однажды он имел возможность получить хорошее жилье да и укорениться где-нибудь навсегда, а он опять и опять поднимал семью с немудрящим походным скарбом и отправлялся в новый путь. Перед войной Гребневы оказались на стройке крупного завода под Новосибирском, и опять в бараке. Вскоре отец ушел на фронт, оставив жену и троих детей; Геля родилась уже без отца, в середине зимы. В том бараке на окраине Новосибирска она и выросла. Оттуда, унаследовав от отца непоседливость, она и махнула вместе с подружками на Ангару.

Никогда еще у Гели не было хорошего жилья, как у других счастливых людей. И вот теперь, едва став невестой, она уже стала, по сути дела, и хозяйкой просторной, светлой комнаты, настоящего маленького рая на берегу Ангары. О такой вот комнате всю жизнь мечтала ее бедная мать. Известно, конечно, что не в стенах счастье. Но все же, как ни толкуй, а приятно начинать семейную жизнь вот здесь, а не в землянке, где хозяйничают крысы. Да как же не ответить за все это своему будущему мужу любовью? И Геля, чувствуя себя уже безмерно влюбленной, не заметила, как дала своим мечтам полную волю.

— Здесь стол, здесь кровать, здесь шкаф… Правда? — указывала она пальцем, бродя по комнате и всякий раз обращаясь за поддержкой к Белявскому, и все более и более пылала от смущения, что раньше времени вступает в права хозяйки.

Борис Белявский всячески поощрял увлечение Гели и не отставал от нее ни на шаг.

— Борис, а где мне достать ведро и тряпку? — неожиданно спросила Геля. — Я сейчас же вымою полы!

— Успеешь, обожди…

— Нет, сейчас же!

Но на второй день счастливый угар Гели сменился тревогой. Геля с удивлением обнаружила, что у нее все-таки нет охоты выходить замуж. Странно! Будто заведенная чьей-то властной рукой, Геля с присущей ей энергией занималась приготовлением к свадьбе, а в душе ее между тем все ощутимее зрел протест против этой свадьбы. Геля не могла понять, что творится с нею, и думала: это всего-навсего дает себя знать неизбежная боль разлуки с девичеством. И потому Геля воздерживалась от разговора с Белявским. А пока она разбиралась в своих чувствах и обдумывала, как открыться начистоту перед женихом, события шли своим чередом.

Геля надеялась, что ее состояние останется незамеченным. Но она ошиблась. Зоркий взгляд Белявского немедленно отметил, что в ее настроении происходят какие-то перемены: обычно она слушала его с оживлением, теперь же зачастую оставалась спокойной, а то и рассеянной. Это не на шутку встревожило Белявского. Потерять Гелю он не хотел. Он еще не встречал более открытой, искренней и сердечной девушки.

Возвратясь как-то с реки раньше обычного, Белявский увидел у крыльца домика, где находилась радиорубка, Гелю в обществе одного из ее поклонников — видного, серьезного парня, работавшего на кране. Молодой человек говорил с Гелей о чем-то очень строго, подкрепляя свои слова энергичными жестами, и смотрел на нее требовательно. Судя по всему, Геле давно нужно было разобидеться на крановщика, осмелившегося говорить с нею тоном выговора, а она между тем была с ним весело оживлена и приветлива. «Почему она позволяет ему такую вольность? Почему позволяет? — поразился Белявский. — И даже смеется, словно он говорит ей комплименты! Но ведь он не то ругает ее, не то поучает, как провинившегося несмышленыша! Уж не о нашей ли свадьбе?» Загадочное поведение Гели так напугало Белявского, что у него даже не хватило духу показаться ей на глаза в эти минуты. И только когда крановщик расстался с нею, он вышел из своей засады.

— О чем он с тобой?

Ему было невероятно трудно изображать себя равнодушным.

— А-а, пустяки! — отмахнулась Геля.

— Все же?

— Поздравлял…

Геля всегда была необычайно откровенной, искренней, чистосердечной — и вдруг затаилась, что-то недосказала. Это не предвещало ничего хорошего.

Вечером Борис Белявский пригласил Гелю и двух ее подружек покататься на глиссере по Ангаре. Потом все вместе сходили в кино. Когда же пришло время расстаться среди улицы, Белявский, как бы не только от своего имени, но и от имени Гели, предложил ее подружкам:

— А сейчас — к нам.

— Борис! — воскликнула Геля с укором.

Но расчет Белявского на любопытство девушек оказался верным: тем захотелось непременно сейчас же побывать в комнате, где будет жить Геля, и они, озоруя, побранили ее за невежливость.

— Да что там смотреть? — уперлась Геля. — Стены?

— Там есть все, что требуется для жизни, — с усмешкой ответил Белявский. — Даже радиола.

— Но откуда все взялось?

— По щучьему велению.

— И ты молчал?

— Решил удивить.

Девушкам, конечно же, захотелось танцевать, и Геле волей-неволей пришлось сдаться, хотя ей и сделалось отчего-то досадно и тревожно. Беря Гелю под локоть, Белявский призадержал ее и, когда девушки ушли вперед, спросил:

— Что за настроение?

— Да ведь не время, — с досадой ответила Геля.

— Но я завтра ухожу на Енисей.

— И надолго?

— До субботы.

— И все-то у тебя неожиданности, — сказала Геля. — Тебе, кажется, нравится удивлять людей?

— А что, разве плохо? Каждый должен жить, чем-нибудь удивляя людей, — ответил Белявский. — Тогда всем будет интересно жить.

Комната в самом деле была обставлена кое-какой сборной мебелью, а в углу, на табурете, поблескивала новенькая радиола. Бесцеремонно осматривая комнату, мебель, склад консервов и бутылок, заготовленных к свадьбе, девушки от зависти всплескивали руками, а Геле сделалось еще более тревожно и тоскливо.

— Да что с тобой? — заволновался Белявский, не видя у Гели того оживления, на какое мог рассчитывать. — Что-нибудь не нравится? Скажи.

— Да так я! — отмахнулась Геля. — Не приставай!

— Сердишься, что уезжаю? — ласково спросил Белявский, хотя и отлично понимал, что совсем не близкая разлука тревожит Гелю. — Но как быть? — воскликнул он с грустью. — Работа!

Очевидно, в настроении Гели все более угрожающе происходили какие-то перемены, и это подстегнуло Белявского будто плетью. Он решил, что настал решающий час. «Уйдешь, а ее тут и приласкают», — подумал он, вспомнив о сегодняшней встрече Гели с одним из поселковых парней.

Обняв подружек за плечи, Белявский предложил:

— А теперь, если угодно, поздравьте нас…

Геля запротестовала, но ее подружки, настроенные весьма игриво, зашумели, требуя вина. И Геле опять пришлось уступить…

Покружившись несколько минут под радиолу, девушки с хохотом исчезли за дверью. Удерживая Гелю, продолжая водить ее по комнате, Белявский прошептал:

— Умницы.

— И я хочу быть умницей, — сказала Геля.

— Давно всем известно, что ты умница, — сказал Белявский. — Зачем лишние доказательства?

— Но уже поздно.

— Ты забыла, что я завтра уезжаю?

Он налил Геле золотистой настойки, а себе — во второй раз — полстакана лишь слегка разведенного спирта. Геля категорически отказалась даже пригубить свою рюмку и просто, совершенно как ребенок, спросила, всматриваясь в лицо жениха:

— Борис, а ты не алкоголик?

— Бесподобно! — наигранно восхитился Белявский.

— Гляди, а то я не люблю…

И здесь Гелю будто кто толкнул в спину. Она засобиралась домой, но Белявский, едва успев опорожнить стакан, перехватил ее у дверей и стал целовать…

— И вообще, зачем тебе уходить? — заговорил он затем, вроде бы совершенно случайно усаживая Гелю на кровать. — Ты моя жена.

— Невеста, — поправила Геля, пытаясь вывернуться из сильных рук. — И мне хотелось бы всю жизнь вспоминать, как я была невестой.

— Но ведь все уже решено! Разве не так? — продолжал Белявский. — Или ты не веришь мне?

— Верю, — ответила Геля.

— Так зачем же тянуть?

— Борис, но ты пьян…

— А ты упряма и жестока!

— Борис, милый, ты же умный парень! Остынь! Уймись! — заговорила Геля торопливо, испуганно, сама целуя Белявского. — Ведь ты пьян, да я еще и не привыкла к тебе. Я знаю, ты хороший, ты все поймешь.

— И ты пойми!

— Борис!

Вначале, всячески сопротивляясь, Геля стыдилась не то что кричать, а и говорить-то громко: за стеной, она знала, уже поселились люди. Горячим, прерывистым шепотком, захлебываясь, она все умоляла и умоляла Белявского одуматься и взять себя в руки. Но тот уже ничего не слышал. Вскоре к ужасу Гели прибавилось чувство мучительного, впервые испытываемого стыда, а затем и отвращение не только к мучителю, но и к себе самой…

…Ей было невыносимо стыдно и гадко до тошноты. Схватив подушку, она прижала ее, словно для защиты, к груди и спрятала в ней свое лицо. Только теперь она со всей отчетливостью поняла, как ошиблась, считая, что лучше всех видит и понимает Белявского. Несчастная, слепая, она всерьез считала его незаурядной, сильной личностью с чистой и ясной душой.

Гелю бил сильнейший озноб ненависти, когда Белявский вернулся к ней. Встретясь со взглядом Гели, он на минуту замер в растерянности, потом, стараясь поправить дело, поспешно опустился перед нею на колени. Геля едва разжала губы:

— И ты смотришь мне в глаза?

— Геля, но какая разница? — заговорил Белявский. — Сегодня, завтра или послезавтра? Ведь между нами все решено. Зачем же устраивать трагедию? Ведь я тебя люблю!

— Ты лжешь!

— Геля, да что с тобой?

Белявский вновь потянулся к Геле, и тогда она внезапно ударила его наотмашь. Отойдя к столу, он долго утирался платком, а потом дрожащей рукой опять налил в стакан спирта.

— Дура!

— Да еще какая! — подхватила Геля. — А ты взбесившийся эгоист. Одного себя любишь…

— Я не Христос! — не оборачиваясь, ответил Белявский. — За что я должен любить всех? Только за то, что живут со мной под одним солнцем и коптят одно небо?

— Вот ты какой! — шепотком, с горестным удивлением заключила Геля. — Открылся…

Она догадалась, что Борис перестал ее стесняться не спьяна, а лишь потому, что теперь уверен в полной своей власти над нею. «Негодяй, ты думаешь, связал меня по рукам и ногам? — с негодованием подумала Геля. — Врешь, меня не связать!» С этой мыслью она спрыгнула с кровати и заговорила, уже не боясь разбудить соседей:

— Ну, вот что, теперь меня слушай. Я тебя не знала, но и ты меня не знаешь. И ты ошибся. Ты надеялся, что я весь век буду раскрывать перед тобой рот, как скворчонок в скворешне? Нет, я всегда жила своим умом — своим и буду жить! Обойдусь без твоего! Далеко заведет!

Увидев, что она собирается уходить, Белявский встал перед дверью, загораживая ей путь.

— Одумайся…

— Я уже одумалась, хотя и поздно.

— А поздно — не горячись.

— Пусти! — потребовала Геля, отбрасывая его руки.

— Ладно, иди, — согласился Белявский. — Но помни: ты моя жена, и я никому тебя не отдам! Как хочешь осуждай — не отдам! И не думай, что это пустые слова…

Рано утром, перед тем как уйти на Енисей, Белявский побывал у Гели. Эта встреча и убедила Гелю, что Белявский в самом деле не собирается оставлять ее в покое. Но оскорбленной Геле хотелось порвать с ним решительно и навсегда. Хотелось избежать и грязных сплетен. И тогда само собой возникло решение немедленно скрыться из поселка.

В то же утро, появившись в радиорубке, она попросила своего начальника освободить ее от работы. Пожилой, добрый человек долго горестно вздыхал, но решил избавить девушку от преследований. К вечеру он вручил Геле в своем кабинете документы, деньги и рекомендательное письмо в стройуправление в Железнове. А потом устроил ее на теплоход, отходивший на рассвете вверх по Ангаре.

V

У обрыва долго не стихала разноголосица. Жизнь на Буйной была довольно однообразной, скучной, и все, жившие в прорабстве, радовались любому необычному случаю. А сегодня выдался особый, чрезвычайный случай, и тут, естественно, никто не мог остаться равнодушным. К тому же очевидно было, что самый настырный поклонник Гели получил, как говорится, от ворот поворот, и это не могло не обрадовать всех остальных ее поклонников: одним стало меньше — и то хорошо. Правда, вместо Белявского у них вроде бы появился еще более серьезный противник — сам Арсений Морошка. Но все боялись этому верить и потому старались не верить: лучшей самозащиты, как известно, не найти. И потому все охотно потешались над отвергнутым.

Борис Белявский никак не хотел уходить с обрыва. Он все рвался от Мерцалова к прорабской, пока не раздалась команда Кисляева:

— Возьмите его, ребята.

Уваров и Чернолихов подхватили Белявского под руки и повели с обрыва. Кисляев, Дервоед, Подлужный да еще два солдата из бригады, Зубков и Гурьев, оттеснили Мерцалова назад, в толпу матросов, охранников и изыскателей. Бородач забушевал позади:

— Эй, рррожи, что вы с ним делаете? Что делаете? Не бить! Не увечить! Будете отвечать! Так и знайте!

— Ну и гад! — проворчал Кисляев.

Поняв, что к прорабской нет пути, Белявский решил как можно скорее укрыться от толпы в своей каюте. Он быстро дошел до берега. Перед брандвахтой, освещенной сигнальными фонарями, его отпустили. Он хотел было взбежать по трапу, но сорвался и упал у самой воды. Солдаты подбежали и подняли его, а Кисляев посоветовал:

— Ты спокойнее…

Осторожно, не спеша Белявский одолел почти половину пути, но там опять потерял равновесие и, будто подкошенный, полетел с трапа.

Его вытащили из воды. Усадили на трап, осмотрели, освещая карманными фонарями: крови нигде не видно. Ощупали руки, ноги — не кричит, стало быть, все цело…

— Ушибся? — участливо спросил Кисляев.

— Чепуха, — ответил Белявский глуховато.

Вася Подлужный подсел к Белявскому и тихонько, но так, чтобы слышалось в толпе, спросил:

— Выпил-то где? Скажи.

— Уйди! — оттолкнул его Белявский.

— Эх ты, недоросль! — заговорил Подлужный, не покидая трапа. — Задумал девчонку умыкнуть, а сам напился. Разве ж так можно? Берешься за серьезное дело — лишнего не употребляй. Давно известно. И все надо было обдумать трезвой головой. Ты бы ей сначала кляп засунул в рот, чтобы кричать не могла, да руки-ноги связал, а потом сложил бы вдвое да в рюкзак!

В толпе послышались смешки.

— Кто ее хотел умыкнуть? Чего он болтает? — выкрикнул Белявский оживленно разговаривающей толпе. — Она не девчонка, а моя жена, и я просто хотел забрать ее отсюда…

— Забрать силой? — спросили из толпы.

— Упрямых часто насильно учат, насильно лечат и даже насильно спасают от гибели, — ответил Белявский. — Если ради добра — это уже не насилие.

— Рассудил! — заметил Кисляев суховато. — Немало еще охотников делать людям добро против их воли! И ты, видать, из тех доброжелателей?

— С нею нельзя было иначе, — ответил Белявский.

— А почему?

— Она не понимает, что делает…

— Обожди — пусть поймет.

— Ей еще больше заморочат тут мозги.

— Что она — дурочка? Тогда зачем она тебе?

— Опять говорю: она моя жена! — взрываясь, выкрикнул Белявский. — Понятно? Же-на!

— Жена — и сбежала? — подковырнул Кисляев.

Белявский замялся, не зная, что ответить, а тем временем в толпе заговорили:

— А почему они не расписаны, а?

— И правда, почему она сбежала?

Разговор неожиданно принимал определенно опасное направление: еще одна оговорка — и смекалистые парни легко догадаются, что произошло в поселке у порога. В глубине души Белявский боялся разоблачения больше всего на свете, и его вдруг сильно зазнобило. За несколько секунд он начисто отрезвел и, быстро поднявшись на ноги, сильно встряхнул плечами:

— Озяб я…

Толпа примолкла. Никто не сомневался, что он вновь сорвется с трапа. Но Белявский, собрав в комок всю свою волю, очень быстро, ни разу не покачнувшись, поднялся на борт брандвахты.

Он долго рвал подушку зубами.

И не оттого страдал Белявский, что не удалась его затея. Отрезвев, он понял: она была явно неразумной, заранее обреченной на неудачу, эта затея, задуманная сгоряча да во хмелю. Что и говорить, тут нельзя было действовать силой, хотя бы и желая Геле добра. Страдал же Белявский прежде всего оттого, что теперь-то окончательно подтвердились его смутные догадки. Признание Гели было, конечно, не шуткой, не выдумкой, а горькой правдой. И еще страдал Белявский от сознания своего полнейшего бессилия и неспособности изменить течение событий. Своим дурацким поступком он, несомненно, лишь ускорил их ход. Теперь, когда все открылось, Геле нечего скрывать свою любовь. Вот она осталась в прорабской и, возможно, сегодня же станет женой Морошки…

Уже в те дни, когда Борис Белявский лишь смутно догадывался о чувствах Гели к Морошке, он жил с ощущением болезненной внутренней дрожи, которая не покидала его даже во сне. Ночи напролет он бродил вокруг прорабской. Его до упаду забивала мошка, а он все ходил и ходил, стиснув зубы. Одержимость, похожая на безумие, владела им в те ночи. Но, оказывается, все эти страдания были только прелюдией той невероятной муки, какая началась после признания Гели.

И ему вспомнилось недавнее…

Да, Геля понравилась ему с первой встречи. Очень понравилась своей непосредственностью, искренностью и прямотой. Правда, теперь, оборачиваясь назад, Борис Белявский, положа руку на сердце, не мог бы сказать определенно, любил ли он Гелю уже тогда, принимая решение жениться на ней. Он жил, не считая нужным серьезно разбираться в своих чувствах. Все делалось им круто, безотчетно, стихийно, и в этом он находил истинное наслаждение. Он считал так: если хочется что-то сделать, значит, делай и не рассуждай. Это и есть высшая свобода. Не стремись разгадать себя до конца. Даже перед собой ты должен всегда оставаться загадкой — и тогда будешь особенно заманчивой загадкой для других. Так что если даже и была любовь, то, во всяком случае, куда сильнее ее было желание обладать Гелей, и именно оно постоянно горячило и подталкивало Белявского. Настоящая же любовь, несомненно, пришла когда-то позднее.

После той памятной ночи он уходил на Енисей в тревоге. Он все еще пытался успокоить себя мыслью, что его недостойное поведение было вынужденным, и в этом искал оправдание и утешение. И постепенно его тревога поостыла. Конечно, Геля очень обижена, рассуждал он тогда. Но что же делать, если так случилось? И Белявский надеялся, что Геля, поразмыслив наедине, выплакав обиду, постепенно смирится с тем, что произошло, а со временем и простит…

Его будто оглушили дубиной, когда сказали, что Геля скрылась из поселка. Он едва-едва дотащился до дома, быстро и смертельно напился, а затем в диком буйстве перебил все остальные бутылки, заготовленные для свадьбы. Его нашли полумертвым среди осколков, усеявших пол, в луже крови.

Две недели он жил, как в бреду. Уязвленное самолюбие и горечь утраты жгли его день и ночь. То, что Геля не смирилась, как он ожидал, не столько озлобило его, сколько заставило удивиться несгибаемости ее характера. Удивиться и раздосадованно и восхищенно. Вот тогда-то он, конечно, уже любил Гелю. Тогда-то и понял, как обидел ее той ночью. Горечь утраты и сознание вины, слившись в одну боль, не давали ему и секунды покоя. Теперь он не мог жить без Гели, да еще с черным пятном на своей совести. Ему хотелось хоть немного загладить свою вину перед Гелей. Он надеялся, что если она, несмотря ни на что, все же станет его женой, постепенно все горестное сотрется в ее памяти. Не сомневаясь, что Геля где-нибудь поблизости, на Ангаре, он поднялся до первой пристани — Железново и там быстро напал на ее след.

Что же теперь?

Все кончено. Завтра же Морошка, несомненно, выгонит его из прорабства. Кричи не кричи, а он здесь царь и бог. Ему нет никакого резона не воспользоваться своей властью. Каждый добывает свое счастье как может.

А в дверь без конца осторожно постукивали и звали:

— Боря, дрруг…

Пришлось открыть. Игорь Мерцалов вошел в каюту с видом хозяина и, оглядев Белявского, чему-то усмехаясь, почесал щеку, обросшую черной щетиной.

— Что скажешь? — спросил Белявский, глядя на гостя исподлобья. — Прогонит, да?

— Трясучка берет? — поинтересовался Мерцалов.

— Ну, знаешь! — оскорбленно воскликнул Белявский. — Я еще поговорю с ним! Не думай!

— А если навалятся его дружки-солдаты?

— Я и с солдатами…

— Ой, рожа! — Мерцалов брезгливо поморщился, покрутил головой и закрыл дверь на крюк. — Да не будь нас, они переломали бы тебе все ребра!

Это была, конечно, чушь, но Белявский почему-то промолчал.

— Ты сейчас харкал бы кровью, — продолжал Мерцалов сердито и обиженно. — У них с прорабом морально-политическое единство. Устроят темную — и гнать не надо. Сам сбежишь.

— А если не сбегу? — набычась, спросил Белявский.

— Тогда даю тебе один дружеский совет: держись около нас, — сказал Мерцалов. — Мы всегда защитим и выручим. Мы люди. Что морду-то воротишь? Брррезгуешь?

Хотелось накричать на непрошеного защитника, выгнать его из каюты, но Белявский сказал скорее жалобно, чем резко:

— Отстань! Я не желаю…

— И с нами задираешься? — тихонько спросил Мерцалов, медленно прищуривая левый глаз. — Зря. Не советую. Хуже будет.

— Да что будет? Что со мной будет?

— Разъяснить?

— Катись ты!

— Ой, рожа! — без обиды сказал Мерцалов. — Никакого интеллекта! Сколько у тебя извилин? Как у снежного человека? Да если ты и с нами будешь задираться, от тебя останется здесь мокрое место. Ясно?

И опять Белявскому захотелось накричать на Мерцалова, но что-то вновь остановило в последний момент.

— Все сказал? — спросил он вполголоса. — А теперь уходи. Слышишь? Уходи.

Оставшись один, он снова свалился на кровать.

VI

Всю ночь не находил себе места и Арсений Морошка. За месяц, пока Геля жила на Буйной, ему никогда, даже мельком, не подумалось, что у нее уже есть своя женская беда. Диковатость и замкнутость Гели, по мысли Морошки, происходили лишь от ее чрезмерной настороженности, вообще свойственной многим девушкам, впервые оказавшимся в чужом краю. Да и видел он своими глазами, как со временем, обживаясь, Геля быстро избавлялась от своей скованности, с каждым днем становилась общительнее и веселее. Он в самом деле долго отказывался верить тому, что открылось ему вечером в судьбе Гели, но в его ушах все настойчивее звучали ее слова, какие она сказала ему в окно прорабской.

Он не мог ревновать ее к прошлому, которое было для нее несчастьем, о котором она говорила с таким содроганием и презрением. Он любил Гелю с ее бедой, может быть, еще сильнее, чем прежде. Но нестерпимая боль досады за Гелю лежала в душе Морошки камнем-валуном…

Подошел Демид Назарыч, постоял молча, разглядывая при сильном лунном свете прораба на земле, потом заговорил:

— Да, ночи уже прохладные… А ты что лежишь на земле грудью? Простудиться хочешь?

Арсений приподнялся на локте.

— Зря, батя, бродишь за мной.

Не желая слушать Морошку, Демид Назарыч начал собирать по берегу сушняк, с треском ломать его о колено, и вскоре под кручей запылал огонь. Однако старик все подтаскивал и подтаскивал жерди да чурбаны, и Арсений понял, что он собирается вести у костра большой разговор. Что ж, Арсению было все равно, где коротать время до утра.

От реки, как всегда на рассвете, сильно веяло сырой прохладой. Близ берега, в призрачном свете, валуны купались в быстротечной воде, как бегемоты.

Наконец-то Демид Назарыч задержался у костра.

— Надо же, чего удумал, а? — заговорил он, считая излишним называть имя Белявского. — У-у, кривая душа! Как вот эта коряга!

С минуту Демид Назарыч яростно ломал о колено корягу и бросал обломки в огонь, словно давая понять, что с кривой душой Белявского надо поступать вот так же круто.

— Уволь, и вся недолга! — сказал затем старик, гневно сопя и присаживаясь у костра. — За недостойное поведение. В конторе возражать не будут. Видано ли, чтобы в наше время девчонок силком увозили? На что похоже?

В прорабстве всем известно было, как щедр на доброту Демид Назарыч. Все молодые не зря называли его батей. Но его доброта неизменно соединялась с прямотой, а то и суровостью, свойственными предельно честным людям, и по этой причине он иногда казался человеком крутого нрава. До войны Демид Назарыч долгое время работал грузчиком в разных портах на Енисее, а затем — в аварийной бригаде; от Москвы до Берлина прошел минером, и вот уже пятнадцать лет, используя военный опыт, работал взрывником. Всю жизнь он трудился в самых глухих местах, чаще всего далеко от семьи, и все же любил свое дело. Он был снисходительным ко многим человеческим слабостям, но совершенно нетерпим к людям, не любящим труд. И еще не выносил он людей спесивых, себялюбивых, слабых духом, с кривой душой и шаткой верой.

— Сам не уедет — уволить не могу, — помедлив, как всегда, ответил Арсений. — Еще скажет, свожу личные счеты. А мне он теперь как тот вон камень: торчит — и пусть торчит.

— Мало ли что он скажет, — возразил Демид Назарыч.

— И потом, вот что, батя, самое главное… — продолжал Арсений. — Уволь его, и он, может быть, до самой смерти останется худым человечишком. Всю жизнь будет думать: не прогнали бы его с Буйной — и он добился бы своего. Засядет такая мысль в башке, как ржавый гвоздь, и будет сидеть. Нет, пусть поживет, раз у него есть еще какие-то надежды. Но если она его не любит, он должен скоро понять это: все-таки не малый. Ничего, дай срок, все поймет! Вот тогда у него на людей злобы не останется. Он будет злиться только на себя, а это не вредно.

— О нем ты заботишься! — сердито косясь, воскликнул Демид Назарыч. — А о Геле?

— И о ней забочусь.

— Не вижу твоей заботы.

— А может, она все-таки сгоряча от него убежала? — сказал Арсений. — Она бедовая, да и молода. С ними всякое бывает.

— А утопить задумала? — напомнил Демид Назарыч.

— Опять же сгоряча.

— Заладил, как дятел!

— Да ведь тут сложное дело, батя, — с грустью и досадой сказал Морошка. — Может, и недолго, но ведь она была его женой, а это такой узелок, что одной рукой не развязать. И помогать ей не надо. И торопить не надо. Теперь все открылось, и пусть она, не таясь и не спеша, сама развязывает.

— Пока развязывает, он еще чего-нибудь с нею сделает, — заметил на это Демид Назарыч. — От него всего жди. Какие у него могут быть надежды? Ты что? Остается, чтобы отомстить.

— Одумается. Не посмеет.

— Да такому море по колено!

— Убережем.

— Рискуешь, паря! Здорово рискуешь!

Озадаченный несговорчивостью Арсения, Демид Назарыч поглядывал на него исподлобья, колюче, сердито. Стараясь уберечься от ссоры, некоторое время молча оправлял палкой костер, хотя в этом и не было никакой нужды.

— О ней не заботишься, а о себе и подавно? — не стерпев, опять заговорил Демид Назарыч, и Арсений догадался, что старик, кажется, крепко связывает его в своих мыслях с полюбившейся ему Гелей, и не в первый раз с удивлением отметил, что ничто на Буйной не ускользает от его зорких глаз. — А пора бы и о себе подумать, годы-то идут да идут. Живешь, как медведь-шатун.

— И о себе забочусь, — сдержав вздох, ответил Арсений, на что Демид Назарыч сердито хмыкнул и покрутил головой. — Не веришь, а это правда. Вечером у меня все в глазах померкло, да вот и сейчас еще как следует не рассвело. Пусть, батя, покажется зорька…

— Да зачем?

— Виднее при зорьке-то.

— Неужто не рассмотрел?

— Себя, батя, себя! — пояснил Арсений. — Мне знать надо, наверняка знать, а не сидит ли и во мне какой бес? Вдруг скажется? Тогда и мне и ей беда…

— Учуял бы его, однако.

— Есть, батя, хитрые бесы!

Сдвинув набок затасканную армейскую фуражку, Демид Назарыч в раздумье поскреб железным ногтем седой висок:

— Упрям ты, Иваныч! Не миновать тебе беды!

— Не накликай, батя, не надо.

— И чересчур добр! — мрачно заключил Демид Назарыч. — Гляди, не стань добреньким. Последнее дело. Наша доброта должна быть зубастой, как таймень. — Помолчав, он продолжал угрожающим тоном: — А теперь я тебя — камнем по голове! На, получай!

— Что такое? — встревожился Морошка.

— А если Геля, не говоря ни слова, возьмет да и махнет отсюда? От срама! От неминучей беды! Что теперь скажешь? Говори!

И верно, беспощадный Демид Назарыч будто камнем хватил по голове. О чем только не думалось Морошке этой ночью! Но о том, что Геля может бежать с Буйной, он почему-то совершенно не подумал, хотя, как сейчас стало ясно, именно это и могло случиться прежде всего…

— Да что ты изводишь меня, батя? — взмолился Морошка. — Уймись!

VII

Заря еще пряталась за горами, но там, где каменные утесы почти сходились над Ангарой, уже пылало, как в паровозной топке. Свет зари лился оттуда по всей реке. Вся розовая, река легонько курилась, а высоко над нею радужным полотнищем на ветру трепетал и переливался быстро светлеющий небосвод.

Осторожно ступая по каменистой тропке, Арсений приблизился к прорабской. Бесшумно поднялся на крыльцо. «Наревелась, спит… — Он приставил ухо к дверной щели. — Проснется, да еще скажет: ты что меня под замком-то, как преступницу, держишь?» Помаявшись какое-то время в раздумье, осторожно повернул ключ в замке. Опять прислушался, приставив ухо к щели, затем снял замок и присел на верхней ступеньке крыльца.

Что и говорить, жизнь для Гели складывалась теперь на Буйной так нехорошо, что она и в самом деле могла махнуть хоть на край света. Удержать Гелю во что бы то ни стало, не дать ей принять опрометчивое решение — вот о чем думалось теперь Морошке.

Но он зря осторожничал — Геля давно уже не спала. Она не испугалась, когда Морошка открывал замок, — чувствовала, что это именно он и никто другой. «Разбудить боится», — подумала она с признательностью. Геля боялась новой встречи с Морошкой и потому обрадовалась, что он не торопится войти в избу. Ей надо было собраться с мыслями.

Час назад, когда Геля проснулась, едва начинало брезжить. Она очень удивилась, поняв, что нечаянно заснула в прорабской — на кровати у рации, поверх одеяла, уткнувшись носом в подушку. Прижимая ладони к груди, она долго прислушивалась, стараясь понять, здесь ли, в прорабской, Арсений Иванович. Потом вскочила с кровати и, осветив фонариком входную дверь, ужаснулась: крюк свободно висел на косяке. Несколько секунд Гелю бил сильный озноб, пока она не догадалась, что Арсений Иванович, уйдя куда-то, закрыл дверь снаружи. Она вернулась на свою кровать и, поджав ноги по-ребячьи, откинулась головой к стене. Так, в нелегких своих думах, она дождалась возвращения Морошки, но здесь оказалось, что все, о чем думалось целый час, надо обдумывать сначала. «Он сказал, что не верит мне… Но как не верить? — Мысли Гели начали новый круг. — Теперь-то он, конечно, верит. Верит и презирает. Дак и как не презирать? Считал девчонкой, а кто я теперь перед ним? Не глядеть бы на белый свет! Не только он, все теперь презирают. Все! И как только покажусь на брандвахте? Нет, надо скрыться! Надо скорее уехать!..»

Но тут Арсений Морошка быстро вошел в прорабскую, шумно протопал через прихожую и распахнул дверь ее комнатушки. При зоревом свете Геля увидела его испуганное лицо, расширенные от страха глаза и почти выкрикнула:

— Арсений Иваныч, да что с вами?

— Ничего, я так… — передохнув, ответил Морошка. — Ты не спишь? Ты спи, спи…

Осторожно прикрыв дверь, он теперь мягко прошагал по прихожей, вышел из избы…

За одну минуту, пока Арсений Морошка стоял в дверях, все, решительно все перевернулось в душе Гели. «Он испугался! Он подумал, что меня здесь нет». Сердце Гели согрелось необычайной нежностью к Арсению, одной чистейшей нежностью, какую она испытывала лишь к матери.

Минуту спустя она вышла на крыльцо. Взглянув на взгорье с зеркальными темными скалами, кое-где в ржавчине, будто в цветах, на розовые от зари лиственницы, а потом и на Морошку, она заговорила первой:

— Я уснула, Арсений Иваныч. — Голос ее, немного приглушенный, был достаточно спокойным. — Почему же вы не разбудили?

— А зачем? Какая нужда? — отозвался Морошка.

— Я ушла бы.

— Куда?

Геля нахмурилась и опустила глаза.

На земле, рядом с крыльцом, стоял знакомый тазик, в котором лежали ее мокрые платья, и поверху — золотистое, то, что шила год назад. Геля вспыхнула, поняв, что никто, кроме Морошки, не мог принести сюда ее тазик с реки, и произнесла застенчиво, почти шепотом:

— И тазик… Зачем же?

Но Арсений только отмахнулся от ее слов и, волнуясь, сказал:

— Скоро солнце взойдет. Поглядим, а?

Геля оперлась плечом на дверной косяк и ответила не сразу, жестоко бичуя себя:

— Мне и на солнце-то глядеть совестно!

Арсений поднялся на ноги, взял Гелю, как маленькую, за руку и осторожно, но все же заставил сойти на землю.

— Зря ты…

Он провел ее к обрыву, где у самой тропы к реке лежала повергнутая бурей старая береза. Усадив на комле березы, рядом с собой, сказал:

— Посидим…

За прожитый ею месяц на Буйной здесь они не раз сиживали вечерами. В первое время Геля обычно молча любовалась рекой и синими горами за нею, да и Морошка говорил мало, чаще всего лишь о погоде, о работе, о тайге. Геля была признательна Морошке за то, что он не беспокоил ее расспросами — откуда она и почему залетела в чужой край? Его сдержанность, ненавязчивость, может быть, и помогли-то ей быстро успокоиться и забыться. А однажды она сама, по какому-то внезапному наитию, заговорила о том, как со временем, должно быть, хорошо будет в ангарском краю…

Все вспомнилось — и все показалось дорогим. «Он затем и привел меня сюда, чтобы я все вспомнила», — подумала Геля и с новой силой ощутила прилив нежности к Морошке.

— Я слыхала, он не хочет уезжать? — спросила Геля, вспомнив, как Белявский кричал вчера вот здесь, у березы.

Арсений подтвердил это кивком головы.

— Ну, и я не уеду, — сузив глаза, сказала Геля. — Я ведь нужна здесь, Арсений Иваныч, да?

— А как же! — обрадованно подтвердил Морошка.

— Не желаю и не уеду! — отрезала Геля и заметно порозовела. — Пусть болтают что угодно! Пусть обливают грязью! Все вытерплю! — Она отвернулась от Морошки. — Я не могу уехать…

С минуту Геля молчала, опустив голову, может быть вслушиваясь в слова своего полупризнания, но вот быстро обернулась к Арсению и спросила строго:

— Рассказать?

— Не надо! Что ты! Замолчи! — едва не закричал Арсений. — Я не хочу ничего знать! Я хочу думать только о будущем! Только!

— Да почему я поверила себе? — закрыв глаза, выговорила она с болью. — Почему я такая? Надолго ли? Может, на всю жизнь?

— Не казнись, — страдающе попросил ее Арсений.

Он долго и терпеливо ждал, пока она успокоится. Время от времени Геля встряхивала головой, должно быть стараясь избавиться от навязчивых воспоминаний, и рука Морошки каждый раз сама собой тянулась к ней, но так-таки и не осмелилась коснуться ее плеча.

— Ты вот решила… — осторожно заговорил он, когда наконец-то уверился, что в юной, отходчивой душе девушки немного приутихло, и втайне стараясь поддержать Гелю в ее решении не уезжать с Буйной. — И я рад, очень рад. Но, может, ты все же побаиваешься его, а? Скажи, я живо…

— Вы не трогайте его, Арсений Иваныч, не марайте об него руки, — ответила она ровным голосом, вроде бы с удивлением засмотревшись на скалы. — Он сам уедет. Ведь он не любит меня, я знаю. Его заело, что я от него сбежала. Ему хочется поправить дело, а потом самому сбежать, вот и все! Чтоб я знала…

— Он не уедет, — возразил Морошка.

— Уедет. Не выдержит.

Догадываясь, что Арсений не понимает ее, Геля наконец-то обернулась к нему и посмотрела в его большие, скорбные глаза долгим и, на удивление, спокойным взглядом.

— А все очень просто, Арсений Иваныч, — заговорила она. — Раз уж так вышло, я теперь буду в вашей избе жить. И он уедет.

— Да ведь я могу и уйти! — с волнением воскликнул Арсений. — Я найду себе место!

— Не уходите, не надо.

— Зачем же так? Еще болтать будут…

— А я ничего не боюсь, Арсений Иваныч.

— Но его еще сильнее заест! Он взбесится!

— А взбесится — гоните.

— Да ведь не нажить бы беды!

— Я ничего не боюсь. Ничего.

Несколько секунд Арсений всматривался в измученное, но непривычно властное лицо Гели, в ее необычайно смелые теперь глаза. И опять широкий, загорелый лоб Морошки заблестел, будто камень-голыш от утренней росы.

— Геля, да зачем же так? — заговорил он, схватив Гелю за руку. — Будь моей женой, вот и конец всем пересудам! Скажи сейчас же, что будешь! Я не торопил бы, да как не торопить?

Геля смело и ласково дотронулась свободной рукой до загрубелой руки Морошки, легонько сжимавшей ее пальцы, смело и ласково посмотрела в его глаза, но сказала:

— Не говорите об этом, Арсений Иваныч…

— Боишься опять ошибиться? — спросил Морошка.

— Надо погодить.

— Стыдишься?

— Больше, чем есть, стыда не будет.

— Какая же еще причина?

Но Геля, внезапно помрачнев, легонько высвободила руку и сказала:

— Не мучайте меня, Арсений Иваныч…

Она поднялась с березы и, взглянув на восток, с оживлением воскликнула:

— Глядите, солнце-то всходит!

VIII

Не успело солнце осмотреться над тайгой, Арсений собрался в путь. От бакенщиков он знал, что баржа, все лето снабжавшая прорабство взрывчатыми веществами, заночевала перед шиверой. Надо было разживиться порохом, чтобы разбить злосчастный камень.

Умываясь у реки, он услышал позади шаги по гальке. Приближалась Обманка, в кофте и узеньких брючках, с насмешливой улыбочкой на густо подкрашенных губах. «Да ведь Геля все знает, вот и раздумывает! — осенило Морошку. — У одной Сысоевны вон какой язычище!» В растерянности он отвернулся от Обманки и начал медленно вытирать полотенцем лицо.

— Вот, вот, протри глаза-то, протри хорошенько! — заговорила Обманка, останавливаясь в трех шагах. — А то их тебе совсем залепило. Не видишь, куда и понесло! — Она говорила незлобиво, с легкой издевочкой.

Обманка тщательно готовилась к этой встрече. Ей хотелось предстать перед Морошкой вполне уверенной в своей победе, и она отлично справилась с труднейшей задачей.

— Чудеса! Просто чудеса! — воскликнула она, голой ногой в туфельке играючи разгребая гальку. — Как в кино! Высматривал! Приглядывал! И вот наше-ел! Чистенькую. Девочку. Ой, не могу! — И она залилась так, что ее могли слышать по всей Буйной. — Только не бывать вашей свадьбе, и не думай!

— Дорогу перейдешь? — обернулся Морошка.

— А что? И перейду. Я такая.

— Зла в тебе!..

— Это не зло-о! — пропела Обманка в ответ. — Да и знаю я: почудишь — и одумаешься.

— Сама не чуди.

— Хочешь, чтобы молчала? Чтобы концы в волу? Трусишь? Поджилки дрожат?

— Я сам скажу ей… Сегодня же…

— А я тебе не верю, — ответила Обманка. — Да и не хочу, чтобы она от тебя узнала. Нет, я сама ей глазки открою. Это вернее. Пусть знает.

— Она и так, однако, уже знает.

— Может, и знает, да не все. А я ей все выложу! Да еще прибавлю.

У Морошки дрогнули брови.

— И не стыдно?

Обманка опять поиграла ногой, разгребая гальку.

— А нисколечко!

Арсений несколько секунд пристально смотрел в быстрые, смеющиеся глаза Обманки, потом, решив что-то, круто повернулся и зашагал к прорабской. Но с «Отважного», который стоял поблизости от брандвахты, раздался голос Терентия Игнатьевича:

— Куда же ты, Иваныч?

Да, начинался рабочий день…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Небольшая самоходка поднималась по Ангаре.

Солнце взмыло уже высоко над тайгой, но блистало лишь вполсилы. Небо было чистым, но неглубоким, блеклым, будто из серенького, заношенного ситца. И погасла привычная серебристость на реке, от какой река кажется безбрежной и вольной. И даль, бесконечная речная даль исчезла — да не в привычной синей дымке, а в туманной мгле.

— Занепогодило, что ли? — спросил Родыгин.

— Тайга где-то горит, — ответил капитан самоходки.

Приближались к Буйной.

У берега, перед избушкой бакенщика, что ютилась на голом взлобке ниже шиверы, все еще стояли заночевавшие здесь суда. «В чем дело? Почему они не поднялись? — Родыгин присмотрелся к сигнальной мачте. — Да, движение закрыто…» Обернувшись к капитану самоходки, спросил:

— Что делать будем?

— Ждать, — ответил капитан меланхолично, не отрывая взгляда от реки.

— Мне в прорабство надо!

— А как идти? Запрещено.

Считая разговор исчерпанным, капитан слегка повернул штурвал, направляя самоходку к берегу, где стояли суда. Энергичное лицо Родыгина нахмурилось и потемнело. Некоторое время он сердито двигал желваками, будто с усилием прожевывая что-то невероятно жесткое, потом резко рванул дверь рубки, вышел на нос самоходки и всмотрелся в речную даль.

Он ожидал вот-вот увидеть силуэт «Отважного»: если путь закрыт, значит, готовится взрыв. Но на реке было пусто Крутолобый бык, вставший высоко над рекой, закрывал собою всю излучину, где находилось прорабство Арсения Морошки. Не видно было даже земснаряда; лишь его густой черный дым вылетал иногда хлопьями из-за мыса.

На дне реки замелькали камни, и вот уже самоходка осторожно вылезла на отмель, рядом с баржей, загруженной порохом. Увидев на барже знакомого шкипера, Родыгин спросил:

— Почему не поднялись? Что случилось?

— Камень выбросило в судовой ход, вот какие дела! — неохотно ответил шкипер, размахивая ведром на обрывке веревки, намереваясь зачерпнуть воды. — Пока не разобьют, будем стоять. Говорят, идти опасно.

— Кто говорит?

— Известно, бакенщики.

— Где они?

— А вон, за избой.

Матрос спустил трап. Раскинув руки, планируя, Родыгин сбежал на берег. Разбрасывая полы поношенной кожаной куртки, поднимался он на взлобок по-медвежьи проворно, сберегая минуты.

Два бакенщика (рабочие поста, как называют их теперь) красили белилами новый бакен, а бригадир Емельян Горяев, живущий на самой Буйной, сидел около на чурбане и дымил цигаркой. Жестом руки пригласив Родыгина на свободный чурбан, он пожаловался, но, очевидно, лишь для того, чтобы начать разговор:

— Опять сорвало.

— Где? — вынужденно поинтересовался Родыгин.

— Опять же против быка. Одно наказание… — И только после этого спросил: — Торопились, стало быть, что с ночевкой вышли?

— Из сплавконторы радировали — будут здесь утром, вот и пришлось выйти на ночь глядя, — пояснил Родыгин. — Отчего же произошла авария? Кто виноват?

— А никто, однако.

— Так не бывает.

— Всяко бывает.

— Слушай, бригадир, мне срочно подняться надо, — сказал Родыгин, хмурясь, очевидно недовольный рассуждениями речника. — Кстати, и тебе надо со мной…

— Опять следствие будет? — спросил Горяев.

— Сплавщики, возможно, уже на шивере…

— Все равно придется погодить, — сказал Горяев, вероятно втайне довольный тем, что может показать свою власть на реке. — Там сейчас не ход, а мышиная щель. На самой середке — во какой каменюка.

— Неужели не проведешь? — спросил Родыгин.

— Да я-то могу…

— Вот и проведи!

— Не имею права. Ход закрыт.

— Сам закрыл — сам и открой.

— Незаконно.

— Ну, знаешь! — воскликнул Родыгин уже с некоторым раздражением. — Тут все законы в наших руках.

— Законы как законы, — всерьез уперся Горяев. — Их соблюдать надо, особенно на такой реке. Случись беда — кто в ответе?

— Я, — сказал Родыгин твердо.

— Нет, тут я в ответе, — возразил Горяев суховато. — Вот взорвут камень — тогда и поднимемся. Они должны скоро выйти.

— Где там скоро!

— Я вам говорю, — упорствовал Горяев. — Теперь для них смастерить заряд — пустое дело.

И Горяев, открыто гордясь взрывниками, работающими на шивере, рассказал Родыгину о том, как они вчера усовершенствовали заряд. Выслушав бригадира с недоверием и отчего-то заметно бледнея, Родыгин переспросил:

— И взорвали?

— На моих глазах, — ответил Горяев.

— Когда же это было?

— А вчерась, под вечер…

Рассказ бригадира озадачил Родыгина. Без его участия нигде не проводились никакие испытания или усовершенствования. Арсений Морошка грубо нарушил заведенный порядок. «И ведь знал уже, что сегодня буду на шивере, — возмущался про себя Родыгин. — Знал, а не захотел ждать…» Это не могло быть случайностью.

— Ну, я пошел, — сказал он, поднимаясь с чурбана.

— Куда? — помаргивая, спросил Горяев. — В прорабство.

— Жизни не жалко?

— Надо.

— Оказывается, смельчак ты, инженер, — заговорил Горяев другим тоном. — Смелых мы уважаем…

— Значит, поведешь?

— Удивил ты меня…

Не знал Горяев, что своей сговорчивостью он оказывает плохую услугу Арсению Морошке…

II

Трудно подниматься по шивере, особенно если на ней извилистый судовой ход: крученая, каверзная струя так швыряет судно из стороны в сторону, что чуть оплошай — выбросит за бакены. Нельзя подниматься слишком медленно — не одолеть встречного течения, но нельзя подниматься и слишком напористо — корма осядет, и прорвешь об острые камни днище. Только опытные речники могут вести судно в порожистых местах, где простым глазом видно, как сливаются воды реки с подводной грядой, перегородившей ее русло.

Еще труднее подниматься в жизни.

Совсем недавно Родыгин с трудом выбрался из дальневосточной тайги, где проработал несколько лет, в большой сибирский город. Сбылась его давнишняя мечта. Но вот началась реконструкция Нижней Ангары, и его опять отправили в глушь: скорее всего, не понравился кому-то из начальства…

Все пришлось начинать сызнова.

Обстановка в Железнове была для Родыгина весьма благоприятной. Внедрялся новый метод рыхления речного дна, при удаче можно было даже прогреметь. Начальником строительного управления работал пожилой, опытный речник Григорий Лукьянович Завьялов, отлично знающий все шиверы, перекаты и пороги на Нижней Ангаре. Но он носился как угорелый в разных сферах высоко над конторой: то летел в Братск, финансировавший работы, то в Красноярск, где добывал суда, земснаряды, краны и взрывчатые вещества, то налаживал весьма сложные отношения с местными властями и разными организациями, в помощи которых постоянно нуждались все прорабства. Организационная суматоха отнимала у Завьялова все силы без остатка. И он поневоле передал в ведение главного инженера основное дело — скалоуборочные работы.

Получив почти полную волю, Родыгин сразу же завел строжайший порядок: все, что связано с усовершенствованием нового метода, могло производиться лишь с его согласия и при его участии. Он не стеснял инициативы, даже поощрял ее, но и не терпел самовольных действий. Никто не видел в этом ничего зазорного. Так и должно быть: главный инженер — он за все в ответе. О нем поговаривали иногда лишь как о человеке, недоверчивом от природы, каких на свете немало, но тут же находили и оправдание: дело новое, сложное, опасное — хочешь не хочешь, а будешь осторожным. Так или иначе, но за лето, как это казалось со стороны, по инициативе Родыгина и при его непосредственном участии в новый метод было внесено много интересных поправок и добавлений. Сам Родыгин не только не препятствовал, но и, кажется, без особого стеснения даже содействовал распространению такой молвы. Не мудрено, что о нем повсюду заговорили как об очень умном, думающем, талантливом инженере. А совсем недавно краевая газета, воспользовавшись чьей-то услужливой информацией, назвала его даже героем Нижней Ангары.

Это могло дать свои плоды.

И вдруг — вновь невезение. Весть о том, что заполнение Братского водохранилища начнется раньше намеченного срока, прямо-таки ошеломила Родыгина. Из шести прорабств взрывные и скалоуборочные работы заканчивало лишь одно прорабство — на шивере Мурожной. Впрочем, на четырех шиверах в низовьях реки это не грозило большой бедой для навигации будущего года: на них должны были все же сохраниться достаточные глубины. А вот извилистый судовой ход на Буйной непременно обмелеет и станет непригодным для судоходства. Ее надо заменить новой, прямой прорезью. Но как ее закончить? На обычные строительные площадки в случае крайней нужды можно нагнать побольше людей и техники, устроить штурм — и дело, глядишь, хотя и с грехом пополам, но доделано. На строительство же прорези на Буйной нельзя нагнать людей. Туда нельзя нагнать много техники. На небольшом участке, где прорезь еще не пробита, могли работать всего лишь одна бригада взрывников и один земснаряд. Выручить могло только чудо. Но какое же чудо могло произойти на Буйной?

Беда показалась неотвратимой.

Совершенно неважно, что раньше не планировалось окончание строительства прорези на Буйной нынешней осенью. Важно другое: приказ о досрочной разработке прорези уже отдан, и те, кто его отдал, в силу особого, быстродействующего автоматизма уже получили право требовать его беспрекословного выполнения и право наказывать виновников срыва пересмотренного графика работы.

Но кому же придется отвечать?

Завьялов, конечно же, отделается легко. Будет учтено, что возглавлять стройуправление его, речника, заставили в порядке партийной дисциплины и что он совершенно не знает взрывного дела. А вот ему, непосредственному руководителю взрывных работ, от ответственности не уйти. Значит, все старания — прахом, и можно загреметь еще дальше в таежные дебри. И это на сороковом-то году! Но ведь известно, что теперь он роковой скорее для мужчин, чем для женщин…

Два дня назад, едва Родыгин переступил с утра порог своего кабинета, ему позвонил Завьялов:

— Где сейчас Морошка?

— Кажется, на рации, — ответил Родыгин.

— Сейчас же вместе с ним в райком. Я уже здесь.

Нетрудно было догадаться, что местные власти очень обеспокоены досрочным перекрытием Ангары и, чего не было прежде, берут под свое наблюдение работы по реконструкции судового хода. Об этом же говорило и то обстоятельство, что райком хотел сейчас видеть и слушать не только одного Завьялова.

Еще накануне Родыгин готовился — к очному или заочному — объяснению с непосредственным начальством и даже разработал на всякий случай разные варианты доказательств нереальности нового приказа. Но он совсем не рассчитывал быть, в связи с новыми событиями на Буйной, в партийном органе, где, по его понятиям, всякий деловой разговор приобретает особые сложности. И потому, в затруднении посопев над трубкой, он спросил Завьялова:

— Какие нужны материалы?

— Захватите последний отчет и карту Буйной.

Ждать в приемной пришлось не более пяти минут. Когда Завьялов, Родыгин и Морошка вошли в кабинет, где шло немноголюдное, нешумное заседание, первый секретарь райкома Астахов, человек суховатый на вид, остроглазый, со взъерошенным мальчишеским чубом, ответил на их приветствия сдержанно и коротким взглядом усадил за стол. Для Родыгина, видевшего нового секретаря впервые, сразу стало ясно, что перед ним не очень-то развяжешь язык.

— Прошу учесть: на обсуждение вопроса отводится полчаса, — предупредил Астахов и кивнул на небольшие настольные часы, обращенные циферблатом к участникам заседания, приглашая всех следить за их ходом. — Строительство в Братске набрало сейчас большие темпы, и этому мы все, конечно, очень рады. Никаких разговоров об отсрочке заполнения водохранилища не может быть. Тем более что нас заверили: до того, как вода пойдет на убыль, все грузы для нашего района безусловно будут завезены. Будет сплавлена и вся древесина. Так что — никаких волнений. Нам остается лишь позаботиться о навигации будущего года.

Он взглянул на Завьялова и спросил:

— Кто из вас доложит?

Очевидно, он не хотел обижать подчиненных Завьялова, приглашенных вместе с ним на заседание. Но Родыгин не сомневался, что Астахов хотел, конечно же, выслушать прежде всего самого начальника стройуправления. Однако Завьялов, воспользовавшись его деликатностью, тут же учтиво предложил, как предлагают, в застолье отпробовать пирог:

— Василий Матвеевич, начните…

На глазах у всех он выставил его, Родыгина, на растерзание, а сам шмыгнул в кусты. Но Астахов почему-то промолчал, будто и не заметил его хитрой уловки.

Так он, Родыгин, оказался один на один с бедой.

Он вынужден был заговорить, даже не успев решить, какую же занять позицию для обороны. Он сообщил общий план скалоуборочных работ. В прошлом году («Должны сообразить: до появления главного инженера Родыгина!») выработка была весьма незначительной; в нынешнем году («Уже при Родыгине!») она увеличилась во много раз. Достигнуты значительные успехи. Вот цифры… Сейчас работы ведутся на протяжении четырехсот километров, начиная почти от самого устья Ангары. Одно прорабство — на шивере Мурожной — уже расширило и очистило судовой ход. Четыре прорабства в самом нижнем течении реки закончат работы лишь летом будущего года, но это не беда — там во всяком случае сохранятся достаточные глубины. А вот на Буйной…

— Скажите, почему там не расширяется судовой ход, а делается новый? — спросил Астахов, вероятно торопясь добраться до существа дела.

— Вот карта шиверы… — Родыгин развернул ее перед Астаховым. — Вот, взгляните, здесь проходит гряда, здесь…

— Все ясно, — сказал Астахов, поняв все с одного взгляда. — Расширять и углублять старый ход невыгодно. Он очень извилист.

— Совершенно верно.

— Какие там породы?

— Кварцитовидные доломиты.

— Это, кажется, девятая категория?

— Да.

— Сколько же требуется времени, чтобы доделать прорезь?

— По всем расчетам — три месяца.

— Но ведь надо успеть до осени…

— Знаю. Понимаю. Все, как есть.

— Где же выход?

Родыгин с большим усилием задвигал челюстями, будто прожевывая что-то жесткое, а его нос засверкал от капелек пота.

— Садитесь, — сжалился над ним Астахов. — А что скажет нам товарищ Морошка?

Прораб с Буйной поднялся без каких-либо признаков робости, словно ему не впервые выступать на заседаниях райкома. И Родыгин заметил, что Астахову, должно быть, понравилась та непосредственность Морошки, какая чаще всего наблюдается у рабочих людей, — секретарь смотрел на него с интересом, а возможно, и с надеждой.

— Это правда, по всем расчетам на прорезь надо еще три месяца, — начал Морошка, по всегдашней привычке не спеша и словно с уважением отдавая дань трезвому взгляду главного инженера на занимающее всех дело. — Но я тут подумал сейчас… — Здесь у него не обошлось-таки без длительной заминки от стеснительности. — А есть все же один выход! Есть! Можно попробовать, глядишь, и доделаем…

Он будто двинул кулачищем под ребра. Родыгин почувствовал, что все его лицо и шея наливаются кровью.

— Интересно, — еще более оживился Астахов. — Продолжайте.

— А тут и говорить-то нечего… — Морошка опять несколько замялся, но под ободряющим взглядом секретаря райкома довольно быстро пришел в себя и продолжал: — Сейчас мы готовим прорезь шириною в шестьдесят метров. А ведь ее можно и вдвое обузить. Сделать не шире старого хода — и ладно. А будущим летом доделаем, расширим…

Он взлетел перед райкомом как орлик…

У Родыгина в эту минуту занемели скулы. «Врет, негодяй, что только сейчас додумался! Молчал! Решил усадить в лужу! На таком заседании! — думал он с ненавистью. — И действует, безусловно, по подсказке Завьялова. Теперь-то ясно, почему Завьялов заставил меня выступить первым…» Не прося слова, он вдруг выпалил с места:

— Но ведь есть проект! Он утвержден!..

— Утверждают не боги, — ответил Морошка.

— Но кто нам позволит отступить от проекта? Надо пройти огни и воды. Дойти до Москвы…

— Можно и без позволения, раз такой случай…

— Ну, знаете ли…

— А что? — заговорил Завьялов. — Я считаю, Василий Матвеевич, что мы сами с усами. Надо отступить — отступим. И докажем, что иначе ничего нельзя было сделать…

— Если вы, Григорий Лукьянович, берете на себя такую смелость, тогда, конечно, другое дело! — вдруг извернулся Родыгин. — Разрешите? — обратился он затем к Астахову. — Я об этом ду-умал, конечно… — заговорил он, стараясь произвести впечатление и голосом, и важной осанкой. — Но я строитель, а для нас, строителей, проект — закон. Никаких отступлений! Никакой отсебятины! Кстати, на одной из шивер мы хотели было немного подправить проект — речники подняли настоящий вой. И нам пришлось отступить. Но если сейчас Григорий Лукьянович берет на себя ответственность…

— Беру, беру, — сказал Завьялов.

— Тогда совсем другое дело!

Говоря все это, Родыгин успел быстренько высчитать, что прорезь на Буйной, если ее отныне пробивать даже вдвое у́же, все равно до конца навигации не закончить. Но теперь, как понял бы и ребенок, можно было лишь всячески поддерживать вариант Морошки. Впрочем, именно этим ему и можно было отомстить.

— Остается действовать, — закончил он энергично. — Теперь все зависит от товарища Морошки. И мне думается, он должен дать слово, что к концу навигации прорезь закончит.

Предложение Родыгина пришлось по душе тем членам райкома, какие по старой привычке все еще любили, когда люди берут обязательства. Неважно, что из этого выйдет, важно, что дается слово — и всем становится приятно и покойно. И потому они начали горячо поддерживать Родыгина.

— Нет, зря слова не дам, — заявил Морошка, когда настало его время, тихо и смущенно. — Я сказал, что можно попробовать. Вот я и буду пробовать, а твердо обещать не могу, боже избави. Там все одно еще работы будет вдоволь.

— Вот тебе и на! — порадовался Родыгин.

Недолго же Морошка держал на своей лобастой голове венец славы! Минуту назад члены райкома готовы были обнимать его на радостях; теперь же, словно подчиняясь сигналу Родыгина, начали наперебой журить его, а один, директор рыбозавода, с розовой шеей, отдуваясь, прохрипел:

— Завалит! Как пить дать — завалит!

И тут Морошка совсем испортил дело.

— Громкие слова, они как мошкара, — сказал он угрюмо, глядя исподлобья. — Гудят, гудят над ухом — покоя нет. Охота отмахнуться — вот и все. А я лучше попробую так…

— Я говорю, завалит! — опять прохрипел директор рыбозавода. — Снять его, и весь разговор!

— Да, с такими настроениями… — вставил Родыгин.

— А вы ступайте на мое место — и давайте любое слово, — не задумываясь, отрезал Морошка.

— Это демагогия!

— Почему же? — неожиданно спросил Астахов. — Вполне резонно. Кто больше уверен в успехе дела, тот и должен за него взяться. Не так ли?

Но тут Родыгин будто оглох. Астахов говорил еще что-то, а он лишь видел, как шевелятся его улыбающиеся губы. Он даже решил было, что по глупости загремел на Буйную, но над самым ухом раздался голос Завьялова:

— Я возражаю. Категорически.

Почему он не согласился отправить его на Буйную, непонятно было. Скорее всего, потому, что на Морошку надеялся больше, чем на него. Впрочем, черт с ним, пускай выручает из беды хотя бы и за волосы.

Астахов задержал взгляд на Родыгине, словно решая его участь. И вдруг у него странно, будто от внутреннего толчка, колыхнулась грудь, — несомненно, он хохотнул про себя, как напроказивший мальчишка. Затем, словно ничего и не произошло, обратился к Морошке:

— Какая нужна помощь?

— Пока никакой, — пожав плечами, ответил Морошка. — Особенно словесной. А то сейчас налетят разные советчики. Для одной помехи.

Морошка опять хватил через край. Родыгин подумал, что теперь-то его болтовня, конечно, обидит Астахова. Но тот хохотнул уже в открытую, словно Морошка действительно сказал что-то смешное, и пообещал:

— Учтем.

На этом и закончилось обсуждение важного вопроса, волновавшего большой приангарский край. Ни горячих споров, ни накачки, ни угроз…

Когда все уходили из кабинета, Астахов зачем-то задержал одного Морошку. За несколько минут Родыгина извело тревожное, ревнивое любопытство. Дождавшись Морошку на крыльце, оглядев его долгим, изучающим взглядом, он хмуро свел брови, приглушенно спросил:

— Зачем он?

— Спрашивал про глухарей, — ответил Морошка, не задерживаясь на крыльце. — Хочет с ружьем побродить.

— Мальчишество! — осудил Родыгин. — Что ж вы ответили?

— Сказал, что глухари совсем вывелись. Некогда мне сейчас шататься по тайге…

Это могло быть и правдой, но Родыгину подумалось, что Морошка, скорее всего, скрытничает: секретарь райкома, должно быть, сказал ему на прощание что-то важное…

Ничего страшного на заседании не произошло. Были неприятные минуты, но они скоро забудутся, конечно. И все же Родыгин с того часа в райкоме начал испытывать особенное беспокойство. Больше всего его взволновало странное поведение Астахова. Вольность Морошки, казалось, совсем не озадачила секретаря райкома. Может быть, даже чем-то позабавила. Такое легкомыслие можно было объяснить одной лишь молодостью секретаря райкома. И то, что по годам он был ближе к Морошке, чем к нему, как раз и беспокоило Родыгина.

III

Над всей брандвахтой разносило запах тайменьей ухи. У рабочих еще не улеглось волнение, вызванное ночным событием на Буйной, и они, хитря, с наигранным интересом болтали лишь о рыбной ловле:

— А пасть у тайменя — во! Видали?

— На что же он берет? На блесны?

— Лучше всего — на мышь.

— На живую?

— На живую так и хапает!

— Тьфу, да замолчите вы!

…Оглядев застолье, Арсений спросил, как всегда, сдержанно, но басовито:

— Остальные-то где?

Володя Полетаев с неохотой оторвался от тарелки, выскочил за дверь, и тут рабочие наконец-то дали волю своему негодованию:

— Всю ночь бродили…

— Жужжали, как шершни!

— Отчего же такой шум? — спросил Морошка.

— Надоело им здесь, — ответил Сергей Кисляев. — Опасная работа. Да и мошка. А вчера этот взрыв… Нашли повод — вот и подняли гвалт.

— Затевают что-то, — добавил Гриша Чернолихов.

Возвратился Володя и, пожав плечами, доложил:

— Не идут.

— Будут ждать Родыгина, — заключил Кисляев. — Хотят разыграть трагедию.

Все за столом невесело задумались и склонились над тарелками с ухой. Воспользовавшись удобным случаем, Славка Роговцев, белобрысый и по-детски пухлогубый паренек, незамедлительно приступил к Демиду Назарычу с расспросами:

— Батя, когда же ты его поймал?

— На рассвете, — ответил Демид Назарыч. — Да, начал хватать. Стало быть, заосеняет скоро.

— И долго вываживал?

— С час…

— Ох ты-ы! — Славка позабыл и об ухе. — Батя, а таймень, он какой породы?

— Лососевой.

— Он хищник, да?

— Да, таймень, она очень хищная…

— Разве таймень женского рода?

— Не знаю, а мы так зовем…

— Поймать бы…

— Пойдешь ловить, — заговорил Вася Подлужный с наигранной серьезностью, — не забудь поцеловать спиннинг в темечко.

— Спиннинг? — встрепенулся Славка, по простоте своей еще не понимая подвоха. — А зачем?

— Попрощайся.

— Думаешь, не вытащу?

— Мне думать некогда… — Вася Подлужный первый уволок с противня большой кусище тайменьего мяса и только тогда продолжал: — Если хотите знать, самые хищники, они все женского рода. Я попадался одной в зубы. Вся голова у нее в кудряшках и а-алая пасть.

За столом раздался хохот.

— Больше, чем у тайменя? — спросил Кисляев.

— Куда больше! — ответил Подлужный.

— Неужели и тебя заглотила?

— Не заглотила, а помяла в своей пасти здорово. Все кости трещали. Едва вырвался и унес ноги. В Красноярске это случилось, нынешней зимой.

— Расскажи.

— А-а, и вспоминать-то неохота! Обычная история. Был под мухой — вот и попался ей в зубы.

— Сейчас, и верно, не поймешь, где больше хищников, — сказал Гриша Чернолихов. — Тех, кто в природе, тех всюду истребляют.

— И зря! — перебил Николай Уваров, как всегда, несколько раздраженно. — И зря называют хищниками! На самом деле все они полезные звери и птицы. Уже доказано. Настанет время, еще разводить начнем. Настоящие-то хищники — давно известно — водятся только среди людей. Их много. Самых разных пород. Куда до них вот этому тайменю. Против них и тигры — щенки.

— Все равно им скоро конец, — сказал Кисляев уверенно. — Всех изничтожим.

— Мечтатель!

— Не сразу, конечно…

— Утопист!

— Как хочешь, а им скоро конец, — ответил Кисляев. — И знаешь, почему? Сегодня нам хочется быть лучше, чем мы были вчера. А завтра — я уверен — захочется быть еще лучше. А раз так — им долго не хищничать в нашем обществе.

За столом раздались голоса:

— Лапы им рубить надо.

— Чересчур много будет калек. Не прокормить.

— Да и не все загребают лапами.

— Вот это верно, — неожиданно согласился все время молчавший в раздумье Арсений Морошка. — Есть хищники, которые стараются поживиться не народным добром, а народной славой. Ну, а с этой славой они наживут вдоволь и добра.

— Есть на примете? — спросил Уваров ехидно.

— Одного держу…

Арсений очень торопился: надо было как можно скорее открыть путь судам да еще раз — для верности — испытать новый заряд до появления Родыгина. Быстрее всех управясь со своей порцией рыбы, он поднялся из-за стола и, чего никогда не делал, поторопил рабочих:

— Поживее, братцы.

А Володю удержал за плечо:

— Останешься здесь.

— Встречать Родыгина? — догадался Володя. — Но ведь он не может подняться до взрыва?

— На всякий случай.

— А с крикунами как?

— Не зови. Надоело.

— А этого? — спросил Володя, не называя имя Белявского, но поморщась, как от оскомины. — Он даже и не встает.

— Может, простудился? — спросил Морошка.

Под хохот рабочих Володя ответил:

— Думает.

— Тогда не трогай. Обойдемся.

Заканчивали завтрак как никогда торопливо, шумно. Иные даже не успели побаловаться чайком…

IV

У брандвахты Родыгина встретили Игорь Мерцалов и его дружки. Они помогли матросу спустить трап с самоходки и попридержали его, пока главный инженер сходил на землю. Внимание рабочих растрогало Родыгина. Увидев заплатку на левой скуле Мерцалова, он заговорил участливо, хотя и в шутливом тоне:

— Что с тобой? В текущем ремонте?

Не успел Володя Полетаев, увлекшийся починкой резиновых сапог, сбежать с брандвахты, Родыгин уже знал о том, что произошло вчера при испытании заряда.

— Зря болтают или все правда? — осведомился он у подошедшего Володи, но, вероятно, лишь для порядка.

— Какое там нарушение? Какое нарушение? — загорячился Володя. — Ну, отошли немного поменьше, чем положено. Ну и что? Чего тут страшного?

— Значит, правда, — невесело заключил Родыгин.

— Им только бы придраться!

— Огорчительно, огорчительно, — произнес Родыгин, с очевидной живостью прикидывая что-то в уме. — И некстати, совсем некстати: вот-вот инспектор по взрывам нагрянет.

На его лице само собой, совсем не к случаю, отразилось какое-то едва уловимое удовольствие, когда он заговорил о приезде горного инспектора. Игорь Мерцалов обрадовался этой непроизвольной, мгновенной гримасе главного инженера и подсказал:

— Василий Матвеевич, надо акт…

— Подумаем, — слегка хмурясь, ответил Родыгин.

— Какой акт? Да вы что? — возмутился Володя Полетаев. — Никто же не погиб!

— А мы требуем! — прогремел Мерцалов.

— Требовать вы мастера.

— А это наше право!

— Но разве надо ждать, когда люди погибнут? — заговорил Родыгин, обращаясь к Володе, у которого от возбуждения огнем пылали уши. — Извините, молодой человек, я не имею морального права покрывать грубые нарушения техники безопасности. Я здесь за все в ответе.

— Да ведь и мы отвечаем, — буркнул Володя.

— Перед кем же это?

— А хотя бы перед своей совестью.

— Совесть — не инспектор, она не отдаст под суд.

— Совесть-то?..

— Ну, вот что, молодой человек, сейчас не время для болтовни! — оборвал его Родыгин, не ожидавший от студента-практиканта, находившегося в полной от него зависимости, прямо-таки безумной прыти. — Он где? Заряд готовит? Пошли за мной! — И уже со средины трапа обернулся и сказал Мерцалову: — Приступайте к работе.

Теперь, когда у него была верная защита, Игорь Мерцалов, потрясая дланью, ответил с большой готовностью:

— Порррядочек!

При случае Родыгин не стеснялся шуметь на прорабов, считая, что здесь, в тайге, это безопасно. Но с Арсением Морошкой у него сложились отношения совсем иного характера. Миролюбие, сдержанность молодого прораба странным образом раз и навсегда обезоружили его с первой же встречи. Не однажды Родыгин пытался одолеть свою непостижимо непривычную скованность перед ангарским парнем, всячески заставлял себя быть с ним развязным, грубоватым, но все равно оставался значительно сдержаннее, нежели перед другими прорабами. А от чрезмерной неестественной сдержанности у Родыгина, когда он разговаривал с Морошкой, каждый раз до предела взвинчивались нервы и разбаливалась голова.

Пока самоходка осторожно приближалась к берегу в запретной зоне, Родыгин стоял у рубки и, готовясь к разговору с Морошкой, задумчиво поглядывал на горы. Он не сошел на берег, а сказал Володе:

— Зови его сюда.

Приглашая Морошку на самоходку, Родыгин показывал тем самым, что разговор предстоит особенный, с глазу на глаз, и что молодой прораб сразу же должен понять, насколько серьезна его вина.

В трюме самоходки была оборудована каюта с железной, выступающей над палубой крышей. В каюте стояли письменный стол и койка. В жару здесь было настоящее пекло. Но Родыгин обычно весь день проводил на берегу или на палубе. Ночью же, когда железо остывало, в каюте становилось очень холодно, и Родыгин укрывался шубой. Однако в условиях тайги эта каюта считалась вполне комфортабельной плавгостиницей.

Здороваясь с Морошкой, Родыгин заговорил угрюмо и тихо, словно щадя его самолюбие:

— Опять отличились?

Лицо Родыгина было на редкость пасмурным, а рыжие с наглинкой глаза смотрели не мигая, — вероятно, они не боялись даже солнца. «Смотрит, как удав», — подумал Морошка, отчетливо понимая, что Демида Назарыча не обмануло его мрачное предчувствие.

— Беда с вами.

— Вы об аварии? — спросил Морошка.

— Об аварии потом…

— О чем же? Я вас слушаю.

— Да, именно беда! — заговорил Родыгин. — Тяжелый случай. Грубейшее нарушение техники безопасности. И где? На взрывных работах! Послушайте, товарищ Морошка, ведь вы подвергали серьезной опасности не только свою жизнь, но и жизнь многих людей. Да как вы решились на это? Что вас заставило? Какая необходимость?

— Наговор, — ответил Морошка.

— Какой же наговор?

— Да не было там опасности.

— Как же не было? Ведь во время взрыва теплоход находился гораздо ближе к заряду, чем предусмотрено правилами техники безопасности, так ведь?

— Это правда, ближе.

— Значит, опасность была!

— Да никакой, — пробасил Морошка, и в его больших влажных глазах отразилась грусть. — Заряд-то был небольшой. И потом, я два года рву и знаю, куда камни-то летят. Нагляделся…

— Но почему же в таком случае вы всех рабочих прогнали на корму? — спросил Родыгин.

— А так, с глаз долой.

Родыгин сел за стол, потер пальцами виски.

— Что же делать?

— Камень бить, — подсказал Арсений.

— Что с вами делать? С вами? — Родыгин уже начинал тяготиться своей неестественной сдержанностью перед Морошкой. — Разве рабочим заткнешь рот? Они шумят и будут шуметь. И они правы. А на днях явится инспектор. Тогда что? Вас взгреют, а меня, думаете, помилуют? Тем более был здесь. Мне голову снимут. Нет, я не имею права прикрывать этот случай. Да мне и не позволяет совесть коммуниста. Вероятно, прежде всего придется составить акт…

— А по-моему, прежде всего надо рвать камень, — сказал Морошка очень серьезно. — Суда стоят, ждут.

— Но порядок есть порядок, — стоял на своем Родыгин, хотя и понимал, что в чужой, навязчивой мысли об акте для него, как главного инженера, нет никакого смысла. — Дело, к вашему сведению, не шуточное. Если рабочие поднимут шум, оно может так взыграть, что прославимся по всей Сибири. И угораздило же вас! Да еще в такое время, когда впереди — напряженная работа.

Арсений Морошка хорошо знал: главный инженер все лето смотрел сквозь пальцы на то, что в прорабствах допускались самые различные нарушения техники безопасности. В частности, заряды, как правило, везде взрывали на более близком расстоянии от судов, чем положено, и нередко в присутствии самого Родыгина. И делалось это вовсе не из-за небрежения к правилам, а потому лишь, что опыт давно подсказал: так делать можно, неопасно. К тому же это давало большой выигрыш во времени и зачастую избавляло от обрывов магистрального провода. Теперь уже выходило, что Родыгин будто бы впервые столкнулся со случаем нарушения техники безопасности и это так встревожило его, что он сам не свой. Он все говорил и говорил о том, как может теперь взыграть дело и какие беды оно сулит прежде всего Морошке.

— А я не боюсь, — нахмурясь, сказал Морошка, когда выдался случай, и спокойно всмотрелся в немигающие глаза главного инженера.

— Я не пугаю! — воскликнул Родыгин.

— А мне показалось…

— Я только предупреждаю.

Но запал Родыгина от замечания Морошки внезапно иссяк, будто разбился об утес, как волна. И тут особенно дала себя знать та неловкость, какую испытывал Родыгин за свою сдержанность перед Морошкой, и у него на редкость быстро стали взвинчиваться нервы.

— И еще мне хочется знать, товарищ Морошка, почему вы самовольничаете? — продолжал Родыгин, но уже более напряженно. — Вы ведь знали, что я буду здесь. Почему же не обождали меня? Почему так спешили? Самовольничанье недопустимо, особенно на взрывных работах. Если каждый начнет вести испытания, какие ему вздумается, что же получится? На обычном производстве — и там не место анархии. Есть предложение — вноси, выкладывай. Его рассмотрят, обсудят, заслуживает внимания — помогут внедрить. Разве не так? Разве вам, товарищ Морошка, неизвестен этот порядок? Почему же вы занялись партизанщиной? Почему не отложили испытания до моего приезда?

Нельзя было требовать ответа более настойчиво, чем требовал Родыгин, но по выражению его лица Арсений Морошка хорошо видел, что главный инженер не нуждается в его прямом ответе. Своим же настойчивым требованием он добивается только одного: чтобы Морошка смутился и, коль скоро соберется отвечать, взял да и покривил душой.

— Настаиваете? — негромко спросил Морошка.

— Дело ваше, конечно, отвечать или нет, — поспешно сдал Родыгин. — Но судите сами, все это очень странно.

— Ничего странного… — заговорил Морошка. — Испытание предстояло очень простое, а ведь мы, Василий Матвеевич, тоже знаем взрывное дело. Никакой беды не могло произойти даже в случае неудачи. Зачем же было откладывать? Я думал, вы только порадуетесь нашей инициативе.

— Меня радует, конечно, любая инициатива, но при условии, что она не является источником беспорядка, — ответил Родыгин жестко. — Я противник анархии на производстве. Вам это известно.

И тут Арсений Морошка наконец-то решил, что настал именно тот момент, когда Родыгину должна быть сказана вся правда.

— И еще вот в чем дело… — продолжал он, стискивая в замок руки за своей спиной. — Этот заряд придумал наш батя, Демид Назарыч…

— Ну и что же? — насторожился Родыгин.

— А вы ведь знаете, он уходит на пенсию.

— Знаю. Ну и что?

— Да не хочется, чтобы его скоро позабыли, — ответил Морошка спокойно, но чувствуя, что все в нем напрягается, как перед прыжком. — Старый рабочий, коммунист, герой войны… Сколько на его счету хороших дел! А уйдет — и все скоро позабудут. Вот я и решил: не дам забыть батю! Память о нем должна сохраниться на долгие годы. Не только на Ангаре, но и на других реках должны знать заряд Волкова. Мы его так и назовем. И это ведь справедливо: кто заслужил своим трудом — тому и слава.

С каждой секундой у Родыгина, пока он слушал Морошку, все сильнее и сильнее бурело лицо и кровенели немигающие глаза. Через силу дождавшись, когда прораб выскажется до конца, он поднялся за столом и воскликнул с неприязнью:

— Похвально! Очень похвально!

— Не нуждаюсь я в похвале, — пробасил Морошка.

— Но вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Я сказал вам правду в глаза, — не избегая сумасшедшего взгляда Родыгина, твердо ответил Морошка. — И очень жалею, что не сделал этого раньше.

— Вы наплевали мне в глаза! — закричал Родыгин, впервые чувствуя, что наконец-то преодолел таинственный барьер в отношениях с Морошкой и теперь может быть самим собой. — Мне не нужна чужая слава! Я никого не обкрадываю! Вам померещилось черт знает что, вы и давай самовольничать, и давай рисковать жизнью многих людей? И ради чего? Оказывается, только для того, чтобы прославить Волкова! Я знаю, он для вас — святая икона. Вы молитесь на него и хотите, чтобы молились все. Но знайте: этого никогда не будет. С ним теперь разговор короткий. За грубейшее нарушение техники безопасности я у него своей властью отберу книжку взрывника — и таким образом он будет лишен права на досрочную пенсию. Ему придется зарабатывать стаж простым рабочим еще пять лет!

— Да ведь он не виноват, — сказал Морошка, бледнея от мысли, что сгоряча главный инженер может осуществить свою угрозу. — Он выполнял мой приказ.

— Никакой приказ не в силах заставить настоящего взрывника забыть о технике безопасности! А забыл — отдай книжку и иди таскай ящики!

— Не дурите, — тихо потребовал Морошка.

— Угрожаете?

— Он не заслужил…

— Он заслужил, чтобы его отдали под суд! Скажете, я не прав?

— Как всегда, вы во всем правы, — ответил Морошка, всматриваясь в лицо главного инженера. — Но у вашей правоты — тайменья пасть…

На несколько секунд Родыгин будто захлебнулся от последних слов Морошки. А тому хватило этих секунд, чтобы выйти из каюты.

Родыгин отлично знал, что в отношении Демида Назарыча Волкова следует проявлять особую осторожность: героя войны, старого коммуниста и опытного взрывника знают по всему Енисею, по всей Ангаре и ни при каких условиях не дадут в обиду, тем более что через месяц он уходит на пенсию. Но мысль, что именно он, Волков, прежде всего и есть главный виновник его волнений, ослабила тормоза. О книжке он заговорил, конечно, сгоряча, да еще в надежде, что его угроза охладит строптивого Морошку и тот откажется от своей мысли связать с именем старика новый заряд. Но этого не произошло. Оставалось унизить и ославить старого взрывника. Кто же после этого посмеет называть что-либо его именем? Ведь как иногда бывает: один раз провинился — и твое имя будут долго всячески чернить и обливать грязью.

Выйдя вслед за Морошкой из каюты и сойдя в большом возбуждении на берег, Родыгин небрежно поздоровался с бригадой, готовящей заряд, и остановил взгляд лишь на старом взрывнике, который стоял у спаровки, сурово хмурясь, определенно в ожидании расправы.

— Так вот, товарищ Волков… — Родыгин помолчал, стиснув скулы, изображая, что ему чертовски трудно говорить старику горькие слова и он лишь по долгу службы обязан вершить свой правый суд беспощадно. — Вы отстраняетесь от работы.

Такому прославленному взрывнику, как Демид Назарыч, конечно, нелегко на старости лет, да еще на людях, услышать эти слова, и Родыгин, понимая это, рассчитывал одним ударом выбить почву из-под его ног. Но Демид Назарыч, к удивлению Родыгина, даже и не дрогнул, а только, показалось, стал черней с лица да слегка, словно прицеливаясь, шевельнул левой бровью. Присутствие бригады, скорее всего, помогло его дьявольской выдержке. И когда Родыгин понял, что ошибся в расчете, в груди его потянуло сквознячком: до чего же трудно, оказывается, иметь дело с людьми, которые многие годы запросто водятся со смертью!

— А за что? — спокойно, без удивления и обиды спросил Демид Назарыч; взгляд его зорких, острых глаз говорил, что хотя он и знает, за что отстраняется от работы, но желает, ради интереса, услышать об этом от самого главного инженера.

— Вы знаете, за что… — избегая прямого ответа, проворчал Родыгин и нахмурился из-за каверзы старика.

— А все ж?

— За то, что нарушаете технику безопасности. За то, что слушаетесь дурацких приказов. Мало этого?

— И насовсем? — переспросил Демид Назарыч.

Сквознячок уже прихватывал грудь Родыгина, и он, теряясь, ответил рассеянно:

— До разбора дела.

— И дело уже заводите?

— А как же!

— Так, ясно и понятно.

Невозмутимое спокойствие и теперь, когда речь зашла о «деле», не покинуло Демида Назарыча. И такое зло вдруг взяло Родыгина оттого, что здесь, в тайге, на каждом шагу встречаются ему люди какого-то особого закала, особой выдержки, особой силы! И Родыгин, свирепея по этой причине, решил ударить старика еще раз, надеясь все же сбить его наповал…

— Обойдется без суда — останетесь взрывником, — сказал он, вцепившись взглядом в Демида Назарыча и ожидая, как дрогнет его лицо.

— Ясно и понятно, — не дрогнув, повторил старик.

— А пока работайте простым рабочим.

— Я всю жизнь простой рабочий, — с едва приметной усмешкой ответил Демид Назарыч. — Милое дело.

Родыгин знал: самое верное средство сразить старика — отобрать у него заветную красную книжку, какую он много лет бережно носил рядом с партбилетом. И зло разбирало вовсю, и нестерпимо чесались руки, и хотелось сдержать свое слово перед Морошкой, но Родыгин на какой-то последней грани опомнился, с минуту держал зубы стиснутыми, пока не занемели скулы, и затем сказал:

— Отдайте запалы Подлужному…

С напряженным вниманием и тревогой наблюдал Арсений Морошка и за Родыгиным и за Демидом Назарычем. «И откуда у него эта сила? Прожил трудную жизнь? Был на войне? Тысячу раз встречался со смертью? — гадал Морошка. — И все-таки, однако, не только это…» Он видел, как озлобился Родыгин, и ждал, что он вот-вот заговорит о книжке. Ему уже представилось, как Демид Назарыч вытаскивает из нагрудного кармана запрятанные от сырости в мешочки из полиэтиленовой пленки свои документы и перебирает их перед Родыгиным. И тут Морошку осенило: «А-а, знаю отчего!» И Морошке, у которого минуту назад на душе было так тоскливо, хоть криком кричи, сразу же полегчало, будто вышел из глухомани на перевал, откуда открылись необозримые просторы. И Морошку совсем не удивляло теперь, что Родыгин струсил перед Демидом Назарычем. Так и должно быть. Он посмотрел на батю долгим, влюбленным взглядом и сказал с хитрецой:

— Отдай, батя, — и взглядом добавил, что очень рад его победе.

Но Вася Подлужный, обидевшись за Демида Назарыча, сказал сквозь зубы:

— А я не возьму! Я не желаю!

— Возьми, Вася, — ласково, многозначительно попросил его Морошка. — Не упрямься.

Ничего не понимая, Вася Подлужный тяжело засопел, еще раз встретился с пристальным взглядом Морошки — и только тогда принял от Демида Назарыча его тяжелую сумку.

Трудно было Родыгину после схватки с Морошкой делать вид, что он прав. Очень трудно. Но надо было — хоть вытяни все жилы.

— Что ж, давайте испытаем, — глядя в землю, предложил Родыгин и стал ждать ответа.

— Вчера испытано, — буркнул Морошка.

— Я не хочу знать, что и как вы делали тут вчера, — выпрямляясь, властно сказал Родыгин. — Один взрыв еще ничего не значит. Могут быть разные случайности. И вы знаете: испытания могут производиться только под моим наблюдением. Вот мы сейчас и поглядим, что выйдет…

Желая подчеркнуть, что с этой минуты он берет на себя главную роль в проведении испытаний нового заряда, Родыгин строго окликнул Подлужного:

— Что вы задумались? Ставьте запалы.

— А сколько их ставить? — спросил Подлужный.

— По одному, конечно…

Оглядев рабочих у спаровки, Родыгин скомандовал:

— А ну, все из зоны!

V

День постепенно наполнялся дымной хмарью. В ней уже едва угадывались очертания северного берега реки. Тайга на южном берегу, по обе стороны Буйного быка, обычно синяя при солнце, с четкими очертаниями взгорий, с мягкими тенями падей, нестерпимо манящая своим океанским раздольем, стала невзрачной, серенькой, вроде вытертой оленьей шкуры. Прежде Ангара выходила из отесанных скал, как из сказочного дворца, выходила, как царица, ослепительно сверкая на весь мир. Теперь же она кралась из мглы, свесившейся над берегами, как из подземелья, и была тусклой, свинцовой, и боялась даже шевельнуть волной.

— А дымно стало, — заметил Кисляев.

— Сейчас что… — отозвался Арсений Морошка. — А то бывает — ходить по реке нельзя. Суда стоят дня по три. Это с весны, когда еще трава не пошла.

— Может, и теперь так будет?

— Нет, теперь трава густая, сдержит. Да и пожарники налетят, потушат. Ветра нет. Однако до вечера может и еще потемнеть.

— А далеко пожар?

— Да не близко.

На этот раз Арсений Морошка находился не на теплоходе, как обычно, а вместе с бригадой на спаровке. Он стоял впереди всех с наметкой в руках, иногда подавал ею знаки Терентию Игнатьевичу и задумчиво наблюдал за тем, как понтоны вспарывают носами встречный упругий поток, отбрасывая в стороны журчащие зеленые пласты. Пользуясь своей властью, Родыгин, по существу, бесцеремонно лишил его прорабских прав и взялся сам руководить испытанием заряда.

Теплоход со спаровкой подошел совсем близко к вешке у якоря, лежащего на дне реки. Арсений Морошка быстро выловил трос и с помощью Демида Назарыча нарастил к нему пеньковый канат нужной длины, а на конце его укрепил заряд. Расчет был точным. Когда канат натянулся до отказа, спаровка оказалась над камнем, — он лежал между понтонами, и Морошка нащупал его наметкой. Еще минута, теплоход осторожно подался назад, и рабочие, подхватив заряд за жерди с обеих сторон, плавно опустили его на камень.

Все вышло как нельзя лучше, но Арсений исстрадался в ожидании взрыва. Теплоход все спускался и спускался по течению, а Морошка вцепился взглядом в то место, где лежал камень, и словно ждал не обычного взрыва, а какого-то чуда. Он был твердо уверен в заряде, но ведь, как во всяком деле, могла случиться любая незадача, вроде обрыва провода в сети. И тогда, пусть и ненадолго, но Родыгин с превеликим удовольствием взберется на его загривок…

Но вот теплоход дал тревожный гудок, и над рекой наконец-то вымахнул черный фонтан, — для опытного глаза было ясно, что заряд сработал на полную мощность. Это был взрыв как взрыв: Арсений немало повидал их за два лета. Но, кажется, впервые он так долго, с волнением, наблюдал, как играет, клубится дым в поднебесье, как постепенно светлеет, оседает и стекает волной по реке. И только когда эта волна подкатила к спаровке, оглянулся назад. Он не знал, что там было в его взгляде, но Родыгин, встретив этот взгляд, почему-то заморгал, чего не случалось с ним никогда. И тут, внутренне ликуя от удачи, решив, что она дает ему право показать и свою власть, Морошка прокричал:

— Давай вперед!

Поднялись к месту взрыва. Арсений торопливо ощупал наметкой речное дно. От злополучного камня осталась лишь круговинка мелко искрошенной породы. Можно было вздохнуть всей грудью.

Стоя на носу теплохода, как на трибуне, Родыгин заговорил:

— Вот теперь другое дело.

Морошка оглянулся, как на выстрел:

— Все то же!..

— Теперь можно считать, что заряд испытан, — продолжал Родыгин, пропуская мимо ушей восклицание упрямого прораба. — Что ж, усовершенствование весьма значительное, это несомненно. Теперь взрывные работы пойдут у нас быстрыми темпами. Завтра же я сделаю техническое описание нового заряда и отошлю в трест.

— Не забудьте упомянуть о рационализаторе, — не ехидничая, а совершенно серьезно напомнил Морошка и дотронулся рукою до стоявшего впереди него Демида Назарыча. — И будет совсем неплохо, если вы предложите назвать новый заряд его именем.

— Чьим именем назовут — не наше дело, — сказал на это Родыгин. — Скорее всего, так и останется безымянным.

— Не останется, — ответил Морошка. — Мы его уже назвали зарядом Волкова. Так и будет теперь зваться, и не только на Ангаре…

— Сомневаюсь. Славить нарушителя техники безопасности? Да кто это позволит? Кто позволит?

Вгорячах Родыгин и не почувствовал, что хватил через край. И здорово хватил — задел честь рабочего люда.

Когда он разносил и отстранял Демида Назарыча от работы, все рабочие болезненно-сурово молчали: как ни толкуй, а если судить строго, главный инженер поступал законно, нарушение существующей, хотя и устаревшей инструкции было допущено. Молча вышла бригада и в реку, молча положила заряд… Но нет никого и ничего более чуткого, чем рабочий человек. Взрывники отлично чувствовали, отчего Родыгин, прикрываясь законом, обошелся с Демидом Назарычем так жестоко. И все они вспомнили то, что уже знали о главном инженере, о чем уже давненько поговаривали во всех прорабствах. И вот настала минута, когда возмущение, постепенно разгоравшееся в душах рабочих, рванулось, как пламя из горна:

— Он своим именем назовет! Оно ему больше по душе!

— Да и в газетах уже прогремело…

— Проворный! Везде хапает! Все под себя гребет!

— Такая порода…

Это был взрыв — не хуже того, какой только что прогремел над шиверой. Родыгин невольно мертвой хваткой вцепился в поручни и, совсем забываясь, прокричал:

— А ну, хватит! Хватит, а то…

Он слегка задохнулся от ненависти, а тем временем его угроза сработала, как запал, и над спаровкой загремел новый взрыв:

— А что будет? Что?

— Говори! Чего прикусил язык?

Вася Подлужный не мог в эти минуты спокойно стоять рядом с Родыгиным. У него чесались руки: хотелось ухватить горластого инженера за штаны и выбросить за борт. Боясь, что он в самом деле не сдержится, Подлужный перемахнул через поручни и оказался на площадке, на которой недавно лежал заряд. Но здесь он внезапно поскользнулся, упал на левый бок и полетел вниз по гладкому линолеуму, как по льду с горки, взмахивая правой рукой, словно навсегда прощаясь с ненавистным Родыгиным. Еще одна секунда — и он оказался бы в реке. На счастье, Арсений Морошка каким-то чудом успел схватить его за руку и сорвать с площадки. Вася Подлужный, должно быть, даже и не понял, кто спас его от верной гибели, и не придал этому никакого значения. Едва оказавшись в проходе, среди друзей, он вскочил на ноги и добавил Родыгину от себя — во все горло:

— Выжига!

Такого не случалось никогда. Родыгин промолчал, стиснув скулы. Нужно было повернуться и уйти, но это означало бы бегство…

— И верно, вот так, молчком, и послушайте нашего брата, — заговорил Кисляев, хотя и спокойно, но довольно жестко, как любят говорить в иных случаях командиры перед строем. — Рабочий человек не ищет в славе никакой выгоды. Ему приятно прославиться, это верно. Бывает, он покочевряжится потом немного, даже нос чуток поднимет. Но на том дело и кончится. Опять идет на свое рабочее место. А такие, как вы, из той же самой славы стараются себе новый мундир сшить!

— И шьют! — выкрикнул горячий Уваров.

— Не очень-то крепки пуговицы на тех мундирах, — ответил ему Кисляев. — Схвати за грудки — все отлетят… — И добавил уже для одного Родыгина: — Кто и сошьет такой мундир — не возрадуется, народ никому не позволит поживиться своей славой. Это уж точно…

VI

Все утро Геля настойчиво повторяла себе, что не боится людской молвы. Когда же настало время встретиться с людьми, от ее храбрости не осталось и следа. Едва-то едва осмелилась она появиться на брандвахте, да и то после того, как та совсем опустела.

Первой ее встретила Сысоевна.

— Видела я вас на березе-то, — заговорила она, отирая с мясистого лица ухмылку, появляющуюся обычно у жадных людей, когда им подвалит даровая снедь.

Боясь бесстыдного любопытства Сысоевны, Геля вначале растерялась, но затем ей удалось-таки показать, что осведомленность вездесущей уборщицы не озадачила ее, а всего лишь весело позабавила.

— Не спалось? — спросила она с насмешливой улыбочкой, хотя сердце ее все еще холодело. — Бессонница замучила?

— А ты язва, — подивилась Сысоевна. — Все была тихоней да молчуньей, а тут на тебе: за одну ночку зубки прорезались. Да какие востренькие, как у белочки.

— Беличьи зубки вам не страшны, — сказала Геля.

— Гляди-кось, ну и ндрав!

Но у Сысоевны скребло на душе от неудовлетворенного любопытства, и ей поневоле пришлось начать расспросы в открытую.

— Что же порешили? — спросила она, покряхтев с досады. — На березе-то?

— А у нас все уже давно решено, — ответила Геля без запинки и с веселой живостью.

— Вон какие новости!

— Недоглядели вы…

— Как же теперь? Где, допустим, проживать-то будешь?

— А там, в прорабской.

Сысоевна даже слегка взомлела оттого, с какой легкостью и смелостью говорила Геля о своих отношениях с Морошкой, и поспешила осудить ее:

— Скоро же ты решила.

— А чего тут раздумывать!

— Ну, а с бывшим как? Ты даже и не спросишь о нем?

— Надеюсь, живой?

— Страдает. Здорово страдает.

— Утешили бы…

— Тьфу, бесстыдница!

И все же Сысоевна, не показывая виду, осталась вполне довольной разговором с Гелей: как-никак, а ей удалось-таки выведать, что Геля собирается жить в прорабской. С этой новостью надо было немедленно бежать к Обманке — и вот тогда-то события наверняка забурлят с новой силой.

— Можно идти? — с издевкой спросила Геля.

— И норовиста же ты, девонька!

В своей каюте Геля, будто спасаясь от погони, торопливо закрылась на крюк и, с усилием переводя дух, прислушиваясь, надолго прижалась ухом к двери. Она едва сдерживала лихорадочный озноб. Пока Сысоевна проходила мимо, у Гели закоченели на крюке руки. Остановись Сысоевна у ее каюты — и у Гели, вероятно, разорвалось бы от страха сердце. И только когда шаги Сысоевны затихли на корме, она с облегчением вздохнула всей грудью. «Да провалиться бы тебе, бесстыжая образина! — подумалось ей. — Отсох бы у тебя язык!»

И хотя самая страшная схватка, какая могла случиться сегодня, по мысли Гели, с большим трудом, но была выиграна, Геля была недовольна собой. Ей стыдно было вспомнить, с какой наигранной развязностью она держалась перед ненавистной Сысоевной. Даже и в естественном страхе перед этой настырной бабой Геля не находила оправдания своей развязности. Ведь дело касалось ее отношений с Морошкой, и здесь, она понимала, грешно заниматься любой игрой.

Но Геля была недовольна не только тем, как держалась перед Сысоевной. Хуже того: все, что говорилось ею в состоянии крайнего возбуждения, с одним желанием отразить натиск Сысоевны, — все было гадко и пошло. А вот о том, что она собирается жить в прорабской, и совсем дурно. Гелю очень пугало, что она вгорячах так опрометчиво открылась перед Сысоевной. «Ой, дура я, дура! И зачем сказала? Вроде похвасталась! — пожурила она себя и забеспокоилась. — Надо сейчас же уходить отсюда! Пока не поздно…»

Она бросилась собирать свои вещи, но в дверь постучали. Прислушалась с широко раскрытыми глазами, а когда стук повторился, спросила чуть слышно:

— Кто?

Геля не сомневалась, что за дверью — Борис Белявский. Лицо ее сделалось бледным и строгим. Но за дверью послышался голос Обманки, и у нее отлегло от сердца.

И все же появление Обманки удивило Гелю.

Первые две недели жизни на Буйной Геля, от природы совсем не дикая, дичилась всех людей. По этой причине она и осталась в неведении относительно связи Арсения с Обманкой, о которой уже поговаривали в прорабстве, особенно женщины. Потом Обманка, поссорясь с Морошкой, уехала в свою партию, проводившую работы на шивере Глухой, и разговоры о ней утихли. Так Геля ничего и не узнала.

За те две недели Геля и Обманка ни разу не разговорились. Встретятся, обменяются взглядами да шуточками — и каждая своей дорогой. Почему-то не могли они сойтись легко, дружески, как обычно сходятся в тайге девушки. После же возвращения Обманки Геле еще и не довелось встретиться с нею с глазу на глаз. Поэтому-то Геля и удивилась, увидев Обманку на пороге своей каюты. «Зачем она? — подумалось Геле. — Может, за иголкой?» Она не допускала мысли, что Обманка позволит себе устраивать допросы, как Сысоевна, и потому была спокойна и приветлива. Более того, она ожидала, что Обманка чем-нибудь даже отвлечет ее от невеселых раздумий.

— Я не помешала? — заговорила Обманка, переступая порожек каюты, с той игривой улыбочкой, какая не сходила с ее лица в это утро.

— Ой, да что ты, входи! — встрепенулась Геля, обманутая улыбочкой неожиданной гостьи.

— Ты собираешься куда-то?

— Ой, да так я…

— Чего же застеснялась?

Она разговаривала с Гелей с тем сознанием превосходства, какое давалось ей не только преимуществом старшинства по годам, но и той манерой, какую она усвоила себе с утра, еще в разговоре с Морошкой, для демонстрации своей уверенности в победе. Даже донос Сысоевны, с которым уборщица приходила к ней несколько минут назад, не поколебал ее уверенности. Наоборот, встреча с Гелей теперь обещала быть особенно забавной, и Обманка, втайне посмеивалась над глупой девчонкой, уже наслаждалась близостью и беспощадностью своей расправы.

— Тебе что-нибудь надо, да? — поспешила спросить Геля, в замешательстве не подумав, что это обидит гостью.

— Да нет, я поболтать зашла, — ответила Обманка, присаживаясь у маленького столика перед окном. — Работы пока нет. Тоска…

Геля потупилась, теряясь в догадках и еще более удивляясь приходу гостьи.

— Да ты не бойся, я расспрашивать не буду, я не Сысоевна, — сказала Обманка, заметив, как Геля насторожилась. — Наоборот, я о себе хочу рассказать. С кем же мне еще поделиться-то здесь? Не будешь ведь открывать душу Сысоевне. Она тут же наплюет, как в помойное ведро.

— А что у тебя? — осторожно спросила Геля.

— Да то же, что и у тебя.

— Разошлись?

— Поссорилась.

— Я разошлась, — поторопилась уточнить Геля. — Я навсегда, — добавила она для полной ясности: пусть Обманка не считает, что у них — одна беда.

— Поссорилась и уехала, — пропуская мимо ушей слова Гели, продолжала Обманка. — И думала — навсегда. А вот теперь оказалось, что не могу без него, хоть ложись да помирай.

Ничего не зная о жизни Обманки, Геля решила, что та выходила замуж в своей изыскательской партии, на шивере Глухой, а когда поссорилась с мужем — уехала от него на Буйную. И здесь-то ей открылось, что она не может жить без покинутого мужа.

— И долго вы жили?

— Не дольше, чем ты.

— Из-за чего же поссорились?

— Показалось, что не сошлись во взглядах на жизнь, никак не меньше! — ответила Обманка, играючи покачивая голой ногой в туфельке и с горечью посмеиваясь над собой. — Как случилось у нас это самое — он давай звать меня в загс. Так привязался — отбою не было. На коленях ползал, умолял, а я не хотела…

У Гели остановились и расширились глаза.

— А почему?

— Да так, не хотела.

— Но ведь любила!

— Любила, да не очень, — легко призналась Обманка. — Боялась, что скоро надоест. А вот пожила без него — и влюбилась по уши, как дура. Знаешь, это часто случается, когда влюбляются как следует только в разлуке.

— И я любила, и тоже замуж не хотела, — невольно, поверив в доверительность Обманки, призналась Геля, но тут же поправилась: — Хотя что я болтаю? Мне ведь только казалось, что я люблю. Вот как у меня было!

— Почему же тебе казалось, что любишь?

— Значит, так бывает.

— Да, с нами все бывает, — согласилась Обманка. — И разлюбишь, и опять полюбишь.

— Да нет, я не разлюбила, — возразила Геля, заметив, что Обманка без конца твердит о девичьих ошибках, и желая еще раз подчеркнуть несхожесть своей судьбы с ее судьбой. — Я просто поняла, что не люблю. Поняла, да поздно. Хотя лучше поздно…

— Можно и полюбить, раз так вышло, — сказала Обманка, откровенно намекая на то, что ошибка Гели стоит ей слишком дорого.

— Да никогда! — вспыхнув, воскликнула Геля. — Никогда!

— А я вот полюбила, раз так вышло.

— Да ты с ума сошла?

— Но ведь он у меня первый, — скорбно произнесла Обманка, полуприкрывая глаза. — Этого не забыть.

Чуткое ухо Гели все же уловило фальшь ее тона, и Геля, враз теряя интерес к судьбе Обманки, спросила уже суховато, с надеждой поскорее закончить странный разговор с незваной гостьей:

— Как же теперь?

— У меня дела похуже твоих, — словоохотливо ответила Обманка. — Твой куда лучше моего. Твой вон как гонится за тобой! Значит, любит. Может, и грубо, как медведь, а любит. Это ценить надо. Сейчас не очень-то любовь в моде. А мой… Приезжаю, а он, паразит, морду от меня воротит. Обиделся, видишь ли, что уехала. У них, у парней, знаешь, какое самолюбие? Не у всех, конечно, а у многих. Обидится — и поминай как звали.

— Может, у него другая есть? — спросила Геля прямо; ее возмущало, что Обманка использует каждый случай для своих нравоучений.

— Все может быть, — ответила Обманка. — Мой не из той породы, что твой. Мой на все быстрый и сообразительный. Помню, только сошла на берег, он тут же начал увиваться. Не успел разглядеть, а уже с любовью. Ну, а зазвал к себе — и сразу же дал полную волю своим лапам. Видишь какой? На вид очень даже положительный парень, а на самом деле — обыкновенная развращенная личность. Чего от него ждать хорошего? Только отвернись — он за другой юбкой бежит. Может, и нашел уже… Только от меня он не уйдет! Я ему покажу, что делают с ветрогонами! Да и ей не поздоровится. Я ей глаза кислотой выжгу, вот и все! Только не могу я понять, кого он мог найти здесь?

— Почему здесь? — У Гели остановился взгляд. — Я думала, он где-то там, на Глухой, а ты уехала от него сюда.

— Наоборот!

— Здесь, но кто же он?

— Да Морошка, или не знаешь? Все знают, а ты нет? Вот еще новость! Да ты, милая, как слепая живешь!

Геля задохнулась и судорожно ухватилась обеими руками за край кровати. За несколько секунд ни кровинки не осталось в ее искаженном, застывшем лице, и только глаза, ставшие вдруг глазами взрослой женщины, метались от ужаса.

— Что с тобой, девочка? Что с тобой? — Обманка вскочила с места, так натурально изображая испуг, что и сама, казалось, верила в свою искренность. — Ты так побледнела. Воды, да? Что с тобой, бедняжка? Бог мой! — всплеснула она руками, словно только что осененная догадкой. — Да уж не за тобой ли он волочился тут без меня? Вот не думала-а-а! Ну, негодяй! Не успела девочка сойти на берег — давай морочить ей мозги! Ну, негодяй…

— Уйди! — крикнула Геля, вскакивая.

— Так, может, Белявский не зря ревнует тебя к Морошке? — спросила Обманка. — Может, и ты не зря ночевала в прорабской? Может, туда и собираешься? Девочка, да ты рехнулась?

— Уйди! — еще раз с ненавистью потребовала Геля.

— Вот не знала-а-а!

— Все ты знаешь! Хотя нет, не все…

— А чего я не знаю?

— Меня!

— Ха-ха! А что ты за птичка?

— Погоди, узнаешь!

— Ну, что ж, сходи, поживи, — заключая перепалку, заговорила Обманка с иронической улыбкой. — Поживи. Убежишь подальше, чем от Белявского. В тихом-то омуте самые черти и водятся! Да и я тебе такую здесь жизнь устрою, что свету белого невзвидишь! Всем будет светить солнышко, да не тебе! Всем…

— Вон! — оборвала ее Геля, задыхаясь от гнева. — Вон, а то…

Она не знала, конечно, что может сделать с издевательски посмеивающейся над ней Обманкой, но ей хотелось убить ее на месте, и она схватила со стола стеклянную банку, в которой держала букеты.

— Уйди, подлая, а то…

Видя, что обезумевшая Геля в самом деле может ударить ее банкой, Обманка ловко выскользнула из каюты. В ту же секунду дверь дрогнула от удара — и послышался звон разбитого стекла.

«Что со мной было? — очнувшись и разглядывая осколки стекла у порога, подумала Геля. — Почему я так испугалась, когда она сказала про Арсения Иваныча? Почему я хотела убить ее?»

Увидев свой чемодан на кровати, Геля вспомнила, что она с раннего утра задумала перейти в прорабскую. Это решение было принято ею с одной целью — заставить Белявского как можно скорее покинуть Буйную. «А надо ли только ради этого переходить в прорабскую? — подумала Геля. — Он и так не выдержит. И так уедет. Зачем лишние пересуды? Да и Арсению Иванычу как бы не навредить, если поселюсь в прорабской…» Удивительное дело, сколько сейчас отыскалось доводов против решения, принятого на заре! И все доводы очень серьезны. Но почему же ни один из них не пришел на ум в то время, когда она сидела с Морошкой на березе?

Она еще не отказалась окончательно от своего решения, но уже сомневалась в его разумности. Да и руки и ноги налились такой вялостью, что невозможно было тронуться с места. Все в ней ослабло и остыло.

Она не слышала, как открылась дверь…

— Это к счастью.

За порожком каюты, указывая глазами на осколки, стоял Борис Белявский. Всем своим видом он старался показать, что серьезно верит в народную примету. Он не торопился войти, словно был твердо уверен, что его не прогонят.

— Впрочем, надо подмести, — сказал он, переступая порожек, как свой человек. — Где у тебя веничек? Ах, вот он…

Он не спал всю ночь, а рано утром его навестила Обманка. Он открыл ей дверь и вновь развалился на кровати, задымив папиросой, последней из пачки, начатой на рассвете.

— У тебя тут как в душегубке, — заметила Обманка.

— Вот и хорошо, — ответил Белявский.

— Видать, ты не только растяпа, а еще и хлюпик: вон как нюни распустил! — обругала его Обманка. — Смотреть противно. Будь мужчиной! Возьми себя в руки! Не падай духом!

— Сама сказала: сегодня будет поздно. Значит, все кончено…

— Ошиблась, только и всего. У всех бывают ошибки.

— Но ведь она у него?

— В прорабской. Одна. Он всю ночь бродил как помешанный, а утром посидели на березе — вот и вся их любовь.

— А что случилось?

— Нет худа без добра, — ответила Обманка и прошлась по каюте. — Я думаю, она убедилась, что ты ее любишь, раз хотел даже насильно увезти отсюда. Пойти на такой риск — не шуточное дело. Убедилась. Точно. Вот и медлит и раздумывает…

Белявский сорвался с кровати:

— Верить ли?

— Верь, — приказала Обманка. — Разладил ты им любовь, здорово разладил, а теперь я еще один клин забью!

Но тут Белявский вспомнил о Морошке:

— Пока забиваешь — он меня выгонит.

— Сейчас ему не до тебя, у него с инженером на весь день заваруха, — пояснила Обманка. — Вот забью я еще один клин — и тогда пусть гонит. Она пойдет за тобой.

После этого разговора у Белявского немного поутихла ревность, от которой он сходил с ума всю ночь.

Несколько минут назад у него опять побывала Обманка.

— Иди действуй, — сказала она, обмахиваясь платочком. — Только спокойно, уверенно, без крика. Извинись. Я такой сейчас клин забила, что она обмерла. Деваться ей некуда. Не опростоволосишься — пойдет за тобой без поводка.

— А сама-то отчего вся горишь? — спросил Белявский.

— Клин забивала.

— Не перестаралась?

Обманка даже смутилась немного:

— Не знаю.

Пока Белявский заметал осколки, Геля следила за ним молча, удивляясь не тому, что он уверенно хозяйничает в ее каюте, будто между ними ничего не произошло, а своему молчанию и безразличию. Надо бы так крикнуть на Белявского, чтобы его ветром вынесло из каюты, а у нее точно отсох язык. И только когда Белявский поставил веничек в угол, прикрыв им осколки, она кое-как собралась с силой и спросила:

— А тебя-то кто подослал?

— Сердце, — смиренно ответил Белявский. — Только сердце.

За ночь у него еще сильнее посерели и выдались скулы, подбородок стал более колючим, а расчесы на шее и груди, искусанных мошкой, пылали, как ожоги. Но зато глаза, хотя и опухли, хотя белки их и отливали краснинкой, стали еще лучистее, будто омылись росой.

— Тебе трудно поверить, но оно у меня есть, — немного погодя добавил Белявский.

Не без страха шел Борис к Геле. Но теперь, поняв, что ей трудно прогнать его, раз не прогнала сразу, он воспрянул духом. Его радовало и начало разговора. В надежде, что так или иначе, а все в конечном счете обойдется, он даже пошутил:

— А здорово ты меня вчера!

Геля промолчала, слегка опустив глаза, и Белявский, еще более поверив в чудо, даже хохотнул, хотя и через силу:

— Ловко!

— Я думала, тебя унесло, — сказала Геля.

— Испугалась?

— Еще бы…

— Ну, так мне и надо! — воскликнул Белявский, радуясь тому, что Геля, хотя и сдержанно, а заговорила. — Болван и есть болван. Ты уж извини. С кем чего не бывает? Забыл, что на дворе двадцатый век! — Он с легкостью издевался над собой, стараясь, как бывало, развеселить Гелю. — Додумался же!

Зная, что Геля ненавидит сейчас Обманку, может быть, даже сильнее, чем его, он решил: что ни свали на нее — все сойдет.

— А все эта дрянь, Обманка, наболтала про тебя разного вздора, да еще подпоила, — пожаловался он и посмотрел на Гелю жалобно. — Лезут вот так разные подлецы в чужую жизнь.

— Да, она подлая, — согласилась Геля.

— Каких мало. Ну, мне наука.

Получалось, что между ними достигнуто некоторое единство взглядов, хотя бы в отношении Обманки, и это еще более воодушевило Белявского.

— Но главное, конечно, в другом — в воспитании, — заговорил он, начиная неожиданно распространяться, как бывало с ним всегда. — Ты знаешь, рос я среди женщин. Ну, а в воспитании мальчишек, как известно, особая роль принадлежит отцам. Кто научит мальчишку хорошему отношению к женщине, как не отец примером своих отношений с матерью? Я был лишен этого примера. Все война…

Геля слушала спокойно, не проявляя желания возражать. Это окончательно обнадежило Белявского. Очень осторожно, с опаской, но он все же приблизился к Геле, сел перед нею на табурет, пытаясь, хоть мельком поймать ее взгляд.

Она не прогнала.

— Ты говорила, что моя любовь эгоистична, — продолжал он с надеждой. — Но в любви все эгоисты, иначе и быть не может. Один больше, другой меньше. Может быть, я больше всех на свете, потому и поступил так… Но что это значит? Ты вдумайся, Геля, и пойми.

— Обожди, — остановила его Геля усталым жестом. — Я вижу, ты все еще ищешь себе оправдание?

— Боже упаси! — испугался Белявский. — Только необходимые объяснения того, что случилось. Только.

— Объяснения, которые могут оправдать?

— Не оправдать, а раскрыть причину…

— И тем смягчить вину? — Оставаясь непримиримой, Геля все же разговаривала без раздражения, даже не повышая голоса. — Тебе, кажется, очень хочется этого? С мягкой-то виной полегче, а? Хитроумен ты и пакостлив…

— Не больше других, — не стерпев, сказал Белявский.

— Не скромничай — больше, я знаю, — ответила Геля без сомнения, поняв, что он говорит о Морошке. — Я еще не встречала, чтобы кто-то свою подлость оправдывал любовью. Это кощунство.

Борис Белявский готов был взреветь от досады. Все шло так хорошо, но тут, после его неосторожного намека, в ее голосе зазвучали звенящие ноты. Очевидно, она начинала приходить в себя после разговора с Обманкой и понемногу собиралась с силами, чтобы заговорить, как того требовал случай. Надо было немедленно упредить ее бунт, и он выпалил, хватаясь за грудь:

— Прости, Геля, прости за все!

— Простить можно, — сказала она.

— Я знаю, у тебя доброе сердце!

— Но забыть никогда.

Он порывисто спрятал лицо в ладонях.

— Сними с меня это пятно, — попросил он глухо.

Слушая Белявского, Геля вяло думала: «Может, и правда он все же любит меня? По-своему, но любит?» Она удивилась, поймав себя на этой мысли, чего-то испугалась и немедленно попросила:

— Ты уйди, Борис.

Он встрепенулся и согласился без задержки:

— Хорошо.

Надо было сказать Белявскому, пока он еще не ушел, что-то очень и очень важное, но Гелю все еще одолевала странная вялость. И только когда Белявский был уже у порога, она наконец-то вспомнила, что именно надо сказать, и сказала негромко:

— Ты зря приехал, Борис.

Но вышло это без достаточной твердости, и потому Белявский, быстро приободрясь, ответил с привычной самоуверенностью:

— Я ничего не делаю зря!

— Ты не надейся…

— Без надежды не жив человек!

Он ушел, так и не коснувшись вчерашнего признания Гели, будто считая, что она оговорила себя лишь ему назло. И ни слова не сказал о Морошке.

Зачерпнув из реки полное ведро, Белявский долго с жадностью глотал холодную воду — до ломоты в зубах и в горле. Затем вновь, как и утром, развалился пластом на койке. Ему нелегко далось спокойствие, с каким он держался перед Гелей. В иные минуты разговора с нею он изрядно переволновался, все время ожидая ее бунта. Теперь он с тревогой прислушивался к тому, что творилось в его душе. Похоже было, что там, в душе, гребут и тащат волокушей камни, выворачивают со дна ее валуны.

Судя по всему, Обманка действительно расправилась с Гелей безжалостно, — потом даже самой, кажется, стало неловко. Борис Белявский впервые видел Гелю такой разбитой. И все же с трудом верилось, что теперь, по словам Обманки, она пойдет за ним без поводка. Пожалуй, и совсем не верилось. Впереди все было как а тумане. Может быть, он опростоволосился перед Гелей? Очень может быть. Зачем-то, сам того не желая, он попробовал найти себе оправдание, а ведь его, конечно, нет и не будет. И потом, он чувствовал: чего-то не хватало в его словах, хотя они и говорились от всего сердца, — не то какой-то искры, не то какой-то боли…

Но если не оставалось почти никаких надежд, не разумнее ли было распрощаться с нею навсегда? Зачем она ему теперь, без той своей сердечности и любви? Зачем? Однако, даже зная, что Геля стала совсем другой, он пока что не мог оставить ее в покое. Не мог. Все в нем протестовало против такого исхода. Даже зная, что станет посмешищем на Буйной, он не мог уехать сейчас отсюда по доброй воле.

А в душе все скребла и скребла волокуша…

VII

У Родыгина никогда не появлялось даже мысли, что кто-то и почему-то поднимет против него возмущенный голос. Казалось, все у него шло и естественно и непреложно. Тем сильнее потрясла его схватка с бригадой.

И все же гораздо больше, чем эта схватка, о которой могли распространиться неприятные слухи, Родыгина тревожили сложные и противоречивые обстоятельства, какие теперь, когда в руках Морошки оказался новый заряд, складывались в прорабстве. С новым зарядом да при благоприятных условиях можно было, пожалуй, и доделать нынче вдвое обуженную прорезь. С одной стороны, это было очень хорошо, это отвечало его личным интересам, но с другой — совершенно очевидно, что в случае успеха скорее всего не он, а именно Морошка прогремит по всей Ангаре.

Неловко и стыдновато было Родыгину встречаться с прорабом после случая на шивере. Но надо было. Не терпелось узнать, чем дышит сейчас прораб и какие мысли бродят в его лобастой голове.

Встретились они на теплоходе, после того как он поставил спаровку на место и рабочие сошли на берег. Сели за столик перед рубкой. Помолчали. Не сразу, конечно, мог завязаться между ними новый разговор…

— На заседании райкома вы отказались дать слово… — подвигав скулами, с трудом начал Родыгин. — Возможно, вы были тогда и правы… — не без умысла польстил он Морошке. — Вполне возможно. Но теперь-то, я думаю, вы могли бы дать такое слово?

— Пока нет, — ответил Морошка.

— Почему же? С таким зарядом…

— Теперь дело куда быстрее пойдет, что и говорить, — оживляясь, охотно согласился Морошка. — Думаю, взрывные работы закончим вовремя.

— Так в чем же дело?

— А вот с уборкой породы…

— У тебя ж земснаряд!

— Вернее, с зачисткой прорези, — поправился Морошка. — Много камней оставляет земснаряд. Вот карты.

Карты прорези, уже пробитой в верхней части шиверы, привезенные Обманкой, были испещрены маленькими квадратиками, означавшими неизвлеченные камни.

— Многовато, — подивился Родыгин. — Что они так работают?

— Давайте сходим, узнаем, — предложил Морошка.

…Земснаряд, построенный незадолго до войны, все еще, что стало редкостью на реках, работал на угле и дымил густо, космато. Раньше он разрабатывал песчаные перекаты на Енисее — от среднего течения до предгорий Саян. У него была очень небольшая осадка, меньше метра в загруженном виде, и потому решено было испробовать его на выемке взрыхленного скального грунта на Ангаре. Земснаряд показал неплохие результаты: две трети взрыхленной породы он выгребал из прорези, одну треть раскатывал в ямы. Однако позади него все-таки оставались отдельные камни.

«Отважный» подошел к левому борту оглушительно грохочущего, резко визжащего земснаряда. Чалки принимал сам начальник — Николай Николаевич Чудаков, невысокий, худощавый человек в форме речника, проработавший на своем судне, которое сам же прозвал «плавучим адом», двадцать навигаций, что, несомненно, лучше всего говорило о его редкостном постоянстве и недюжинном здоровье. Как у всех, помогавших ему, суховатое, выбритое лицо Чудакова было изрядно измазано угольной гарью. Гостей он встретил весело:

— Кончаем! Еще часа на два…

Родыгин молча прошел к рабочему носу земснаряда и некоторое время наблюдал за тем, как поднимаются со дна черпаки, загруженные темно-серой рваной породой, и как, пенясь, сливается с них по мере подъема на верхотурье родниковой чистоты вода.

— Завтра давайте пароход, — почти прокричал Чудаков. — Будем спускаться вниз.

На шивере земснаряд мог удержать лишь старый мощный колесный пароход; переставлять земснаряд с помощью даже двух современных трехсотсильных теплоходов, имевшихся в прорабстве, было весьма рискованно.

— Да не задерживайте, — добавил Чудаков.

Земснаряд внезапно смолк: начальник щадил гостей. С непривычки не очень-то разговоришься при адском грохоте.

— Кончать-то кончаете, а как? — заговорил теперь Родыгин, вероятно только и ожидавший, что ради него работа будет приостановлена. — Видел я карты…

Чудаков развел руками:

— Не обессудьте. Не наша вина.

— А чья же?

— Спросите сначала у прораба, — ответил Чудаков, однако без очевидного желания свалить вину на Морошку. — Почему он оставляет большие камни? Вон вчера подцепил один… Ну, думаю, сейчас полетят к черту все мои черпаки и барабаны!

— Николай Николаевич прав, — подтвердил Морошка, не дожидаясь неизбежного вопроса главного инженера. — Иногда мы и правда плохо крошим. Вся загвоздка в заряде. Он у нас жесткий, скреплен крест-накрест жердями. На большие гладкие плиты он хорошо ложится. А если попадет с шишками да выбоинами? А если круглые валуны, да еще один больше, а другой меньше? Заряд на них плотно не ляжет. И мелко искрошить не сможет.

— Как быть? — спросил Родыгин.

— Тут один выход, делать мягкий заряд, — ответил Морошка. — Скрепить его только тремя поперечными жердями — по концам да середине, вот и все. Тогда он будет выгибаться на горбинах и в яминах, плотнее прижиматься к подрезкам.

— А как сбрасывать?

— Сбросим. Ухватятся шесть человек за концы жердей и стащат.

— Почему же так не делали?

— Выходит, тугодумы. Пока не подопрет как следует — сообразить не можем. Теперь попробуем.

Родыгин немедленно воспользовался самокритичностью Морошки:

— И верно, тугодумы.

Попросив контрольные карты, Чудаков просмотрел их внимательно, неторопливо, будто вспоминая, почему остался на дне реки каждый из камней.

— Здесь не все, понятно, большие камни, — заговорил он, возвращая карты Морошке. — Некоторые из них можно бы и поднять. Да вот ведь какая незадача: подденешь камень, начнешь вытаскивать, а он сорвется с черпака — и под корпус. Вот и остается позади.

— Может, еще пройтись по прорези? — спросил Родыгин.

— Зря ходить будем, — ответил Чудаков. — Камни не подберем, а беду запросто наживем. Совсем невозможно стало работать. Очень много лесин пошло. Без конца забивает под рабочий нос, чуть прогляди — и авария. А случись сейчас большая поломка — где чиниться и когда? Всему делу конец.

— Упаси и помилуй! — сказал Морошка.

— Бережемся. Да ведь можно и недоглядеть. Лебедчик чуть разинет рот — и готово. Без шуток говорю: очень опасно стало. Хоть поворачивай черпаками по течению.

— Николай Николаевич! — воскликнул Морошка и после нескольких секунд мучительного раздумья потянулся к руке начальника земснаряда. — Николай Николаевич, а если на самом деле повернуть?

— Такого опыта еще не было, — ответил Чудаков озадаченно.

— А нам-то что? Ты вот скажи: от лесин спасемся?

— Это наверняка, — подтвердил Чудаков. — И меньше будет нагрузка, понятно. Меньше будут изнашиваться червячные шестерни, пальцы и редукторы. Только… как же тогда?

— Хуже не будет, — убежденно ответил Морошка. — Сам говоришь: сейчас сорвется камень — его уносит под днище. А ведь если идти по течению, этого не случится. Сорвется камень и откатится вперед, к породе, а его еще раз, еще раз! Или вытащишь, или упрячешь в яму. Так ведь, а?

— А говоришь, тугодум, — сказал Чудаков.

— Что же скажешь?

— Тут все ясно. Надо поворачивать. Должно бы хорошо выйти. Догадаться бы раньше! Нет, не ударило!

— А не преждевременная радость? — заговорил Родыгин, очень недовольный тем, что его обходят в решении важного вопроса. — Боюсь, не потерять бы зря время. Начнете вертеться на реке и так и сяк, а дело будет стоять. Да и гонять сюда без конца пароход — денег стоит.

— А что поделаешь? — ответил Чудаков. — Выход один.

— Что ж, давайте повернем, раз так надо… — вдруг сдался Родыгин, понимая, что в случае удачи, а она была почти несомненной, ему могут и припомнить его излишнее упорство. — Но вы уверены, что, когда повернетесь по течению, зачищать прорезь будете начисто?

— Как выйдет, — ответил Чудаков неопределенно.

— Начисто и тогда вряд ли зачистим, — пояснил Морошка. — По краям, у откосов, камни могут и остаться. Их придется рвать. Поменьше, но маета будет. Трудно со спаровки рвать небольшие камни! Зачастую заряды бросаем мимо. Камень остается целехонек, а рядом другие выворачиваем. Разве это дело? Для зачистки прорези надо бы какой-то особый снаряд…

— Уже делаю, — сказал Родыгин.

Как это вылетело — Родыгин и сам не мог понять. Багровея, он незаметно поправился:

— Готовлю чертежи…

Он уже не мог вынести того, что происходило на его глазах. Морошка только что предложил делать мягкий заряд и додумался повернуть земснаряд по течению. Теперь же, если промедлить, он мог предложить еще и проект нового снаряда специально для зачистки прорези. Это было бы слишком… «Сам сделаю, — мгновенно решил Родыгин. — И я не лыком шит». Конечно, лучше бы поступить более благоразумно: осторожно выпытать у этого лобастого дьявола, какие у него есть соображения о снаряде, и затем уже сказать, что делает чертежи. Но после схватки с бригадой Родыгин не хотел пользоваться даже малейшими подсказками Морошки. «Ничего, сам обмозгую», — успокаивал себя Родыгин. Он хотел доказать Морошке и его бешеной бригаде, что способен сделать многое и без всякой посторонней помощи.

Некоторое время Морошка стоял с опущенной головой. «Не верит», — понял Родыгин. И действительно, не сумев скрыть своего недоверия, Морошка переспросил:

— Значит, уже готовите?

— На днях доделаю.

— Учтите, снаряд должен быть…

— Знаю, знаю, — перебил его Родыгин. — Все уже обдумано. Снаряд будет маневренный, экономичный, что надо…

— И скоро?

— К началу зачистки будет здесь.

Арсений Морошка потянулся было вперед, определенно желая еще что-то сказать, и раздумал: понял, что продолжать разговор бесполезно. Но удержаться от шумного вздоха все-таки не смог…

…Река вновь ожила. Понеслись над нею строгие, зовущие, тревожные гудки. Сначала суда и караваны начали спускаться вниз по шивере.

— Отчего же случилась авария? — только теперь спросил Родыгин.

— Оттого, что киноактрис много красивых, — ответил Морошка.

— Я серьезно…

— И я серьезно, — продолжал Морошка. — Этот Васюта всю рубку завесил открытками и глазеет на них, а за рекой не смотрит. Вы же знаете: для плотов на шивере свой ход, и мы его не заваливаем. Но когда ведем взрывы — течение на шивере меняется, здесь глаз да глаз надо.

Родыгин обернулся к реке:

— Где же сплавщики?

— А их не будет, — сказал Морошка.

— Радировали — будут.

— Мало ли что…

Как ни странно, но Морошка угадал. С одного из теплоходов, проходящих мимо «Отважного», крикнули в мегафон:

— Сплавщиков не ждите!

— А в чем дело? — спросил Родыгин.

— Не знаем. Просили крикнуть.

— Все ясно, — сказал Морошка. — Он дурной парень, этот Васюта, а совесть у него есть. Вот она и заговорила.

С недовольным видом, будто несолоно хлебавши, Родыгин немедленно покинул Буйную.

VIII

Вскоре начали подниматься суда и караваны, ночевавшие ниже шиверы. Поднялась и баржа с порохом. Она встала на свое место в запретной зоне.

Баржа оказалась загруженной до отказа. Пороху на ней было чуть ли не вдвое больше, чем требовалось для окончания прорези. Это озадачило Морошку. На разгрузку будет напрасно потеряно несколько лишних дней. Их придется вычеркнуть из рабочего графика. А ведь дни августа сочтены. И потом, если порох не израсходуется полностью, что с ним делать? Но отказаться от полной разгрузки баржи рискованно. А вдруг ошибешься в расчетах? Тогда что? Нет, как ни думай, а легче будет сжечь оставшийся порох на берегу, чем положить голову под топор. Но как быть с разгрузкой? Рабочих рук мало. Очень мало…

У баржи собрались все рабочие прорабства. Подошли на лодке и свободные от вахты матросы с земснаряда. Разгрузка барж с порохом всегда считалась чрезвычайным делом, на нее бросались все силы, как на ликвидацию аварий. Впрочем, как ни трудно возиться с тяжелыми ящиками, а рабочие шли на разгрузку охотно: ввиду отсутствия механизмов за переноску крупногабаритных грузов была установлена двойная оплата.

Осматривая опорожненные утром банки из-под пороха, перекатывая их с места на место, рабочие невесело переговаривались:

— Подвалило счастье!

— Запросто надорвешь пупок!

— Таскать-то вон куда!

Для порохового склада была облюбована наиболее возвышенная гряда галечного берега: все побаивались летнего половодья, хотя оно и редко случается на Ангаре. Теперь же никакой прибыли воды нечего ждать. Наоборот, скоро начнется убыль. Стало быть, без всякого риска можно устроить склад почти у самого уреза. Это вдвое облегчит разгрузку баржи.

— А зачем таскать их туда? — заговорил Морошка с тем оживлением, какое высекается лишь неожиданной и смелой мыслью. — Давай выкладывай вот здесь, и весь разговор! — добавил он, сделав широкий жест вдоль берега. — Худо ли, у самой воды? А бояться теперь нечего…

Неожиданное предложение Морошки вызвало веселое оживление. Рабочие заговорили наперебой. Даже Мерцалов и тот похвалил прораба за находчивость, хотя и сделал это, конечно, весьма своеобразно.

— Ставлю бутыль спирта! Лично от себя! — пообещал Мерцалов и, упреждая неизбежные возражения прораба, пояснил, разводя руки: — За отличную идею. Положено. Вроде премии.

— Идея что надо, — подал со стороны голос Бабухин, но осторожно и невесело. — Только от нее ящики-то легче не стали. Их и сюда таскать — вытянешь все жилы. Тут так: если уж надрываться, то хоть знать — за что? Какая теперь плата будет, вот что надо знать?

— Известно, с расстояния, — ответил Морошка.

— Ага, выходит, плата будет меньше?

— Но ведь и таскать вдвое ближе!

— Так не выйдет, прораб, — заключил Бабухин. — Пускай и ближе стало, а ты плати, как платил раньше. Тогда и надрываться можно.

— Пррравильно! — загорелся Мерцалов.

— Вон что! Сообразили! — вознегодовал Морошка. — Но ведь это незаконно!

— А ты плюй на законы, — посоветовал Мерцалов.

— Не умею…

— Боишься, да? Тут тайга. Никто и знать не будет.

— А я? — спросил Морошка. — Ведь я буду знать.

— Чистоплюй ты, — выкрикнул Мерцалов брезгливо. — Даже смотреть противно. Только о себе и думаешь. А ты о людях думай!

— И о вас думаю, — ответил Морошка. — Хочу вам только добра.

— Хочешь — дай заработать!

— Хапнуть? — поправил Морошка.

— Пускай и так, — согласился Мерцалов. — А где и хапнуть, как не здесь? В конторе известно, сколько стоит разгрузка баржи, столько и отпустят тебе денег. А какая тебе нужда делать экономию? Дашь людям заработать — и все будет в порядке, все в ажуре.

— Здесь и так заработок двойной, — ответил Морошка. — Без обиды. А ты хочешь обокрасть государство.

Не выдержав, Мерцалов выкрикнул сквозь зубы:

— Ну, и таскай сам, заррраза!

Рядом уже стоял Лаврентий Зеленцов. Едва дождавшись своей очереди, он подскочил к Морошке и, как всегда, дергаясь, закричал:

— Брось шюточки, прораб! Брось! Выслуживаешься? Хочешь за экономию премию отхватить? Мы будем вытягивать жилы, а тебе почет и денежки? Брось шюточки! Плати! Плати, а то…

— Убери руки, — потребовал Арсений.

— Не будешь?

— Убери…

— Ну и надрывайся, черт с тобой!..

Очень чесались у Зеленцова руки. Очень хотелось ему показать свою храбрость — схватить прораба за грудки, пусть один разок, да боязно было: у баржи собралось слишком много друзей Морошки.

— Пошли! — сказал Мерцалов, с победной ухмылкой оглядывая своих приятелей. — Пускай потаскают, а мы поглядим.

— И не стыдно будет? — спросил Демид Назарыч; он будто вырос перед Мерцаловым из-под земли.

— Стой! — скомандовал Мерцалов друзьям. — Сейчас нам папаша расскажет о моральном кодексе. Очень интересно! Послушаем. Что ж, говори, папаша, перевоспитывай.

— Тебя в Москве не могли перевоспитать, — ответил Демид Назарыч. — А где уж нам! Мы не чудотворцы. Это только в книжках описывается, как быстро перевоспитывают вашего брата…

— Развивай! Развивай! — одобрил Мерцалов. — Слушаем.

— А я знаю, что вас ни один говорун не уговорит таскать ящики. Вас не пронять ни цитатами, ни поблажками.

— Правильно!

— Только одним презрением, — заключил Демид Назарыч. — И мы будем презирать вас, как тех земных гадов, которые хватают и передней и задней пастью. Есть такие в болотах.

— Ты что, старый хрыч? — Весь побагровев, Мерцалов двинулся было на Демида Назарыча, но тот стоял будто каменный, и даже не повел бровью. — Не имеешь права! — продолжал Мерцалов, но уже заметно сбавив тон. — Мы люди, а не гады. И не вам чета. Нам нечего совать в нос разные кодексы. Если разобраться, мы даже более передовые люди, чем вы…

— Теперь ты развивай, — предложил Демид Назарыч. — Очень занятно.

— И разовью! — Мерцалов храбрился, стараясь показать, что он не сдал своих позиций. — Вы очень легко, только чуть прижми вас, миритесь с разной принудиловкой, а мы ее смело отвергаем. Мы живем так: хочется — работай, не хочется — не работай. Мы уже сейчас живем той свободой, какая только будет, скажем, при коммунизме.

— Далеко вы от нас упороли, — заметил на это Демид Назарыч. — Обождали бы…

Взрыв хохота помешал Мерцалову вымолвить слово. Он быстро, посрамленно водил глазами по смеющимся лицам.

— Долго думал? — спросил его Морошка.

— Иди ты!

И только сделав несколько шагов по тропе, Мерцалов собрался с духом. Обернувшись, помахал рабочим рукой:

— Трррудитесь, идейные трррудяги!

— Катись отсюда, — ответили ему из толпы.

За Мерцаловым, опустив головы, шагали его приятели. Провожая их долгим взглядом, рабочие заговорили с ненавистью:

— Нашлись философы!

— Гнать их надо!

— Их не испугаешь, — сказал Морошка. — Они знают: завтра же найдут место, где можно хапнуть. Везде у нас нехватка людей — вот они и пользуются этой бедой. И уже привыкли жить бродяжьей свободой.

IX

Согнувшись под тяжестью ящика, Арсений осторожно ступал по гальке. Его окликнул знакомый ребячий голосок:

— Дядя Сень!

На прибрежной тропе стояли его маленькие подружки, сестрички Катя и Таня, в приглядевшихся старомодных платьицах до пят, с открытыми головами, без накомарников: у реки обдувало, здесь не было гнуса.

— Тетя Геля зовет, — сказала Катя.

Подтверждая это, Таня молча кивнула головой.

— На рацию? — спросил Арсений.

— Ыгы!

Арсений взглянул на часы, а затем и на неяркое солнце, стоявшее уже над Буйным быком. «Да, пора…» Еще утром Арсений наказал Геле позвать его сегодня в нужное время на рацию. Конечно, Геле ничего не стоило прибежать самой, что она и делала, бывало, в случае необходимости. Но она послала девочек. Это могло означать только одно: Обманка уже сделала свое дело.

Нелегко было Арсению показаться теперь на глаза Геле. Весь день, как ни отвлекали его дела, он с тревогой думал о встрече с нею. Его воображение, не скупясь, создавало самые мрачные картины встречи. И все же вышло хуже, чем ожидалось. То, что Геля послала за ним девочек, было самым дурным предзнаменованием.

— Опять вы босые? — спросил Арсений у девочек.

— Ыгы!

Морошка поднял Таню с земли и усадил к себе на плечо, а Кате подал руку, и они пошли вдоль берега. Обычно разговорчивые, девочки сейчас странно помалкивали, и это еще более встревожило Морошку. Что-то случилось, должно быть, с Гелей…

Простившись у обрыва с девочками, Арсений остановился перевести дух, и взгляд его задержался на поваленной березе, у которой он и Геля встречали сегодня солнце. «Не уйдет она теперь с брандвахты», — подумалось Морошке. Остаток пути до прорабской он шел целую вечность и так устал, что ему даже захотелось посидеть с минутку на крыльце. Тяжелее всего было сознавать, что он не может ничего сказать теперь Геле о своих отношениях с Обманкой. Ни одного слова. Поздно. Что ни услышала она от Обманки, то и будет для нее правдой. Любая ложь. Может быть, на всю жизнь.

— Арсений Иваныч.

Увидев Гелю на пороге избы, Морошка обомлел: в ней трудно было узнать ту Гелю, какую он видел на заре. Что и говорить, и тогда она была достаточно измучена, но как дерзко светились ее глаза, когда она говорила, что не боится ничего на свете. Теперь же Геля была совершенно изнуренной. Ни кровинки в лице. Взгляд далек и туманен.

— Уже вызывали, — сообщила она глуховатым, ослабевшим голосом, смотря выше Морошки, на горы. — Сейчас еще вызовут, — добавила она после паузы и, медленно повернувшись, ушла в прорабскую, оставив дверь открытой.

Рация работала. Григорий Лукьянович Завьялов разговаривал с Мурожной. Закончив разработку шиверы, прорабство в полном составе, со всем имуществом собиралось на новое место — на Каменку, что гораздо выше Буйной. На Каменке предполагалось начать взрывные работы еще зимой — со льда. Завьялов торопил прораба Григорьева. До конца навигации надо было крепко обосноваться в незнакомом месте, а это — не шуточное дело. Он требовал, чтобы караван вышел не позднее, чем через пять дней, и обещал нагнать его в пути.

Для Арсения стало ясно, что Завьялов, направляясь на Каменку, пусть и ненадолго, но остановится на Буйной. Это его порадовало. После сегодняшней встречи с Родыгиным ему особенно хотелось встретиться с Завьяловым. Но узнав о его планах, Морошка потерял всякий интерес к разговору с ним по рации. Он неохотно доложил о том, что сделано за день в прорабстве, и неохотно отвечал на все расспросы.

Выключив рацию, он сразу же засобирался в родную деревню. Там был большой лесопункт, для которого устройство судового хода на шивере Буйной — чрезвычайно близкое, жизненно важное дело. Арсений надеялся, что лесопункт поможет ему разгрузить баржу; за лето он не однажды пользовался его помощью.

— Геля, — заговорил он с робостью.

Жалобно взглянув на Морошку, она попросила его замолчать: что было, то было…

— Я бегу в деревню, с ночевкой, — досказал Арсений, спеша успокоить Гелю. — Есть дела. Да и мать попроведаю.

Должно быть, Геля сразу почувствовала, что Морошка совсем не случайно заговорил о матери, — вся замерла и склонилась над столом.

— Я скажу ей про тебя, — добавил Арсений.

— Ой, что вы! — воскликнула Геля испуганно.

— Я ей ни о ком еще не говорил…

Геля медленно подняла на Морошку затуманенные глаза. «А о ней? — спросили они с легкой укоризной. — Разве вы не говорили, Арсений Иваныч?»

Отвечая ей, Морошка легонько покачал головой и повторил:

— Ни о ком…

Еще с большим удивлением, слегка расширив глаза, она спросила: «Как же так? Ведь она была?»

Но Морошка, вздохнув, ответил:

— Да и говорить не мог.

Геля едва приметно пожала плечами, на что Арсений тут же сказал:

— А так, не мог.

— Она строгая, да? — спросила Геля.

— Ей нельзя лгать, — ответил Арсений. — И я не мог лгать.

Довольный тем, что ему удалось-таки сказать Геле самое главное, Арсений мягкой улыбкой попрощался с озадаченной, задумавшейся Гелей и не спеша вышел из прорабской.

Но он не мог уйти в деревню, не сказав каких-то слов упрека Обманке. Та долго не открывала дверь своей каюты, а когда наконец-то открыла, Арсений увидел, что глаза у нее покраснели и опухли, а подурневшее лицо густо запудрено. Очевидно, совсем недавно она плакала. Это удивило Морошку необычайно: ему казалось, что выбить слезинку из Обманки — мудреное дело. «Потеха! — подумал Морошка. — Кто же ее мог так пронять?» Смущенно отводя взгляд, он заговорил о контрольных картах:

— Когда остальные будут?

— Завтра пойду на Глухую, — ответила Обманка.

— Вернешься — надо тралить.

— Знаю.

С ней определенно творились чудеса. Ничего не осталось от той манеры, с какой она держалась и разговаривала утром, желая показать уверенность в своем успехе. Где ее беспечная веселость? Где ее безудержная насмешливость? Ненадолго же хватило ей артистического таланта! Опять Обманка была такой, какой он видел ее вчера в прорабской, в те минуты, когда она, борясь с обидой, смирно и страдающе говорила о своей тоске в разлуке. И Арсению невольно подумалось, что Рита, вероятно, всегда живет какой-то двойной жизнью. Но что заставляет ее так жить — непонятно.

— Ты что, плакала? — напрямую спросил Морошка.

— Если хочешь знать, ревела, — ответила Обманка негромко.

— А чего тебе реветь? Ты, что задумала, все исполнила. Может, даже с лихвой. Рада?

— Вот и ревела от радости!

— Опять с заумью.

Отойдя в глубь каюты, Обманка спросила:

— Видел ее? Как она?

— Заботишься?

— А вот тебе правда! — заговорила Обманка погромче и вернулась к Морошке. — Слушай, пока не передумала! Тошно мне сегодня — вот и сознаюсь. Нервы у меня, Арсений, сдавать стали. И сама не пойму, отчего.

— Видать, поистрепала, — ответил Морошка, может быть в отместку за Гелю желая сделать ей больно.

— Должно быть… — согласилась Обманка, почему-то не замечая в его словах иронии. — У меня в настроении часто случаются какие-то перепады, как в погоде зимой, скажем, в Подмосковье. То мороз, то дождь.

— Рассказывай, — осторожно поторопил ее Морошка.

— А неохота признаваться! Ой, неохота! — воскликнула Обманка искренне. — Мало приятного.

— Теперь уж говори…

— Это верно, не пощадила я ее, — продолжала Обманка очень серьезно. — Не пожалела. Думала с нею плохо будет. Не могу вспомнить ее взгляд. Обезумела.

— Небось еще и настращала?

— Все было.

— И о кислоте небось вспомнила?

— Да говори уж прямо: бабой стала! — выкрикнула Обманка в сердцах. — Не знаю, что и было со мною. Все во мне поднялось, вскипело и не осталось никакой жалости. Я радовалась, что довела ее почти до обморока! Радовалась! И даже пошла похвалиться Сысоевне… А вот когда похвалилась этой гнусной бабе, тогда только и опомнилась, тогда и поняла, кем стала и что наделала. Осенило меня, да поздно. И ведь затеяла-то все зря, все бессмысленно. Задним умом живем. Противно…

— Ладно хоть задний-то есть, — заметил Морошка.

— Похвалил!

— И то, говорю, хорошо.

— Вернулась от Сысоевны и давай метаться по каюте, — досказала Обманка. — А потом и давай реветь.

— Кого же больше пожалела?

— И себя и ее — одинаково… — ответила Обманка. — Себя за го, что одурела, сделалась бабой, а ее за то, что еще девчонка и ни в чем не виновата. Вспомнила, какой сама была в ее годы, и пожалела.

— Сходи к ней, — посоветовал Морошка.

— Не могу. Одного ее взгляда боюсь. Ничего, сама поймет, что я вгорячах…

— Зря ты так взыграла, — сказал Морошка. — Тут никто не виноват.

— Неправда! — возразила Обманка резко. — Виноватый есть. Это ты. Разве она осмелилась бы броситься тебе на шею? Все ты натворил, тебя и надо проучить. И я еще проучу тебя, так и знай! Ей я прощаю, а тебе не прощу никогда!

— Опять ты… — поморщился Морошка.

— Ничего, с тобой я могу быть и бабой. Тем более что я не верю в твою любовь. Знаю я вашего брата! Вы только и глядите…

— Опять…

— Уходи, ненавистный! С глаз долой! — закричала Обманка, грудью двигаясь на Морошку. — Видеть тебя не могу! Стоит тут, как Христос…

— Чудная ты, непонятная, — проговорил Арсений, слегка отступая. — От тебя всего жди. Ты и сама, поди, не знаешь, что через минуту сделаешь.

— Вон отсюда!

…Спустя полчаса Арсений уже шел вверх по реке. Высоко задирая нос, лодка пошлепывала днищем по воде, словно пытаясь взлететь над темной, свинцовой стремниной.

Как и в полдень, над Ангарой было сумеречно. Правый берег терялся во мгле, и река с одним берегом, да и то густо задымленным, казалась чужой и очень дикой. Судов не видно и не слышно было. Река будто вымерла. Только черные воро́ны, стая за стаей, летели над рекой на запад, к устью. Никогда еще Арсению не приходилось видеть такое множество ворон, озабоченно летящих невесть куда, словно им отказали в здешнем краю. И отчего-то тревожно было смотреть на кочующие вороньи стаи. И смутно было на душе…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Марьяниха, подвижная и ловкая, быстро и неутомимо прокладывала путь: то ныряла под ветки подлеска или в лаз — просвет в буреломе, то бежала по колодинам, то пробиралась среди огромных камней, обросших мохом и разукрашенных оранжевой ржавчиной.

По неопытности Геля изрядно отставала от бакенщицы, но та зря не окликала, не торопила, и временами Геле казалось, что она идет в тайгу одна, совсем одна. А ей как раз и хотелось-то побыть одной.

Тайга поразила Гелю несказанно, как только она оказалась в ее глухомани. Здесь стояло удивительное всепокоряющее безмолвие, благостный, первозданный покой. Высоченные, сочные травы таили густой сумрак, какой стоит лишь в бездонных, недвижимых омутах. Огромные кудлатые кедры высоко поднимали жилистые ветви, отягченные гроздьями шишек, и терпеливо, не шелохнувшись, ждали, когда они дозреют на солнце. Вековые гладкоствольные лиственницы высились по склонам гор, как золоченые колонны в чудесном храме, поднимая над тайгой зеленые облака хвои; заслонив собою почти все небо, они стояли совершенно неподвижно, величавые, полные солнечного света. Хотя бы заскрипело, пожаловалось на старость сухостойное дерево, где-нибудь обломилась давно отмершая ветка и прошумел отколовшийся от скалы камешек… Хотя бы пролетела с дерева на дерево белка, выпорхнул глухарь или заплакал на елке рябчик, отбившийся от своего выводка… И лишь изредка до слуха Гели долетал едва уловимый, очень мелодичный посвист, скорее всего, какой-то крохотной сопровождающей ее пичужки. Но под этот посвист, долетавший нечасто, тишина тайги становилась особенно чуткой, живой и мудрой.

Геля и не заметила, как оказалась во власти тайги. Ей надо было поспешать за Марьянихой, и она шагала осторожно, стараясь не шуршать травой, не ломать веток, не хрустеть сушняком. Она шла, всем существом своим впитывая покой тайги, с каждым шагом все более поражаясь его безграничностью и всесильностью. Она не могла насладиться этим покоем, как человек, вырвавшийся из подземелья, не может насладиться свежим воздухом, а исстрадавшийся от жажды — водой из родника. Тем временем — сама собой — постепенно утихала в ее душе тревога. Еще не успела Геля дойти до места, где вся земля под редкими деревьями по южному склону горы была покрыта густой, лаковой листвой черничника, как с нею свершилось настоящее чудо. А пока она с большим увлечением собирала ягоды, в ее душе уже полностью утвердился покой, схожий с тем, какой царил вокруг. И однажды, собравшись съесть горстку ягод, Геля поняла, что чему-то улыбается, как не улыбалась последние дни.

Из тайги Геля вернулась внутренне обновленной и несказанно признательной Арсению Морошке. Это он заставил ее пойти по ягоды. Все последнее время ничто не пугало Гелю так, как мысль, что недавняя близость Морошки к Обманке может оказаться живучей. Стараясь как-то забыться, Геля целыми днями сидела за машинкой. Она заготовила целую гору мешков из марли. Ее глаза так уставали, что вечерами она шила иногда вслепую. Но тревога так и не покидала. И вот сегодня, встретив ее на крыльце прорабской, Морошка сказал решительно:

— Хватит стучать.

— А мне скучно без дела, — возразила Геля.

— Сходи за черникой.

— Хорошо бы… — нешумно порадовалась Геля. — Так хочется варенья! Слюнки текут, как подумаю. Но с кем?

— Иди с Марьянихой, — ответил Морошка, у которого, не иначе, уже состоялся разговор с бакенщицей, матерью его маленьких подружек. — Она здешняя, места знает. Да и небоязлива.

…Корзина с черникой так оттянула руки, что Геля, едва выбравшись из таежной крепи, разом опустила ее у своих ног.

— Ой, ну и тяжесть!

— Не зарилась бы, — заметила ей с улыбкой Марьяниха.

— Очень уж варенья захотелось. Прямо страсть!

— Сластена, видать?

— Да нет, никогда сластеной не была.

Одетая во все мужское, издали похожая на подростка, Марьяниха остановилась рядом с Гелей, но корзину на землю не опустила — торопилась домой. На всякий случай спросила:

— Варить-то умеешь?

— Мама учила, — ответила Геля.

— Где же собираешься варить?

— Не знаю. Может, в камбузе.

— Никакого варенья ты там, девонька, не сваришь, — рассудила Марьяниха. — Налетят парни и все твои ягодки растащат. По горстке. Вари-ка ты в прорабской.

Геля замахала руками, отбиваясь от гнуса. Лицо у нее было открыто, а сеткой накомарника она прикрывала только уши да шею.

— Заели. Хоть реви. И крем не помогает.

— Застеснялась! — ласково пожурила ее Марьяниха.

— Да ведь накалю печь — душно будет, — попробовала оправдаться Геля. — Не уснет Арсений Иваныч.

— Черничное варится быстро. Вари!

Вся куртка Гели сзади была сплошь облеплена слепнями. Они жались один к другому, их были тысячи; издали куртка казалась сшитой из какой-то серой, чешуйчатой кожи.

— Обожди-ка, я собью, — предложила Марьяниха и, похлопотав около Гели с минуту, смахнула с нее всех слепней. — Иди! — добавила она, ободряюще хлопая девушку по спине. — Да прибегай за тазиком.

Перебирая ягоды, Геля все время думала о Морошке. Несколько дней он таскал тяжелые ящики, да еще в одиночку, и приходил вечером в прорабскую очень усталым. Но Геля, зная по себе, догадывалась, что и он, Арсений, изнуряет себя не от нужды. Он рад своей усталости. Рад, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Рад, что набрякли и смежаются веки…

Он все время стоял перед ее глазами.

Разводя огонь, Геля вспомнила, как самовольно хозяйничала без Морошки в прорабской и какое удовольствие находила в самой черной работе. Тогда он тоже все время стоял перед глазами. Геле было стыдно появляться перед ним с грязными ногами и тряпкой, а сердце замирало от радости, что он следит за нею…

И еще Геля вспомнила, разводя огонь, как она варила уху для Арсения и как Арсений, усадив ее с собой за стол, долго не мог оторвать руки от ее плеч. Ей стало радостно оттого, что так хорошо вспомнилось недавнее… Нет, невозможно расстаться с тем, что было! Невозможно! Все, что было, не могло быть прошлым, все и сейчас живет в ней, да и должно жить. Что у нее в жизни дороже того, что произошло в тот день?

Все будто повторялось вновь.

И как в тот день, Арсений появился в прорабской внезапно. Захваченная врасплох, Геля смутилась на какой-то миг, но потом, впервые после долгого перерыва, смело и ласково посмотрела в глаза Морошке.

— Вы заругаете меня, Арсений Иваныч? В избе-то душно стало.

У Гели был такой же взгляд, с каким она однажды, на глазах Морошки, встречала солнце. Это так обрадовало Арсения, что он не удержался от шутки:

— Угостишь — не заругаю.

— И вас угощу, и всех ребят, — живо пообещала Геля. — Поставлю самовар и будем пить чай с вареньем. Сегодня же, вечером…

Арсению очень приятно было видеть, что Геле нравится хлопотать у плиты, хочется принять и угостить друзей. Ему тоже невольно вспомнилось, как она встречала его, когда он вернулся из Железнова. В груди его потеплело, и он сказал:

— Теперь можно и попировать.

— Разгрузили, да? — догадалась Геля.

— Отмаялись.

Парни уже пошли топить баню. У Морошки выдался свободный часок, он мог отдохнуть и полюбоваться Гелей. Ведь последние дни он видел ее лишь урывками. Арсений опустился на пол близ порога, откинулся головой к стене и вытянул натруженные ноги чуть не до середины прихожей. Он любил отдыхать в таком положении. Посидев так совсем недолго, он мог опять идти куда угодно.

— А хорошо-то как в тайге! — заговорила Геля.

— Опять вся искусана.

— А-а, пустяки!

В небольших, но сильных руках Геля повертела перед собой, одновременно легко покачивая, таз с вареньем. Согнав пенистую накипь к центру таза и сняв ее в блюдце, она по-ребячьи, с жадностью облизала ложку и заговорила серьезно:

— А знаете, Арсений Иваныч, что я узнала?

— В тайге? — с мягкой улыбкой спросил Арсений.

— Да вы не смейтесь! — Вновь поставив таз на огонь, отошла от плиты. — Я шла и все смотрела, все смотрела… Да, так и есть. Только потом деревья падают. Потом… А вот иные люди и живут, не иначе как ползая по земле. Как слизняки.

— Бывает, — осторожно поддержал ее Арсений.

— И еще находятся мудрецы — кричат о таких слизняках: «Вы их не трожьте, они — личности!» — продолжала Геля, совсем позабыв о своем варенье. — Позорище! Личность есть личность, она не только не может ползать, но и ходить на четвереньках. Понимать бы надо…

— Они все понимают, те мудрецы. — Арсений догадывался, чем вызваны рассуждения Гели, его радовал ее порыв высказать их с присущими ей прямотой и резкостью. — И все-таки вопят, шаманят. И думаешь, из жалости к тем слизнякам? Да они сами их презирают не меньше, чем мы с тобой! Но им хочется, видишь ли, прослыть гуманистами, каких свет еще не видывал, борцами за всеобщее человеколюбие и сказочное царство вольности. А дай тем мудрецам волю — они возьмут две и тут же позабудут все свои красивые слова. Хотя, если рассудить, какая в них красота? Кого они могут обмануть? Они вроде обтрепанных мушек у плохого рыбака: ни один харьюз не схватит.

— Мелкота, та еще сдуру хватает, — сказала Геля, как заправская рыбачка. — Ей лишь бы что-нибудь порхало над водой.

— Помешай, — напомнил ей Морошка, усмотрев, что закипевшее варенье поднялось до краев таза, и, потянув его запах всей грудью, похвалил: — Запашисто!

— Отпробуйте, — радостно предложила Геля.

— Ужо, за самоваром…

Вновь отойдя от плиты, Геля продолжала свою мысль:

— И вообще, Арсений Иваныч, я считаю, у природы многому учиться надо… — Она застеснялась, боясь быть неправильно понятой. — Верно ведь, а? В ней все естественно, разумно… А какая в ней тишина!

— За сердце берет?

— Как музыка.

Арсений улыбнулся ей устало и благодарно.

— Вы счастливый человек, Арсений Иваныч, — продолжала Геля, видя, что ее откровение приятно Морошке. — Вы здесь выросли. Вы с детства все знаете.

— Где там все, хотя на обучении у природы я на самом деле с малолетства, — ответил Арсений. — У нее надо обучаться всю жизнь. Дружба с нею не хуже дружбы с умным человеком. Она и накажет, если заслужил, и обласкает, и развеселит, и пошепчет что-нибудь занятное на ухо…

Он внезапно замолчал и, нахмурясь, склонился к двери.

— У бани шумят, — сказал он, поднимаясь с пола. — Опять какая-то заваруха.

II

Баня ютилась на берегу Медвежьей. Поблизости от нее, сторожко наблюдая за тем, как хрустальные струи речки мечутся меж темных валунов, вырываясь к Ангаре, высился одинокий кедр. На просторе он нарастил так много сучьев и раскинул их так широко, что в его густейшей кроне даже в знойные полдни держался особый, мягкий мрак, какой держится лишь в таежном подлеске. Оттого, что стоял он одиноко и гордо, весь в бобровом меху хвои, он был самым приметным деревом на здешнем побережье.

В это лето, будто напоказ всей тайге, он был сплошь увешан огромными шишками. Они вспыхивали на солнце капельками свежей золотистой смолки. Многие восторгались его могучестью, красотой и плодовитостью:

— Чемпион! Ну и мускулатура!

— Подыми-ка столь…

Когда баня уже дотапливалась, сюда явился Игорь Мерцалов со своими приятелями. Во время разгрузки баржи они не показывались и близко у запретной зоны. Отделились от общего котла, чтобы не встречаться с бригадой за одним столом. Питались всухомятку, чаще всего консервами, какими снабжал их в избытке Борис Белявский: он ежедневно ходил по ближним прибрежным поселкам, добывая продукты для прорабства. День-деньской дулись в карты. Рабочие, бывало, заговаривали с Морошкой о том, что не мешало бы прогнать их с Буйной. «Надо бы… — охотно соглашался Морошка. — А как без них? Начнем рвать — в бригаде рук не хватит. Откуда взять? Других не пришлют». Мерцалов и его приятели пришли с бельишком в свертках из газет.

— Чистота — залог здоровья, — заговорил Мерцалов, весьма приветливо кивая рабочим, стоявшим у бани. — Пррравильно рассуждаю, а?

Ему ответили не сразу, с неохотой:

— Еще бы! Ты философ…

— И какая память на лозунги!

— Не надо комплиментов! — поспешил перебить их Мерцалов, естественно не находя ничего хорошего в таких оценках своей личности, а лишь одно лукавство.

— И тут на даровщину! — выйдя из предбанника, пожалуй, скорее с удивлением, чем в сердцах, подивился Сергей Кисляев. — У вас было много свободного времени. Могли мыться каждый день.

— Часто тоже вредно. Для кожи.

— И как только узнали!

— Почуяли дымок.

— На готовое у вас верхнее чутье, как у хороших гончих, — сказал Кисляев. — Только зачем вам мыться? За картами не пропотеешь…

— Много ты понимаешь, — ответил Мерцалов и даже хохотнул пренебрежительно. — Когда карта не идет, тут такие нервные затраты, так прошибает…

— Сочувствую, но в последнюю очередь…

— Эгоисты вы!

И все-таки он, очевидно, не терял надежды побаловаться первым парко́м. Одним глазом подал знак приятелям следовать за собой: дескать, пока отступим, нельзя лезть напролом, а там добьемся своего. Они отошли в сторону от бани, где валялись чурбаки и колотые дрова. Уселись там, закурили: приготовились к длительной осаде.

Вскоре Кисляев, поручив солдатам Зубкову и Гурьеву прибраться в бане, вышел на волю и, подойдя к настырным чужеспинникам, заговорил:

— Все сидите?

— Мечтаем о братстве и равенстве, — ответил Мерцалов.

— Зря мечтаете, — отрезал Кисляев. — С такими, как вы, никогда у нас ни братства, ни равенства не будет.

Сергей Кисляев отправился к брандвахте — созывать рабочих в баню. Хлопоча с истовой солдатской старательностью, Зубков и Гурьев не сразу расслышали глуховатые удары топора. Потом донесло треск и слабый шум. Солдаты выскочили из бани и обомлели: под кедром валялись два сука, Зеленцов и Бабухин обдирали с них шишки, а Мерцалов тюкал топором в гущине изувеченной кроны.

Увидев солдат, идущих к кедру напористым шагом, подтянуто, строго, Бабухин и Зеленцов подхватили тяжелые сучья и поволокли их прочь…

Солдаты остановились под кедром. Белокурый, широкогрудый Иван Зубков по привычке, как всегда перед серьезным разговором, поправил на себе ремень, выкрикнул:

— Товарищ Мерцалов! — От возмущения и растерянности его щекастое лицо с небольшими усами залилось темным румянцем. — Что вы делаете? Вы же портите дерево!

— У него вон их сколь, сучьев-то, — ответил Мерцалов.

— Слезай сейчас же, паразит, слышишь? — закричал Виталий Гурьев, парень всегда с огоньком наготове, чернявый, быстрый на слово и дело. — А не слезешь, я тебя ссажу, слышишь?

Угроза только рассмешила Мерцалова. Он прогоготал с кедра во всю грудь и несколько раз сильно ударил топором. Раздался треск, и большой, разлапистый сук, скользя по кроне, полетел на землю.

— Ох, парази-ит! — застонал Гурьев. — Ну, держись!

Он схватил камень, каких валялось повсюду немало, и, прицелясь, запустил его в то место кроны, где виднелась заморская куртка.

— Ваня, помогай!

Мерцалов поспешил спрятаться за стволом кедра и закричал своим приятелям, прося защиты. Но те, разбухшие от шишек, набитых по карманам и за пазухи, молча бросились наутек…

— Заходи с тыла! — скомандовал Гурьев своему другу. — И бей, пока не свалится! Действуй!

Спасаясь от камней, Мерцалов взбирался все выше и выше с обезьяньей ловкостью. Два раза он принимался орать, стараясь напугать солдат и выиграть время для передышки. Это ему удавалось, и вскоре он оказался так высоко, что Гурьев и Зубков уже не могли достать его камнями. Поняв, что он оказался в зоне безопасности, Мерцалов оглядел верхний слой кедровой кроны и крикнул вниз:

— Вот где шишки-то! — и снова начал тюкать топором.

— Ваня, крой за ружьем, — сказал Гурьев. — Да возьми патронташ. Я его, паразита, бекасинником, как рябчика, пусть выковыривает потом!

Но в это время из-под ангарского берега показались Кисляев, Чернолихов, Уваров, Подлужный… Увидев, как с вершины кедра, надломясь с треском, полетел к земле разлапистый сук, увешанный шишками, они кинулись вперед бегом.

…Едва миновав избушки бакенщиков, Арсений увидел с тропы, что под любимым великаном близ Медвежьей мечется толпа. От одного взгляда на крону кедра в ноги Арсению вдруг вступила странная слабость, куда хуже той, какая случается от долгой ходьбы, и он против своей воли сбавил шаг. Да так и тащился дальше, как бывает после трудной охоты.

Он подошел к толпе в то время, когда Мерцалов, зная, что он для нее недосягаем, давал ей настоящую отповедь:

— Налетели, подняли гвалт! Подумаешь, эстеты! — орал он во все горло. — Дерево им жалко! Да их тысячами валят — и никто не охает! У-у, поганые рожи! Смотреть на вас противно. А ну, ррразойдись, а то я всю вершину срублю!

— Придется ссадить, — сказал Кисляев.

Он сдернул сапоги. Не ожидая команды, Гриша Чернолихов, крепко расставив ноги, прижался к комлю кедра правым плечом. Еще минута — и Сергей Кисляев, вскочив ни загривок своему другу, ухватился за нижний сук.

— Лезь, лезь! — увидев его, крикнул Мерцалов. — Я тебя тут разок обухом по башке…

Рабочие заволновались, зашумели:

— А что? С него хватит…

— Обожди, Сергей, обмозгуем…

Сергей чуточку замешкался, но, кажется, только для того, чтобы встретиться взглядом с Морошкой. Тот приказал твердо, строго, смело, несомненно сознавая всю ответственность, какую берет на себя, и с верой в Кисляева:

— Лезь!

Ловко перебираясь с сука на сук, Сергей Кисляев быстро поднимался к вершине кедра. Мерцалов не двигался с места и все твердил:

— Лезь, лезь…

Оказывается, на первый случай Мерцалов решил защищаться ногами, благо они у него были голенасты, как у сохатого. Он дрыгал то одной, то другой ножищей, стараясь ударить своего преследователя в лицо. Но Кисляев, увертываясь, ловко хватаясь руками за сучья, подбирался все ближе и ближе. Тогда Мерцалов, изловчась, приноровился было размозжить пяткой пальцы Кисляева. Но Кисляев успел разгадать коварный замысел. Он вовремя отдернул руку, а потом ухватился за штанину Мерцалова:

— Брось топор!

— Не дергай, гад, а то я его сейчас уроню, — пригрозил Мерцалов. — Тебе на темечко.

Ему тоже нельзя было отказать в ловкости и сообразительности. Огрызаясь, он между тем внезапно размахнулся и ударил обухом топора по суку, за который Кисляев в эту минуту держался одной лишь левой рукой. От удара руку сильно осушило. Боясь упасть, Кисляев выпустил штанину Мерцалова. Тот немедленно рванулся вверх и, забравшись под самую вершину кедра, где сучья были уже тонкими, опять начал тюкать.

В толпе догадались:

— Надрубает сучья, подлец!

— Оборона…

— Сергей, осторожнее!

Но Кисляев ответил спокойно:

— Ничего! Ему уже некуда больше лезть.

Что происходило затем в густой вершине высоченного кедра, нельзя было разглядеть с земли. Там случилась, должно быть, настоящая схватка: встряхивались ветви, стучали шишки. И вдруг Мерцалов завыл на всю Буйную…

— Берегись! — крикнул Кисляев и бросил топор на землю.

Сергей слез, взглянул на друзей, улыбнулся им без большой охоты, дескать, не судите строго да не судимы будете: защищать красоту можно только силой, а иначе конец ей, той красоте… Сел на землю, собираясь обуться, но увидел и поднял кедровую шишку, поколупал ее ногтем, попробовал орешек:

— Еще не дозрели.

У Сергея спросили:

— А он чего ж там?

— Сейчас он не слезет, — ответил Кисляев. — Уйдем в баню, тогда…

III

Сильный запах черничного варенья весь вечер стоял вокруг прорабской. Поднявшись вслед за Морошкой на обрыв, рабочие, дивясь, даже замешкались:

— Стой, ребята, что такое?

— Да варенье же!

— Ух, си-ила!

В прихожей прорабской, на столе, покрытом новенькой клеенкой, при свете лампы блистал желтой медью начищенный самовар. Он вызвал шумный восторг у гостей. Всем им, выросшим в деревне, вспомнились родные крестьянские дома, семейные чаепития, детство… Но тут же раздался дружный хохот: в зеркальной глади самовара парни увидели собственные, посвежевшие после бани, но причудливо искаженные лица. У одного лицо было вытянуто, у другого, наоборот, раздуто, как от водянки, у третьего — с низким, обезьяньим лбом…

Перед самоваром началась толкотня.

— Вася, это ты! Умо-орушка!

— Ой, и рожа, как у хряка!

— А у тебя? Не видишь? Себя не признаешь?

Геля едва усадила раздурачившихся ребят за стол, но и тогда то один из них, то другой указывал пальцем на какую-нибудь рожицу, отраженную в самоваре, и покатывался со смеху, а его дружно поддерживало все застолье.

— А я один с ним управлюсь, — заговорил Вася Подлужный, указывая глазами на самовар. — Мы, кашинские, все водохлебы. Мой отец, бывало, как засядет после бани…

— Неужели одолеешь? — усомнился Уваров, возможно, лишь по привычке ко всему относиться с некоторой недоверчивостью.

— Запросто, — небрежно ответил Подлужный.

— Поспорим?

— Давай. А на что?

— На что хошь.

Не раздумывая, Подлужный поймал руку Уварова.

— Кто разнимет?

— А ну тебя к дьяволу! — отстранил его Кисляев. — Ты и на самом деле выдуешь весь самовар, да и варенье зачистишь, а мы?

Геля радовалась настроению гостей и, чувствуя себя настоящей хозяйкой, с удовольствием и важностью разливала чай. Когда же ее варенье было отпробовано и отмечено восторженной похвалой, Геля почувствовала себя совершенно счастливой оттого, что доставила маленькую радость друзьям, вероятно позабывшим даже и вкус домашнего чая из самовара. В последние дни Геля была замкнутой и вся исстрадалась в одиночестве. Теперь же ее душа открыто потянулась к людям. Вышло так, словно гости, появившись в прорабской в отличном настроении, усталые, но довольные своей работой, помогли ей сбросить с себя тяжкие путы. Она вдруг почувствовала себя смелой и даже отчаянной. Она смеялась вместе со всеми, звонко, от души, а иногда, встречаясь взглядом с Морошкой, смеялась только с ним одним, не боясь, что это будет кем-то замечено.

Едва успели опорожнить по первой чашке, Сергей Кисляев легонько тронул локтем прораба:

— Какие планы на завтра?

— Отдохнем, — ответил Морошка. — Сходим в Погорюй.

— Ага, вот это дело! — обрадовался Подлужный.

— Не планируй: в магазине пусто.

— Тогда бражки раздобудем.

— Отставить разговорчики! — одернул его Кисляев, как всегда, с откровенно напускной серьезностью, но и не совсем ради шутки. — Пока не доделаем прорезь — никаких гулянок. Выбрось из головы. Забудь.

— И зачем ты демобилизовался? — спросил его Уваров, не желая отказать себе в удовольствии лишний разок поддеть своего однополчанина. — Оставался бы на сверхсрочной и командовал бы целым отделением.

— Хотел остаться, да раздумал.

— Напрасно. Загубил талант.

— Вас пожалел. Пропадете без меня.

— Да, теперь я вижу, ошиблись мы, — заключил Уваров. — Зря тебя в секретари избрали.

— А я говорил! — получив поддержку, подхватил Подлужный. — Как выбрали его секретарем, так и заглохла вся комсомольская работа. Ни одного собрания за месяц. Соберемся на десять минут, не успеем разговориться — и уже команда: разойдись! Гнать его…

— Ишь ты, заскучал без собраний, — с наслаждением посмеялся Кисляев. — Что ж, можно собрать. Есть один вопрос…

— Какой же?

— Выговорок тебе влепить надо.

— За что?

— За длинный язык.

— Согласен, давай, — ответил Вася добродушно, не дожидаясь, когда за столом подзатихнет смех. — А заодно и тебе влепим.

— А мне за что?

— За длинные руки.

Все недоуменно уставились на Подлужного.

— Ты что с человеком сделал, а? — Вася торопился использовать застольное затишье и поскорее доконать Кисляева. — Подхожу я к бане, а он, бедняга, слезает с кедра. Слез да на карачках кое-как в кусты. Ты как его изувечил там, на кедре-то? Может, ему теперь на пенсию?

Долго, мучительно долго помирало со смеху все застолье. Кисляев даже слегка разобиделся на своих друзей, невольно принявших сторону Подлужного. Когда же все отдышались, он попенял вполне серьезно:

— Нашел, кого жалеть!

— Себялюб, он тоже человек, — подкосил его Подлужный.

— Все еще жалко?

— До слез.

— Попроведывал бы, обласкал…

— А он еще в тайге.

И тут опять, как случалось среди друзей Морошки нередко, сам собой возник разговор о людях, ищущих легкой и какой-то особой, своевольной жизни.

— И ведь понимают же, что жить можно только среди людей, — сказал Сергей Кисляев. — А вот поди ж ты, все рвутся за околицу, на отшиб. У нас, дескать, особые взгляды и вкусы.

— Расплодилось же их! — воскликнул Виталий Гурьев.

— Почему расплодилось? — возразил, весь розовея, Гриша Чернолихов. — Таких всегда хватало.

Обычно немногословный, стеснительный, Гриша Чернолихов довольствовался тем, что коротко поддерживал своего дружка Кисляева, с которым они были из одной орловской деревни. Но когда начинался серьезный разговор, Гриша Чернолихов, известный в прорабстве книгочей, мог даже и поспорить, особенно с задиристым, ядовитым Уваровым, главным спорщиком в бригаде.

— На таких весь старый мир держался, — продолжал Чернолихов, с трудом преодолевая свое прямо-таки девичье волнение. — Живи для себя — вот их закон. А теперь законы другие… Вот они и бесятся, и бунтуют, и дают нам бой.

— И частенько не без успеха, — добавил Кисляев.

— И все гудят, все гудят… — Голос Гриши, вначале слегка позванивающий от волнения, постепенно начинал крепчать. — Очень любят погудеть о свободе личности. Но из них-то, как известно, и выходят самые лютые душители свободы. Ну как же не держать таких в уздечке? Они не только себе портят жизнь. Они другим мешают жить.

— Погоди-ка! — вмешался тут Уваров, давно жаждавший по какому-нибудь случаю затеять перепалку с Гришей, и не потому, что расходился с ним во многом, а так, от любознательности. — Насчет уздечки я согласен. Крикунов как-то одергивать надо. Но одергивают-то не только их, а заодно и меня?

— А ты это чувствуешь? — участливо осведомился Гриша.

— Я не толстогубый.

— Видать тебя, чувствительный… — усмехнулся Гриша. — Ты вот раскаиваешься, что остался с нами, и все рвешься отсюда. И даже злишься, что остался здесь. Вот и получается, что ты больше всего думаешь о себе. Так кто же ты, а?

— А про себя что скажешь? — спросил Уваров.

— Все мы пока не святые, да еще с придурью, — не замедлив, ответил Гриша. — А раз так — разумные ограничения для нас не вредны. И они совсем не мешают жить.

— Значит, ты считаешь, настанет время, когда каждый человек будет думать только о других, а о себе — никогда?

— Это уже самоотречение. Его не будет.

— И не может быть! — воскликнул Уваров, вытягиваясь над столом и щуря монгольские глаза. — У каждого — свой характер, свои ин-ди-видуальные черты. Как их вытравлять? Природа не позволит. И не зря человек всегда много думал о себе. Да так и будет думать.

— И думай! — ответил Гриша. — Но не больше, чем о других. И не всегда прежде всего о себе. В этом вся суть.

В этот момент входная дверь открылась, и все, оглянувшись, увидели за порогом Бориса Белявского.

В те дни, когда шла разгрузка баржи, Арсений Морошка появлялся в прорабской лишь поздно вечером. Только заслышав его шаги, Геля отрывалась от машинки. Арсений провожал ее спокойным, задумчивым взглядом, ничем не напоминая ей о том, что она не сдержала своего слова.

На брандвахте Гелю всегда поджидал Белявский. Он, как часовой, торчал у дверей ее каюты. Его бесило, что Геля так долго задерживается в прорабской, но, всячески охлаждая свой пыл, он старался быть мирным и ласковым. Его здорово обнадеживало, что Геля отказалась от своей мысли перейти в прорабскую, о чем ему было известно и от Обманки и от Сысоевны.

Всякий раз, встречаясь с Белявским, Геля повторяла ему одно и то же: «Уезжай! Слышишь?» И немедленно скрывалась в каюте. Но вчера она задержалась у двери и заговорила с особенной резкостью:

— Что ты все ловишь меня? Что ты все ждешь от меня? Я тебе все сказала. Скройся с глаз! Надоело!

— Один я не уеду, — сказал Белявский.

— Уе-едешь!

— Я знаю, что у тебя на уме, — не выдержав, заговорил Белявский сквозь зубы. — Но этому не бывать. Так и знай.

— Что захочу, то и будет!

— Не будет!

Встретясь теперь со взглядом Белявского, Геля замерла в тревожном ожидании. Она поняла, что после вчерашнего разговора Белявский уже не в состоянии спокойно дожидаться ее появления на брандвахте. Может быть, он даже решил, что и не дождется ее нынче, а потому и отправился в прорабскую. К тому же Белявский, вероятно, считал, что, встретясь с Гелей не наедине, как прежде, а на людях, он убедительнее всего заявит ей о своих чувствах, о своих серьезных намерениях, и это основательно смутит не только Гелю, но и ее друзей.

Увидев Белявского, притихли в недоумении и гости Гели. Но Белявскому было лишь на руку их замешательство. Стараясь не упустить удачный момент, не надеясь на приглашение, он быстро присел на порог.

— Ко мне? — спросил его Арсений Морошка суховато, определенно догадываясь, что явился он к одной Геле, и гадая, к чему приведет его внезапное посещение. — Говори. Я слушаю.

— Я не к тебе, я к жене, — ответил Белявский и строго поджал губы; именно эти слова ему и хотелось сказать, когда он явится в прорабскую, сказать перед всеми парнями, в совершенно трезвом виде и с подобающей случаю серьезностью.

Геля поняла: так и есть, он задумал смутить ее перед людьми. Опять он осмеливался попирать ее волю. Опять… Вся побледнев от того особого спокойствия, какое всегда являлось предвестником ее бунта, Геля не спеша поставила блюдце на стол и, криво усмехаясь, выговорила раздельно:

— Не было и нет у тебя жены!

— Была и есть, — упрямо возразил Белявский.

— А какая я тебе жена? — возмутилась Геля и, поднявшись у стола, продолжала уже с горячностью: — А ну, расскажи-ка о нашей жизни! Расскажи! Да только всю правду! Ничего не скрывай! Все, как было…

— Геля, остынь, — пугаясь ее намека и вызова, мягко попросил Белявский и, словно извиняясь за Гелю, пояснил взрывникам: — Вспыльчива, просто беда. Все тихая, а как вспылит…

— Перестань!

Все вспомнилось Геле в эти секунды: и ее бездумное увлечение Белявским, и разрыв с ним, и ужас тех дней и ночей на Буйной, когда он добивался встречи с нею и, подкарауливая ее, бродил вокруг прорабской… Нет, всему есть предел! Выдался, вероятно, самый подходящий случай разделаться с ним одним ударом. Если он решил использовать известные преимущества встречи на людях, то и она не упустит такую возможность!

— Какой же ты мне муж? — выкрикнула Геля, радуясь своей решимости и горячности. — У меня не было и нет мужа! Мой будущий муж — вон он, сидит за столом и чай с вареньем пьет! Гляди, любуйся!

Лицо Белявского дрогнуло и мгновенно сделалось серым, вроде каменной плиты у Ангары. Он медленно оглядел всех гостей. Глаза его светились, как в сумерках у филина. Кажется, ему хотелось закричать во всю грудь, но он едва разжал почерневшие, подрагивающие губы:

— Это который же?

— Не притворяйся, ты знаешь! — крикнула Геля в ответ. — Ты как его зовешь? Лобастым? Вот он и есть!

Минуту назад, когда Геля указала на него, Арсений едва удержал в руках блюдце. Затем, поспешив, обжегся чаем и теперь смущенно растирал грудь ладонью. А все парни, с улыбочками следившие за Гелей, сделались серьезными и отставили свои чашки.

— Геля, это правда? — спросил Кисляев.

— А какие тут шутки? — ответила Геля. — Думаете, я зря пригласила вас в гости? Поздравляйте!

— Вот завелась! С полоборота! — Голос Бориса Белявского начал прерываться дрожью. — Теперь не удержишь, чего угодно наговорит! И на себя и на меня… — Несомненно, он боялся разоблачения и еще раз, через силу, попросил, стараясь подчеркнуть свою близость к Геле: — Утихни ты, Геля, постыдись. Чего ты набиваешься к нему в жены? У него здесь все бабы до одной — жены. Может, одна только Сысоевна…

— Перестань! — опять одернула его Геля. — Слышишь? Или ты на ухо туговат? Что я тебе тогда сказала на реке? Я ведь сказала, что люблю его. Так чего же тебе еще надо? Что тебе осталось делать здесь? Или хочешь погулять на моей свадьбе? Оставайся, погуляй!

— Пригласила! — с трудом выдохнул Белявский, пронзая Гелю злобным взглядом. — Когда же свадьба?

— Через неделю. Уедешь или будешь ждать?

Не отвечая, Белявский медленно поднялся с порога. Ревность душила его так, что он порывисто дышал всей грудью, слегка ощеривая зубы.

— Здорово она тебя разжаловала, — подколол его разомлевший от чая Вася Подлужный. — Так и сорвала погоны.

За столом раздался взрыв хохота.

Такой хохот над собой Борис Белявский слышал в поселке у порога, когда лежал связанным в темной комнатенке. Но там все мерещилось, а здесь было наяву. Он не помнил, что выкрикнул на прощание, выбегая за дверь прорабской, и не помнил, как оказался в своей каюте.

IV

Геля не могла понять, отчего она пробудилась так внезапно, и потому попыталась восстановить в памяти все события вечера. Она вспомнила, как сказала Арсению Морошке, когда они остались одни: «Я боюсь идти туда. Он будет ждать». — «А ты не ходи, — рассудил Арсений очень просто. — У тебя и здесь есть место». Он не воспользовался случаем, чтобы напомнить ей о том, что она сказала при гостях, а взял да и принес ее вещички с брандвахты. Ей стало стыдно за то, как она держалась на людях, и она спросила: «Я дурочка, да?» — «Отдыхай, — ответил ей Арсений, стараясь успокоить ее взглядом. — Ты устала. Спокойной ночи. Завтра в деревню…» Она отчего-то странно задумалась, легла в постель да вскоре незаметно и уснула. И вот теперь Геле показалось, что ее разбудило именно то неясное чувство, какое заставило ее задуматься, когда Арсений заговорил о поездке в деревню. Но что же это за странное чувство? Почему оно так навязчиво и нетерпеливо? Геля терялась в догадках, а тут еще этот запах варенья: оно остуживалось в незакрытом тазике на столе в прихожей. Геле хотелось вскочить и, пользуясь тем, что наработавшийся за день Морошка, вероятно, крепко спит, навалиться на тазик с большой ложкой и наконец-то насладиться вареньем досыта.

В прорабской — хоть глаз коли: луна еще не взошла. Геля осторожно спустила ноги с кровати, сняла со стула халатик и, уже надевая его, услышала чей-то мягкий топот на крыльце. «Так он вовсе и не спит, — подумала она о Морошке. — Должно быть, посты у склада проверял…» Но тут же она вздрогнула и схватилась за грудь: кто-то рядом с крыльцом царапал когтями бревна.

— Арсений Иваныч, вы спите? — позвала она негромко.

— Не шуми, я встаю, — отозвался Арсений.

Бесшумно выскользнув за дверь своей комнатушки, Геля тотчас оказалась под широкой, грубоватой, но теплой ладонью Морошки. Осторожно привлекая ее к себе, он спросил шепотом:

— Испугалась?

— А кто там?

— Косолапый, — ответил Арсений. — Тоже пришел твоего варенья отпробовать. Учуял, варнак. Лаз ищет.

Пора бы что-то и предпринять, но у Морошки, как он ни заставлял себя, так и не хватало сил оторваться от Гели.

— Сейчас я его шугану.

— Не ходите, — попросила Геля испуганно.

— Прогнать же надо.

— А вдруг он…

У Морошки все дрогнуло в груди, и он, внезапно осмелев, одной рукой прижал Гелю к себе, а другой стал трогать ее кудряшки надо лбом.

— Не бойся…

И только когда почувствовал, что руки начинают вздрагивать, отпустил Гелю, снял со стены и осторожно зарядил ружье.

Дверь он отбросил резко, на тот случай, если медведь успел вновь забраться на крыльцо. Но косолапого гостя не оказалось ни на крыльце, ни около избы. Как ни одурел он от запаха варенья, а все же учуял поднявшихся в избе людей и вовремя подался прочь. В двадцати шагах от избы, в низинке, заросшей черемушником, послышался треск сухой валежины. «Вон где ты!» — понял Арсений. Но стрелять наугад ему не хотелось: зачем зря булгачить народ? К тому же у Морошки все еще подрагивали руки мелкой, но неуемной дрожью. Не для того чтобы припугнуть медведя, а, скорее, чтобы унять эту непривычную дрожь, Арсений Морошка, взяв ружье под мышку, гулко захлопал в ладоши. С перепуга медведь коротко рявкнул и дал стрекача. Эхо от хлопков в ладоши прокатилось и смолкло, а со склона горы все еще доносился треск валежин.

Тем временем Геля, не зажигая огня, перенесла тазик с вареньем в свою комнатушку и поставила его на табурет у окна. Она верно рассудила, что так спокойнее будет: окно-то со стороны реки, а не тайги. Геля успела даже отпробовать варенья и, определив, что оно достаточно остыло, прикрыла его газетой. В этих хлопотах ее испуг совсем прошел, и ей стало, пожалуй, почти весело оттого, что произошло такое забавное происшествие, какое может случиться лишь в глухой тайге. А когда Арсений вернулся в прорабскую, она выбежала к нему навстречу и заговорила с живостью:

— Почему же не стреляли, Арсений Иваныч?

— Удрал, — ответил Морошка, вешая ружье на место.

— Неужели и правда, он учуял варенье?

И Геля засмеялась, но, кажется, совсем не оттого, что ей казался смешным случай с медведем, захотевшим полакомиться ее вареньем…

Не засмейся Геля таким смехом, чем-то похожим на журчанье в ночной тиши таежной речки на перекате, Арсений Морошка, не на шутку смущенный своим волнением, сейчас же и скрылся бы в своей комнатушке. А тут он будто остолбенел, и ему показалось, что он, стоя, идет на катере против волны. Прошло несколько тягостных секунд замешательства, и Морошка, поняв, что иначе ему не жить, выбросил вперед дрожащие руки, поймал в темноте Гелю и заговорил, горячо дыша:

— Медведь, да не учует? Что ты!

— А он еще придет?

— Разохотился, так и заявится.

— Смешно — медведи в гости ходят!

А их сердца, не считаясь с пустой болтовней, вели в эти секунды свой разговор…

И вдруг Геля опять рассмеялась, тихонько, радостно, и впервые ласково дотронулась до груди Арсения. Совсем ошалев от ее смеха и ласки, Морошка приподнял босоногую Гелю так, что она едва касалась пола, и почти выкрикнул ей в лицо:

— А я ведь думал, тебя и нет на свете!

Захлебываясь от счастливых слез, Геля прижалась головой к его груди, прошептала:

— Если бы я знала, если бы знала…

Над горами поднялась луна. Плесо Ангары вспыхнуло в кромешной тьме, как огромное серебряное блюдо, и с берега на берег пролегла непривычная для тайги, прямая, искристая тропа. Плесо отражало так много света, что небосвод мгновенно посветлел и поблекли звезды. А в комнатушке Гели, хотя и при занавешенном окне, вспыхнули стальные детали рации и ожил букет.

Как и над всей Буйной, светло было и в душе Гели. Какой тут сон! Гелю не покидало удивительное, прежде незнакомое ей ощущение необычайной легкости во всем теле и окрыленности. Ей всерьез казалось, что она сейчас может пробежать босиком через всю Ангару по лунной тропе, а то и пронестись, распростерши руки, над спящей тайгой, как летала частенько в детские годы во сне. И ощущение этой необычайной, просто сказочной легкости соединялось с полнейшим бездумьем. Удивляясь, Геля все пробовала заставить себя задуматься о чем-либо, да все напрасно. Не думалось, да и только! Перед мысленным взором Гели лишь изредка вспыхивали какие-то неясные картины из ее жизни, но именно вспыхивали, как при свете молнии, и моментально гасли. Вот так и не думалось, и ничто как следует не вспоминалось, а Геля между тем чувствовала, что живет такой насыщенной и одухотворенной жизнью, какой не жила никогда прежде. Все ее существо нежилось и растворялось в счастье, а оно было неиссякаемым, как Ангара.

В комнатушке потемнело, словно внезапно погасла луна. Геля глянула на оконце. Почти все оно было заслонено снаружи чем-то подвижным, лишь в его верхней части оставались, да и то меняясь в размерах, небольшие просветы.

С замирающим сердцем Геля кинулась к перегородке:

— Арсений Иваныч, он опять пришел! Окно обнюхивает.

— Слышу, лежи тихо, — отозвался Морошка.

Зарядив ружье, он бесшумно вышел на крыльцо. Но бесшумно обойти избу, даже босому, невозможно было: под ногами, как ни осторожничай, шуршат и скрипят камни. Оставалась надежда лишь на то, что медведю, раз он так разохотился на варенье, изменит осторожность. И потому Арсений, слегка выставляя вперед стволы, выглядывал из-за угла избы с уверенностью, что уложит медведя на месте, в крайнем случае не даст ему уйти далеко — и тем славно позабавит Гелю.

Но у окна уже никого не было. «Опять ушел, варнак!» — подосадовал на сей раз Морошка и, присев на корточки, при ярком лунном свете пригляделся к кустарничку у обрыва. Минута мертвого покоя, но вот легонько качнулась вершинка березки, блеснув потревоженной листвой, и Морошка, торопясь, вскинул ружье…

Когда прокатился грохот выстрела, медведь стремглав, топоча, ломая кусты, бросился по-над обрывом и, по всей вероятности, скатился в овражек, по которому с ближней горы сходят вешние воды. «Разве наугад попадешь! — сказал себе Арсений. — Зря стрелял. Только нашумел. Люди поднимутся».

И верно, едва Морошка выбросил гильзу из ружья, от изб бакенщиков послышался голос бригадира поста Емельяна Горяева:

— Ты кого там, прораб?

— Да тут… медведь шатается, — не сразу, с неохотой ответил Арсений. — Спи, дядя Емельян!

Но Горяев все же направился к Морошке, и тому ничего не оставалось, как обождать бригадира. Подойдя, Горяев заговорил сонно, почесывая шею:

— У меня собака под крыльцом завизжала, а потом слышу — ты его гоняешь тут… — Его одолевала зевота. — А неплохо бы отведать свежатины.

— Худо ли, — невесело согласился Морошка.

— Поглядеть бы надо, — посоветовал Горяев. — Может, подранил, а? Слыхать, ты ловко бьешь.

— Ушел. Наугад палил.

— Всяко бывает.

Той минутой рядом оказалась и Геля.

— У меня фонарик, — сказала она. — Пойдемте.

Арсений не мог прекословить Геле, хотя и был убежден, что хлопоты напрасны. Освещая путь фонариком, он повел Горяева и Гелю через кустарник у обрыва. За кустарничком была небольшая полянка, а там и овражек, заваленный камнями и заросший березнячком да густой травой.

— Ушел, — сказал Арсений, останавливаясь перед овражком.

— А неплохо бы… — опять пожалел Горяев.

И тут все трое услыхали стон, доносившийся из овражка, и все, леденея, поняли: стонал человек, а не зверь. Ухватившись обеими руками за Морошку, Геля в ужасе прошептала:

— Да это же он!

Бориса Белявского они нашли почти в самой теклине овражка, среди камней…

Пуля Морошки, к счастью, миновала Белявского, но, скатываясь в овраг, он не то вывихнул, не то сломал правую ногу в бедре и ободрал лицо о камни и ветки. Всем хватило хлопот, пока его сносили на берег. Отправляли его в Железново, едва рассвело, в лодке, уложив на матрасы.

Безвинность Морошки для всех, да и для самого Белявского была очевидной. И все-таки моторист поглядывал на прораба зверем, а на всех других, хлопотавших около него, покрикивал, не скрывая своей озлобленности. Когда взрывники принесли к лодке его вещи, он возмутился:

— Зачем? Кто вас просил?

Саша Дервоед возразил:

— А если не вернешься?

— Я? Не вернусь?

— Ну, а если нога сломана?

— Отрежут — на одной вернусь.

— Кому ты нужен, да еще на одной-то?

Борис Белявский страдальчески прикрыл дрожащие веки и спросил:

— Где она? Позовите.

— Не пойдет она…

— Пойдет!

К удивлению всех, Геля пришла и молча остановилась перед лодкой. Вглядевшись в ее лицо, Белявский вдруг застонал и отвернулся к реке.

— Прощай.

А когда Геля ушла, он сказал Саше Дервоеду, который должен был доставить его в Железново:

— Клади вещи.

V

Деревню Погорюй основали на высоком откосе, в излучине Ангары, люди из отважного племени землепроходцев, но не иначе как по великой нужде. Да и хлебнули здесь, знать, горя горького полной чашей, раз окрестили так свое поселение. Обживались погорюйцы очень медленно, топором да лопатой отвоевывая у тайги пядь за пядью. Хлебопашеством занимались в редкость, а больше бурлачили, поднимали купеческие суда через пороги и шиверы, очищали речное дно от камней, добывали красную рыбу да промышляли пушного зверя, каким издавна славится здешняя тайга. Многие годы деревня не значилась на картах Сибири, но все же настало время, и о ней заговорили даже в самом Петербурге. Сказывают, не раз вспоминал о ней царь-государь, когда бывал во гневе. «В Погорюй!» — кричал он, отправляя разных вольнодумцев и смутьянов на вечное поселение.

Перед войной деревня стала одной из приметных на Ангаре. Здешний колхоз имел крепкое, прибыльное хозяйство, вдоволь скота и хлеба. Но война здорово подкосила Погорюй. Большинство воинов-погорюйцев сложили свои головы на далеких полях сражений. А после войны много осиротевших и обездоленных семей, не в силах противостоять разрухе, побросали свои старожильческие подворья и кинулись вон с Ангары. Все заброшенные дома вскоре были растащены невесть куда. Остальные постепенно чернели, косились, врастали в землю, а их тесовые, прогнивающие крыши зарастали — с северной стороны — печальной мшистой зеленью.

Совсем зачах было Погорюй, да недавно рядом, на старых вырубках обосновался лесопункт: ангарская сосна, говорят, по всему миру шла за чистое золото. Уже построено было с десяток больших домов для семейных и несколько общежитий, контора, мастерская, гаражи, магазин, клуб. Светлые, нарядные лесопунктовские строения, в отличие от деревенских, виднелись с реки издалека. Они были полны шумного рабочего люда. Деревня отжила свой век: оставшиеся здесь старожилы начисто забросили хлебопашество, от которого не стало никакой пользы, и подались с пилами да топорами в таежную глухомань.

Едва показался Погорюй, Арсений Морошка и поведал Геле, грустно улыбаясь, печальную историю родной деревни. Геля выслушала ее молча, задумчиво, кажется, без особого интереса, но затем, спохватившись, спросила:

— И отец убирал здесь камни?

— Отец рыбачил да промышлял, а вот дед — тот смолоду облазил реку до самой Кежмы, — ответил Арсений. — Могучий да бедовый был дед-то мой, а за уборку камней купцы хорошо платили. А стал постарше — начал водить суда: ход знал без всякой лоции.

— Вот когда началось здесь!

— Считай, чуть не сто лет назад.

— Значит, по стопам деда?

— Надо же доделать дело.

— А здорово же ты хлопочешь за свой край, — отметил Кисляев.

— Мне он, мой край, и так по душе, — ответил Морошка. — Хочу, чтобы он полюбился всем, кто когда-нибудь появится здесь.

— Но хлопот тут еще много!

— Будут, — согласился Морошка и, взглянув на Гелю, улыбнулся ей уже не грустной, а немного озорной, мечтательной улыбкой. — Однако нашим детям уже не придется возиться здесь с камнями. Мы уберем.

— А уж потом на Усть-Илим, — подхватил Кисляев. — Надо хоть одну станцию построить от начала и до конца. Чтобы вспомнить было что.

— Значит, еще пожить здесь собрался? — презрительно спросил его Уваров. — Подкупили тебя, что ли?

— Околдовали.

— Забавно.

— Сказали одно заветное слово: надо…

— Ну, как хошь, так и действуй, а за меня не решай, — заговорил Уваров, сердито кося на Кисляева острые черные глаза монгольской прорези. — Я и так по глупости поддался твоим уговорам. Вот и гну целое лето хребет, отвечаю за твою сознательность. А я гонял бы да гонял в Братске на самосвале и жил как человек. Валяйте, куда хотите и когда угодно, а я поскорее в Братск. Хочу быть строителем.

— Мы и так строители!

— Одно звание! Есть стройконтора. Получаем деньги из Братска. А что из этого?

— Мы строители речных путей, — тихо и обиженно добавил Морошка. — Таких немного.

— А где наша работа? Кто ее видит? — прицепился Уваров, не на шутку расстроенный тоскливыми воспоминаниями о Братске, своей заветной мечте. — Вся наша работа — на дне реки. Ее никто не видит. Начнут теплоходы подниматься по шивере напрямик, а пассажиры даже и знать не будут, что идут нашей прорезью. А вот настоящие строители, те построят станцию или город — любо поглядеть! Работа на виду, вечная! Таких строителей всегда добрым словом вспомнят.

— И в Братске много работы под водой, — ответил Морошка. — На станцию будут глядеть, это верно. Однако не все, что торчит на виду, вечно. Везде в мире немало понастроено такого, что и в глаза-то не глядели бы. И те строители, я думаю, часто ворочаются в своих гробах. Вечная работа та, какая нужна людям, пусть она и неприметна.

— У нас нужная, да и то ненадолго. — Остроязыкий Уваров не лазил за словом в карман, особенно когда был, как сейчас, в заметном возбуждении. — Ну, походят теплоходы нашей прорезью несколько лет, а построят станции по всей Ангаре — тут сплошь будут моря, так ведь? Кому будет нужна наша канава? Кто о ней вспомнит? Временное наше дело — вот что обидно.

— И в Братске немало временных работ, — сказал Морошка — Сколько труда ухлопано на перемычки! А где они?

— Теперь уже нет там временных дел! Делают то, что будет радовать глаз века! Мировой размах! Вот что приятно…

— Честолюбие, — определил Кисляев.

— Рабочая гордость!

— Не всем доводится делать видные дела.

— А думаешь, те люди, какие делают незаметные дела, очень довольны своей судьбой? — скривил в ехидной усмешке губы Уваров. — Довольны только те, кому все равно, как жить. Считай, самые что ни на есть равнодушные люди.

— Поклеп! — возмутился Кисляев. — Ты оглянись: кругом больше всего, как ты говоришь, незаметных дел, без большого размаха. И если поверить тебе, большинство людей у нас несчастны. Но разве это так? Что, проглотить не можешь? То-то!

— Да если на то пошло, и у нас размах немалый, — заговорил Морошка в волнении. — Задумано расчистить пороги и шиверы от устья до самой Кежмы. И тот ход, какой мы делаем, будет служить людям еще, может быть, десятки лет. Здешний край не будет знать нужды. Тут ведь одна дорога — река. Не завезут продукты — и народ бедствует. И потом, уже в будущем году по нашему ходу сплавят четыре миллиона кубометров древесины. Ее ждут не только по всей нашей стране, но и во многих странах мира. Вот теперь и скажи, какое у нас дело? Надо уметь смотреть на свое дело во все глаза, а не вприщурку…

— Опять не проглотишь? — поинтересовался Кисляев.

— Отвяжитесь, мудрецы! — проворчал Уваров.

«Отважный» уже приближался к деревне. Геля чувствовала, что тревожит Морошку своей задумчивостью, и украдкой коснулась его руки, тихонько спросила:

— А где ваш домик?

— А вон, самый крайний.

У берега — перед деревней — стояли в ряд лодки с высоко поднятыми носами: все они были с моторами разных систем: теперь на Ангаре никто, даже сопливые мальчишки, не ходят на веслах. Повыше, против лесопунктовского поселка, стояли не только лодки, но и более крупные суда — катера, самоходки, баркасы. А еще несколько выше по реке была запань, где составлялись плоты.

«Отважный» ткнулся в берег на пристани. Здесь Морошка повстречался с директором лесопункта Картавых, коренастым и очень подвижным человеком в затрепанной расстегнутой на груди штормовке. Его мясистое лицо и воловья шея давным-давно так огрубели от морозов и ветров, солнца и воды, что ему, должно быть, были нипочем и тучи таежного гнуса. И по одежде, и по внешнему виду Картавых мог сойти, скорее всего, за лесоруба или сплавщика. Он собирался идти куда-то на катере.

— Как мои ребята? — зашумел он, не дождавшись, когда Морошка подойдет и подаст ему руку. — Хороши помогли, а?

— Выручили, — ответил Морошка.

— Ну, как твои расчеты? Успеешь?

— С вашей помощью.

— Мы всегда готовы. Нам твоя прорезь во как нужна.

— Тогда так… — Морошка переждал, пока пройдут мимо все его рабочие, и сказал негромко: — На днях, должно быть, опять поклонюсь в ноги.

— А что такое? — быстро спросил Картавых.

— Потребуются сварочные работы.

— Только скажи. Мастерская своя, железо всякое есть, а уж мастера — золотые руки.

Рабочие повалили толпой в лесопунктовский поселок — у каждого было там какое-нибудь заделье. А Морошка и Геля, поднявшись на обрыв, повернули в деревню.

VI

Хотя Геля и уступила настоянию Арсения, она с большой неохотой отправилась в Погорюй. Гелю чем-то пугало предстоящее знакомство с матерью Морошки. И потом, как это ни странно, она опять испытывала то смутное и навязчивое чувство, какое разбудило ее прошлой ночью.

Вся деревенская улица, по которой Арсений и Геля шли на западный край Погорюя, была изрыта машинами и тракторами; рытвины, как на военной дороге, случись дождь — и улица превратится в непроходимое болото. Оказывается, лесопунктовские машины и тракторы развозили сельчанам сухостойные лесины, а той порой стояла непогодь. Гелю поразило, что почти все дворы погорюйцев были заняты высокими поленницами сосновых дров, так что и пройти-то по двору негде. У многих хозяев поленницы были сложены даже на улице, у заборов и ворот. Куда ни глянь — дрова, дрова, дрова…

— За зиму все сожгут, — пояснил Морошка.

Было воскресенье, но людей встречалось мало. По словам Морошки, все, кто мог, отправились сегодня по грибы и ягоды: сейчас самое время набить погреба и кладовки. На лавочках у домов сидели, греясь на солнце, лишь древние немощные старики да старухи. Все они, как заметила Геля, едва разглядев Морошку, услышав его басовитый голос, торопливо поднимались с лавочек, кланялись ему с почтением в пояс, а то и обнимали его, как родного сына. И все настойчиво и ласково зазывали в гости. А Гелю старые сельчане рассматривали с любопытством, но осторожно, боясь смутить, и ничего о ней у Морошки не спрашивали. «Умные старички! — удивлялась Геля. — Потактичнее иных городских!» Эти случайные встречи слегка успокоили и приободрили Гелю. И все же она не могла представить себе как покажется матери Арсения.

Удивило Гелю и то, что все сельчане, встречаясь с Морошкой, непременно расспрашивали его о том, как идут дела на Буйной. Одна маленькая старушечка, поймав Морошку за жилистые руки, стараясь получше вглядеться в лицо, допытывалась особенно настойчиво:

— Чо там, Арсений Иваныч, как у тя на Буйной-от? — У нее был полон рот зубов, и говорила она чисто. — Успеешь ли уладить ее ко времю? А то ить беда, сам знашь.

— Знаю, знаю, — твердил ей Арсений, не проявляя, однако, никакого намерения поскорее уйти от словоохотливой старушки.

— Постарайся, Арсеньюшка.

— Все сделаю.

— Гляди, на тя вся надежа.

Так на улице Погорюя Геля впервые узнала, как тревожится народ за дела на Буйной.

На краю деревни стояла совсем крохотная пятистенка под тесовой крышей, но более поздней постройки, чем большинство деревенских строений, с двумя оконцами на солнце; наличники над ними — из простенькой резнины, куда менее замысловатой, чем та, что делалась встарь; ставенки, недавно окрашенные белилами, четко отпечатывались на фоне потемневшей древесины. В палисадничке с огорожей из молоденького соснового кругляша перед каждым оконцем росли черемухи — самые частые гостьи в деревнях на Ангаре.

Войдя в калитку впереди Морошки, Геля одним взглядом окинула дворик, наполовину крытый тесом и выстланный толстыми плахами из лиственницы. Плахи были чисты, как половицы в доме хорошей хозяйки. Открытая часть дворика была занята поленницами дров и амбарушкой, вероятно, с погребком внутри, как часто водится в сибирских деревнях; крытая же часть дворика, где виднелась опрокинутая на чурбаны лодка, была отгорожена новой, неокрашенной сетью из капроновой нити. Перед сетью на скамеечке, спиной к калитке, сидела его мать.

Старушка задумалась или увлеклась работой и обернулась лишь тогда, когда Арсений, закрывая за собой калитку, стукнул щеколдой. Но еще до того, как она успела обернуться, Геля, увидев ее дворик, успела составить о ней определенное представление. И когда наконец-то увидела ее лицо, поняла, что не ошиблась, да и непозволительно было ошибиться: на этом дворике могла обитать только такая женщина, как мать Морошки. Она была небольшого росточка — по грудь своему, сыну, вся опрятная, вся беленькая, но с зоркими темными глазами, которые молодили ее необычайно. Увидев гостей, она так вспыхнула от радости, что у нее даже заметно порозовело чистое, в едва приметных морщинках милое старушечье лицо. В ее чертах не было ничего общего с Арсением, и все же Геле немедленно подумалось, что она, где угодно встретив Анну Петровну, непременно признала бы ее матерью Морошки.

— А я ждала вас, ждала, — заговорила Анна Петровна, с первой же минуты обращаясь не только к Арсению, но и к Геле, да еще как к давно знакомой и желанной, и тем самым избавляя ее от условностей, обычных при знакомстве. — Все на огород бегала, на реку поглядывала. Нет и нет. А тут, видать, задумалась у сетушки… — Голос у нее был мягкий, певучий, но говорила она очень сдержанно, ровно, и все ее слова светились, будто камешки на речном дне в солнечный полдень. — Рада я, радешенька… Сейчас я самоварчик подогрею…

— Ой, что вы! — запротестовала Геля. — Не хлопочите.

— Нет уж, вы гости, — возразила Анна Петровна. — Как мне не угостить вас? Мне совестно будет.

— Хорошо, хорошо, — согласилась Геля, боясь обидеть Анну Петровну, не приняв ее гостеприимства.

— Я и варенья наварила.

— Варенье она любит, — сказал Морошка.

— Вот и славно.

— А какое у тебя, мама?

— Всякое. На любой вкус.

У Гели не осталось никаких сомнений, что Анна Петровна принимает ее с радостью, и стеснительность ее быстро исчезла. Этого не мог не видеть Арсений Морошка. Но Геля с удивлением заметила, что он продолжает следить за каждым шагом матери, за каждым ее взглядом с некоторой настороженностью. «Он боится, что я не понравлюсь матери? — спросила себя Геля. — Чудак! Да она вон как рада! Чего ему бояться? Она такая добрая, что для нее, наверное, все люди хороши». И еще показалось Геле, что Арсений Морошка, несмотря на очевидную приветливость матери, все ждет от нее чего-то, не то каких-то слов, не то слез, и ждет с непонятной, несвойственной ему робостью.

Указывая глазами на сеть, он заметил с обидой:

— Совести у них нету, у наших рыбаков!

— Бывает, просят, — призналась мать весело. — Нонешние-то рыбаки совсем не умеют сети ладить. Им все готовые подавай. Чинить — и то сами не чинят. А я привычна: сызмальства вяжу да уделываю. Да мне и скушно одной, без сетей-то. Уделываю — и всю жизнь вспоминаю.

У Морошки нахмурились брови.

— А ты не бойся: плохое я не вспоминаю, — сказала Анна Петровна. — Пошто его вспоминать? В любой жизни, как ни считай, много и хорошего. Оттого и жить охота.

Она прошлась вдоль сети, изредка сухонькой рукой подергивая ее и трогая поплавки из пенопласта, откровенно приглашая сына полюбоваться ее работой. И затем, сияя от удовольствия, какое дается сознанием редкостной удачи, тихонько воскликнула:

— Хороша сетушка! Поимиста будет.

Но сын продолжал хмуриться, и Анна Петровна, коснувшись его руки, попросила:

— А на рыбаков ты не серчай.

— Да как же не серчать-то?

— Это не им, а тебе сетушка.

— Что ты, мама!

— Помолчи уж, помолчи, — остановила мать сына, но опять ласково, просяще. — Это мой подарочек тебе. Она небольшая, с такой-то позволяют пока плавать. Вот и поплавай, и покажи, как у нас рыбачат, и угости красной рыбкой… — Она не называла Гелю, понимая, что та и без того смущена; вместе с тем, давая понять, что говорится именно о Геле, она тут же обратилась к ней: — Больно хороша у нас стерлядка-то! Только мало ее нынче, совсем оскудела река. А вот допрежь-то поели мы здесь красной рыбки, всласть поели! Бывало, поедут рыбаки…

Арсений обнял мать за плечи, сказал глуховато:

— Ладно, мама, ладно…

Мать покорно примолкла, но взор ее слегка затуманился тихой грустью…

От Гели не ускользнуло, что Арсений оберегает мать от воспоминаний о прошлом. «Почему он останавливает ее? — подумала она. — Вроде чего-то боится… Что у них случилось? И когда?» Теперь Геля не сомневалась, что в ожидании гостей Анна Петровна, конечно же, думала о своей прошлой жизни. И совсем не случайно, не по старческой склонности. Сердцем чуяла Геля, что ее воспоминания вызваны, скорее всего, ожиданием сына, и не одного, а с невестой. И хотя она, несомненно, была рада тому, что сын почтительно знакомит ее с невестой, и по-матерински рада самой Геле, ее все же томила какая-то глухая тоска.

Отпробовав разной домашней снеди, Арсений ушел по делам в лесопунктовский поселок, а Геля, видя, что приглянулась Анне Петровне, согласилась погостить у нее до возвращения на Буйную. Они не спеша пили чай, и хозяйка хлопотливо угощала гостью разными вареньями из таежных ягод. Все они были необычайно запашисты и приятны. Геля очень боялась оконфузиться перед матерью Морошки, но не она, к сожалению, а неизвестно откуда взявшаяся у нее ненасытность двигала ее правой рукой. Геля очищала розетку за розеткой с усердием ребенка, дорвавшегося до запретного кушанья, пока не заметила нечаянно, что Анна Петровна следит за ней, хотя и украдкой, но с особенным вниманием и вдумчивостью. Застыдившись, Геля мгновенно оставила варенье и оговорила себя с досадой:

— Ой, да что это со мною? Как оголодала. Даже стыдно. Вы уж извините…

Анна Петровна бросилась успокаивать Гелю, но та, растроганно поблагодарив хозяйку, вылезла из-за стола и стала рассматривать фотографии, развешанные по стенам уютной, устланной домоткаными половичками горенки, где пили чай. Внимание Гели привлек портрет черноглазой девушки с косой, помещенный в отдельной рамке на самом видном месте — в простенке между оконцами. Не оборачиваясь к Анне Петровне, все еще стыдясь, но понимая, что молчать того хуже, она спросила:

— Это ваша дочь?

— Да, доченька, Веруся… — ответила Анна Петровна, но почему-то не сразу и осторожно застучала посудой.

— Она на вас похожа.

— Так все говорят.

— А Арсений Иваныч — на отца?

— Он на отца.

Анна Петровна ушла с посудой на кухню и там задержалась, так что Геля, постояв еще немного перед портретом Веры, наконец-то успокоилась и справилась с собой. Услышав, что Анна Петровна опять в горенке, с облегчением продолжала:

— А она красивая, ваша Вера… — говорила Геля очень искренне, а не потому, что хотела сделать приятное хозяйке. — Какие глаза! Все видят!

— Видели, — сказала Анна Петровна. — Да теперь уж не видят…

— Она погибла? — ужаснулась Геля, оборачиваясь к Анне Петровне. — На войне?

— Нет, здесь, — ответила Анна Петровна, понурясь и теребя на груди фартучек. — Давно уж это случилось. Рыбачила она с отцом, а тут налетела буря. Как погибли — не знаем. Только лодку потом нашли.

— Боже мой! — воскликнула Геля, закрывая лицо руками; теперь ей стало понятно, почему Арсений так оберегает мать от воспоминаний. — Горе-то какое!

— А что поделаешь? — ответила Анна Петровна, не поднимая глаз, ровно и спокойно, словно боясь своей болью растревожить гостью. — Судьба такая.

— Сколько же ей было?

— Полных семнадцать.

— Невеста уж была!

— Да, на выданье…

— И жених был, да?

— Был, а то как же…

Стараясь выразить сочувствие Анне Петровне и подчеркнуть, что горе матери ни с чем не сравнимо, Геля воскликнула:

— Жениху — что! Небось уже женился?

— Пока холостой, — ответила Анна Петровна.

— До сих пор? Значит, любит…

— Любил, это правда, — заговорила Анна Петровна, не то что возражая Геле, а как бы уточняя ее мысль. — А теперь какая же любовь? Память. Не забывает ее, вот что славно. Всегда вспоминает ее с любовью, вот за что ему мое спасибо. И может, никогда не забудет, вот что материнскому сердцу приятно. Теперь не все такие-то…

— И вас не забывает?

— И меня, — ответила Анна Петровна, только теперь посмотрев на Гелю. — Не будь его, мне и не выжить бы тогда, однако. Соседки хлопотали по дому, а он все около меня сидел, день и ночь. Все клюквенной водой поил меня с ложечки. Как ни очнусь — все его вижу, его глаза.

— Где же он сейчас?

Анна Петровна опять посмотрела на Гелю долгим, затуманенным взглядом и ответила одними губами:

— А вот сейчас с нами сидел…

Геля едва успела прикрыть ладошкой рот, чтобы сдержать крик, и несколько секунд смотрела на Анну Петровну тем остановившимся от ужаса взглядом, какой бывает у людей перед могилой, куда летят первые комья земли…

Потом она долго сидела у оконца, положив голову на подоконник, и только когда Анна Петровна, подойдя, погладила ее по голове сухонькой рукой, спросила, зная, что спрашивает зря, но как бы желая удостовериться окончательно:

— Значит, он не сын вам?

— Как не сын? Сын, — ответила Анна Петровна.

— Ну, не родной, я говорю…

— Как не родной? — возразила Анна Петровна. — Роднее его у меня никого теперь нету. Выходил он тогда меня, а потом и говорит: «Вот что, мама, я не уйду от тебя…» — «Спасибо, говорю, будь сыном». Так он и стал мне сыном…

— Но где же его родители?

— А он сирота. С малых лет… — Присев на табуреточку рядом с Гелей, поласкав ее рукой, Анна Петровна продолжала: — Теперь уж все рассказать надо… Шестилетним мальчиком он проводил отца на войну, а через год пошел в школу уже сиротой. А мать, она молодая была, ворочала лесины в тайге, на заготовках, да и надорвалась. Целый год помирала. Все на его глазах. Война кончилась, а он остался один-одинешенек. Еще годик прожил в деревне, у тетки, а потом его взяли в интернат, в Железново. Зиму — там, а на лето — сюда, в деревню. Ходил по тайге, засечки делал на деревьях да живицу добывал. На химию она идет, живица-то… А подрос — в рыбачью артель принимать стали. Рыбачить у нас тяжело: и сила и ловкость нужны. Да все ночью, а тут, глядишь, и непогода… Веруся тоже училась с ним вместе, в той школе-интернате. Вместе и домой приезжали, вместе и рыбачили, бывало…

Она запнулась на минутку, но потом опять продолжала ровным, спокойным голосом, как умеют разговаривать лишь люди, узнавшие, что горе неисчерпаемо, а надо жить — и не для себя, а для людей.

— А в тот раз, когда буря-то налетела, — продолжала она, — Арсеньюшка с бригадиром в Железново ходили за сетями. Страшная буря тогда случилась. Сколько лесу повалила! А когда возвращались домой с сетями, им кто-то на реке, еще до Буйной, и передай о нашей беде. Так бригадир сказывал потом, что едва-то уберег его, Арсеньюшку-то, едва в лодке удержал. Связал да закатал в сеть, а то он все хотел выпрыгнуть из лодки. А когда, сказывал, вспомнил обо мне — и затих, и просил развязать. Вот и прибежал тогда ко мне — все губы искусал до крови, а терпел, ни одной слезинки.

— И даже не нашли! — воскликнула Геля.

— Где там, на нашей-то реке! А лодка вон, под навесом хранится…

— Они уже закончили в то лето школу?

— Вместе и закончили, — продолжала Анна Петровна. — Вместе и в речной институт собирались. А остался один — и никуда не поехал. Выходил меня, поставил на ноги, а осенью его в армию забрали. Сначала страшно было одной, а все-таки я всегда помнила: далеко, а есть у меня сын. И он не забывал меня, писал каждую неделю. У меня все его письма в целости. Вот такая пачка! И на побывку приезжал ко мне… Очень радовался, что попал в армию. Служил хорошо, много благодарностей от командиров получил, да и на шофера там выучился. А закончил службу — и опять ко мне, но тут я ему сама сказала: «Поезжай в институт, учись…» Зиму он учился в Новосибирске, а летом плавал на судах по Ангаре. Сначала матросом, потом штурманом… Идет мимо Погорюя — всегда причалит, забежит ко мне, попроведает, а то и заночует с товарищами. Боялась я, что его ушлют куда-нибудь далеко, когда закончит институт: рек-то в Сибири много! И правда, его посылали на Енисей, а он попросился сюда, на эти взрывные работы, ближе ко мне…

«Скрытный он, что ли? — думала Геля о Морошке, слушая Анну Петровну. — Да нет, не похоже… Просто он не хотел ничего рассказывать. Решил, пусть узнаю все от матери…»

— Начал рвать, а у него тут как раз день рождения… — продолжала Анна Петровна. — Приезжает ко мне, я его поздравляю и говорю: «Отслужил, выучился, все честь честью, сынок, а теперь пора жениться. Тебе уже двадцать пять. Тебе нужна жена, а мне — внучата. Верусю почитай, добрым словом помяни при случае… Но зачем же молодому да в одиночестве жить?» А он все слушает до головою крутит. Я ему и так и этак… «Может, говорю, стесняешься? Не стесняйся, говорю, за Верусю в обиде я не буду. Какая тут обида? Женись — и приводи, я ей буду рада. Кого выберешь — того и буду любить, как дочь». — «Ладно, отвечает, погоди, мама…» Он все молчал потом, а я ждала. А вот как ты, видать, появилась на Буйной, он заглянет попроведать меня, и все, замечаю, стоит перед портретом Веруси, стоит и молчит. Я и догадалась…

Геля вдруг сорвалась с места и встала у окна, хватаясь за горло. Ее лицо, освещенное солнцем, быстро и нехорошо бледнело, а дрожащие губы наливались синевой. Анна Петровна с криком бросилась к Геле, стала обнимать ее, ласкать:

— Что с тобой, милая? Что с тобой?

— Не знаю, не знаю, — заговорила, заметалась Геля, едва-то справясь со своим внезапным страданием. — Я нынче много волнуюсь…

— Тебя мутит?

Геля подтвердила это кивком головы.

— Наверное, от волнения, — сказала она жалобно, очевидно боясь нового приступа. — Так бывает, да?

— Знамо, бывает.

Но хотя Анна Петровна и согласилась с этим весьма охотно, смотрела она на Гелю с той особой мудрой женской вдумчивостью, с какой уже смотрела на нее украдкой, когда пили чай. Встретясь теперь с ее взглядом, Геля вся сжалась от нестерпимого озноба и ужаса.

— Да ты сядь, сядь! — закричала Анна Петровна.

Но Геля, шатаясь, пошла вон из горенки.

— И правда, давай-ка, милая, на крылечко, давай-ка на свежий воздух, давай, давай… — торопясь за Гелей, шепотком приговаривала Анна Петровна. — И что такое приключилось? Вот напасть-то! Ну, а раньше-то случалось так с тобою?

— Нет, нет, — торопясь ответила Геля. — Нет, не случалось.

Но Геля лгала Анне Петровне. По молодости и неопытности она не умела следить за собою, а вот теперь ей немедленно вспомнилось, что в последние недели случались, и не однажды, вот такие приступы тошноты. Но каждый раз у Гели находились самые различные объяснения случаям такого недуга, и потому они не оставили в ее памяти заметного следа. Встреча с Анной Петровной, с ее проникновенным женским взглядом, будто озарили Гелю, и она впервые поняла, как должно понимать, отчего происходят с нею разные непонятные перемены. Себе же она не могла лгать… «Боже мой! — кричала Геля самой себе. — Неужели это случилось? Неужели? Да что я спрашиваю? Что гадаю?» Распахнув одни двери, другие, третьи, она выбежала на низенькое крылечко, потом во дворик и, добежав до сети, ухватилась за нее, опрокинулась навзничь…

VII

В послеобеденное время они возвратились на Буйную. Проводив Гелю в прорабскую, Арсений вышел к обрыву, откуда любил осматривать реку, и увидел на шивере быстроходный катер. «Григорий Лукьяныч…» — догадался Морошка и спустился на берег.

Вчера прошел вверх караван с Мурожной. Две баржи были загружены свежим брусом для постройки прорабской и общежития на новом месте, красным кирпичом для фундаментов и печей, компрессором, перфоратором, бульдозером, разными ящиками, бочками и другой поклажей. Теперь, по уговору, его нагонял Завьялов…

Не сходя с катера, он спросил о караване и заторопился:

— Надо догонять.

— Заночевали бы…

— Некогда, брат, — отказался Завьялов. — Мне его не только догнать — обогнать надо. Пока подойдет, место для него облюбую. — И неожиданно, сменив тон, предложил: — Лезь в катер, я хочу прорезь поглядеть.

Сдвигая катер с отмели, Морошка сказал:

— Начнем с верхнего конца.

Они поднялись вверх на шивере до того места, откуда несколько дней назад ушел земснаряд. Оттуда начали спускаться точно над прорезью.

— Видите, как идет здесь струя? — спросил Морошка. — Красиво идет, сильно. Прорезь, не хвастаюсь, получилась хорошей, вроде канала, края ровные, все ямы заровнялись. Но есть еще камни.

Ровное, сильное течение быстро сносило катер будущим судовым ходом. Когда катер оказался против устья Медвежьей, Морошка сказал:

— А вот отсюда надо еще рвать.

Григорий Лукьянович, уже пожилой, но сильный, коренастый человек, в полной командирской речной форме, поднялся на ноги и с правого борта начал ощупывать наметкой речное дно. У него была отличная память. Карту Буйной он мог воспроизвести от руки совершенно точно. И все же, как человек практического опыта, он с трудом мог составить полное представление о шивере по карте и, вероятно, в какой-то мере не доверял ей. Для того чтобы составить о ней совершенно точное представление, ему непременно нужно было своей рукой ощупать ее дно и своими глазами увидеть, где и как играет на ней стремнина.

— Значит, отсюда будем пробивать прорезь пока шириною в тридцать метров… — сказал сам себе Завьялов, словно только теперь принимая окончательное решение. — А как думаешь идти?

— Надо идти серединой, — ответил Морошка. — Меньше подрезок и много глубоких ям. И пробьем быстрее, и с уборкой легче.

— Да и для судов будет прямой курс, — добавил Завьялов.

У Григория Лукьяновича было крупное, обветренное, усталое лицо, зарастающее таким густым и жестким волосом, что ему никогда не удавалось выбриться начисто. И странно, волос лез совершенно белый, хотя голова Завьялова пока что лишь немного серебрилась сединой. По этой причине, надевая фуражку, он сразу становился намного старше своих лет. Сейчас же его еще более старила озабоченность.

Но вот катер поравнялся с брандвахтой.

— Где-то здесь есть гряда, — сказал Завьялов и застучал наметкой в речное дно. — Вот она…

— Пробьем, — успокоил его Морошка. — Она неширокая, и зубцов на ней немного — заряды будут ложиться плотно.

За грядой начиналась нижняя часть прорези, в которой взрывные работы были полностью закончены. Оставалось очистить в ней последний участок от взрыхленной породы. Третий день здесь уже работал земснаряд, впервые поставленный рабочим носом по течению.

— Хорошо идет! — живо похвалил Морошка, отвечая на вопрос Завьялова. — Так все и вышло, как думали. Вчера изыскатели тралили по его следу: очень чисто зачищает, всего два камня нашли.

Катер повернул к брандвахте.

— Ну как, успеешь? — спросил Завьялов, оглядывая всю шиверу и, должно быть, прикидывая на глаз, какой отрезок прорези предстояло еще пробить. — Должен бы, я думаю.

— Теперь успеем, — сказал Морошка. — Но как с зачисткой — не знаю. Нужен особый снаряд.

— Мне вчера Родыгин сказал, что уже делает, — сообщил Завьялов, но довольно равнодушно. — Признаться, недосуг было вникнуть… Да и что там вникать? Раз он задумал — будет делать. А начнешь мешать — зашумит. У него такие замашки. Чуть что — шуметь: мешают, зажимают, недооценивают. И потом, изобретательство он считает своей привилегией. У него какой-то зуд в руках.

— В душе, — поправил Морошка.

— Чем недоволен? — нахмурился Завьялов.

— Боюсь я, опять он сотворит что-нибудь для одной маеты, — признался Морошка. — Попытался я было высказать ему свои мыслишки — слушать не стал. Загордился, однако. Боюсь, прождем мы его, а он приведет нам что-нибудь вроде волокуши. Тогда как? У нас уже и времени не останется сделать снаряд.

— Да, риск есть, и весьма большой, — в раздумье согласился Завьялов. — А какие у тебя мыслишки? Выкладывай.

— Тут нужен катамаран-тиховод, — ответил Морошка. — Надо скрепить два понтона, как для спаровки, а между их носами с помощью лебедки опускать скребок. Опустил его на нужную глубину — и греби, зачищай дно. Нагреб полный скребок — подними и за прорезью опростай. Нагреби — и опростай. Вот тогда ход будет совершенно чист.

— Ну, а если камень? — спросил Завьялов.

— Если небольшой — вытащи краном, а большой — рви, — ответил Морошка. — Но рвать надо наверняка, с помощью водолаза. Ведь за скребком, когда его опустишь на дно, будет тихо, и водолазу пустое дело уложить заряд. Водолаз у нас свой. Станция есть. Понтоны есть. Осталось сделать скребок, установить лебедку — и все, а это несложно. Я уже говорил сегодня с Картавых…

— Что ж, делай и ты, — не раздумывая, согласился Завьялов. — Чей снаряд будет удачнее — тот и пойдет. Но только советую: делай молчком, так будет лучше.

Катер уже стоял у берега.

— Размяться надо, — сказал Завьялов, выбираясь за борт.

Осторожно, незаметно для моториста он поманил Морошку за собой. Арсений догадался, что начальник собирается говорить с ним с глазу на глаз. И ему вздохнулось: наступали самые трудные минуты встречи.

— Теперь расскажи, что у вас здесь произошло? — заговорил Завьялов, когда они оказались за огромными каменными глыбами, лежащими у самой воды.

— Да ведь он доложил… — с заминкой сказал Арсений.

— Теперь ты доложи.

Неохотно, скупо, но все же Морошка рассказал о том, что заставило его произвести взрыв с более близкого расстояния, чем разрешалось инструкцией. Еще неохотнее и скупее — о том, как бранил его главный инженер за это нарушение техники безопасности.

— И все? — переспросил Завьялов строго.

— Вроде все…

— И не стыдно врать?

Только после этого Арсений вынужден был невесело поведать и о своей стычке с Родыгиным, и о стычке с ним всей бригады…

— Догадался я… — признался Завьялов, выслушав прораба без всяких признаков удивления, а лишь с туманцем во взгляде. — Да, заварилась каша.

— Терпежу не хватило, — попытался оправдаться Арсений, видя, как огорчен его признанием Завьялов. — Но теперь даже каюсь, что терпел так долго.

— Бывает, что и потерпеть надо. Для пользы дела.

С минуту Завьялов, двигая бровями, смотрел в сторону Буйного быка, словно его случайно, но очень заинтересовал старенький катерок, с трудом одолевающий течение на шивере.

— Видать, здорово его проняло? — спросил Арсений.

— Прибежал — едва дышит, будто синюха его схватила, — ответил Завьялов, оборачиваясь к Морошке. — Рассказал о нарушении. Я без всяких разговоров — приказ… Получил? Носи на здоровье! Но вижу — никак успокоиться не может. Тут мне и стукнуло в башку: что-то произошло. Чего греха таить, руководители, наказывая виновных, стараются делать это без особой огласки. Никому ведь нет интереса выносить сор из избы. А Родыгину, я вижу, хочется раздуть эту историю. До инспектора Волохова, я думаю, она уже дошла. А тому, бедняге, хочется иногда показать, что и он не даром хлеб ест.

— Думаете, может нагрянуть? — спросил Морошка.

— Сейчас у него, сказывают, опять запой, — ответил Завьялов. — Работай пока спокойно. Рви да рви. А вот как оклемается недельки через две, может и заявиться, может и акт составить, и тогда из мухи сделают слона.

— А раньше не оклемается?

— Нет, у него сильные запои.

Успокаивая Морошку, Григорий Лукьянович в глубине души был очень озабочен тем, что случилось на Буйной, и еще более тем, что может случиться, пока он будет на Каменке. И потому он, вопреки своему желанию, вынужден был в открытую рассказать о замыслах Родыгина и тем самым уберечь Морошку от грозящих ему неприятностей.

— Оказывается, вы его здорово напугали, — продолжал Завьялов. — Теперь он будет защищаться, как может. Вот он засек тебя на одном проступке, засечет на другом, на третьем… Не успеешь охнуть, и ты с ног до головы облит грязью!

— Варнак он… — прогудел Морошка. — Раздеть его донага!

— Не голыми руками.

— А я попробую!

— Если хочешь знать, я давно собирался это сделать, — совсем мрачнея, признался Завьялов. — Но одного побаивался: свяжешься с ним — и начнется у нас несусветная драчка, а от драчек зачастую делу один вред. Вот я и медлил и откладывал эту операцию до завершения работ. А осенью, думаю, соберутся все коммунисты из прорабств в Железново, и мы в самом деле разденем его донага и устроим ему настоящую сибирскую баню. А вы вот, оказывается, опередили…

— Зря, да?

— Пожалуй, так и должно быть…

— Послали бы его на Каменку, — предложил Арсений. — Боюсь, мешать будет.

— Не могу же я возвращаться назад, — ответил Завьялов. — Если бы знал, что у вас тут произошло, может, и отослал бы… Хотя вряд ли… На Каменке надо начинать все сначала. Надо установить связи с местными властями. Заложить жилье. Выгрузить порох. Да он загубит все дело!

— А если здесь загубит? — спросил Арсений.

— Где смекалист, а тут не можешь сообразить, — пожурил его Завьялов. — Прежде всего, сейчас он здорово побаивается показываться здесь. Опять надаете по ноздрям… И потом, ему, кажется, всегда приятно посидеть в моем кресле, пофорсить перед людьми, помаячить перед глазами начальства. Что поделаешь, любит… Но самое главное — зачем ему мешать тебе? Это не в его интересах. Ведь он понимает: не поспеем в срок — не только нам с тобой, но и ему влетит. Сейчас он даже помочь тебе готов… А вот когда станет видно, что дело идет к концу, тут его, Арсений, беречься надо. Тут он может явиться и подложить тебе свинью. Чтобы показать: не будь его — все пропало бы… Учти, Арсений, это очень опасный человек. Хотя зачем я тебе, все это говорю? Старческие замашки. Ты сам все понимаешь. Да не вздыхай ты, как лось!

— Вздыхается, — промолвил Морошка.

— К тому времени я вернусь, — пообещал Завьялов.

— Только не опаздывайте.

— И опоздаю — не беда. Один справишься, если потребуется. Пора подниматься на крыло.

VIII

За час до захода солнца из тайги вернулись все, кто не ходил в Погорюй: одни — с удочками и сумками, набитыми хариусами, другие — с рябчиками в ягдташах да кошелками с черникой, а Демид Назарыч и Володя Полетаев, побывавшие в потаенных местах, принесли трех краснобровых глухарей. До ужина все отдыхали да возились с добычей, а потом Арсений Морошка, призадержав на берегу Володю, который редко ходил обычным шагом, а чаще всего бегал рысцой, попросил его созвать друзей-взрывников в прорабскую.

Нетерпеливый Володя тут же хотел кинуться к брандвахте, но Морошка поймал его за рукав штормовки:

— Постой-ка… Что с тобой? Ладно ли?

Володя заволновался так, словно его прихватили на преступном деле, и даже слегка заикнулся:

— Н-ничего, в-все ладно…

— Чудно что-то… — не поверив и не считая нужным скрывать это от Володи, проговорил Морошка. — Носишься с космической скоростью. И все стороной. Вчера не пришел на чай с вареньем…

— Я его не очень-то…

— Сегодня в Погорюй не пошел…

— А что там в Погорюе? Я вон какого глухаря ухлопал! Едва донес. Ну, я бегу…

Взбегая по трапу, Володя подивился про себя, как дивился часто: «Вот глазастый! Уже заметил…» Он всегда думал о Морошке с восхищением и завистью. Даже теперь, когда именно он, Морошка, оказался виновником его терзаний.

Из всех парней на Буйной, кажется, только Володя Полетаев застенчиво сторонился Гели. Никто и не подозревал, что именно он тянулся к ней сильнее любого из ее поклонников, не скрывавших своего интереса.

Ему нравилось мечтать о том, как он, собираясь возвратиться в Новосибирск, уговорит вернуться туда и Гелю. За зиму он поможет ей подготовиться в институт… Но и того, о чем думалось, было вполне достаточно, чтобы Володя мог чувствовать себя на седьмом небе. Он знал, что никогда, вероятно, не решится открыть свои мысли Геле, но с каждым днем сживался с ними все крепче да крепче. Когда же все стало известно, Володя действительно стал сторониться и Морошки и Гели.

Уже зажигались огни, когда взрывники потянулись к прорабской. Лучше всего было собраться на брандвахте, чтобы не тревожить Гелю, но там могли помешать разговору люди, которым не дорого дело.

— Только без шума, — предупреждал Морошка всех, кто переступал порог, и указывал взглядом на перегородку, за которой находилась Геля.

Рабочие, ходившие вместе с Морошкой в Погорюй, молча рассаживались в прихожей, вокруг стола с лампешкой, а Демид Назарыч спросил:

— Что с нею?

— Занедужила, — нехотя ответил Морошка.

— Температура?

— Небольшая… Как в тайге-то?

— Чутко, — ответил Демид Назарыч. — Глухарь уже строгий.

— Очень строгий, — подтвердил Володя тоном бывалого таежного промысловика, на что давал ему право краснобровый красавец, сраженный картечью с первого выстрела.

— Заосеняло…

— Скоро лист потечет.

Их поддержали друзья негромко, но живо:

— Вечерами на воде уже здорово холодно.

— А ночами? Клацаешь зубами под одеяльцем, как голодный волк.

— Круто берет осень, круто…

— У нас так… — заговорил Морошка, приглушая, сколь возможно, свой басище. — В начале августа — теплые, даже жаркие дни. А в конце, бывает, как дунет сиверко, как зарядят дожди — прощай, лето! У нашей осени мертвая хватка.

Вася Подлужный, так и не раздобывший в Погорюе бражки и оттого недовольный всем на свете, нетерпеливо перебил прораба:

— Звал-то зачем?

— А вот сказать, какая у нас бывает осень.

— Нашел о чем! Лирика!

— Это для начала лирика, я так понимаю, — заговорил Кисляев. — А гарнир к ней? Надо успеть закончить до непогоды хотя бы взрывные работы. Так, да? А много еще рвать?

— Вот карта, глядите…

Сидящего за столом Морошку обступили со всех сторон. Он рассказал, что для соединения двух трасс, верхней и нижней, решено из-за недостатка времени пробить пока вдвое зауженную прорезь, которая будущим летом будет расширена в обе стороны до проектных границ. Рассказал и о своих расчетах: теперь, имея заряд Волкова, взрывные работы можно закончить за две недели — наверняка до осенней непогоды.

— Ну и навалились, — проговорил он затем, начиная работать локтями. — И сопят кругом, как быки.

— Тут засопишь, — отходя от стола, со вздохом сказал Вася Подлужный.

— Сопи не сопи, а вопрос ясен, — сказал Кисляев, отрываясь от карты шиверы. — Рвать при ветре и дожде нельзя. Всем известно. Значит, надо успеть до непогоды. Хорошо, если она нагрянет только через две недели, а если раньше? Надо гнать и гнать!

— Да тише ты! — зашипел на него Володя Полетаев.

Ему было приятно думать, что Геля слышит, как он заботится о ее покое. И еще ему хотелось, чтобы она узнала сейчас, какой он сообразительный парень — не хуже Морошки. И он заговорил быстрым шепотком, но так, чтобы Геля, конечно, могла расслышать все его слова.

— Я уверен, что все мы давно думаем о том, как побыстрее доделать прорезь, — начал он. — Уверен. Иначе и быть не могло. Так у нас устроены мозги.

— Не у всех, — подал голос Подлужный, присев на корточки у глухой стены. — Вот мне совсем и не думалось.

— О тебе нет и речи.

— Что-о?

— Да тише ты!

— Он не в настроении, вот и болтает что попало, — пояснил Уваров. — Врет, и у него крутились шарики, хотя, конечно, и похуже, чем у других. А о прорези… Развязаться надо с нею да поскорее сматываться отсюда! Вот мое слово!

— Все, что надумано, — в общий котел, — предложил Володя. — Для начала вот мой пай. У нас все лето стоит без дела большая спаровка. Можем мы снять с нее площадку?

Он заговорил как раз о той спаровке, какую Морошка собрался переделать в катамаран. Площадку с нее так и так надо было снимать, прежде чем отвести ее в Погорюй.

— Есть! — воскликнул Володя, услышав ответ прораба. — Мы ее снимем и поставим на землю, у самой воды. На ней и будем набивать порохом мешки, а потом — на спаровку… Ну, а уйдем с зарядом в реку — готовь на ней новые мешки. Будет непрерывный поток.

— Хороша сказочка, — заметил Уваров, всегда любивший чем-нибудь да охлаждать горячие головы. — А кто же их, эти мешки, набивать будет, когда уйдем в реку?

— Другая бригада.

— Да откуда она возьмется?

— Надо создать.

— Из кого? Из небожителей?

— На земле найдем… — Володя обернулся к Демиду Назарычу, который примостился у самого порога и, слегка приоткрывая дверь, пускал наружу струйки дыма. — Слушай, батя, как было на войне, когда не хватало людей?

— А очень просто, — ответил Демид Назарыч. — Обшарят все тылы — и вот тебе пополнение, опять можно в бой.

— Вот и мы должны обшарить все наши тылы. — Володя вытянул над столом левую руку, собираясь вести подсчет на пальцах. — Одного матроса с опаски можно позвать? Можно. Считаю. Одного охранника можно снять? Можно. Днем можно обойтись и без охраны, раз все в зоне. А матросы с земснаряда, свободные от вахты, могут поработать? А изыскатели? И потом, эти, наши-то…

— Нашел кого считать! — догадавшись, о ком речь, сказал Уваров. — Отогни обратно три пальца.

Его поддержали:

— Их не оторвешь от карт.

— Сейчас они в самом азарте.

— Наголо раздевают друг друга!

— Придут! Спорю! — забываясь, чуть не выкрикнул Володя. — Да если хотите знать, они ждут, когда начнем рвать. Знают, что оплата с заряда, а заряды теперь будем класть один за другим.

— А ведь и мы, выходит, заодно с ними будем хапать, — проговорил Кисляев, почесав в раздумье лоб. — Даже стыдно.

— Ничего! — успокоил его Морошка. — Изменят нормы — другое дело.

— Может, поднять вопрос?

— Поглядим, что выйдет…

— Вот это верно: ты заработай сначала, а потом уж и показывай свою сознательность! — вскипел Уваров, который всегда не прочь был обзавестись лишней копейкой. — Что она у тебя, как прыщ, выскакивает?

— Да тише ты, тише! — зашипел на него Володя.

— Тут еще и с работой-то не все ясно, — переходя на полушепот, продолжал Уваров. — Ну, ладно, создадим две бригады. Мы будем ходить с зарядами, а эта, «сборная Буйной», подтаскивать ящики и набивать мешки? Так ей тогда достанется самая тяжелая работа?

— Меняться будем, вот и все, — ответил Володя. — И силы поровну разделим.

— Только так…

— А зачем ящики таскать? — спросил, как всегда неожиданно, чаще всего помалкивающий Гриша Чернолихов. — Выложить настил из плах от склада к берегу — и спускай их на тележке.

— Учесть! — немедленно поддержал его Кисляев.

— А о жердях забыли? — напомнил Чернолихов.

— Теперь их надо совсем немного, — пояснил Морошка. — Я уже говорил вам о мягком заряде. Раньше на заряд уходило двенадцать жердей, а теперь четырех хватит.

— Жердняк-то весь вырубили.

— Надо искать по Медвежьей.

— А оттуда далеко таскать.

— И совсем не надо, Гриша, таскать жерди на плече, — заговорил Володя, опережая прораба и удивляясь тому, что самые разные дельные мысли рождаются у него сегодня необычайно легко. — Надо на бечеве поднять лодку по Медвежьей, нарубить там жердей нужной длины, нагрузить — и пошел! Один рейс — и хватит на весь день!

— Сам потише, — поддел его Уваров.

Володя быстро зажал себе рот.

Арсений положил руку на его плечо:

— Так и за десяток дней закончим…

— Закончим, — убежденно и счастливо ответил Володя.

— Только без тебя, однако.

— Доделаем прорезь, тогда и уеду, — ответил Володя. — Тут сейчас самая горячка.

— В институте попадет.

— Оправдаюсь!

На этом можно было и закончить сбор, но Морошка, оглядев прихожую, остановил свой взгляд на Демиде Назарыче:

— Батя, скажи свое слово.

— А чего тут еще говорить? — отозвался с порога Демид Назарыч. — Все обдумано.

— Скажи, батя, — привязался и Сергей Кисляев. — Тут у нас получается вроде собрания, все комсомольцы. А ты у нас — и парторг, и райком, и ЦК…

— Да ведь речи вы не любите.

— И не надо речей.

— Агитировать вас нечего.

— И не надо.

— А чего ж тогда? Одно могу сказать: ложитесь-ка поскорее спать, вставать-то пораньше будем.

— Я вот о чем хотел спросить… — заговорил Арсений Морошка. — Вытянем мы подряд, без отдыха, недельки две?

— А почему не вытянуть? — ответил Демид Назарыч. — Во время войны даже подростки вон какие чудеса творили! Конешно, куда лучше — работать спокойно, ровно. Одна выгода. А все же понимать надо так: были и будут еще случаи, когда надо работать не покладая рук, не считаясь со временем. Сейчас у нас такой случай.

— Вот и сказано, что надо! — заключил Кисляев. — Все решено. Отдыхать не будем, пока не закончим взрывные работы.

…Геля лежала в постели и рассеянно слушала негромкий разговор за перегородкой. Обидно было Геле, что в то время, когда на Буйной начинается самая горячая работа, ей приходится заботиться лишь о себе. Несмотря ни на что, у нее оставалась еще какая-то надежда, и она решила, как это ни страшно было, побывать у врача. Теперь она думала только о том, как заговорить с Морошкой о поездке в Железново.

Она не слышала, как взрывники покинули прорабскую. Очнулась, когда в ее комнатушку вошел Арсений. Он проговорил извиняющимся тоном:

— Я и не думал, что так кричать будут.

Еще в деревне, узнав от самой Гели, что с нею отчего-то вдруг сделалось дурно, Арсений сказал: «Не спала ночь да понервничала — вот и ослабла». Тем самым он избавил Гелю, не подозревая того, от немедленного признания. А как только возвратились на Буйную, заставил ее лечь в постель.

— Ты спи, спи, и завтра будешь здорова, — успокоил он ее сейчас, дотронувшись до ее лба.

— Не знаю, — ответила Геля с сомнением, боясь, что ей так и не удастся заговорить о поездке в Железново.

Но Арсений словно мгновенно догадался, в каком затруднении находится Геля, и добавил:

— Если же и завтра будешь чувствовать себя плохо, я отправлю тебя в Железново.

— Мешков-то я много нашила…

— Спи и ни о чем не думай.

И как только вопрос о поездке в Железново разрешился, да еще так легко, Геля быстро успокоилась и уснула, как в детстве, крепко, безмятежно…

IX

Разбудил Гелю низкий, трубный гудок на реке. Она уже хорошо различала голоса тех теплоходов, какие работали или часто бывали на Буйной. «Это «Могучий», — догадалась она без ошибки. — Как рано! Торопятся: все гонят и гонят. Или я проспала?» И оттого, должно быть, что проснулась она не от какого-то внутреннего толчка, а от судового гудка, ей прежде всего подумалось не о своей беде, а о том, что сегодня в прорабстве начинается горячая работа. Еще вчера, хотя она поневоле и была больше всего занята собой, ее душа все время тянулась к друзьям, собравшимся в прорабской, как и в тот вечер, когда она угощала их чаем с вареньем. Ей были очень приятны их споры, их волнение, их желание побыстрее закончить свое дело. Она незаметно, но до глубины души прониклась ощущением чего-то большого, значительного, что должно вскоре произойти на Буйной, и это ощущение возникло в ней мгновенно, как только она услышала гудок на реке.

Вскочив с постели, она подбежала к окну и, привстав на цыпочки, взглянула поверх занавесочки на Ангару: да, «Могучий» уже спускал плот по шивере, хотя легонький туманец еще тянулся над водой. «Торопятся, торопятся…» — снова подумалось Геле. И только теперь, у окна, ей вспомнилась ее потаенная беда. Но потому, что все существо Гели успело уже заполниться другим, воспоминание о ней, своей беде, не вызвало острой боли и не повергло в смятение. Тем более что после крепкого сна Геля чувствовала себя совершенно здоровой и бодрой. «Погожу-ка я в Железново… — решила она неожиданно. — Да, может, совсем и не надо…»

С обрыва, прикрываясь рукой от всходящего солнца, заливающего — сквозь горы — потоками света все плесо, Геля увидела, что в запретной зоне, несмотря на рань, уже много людей. Позади, на тропке, ведущей к избушкам бакенщиков, послышались шаги. С ведром в руке приближалась Марьяниха.

— Вы куда? — спросила ее Геля.

— А вон, к ребятам, — ответила бакенщица. — Надо помочь. Порох буду засыпать.

— Я сейчас тоже туда, — сказала Геля, будто о давно решенном. — Вместе будем, ладно? Я сейчас возьму ведро да прихвачу мешки.

Она быстро съела кусок хлеба с вареньем и запила водой. Вот и все сборы. На крыльце ей впервые подумалось, что кое-кто, может быть, уже и догадывается о ее состоянии. Но запоздалая мысль не могла теперь остановить Гелю.

Работа в запретной зоне шла полным ходом. Одна группа рабочих, в резиновых сапогах с длинными голенищами, устанавливала наклонную площадку, снятую со спаровки, затащив ее немного в воду; другая выстилала от склада в этой площадке, под уклон, настил из плах, скрепляя их железными скобами; третья, не дожидаясь, когда дорожка будет доделана, на носилках подтаскивала ящики с порохом к берегу и укладывала их вокруг площадки.

Арсений увидел Гелю, как только она спустилась с обрыва, и встретил ее у черты запретной зоны. Снимая с ее плеча связку марлевых мешков, чуть не волочившихся за нею по земле, попенял:

— Без тебя принесли бы…

— И я не безрукая.

— А ведро зачем?

Она промолчала. Он оглядел ее, спрашивая взглядом о ее здоровье. Она улыбнулась в ответ, словно прося извинить за беспокойство, какое по недоразумению причинила ему вчера, и умоляя не лишать ее удовольствия быть сегодня среди тех, кто собрался в запретной зоне.

— Что ж, ладно, — нехотя смирился Арсений.

Тем временем от брандвахты прибрежной тропой, след в след, приблизились Игорь Мерцалов, Павел Бабухин и Лаврентий Зеленцов…

Уходить Арсению было поздно.

Шагая, как всегда, впереди своих приятелей, Игорь Мерцалов смотрел высоко, весело, с таящейся в бороде улыбкой, словно заранее был уверен, что прораб встретит его с распростертыми объятиями. Еще издали он приветствовал его дружески, будто с трибуны, помахивая дланью.

— Пррриветик! — заговорил он, подходя. — На выручку пришли, прораб. Знаем, что тебе туго.

— Подобрели вы ко мне, — мирно, посмеиваясь лишь про себя, ответил Морошка.

— Прониклись уважением.

— Приятно слышать, но как же это случилось?

— Покорил своей выдержкой и пониманием людей, — пояснил Мерцалов с таким серьезным выражением лица, что Морошка едва удержался от смеха, поражаясь его артистичности. — Действуешь в современном духе, вот что важно. С брандвахты не выгнал, а мог. Расчет не дал, а мог. Начальнику тоже, кажется, ничего не сказал, а мог… — Он говорил спокойнее обычного, и у него лишь изредка раскатывалась в горле горошина. — Ну, а мы — люди. Нас уважают, и мы… Вот так только и можно перевоспитывать, да-а… Признаться, первый раз встречаю такого прораба.

— А со многими уже встречался? — спросил Морошка.

— И со счета сбился, — ответил Мерцалов, стараясь показать, что он готов в ответ на чистосердечие прораба платить ему совершенной откровенностью. — Третий годок, товарищ прораб, шатаюсь по тайге. Третий. Как освободили, значит…

— Слушай, Игорь… — заговорил Морошка, стараясь поддержать избранный Мерцаловым, пусть и ради озорства, тон дружелюбия и откровенности. — Одного я, знаешь ли, в толк не возьму: отчего шатаетесь? Отчего не прирастете где-нибудь к земле?

— Разъясним, а? — обратился Мерцалов к своим приятелям, весело призывая их показать себя сейчас с самой наилучшей стороны. — Раз человек к нам с душой — мы тоже… Понятно? Да, так вот, товарищ прораб… Лично я никак не могу собраться в родные пенаты. Никто не дает подъемных, а заработать на место в лайнере не удается. Везде платят мало. Везде притесняют. Ну, а я этого не терплю. Надеюсь, все ясно?

Обернувшись к Бабухину, он приказал:

— Говори.

— Я любопытный очень, — смиренно и жалостливо ответил Бабухин. — И мне везде скушно. Все тянет куда-то. Все ищу подходящую работу, чтобы за сердце взяла. Найти не могу, а все мечтаю.

— А я сам ведать не ведаю, отчего меня носит колбасой, — не ожидая приказа, заговорил Зеленцов. — Живу, работаю, а как запью — и поднимется во мне что-то, и возгорится — удержу нет. Ну, я в драку, а там и пошло…

— Вот так-то… — поспешно заключил Мерцалов, сочтя, что излишней болтливости здесь все же не место. — Ну, скажи честно, ждал?

— Я знал, что вы придете, — ответил Морошка и тоже ради озорства добавил с улыбочкой: — Уверен был, что осознаете… Что ж, идите к мастеру.

Но гораздо труднее, чем с Морошкой, для Мерцалова и его приятелей оказалась встреча с бригадой. Вначале рабочие вроде бы даже не заметили их появления в запретной зоне. Некоторое время всем троим пришлось, затруднительно посапывая, переминаться с ноги на ногу, ожидая, когда обратят на них внимание и оделят словом. Но как невыносимо трудно, черт возьми, топтаться перед бригадой! Не легче, чем перед судом.

— Слушай, мастер, — взорвался Мерцалов, у которого выдержка оказалась даже послабее, чем у его приятелей. — Носишься и не видишь, да? Чего делать-то?

— А вы что — работать пришли? — Несомненно, Володя был рад случаю слегка поиздеваться над опостылевшей ему вольницей. — А я думал, так, поглазеть.

Его слова прозвучали сигналом для взрывников, находившихся в зоне. Они не набросились на Мерцалова и его приятелей, как можно было ожидать. Они заговорили с ними спокойно, в обычном шутливом тоне, принятом в бригаде, но в их словах было столько презрения, что от него можно было взвыть и заклацать зубами. Вольнице приходилось теперь молчать, стиснув зубы: раз пришли — слушай, рабочие здесь хозяева.

— Наигрались досыта?

— Небось поистрепали все карты?

Володя пояснил:

— В очко дулись. На миллионы.

— Шутишь? — усомнился Уваров.

— А вот спроси у них…

— Какой же толк — на миллионы?

— Интересно. Для переживаний.

— Стало быть, мечта…

— Ну и как там, на свободе? — спросил Кисляев, вспомнив о том разговоре с вольницей, когда она отказалась от разгрузки баржи. — И там, выходит, туговато без денег? Пришли хапнуть, да?

— Не одним вам, — ловко поддел его Мерцалов.

— Здесь у вас осечка выйдет, — ответил Кисляев серьезно, оглядывая друзей и требуя взглядом, чтобы они не мешали его потехе. — У вас сейчас, видать, здорово разгорелся аппетит на большие заработки. Но их не будет. Мы просим контору снизить плату за заряд, вот так-то…

— Да брррось ты! — отмахнулся Мерцалов.

— Шюточки-и! — завопил Зеленцов.

— Вопрос на обсуждении, — сказал Кисляев.

— Да вы что, в своем уме? — чуть не взревел Мерцалов, и вмиг не только все его лицо, но и глаза налились кровью. — Ну и вкалывайте, черт с вами! Вкалывайте, идейные трррудяги!

Он круто повернулся, чтобы уйти, но позади раздался издевательский гогот в несколько широченных глоток. Поняв, что над ним устроили розыгрыш, Мерцалов остановился и проворчал:

— Ну и народ!

Из рабочих, собравшихся в запретной зоне, было создано две бригады взрывников — Кисляева и Уварова; кроме того, были отосланы люди на заградительный пост выше шиверы и на заготовку жердей.

Геля оказалась в бригаде Кисляева, которая взялась готовить первый заряд. Работала Геля в паре со Славкой Роговцевым: он держал на весу мешок, а она — большую воронку над ним; рабочие поминутно засыпали в нее порох, таская его от колоды в ведрах. И Славка и Геля, кроме того, должны были время от времени встряхивать мешок, чтобы порох набивался в него как можно плотнее. Так постепенно на площадке, покрытой линолеумом, и вытягивалась белая колбаса с пороховой начинкой.

В первые минуты Геля чувствовала себя неловко среди парней. Она постоянно ощущала на себе их взгляды. Ей опять подумалось, что некоторые из них, возможно, уже догадываются о ее состоянии. Она раскраснелась, застыдилась, но Марьяниха, стоявшая с воронкой рядом, у другого мешка, заметив ее волнение, тихонько приободрила:

— Ну, ну, не надо…

Совершенно очевидно было, что здесь, на этой простой и неинтересной работе, не может произойти ничего значительного. Но даже и при этом в душе Гели все равно не угасало то странное ожидание, с каким она отправилась сегодня на берег.

Снизу, проводив плот, возвратился «Могучий» Поравнявшись с «Отважным», Васюта что-то прокричал в мегафон Морошке, который в это время клал в прорези якорь. Вероятно, просто хотелось поболтать с приятелем: скучно ходить-то по малолюдной реке. Следом за «Могучим» начали подниматься караваны, ночевавшие ниже шиверы. Они торопились: время, отведенное для прохода судов, было весьма ограничено. Этот утренний час да еще обеденный были самыми оживленными и веселыми на Буйной. Над речным простором часто раздавались то низкие с хрипотцой, то высокие, заливистые, то пронзительные со свистом гудки, а по прибрежным взгорьям вольготно прокатывалось эхо, и невольно казалось, что наконец-то и этих глухих мест достигла далекая шумная жизнь.

Вернулся с реки «Отважный». Все мешки, туго начиненные порохом, рабочие быстро, волоком перетащили на спаровку и, разложив их на площадке с интервалами в четверть, связали лишь четырьмя поперечными жердями. Такой заряд, выгибаясь на шишках, должен плотно прилегать к подводным камням. Но вот спаровку с оставшимся на ней Васей Подлужным повели в сторону от запретной зоны, а бригада Кисляева собралась у полюбившейся плиты под кручей.

— Пока взорвете, я ребят покормлю, — сказала здесь бригадиру Марьяниха.

Арсений осторожно тронул Гелю за локоть:

— Сходи и ты, отдохни…

— Нет, я с вами, — ответила Геля.

— В реку?

— Да ведь я еще не видела, как вы рвете.

Помедлив, Арсений предупредил:

— На спаровку не пущу.

— А я на теплоходе.

Евмения Гурьевна встретила ее очень ласково. Прижимая к себе, сказала, словно обещая чудо:

— Погляди, доченька, погляди.

Какую-то перемену в себе Геля почувствовала сразу же, как только стала помогать Гурьевне подтаскивать и передавать рабочим на спаровку спасательные жилеты. Это не было тревогой, а лишь легчайшим трепетным волнением, вызванным всего лишь близостью к людям, выходившим на опасное дело. И что-то на редкость приятное было в этом волнении.

Арсений уложил якорь точно посередине верхней прорези, уже очищенной от взрыхленной породы. Канат с одинаковым успехом можно было натягивать и правее и левее, смотря по тому, где находится подрезка, до которой дошла очередь. Так, не перекладывая якорь, что весьма канительно, а только наращивая канат, можно было рвать камни в течение дня, по всей ширине прорези.

Головным на участке лежал большой шишковатый камень-одинец. С него и начали. Бригада, как оказалось, уже соскучилась по основной своей работе, и она началась с живостью, без всяких помех. Кисляев и Чернолихов выловили из реки канат и закрепили на его конце заряд. Мерцалов и Бабухин с обоих бортов спаровки ощупывали наметками речное дно. Канат постепенно натянулся, у якоря забилась на струе вешка. Когда спаровка остановилась точно над камнем, Морошка скомандовал:

— Клади!

Снаряд медленно сполз в реку. Лег он на камень хорошо, плотно, облегая шишки. На радостях на спаровке начались шутки да прибаутки.

— Сколько там смотали? — крикнул Володя Полетаев в нетерпении. — Отошли-то уж порядочно.

И Морошка и Подлужный промолчали…

— Да ведь мы уже в нижней прорези! — немного погодя вновь закричал Володя. — Кончайте, вы что?

— Нельзя, — хмурясь, ответил ему Морошка. — Опять будет нарушение. Опять поднимут крик…

Теплоход со спаровкой медленно сплавлялся кормой по течению прямо на земснаряд, который за несколько дней заметно продвинулся в нижней прорези.

— Так мы и на земснаряд налетим, — сказал Володя.

— Утихомирься ты…

Но вот наконец-то теплоход загудел — протяжно, заунывно, с застарелой болью в голосе…

Все замерли, всматриваясь вдаль. Бурлящая река сверкала под утренним солнцем так, что в глазах пестрило. Мысленно отсчитывали секунды…

Не утерпев, Володя оглянулся на теплоход:

— Что случилось?

— Не сработало, — смущенно ответил Подлужный.

— Отчего же?

— А откуда мне знать?

Все молчали, словно ожидая, что Вася Подлужный, верный своей привычке, и тут задумал пошутить. И только Игорь Мерцалов проворчал:

— И всегда-то первый блин комом!

— А все из-за вас! — резанув его недобрым взглядом, сказал Кисляев. — Отходили слишком далеко, вот и оборвало.

— Да вроде и не оборвало, — уныло ответил Подлужный. — Вот он, провод, его не относит.

Неприятно было Морошке начинать новый приступ на шивере с такой неудачи. Обернувшись к рубке, он сказал капитану виноватым голосом:

— Давай, Игнатьич, вперед, поглядим…

Капитан поморщился, как от зубной боли.

— Опять…

— Немного, Игнатьич.

Арсений вел теплоход строго на снаряд. Он поднимался против течения очень медленно, почти незаметно. Вася Подлужный спустился на спаровку и передал катушку Володе Полетаеву, а сам с необычайной осторожностью выбирал провод из воды. Но вот он взмахнул рукой:

— Стой! Дальше не пойдем. Провод цел. Значит, нарушение в цепи. Обрезать? Жалко провод-то…

— Обрезай! — с досадой решил Морошка.

Теплоход со спаровкой направился к запретной зоне. Арсений Морошка снял спасательный жилет, бросил его на палубу перед рубкой.

— Что думаешь делать? — спросил в открытое окно Терентий Игнатьевич.

— Придется класть второй заряд, — мрачновато ответил Морошка.

— Опять…

— Спокойно, Игнатьич.

— А пройдем над камнем?

— Пройдем.

Пока бригада монтировала на спаровке новый заряд и Вася Подлужный ставил запалы, Арсений Морошка успел осмотреть с лодки злополучный камень-одинец. Для этого ему пришлось несколько раз пройтись над ним, осторожно ощупывая наметкой невзорвавшийся заряд, с тем чтобы точно определить, на какой глубина он лежит, можно ли без всякого риска пройти над ним со спаровкой.

Геля с тревогой наблюдала с теплохода за лодкой Морошки и с каждой минутой заметно бледнела.

— Что с тобой, доченька? — спросила ее Гурьевна.

— А заряд… он не взорвется?

— Да что ты, глупенькая? Отчего? Ты не пужайся. Прораб зря не рискует.

Возвратясь на теплоход, Арсений сказал Терентию Игнатьевичу:

— Пройдем.

Увидев Гелю, он нахмурил брови:

— Слушай, Геля, иди-ка ты на берег.

— Но ведь не опасно?

— Тут не узнаешь, где поджидает…

Вероятно пытаясь как-то воздействовать на непослушную Гелю, Морошка окликнул Мерцалова и его приятелей, уже стоявших на спаровке, и предложил им сойти на берег.

— А зачем? — спросили те в три голоса.

— Сейчас опасность будет не больше, чем всегда в нашей работе, — сказал Морошка. — Но вам не приходилось класть второй заряд. Может показаться страшновато.

— Ну и что? — прокричал в ответ Мерцалов. — За кого ты нас считаешь?

Он не знал, какая предстоит работа, и втайне побаивался, что может по неопытности нарваться на беду, но гордость его, какая ни на есть, не позволила ему сейчас уйти со спаровки. Да и понимал он, что очевидное проявление трусости, несомненно, вызовет гневное презрение всей бригады, и ему придется немедленно, да еще с пустым кошельком, распрощаться с Буйной.

— Мне, может, еще не так приходилось рисковать, как тебе, — разошелся Мерцалов, любивший верить решительно всякой лестной выдумке о своей персоне, какая обычно сама собой срывалась с его языка. — Бывало, гонят на корчевку…

— Твоей жизнью рисковать не смею, — сказал Морошка.

— А злопамятный же ты!

— И не имею права.

— А я разрешаю: рискуй! Думаешь, я трус? Я еще…

— Давай отчаливай! — крикнул Кисляев.

— Во, глядите, так и затыкает горло!

За лето бригаде приходилось не однажды разными способами взрывать почему-либо невзорвавшиеся заряды. Никого это не пугало. Хотя, если сказать по правде, ходить над зарядом, даже зная, что его не заденешь, гораздо менее приятно, чем над чистым дном. Иной раз возьмет да и мелькнет тревожная мыслишка.

Теперь теплоход со спаровкой поднимался против течения особенно медленно и осторожно. Рабочие, стоявшие на носах понтонов, по обе стороны площадки, молча и напряженно всматривались в летящие навстречу многоструйные воды. Впереди, в глубине, замаячило белое пятно.

— Есть! — крикнул Кисляев. — Точно!

Белое пятно постепенно скрылось под спаровкой. Когда теплоход был уже над зарядом, Арсений обернулся назад — и будто хватил чистого спирта: за штурвалом стояла Евмения Гурьевна, а капитан сидел в сторонке, в углу рубки, и Геля вливала ему в запрокинутый рот лекарство. У Терентия Игнатьевича иногда стали случаться сердечные приступы.

Арсений кинулся к рубке:

— Плохо?

— Оклемается, — ответила Гурьевна небрежно и, заметив, как страдальчески повело губы прораба, даже прикрикнула на него: — Ну, а тебя-то с чего скривило? Боишься, что не удержу? Валяй, валяй, указывай!

Заряд остался позади теплохода, который двигался теперь над невидимым в воде канатом, строго на вешку у якоря, лежащего на дне. Но вот настало время найти и выловить канат. Сергей Кисляев и Володя Полетаев начали работать баграми. Они приподняли канат довольно быстро, а Уваров и Чернолихов, наблюдавшие за их работой, немедленно подвели под него недлинный канатный обрывок и концы его привязали за переднюю жердь, какой был скреплен заряд, лежавший на площадке. Так заряд оказался на петле, которая, как только теплоход дал задний ход, заскользила по канату, натянутому от якоря до камня-одинца. И как только теплоход прошел обратно над невзорвавшимся зарядом и камень оказался под спаровкой, рабочие ухватились с двух сторон площадки за концы жердей…

Взрыв двух зарядов гулко прокатился над Ангарой и тайгой. Волны дыма долго бушевали над шиверой. Евмения Гурьевна, отталкивая локтем своего муженька, не допуская его до штурвала, повела теплоход со спаровкой к запретной зоне.

В эти минуты Арсений Морошка, спустившись в трюм, нашел Гелю в капитанской каюте. Она лежала в углу, на спасательных жилетах.

— Опять, да? — спросил Морошка, присев у ее ног. — Тогда на берег…

Геля от стыда прикрыла глаза.

До обеда, несмотря на неудачное начало, было взорвано еще три заряда. Три раза взрывная волна била в окна прорабской. И каждый раз Геля почему-то испуганно вздрагивала, хотя за месяц и привыкла к взрывам.

В полдень ее отправили в Железново.

X

Геля долго бродила вдоль ограды, за которой среди небольшой рощицы, уцелевшей от тайги, стояли недавно выстроенные здания амбулатории и больницы. Она никак не могла решиться войти в калитку, куда один за другим проходили железновцы. Ей казалось, что стоит только войти под сень рощицы, ступить на крыльцо амбулатории — и все пропало.

Тот час, пока Геля сидела в приемной врача, ожидая своей очереди, сжимаясь в комочек от любопытных и грустных взглядов женщин, показался вечностью. Иногда она бледнела так, что, как говорится, краше в гроб кладут, и все время судорожно держалась за стул, боясь упасть перед страшной дверью. Ей ни за что не вынести бы всех мук, не надейся она на чудо.

Но стоило ей увидеть врача, и Геля мгновенно поняла, что чудес не бывает. Не могло быть никакой ошибки, если она нашла силы побороть нестерпимо жгучий стыд и прийти в его кабинет…

Выйдя от врача, она направилась не в сторону калитки, а в глубину безлюдной рощицы, служившей парком больницы. Всюду по рощице вились дорожки, у которых там и сям стояли разноцветные скамейки.

Геля посидела с минутку на одной скамейке, потом перешла к другой и, наконец, устроилась лишь на третьей… Медленно, очень медленно сходила кровь с ее лица. «Что же делать? Как быть? — и сто и тысячу раз допытывалась Геля у себя, прижимая руки к груди, не давая себе закричать на все Железново. — Как я покажусь ему на глаза? Что скажу? Да лучше провалиться сквозь землю!» Она считала, что со всем, что связывало ее с Морошкой, отныне покончено. И покончено навсегда.

Занятая своей бедой, Геля и не заметила, как на дорожках стали появляться больные в пижамах: в больнице закончился обход врачей. Спохватилась она, да поздно. Двое больных уже приблизились к ее скамейке. Один из них шел, опираясь на костыль и едва касаясь правой ногой земли. Геля вскочила со скамейки, но тут же, обессилев, опустилась на ее край.

— Геля? — останавливаясь, закричал Белявский. — Ты здесь? Ты ко мне? Геля, милая, да какая же ты умница!

Отправляясь в Железново, Геля почему-то и не подумала о возможной встрече с Белявским. Теперь, собравшись с силами, она поднялась со скамейки и ответила сухим, дрожащим голосом:

— Я не к тебе, откуда ты взял?

— Но зачем же ты сюда? — удивился Белявский.

— Не твое дело.

И только сказав все это, Геля поняла, что она выдала себя с головой. На лице Белявского, обрастающем густой черной бородкой, измазанном зеленкой, от чего оно изменилось до неузнаваемости, вдруг появилась странная гримаса, отдаленно напоминающая улыбку удивления и радости. Быстро оглянувшись по сторонам, что-то быстро соображая, он шагнул к Геле, протягивая руки:

— Геля, Геля!

— Уйди, подлец! — крикнула Геля. — Не подходи!

Но Белявский подходил смело:

— Геля, успокойся…

Тогда Геля ухватилась обеими руками за грудь Белявского и, притянув его к себе, прокричала ему в лицо сквозь слезы:

— Ты мне всю жизнь!.. Всю жизнь!..

Разгорячась, она начала хлестать его по лицу, которое ненавидела теперь больше всего на свете. Ее пощечины звучали на весь больничный парк, а Борис Белявский стоял, покачиваясь то вправо, то влево, совершенно не собираясь защищаться, весело улыбаясь, и ласково просил:

— Геля, Геля, тише ты…

И оттого, что Белявский улыбался в эти секунды, Геля хлестала его без памяти, так и сяк, пока совсем не отнялись руки…

Потом, испугавшись шума, она опрометью бросилась из парка, а Белявский, прыгая на одной ноге, взмахивая костылем, кинулся за нею:

— Геля, Геля, обожди! Я вернусь, жди!

Поняв, что Белявский догадался, зачем она приезжала в Железново, Геля вдруг решила бежать с Ангары, бежать немедленно, даже на время не появляясь на Буйной. Геля понимала, что Белявский может нагрянуть туда в любой день. В конторе стройуправления, которая находилась за речкой Теплой, на западной окраине Железнова, Геля написала заявление об увольнении, но Родыгина не оказалось на месте. Она ждала его часа три, а он, не заходя в контору, отправился на радиоузел: начинался очередной сеанс переговоров с прорабствами. Геля знала, что Родыгин пробудет на рации до конца рабочего дня, и потому не могла ждать. Ничего, рассудила Геля, найдется у Родыгина для нее одна-то минутка.

У слегка приоткрытой двери радиорубки Геля приза-держалась, чтобы получше собраться с духом, и вдруг услышала низкий, басовитый голос Арсения Морошки. Он оглушил ее, как шум ангарской стремнины. Геля никак не могла, сколько ни силилась, разобрать его слова, они сливались в единый поток, от которого легко шумело в голове. «Да что я делаю? — в смятении подумала Геля. — Разве я могу бежать? Чтобы он мучился, гадая, почему я сбежала? Разве он заслужил это? Я должна рассказать ему все и только тогда уехать». И как только утих голос Морошки, Геля, осторожно ступая, отошла от двери радиорубки.

Она намеревалась заговорить с Арсением, едва сойдет на берег. Но Морошка так был рад ее возвращению, что, пока клали трап, он вошел в реку, выхватил ее из катера на руки и понес, не стесняясь людей. Он будто знал, что она собиралась бежать, да раздумала, и был благодарен той силе, что победила и вернула Гелю на Буйную. Геля не смогла заговорить с Морошкой в эти минуты, а потом, упустив заранее назначенный срок, она еще более растерялась, да так и промолчала в тот день.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Быстро угасало короткое северное лето. На рассветах Ангара окутывалась в густые, неподвижные туманы. Но едва солнце поднималось над горами, туманы трогались в путь и быстро исчезали в тайге, а внезапно обнаженная, нежно-розовая река, не замечая этого, нежилась со сна и — могло подуматься — не знала, куда катить свои воды. Но вот она вздрагивала от первого гудка теплохода, подошедшего к шивере, и бросалась опрометью вперед, неистово извиваясь меж каменных глыб, устилавших ее русло.

С каждым днем прозелень ангарской стремнины становилась более яркой, прозрачной и звонкой. Солнце, пронизывая ее до дна, высвечивало темнокожие, ослизлые валуны и плиты, а кое-где у берегов, на слабом течении, и поднимающиеся со дна заросли нитевидных трав. Теперь, если глядеть с высокого обрыва, издали можно было увидеть, как на галечные мели выходят иногда могучие таймени.

В тайге, на склонах гор, уже появились золотые седины осени. Еще держалось летнее безветрие, но иногда, неизвестно откуда, вроде как из подземелья, прорывались струи знобкого холодка. В полдни было тепло, даже знойко, а ночами — уже холодно и мозгло. Но гнус еще мог забить насмерть.

И вдруг однажды на рассвете дунул сиверко. Правда, он только пробовал свои силы, только заигрывал с рекою и тайгою. Но вековые лохматые лиственницы, поднимавшиеся над обрывом, тут же дали знать о нем Морошке. Тот немедля поднялся с постели, вышел на крыльцо и долго, вздыхая, прислушивался к шуму тайги и плеску реки…

«Теперь жди непогодь…»

За десять дней Арсению Морошке удалось взорвать на шивере около семидесяти зарядов Волкова. В черте будущей зауженной прорези оставалось уничтожить с десяток отдельных камней и пробить неширокую гряду, пересекающую русло реки. Пока сиверко не разгулялся вовсю, надо было рвать и рвать, не теряя ни одного часа.

Но не меньше, чем приближающейся непогоды, побаивался теперь Морошка и какого-либо вмешательства в свои дела со стороны Родыгина. Как и предполагал Завьялов, главный инженер до сих пор не показывался на Буйной. Но теперь он мог нагрянуть неожиданно. Как-никак, а в своих же интересах он должен был появиться в прорабстве, где заканчивались ответственные работы.

Обычно Арсений, ссылаясь на занятость, избегал разговоров с Родыгиным по рации, да и тот, кажется, не очень-то нуждался в заочных беседах с прорабом Буйной. Но вчера главный инженер потребовал, чтобы Морошка нынче утром явился к рации непременно. Что бы это значило? Не иначе, быть какой-то неприятности. От такой мысли в душе Морошки — похоже было — тоже начал подувать сиверко.

Геля то и дело выглядывала в оконце. Она поджидала Морошку с большим нетерпением и волнением. Не открывшись ему сразу же после возвращения из Железнова, она все еще продолжала молчать. И не только потому, что ей нелегко было собраться с духом. Просто ей трудно было выбрать время для разговора. Арсений вставал чуть свет и возвращался в прорабскую ночью. Весь день он был на реке, всегда с людьми, а под вечер отправлялся в деревню — делать катамаран. Лишь вчера он появился в прорабской засветло. Это был единственный случай, когда Геля имела возможность начать томивший ее тяжкий разговор. Но Арсений так был счастлив и удачливой работой, и ожиданием успеха, и своей любовью, так радовался встрече, что Геля, смоль ни порывалась, заговорить не смогла. Ночью же она внезапно проснулась, разбуженная толчком навязчивой мысли, надела халатик и совсем было собралась постучать Морошке, но тот с устатку спал очень крепко, даже слегка похрапывая, и она вернулась к своей постели.

Утром Геля решила, что далее молчать никак невозможно. Борис Белявский мог вот-вот появиться на Буйной, а ей хотелось, чтобы Арсений узнал обо всем только от нее самой. И она решила признаться Морошке сегодня же утром, когда тот, по требованию Родыгина, явится на рацию.

Но Арсений, как назло, сильно припоздал: Родыгин уже заканчивал разговор с прорабством у Черного быка. Надо было ждать вызова. Геля не могла оторваться от рации. Обернувшись к Арсению, она сказала жалобно:

— А я жду, жду…

— Уже вызывал? — насторожился Арсений.

— Я жду…

— Рад слышать. — Морошка пригляделся к Геле. — Ты хочешь что-то сказать?

— Да, — пряча от него свое лицо, ответила Геля.

— Очень важное?

— Да!

— Так говори же!

Но Железново уже вызывало Буйную.

Будто случайно не приветствуя прораба, Родыгин начал скучным голосом:

— Доложите, как идут дела.

— Дела идут неплохо, товарищ Родыгин, рвем… — ответил Морошка, не в силах отделаться от мысли, что сегодня не миновать беды. — Вчера взорвано еще четыре подрезки.

— Разве вчера вы работали? — спросил Родыгин.

— Да, мы работали.

— Но ведь было воскресенье! А сегодня?

— И сегодня рвем.

— Сколько же дней еще будете рвать?

— Еще дня три, пока не закончим…

— Если я правильно понял, вы собираетесь работать подряд почти две недели? — подсчитал Родыгин. — Но кто же вам, товарищ прораб, разрешил устраивать штурмы? Вы ведь знаете, что они давным-давно запрещены? Любой штурм — показатель плохой, неритмичной работы.

— Не всегда, товарищ главный инженер, — возразил Морошка. — У нас, сами знаете, страда, а не штурм.

— Не разъясняйте, — закипая, сказал на это Родыгин. — Вы обязаны были доложить, если собирались штурмовать, а вы опять самовольничаете и грубо нарушаете трудовое законодательство.

— Рабочих я не принуждал к работе, — мрачнея с каждой минутой, ответил Морошка. — Они сами решили работать без отдыха до тех пор, пока не пробьем прорезь. Будете у нас — вам скажут.

— Что скажут рабочие, еще неизвестно, — выговорил Родыгин, будто ведя алмазом по стеклу. — Сегодня они говорят одно, завтра — другое. Я уверен, что в данном случае почти неизбежен трудовой конфликт. Вот увидите, вмешается профком. Так что немедленно прекратите всякие штурмы. Работайте, как положено. У вас есть еще достаточно времени закончить прорезь, не нарушая трудового законодательства. А будете и дальше нарушать — загремите под суд.

Морошке подумалось, что его открытое упрямство может лишь подтолкнуть Родыгина прибыть в прорабство раньше времени, а от их новой встречи нельзя было ждать ничего хорошего. И потому, хитря, Арсений ответил уклончиво:

— О вашем приказе я сообщу рабочим. Если они подчинятся, работу прекратим немедленно. Не подчинятся — не знаю, что и делать. Мне трудно заставить их бросать дело, которому они отдают всю душу. Они отлично понимают, как дорог сейчас каждый день.

— Я знаю, что рабочие у вас могут делать все, что им вздумается, — сказал Родыгин. — Вы самовольничаете, и они самовольничают. Впрочем, это естественно. Но мало ли что вздумается рабочим, товарищ прораб? Вы руководитель — вы и должны руководить. Постарайтесь немедленно прекратить всякие анархические действия в своем прорабстве.

— Какой же это анархизм? — бледнея, возмутился невозмутимый Морошка. — Люди стараются, хлопочут…

— Прекратите разговорчики! — прикрикнул Родыгин; заочно ему, вероятно, было легче преодолеть тот сдерживающий барьер, который существовал в его отношениях с Морошкой. — Немедленно выполняйте мой приказ. Передайте своим своевольным рабочим, что я категорически запрещаю штурмы. Да, еще вот что… Вероятно, они ждут зарплату? Так можете заодно сообщить, что они получат ее сегодня же.

И верно, одна беда не ходит…

— Я очень прошу, товарищ Родыгин, очень прошу, — едва дождавшись своей очереди, заговорил Морошка, неестественно торопясь и даже сжимая перед рацией кулаки. — Задержите выдачу зарплаты. Хотя бы дня на три.

— Вы странный человек, товарищ прораб! — нарочито удивился Родыгин. — Разве вам неизвестно, что зарплата выдается в определенные числа? И что нам не позволено ее задерживать. Здесь опять-таки существуют свои законы. Очень строгие законы. Да и банк не разрешит.

— Но ведь бывают же случаи, когда банк задерживает деньги? — весь горя, продолжал Морошка. — Лучше бы выдать небольшой аванс на питание, а остальные суммы перечислить, скажем, на сберкнижки. А иначе некоторые здесь перечислят их на спирткнижки.

— Фольклор, — со смешком в голосе заметил Родыгин.

— Еще раз прошу: не посылайте сейчас кассира, — строго и басовито сказал Морошка. — Вы ведь знаете, появятся деньги — и может начаться гужовка.

— Опять фольклор?

— Да, большая пьянка.

— Но вы понимаете, чего вы требуете? — загремел Родыгин, обрадованный и подстегнутый наивностью Морошки. — Вы хотите, чтобы я пошел в банк и сказал, что все рабочие у нас пьяницы? Так, да? Нет, я не желаю быть посмешищем. Избавьте. И потом, если вы, товарищ Морошка, способны с необычайной легкостью нарушать любые законы и порядки, то я к этому не привык. Они для меня, коммуниста, превыше всего. Мы выдадим зарплату сегодня же, а ваше дело, товарищ прораб, обеспечить, чтобы не было этой самой гужовки. Всякие безобразия бывают только там, где нет трудовой дисциплины. Вы распустили своих рабочих, кажется, до последней степени. Они своевольничают, безобразничают, а вы и не знаете, как с ними справиться?

— Рабочие у нас не такие, как вы думаете, — ответил Морошка. — Но чего греха таить? Охотники до гужовок у нас есть и в бригаде и на земснаряде. Они вам известны. Они и начинают всегда, а потом, бывает, и хороших ребят завлекают. Да пусть и немногие начнут гужевать — и то ведь беда. Потому и прошу: если нельзя задержать выдачу зарплаты, задержите хотя бы плавлавку. Я ведь знаю, что она отправится к нам следом за кассиром.

— Вы в своем уме, товарищ Морошка? — с издевкой поинтересовался Родыгин; несомненно, он с удовольствием укладывал молодого прораба на обе лопатки. — Как это я могу запретить торговлю по Ангаре? Какое отношение я имею к торговле? Торговые организации, как известно, нам не подведомственны. У них свои планы, свои порядки. И потом, плавлавка, кажется, уже вышла вверх по реке.

— Тогда худо будет, — заключил Морошка.

— А вы поменьше паникуйте, — сказал Родыгин строго, наслаждаясь своей победой. — Надо уметь так организовать рабочих, чтобы они не устраивали пьянок. Все зависит от вас. Разве я не прав?

— Вы всегда правы.

Широкий лоб Арсения блестел от пота.

— Чуяло мое сердце.

Все время, пока шел разговор по рации, Геля, пользуясь каждой свободной минуткой, с тревогой наблюдала за Морошкой. Впервые она видела его таким гневно-возбужденным. Ему будто напрочь отказало привычное спокойствие, а заодно и миролюбие. Он не любил обнаруживать свои чувства, но на сей раз не мог скрыть, даже перед Родыгиным, что боится очередной гужовки.

Да ведь и было чего бояться! Однажды, вскоре после приезда на Буйную, Геля уже была свидетельницей дикой пьянки, затеянной таежной вольницей, с гвалтом, с драками, с кровью. Теперь могла случиться новая безудержная и опасная гульба.

— Я пойду, — заспешил Арсений.

Взбудораженный, расстроенный, он даже позабыл второпях о том, что Геля хотела сказать ему что-то важное. Но Геля и не сказала бы ему сейчас ничего. Она понимала, что сейчас не время для ее признаний, и держалась так, чтобы ничем не напомнить Морошке о своем желании. Сузив глаза, она лишь воскликнула с ненавистью и горечью:

— Убить его мало!

— Ну-у! — подтвердил Арсений.

Геля видела, что волнение Морошки было безмерным…

— Идите, Арсений Иваныч, — сказала Геля. — Заряд-то, должно быть, готов…

Он кивнул ей, очевидно благодаря за поддержку, которую уловил в ее словах, и вышел из прорабской.

Геля видела в окно, что он на несколько секунд задержался у обрыва. Постоял с опущенной головой, будто что-то тягостно вспоминая, но так и не вспомнив, спустился к реке.

Как и на рассвете, сиверко пока лишь заигрывал с рекою. Хотя редкие, быстролетные тучки и не закрывали еще солнца, река все-таки потемнела и по всей ширине взъерошилась гребешками волн. Они еще не разбивались с налету о берег, а лишь молчаливо гнались одна за другой, но если на пути встречался камень, уже пытались окатывать его брызгами и пеной.

Хотя Арсений и не думал отступать от своего решения и готов был, как на лодке в бурю, пойти против любой волны, вернулся он на берег, в запретную зону, необычно хмурым и встревоженным.

Его ждали. Все взрывники думали, что он сейчас же поднимется на теплоход, чтобы выйти в реку с зарядом, а он присел на разбитый ящик и молча стиснул руки в замок, словно удерживая их от какого-то порыва. Никогда еще рабочие не видели своего прораба таким странным, как в эти минуты, — кажется, он огромным усилием воли сдерживал крик, запекшийся комом в его груди.

— Наговорился? — спросил его Кисляев. — Видать, до отвала?

— Слушайте… — едва-то справясь с собой, тягостно заговорил Морошка. — Велено прекратить все работы.

— Это еще что за новость?

— Нарушаем законы о труде.

— Надо же доделать!

— Делай, а не штурмуй.

— Но разве он не видит, какая погода? Разве не понимает, что значит потерять сейчас рабочий день?

— Не знаю.

— Ну, вот что, товарищ прораб! — заговорил Кисляев сердито, вероятно считая, что Морошка дрогнул-таки перед Родыгиным. — Мы хозяева своим словам. Сказано — зарублено. Мы вложили в это дело уже немало сил, оно наше кровное теперь, а кровные дела так не бросают. Если запретишь работать, мы прогоним тебя с берега, заупрямишься — свяжем, а прорезь доделаем. Явится Родыгин со своими законами — и его шуганем с шиверы. А прорезь доделаем, пока не совсем испортилась погода. Ну, а когда доделаем, пускай хоть под суд нас отдает. Он чем грозил, судом?

— Ну-у!

— Вот и пусть отдает!

— А ты здорово-то не напрашивайся, — отсоветовал Вася Подлужный, и вроде бы совершенно серьезно. — Ему раз плюнуть. Возьмет и отдаст.

— За что?

— А за энтузиазм.

— Брось зубы скалить!

Взрывники, стоявшие на спаровке, заговорили:

— Вот отыскался законник! Просто беда!

— Да мы не нуждаемся в его заботе!

— Давайте выходить. Чего время зря терять?

Но тут поднялся с колоды Игорь Мерцалов.

— А что вы орете? Что орете? — набросился он на взрывников, кричавших со спаровки. — Ррразорались! А орать тут и нечего. Василий Матвеевич совершенно прав. Прав, слышите? Вот тут Кисляев закатил речугу. Хоть в газете печатай. Вроде и верно — сплошной патриотизм. Ордена подавай. А какой же это патриотизм, если он идет против закона? Сказано, прекратить всякие штурмы? Сказано! Ну и прекращай!

— Понес! — крикнул Кисляев.

— Погляди, какими мы за десять дней стали, — сделав шаг вперед, продолжал Мерцалов. — Едва ноги таскаем. Ну и довольно! Раз незаконно — кончай! Кто их издает, законы? Советская власть. Что же выходит? Идти против власти? Идите, а мы не желаем! Мы советские гррраждане!

Толпа рабочих, негодующе зашумев на все голоса, бросилась со спаровки на берег.

— А мы кто? — выскакивая прямо на Мерцалова, закричал весь побагровевший Вася Подлужный. — А ну, скажи, черная душа?

— Идейные трудяги! — наглея и не отступая перед богатырем в тельняшке, с презрением выкрикнул в ответ Мерцалов. — А если точнее — несчастные…

Он не успел договорить, как оказался в ручищах Васи Подлужного. Встряхивая Мерцалова за грудки так, что лохматая голова его, того и гляди, отлетит прочь, бывший подводник в бешенстве заорал:

— А ну, доскажи, кто? Доскажи-и!

Но Мерцалов, даже и при всем желании, сейчас не мог бы этого сделать, а рабочие, стоявшие вокруг, не без оснований считали, что все недосказанное уже вылетело из его головы.

Совершенно непонятно было, как опомнился Вася Подлужный, едва его спины коснулась рука Арсения Морошки. Он даже не оглянулся, стало быть, и так догадался, кто удержал его, моментально утихомирился и даже, казалось, совсем по-свойски подмигнул Мерцалову, который растерянно ощупывал на своей куртке пуговицы.

— Хапнули — и хватит?

— А мы не из жадных, — поняв, что пронесло, ответил Мерцалов, брезгливо кривя губы.

— Опять заговорил?

— А тут без регламента.

— Не трогай, отойди, — сказал Морошка, останавливая Подлужного, побаиваясь новой вспышки его гнева, иной раз неудержимого. — Пускай уходят. Скатертью дорога. Только вот знать бы: что же произошло? Работали, как все, хорошо работали. Десять дней делили с нами радость: дело-то вон как ловко шло! И вдруг — опять потянуло в сторону? Обкрадываете вы себя. Так в одночасье и обнищаете.

— А вы тут станете богачами? — посмеиваясь, спросил Мерцалов.

— На удачливой работе только и богатеть, — ответил Морошка. — Не деньгами, понятно…

— Мы материалисты. О душах не думаем.

— Пусть все пустым будет?

— Пусть!

— Лишь бы полон кошелек?

— Представь себе, товарищ прораб, с полным кошельком я чувствую себя че-ло-веком! — разъяснил Мерцалов снисходительно. — А этого мне вполне достаточно.

— Налегке прожить хочешь.

— Налегке — и легко.

— Брось. Никому еще не удавалось.

— А я проживу! Я не из тех!.. — Мерцалов любил изображать себя ловким и удачливым человеком, вероятно, оттого, что втайне все же сознавал свою несостоятельность. — И проживу, между прочим, дольше тебя, хотя мы и ровесники. Я из крррепкой, ж-живучей породы!

— Дольше меня тебе не прожить, — ответил Морошка мирно и с обычной своей сдержанной усмешкой. — Я больше тебя работаю. И уверен — больше тебя сделаю.

Уход вольницы сразу же отразился на деле. Вновь пришлось работать только одной бригадой.

II

В прорабстве было немало парней, отслуживших действительную службу в армии за последние годы. Наблюдая за ними, каждый мог судить, какой чудодейственной и мудрой школой оказалась для них воинская служба. Все они были, конечно, очень разными, у каждого — свое любимое, свои привычки, манеры, причуды. Но у всех — решительно у всех — замечалось прежде всего и общее, приобретенное, несомненно, в армии, вроде редкостного сплава дисциплинированности, скромности, упорства и оптимизма. И этот сплав был необычайно стоек против житейской ржавчины.

Группа Кисляева, согласившаяся стать простыми рабочими, да еще на весьма опасной работе, особенно полюбилась Арсению Морошке. Все лето он не мог налюбоваться работой однополчан и тем, что исполнительность у них легко, естественно сливалась с внутренней свободой. Он радовался своей дружбе с ними, всегда шел к ним с открытым сердцем, с любой удачей и бедой. И однополчане, привыкшие высоко чтить закон взаимовыручки, во всем помогали прорабу. Не счесть всех советов и подсказок, какие они давали ему в течение лета.

На последнем дружеском сборе в прорабской особенно остро почувствовалось нетерпеливое желание однополчан как можно скорее доделать прорезь на Буйной. Они словно вспыхнули тогда от одной спички — и загорелись на удивление неспокойно, порывисто. Уже на другое утро они строже, чем всегда, следили за дисциплиной в бригадах, за порядком на брандвахте и в запретной зоне. Казалось, они хотели возвысить свою работу до уровня привычного для них воинского труда.

— Завели порядочки, как в армии, — ворчал Мерцалов.

— А тут и должны быть воинские порядки, — без всякого смущения отвечал ему Кисляев. — Дело-то у нас боевое, с огоньком да дымком.

Вечером Гриша Чернолихов попросил у Морошки карту средней части шиверы, где осталось пробить прорезь. Он вычертил ее, не жалея черной туши, на большом зеленом, как ангарская стремнина, картоне, со всеми всевозможных очертаний камнями, лежавшими в ее границах и обреченными на уничтожение. Несколько камней в верхней части прорези, откуда с утра начали взрывы, Гриша сразу же перечеркнул жирными крестами, наглядно показав, что сделано за день. И в таком виде карта прорези была вывешена в столовой.

Каждый вечер на карте появлялись новые кресты. Перед картой тогда толпились не только рабочие из бригад, ведущих взрывы, но и охранники, и матросы с земснаряда. Все видели, как постепенно уменьшается число подрезок, помеченных, по воле изыскателей, цифрами, и все могли сообразить, сколько же времени еще потребуется для окончания взрывных работ. И нередко здесь возникали горячие споры.

Однажды Арсений Морошка ткнул пальцем в круглую плиту, лежащую у левой, бережной черты прорези, и сказал стоявшим вокруг рабочим:

— «Черепаха». Зловредная плита.

— А почему «Черепаха»? — спросили из толпы.

— Я ее так называю. Про себя.

Оказалось, он многим подрезкам надавал прозвища: «Бегемот», «Осьминог», «Леший», «Рогач», «Боров», «Клуша», «Жаба», «Кикимора»… Так ему легче было запомнить подрезки и различать их, разглядывая в прозрачной мятущейся пучине.

Его опять спросили:

— Ну, а чем она зловредная?

— Она гораздо выше всех, эта плита, вот какое дело, — ответил Морошка. — Ее с лодки рукой ощупать можно. Теплоход со спаровкой над нею не пройдет. Вот и гадай, как положить на нее заряд.

В тот день Арсений показал плиту бригаде Кисляева. И верно, ее хорошо было видно под небольшим слоем переливающейся через нее воды. Так и думалось, что это в самом деле допотопная черепаха с шишковатым, в трещинах панцире.

— Напугать ее, она и отползет за черту, — предложил Вася Подлужный.

— А чем? — спросил Уваров. — Может, тебя к ней спустить в чем мать родила?

Посмеялись, как водится, не жалея глоток, а потом каждый свое:

— Как ее возьмешь? Разве только со льда?

— Значит, зимуй здесь из-за нее? Была охота!

— С вертолета бы положить заряд…

— Ох, и голова! Два уха!

— А что? Милое дело.

— Плавом надо пустить заряд, плавом…

— Как это плавом?

— На понтонах.

— Ну, начали чудить!

Так и не решили, как быть. А в запретной зоне Гриша Чернолихов молчком отлучился от бригады, сходил под обрыв, где собрался большой склад опорожненной металлической тары, и принес оттуда круглый пенал из-под пороха с плотно завинченной крышкой. Положив его на землю перед бригадой, Гриша промолвил:

— Вот и понтон, глядите…

Вновь заговорили все, на время оставив даже дело, и проект Гриши Чернолихова был вскоре принят. А когда Подлужный начал ставить запалы, уже пустились в расчеты: какой по весу заряд нужен для той зловредной плиты, сколько потребуется пеналов, чтобы удержать его на плаву, да еще на нужной глубине, и как укрепить пеналы поверх заряда. Закончить расчеты в конце концов поручили Володе Полетаеву: он мастер — ему и карты в руки.

Однако вечером, не дожидаясь расчетов на основе физики, Гриша Чернолихов, Зубков и Гурьев набили один мешок порохом, прикрепили поверх него несколько пеналов и стащили в реку. Пеналы утопились почти полностью. Но мешок плавал, и как раз на той глубине, на какой нужно, чтобы оказаться поверх плиты. Ясно было, что заряд поплывет…

Но требовалось обдумать еще многое. Где и как монтировать заряд? Выводить его в реку плавом или вывозить на спаровке? Какой длины потребуется трос, чтобы держать заряд, когда его понесет к плите? Становиться или нет теплоходу на якорь? И опять дело решалось в горячем споре.

Незаметно, сама собой, среди рабочих, ведущих взрывы, в эти дни сложилась какая-то особая атмосфера постоянной приподнятости, азарта, товарищества. Одно время даже Мерцалов и его приятели вовлеклись в затею с плавучим зарядом. Правда, когда все было подготовлено и обдумано, когда осталось жить ожиданием удачи, они ни с того ни с сего вдруг охладели: безотчетны повороты у таежной вольницы.

Арсений Морошка старался быть в сторонке. «Соображайте, соображайте, не малые!» — отмахивался он от нетерпеливых. Но втайне он радовался, что однополчане так увлеклись подготовкой необычного взрыва, и с этим их увлечением связывал свои надежды. Ему не хотелось расставаться осенью с однополчанами. Попробуй найди таких людей будущей весной.

И вот сегодня, поднявшись раньше обычного, бригада Кисляева смонтировала на спаровке сложный, необычный заряд.

В реку вышли молча, с нахмуренными, сосредоточенными лицами: все утро — одни неприятности, так и лезут под руку, а впереди такой взрыв. Только Сергей Кисляев признался вслух, не рассчитывая, однако, на внимание друзей:

— Служил я в армии — нервы у меня были в полном порядке. А здесь попортил за одно лето. Сам замечаю, сердитым становлюсь, даже злым. Вот так бы и загрыз…

Вася Подлужный и Николай Уваров удивленно переглянулись: забывшись, бригадир сам давал им возможность для коварнейших шуток над собой. Грех было упускать такую возможность, но Подлужный и Уваров, понимая, что вынудило бригадира к такому неосторожному признанию, по обоюдному молчаливому согласию решили его пощадить. Да и не до шуток сейчас было…

У штурвала теплохода нынче встали рядом Терентий Игнатьевич и Арсений Морошка. Они вывели теплоход со спаровкой в прорезь, где велись в последнее время взрывные работы, и начали медленно сплавляться по ней, держась строго на вешку с белым флагом, поставленную ниже «Черепахи». Течение в границах прорези, хотя здесь и не была еще убрана взорванная порода, стало все же значительно ровнее, спокойнее на вид, чем на всей шивере, но еще стремительнее — широкий поток не разбивался здесь, как прежде, на мелкие, вилючие струи, не бурлил, а шел прямо, уже не встречая больших каменных преград. Надо было все время бороться с этим потоком, не поддаваться его силе, сдерживать скорость сплава…

С той минуты, как теплоход оказался в прорези, все рабочие на спаровке, неуклюжие в спасательных жилетах, замерли на своих местах вокруг заряда, стиснув пальцы на концах жердей. Никто, за исключением Володи Полетаева, в ожидании команды даже не оглядывался назад. Все поглядывали лишь на вешку с белым флагом. Но вот негромко, будто щадя тишину таежного утра, крикнул позади теплоход — и вся бригада выдохнула будто одной грудью:

— Поше-е-ел!

Всем рабочим пришлось здорово подналечь и выложить все силы, чтобы спустить без помощи якоря тяжелый и громоздкий заряд, сплошь увешанный пеналами, выкрашенными красной краской, да вдобавок еще с якорной цепью позади, которая должна служить тралом. За одну минуту у всех разгорелись лица и закипела хрипота в груди. Звякая и гремя железом, заряд скрылся в речной пучине, а через несколько секунд всплыл и заалел над водой, впереди спаровки, и тогда все, оглядываясь, зашумели:

— Порядок!

— Пускай!

И только тут бригада поняла, что она, если учесть все ее труды и хлопоты, сделала все-таки лишь половину дела. Вся вторая половина доставалась, по существу, одному Арсению Морошке.

Он сам взялся за штурвал.

Вася Подлужный осторожно, не торопясь, но и без малейших задержек отпускал с барабана трос, на котором крепился заряд, а Демид Назарыч, орудуя катушкой, разматывал магистральный провод. Заряд спокойно уносило все дальше от спаровки — он маячил кровавым пятном в потоке. Равномерно отрабатывая назад, Морошка удерживал теплоход на одном месте в прорези, по-охотничьи нацеливаясь зарядом на вешку с белым флагом. Хорошо шел заряд! Точно в цель! От радостного предчувствия удачи у рабочих даже начало стеснять дыхание. Никто не смог бы сейчас вымолвить ни единого слова. Все были захвачены ожиданием заветной минуты. И вдруг красные пеналы, по всем приметам несколько преждевременно, запрыгали над зеленоватой, залитой солнцем стремниной.

На спаровке заволновались:

— Встал, да? Что такое?

— Трал держит, не видишь?

И действительно, цепь, привязанная концами за два задних угла заряда, висевшая в воде петлей, не дойдя до «Черепахи», зацепилась, вероятно, за камень.

— Подаю назад, — крикнул Морошка в окно.

— Не оборвешь?

Вася Подлужный побаивался, что, если потащат заряд против течения, могут лопнуть жерди, за которые привязан конец троса.

— Держи знай, — ответил Морошка и сердито покосился на взрывника, заставившего произнести лишние слова.

От досады Морошке было даже муторно. Но как быть дальше? Обойти тот злополучный камень, найденный цепью, справа или слева? А удастся ли потом направить заряд точно на цель, ведь она так близка?

— Дам знать — отпускай, — сказал он Подлужному, сберегая секунды. — Да не задерживай, пусть несет!

Он и сам не мог бы, вероятно, сказать определенно, почему принял именно такое решение. Оно понравилось ему, скорее всего, тем, что в нем было больше, чем в любом другом для данного случая, неожиданности и смелости. Все-таки любил он, оказывается, риск в работе…

Вновь прицелясь точно на вешку с флагом, он крикнул:

— Пускай!

Течение подхватило и гораздо быстрее, чем прежде, понесло заряд вниз по прорези. И сразу все поняли, что замысел Морошки вполне удался: цепь, служившая тралом, при большой скорости приподнялась и прошла над камнем. Через несколько секунд над «Черепахой» уже запрыгали полузатонувшие красные пеналы.

— Отдай трос!

Арсений выбежал на нос теплохода. Работая на полную мощность, он отходил теперь вверх по прорези. Хотя заряд, судя по всему, засел на «Черепахе» крепко, медлить со взрывом нельзя было: от такой реки, как Ангара, всего жди. И Арсений нетерпеливо тронул за плечо Демида Назарыча…

Когда темный фонтан вымахнул из реки, над спаровкой раздалась такая разноголосица, словно бригада хотела, чем могла, помочь взрывной силе выбросить камни до небес. Рабочие впервые видели взрыв со стороны солнца. Все клубясь и клубясь, он распускался в безоблачной лазурной выси, как расцветающая на заре черно-золотистая роза. И бригада вдруг замерла, онемела, очарованная сказочным видением. Да, стоило заработать даже и кровавые мозоли на ладонях, чтобы увидеть такое чудо…

С утра Арсений не сказал рабочим, что сегодня в прорабство прибудет кассир из конторы. Неизвестно отчего, но он надеялся, что Родыгин все-таки одумается, едва выйдет после разговора с ним за порог радиорубки. Но ближе к обеду Арсений, украдкой от бригады, начал все поглядывать да поглядывать в сторону Буйного быка. И с каждой минутой, вместо того чтобы крепнуть, его надежда рассеивалась, как пороховой дым при ветерке.

После третьего взрыва, когда рабочие начали сбрасывать спасательные жилеты, собираясь на обед, Арсений Морошка спустился на спаровку и открыл им свой секрет о кассире. Все сразу поняли, чего боится прораб, и надолго замолчали. Только выйдя из полосы стелющегося над шиверой текучего дыма, Сергей Кисляев указал глазами на то место, где был произведен взрыв, и заговорил:

— Совсем немного и осталось-то…

— Денька на три, — подтвердил Арсений.

— Надо закончить, — сказал Кисляев твердо. — Без перерыва. Без отдыха. Погода уже портится. Ветерок. Тучки.

— Твоими бы устами да мед пить, — заметил Морошка. — Но после обеда в реку не выйти. Получат деньги, а тут плавлавка подойдет.

— Выйдем! Никто из бригады пить не будет. Так я говорю, ребята?

Нешумно, но однополчане согласились с ним, и только Вася Подлужный, укладывая свои аппараты, проворчал с теплохода:

— Все горло пересохло.

— Отставить, — мягко, щадя самолюбие Васи, сказал Кисляев. — Закончим взрывы, и тогда спивайся, раз тебе охота.

— На вас-то я надеюсь, — сказал Морошка. — Да ведь есть у нас любители — за уши не оторвешь от бутылки. Они начнут, а там и других потянет. И опять гужовка.

— Гужовке больше не быть! — почти выкрикнул Кисляев и даже рубанул рукой. — Хватит, нагляделись на пьяные рожи!

— А как уберечься?

— Тут подумать надо.

Но думалось Кисляеву, кажется, очень плохо.

— Утром я смолчал, когда ты грозился прогнать меня с берега, если остановлю дело, — не дождавшись никакого совета, продолжал Морошка. — А вот теперь скажу: после обеда не до работы. Надо всем на берегу побыть, последить за порядком, не допускать драк, присмотреть за складом… Винтовки уберите. Они у вас развешаны по всем стенам. Спрячьте весла, снимите с моторов свечи, а то опять устроят катанье. — Он оглянулся на северный берег. — Да и ветерок, я думаю, скоро покрепчает. Не пустит с зарядом.

— Ладно, сегодня будь по-твоему, — согласился Кисляев. — Но завтра работать. Зарублено — свято.

— Но если гужовка…

— Гужовке не быть!

— Заклинанием ее не остановишь.

— Не быть, — повторил Кисляев потише, сквозь зубы.

— Раз так говоришь — не будет, это точно, — отвечая на взгляд бригадира, заговорил Вася Подлужный, откровенно раздосадованный тем, что и сегодня ради товарищества не придется промочить горло. — Вот подойдет плавлавка, все кинутся к ней, нахватают спирту, а ты им тут ле-е-кцию о вреде алкоголя или газе-етку со статьей. И все в порядке. Все бутылки полетят в реку.

— Предварительно опорожненные, — уточнил Уваров.

— Это само собой…

Тут Кисляев потер лоб, откинул чуб:

— А они не нахватают!

— Не дашь? — спросил Подлужный ехидно.

— Не дадим, — ответил Кисляев. — Будем бороться с гужовкой, как можем. Если здраво рассудить, тут все средства хороши.

У Сергея Кисляева иногда проявлялись и та волевая боевитость, и та особая властность, какие совсем не считаются лишними в характере армейского командира. Именно поэтому, вероятно, однополчане и признавали его, несмотря ни на что, своим вожаком. Не случайно Арсений Морошка видел в Сергее Кисляеве своего лучшего помощника и при случае охотно принимал его советы.

III

Белый катер кассира стройуправления Марии Григорьевны Пчелинцевой показался в первые послеобеденные минуты, когда рабочие не успели еще разбрестись с брандвахты. По закону гостеприимства Морошке самому надо было встречать кассира, но что-то нестерпимо тянуло его в прорабскую. Все время, пока он был сегодня на реке, ему хотелось повидаться и поговорить с Гелей. Кивнув на катер, он сказал Володе:

— Встречай.

После возвращения из Железнова Гелю почти не видели на брандвахте. Завтракала она позднее всех, а обед и ужин брала у Вареньки в то время, когда рабочие еще находились на реке. Вот и сегодня, пообедав одна в своей комнатушке, она уже строчила на машинке.

— Бросай, — сказал ей Арсений, останавливаясь в дверях. — Григорьевна бежит. — Помолчав, он спросил себя, мучительно хмуря лоб: — Что же мне еще-то надо было? Что-то надо было, а не вспомню.

Геля не сомневалась, что Арсений пытается вспомнить о ее обещании сказать важное, но не захотела подсказывать: теперь и вовсе не время было для ее признаний. «Трудно ему сегодня…» — подумала она с жалостью и тревогой.

Арсений прошел через ее комнатушку к окну, взглянул на реку. Белый катер только еще подходил к берегу, а рабочие уже повалили с брандвахты к прорабской. Вперед всех, размахивая руками, шел Игорь Мерцалов.

— Торопятся, — прошептал Морошка.

Толпа рабочих, шумно разговаривая, поднялась на обрыв, и только тут Арсений, ухватившись ручищей за лоб, чуть не крикнул:

— Слушай, Геля, но что же ты хотела сказать? Еще утром, когда я пришел на рацию…

— После… — отозвалась Геля тихонько.

…Мария Григорьевна Пчелинцева выдавала зарплату только в прорабской. Это была на редкость отчаянная женщина, каких можно встретить лишь в тайге. Но она не надеялась ни на свое оружие, ни на своего телохранителя-моториста. Она побывала в разных переплетах, и ей никогда не изменяла осторожность.

Когда Пчелинцева, полнотелая, в зеленом спортивном костюме и сапожках, с кожаной сумкой на плече, поднялась на обрыв, у прорабской ее поджидала уже большая толпа. Здороваясь, она помахала мужской кепкой и, лукаво играя густой черной бровью, заметила грубовато:

— Налетели! Как воронье!

Перед нею быстро расступились, оправдываясь жалобно:

— Да ведь обезденежели, Марья Григорьевна!

— Тоскливо без этих бумажек…

— Перестаешь себя уважать.

У крыльца прорабской ее настиг выкрик:

— А где же плавлавка?

— Не страдайте, идет, — ответила кассирша.

— Где обогнали?

— На Гремячем.

И над толпой, будто с ветерком:

— Идет, ребята! Близко!

Арсений Морошка встретил Марию Григорьевну на крыльце. Она энергично встряхнула его руку, спросила строго:

— Ты что тут делаешь, а?

— Рвем.

— За что тебе денег столько отвалили?

— А много ли?

— Да вот, едва доперла!

В прорабской, увидев Гелю, Мария Григорьевна спросила Морошку взглядом, можно ли говорить при радистке в открытую. Получив утвердительный ответ, сказала:

— Все стараешься. На свою беду.

— Не могли вы заболеть денька на три, — пожалел Морошка.

— Хотела заболеть, да кто мне поверит? — Присев передохнуть, спросила: — Опять гужовка будет?

— Может случиться, — ответил Арсений уныло.

— Да отчего такая напасть?

— От скуки, однако.

— И хорошие ребята пьют?

— Бывает.

— Но они-то постыдились бы!

— Зараза…

Пока Мария Григорьевна, прежде чем заняться делом, с наслаждением опоражнивала большой ковшище холодной воды из Медвежьей, Арсений говорил ей с грустью в голосе:

— Случись, иной умник скажет: наговор, клевета. Нет, это горькая правда. Пьянство — большое бедствие в наших местах. И говорить о нем надо прямо и громко, а скрывать — один вред.

Перед столом, за которым устроилась со своей кассой Мария Григорьевна, первым появился Игорь Мерцалов. Несмотря на то что ему пришлось пережить сегодня весьма неприятные минуты, он был радостно оживлен, говорлив, любезен — весь настроен на лучшую свою волну. Он приветствовал Марию Григорьевну фамильярно, как старую знакомую:

— Салют, Гррригорьевна!

— А-а, бородач, — отозвалась Пчелинцева, перебирая свои бумаги. — Опять первым?

— Пррривычка!

— Везде бы так-то…

— Везде не поспеть.

— Охоты нету?

— Честолюбия.

— Все надо иметь, только в меру, — ответила Мария Григорьевна и, подвинув на край стола ведомость, предложила совсем сухо: — Распишись.

— Это я сделаю с превеликим удовольствием, — ответил Мерцалов с необычайной вежливостью.

— Куда же столько денег девать-то будешь?

— Разве это валюта? Что ее беречь?

— Пропьешь, стало быть?

— Казне, Григорьевна, нужен оборот.

— Без тебя казна не пропадет. Иди уж…

И когда Мерцалов собрался было расшаркаться перед Пчелинцевой, сидевший поодаль Морошка напомнил ему сдержанно, но басовито:

— Не забудь сразу же отдать на общий котел. Придет плавлавка — повариха закупит продукты.

Губы Мерцалова, едва различимые в зарослях кабаньей щетины, странно передернулись, как от кислятины, и он всмотрелся в Морошку чуточку дольше, чем требовал случай, и с некоторым раздумьем, хотя раздумывать тут совсем и нечего было. Затем ответил, успокаивая прораба поднятой дланью:

— Бусделано!

Следом за Мерцаловым в прорабской появился Бабухин, потом Зеленцов… Они входили в том же порядке, как и в прошлый раз, и Мария Григорьевна втайне подивилась отменной дисциплине, царившей среди вольницы, построжела, примолкла и стала лишь тыкать в ведомость пальцем:

— Вот здесь…

Мерцалов дождался приятелей у обрыва.

На тропке к прорабской им повстречались Сергей Кисляев и Володя Полетаев, только что выполнившие секретный приказ Морошки о винтовках, веслах и моторке. Можно было с ними разминуться молча, ведь не однажды встречались за день, но Игорь Мерцалов, получив деньги, подогреваемый радужными помыслами, находился в самом развеселом расположении духа и ощущал сильнейшее желание позубоскалить, а то и удариться в философию.

— Опаздываете, — заговорил он, не уступая тропы.

— А куда торопиться? — спросил Кисляев.

— Рассуждаешь ты! — ухмыльнулся Мерцалов. — Впрочем, у тебя на все марксистский взгляд. Как же, комсомольский вождь! — И тут он особенно оживился. — Кстати, когда-то и я был своего рода культом. В институте. Не веришь? Бывало, собираю собрание…

— Что же случилось? — перебил Кисляев.

— Тоже погорел!

— Ну, ладно, дай дорогу, — сказал Кисляев требовательно. — Не видишь, кто за мной идет?

В замешательстве Игорь Мерцалов вытаращил глаза. Он никак не мог сообразить, почему Кисляев с самым серьезным видом расчищает путь для студентика Володьки Полетаева, а тем временем его уже отстранили рукой с тропы.

Пропуская мимо себя Кисляева и Полетаева, Мерцалов неожиданно заметил:

— А вы рифмуетесь! — Вероятно, он вкладывал особый смысл в свое замечание и, внезапно прогоготав на всю Буйную, добавил: — Только дрррянь ваша рифма! Сейчас чем неблагозвучнее, тем лучше. Такая мода.

— Гляди, какой знаток поэзии! — останавливаясь, сказал Кисляев. — Может, и сам сочиняешь?

— Была охота, — с презрением ответил Мерцалов. — Бывало, говорю: «Сочини про девочек — устрою последнюю модель, золотое перо…» И сочиняли! Да и сейчас еще некоторые строчат моими перьями. Стихи, поэмы… Сплошной модерн!

— А-а, собачий бред!

— Вроде, но в этом его и сила!

Поднявшись на брандвахту, Мерцалов повел своих друзей к Вареньке. Она хлопотала в камбузе, наводя порядок после обеда. Повисая на косяках двери, Мерцалов спросил:

— Слушай-ка, золотко, деньги на общий котел — тебе?

— Уже получили? — конфузливо рдея и вытирая руки о фартук, спросила Варенька. — Я собираю, да…

— Сейчас придет плавлавка, знаешь?

— Надо быть.

— Закупи продуктов побольше, а то едва ноги таскаем.

— Все закуплю, что будет.

— Мясных консервов требуй.

— Ладно.

— Не проси, а требуй.

Обернувшись к друзьям, Мерцалов скомандовал:

— Отсчитывай!

Вручив поварихе собранные деньги, он едва приветным кивком головы приказал дружкам оставить его с Варенькой. Потом, войдя в камбуз и прикрыв за собой дверь, он рывком прижал Вареньку к своей груди, да так, что у нее что-то затрещало под кофточкой.

— Ой, пуговки, — прошептала она.

— Соберешь!

Он долго целовал Вареньку, выгибая ее в талии, видимо вполне надеясь, что это будет воспринято поварихой как безудержное буйство его пылких страстей. На какой-то минуте, решив, что необходимое впечатление произведено с лихвой, он сказал ей, едва переводя дух:

— Вечером я приду.

— Что ты! — запротестовала Варенька.

— Но я только вручу подарок, — стремясь закончить дело побыстрее, сказал Мерцалов. — Чего тебе купить? На платье? Туфли? Какой размер? — Он взглянул на ее голые икры. — Пожалуй, лучше на платье. Какой материал? Какой цвет? Что молчишь? Впрочем, я соображу.

— Не нужны мне подарки, — обиделась Варенька.

Тут Мерцалов вспомнил, что до сих пор не сказал Вареньке никаких слов о своей любви.

— Золотко, ведь ты одна у меня на свете, — выговорил он и ласково и огорченно, как есть до глубины души обиженный недоверием Вареньки. — Я к тебе с любовью, а ты… — И даже горестно попенял: — Нельзя же так…

— А я все равно не верю, — сказала Варенька, со страхом чувствуя, как не однажды с ней бывало, что она совершенно неспособна не доверять тем мужчинам, какие говорят ей о любви. — Вы все обманщики! — добавила она таким тоном, будто сделала великое открытие в интересах всех женщин на земле.

— Прррелесть! — восхитился ею Мерцалов. — Дитя прррироды!

Считая, что между ними вполне достигнуты мир да любовь, он счел возможным отдать дань и прозе жизни.

— А чего тут эти, идейные, околачивались? — спросил он, будто вспомнилось о них совершенно случайно. — Все ушли деньги получать, а они тут… Странно. — Ему подумалось, что сейчас очень кстати изобразить себя ревнивым, и он спросил: — Может, крутились вокруг твоего камбуза?

— Да что ты! — испугалась Варенька. — Они с моторкой возились что-то…

— С моторкой?

— И весла, надо быть, прятали.

— А-а, тогда другое дело!

Боясь, что Варенька, как ни наивна, а заметит перемены в его лице, Мерцалов поспешил открыть дверь камбуза:

— Да где же плавлавка-то?

IV

Она уже подходила к Буйной.

Заведующий плавлавкой, Егор Егорыч, начисто облысевший, багроволицый толстячок, осторожно перетянутый узеньким ремешком ниже пупа, перед ожидаемой колготной и утомительной работой подкреплялся отбивными из свинины. Допивая остатки армянского коньяка из початой с утра бутылки, он отдавал последние наставления продавщице Машеньке, пышной блондинке с дегтярно-черными бровками в одну нить. Эта девица, обладавшая на редкость уживчивым характером и самыми разнообразными дарованиями, какие очень ценил в ней Егор Егорыч, понимала его с полуслова и, проносясь мимо с посудой, отвечала ему односложно, а то и просто лишь кивала кудрявой головой в кружевной наколке.

— Главное — цены не путай.

— Боже упаси!

— Договорись с Сысоевной.

— Все сделаю.

— Да губы не развешивай.

— За кого вы меня считаете?

Для удобства обслуживания покупателей плавлавка, как всегда, стала борт о борт с брандвахтой. Сделай один шаг с брандвахты — и ты перед просторной надстройкой на самоходке, перед дверцей в трюм, а там спустись на три ступеньки — и ты уже перед обшарпанным прилавочком, на котором стоят весы и выложены для обозрения покупателей разные товары.

Первым на борт плавлавки ступил Арсений Морошка.

— Привет героям стройки! — подавая прорабу короткопалую, но ухватистую руку, весело заговорил Егор Егорыч. — Маша, открывай! — У него было достаточно оснований чувствовать себя превосходно, коль скоро начнется торговля на Буйной.

— Не торопитесь, Егор Егорыч, — заговорил Арсений негромко и таинственно.

— А что такое? — насторожился Егор Егорыч.

— Поговорить надо.

Они скрылись с глаз гомонящей на брандвахте очереди, и только теперь Егор Егорыч разглядел, как озабочен и встревожен молодой прораб. Он спросил шепотком:

— Что-нибудь случилось?

— Сначала о порядке… — не спеша заговорил Морошка, стараясь посильнее встревожить Егора Егорыча. — Сначала наша повариха закупит все, что есть, для общего котла. Сами знаете, Егор Егорыч, с продуктами у нас плохо. Подкормить ребят надо. Работа тяжелая, выматывает. Потом — для общего котла на земснаряде. Ну, а что останется — торгуйте.

— Друг ты мой, Арсений! — заговорил Егор Егорыч, не скрывая обиды. — Ну, зачем ты это говоришь? Мы же знаем порядок! — Таинственность, с какой Морошка затеял разговор, изводила его немилосердно. — Ты дело говори, дело…

Арсений Морошка стал туча тучей.

— Вы заночуете здесь?

— Как всегда, — ответил Егор Егорыч.

— А какие у вас запоры?

— Деревянные.

— А оружие есть?

Со лба Егора Егорыча пот потек ручьями, и он внезапно лишился голоса:

— Что? Что?

— Сами знаете… — опустив глаза, ответил Морошка.

— Неужели?

— Ну-у!

Арсений Морошка, как и было задумано, не сказал Егору Егорычу ничего определенного, так что совесть его осталась незапятнанной. А в тех намеках, какие он допустил в интересах дела, он не видел большого греха.

— Что же делать? — хватая за руки молодого прораба, осипшим голосом прошептал Егор Егорыч. — Просто ведь жизни не стало, когда нагнали этих-то, тунеядцев-то… Недавно они в Железнове магазин ограбили. В Рыбном склад очистили и убили сторожа. В Таежной… Ой, что это со мною? Сердце, знаешь ли, друг Арсений, сердце… Что же делать?

— Попридержите спирт, — посоветовал Морошка очень серьезно, начиная уже побаиваться за здоровье Егора Егорыча. — Сами знаете, здесь разный народ: налакаются — и море по колено. А собираетесь ночевать — и вовсе будьте осторожны. Попридержите…

— Истина! — молитвенно подхватил Егор Егорыч.

— Дайте по одной бутылке.

— Точно! И хватит!

Но тут же Егор Егорыч поморщился, как от зубной боли:

— Разорвут меня на части.

— Ну, глядите…

— Ладно, выкручусь! — пообещал Егор Егорыч.

Хлопотливая, оживленная Варенька, помня совет Мерцалова, на сей раз закупила особенно много продуктов, тем более что плавлавка могла вообще больше не появиться на Буйной. Вареньке помогали несколько парней. Ради ускорения дела они перетаскивали продукты временно в каюту поварихи, находившуюся поблизости, с тем чтобы позднее перетащить их на склад. Повариха с земснаряда, глядя на Вареньку, тоже потратила все деньги, собранные на общий котел. Закупленные ею продукты матросы сгружали в лодки. Словом, на сей раз поварихи задержали торговлю дольше, чем обычно, вызвав тем самым нарекания и шум в очереди, выстроившейся вдоль всего борта брандвахты. Сегодня многие получили денег втрое больше, чем получали прежде, и это не могло не сказаться на той атмосфере, какая создается в день получки.

Пока закупались продукты для двух котлов, Арсений Морошка следил за порядком, а потом отправился в самый конец очереди, где собрались все его друзья. Из очереди ему сказали:

— Закупай первым, ты что, прораб?

— Успею.

— Порррядочек! — с удовольствием заключил Мерцалов, решив, что прораб побаивается нарушать очередь. — У нас демократия. Все равны. Не разгуляешься! — И он даже гоготнул, как гусь: его смешило, что начальству приходится так туго в жизни.

Из трюма плавлавки тем временем поднялся Егор Егорыч. Заслонив своей колобковой фигурой весь лаз, он провел медленным взглядом по ропщущей очереди, словно пересчитывая своих покупателей, и все еще неокрепшим голосом возвестил:

— Граждане, не волнуйтесь, спирту вдоволь!

Из очереди зашумели:

— Не задерживай!

— Я об этом и говорю, — ответил Егор Егорыч, считая, что разговор начат весьма удачно. — Раз все торопитесь, то я обязан отпустить всех быстро. Правильно? Правильно. Вот поэтому — для начала — по одной бутылке в руки.

С минуту передние орали разноголосо, а Егор Егорыч, бледнея, успокаивал их лишь жестом поднятой руки.

— Нехорошо так орать! Нехорошо! А еще герои-строители! — укорил он жаждущих, когда те немного подзатихли. — Я для чего? Чтобы не было задержки. А выпил — опять приходи. Этого спирту у меня хоть залейся.

— А долго ли будете стоять? — спросили из очереди.

— Заночуем, да и завтра постоим.

— А-а, тогда все в порядке!

Очередь двигалась быстро. Решив, что разные второстепенные товары, вроде одежды и обуви, можно приобрести и завтра, покупатели брали сейчас лишь по бутылке спирта да по нескольку банок частика и солянки. За час палуба брандвахты опустела. Перед входом в трюм плавлавки остались лишь те, с кем у Морошки состоялся тайный сговор на реке.

— Подходите, подходите, товарищи строители, — поторопил их Егор Егорыч. — Без задержки.

Увидев, как некоторые ребята, особенно Вася Подлужный, насупились, Арсений сказал Кисляеву на ухо:

— Может, взять одну на всех?

— Эх ты, добрая душа! Уже сжалился? — сердито ответил ему Кисляев. — Нет уж, перетерпим, а то еще у кого-нибудь разъест губу.

— Держиморда ты, — тихонько бросил ему Подлужный.

Егор Егорыч поднялся из плавлавки:

— Что же вы, други?

— Благодарствуем, Егор Егорыч, — ответил Морошка тихонько. — Поостеречься надо.

Отказ взрывников от спирта из боязни беды на шивере доконал Егора Егорыча окончательно. Голос у него сразу осип, как с простуды:

— Так опасно, да?

— Береженого, говорят, бог бережет, — уклончиво ответил Морошка.

— Тогда что же? — замялся Егор Егорыч. — Тогда, друг Арсений, отдай чалки. Спасибо, что упредил. Премного благодарен.

Плавлавку быстро отбило струей от брандвахты, и только тогда послышался шум ее машины. Из одной каюты, обращенной к реке, выскочил Мерцалов, а за ним — матросы с земснаряда, успевшие попасть в гости к вольнице.

— Куда она, товарищ прораб?

— Отходит, а? Неужели отходит?

— Эй, Его-о-орыч! Его-о-рыч!

Не отвечая, Арсений медленно пошел с брандвахты. Он был очень доволен, что так легко, по совету Кисляева, отделался от плавлавки, и у него немного отлегло от сердца. За вечер весь закупленный спирт будет выпит, конечно, но на этом пьянка и закончится. Гужовки, страшной гужовки не будет.

V

К вечеру на Буйной стало шумно. На брандвахте и земснаряде раздавались переливчатые звуки гармоней, стукоток перепляса, развеселые песни…

На заходе солнца к берегу как-то незаметно приблизился идущий вверх по реке глиссер геологической экспедиции. Он слегка вылез на отмель, и с него осторожно спустился Борис Белявский. Первой его увидела повариха Варенька. Увидела, да сразу-то даже и не признала в нем того странного моториста, какой, позабыв о мужской гордости, так настойчиво, на смех людям, гонялся за обыкновенной девчонкой, не бог весь какой красавицей.

Борис Белявский был даже форсистее, чем в первый день своего появления на Буйной. Все на нем с иголочки, все модно, элегантно. Что и говорить, вкус у Белявского был отменный. Он напоминал, скорее всего, залетного туриста, а то и молодого поэта, какие в нынешнее время в поисках тем и героев забираются в любую глушь. Он шел, слегка оберегая ушибленную ногу, с высоко поднятой головой. Его львиная грива была заново обработана в парикмахерской — на зависть всем, кто живет в тайге безвылазно. Распрощался он и со своей бородкой, похожей на цветок репья-татарника.

— Батюшки мои, да ведь это ты, Боренька? — дождавшись Белявского у трапа, заговорила повариха. — Какой же ты форсистый! Какой баский! Тебя и не узнать. Гляжу, гляжу да все думаю: кто такой пожаловал? Как нога-то?

— Ходит, — ответил Белявский приветливо.

Сегодня немногие приходили в столовую, ужин растащили по каютам, и Варенька радешенька была зазвать к себе Белявского. Тот охотно принял приглашение: ему как раз и хотелось-то поговорить сейчас с бесхитростной поварихой. Садясь за стол, он заметил:

— А весело тут у вас!

Вареньке тоже досталась бутылка спирта, она берегла ее, конечно, для Мерцалова, но тот, к удивлению поварихи, пил нынче весьма сдержанно, да и своим друзьям не давал большой воли. И Варенька по своей природной доброте решила угостить Белявского.

— Вот и тебе! — сказала она, радуясь тому, что может угодить красивому парню. — Пей! А то что же получается? Все гуляют, а ты так?

— Спасибо, Варенька, — ласково поблагодарил ее Белявский. — Только я не буду.

Варенька так и опешила:

— Пошто же? Неужто излечился заодно?

— Да нет, так отшибло.

— Начисто? Вот чудеса-то!

Ужинал Белявский неторопливо, неохотно, растягивая время, не решаясь сразу же приступать к расспросам.

Он посвежел от безделья и хороших харчей. Но еще более изменилось выражение его лица. Никакой жестокости в очертаниях губ — одна мягкость, за какой неизменно таится улыбка. Никакой иконописной скорбности во взгляде — смотрел он с надеждой и вдумчиво.

— Будто подменили тебя в больнице-то, — не переставая удивляться, отметила Варенька.

— Может, и подменили… — стараясь угодить поварихе, покорно согласился Белявский и начал издалека: — А у вас как дела?

— Все рвали, — ответила Варенька.

— Обманка здесь?

— С неделю как в отъезде.

— А когда будет, не знаешь?

— Сказывают, завтра.

И только после этого, смотря прямо в глаза Вареньке, он спросил:

— Ну, а как тут Геля?

Варенька хорошо понимала, о чем спрашивает Белявский, но ответила уклончиво:

— Все мешки шьет.

— Где она сейчас?

— А не видать ее что-то нынче. И ужинать не приходила. Я сейчас в прорабскую наведалась — и там ее нету, и никто не знает, где она…

— Новость. — Белявский призадумался. — А мне ее надо, Варенька. Не поищешь?

— Что ты, где ее искать?

— Да ведь здесь же она где-то!

— Здесь, да от пьяных, видать, спряталась.

Минуту спустя Белявский попросил уже жалобно:

— Поищи!

— А зря ты, Боренька, гоняешься за нею, — заговорила Варенька, решив наконец-то изложить свои взгляды откровенно. — Не любит она тебя. Совсем не любит.

— Полюбит.

— Да ведь, сказывают, свадьба у них скоро.

Белявский посмеялся на это спокойно, незлобиво:

— Никакой свадьбы не будет, Варенька.

— Как не будет? Да они, надо быть, уже семейно живут!

— Не болтай. Не поверю.

Вареньку поразило, что даже ее откровенные слова о Геле не взвинтили Белявского. Его и в самом деле будто подменили в больнице. В нем определенно угасла та взрывчатость, какая была, пожалуй, самой приметной чертой его характера. И вроде даже утихла его ревность… Перемены в Белявском, по мнению Вареньки, были и противоестественны, и весьма загадочны.

— И чудной же ты, — подивилась она опять.

— Был чудной.

Дверь в столовую открылась, и Борис Белявский, не успев обернуться, по шагам догадался, что вошел Игорь Мерцалов.

— Боррря, дррруг!

Радость Мерцалова была совершенно искренней: никого он не хотел так видеть в этот вечер, как непутевого моториста.

— Вот встреча так встреча! — гремел Мерцалов, подсаживаясь к Белявскому и хлопая его по плечу; несомненно, он лишь слегка захмелел, но зачем-то старался показать себя пьяным. — Ну, как ты? Ходишь? Бродишь? Порррядочек!

Увидев бутылку спирта, из стеснения не убранную Варенькой, он сграбастал ее и опрокинул над стаканом.

— С приездом!

— Я не могу, — предупредил Белявский.

— Да брось ты!

— Ни капли.

— Да что произошло?

— Сам не знаю… — И Белявский, желая побыстрее отделаться от Мерцалова, начал врать: — Должно быть, в больнице подпоили какой-то гадостью. Подсунули вместо лекарства. Они так делают. И вот приносят одному парню водки, а мы рядом лежим. Он и угости меня стопкой. Не поверишь, так выворачивало — свету белого не видел. С кровью.

— Вот отчего ты чудной, — горестно заключила Варенька, безоговорочно поверив в рассказ Белявского. — А я гляжу, гляжу…

— Ну и гады! — выругался Мерцалов. — Гляди, что делают с людьми! Уррродуют!

Он и не думал верить рассказу Белявского. «Воздерживается, — понял он. — Стало быть, надо…» И сразу же отчего-то поостыл и задумался. Отодвигая стакан, предложил:

— Пойдем к нам, посидим. Ребята тебя давно ждут. Неужто с этих пор дрыхнуть будешь?

— Не могу, Игорь, не могу, — спокойно, но твердо отказался Белявский. — Отдохнуть надо.

Очень хотелось Мерцалову обругать Белявского, как бывало, но он сдержался из последних сил.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь, и, как бы между прочим, добавил: — Я еще зайду к тебе.

Вечером сиверко погнал бесконечные вереницы темных туч, да так низко над землей, что до них, казалось, можно было достать веслом. А вскоре начал хлестать холодный, порывистый дождь. Около часа он сердито, рывками отдраивал палубу и крышу брандвахты, потом после небольшой передышки зарядил монотонно, нудно, и невольно думалось, что зарядил он не на одну ночь, даже не на неделю, а скорее всего — на всю осень.

Для Белявского как нельзя кстати случился этот дождь. Его ровный, мягко усыпляющий шум помогал окончательно устояться в душе тому необычному настрою, какой появился в ней недавно.

Встреча с Гелей в больничном парке взбудоражила его возможностью наладить отношения с нею заново и заставила переворошить всю свою жизнь. И то, что произошло с ним давным-давно, оказалось в определенной взаимосвязи с тем, что случилось теперь. Прошлое как бы получало наконец-то счастливое продолжение.

Он жил с бабушкой в небольшой комнатушке, в деревянном доме. Спали они на одной широкой кровати. Хорошо, приятно было засыпать под боком у ласковой бабушки, слушая ее сказки.

Мама жила одна за перегородкой, в большой комнате, заставленной по стенам разной мебелью, да еще с круглым столом в центре, под сосульчатой люстрой. Появлялась она в доме всегда вечером, крупная, румяная, шумная, пахнущая духами. Едва она заходила в свою комнату, там что-нибудь падало, трещало, звякало, звенело…

Мама работала на какой-то базе. Боренька узнал это непонятное слово одним из первых. Вечерами оно без конца звучало в их доме: «база», «база», «ба-за»… Мама всегда являлась со свертками или туго набитыми сумками. Переступая порог, сообщала: «достала», «сделала», «вырвала с мясом», «горло перегрызла, а взяла»… Бабушка немедленно закрывалась в своей комнатушке, а мама прятала добытое по разным шкафам и угощала чем-нибудь вкусным, чего не водилось в их погребке.

— Ешь, милый! Ешь больше! — упрашивала мать. — У тебя слабое здоровье.

А то, бывало, примеряла что-нибудь из добытой одежды и, радуясь своей удаче, поучала, а вернее, рассуждала сама с собой:

— Только так, сынок, и жить надо. Что попало в руки — не выпускай, держи крепче, а то вырвут. Сейчас все о себе только и думают. Да и кругом — жулик на жулике, вор на воре.

Жили они в полном достатке, но мама почему-то всегда вздыхала, охала, брюзжала…

— Постыдись, — говорила ей иногда бабушка.

Этого было достаточно. Мама взрывалась и гремела на весь дом. А успокоиться ей было трудно.

Однажды после большой ссоры бабушка тихо, никого не беспокоя, умерла. Боря узнал об этом утром, да еще первым в доме.

Недели через две мать стала требовать, чтобы он спал в той комнатушке, где жил с бабушкой. Весь дрожа, он выкрикивал:

— Мама, я боюсь!

— А чего ты боишься, дурачок? — спрашивала мать. — Ведь я рядом, за стеночкой.

— Я очень, очень боюсь!

— Но ко мне вечерами приходят люди, — говорила она ласково. — По делу. Они будут разговаривать и не дадут тебе спать.

— А я закроюсь одеялом!

— Да и тесно нам на одной кровати.

— А как мы с бабушкой?

— Ну, не выдумывай! — горячилась мать. — Ты уже большой. Иди-ка, иди…

— Но я боюсь!

Мать силком укладывала его на бабушкину кровать. Жутко было Боре. Каждую ночь он подолгу не мог сомкнуть глаз. К матери в самом деле зачастили какие-то люди. Он прислушивался к приглушенным разговорам, сжимаясь в комочек, а ночью бредил, кричал во сне и вскакивал с кровати…

Приходили к маме только дяди. Некоторых он видел одним глазком, осторожно приоткрывая дверь. Чаще появлялся высокий черноглазый дядя с толстым портфелем. У него был звучный, красивый голос, он любил иногда тихонько напевать веселые мотивы. Однажды Боря случайно встретился с ним в коридоре. Черноглазый дядя одним пальцем поднял его подбородочек, всмотрелся в лицо, стал расспрашивать:

— Как тебя зовут? А чей ты?

— Мамин и папин, — ответил Боря серьезно.

— Ин-те-ресно…

Боренька встречался с ним и после, но всегда это приносило ему одно расстройство: дядя непременно задавал какие-нибудь каверзные вопросы. Он вызывал у Бори не только обиду, но и какое-то странное недоумение. Казалось, он видел где-то этого дядю еще до того, как тот начал появляться в их доме, — не то на улице, не то во сне.

Шла война. Ребятишки, его дружки, постоянно твердили о своих отцах, воевавших далеко-далеко. Боря гордился, что и его отец на фронте.

В год окончания войны Боря пошел в школу. У многих его дружков отцы погибли, а его отец находился в госпитале после ранения. Вернулся он только следующим летом, совершенно неожиданно. Тот воскресный день пролетел для Бори как сновидение. Он без конца заглядывал в глаза отца, гладил его руки, перебирал его ордена и медали, бегал с ним по двору наперегонки и даже боролся на лужайке. Счастье Бореньки изливалось с тем безудержным восторгом и ликованием, с каким скворцы вьют гнезда и поют песни.

Но внезапно оно оборвалось. Под вечер наконец-то явилась мама, а вместе с нею — тот черноглазый… Мать весь вечер плакала, а отец, поговорив с чужим дядей, ушел из дома. Для Бореньки это оказалось таким ударом, что с ним случился нервный припадок, и он с месяц пролежал в больнице. С тех пор он стал беспричинно раздражительным, слезливым и задумчивым.

Отец поселился в областном городе на Волге, каждый месяц присылал деньги и часто — подарки Боре. Когда Боря подрос, он тайком от матери поехал повидаться с отцом. Тот жил один, в хорошей квартире, а хозяйничала в ней его родственница — старенькая, согбенная, бессловесная старушка. Оказывается, отец преподавал в институте и писал научные труды. И вторая встреча с ним тоже вышла вроде сказки…

Закончив школу с золотой медалью, Борис немедленно, без всякого стеснения заявил матери, что поедет порадовать отца.

В доме отца к тому времени произошли перемены. Родственница умерла, а хозяйкой стала неприветливая, косо поглядывающая женщина средних лет, — и Боря догадался, что у отца появилась жена.

Отец очень обрадовался его успехам, его медали, разговаривал с ним, как со взрослым, и звал в свой институт. Но Борис рвался в Москву, только в Москву…

Поступил он в Московский университет. В январе, отправляясь на первые каникулы, сделал остановку в областном городе. Он скучал по отцу. Но жена отца, Евгения Васильевна, встретила его холодновато. Правда, она угостила его обедом, для приличия спросила кое-что о Москве, а потом, согнувшись в кресле, с какой-то неприличной вороватостью, заговорила:

— Так вот, Боря, пока нет Михаила Петровича, я скажу тебе все… — И осведомилась без всякого смысла: — Ты уже взрослый, так ведь?

Тон Евгении Васильевны насторожил и озадачил Бориса. Его руки и ноги отчего-то начали быстро леденеть.

— Конечно. Я слушаю.

— Вот и отлично, — продолжала Евгения Васильевна, обмахиваясь платком. — Значит, тебе пора все знать. Правда — превыше всего. Так ведь? Только ты постарайся выслушать меня мужественно. Я знаю, тебе будет больно, очень больно…

— Я все вытерплю. Я слушаю.

— Вот и отлично, — повторила Евгения Васильевна, начиная разговор, вероятно, не без внутренних колебаний и труда. — Теперь, дорогой мой, слушай: Михаил Петрович не является твоим отцом. Твой отец — совсем другой человек.

— Что вы говорите? — Борис вскочил, из его глаз брызнули слезы. — Это неправда! Неправда!

— Истинная, Боря…

Евгении Васильевне пришлось давать Борису даже сердечные и успокаивающие лекарства, которые оказались у нее под рукой, — должно быть, она догадалась, что случится с парнем от ее правды. Усадив Бориса снова в кресло, она продолжала:

— Теперь, дорогой мой, будь молодцом и спокойно выслушай всю историю… — Она сунула ему в руки на всякий случай даже свой платочек, словно подчеркивая этой маленькой услугой начало их новых взаимоотношений. — Михаил Петрович, твоя мать и я были друзьями в годы юности. Я полюбила Мишу Белявского, а твоя мать увлеклась одним приезжим парнем. Про свою любовь я тогда — никому ни слова. И вот не я, а твоя мать, неожиданно для всех, стала женою Михаила Петровича! Случилась какая-то нелепица, несуразица. К сожалению, такое бывает. Чем и зачем она его опутала — не знаю. Но женился Михаил Петрович на свою беду. Вскоре его мобилизовали на одно строительство, на Дальний Восток, а мать твоя тут же и давай снова крутить с тем приезжим парнем… Вернулся Михаил Петрович, а она беременна. Чуть не задохнулся тогда от обиды Михаил Петрович! И все-таки… все-таки простил ей и запретил губить ребенка! Ну, а потом война…

Совсем теряя голос, Борис выкрикнул:

— Все ложь, ложь! Я не верю!

Евгения Васильевна протянула руку к столику и взяла фотографию, тоже припасенную заранее.

— Вот, гляди… — Она передала Борису фотографию молодого, красивого, черноглазого парня. — Снимок тех лет. Видишь, какое у вас поразительное сходство? Как две капли воды.

И верно: если эту фотографию положить среди фотографий Бориса, не всякий, пожалуй, и заметит, что на ней совсем другой человек, снимавшийся, когда его и на свете-то не было. Теперь Борис наконец-то понял: странное недоумение вызывало в нем, оказывается, то поразительное сходство, какое было между ним, мальчиком, и тем взрослым дядей с желтым портфелем, который ходит в гости к матери, подшучивает над ним и напевает веселые мотивы.

Борису опять сделалось плохо. Когда Евгения Васильевна вливала ему в рот новую порцию лекарства, в дверях показался Михаил Петрович. Он понял все, что произошло, и закричал на жену с негодованием:

— Это подло! Подло!

Только на другой день Борис добрался домой. У матери опять был дорогой гость, его отец, даже фамилию которого он не знал. Борис постучал в дверь, а потом, не переступая порога, выкрикнул ему в лицо:

— Я никогда… Слышите, я никогда не буду таким отцом, как вы! И таким подлецом!

Быстро собрав свои вещи, Борис ушел из дома. Теперь он твердо знал, что нельзя верить даже матери. Он презирал мать и родной дом, казалось насквозь пропитанный ложью и облитый грязью.

С той поры для Бориса все яркое в мире поблекло, выцвело, затянулось хмарью. Он невольно, но с убежденностью, свойственной юношеским натурам, стал думать, что из таких людей, как его родители, и состоит большая часть человечества, а Белявские на свете редки, очень редки, как самородки в речном песке.

Вскоре по всей стране вдруг с болезненной возбужденностью заговорили о том годе, когда он появился на свет. Это и совсем привело Бориса в замешательство. Поднятый шум, казалось, полностью подтверждал его мрачнейшие выводы о человечестве. И тогда раздумья о жизни для его незрелого да еще взбудораженного ума стали подлинной мукой.

Студенчество столицы гомонило той памятной весной, как стая грачей, начинающая вить гнезда. Московские друзья Бориса смело высказывали далеко идущие прогнозы о будущем. Они утверждали, что от прошлого нельзя оставлять камня на камне. Все надо начинать сначала, говорили они, будто революция только что свершилась. Для Бориса это оказалось сладкой отравой…

В мае за непосещение лекций его отчислили из университета. Помня о своей клятве никогда не переступать порог родного дома, он завербовался и отправился в Сибирь.

За пять лет скитаний тот нравственный заряд, какой Борис получил в Москве от своих друзей, возбуждавших у молодежи дух бездумного всеотрицания и бунтарства, значительно ослаб. А в тайге редко встречались такие люди, какими, к несчастью Бориса, оказались его столичные друзья. И потому, может быть, все менее шумными становились его успехи у молодежи, когда он пытался высказывать, по существу, позаимствованные у них мысли. В любом новом месте первое время он всем нравился. Его слушали, раскрыв глаза, восторгались его смелым взглядом на жизнь, его порывами, его гражданской страстью. Но проходило совсем немного времени, и почти все от него отворачивались. Около него, на удивление, оставался лишь всякий темный сброд. Белявский уже страдал от одиночества. Он нуждался в поддержке хотя бы одного-единственного, но верного человека.

Узнав о беременности Гели, Борис решил, что ему представился наилучший случай возобновить с нею мир да любовь. В этом было его спасение, и оно показалось близким, очень близким…

И тогда же вспомнилось все, что произошло пять лет назад. Вспомнилось со свежей болью, и Борис, искусав губы, поклялся перед собой заслужить право носить фамилию Михаила Петровича Белявского.

В нем всегда жило сильнейшее сыновнее чувство, вызванное, как оказалось, чужим человеком, и теперь из него неожиданно, но совершенно естественно возникло чувство отцовства. И оттого-то за несколько дней после встречи с Гелей с Борисом произошли большие перемены. У него вдруг исчезло то напряжение, с каким он жил последнее время, напряжение, свойственное туго натянутой струне, которую нельзя задеть без риска, что она не лопнет. Исчезла беспричинная раздражительность, взрывчатость, с какой взлетает огонь над костром из сухого хвойного валежника. Весь он внутренне обмяк, подобрел, — с ним вроде бы произошло то, что происходит с дозревающим в лёжке яблоком. Умиротворение разлилось по всем жилам, как легкое, почти не пьянящее вино. Наступило удивительное состояние, памятное лишь по дням детства, и Борис впервые понял, как ему трудно и нехорошо жилось в последние годы. Так и казалось, что он возвращается в раннее, полузабытое детство, и не просто возвращается, а открывает в нем после долгой разлуки много такого, чего не заметил в свое время его рассеянный детский взор.

И не хотелось, а он стал часто вспоминать родной дом и комнатушку в нем, где жил с бабушкой. Но очень часто вместо себя он видел маленьким уже своего сына. Он видел, как черноглазый мальчонка, простирая к нему руки, делает первый шаг по земле, как он барахтается на лужайке у дома, а то и пытается побороть отца, как он карабкается на дерево или ревет, боясь впервые ступить в реку…

И тогда же Борис понял: надо растить детей — вот главная задача человека на земле, надо жить для них…

Совсем в другом свете засияла теперь перед ним и Геля — мать его будущего сына. Он всегда тяжко, с болью нуждался в ней, не совсем понимая, отчего у него такая острая нужда. Теперь же, узнав, что она должна стать матерью его сына, он и вовсе не мог представить существования без нее. Он всегда считал, что любит Гелю такой, какая она есть, а теперь он любил ее прежде всего за то, что она готовилась стать матерью.

Он считал, что Геля, пусть вгорячах и отхлестала его по щекам, теперь уже одумалась и, конечно, ждет его, своего мужа. Мало ли что было между ними! Теперь надо думать не о прошлых обидах, а об их ребенке. Для Гели теперь не могло быть никого, кроме него, Бориса Белявского. Если и в самом деле возникло у нее какое-то чувство к Морошке, то оно потухнет теперь, как свеча от ветра. Еще не родившись, думалось Борису, ребенок вмешался в судьбу своих родителей, связал их незримой, но кровной нитью. Он призывал их к мировой. Чуткое ухо Гели не могло не слышать его голоса.

Он решил было раздеться и уснуть, раз не осталось никаких надежд повстречаться с Гелей, но в дверь постучали, и по стуку он определил, что пришел Мерцалов, которого он совсем не ожидал. «Все-таки пришел», — подумалось ему тоскливо.

— Не зажигай, — сказал Мерцалов, переступая порог.

— Ну, что тебе? — откровенно неприветливо спросил Белявский.

— Запасные свечи у тебя есть?

— Где-то были.

— Выручай! — не попросил, а потребовал Мерцалов. — Вытащили эти гады.

— Куда же вы собрались? — спросил Белявский.

— Прррокатиться по Ангаре. Тоска заела.

— Так вы, может, далеко махнете?

— Смотря по настроению.

— Взяли бы законно расчет.

— Не то. Неинтересно. Деньги мы и так получили.

— А документы?

— Это не проблема.

— Но вас поймают и засудят.

— А пусть ловят! Пусть судят!

— Какая-то загадка…

— Да, недогадлив ты… — от всей души пожалел Мерцалов Белявского и присел на его кровать. — Ну, что нам дадут за угон лодки? Зиму отсидим в тепле, отдохнем на хороших даровых харчах, поглядим кинокартины, а весной выйдем на подножный корм. Плохо ли? Какое это лишение свободы? Сейчас, знаешь ли, гуманизм. Жить можно. Только вот с путевками на курорт плохо. Не дают. Приходится самим организовывать свой отдых. А работать зимой, на здешнем морозе, не очень-то заманчиво. На нем и железо не выдерживает.

Мерцалов даже посмеялся над недогадливым мотористом:

— Соображать надо!

— Вам-то, может, и есть выгода, а мне? — тоскливо возразил Белявский. — Мне-то ведь нет никакого расчета сидеть с вами за решеткой, хотя бы и до весны.

— Пррравильно, — согласился Мерцалов. — А ты не всегда живи по расчетам. Живи на полное дыхание, с музыкой! Одна прелесть!

— Прораб сразу догадается, где вы взяли свечи.

— Еще бы! Он догадлив, как черт!

— Ну, и меня посадят.

— Струсил, да? Струсил?

— У меня свои расчеты.

— Все думаешь о семейной жизни? — Зажав рот ладонью, Мерцалов глуховато загоготал в темноте. — Тебе что, мало их на свете? Бери, навалом! Этой дряни…

— Замолчи! — прикрикнул Белявский, да так, что у него перехватило горло. — Замолчи, а то в морду дам!

Надо было выгнать Мерцалова, и дело с концом, а у Белявского, как назло, не хватило какой-то одной-единственной искорки возмущения, чтобы сделать это, и он даже скрежетнул зубами от сознания своей беспомощности.

— Ладно, не рычи. — Мерцалов нащупал в темноте плечо Белявского. — Слушай меня. Когда-то мы тебя выручили, теперь ты нас. Законно? Свечи остались в каюте, когда тебя отправили в больницу, а куда они тут задевались — тебе неизвестно.

— Не поверит, — ответил Белявский.

— Где они у тебя оставались?

— А вон, в ящике стола.

Мерцалов подошел к столу, быстро выдернул и обшарил ящик…

— Их украли, а ты ничего и не знал, вернулся и лег спать. — Он уже прятал свечи в карман своей заморской куртки. — Ключи были у Сысоевны. Да они от всех кают одинаковы.

— Все равно не поверит! — чуть не крикнул Белявский, страдая оттого, что против своей воли становится соучастником преступного замысла. — И потом, вас поймают, и все станет известно.

— Плохо нас знаешь, — ответил Мерцалов. — Мы своих не продаем.

Из груди Белявского вырвался стон:

— И зачем вы это затеяли?

— Не страдай. Спи.

Не прощаясь, Мерцалов вышел из каюты. И тогда Белявский подумал, что страдать действительно нечего: пока Мерцалова поймают, пройдет несколько дней, но ни его, Белявского, ни Гели уже не будет на Буйной. Они будут далеко-далеко отсюда, так что пусть Мерцалов несет эти проклятые свечи.

VI

На рассвете, когда и горы и река были густо затуманены, Арсений обнаружил, что моторная лодка, на которой раньше ходил Белявский, исчезла со своего места. «Погнались за плавлавкой, — приуныл Морошка. — Нагонят. Она теперь в Погорюе. Значит, все-таки не миновать гужовки».

Встревоженный Морошка поднялся на брандвахту и тронул дверь каюты, где весь вечер гремели песни. Дверь, как он и ожидал, оказалась незапертой на крюк. Но тут же Арсению пришлось в недоумении замереть на пороге: укутавшись одеялами, нагулявшаяся вольница спала крепким зоревым сном. Пожав плечами, Арсений отступил назад и прикрыл дверь. «Кто же тогда?» — начал он гадать, вышагивая вдоль борта брандвахты и поглядывая на занавешенные окна. Обойдя корму, он вышел на правый борт, обращенный к берегу, постучал в одно окно. Немедленно послышался скрип сетки железной кровати и шлепанье босых ног. Выглянув из двери в одной майке и трусах, Сергей Кисляев задвигал кустистыми выгоревшими бровями и поторопил:

— Скорее, не гляди так…

— Вы когда легли? — спросил Арсений.

— Да уж под утро, — ответил Кисляев. — Все ходили по берегу, поглядывали. Все тихо было. Забуянили двое с земснаряда, так мы их живо эвакуировали… Ну, а как зарядил дождь — разошлись по каютам. И завалились спать, конечно. А что произошло?

— Лодку проспали.

— Угнали?! Но как же без свечей?

— Умеючи все можно.

— Это они, гады, угнали. За спиртом. Все-таки угнали! — загорячился Кисляев. — Значит, как только мы под утро уснули… Обожди, но где же они достали свечи?

— Они спят, как младенцы, — вздохнув, сообщил Морошка.

— Спят?! А кто же тогда? Может, матросы с земснаряда? Но зачем им чужую лодку брать? Рисково. Можно получить по шее.

— Оденься, сходим к Вареньке, — предложил Арсений. — Может, она что-нибудь знает…

И хотя Кисляев был очень озадачен случившимся, он по привычке, установившейся в кругу однополчан, не смог, раз выдался случай, удержаться от шутки:

— Боишься один ходить по женским каютам, да еще на зорьке? Со свидетелем надо?

— У тебя не язык, а ботало.

— Тяжела ты, шапка Мономаха!

— Что-то веселый ты нынче, а? Может, угостили? А ну, дыхни…

Они постучали в дверь каюты, где жила Варенька. Никакого отклика, хотя известно было, что повариха спит чутко, как белка, и всегда по первому зову бросается к двери. Тишина в ее каюте показалась странной, и Морошка вполголоса позвал:

— Варенька!

— Зови погромче, — посоветовал Кисляев. — Пригульнула, должно быть, ночью, вот и дрыхнет.

Но Морошка толкнул дверь молча.

— И не закрылась, — смеясь, сказал Кисляев.

Переступив порог, Арсений не сразу поверил своим глазам: каюта Вареньки была совершенно пустой — ни самой поварихи, ни ее вещей, ни той горы консервов, что она закупила в плавлавке.

— С шиком собрались, — едва переведя дух, проговорил Морошка. — На материк задумали махнуть, однако.

— Но кто же? Кто? — выкрикнул Кисляев. — Если те спят, то и не знаю, на кого еще подумать? Пошли по каютам!

Подняли всех рабочих, живущих на брандвахте. Все были на месте. И никто не слышал ночью никакого шума.

— Давай тех разбудим, — предложил Кисляев.

Зайдя в каюту, где жили Мерцалов и его приятели, Кисляев направился к ближайшей койке и сорвал со спящего одеяло.

— Вот те на! — крикнул он и бросился стаскивать одеяла с других кроватей. — Ты гляди-ка, гляди!

На кроватях в самых невероятных позах спали пьяным мертвецким сном трое матросов с земснаряда, попавшие в каюту вольницы через минуту после того, как ухватили по бутылке спирта.

— Потеха, — без всякого восторга выговорил Морошка. — Как в кино.

Матросы смутно помнили, как они оказались в гостях на брандвахте, и плохо соображали, что произошло. Им дали по кружке холодной воды. Слегка опохмелясь, они начали растирать ладонями помятые лица, продирать глаза и оглядываться более осмысленно.

— Чего вы… ни свет ни заря?

— А где эти… москвичи-то?

Арсений Морошка успел уже оглядеть всю каюту — никаких вещей, принадлежавших беглецам, в ней не было. Тоже отведав холодной водицы, он спросил матросов:

— У вас где деньги-то?

Медлительно, все еще борясь с сонливостью, матросы начали ощупывать, а потом и выворачивать карманы.

— Точно, — отметил Кисляев.

Рабочие, собравшиеся толпою у дверей, заговорили со смехом:

— Выворачивайте получше, авось на самом дне…

— Плакали ваши денежки!

— Зато погуляли…

— А вы погодите смеяться, — остановил их Морошка. — Осмотрите-ка лучше свои карманы да вещички.

Через минуту в соседней каюте раздались крики. Морошка и Кисляев бросились туда. На своей кровати метался Славка Роговцев…

— Я их в рюкзак спрятал, понимаете? — выкрикивал он сквозь слезы. — А когда ходил с ребятами сторожить склад, их и украли. Рюкзак, вон он, на гвозде висел.

— Развесил тут! — попрекнул его Кисляев. — С собой надо было носить.

— А я думал?

— Вот и плохо…

— Мне домой надо, — всхлипывая, пояснил Славка. — А как я скажу, куда деньги дел? Писал, что зарабатываю хорошо. Значит, врал, да? Или продул дорогой?

— Обожди, не реви, — сказал ему Морошка и мягко и строго, как умел говорить только он один на Буйной. — Сколько у тебя было?

Арсений вытащил из внутреннего кармана куртки записную книжку, в которой хранил деньги на мелкие расходы, отсчитал пять новеньких, непомятых десяток и положил их на табурет у кровати Славки:

— Вот так-то, брат…

Не успел он оглянуться, а Сергей Кисляев уже отсчитал свой пай, равный прорабскому, а за ним вытащили кошельки и все однополчане.

— Ну, что вы, что вы! — запротестовал Славка, отмахиваясь рукой. — Я не возьму, не возьму…

— Ты не дури, — одернул его Кисляев. — Как ты не возьмешь? От своих-то друзей? И потом, кто виноват, что у тебя деньги украли? Мы. Только мы.

Прибежал с деньгами и Володя Полетаев, но Морошка, загораживая ему путь локтем, сказал:

— Тут хватит и без твоих. Как раз триста. А тебе деньги тоже нужны. Не богач. — И приказал Славке: — Бери деньги да иди ополосни лицо.

С минуту, облокотясь на перила, Арсений смотрел на зеленый, дымящийся речной поток, омывающий борт брандвахты. Вот и настал конец его мучениям. Но все-таки, конечно, непорядок, что они сбежали, не взяв расчета и угнав лодку, очень нужную для работы.

— Да где же они свечи достали? — заговорил опять Кисляев, вставший у перил рядом. — Не у Белявского, а?

— У него.

— Пойдем, разбудим!

— Один схожу, — ответил Морошка, не зная, какой может оказаться эта новая встреча с человеком, все еще стоявшим на его пути, и потому побаиваясь присутствия даже друзей…

Топот ног и голоса на брандвахте разбудили Бориса Белявского. Он вскочил, оделся и стал ждать прораба. Он был уверен, что тот заявится к нему непременно. Заслышав наконец-то шаги поблизости от каюты, Белявский приоткрыл дверь и, вроде бы не успев узнать, кто перед ним, спросил недовольным голосом:

— Что за шум?

— Разбудили? — заговорил, подходя, Морошка. — Да уж выспался, поди? С вечера залег, однако…

— Какой тут сон, — ответил Белявский, поеживаясь, не то от утренней знобкой прохлады, не то от ожидания нелегкого разговора. — Всю ночь дождь. Едва уснул перед рассветом. А что случилось?

— Приятели твои сбежали, — сказал Морошка. — Стало быть, и с тобой не простились? Невежливо…

— У меня тут, к сожалению, нет приятелей, — ответил Белявский. — Под одним солнцем портянки сушили — вот и все приятельство. Но как сбежали?

— На твоей лодке.

— Не верю. Это глупо. И потом, зачем бежать, если никто не держит? Невероятно глупо.

— Запасные свечи у тебя были?

— Оставались, вон, в столе…

Оглядев ящик стола, Морошка понял, что говорить о свечах бесполезно, и поник головой:

— Кому сдавал ключ?

— Сысоевне ребята сдали.

Еще с ночи Белявский приготовился к защите. Он не сомневался, что Морошка не упустит случая придраться к нему и обвинить его в пособничестве беглецам. Но, к удивлению Белявского, никакого скандала не произошло. Арсений молча кивнул опущенной головой в знак того, что вполне удовлетворен его объяснением, и тут же полюбопытствовал:

— Ходишь? Нога-то как?

Миролюбие прораба прямо-таки поразило Белявского. Ему невдомек было, что Морошка ничуть не разуверился в своем подозрении, а легко мирится с ложью лишь потому, что рад избавлению от непутевых людишек. «Я знаю, что ты помог им бежать, — добавил он мысленно, справясь о самочувствии Белявского. — Ну, и шут с тобой! Вот изловят их, и тогда узнается, что дал им свечи ты, и никто другой…» По расчетам Морошки, на рассвете, да еще в тумане, непривычные к реке Мерцалов и его дружки не смогут уйти далеко. Надо спокойно ждать, когда заговорит рация, и тогда сообщить в Железново о их бегстве. На реке выставят заслон, и беглецы, вне всяких сомнений, будут пойманы: никуда в сторону не уйти — кругом тайга да тайга.

Но, зная наверняка, что свечи беглецам отдал сам Белявский, Морошка подивился его выдержке. Такая выдержка — от большого внутреннего равновесия, от устойчивого спокойствия в глубине души. «Перестрадал, видать, перегорел парень… — размышлял Морошка, незаметно приглядываясь к Белявскому. — Что и говорить, это нелегко. Зато вроде обновился даже, и лицо вон посветлело, и глаза». И потому Морошке не хотелось ничем огорчать сейчас Белявского. Нельзя бить лежачего. Грешно. Уверенность, что у него все в полном порядке, что Геля скоро станет его женой, делало Морошку еще более добродушным, чем он был всегда. Он спросил:

— Будешь работать?

— Я расчет взял, — ответил Белявский.

Арсений быстро вскинул взгляд, как это случается на охоте, когда ухо вдруг уловит странный звук или шорох поблизости от тропы.

— Зачем же сюда?

Борис Белявский, в свою очередь, был совершенно уверен, что сегодня или завтра он наконец-то увезет Гелю с Буйной. И потому он мог даже пошутить:

— Забыл тут кое-что… по мелочи.

Но от избытка чувств ему не хватило нужной осторожности. Морошка мгновенно насторожился и, меняясь в лице, сказал:

— Вон какое дело! Тогда, любезный, не обессудь: посторонним здесь жить не положено. Забирай, что забыл, и давай сегодня же…

— Если будет оказия, — оговорил Белявский.

— Попросись на любой караван.

Но тут же Арсений застеснялся своей невежливости. Надеясь, что прощается с Белявским навсегда, он сказал от двери:

— Счастливого пути! И вообще счастья в жизни.

— Спасибо на добром слове, — ответил Белявский, насмешливо щуря ясные черные глаза. — Но тогда уж заодно скажи: а что такое счастье? Подвалит — и не догадаешься, что это оно…

— Догадаешься! Оно всю кровь поднимет.

— Знаешь-то… понаслышке?

— Зачем же? По себе знаю.

— Ну, а это правда, что оно в одних санях с несчастьем ездит? В народе, я слыхал, так говорят…

Арсений почувствовал какой-то намек в расхожей пословице, внутри его что-то легонько вздрогнуло, как вешка на струе, но он твердо переступил порог. Перед тем как закрыть дверь, вымеряв взглядом Белявского с ног до головы, ответил тоже твердо:

— Ересь!

В положенное время Арсений Морошка явился к рации, но Железново не заговорило. Вволю наслушавшись птичьего посвиста в эфире, Арсений, едва сдерживая улыбку, сказал Геле:

— Чудно!

— А чему вы улыбаетесь, Арсений Иваныч? — Геля боялась, что у Морошки в связи с бегством вольницы могут быть неприятности. — Ведь они уйдут на Енисей.

— Пускай уходят. Хоть в океан.

— Беды бы не было…

— Хуже той, какая с ними, не будет.

Рация была выключена, и Морошка, поднимаясь из-за стола, потер от удовольствия руки:

— Теперь наверняка уйдут, варнаки.

— Но как быть?

— Сбегаю в деревню, передам оттуда.

— Поторопились бы, Арсений Иваныч…

Позавтракав, Морошка обошел всю брандвахту, собрал деньги для общего котла и только тогда позвал Сашу Дервоеда. И Геле и Сысоевне, назначенной поварихой, он сказал, что вернется из деревни только к полудню: надо было еще раз тщательно осмотреть катамаран, прежде чем спускать его на воду, а потом обойти деревню и подзакупить у односельчан разной снеди.

А Геля, проводив Морошку, все гадала и гадала, почему же это Родыгин не вызвал сегодня Буйную? Почему? Хотя Геля и не сказала ничего Морошке, а ее сердце почуяло недоброе.

VII

Едва катер Арсения Морошки скрылся за ближним мысом, Борис Белявский, стараясь захватить Гелю врасплох, поднялся на обрыв. И верно, Геля оставалась еще в прорабской. В тревоге о Морошке она совсем позабыла закрыться на крюк, хотя и знала уже, что Белявский на Буйной. Да ей ведь и нечего было теперь прятаться от ненавистного. Их отношения, по рассуждению Гели, определились настолько ясно, что надо быть круглым дураком, чтобы иметь еще какие-то надежды. Между тем Борис Белявский подходил к прорабской хотя и осторожно и с гулко колотящимся сердцем, но не в отчаянии, как бывало, и не только с надеждой, а, скорее, с полной уверенностью в своем успехе.

Он не боялся, что Геля сейчас же прогонит его из прорабской. Он так соскучился по ней, что не представлял иной встречи с нею, чем та, какая уже создалась в его воображении еще в пути на Буйную. Его природная самоуверенность, может быть, самая большая его беда, в данном случае начисто лишила его зоркости и трезвости взгляда.

Правда представляя заранее, как произойдет их встреча, он не знал, наверное, какие слова скажет ей, переступив ее порог. Однако это не смущало Белявского. Он был убежден, что нужные слова, когда надо, найдутся сами собой.

И только когда Белявский, бесшумно проникнув в прорабскую, увидел Гелю за швейной машинкой, увидел, как изумление, досада, ненависть, слившись воедино, подбросили ее с места и заставили насторожиться, он очень пожалел, что не заготовил нужных слов заранее. Те слова, какие могли бы выразить и его новую любовь к Геле, и радость отцовства, будто запеклись в его груди. Прошло несколько секунд замешательства, и Белявский, не отрывая своего взгляда от встревоженной Гели, в отчаянии понял, что не может говорить, — все что он ни скажет сейчас, все будет ничтожно по сравнению с тем, что должно быть сказано. И он со стоном вдруг рухнул перед нею…

Но за несколько секунд до этого Геля все же успела разглядеть, что Белявский совершенно трезв, а в его взгляде успела прочесть больше, чем за все их прежние встречи. И потому она мгновенно бросилась к Белявскому, кое-как помогла ему подняться с пола и усадила его на стул у двери. Когда он откинулся головой к стене, Геля увидела, что верхняя губа у него рассечена и он, вероятно, совершенно безотчетно облизывает с нее кровь. Она схватила лоскут марли и стала осторожно обтирать его губы.

И только теперь, видя перед собой лицо Гели, Белявский понял, что он должен был сказать, переступив ее порог. Он должен был сказать всего лишь одно слово. Овладев собой, он выговорил его во всю грудь:

— Прости-и!

Он не однажды просил у Гели прощения, но так, как сейчас, не просил еще никогда. Само сердце Белявского молило о пощаде…

— Тебе больно, больно, — заговорила Геля, испытывая к Белявскому то сострадание, какое она испытывала, когда его избили в поселке у порога.

Что-то будто случайно повторялось в жизни Гели. Но это повторение почему-то не удивило и не смутило. Геле вспомнилась та памятная ночь, когда случилось непоправимое, но впервые без той нестерпимой боли, с какой она вспоминалась всегда.

— Я знаю, знаю, простить нельзя… — говорил Белявский чужим, охрипшим голосом, все облизывая и облизывая губы. — Никто этого не сделает. Никто. Но ты можешь это сделать. Одна ты.

— Обожди, ведь у меня есть аптечка, — сказала Геля, ощущая настоятельную потребность оторваться от Белявского, тяготясь его близостью. — Я сейчас, обожди…

Но Белявский удержал ее за руку. Он не хотел, чтобы Геля хлопотала ради него: и без того он доставил ей много хлопот. Но еще больше не хотел, чтобы оборвалась та паутинка близости, какая соединяла их теперь.

— Я рад, рад и рад, — говорил он, не выпуская руку Гели. — Я не могу рассказать, как рад. Когда я догадался, что ты будешь матерью, не знаю, что со мной и стало. Это верно, я скверный человек. Я это знаю. Вот меня и удивило то, что случилось со мною. Как наваждение. Оказалось, я думал о чем угодно, но не думал о главном — о том, что и делает жизнь жизнью. Теперь я понимаю: я много негодовал и бушевал, и это давало мне право считать себя человеком с обостренной гражданской совестью, с высокими помыслами. Чушь! Несусветная чушь! Если я не понимал, для чего я создан и что я обязан делать на земле, — кто же я был? Ты понимаешь, о чем я говорю? Конечно, я говорю сбивчиво. Только не думай, это не бред. У меня сейчас очень ясные мысли.

— Я все понимаю, — ответила Геля шепотом.

— Ты здорова? — участливо спросил Белявский.

Он справлялся о ее здоровье, как обычно справляются о здоровье у будущих матерей, и это тронуло Гелю так сильно, что она плаксиво поджала губы.

— Ты береги теперь себя, — сказал Белявский ласково и наставительно, как и полагается заботливому мужу. — Всегда помни.

Геля забылась и всмотрелась в Белявского долгим взглядом. Она жалела Белявского и теперь даже не вырывала руку из его рук, не желая делать ему больно, но ненавидела его, как и прежде. И все же, к своему изумлению, впервые с момента разрыва поняла, что в ненавистном Белявском оставалось и что-то любимым ею… «Но что же? Его глаза? Его лицо? — гадала Геля. — Нет, все не то, все не то…» Теперь-то она хорошо знала, что любит одного Арсения Морошку и никого ей больше не надо. Но что же ей могло казаться любимым в этом красивом, черноглазом парне, какого она, как оказалось, вообще никогда не любила, а в последнее время лишь ненавидела? Любить что-то в человеке, которого ненавидишь, разве это возможно? Да, как ни странно, а вполне возможно. Ведь никто другой, а именно он, Борис Белявский, — отец ее будущего ребенка, и потому она, Геля, против своей воли что-то любила в нем, каким бы он ни был скверным человеком. И здесь Геле подумалось, что все ведь могло быть иначе, будь в свое время Белявский беспощаден к себе, как сейчас, и полюби ее той любовью, какая привела его к ней сегодня.

— Я уверен, у нас будет сын, — говорил в эти минуты Белявский, словно угадывая мысли Гели. — Я уже все обдумал. Мы назовем его… Впрочем, об этом после. Прежде всего надо, конечно, уехать отсюда. Разве можешь ты сейчас, ожидая ребенка, жить в тайге? Наш сын будет расти в городе. А мы с тобой обязательно будем учиться. Поступим в один институт, так ведь?

Геля слушала и понимала, что все, о чем говорит Белявский, так могло и быть. Да, могло быть, но никогда не будет. Никогда. «Бедняга, — подумала она о Белявском, — о чем ты мечтаешь? Поздно…» И Геле на мгновение даже стало жалко того, что могло сбыться, да не сбылось.

Горе переполнило ее душу, и она, словно вырываясь из духоты, вся содрогнулась и, легонько коснувшись головой плеча Белявского, зарыдала…

Геля коснулась плеча Белявского совершенно случайно, но получилось так, будто она, подчиняясь велению сердца, прильнула к нему после долгого и мучительного разрыва. И тут же, совершенно ослабев от рыданий, она почувствовала, что оказалась в руках Белявского, и услышала его крик:

— Ты моя! Только моя! Только!

Он целовал ее в лоб, в щеки, в губы… Опомнясь, Геля ужаснулась тому, что происходит, и рванулась из рук Белявского. Но не тут-то было. Она закричала приглушенно, но Белявский все целовал и целовал ее лицо. И тут Геля вдруг с необыкновенной отчетливостью вспомнила, как Белявский вот так же целовал и мучил ее той ночью…

Все то, что еще несколько минут назад казалось ей любимым в Белявском, как в отце ее будущего ребенка, все погасло. Геля поняла, что ее чувство не имело ничего общего с любовью. Оно было лишь сознанием, что именно он, Белявский, и никто другой, есть тот человек, который всегда будет жить во всем существе ее ребенка. Опять осталась лишь горечь воспоминаний и ненависть.

— Пусти-и! — закричала Геля, вырываясь из рук Белявского. — Ты не отец! Ты не можешь им быть! У тебя никогда не будет сына!

Увидев разъяренную Гелю, Белявский только теперь понял, что он опять наделал. Он хотел что-то крикнуть ей — и не мог. Хотел протянуть к ней руки — и не мог. Он смог лишь едва-едва, совершенно беззвучно пошевелить опухшими губами.

— Уйди, — потребовала Геля, но уже мягко, без крика. — Тебе помочь? — спросила она, заметив, как на побледневшем лице Белявского опять страдальчески подернулись губы. — Держись за меня, держись… Вот так, и пойдем, пойдем…

Он так и не смог произнести ни одного слова, пока Геля выводила его на крыльцо. Да так и ушел молча…

VIII

Хотя Геля и знала определенно, что она беременна, у нее еще не успели возникнуть материнские чувства. Свою беременность, это величайшее счастье для женщины, она считала сейчас лишь своим величайшим несчастьем, которое навсегда разлучит ее с Морошкой.

Только после встречи с Белявским Геля наконец-то отчетливо поняла, что ожидает ее в недалеком будущем. Она поняла, что ее несчастье не только разлучало ее с Арсением Ивановичем, но и должно было завершиться рождением ребенка, может быть, в самом деле сына, который будет сыном ненавистного ей человека. И она должна будет помнить об этом всю жизнь. А что будет, когда сын подрастет? Ведь он, несомненно, спросит, кто его отец? Может быть, даже пожелает увидеть его и заставит хлопотать о встрече с ним? Боже мой, сколько ни думала Геля о будущем ребенке, выходило, что он обрекал ее на вечное страдание. Никогда, никогда, до самой смерти он не даст ей забыть Белявского. И поскольку Геля еще не чувствовала себя матерью, ей легко было возненавидеть за это будущего ребенка. Она возненавидела его со всей своей горячностью, возненавидела нисколько не меньше, чем его отца.

И тогда само собой возникло решение, которое могло навсегда избавить ее от Белявского и даже, возможно, вытравить его из памяти.

По молодости Геля была еще очень наивной, во многом несведущей девчонкой, но по смелости и решительности уже не уступала любой взрослой женщине. И коль скоро было принято определенное решение, она готова была на все. Но она еще не знала всего того, что знают женщины. Она долго думала, как быть. И вдруг ей вспомнились случайно подслушанные ею женские секреты, в которых определенное место отводилось Сысоевне. «Идти к этой бабе? — спросила себя Геля, веря и не веря тому, что безумная мысль является ее мыслью. — Да ведь легче в пасть волчице! Может, и не будет болтать, но как явиться к ней, как заговорить с нею?» Голова шла кругом от дум, да так, что в глазах пестрило. «Разве бежать с Буйной и сделать это где-нибудь в другом месте? — думала Геля. — Но где? В больнице начнут отговаривать, а то и так откажут… А легко ли найти в незнакомом месте такую, как Сысоевна? И потом, пока ищешь, время-то уйдет…» Нет, сколь ни думала Геля, сколь ни гадала, а все возвращалась к одной мысли: пусть и страшно, а надо идти к Сысоевне. Жутко было Геле от этой мысли, так жутко, что она до крови искусала свои небольшие кулачки. И гадать нечего — долго будет помниться ей Сысоевна. Но ведь зато она избавится от ненавистного Белявского и от его сына. Один час стыда, позора, боли — и все пройдет, все будет забыто, все, все, что было до Буйной…

Сысоевна встретила ее у брандвахты, словно давно поджидала…

— Доигралась, да? — заговорила она бесцеремонно и ухмыляясь так, что ее большой нос скосило в сторону. — Что онемела? Зайдем-ка, девонька, ко мне…

Гелю так ошеломили первые слова Сысоевны, что она, вся обомлев, пошла за нею следом покорно и молча.

— Стало быть, понесла? — спросила Сысоевна помягче, усадив Гелю за стол в своей каюте. — Да ты не вскакивай, я все знаю. Он сам растрезвонил.

Итак, всем и все известно…

Геле не составило большого труда разгадать замысел Белявского: ославить ее и тем самым заставить смириться со своей судьбой. Он и теперь не щадил ее… Так пусть же и ему, и его ребенку не будет никакой пощады!

Смотря на Сысоевну с откровенной ненавистью, Геля отрезала, как ножом:

— Я не хочу его ребенка!

— Раньше бы думала.

— Я не хочу! — выкрикнула Геля сквозь стиснутые от ярости зубы. — Делай со мной что хочешь, я не хочу!

— Тише ты, дурная…

— Я ведь знаю, ты все можешь.

— Да уж что правда, то правда, — скромно щурясь, согласилась Сысоевна. — Сотворить землю не могу, а все другое — с великим удовольствием. Но только скажу напрямик: из всех дел это самое рисковое. Испытано.

— Не торгуйся! Я все отдам!

— Да и давно я не занималась этим.

— Врешь!

— Тише ты!.. — одернула ее Сысоевна. — Ну и озверела! Да на тебе лица нету. Как же быть-то? И тебя по-бабьи жалко, и боязно…

Сысоевна подошла к двери, намереваясь, вероятно, закрыться на крюк. Но дверь прямо-таки вырвали из ее рук, и она испуганно отступила назад. В каюту ворвалась Обманка. Чем определялись отношения этих двух женщин, неизвестно было, но все давно замечали, что Обманка может командовать грубой и нахрапистой Сысоевной как угодно.

Ясно было, что Обманка подслушивала разговор за дверью. Геля бросилась вон из каюты, но Обманка вовремя схватила ее за руку и вернула на место. Сказала спокойно, но властно:

— Сиди. Я все знаю.

— Что же тебе-то надо? — теряясь и вся слабея, горестно спросила Геля; вид у нее был виноватый, жалостливый, как у пойманной неопытной преступницы.

— Выбрось дурь из головы, слышишь? — строго сказала Обманка. — А с Сысоевной, если она посмеет калечить тебя, я расправлюсь в два счета.

— И чего ты налетела? — осторожно заговорила Сысоевна. — Я же отказывалась…

— Не отказывалась, а выжимала!

Оглядев Обманку с ненавистью, Геля сказала:

— А это не твое дело.

— Значит, мое, если пришла.

— Ты не хитри! — заговорила Геля, повышая голос и сверкая глазами. — Я тебя насквозь вижу. Ты мешаешь мне потому, что у тебя одно на уме, чтобы Арсений Иваныч…

— Дурочка ты…

— У тебя одна забота.

— Две, — выпалила Обманка. — Первая — тебя спасти. Не знаю, почему, но я не хочу тебе зла.

— Свежо предание…

— Да ты послушай-ка, — продолжала Обманка, подсаживаясь к Геле. — Сколько женщин искалечено, знаешь? Можно заселить большой город. Ну и довольно! Оттого, может, и зла не имею: мы одна нация — женщины.

— А вторая заботушка — о себе? Побольше первой?

— Да, о себе, да, побольше первой, — разухабисто подтвердила Обманка. — Но ты ошибаешься, у меня не одно на уме. Я не дура, чтобы всерьез строить расчеты на песке. Ты приметила, как он возится с дочками Марьянихи? Он очень любит детей.

— Зачем ты все это говоришь? Зачем? — в смятении спросила Геля.

— Разговорилась, это бывает со мною, — ответила Обманка и вдруг задумалась, словно удивляясь своей слабости. — Хочешь, признаюсь? У меня от всех надежд осталась одна искорка. Да и та, должно быть, скоро погаснет.

— Опять хитришь! — вскакивая, с привычной горячностью заговорила Геля. — Не зря тебя зовут Обманкой. Нету у меня к тебе никакой веры! Хочешь меня одурачить, да? Не выйдет!

— Тогда вон отсюда! — тоже вскакивая, выкрикнула Обманка, недовольная тем, что в минуту слабости приоткрыла душу перед своей соперницей. — Забирай свой узелок и дуй! — Она обернулась к Сысоевне и сузила глаза. — А ты…

— Да я-то што? — зашмыгала носом Сысоевна. — Я и не собиралась…

— Замолчи, я тебя знаю!

— Ну, вот что, девки, — выпрямляясь и овладевая собой, заговорила Сысоевна. — Поговорили, и хватит. Идите, а мне в камбуз надо. Варька все уволокла, чем кормить людей, и не знаю…

IX

Провожая сына на Буйную, Анна Петровна поставила перед ним стеклянную банку с вареньем из черной смородины и шепотом сказала:

— Это для Гели.

— Спасибо, мама, — ответил Арсений растроганно и поставил банку на дно своей корзины. — Она будет рада. Она любит варенье.

— Ты береги ее, — попросила Анна Петровна.

— Что ты, мама, я и так берегу.

— Сейчас за ней глаз да глаз надо. Будь она около меня, уж я бы поберегла…

Арсений поглядел на мать в недоумении, совершенно не понимая, о чем она ведет речь.

— Я ведь сразу приметила, — созналась Анна Петровна смущенно.

— Что приметила? — встревожился Арсений.

— Да что она в положении-то… — пояснила Анна Петровна. — Ты не знаешь, а ведь одних в такое время на кислое тянет, других — на сладкое, а вон соседка наша все глину ела.

Схватив мать за сухонькие руки, Арсений почти выкрикнул:

— Да что же ты молчала, а?

Анна Петровна даже испугалась, увидев, как изменилось лицо сына:

— Я думала, ты знаешь.

— Да ничего я не знал, ничего!

Трудно сказать, как не сгорел мотор, пока Арсений гнал свой катер вниз по Ангаре, иногда с большим риском спрямляя путь. Жестоко, как только мог, бранил себя Морошка! «Она все время мучилась, страдала, а я как слепой! Ничего не видел! — думал Морошка. — Да что же я такой недогадливый? И сердце не подсказало!» Теперь Арсений понимал, зачем Геля ездила в Железново. Теперь он был уверен, что она, хотя и случайно, а все же встретилась там с Белявским. И то, что Белявский явился на Буйную совсем другим человеком, могло означать очень многое и грозило бедой. Уходя в деревню, Арсений догадывался, что Белявский попытается в его отсутствие повидаться с Гелей. Но утром это его не пугало. Теперь же он боялся их новой встречи.

Подходя к Буйной, Арсений увидел, что на берегу его поджидает Обманка. «Чего ей надо? — с досадой подумалось Морошке. — Мне бы поскорее Гелю увидеть, а тут болтай с нею…» Выскочив из катера, Морошка удивился, что Обманка встречает его не обычной своей иронической улыбочкой, а очень серьезно, с определенным выражением озабоченности и на подурневшем лице, и во взгляде.

— Что так долго? — спросила она негромко и суховато.

— Не сразу связался с Железновом, — ответил Арсений неохотно. — Да там у меня и другие дела были.

— И здесь дела, — заговорила Обманка. — Да еще почище тех, какие у тебя в деревне.

Арсений замер, как вкопанный:

— А что такое?

— Иди сюда, — позвала Обманка, отходя от катера, из которого Саша Дервоед уже начинал выгружать закупленную в деревне снедь. — Ты все знаешь?

Арсений понял, о чем спрашивает Обманка, и догадался, что тайна Гели всем уже известна. Как ни тяжко ему стало, но он не покривил душой:

— Я только что узнал…

Однако Морошка тут же поторопился дать понять Обманке, что ничто не может изменить его отношения к Геле, и спросил, угрюмо насупясь:

— А тебе-то что?

Обманка внимательно всмотрелась в лицо Морошки. Трудно было разгадать, что творилось в его душе. В ней бурлило, как на шивере, это сразу было видно. Но что поднималось из ее глубин? Только ли досада и боль? Может быть, и разочарование в своей любви? Лицо Морошки так изменилось с утра, что он — на мгновение — показался Обманке даже незнакомым, нездешним человеком, обескураженным какой-то бедой.

— Но ты не все знаешь, — сказала она, расчетливо пуская в ход последнее средство с целью разгадать до конца состояние Морошки.

Он весь подернулся и судорожно схватился за ее руки. Загорелое лицо его, сильно обескровленное в эти секунды, было под цвет обсохшего речного валуна, слегка забрызганного прибрежной волной. Сдавленным голосом, совершенно потерявшим басовитость, он спросил:

— Что с нею? Говори!

И тут для Обманки все стало яснее ясного: несмотря ни на что, Морошка остается Морошкой. Совсем недавно она говорила ему, что не верит в его любовь. Это и было ее заветной искоркой. Теперь она погасла…

— Да говори же! — взревел Морошка.

— Чего ты ошалел-то? — ответила Обманка оскорбленно, сквозь слезы, отбрасывая его руки. — Тебе и не надо все знать. Не мужское это дело.

Для Арсения оказалось достаточным и осторожного намека. Совсем теряясь, он потребовал:

— Где она? Где?

— У Марьянихи.

— Она больна?

— Да не баси ты, кругом же люди, — даже забеспокоилась Обманка, хотя ей было и не до того, чтобы заниматься Морошкой. — Ничего с нею не случилось, я тебе верно говорю. Только ты ее сегодня не тревожь. Так она просила. Сама. Пусть успокоится, передохнет, соберется с мыслями. А ты, как освободишься, зайди ко мне.

То единственное чувство, какое владело теперь Арсением, нельзя было назвать ни ревностью, ни досадой, ни болью обманутого человека, но в нем было все: и ревность, и досада, и боль, и еще очень многое, что вызывает неимоверные страдания.

Он не думал о своих отношениях с Гелей в будущем. Его заботило лишь ее состояние: знал, что она сейчас страдает…

Но что же произошло с Обманкой? Сгоряча Арсений не мог разглядеть. Кажется, она принимала, к тому же совершенно искреннее, живое участие в судьбе Гели? Загадочно. Загадочнее быть не может. Но ведь Обманка такая и есть, от нее всего жди.

Он несмело переступил порог ее каюты.

— Да ты не бойся! — выкрикнула Обманка нетерпеливо и с презрительной нотой. — Не собираюсь я вешаться тебе на шею, слышишь? Довольно. Проживу одна. — Но, знать, нелегко ей было смириться с этой мыслью, оттого-то и сейчас, высказав ее Морошке, она замешкалась на некоторое время, пока не справилась с душившим ее комком в горле. — Хотя — не скрою — все последние дни только и думала о тебе. Глупо, конечно. Да все люди, должно быть, так устроены: и не на что надеяться, а все тешат себя надеждой. Но сейчас я, если хочешь знать, уже смирилась. Только что. У меня ведь все вот так — круто…

— Ну и славно, — скупо порадовался Арсений.

— Тебе славно, а мне не очень-то, — просто, чистосердечно призналась Обманка, останавливаясь перед Морошкой. — Хотя так мне, дуре, и надо.

— Зачем позвала-то? — томясь загадочностью приглашения Обманки, спросил Морошка.

— Попрощаться захотела…

— Ты разве уезжаешь?

— Пока нет.

— Зачем же нам прощаться?

— Время настало… — Затаенно, с печальной задумчивостью, какой никогда и не водилось-то за нею, всмотрелась Обманка в посеревшее, измученное лицо Морошки. — Увидела я сейчас на берегу, что стало сегодня с тобою, и поняла: крепко, на всю жизнь, у тебя заметано. И ты всегда будешь верен себе. Ну, я тут же и решила… — Она вдруг порывисто обняла Морошку и поцеловала в губы. — Прощай. И не поминай лихом. Непутевая — еще не пропащая…

Арсений не испытал никакой неловкости от внезапного порыва Обманки. И перед тем как уйти, долго, прощально, с добрым сердцем глядел ей в глаза.

X

У Родыгина были все основания рассчитывать, что сегодня на Буйной самый разгар гужовки. О чем же было разговаривать с прорабом по рации? Расспрашивать, кто сильнее всех напился? Сколько случилось драк? Доходило ли дело до поножовщины? Нет, сегодня нечего было тратить время на пустые разговоры. Сегодня надо было, причем без всякого предупреждения, самому нагрянуть в прорабство. И не одному, понятно…

До сих пор Родыгин считал, что ему нечего делать на Буйной. Он знал по сводкам, что дела там идут хорошо, даже очень хорошо, и выжидал, когда там резко изменится вся обстановка. Ему было давно известно, какое это ужасное бедствие — гужовки, как они расстраивают и дела и жизнь в прорабствах. Именно поэтому он заранее и решил, что появится в прорабстве лишь во время гужовки, неизбежной после очередной получки, и не один, а непременно с горным инспектором. Пусть Морошка и его хваленые взрывники предстанут перед Волоховым в самом наихудшем свете. Можно не сомневаться, что дотошный инспектор легко найдет в прорабстве уйму фактов, убийственных для Морошки.

И вот, дождавшись заветного дня, Родыгин живо засобирался в путь. Страшновато было, правда, показываться среди очумевших от спиртного людей, но что поделаешь? Нельзя и упускать такой момент.

Утром к нему на квартиру, по предварительному уговору, заявился Виталий Сергеевич Волохов, с которым он познакомился в свою городскую бытность, незадолго до того, как его новому приятелю за какие-то неблаговидные дела пришлось распрощаться с трестом и довольствоваться весьма скромной должностью горного инспектора на Ангаре. За два года одинокой, скитальческой и запойной жизни от прежнего элегантного Волохова не осталось ничего. Это был весьма неказистый на вид человек в затрепанной брезентовой куртке, похожий на геолога, только что вызволенного из беды, состарившийся, небритый, с изможденным от пьянства лицом и навсегда осоловевшим взглядом.

Нелегкая участь была у этого бедняги…

Инспектор Волохов был наделен большой властью. В его обязанность входило строжайшее наблюдение за взрывными работами, которые велись не только на ангарских шиверах, но и на многих приисках и горных разработках в обширном районе — поболее иного европейского государства. Он постоянно колесил по своим владениям и всюду выискивал различные нарушения, допускаемые при хранении ВВ — взрывчатых веществ — и производстве взрывов. Обнаружив нарушения, он обязан был составлять соответствующие акты. В этом, собственно, и заключалась суть его государственной службы.

Но в местах, где зачастую допускались грубейшие нарушения техники безопасности, Волохова всегда встречали весьма радушно, угощали водкой и редкостной таежной снедью, охотно одалживали деньги, если случалась нужда, а она, как назло, случалась довольно часто. Вполне понятно, что он не мог составлять там акты. Он мог составлять их, как получалось само собой, только в тех местах, где его не любили и даже презирали. Но, к сожалению, случаи нарушений здесь были очень редкими и мелкими. Короче говоря, здесь не к чему было придираться, да и опасно, можно напороться на большой скандал. Вот и вертись, и соображай, и выгадывай…

При первой встрече на Ангаре, быстро захмелев, Волохов спросил:

— Ты, кажется, не рад нашей встрече? Извини, может быть, это и нетактично, но я рад. Как ни говори — коллеги, а теперь и друзья по несчастью.

— Ты ошибаешься, — ответил Родыгин. — Ситуация могла быть гораздо хуже.

— Да, считай, что тебе повезло. По крайней мере, можешь быть спокоен. Никаких гадостей против тебя не позволю.

В ту ночь Родыгин долго не мог уснуть, все думал о своей невезучей судьбе. Что его ожидает? Работы по реконструкции судового хода на Нижней Ангаре продлятся еще два года. А потом? Если загнали сюда, могут загнать и дальше: лиха беда начало. Впрочем, к тому времени Волохов окончательно сопьется и его прогонят, а на освобожденное место назначат находящегося не у дел некоего Родыгина. И тогда — на долгие годы жизнь таежного бродяги.

К удивлению Родыгина, Волохов оказался человеком твердого слова. За лето он не составил ни одного акта, который мог бы задеть его честь, и на все, что делается в прорабствах, равнодушно смотрел сквозь пальцы. Более того, по собственной задумке сочинил, а стилем он владел бойко, и отослал в трест несколько хвалебных донесений о Родыгине. Наконец, именно он, и никто другой, опять же без подсказки со стороны, дал восторженную информацию о взрывных работах на Нижней Ангаре, в которой своему другу и коллеге отводил главное место. Одним словом, в дни просветления, временно переходя со спиртного на клюквенную, Волохов немало потрудился над тем, чтобы всячески возвысить Родыгина как инженера и организатора. У Волохова была надежда, что тот в конце концов сам догадается, кто помогает ему возвратиться в город, и вспомнит при случае, что за добро надо платить добром.

Сегодня Волохов явился в своей обычной дорожной, затрепанной одежде и обувке, да еще с заржавевшим ружьишком и пустым рюкзаком — ни дать ни взять собрался налегке, ради развлечения, побродить по тайге: авось налетит глухарь. Но на сей раз его исхудавшее, морщинистое лицо было чисто выбрито, а просветленные глаза искрились умом и хитростью. Правда, без всякого промедления он попросил коньяку, зная, что этот редкостный напиток всегда водится у главного инженера.

— Не запьешь? — забеспокоился Родыгин.

— Исключено, — ответил Волохов твердо. — У нашего брата, как известно, в этой области существуют особые правила.

— Что скажешь о наших делах?

— Погоди, расширятся сосуды.

Выплеснув стопку в желтозубый рот, он сладостно, как язь на кормежке, почмокал губами в предвкушении действия коньяка и, когда наконец-то свершилось чудо, посоветовал:

— Работай, как зверь.

— Я вижу, коньяк на тебя совсем не действует, — съязвил Родыгин. — Здесь же сложный переплет. Не закончим прорезь на Буйной — с меня шкуру спустят. Закончим — самый лакомый кусок достанется кому-нибудь, а не мне. Но ведь обидно!

— Охотно верю, — согласился Волохов. — И все же повторяю: работай — кровь из ноздрей. Учти, с твоей репутацией… — Озорная веселинка, обычная для слегка захмелевших, блеснула в его глазах. — Кстати, как ты реагировал на заметку в газете о твоих достоинствах и победах?

— Не скрою, она мне понравилась, — скромно, как только удалось, признался Родыгин.

— Чем же?

— Прежде всего, написана со знанием дела. И потом — отличный слог…

— Печатное слово обладает огромной силой, — приосаниваясь, разъяснил Волохов. — Скажи в газете шепотом, а прогремит как гром. Это знать надо… Ему уже потребовалось некоторое усилие, чтобы вспомнить, с какой дороги он сбился на проселок. — Так вот, с твоей репутацией, дорогой Василий Матвеевич, можно сделать многое. И для себя и для людей. Но репутацию надо беречь. — В трезвом состоянии он мог дать весьма умные советы. — И потому я говорю: для тебя в любом случае совершенно необходим благополучный исход на Буйной. Но-о, учти: всем должно быть ясно, что спас дело именно ты. Да так ведь оно и есть…

Родыгин молча отмахнулся, будто сочтя советы за пьяную болтовню, и заговорил о поездке на Буйную:

— Значит, надумал побывать?

— Обстоятельства, — невразумительно ответил Волохов, хотя и помнил, что решение о поездке совсем недавно ему было легонько подсказано самим Родыгиным.

— Ну что ж, возражать не имею права, — сказал Родыгин. — Ты властен делать все, что хочешь. Если угодно, я готов сопровождать… — Он прошелся по комнате шагом человека, пожалованного удачей. — Хотя ты ведь знаешь, что у меня в прорабствах полный порядок. Впрочем, теперь не везде. Скрывать не могу: в одном недавно обнаружены случаи нарушения техники безопасности, трудовой дисциплины…

— Кажется, именно на Буйной?

— В том-то и дело.

— А причина?

— Прораб дурит…

— Все ясно.

Как раз в это время, будто все было заранее подстроено, Родыгину позвонили из конторы и сообщили, что с Буйной бежала на казенной лодке группа рабочих. Удачи ходят одной тропой. От волнения Родыгин не сразу уложил трубку на свое место.

— Слыхал, что там творится? — спросил Родыгин, весь горя нетерпением оказаться поскорее на Буйной. — Началось бегство рабочих. Вот до чего, к сожалению, дошло дело…

Неожиданные хлопоты, как ни спешил Родыгин, отняли более часа: пришлось побывать и в конторе и в милиции. Но зато он отправился на Буйную в полной уверенности, что теперь-то, в самый подходящий момент, накануне окончания прорези, ненавистный Морошка будет посрамлен на весь приангарский край.

На подходе к Буйной Родыгин услыхал взрыв на реке и увидел вымахнувшие ввысь клубы черного дыма. С минуту главный инженер, не мигая, молча и с недоумением смотрел вперед, поднявшись в катере на ноги. Потом велел мотористу подойти к берегу, где был пост. К обрыву вышел бакенщик.

— Они что — рвут? — крикнул ему Родыгин.

— А вон, не видишь разве? — ответил бакенщик, кивая в сторону задымленной шиверы. — Весь день рвут… А как, этих-то обормотов пымали ай нет?

— Ловят!

— Ну, пымают, яккарь их…

На брандвахте, близ которой выскочил на берег катер, было тихо и безлюдно. Все рабочие находились в запретной зоне. «Что за чертовщина? — в смятении подумал Родыгин. — Почему они работают? Что случилось?» Когда высаживались из катера, Родыгин был очень предупредителен по отношению к Волохову: и помог-то ему спрыгнуть на землю, и ружьишко-то его подхватил и понес к брандвахте. Он старательно изображал перед Морошкой, что всего-навсего сопровождает — по крайней необходимости — высокое начальство.

— Как хотите, Виталий Сергеевич, — заговорил Родыгин, когда они задержались перед трапом у брандвахты, — но здесь, мне кажется, все в порядке. Даже, как видите, обошлись без гужовки.

— Но ведь нарушения-то были? — прищурясь, входя в свою роль, спросил Волохов. — Ведь мне все известно.

— Ну, не без этого…

— А где допущено хотя бы одно нарушение, там… — И Волохов, недосказывая, лишь загадочно потряс перстом над своей головой. — Поглядим, поглядим, — продолжал он затем с печальной серьезностью. — Скажем, как хранятся взрывчатые вещества? Какой порядок в запретной зоне? Я вот отсюда уже вижу, что там где попало разбросаны ящики.

— Некогда возиться с ними, — ответил Морошка. — Да и зачем их укладывать в бунты? Все равно бросать, а весной унесет.

— Но в инструкциях…

— Да что — инструкции?

— Вот видите!

Покачав головой, Волохов отправился к зоне.

Арсений легко догадался: перед ним разыгрывается заранее подготовленный спектакль. Он видел, что не Родыгин сопровождает инспектора, а тот, разнесчастный пьянчуга, сопровождает главного инженера. Их сговор не предвещал ничего хорошего.

В просторной каюте, раскладывая свои вещи, Родыгин наконец-то заговорил о бегстве вольницы.

— Сами знаете, какие это люди, — ответил Арсений.

— Люди как люди, — холодновато возразил Родыгин. — Но все дело в том, что у вас в прорабстве нет должного порядка: то разные нарушения, то самовольничанье, то гужовки. Отсюда и отсутствие дисциплины, и бегство…

Пространные и грустные рассуждения Родыгина о непорядках в прорабстве Арсений выслушивал молча и угрюмо, с одной мыслью — наступил тот момент, о каком говорил Завьялов при последней встрече. Надо быть готовым к разным неожиданностям и неприятностям. «Вдвоем обкладывают, — сказал себе Морошка. — Видать, мастаки по этой части…»

В дверь постучали.

Борис Белявский с трудом переступил порог. Он казался не то страдающим с похмелья, не то пьяным. Морошка был поражен его видом. Где его спокойствие? Где его насмешливая самоуверенность? В нем будто надломилось что-то…

— Все за него, — заговорил он, придерживаясь за косяк двери. — Все его спасают, — он указал глазами в сторону Морошки. — Инспектор расспрашивает ребят, а они все скрывают. Как же? Прораб! Скажи, а он потом согнет тебя в дугу. Он здесь царь и бог. Хотя ладно, черт с ним! Пусть себя считает царем и богом! — Белявский наконец-то сделал шаг вперед. — Ну, а как по части морального разложения?

— А вы проходите, садитесь, — пригласил его Родыгин, проявляя вежливость, в которой не был замечен прежде.

Но Белявский, вероятно, совершенно неспособен был слушать в эти минуты…

— У него здесь все женщины — любовницы, — продолжал он, выпрямляясь и крепко держась на ногах. — Доказать? С Зуевой было дело? Было! Всем известно. Моя жена приехала — он и ей заморочил голову. Наобещал жениться, то да се… А она беременна. От меня, — пояснил он с гордостью, не чувствуя ненужности и несуразности своего объяснения: о, как ему хотелось подчеркнуть свои права на Гелю! — Так что же, я спрашиваю вас, выходит? Разбивает семью!

— Кто ваша жена? — хмуро спросил Родыгин.

— Радистка Гребнева.

— Почему же она — Гребнева?

— Не успели оформиться в загсе.

Воистину сказано: на ловца и зверь бежит. Против Морошки в добавление ко всему, что уже имелось у Родыгина, всплывало такое дело, от каких даже опытные люди садились на мель.

— Хорошо, расследуем, — пообещал Родыгин.

За несколько минут, пока Белявский излагал свою обиду, не счесть всего, что пережил Морошка. И все же он провожал его за дверь, уже собравшись с духом…

— Где она? — спросил Родыгин о Геле.

— Она сейчас больна, — ответил Морошка.

— Ну, дела-а… — проговорил Родыгин, словно даже сочувствуя молодому прорабу, попавшему в такой сложнейший переплет.

— Вы не трогайте ее сегодня, — попросил Морошка.

— Что ж, обождем до завтра, — охотно согласился Родыгин, позволяя себе быть сговорчивым, коль скоро стало известно, что Морошка наконец-то в его руках. — Но имейте в виду: ни одно заявление, от кого бы оно ни исходило, не должно оставаться без ответа. Таковы наши принципы.

— Я понимаю, — ответил Арсений.

— Впрочем, не пьяный ли он, этот Белявский? — спросил Родыгин, стараясь показать, будто готов даже выручить попавшего в беду прораба. — Очень похоже.

— Нет, он совершенно трезв.

— Но он какой-то чумной? — продолжал играть Родыгин. — Вероятно, все, что он наговорил здесь, сплошная ерунда?

Но Арсения уже ничто не пугало. Ответил он с обычной прямотой:

— Нет, есть и правда…

— Тогда дело плохо, — заключил Родыгин с видом донельзя озадаченного человека. — Совсем плохо. Вот теперь ясно, отчего у вас разные непорядки. Занимались не тем, чем надо.

И так это было сказано мрачно, что у Морошки с новой силой вспыхнула тревога. Ему подумалось, что Геля, желая избавить его от новых неприятностей, или все-таки покорится судьбе, или сбежит с Буйной.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Радиограмму о начале заполнения Братского водохранилища Арсений Морошка записывал, стиснув скулы, а перед его мысленным взором тем временем по всей Ангаре отступала от урезов вода, обсушивались галечные отмели и медленно, но неудержимо выступали со дна, особенно на порогах и шиверах, черные, покрытые липкой глянцевитой слизью камни-валуны, плиты и петушиные гребни подводных скал…

С тяжелым сердцем он вышел из прорабской.

Еще не развеялся как следует туман, а на реке появился первый плот. В последние дни они проходили очень часто. По всему чувствовалось, что сплавщики спешат закончить свое дело до спада воды.

Арсению тягостно было ожидать, когда проснется Родыгин, и он решил встретить плот и поболтать с Васютой. Свой ведь парень-то…

Увидев Морошку за рулем лодки, Васюта вышел из рубки, оставив там штурмана, и выкрикнул, высоко подняв блеснувший на солнце мегафон:

— О перекрытии знаешь?

— Только что обрадовали, — ответил Морошка. — А вы все гоните… Много ли у вас еще плотов?

— Завтра все пройдут. А у тебя как?

— Сегодня должны взорвать последние подрезки.

— А как с уборкой? Успеешь до спада?

— Боюсь загадывать…

Они грустно поболтали еще немного о том о сем, словно прощаясь до будущей навигации, и Морошка, дружески помахав Васюте рукой, отправился к берегу. Еще издали он заметил, что солдаты-однополчане уже занимаются гимнастикой на корме брандвахты, а Родыгин, будто дачник, с махровым полотенцем на плече, шествует вдоль кают…

Прочитав радиограмму, Родыгин прикрыл ее широченной ручищей в яркой рыженькой шерстке и сказал с привычной, выработанной годами важностью:

— Это то, что все мы ожидали…

— Ожидали, да ведь попозднее, — сказал Морошка. — Знают ли в Братске, как идут у нас дела?

— Запрашивают регулярно.

— Что же вы ответили в последний раз?

— Ответил, что взрывные работы заканчиваем. Разве это не так? Я основывался на ваших сводках. Надеюсь, вы не занимаетесь очковтирательством?

— Взрывные… — сумрачно повторил Арсений Морошка. — Взрывные мы должны закончить сегодня, это правда. А уборочные?..

— Только без паники, — проговорил Родыгин с укоризной. — Скоро ли на Буйной начнется спад воды? Дней через пять? А сколько потом еще можно будет работать?

— Еще с неделю, — ответил Морошка.

— Значит, вы все уберете. У вас же земснаряд!

— Но как с зачисткой?

— И зачистите! — Затягивая перед зеркалом галстук, Родыгин скосил на прораба один глаз. — Не ожидал я от вас такого переполоха. Для зачистки у вас будет мой самосброс.

— Где же он? — спросил Морошка.

— Заночевал перед шиверой, — ответил Родыгин и, взглянув на часы, сообщил: — Скоро будет здесь. Как видите, никакого повода для паники нет.

Во время завтрака начали подниматься караваны, ночевавшие перед Буйной. Сухогрузные баржи были до отказа забиты продовольствием и товарами для прибрежных селений. Несомненно, это были последние караваны, направляющиеся до ближних пристаней. Там они быстро разгрузятся и, не задерживаясь, возвратятся к устью.

Родыгин и Волохов завтракали в своей каюте. И хотя главный инженер с нетерпением ожидал свой самосброс, он ни разу не вышел из каюты, чтобы взглянуть на реку. О прибытии снаряда ему доложил Володя Полетаев, один оставшийся на брандвахте: все взрывники во главе с Морошкой уже отправились в запретную зону.

О том, что Родыгин собрался сделать снаряд для уборки камней, Арсений никому не говорил в своем прорабстве. Володю очень заинтересовала небольшая, мелкосидящая самоходка, переоборудованная для какой-то специальной цели. У нее была снята вся палуба, от носа до крохотной рубки на корме, и вместо нее устроена площадка из двух отдельных щитов, выступающих далеко за борта и, судя по всему, опрокидывающихся в воду. Володе не терпелось узнать, для какой надобности так переоборудована самоходка, но он, желая казаться взрослым мужчиной, всячески старался скрыть свое любопытство.

— Смотришь? — спросил его Родыгин, и стало ясно, что к своему творению он относится весьма ревниво. — Догадываешься?

— Не! — с озорным простодушием признался Володя. — Сети с нее забрасывать хорошо.

— Сообразил!

— А то сено сплавлять.

У Родыгина нехорошо подернулись губы. Между тем ему не терпелось поведать о своем снаряде, и минуту спустя, смягчившись, он милостиво сообщил:

— Самосброс это…

— А для чего? — спросил Володя.

— Заряды сбрасывать, для чего же еще?

— На отдельные камни?

— На камни и шишки.

— Ты гляди-ка! — воскликнул Володя и ради озорства решил слегка потрафить самолюбию главного инженера. — А любите вы изобретать!

— И умею, — добавил Родыгин, считая, что перед таким мальчишкой, как Володя, ему стесняться нечего.

— Опыт!..

— Ну как, нужен такой снаряд?

— Еще бы!

— Отличный снаряд! — заговорил Родыгин, заметно добрея от слов Володи. — Подходи бортом к камню, дергай вот за этот рычаг — и заряд на месте. Не нужно класть якорь, не нужна большая бригада. Все могут сделать двое: взрывник и рабочий. Заряд взрывается огневым способом. Огромная экономия сил, средств…

— Опять прославитесь, — сказал Володя.

Родыгин почему-то отвернулся и ответил:

— Мы не ради славы.

— Она как банные листья…

Василий Матвеевич сделал вид, что даже и не расслышал его последних слов — так заинтересовало его что-то на реке…

— Где же прораб?

— А он уже в зоне. Заряд готовит.

— Пойдем туда.

С одного взгляда Арсений понял, что родыгинский снаряд не имеет ничего общего с тем, какой нужен для зачистки прорези. «Новое чудо техники! — с презрением подумал Морошка. — А ведь заставит мучиться, как с волокушей. Еще бы!» Осматривал он самосброс, бродя по нему вслед за Родыгиным, с предчувствием надвигающейся беды.

— Снаряд, прежде всего, очень экономичен, — не стесняясь, похвалялся Родыгин, делая широкие жесты, призывающие отнестись к его детищу со вниманием. — Это имеет большое значение. Сейчас, чтобы взорвать небольшой камень, мы затрачиваем много и денег, и взрывчатых веществ. Вы не подсчитывали, во сколько обойдется уничтожить те камни, какие еще остались в прорези? А вот подсчитайте-ка… И потом, снаряд очень удобен во всех отношениях… — Он повторил все, что говорил уже Володе, но с большим вдохновением, а затем, словно прожевав что-то жесткое, добавил: — Правда, чтобы положить заряд на быстром течении, потребуется, конечно, особая сноровка и смекалка. Заряд надо класть, вероятно, с некоторым упреждением…

Выслушав похвальбу Родыгина с опущенной от стыда головой, Морошка сказал невесело:

— Поглядим, что будет…

— Опять вы морщитесь? — с обидой отметил Родыгин. — Помню, и волокушу привел — вы морщились, как от кислятины.

— И не зря, — ответил Морошка очень спокойно, не изменяя своей прямоте, но и стараясь избежать новой ссоры. — С нею только время зря тратили. Она больше выворачивает со дна, чем сгребает.

Но Родыгин не принял тона, предложенного Морошкой, и голос его задрожал от гнева:

— Она не понравилась вам еще до пробы! С первого взгляда!

— Это правда, — миролюбиво признался Морошка.

— И самосброс — с первого?

— Ну-у…

— Но вы еще не видели его в работе!

— Его и так видно.

— Все, что я ни сделаю, все плохо, да? — Взгляд Родыгина был дерзок и гневен. — Может быть, вы недовольны тем, что самосброс изобрел я, а не вы? Оттого и морщитесь?

И хотелось, очень хотелось Морошке поглядеть в глаза Родыгина, чтобы надолго запомнить их выражение и блеск в эти секунды, да так стало неловко — легче провалиться сквозь землю. Потупясь, он ответил:

— Что ж, увидим в деле…

— А вот сейчас же и увидите, — сказал Родыгин решительно, до крайности разобиженный недоверчивостью Морошки. — Давайте два мешка с порохом. На левый борт.

— Сегодня надо бы закончить взрывные работы, — сказал Морошка удрученно. — А потом бы и попробовать…

— Я тоже не люблю откладывать, — ответил Родыгин. — Испытания не займут много времени. Сделаем один или два взрыва. Вот и все.

— Надо бы доделать главное дело.

— Только без паники!

Спорить с Родыгиным было бесполезно.

II

Пока шли сборы, Родыгин, несмотря на холодный прием Морошки, в самом радужном настроении вышагивал туда-сюда перед самосбросом, с разных точек ловя его в объектив фотоаппарата. Родыгин был совершенно уверен в успехе. Пусть он будет и не таким, как мечталось, но самосброс, несомненно, должен сыграть свою роль в зачистке прорези. Его описание надо как можно быстрее представить в трест. К описанию нелишне приложить и снимки — для наглядности. Потому и приходилось без конца щелкать затвором…

По реке тянуло легким, но пронзительным ветерком, и все, кто выходил на испытание самосброса, оделись потеплее — в разные пиджаки и телогрейки. Тут-то и оказалось, что на грузного Родыгина, да еще в кожаной куртке, ни один из спасательных жилетов натянуть невозможно, а если и натянешь, он не сможет двинуть рукой.

— А, ладно! — рубанул Родыгин ладонью. — Пойду так.

— Нельзя, — напомнил Морошка. — Нарушение техники безопасности. Вон он, горный инспектор, ходит, выглядывает…

— Плевать мне на него!

— Может, привязать жилет к груди?

— Для смеха, да? — обиделся Родыгин. — Отчаливай!

На самосбросе вышли, кроме Родыгина и моториста Егозина, Арсений Морошка, Вася Подлужный и Володя Полетаев, который должен был, освоясь с новым снарядом, впоследствии работать на нем самостоятельно.

У выхода в прорезь их догнала лодка изыскателей. Когда она поравнялась с самосбросом, Морошка помахал рукой Обманке, прося ее призадержаться, и спросил:

— Далеко?

— Тралить, — ответила Обманка. — В верхней части.

— Ну, а мы пониже будем. Заодно постерегите. У нас некого ставить на пост. Выручайте.

— Ладно.

Лодка изыскателей ушла вверх по реке.

Заряд из двух мешков, связанных воедино, лежал на площадке, свисающей над левым бортом. Вася Подлужный уже хлопотал около него, готовя к отпалке.

Поглядывая то в карту, то на берег, где у него было множество примет, Арсений облюбовал крупный камень на самой границе прорези. И все же пришлось довольно долго поработать наметкой, чтобы отыскать его на дне. Нелегко было и продержать самосброс чуть повыше камня, на клокочущей стремнине, ту минуту, какая требовалась, чтобы зажечь шнуры и сбросить заряд. Самосброс швыряло. Родыгин шумел на моториста, обвиняя его в нерасторопности. Худощавый, болезненный Егозин стыдился перед незнакомыми людьми и старался что есть сил удержать самосброс на струе, но все безуспешно. Очень не хотелось бедняге, да деваться было некуда: пришлось-таки уступить штурвал Морошке. Не сразу, но тот все же сумел продержать самосброс нужное время около камня.

Как только Вася Подлужный поджег шнуры, а Родыгин, дернув за рычаг, свалил заряд в реку, Арсений передал штурвал Егозину, а сам выбежал на нос самоходки. Заряд взорвался хорошо, но камней выбросило мало. Поднялись к месту взрыва, и Морошка, ощупав дно наметкой, передал ее Родыгину:

— Целехонек…

— Что за чертовщина! — заволновался Родыгин, так и не собравшись пустить наметку в дело. — Ведь заряд сбросили точно над камнем! Точно ведь?

— Точно, — подтвердил Вася Подлужный.

— Так в чем же дело?

— А чего тут гадать: струей сбило, — ответил Морошка. — Заряд-то небольшой. Только коснется струи, его и несет. Хотя и с упреждением сбросишь — все одно пронесет мимо.

— Пошли за новым зарядом, — распорядился Родыгин.

Тут Арсений совсем помрачнел: дело-то закрутилось, и, видать, надолго, а остановить его уже невозможно…

Второй заряд сбросили еще с большим упреждением — с таким расчетом, чтобы при сносе его положило точно на камень. И правда, всем показалось, что сбросили удачно.

— Есть! — обрадовался Родыгин.

После взрыва, желая как можно скорее убедиться, что камень разлетелся вдребезги, он выхватил наметку из рук Морошки и начал сам ощупывать речное дно. Ширял он наметкой часто, стараясь охватить наибольший участок дна, и вскоре так взмок, что с его носа потекли капли пота. Но ему первому и суждено было узнать, что камень остался невредимым.

— Да он что, заколдованный? — взревел Родыгин. — Я своими глазами видел, как на него лег заряд!

— А пока шнуры горели… — заговорил Морошка.

— Тогда их укоротить!

— Нельзя, нарушение…

— Хотя бы немного!

— И мы в тот раз укоротили немного.

— Тогда заряд тяжелее сделать!

Третий заряд сделали из четырех мешков — всего лишь наполовину меньше тех, какие сбрасывали со спаровки. Родыгин заметно повеселел от своей выдумки: широкий и тяжелый заряд можно сбрасывать без упреждения, и он непременно продержится на камне до момента взрыва.

И вот Вася Подлужный сделал отпалку. Надо было без задержки сбрасывать заряд. Но тут неожиданно заело рычаг, с помощью которого опрокидывалась площадка. Мгновенно весь побурев, Родыгин начал дергать рычаг обеими руками изо всей силы, но что-то никак не давало ходу тягам, находящимся под площадкой. Свирепея, Родыгин закричал на недогадливого Егозина, и тот, сорвавшись с места, нырнул в трюм, но через какие-то секунды завопил там благим матом. Едва он начал ощупывать в полутьме тяги, ему прищемило пальцы. У Родыгина побелели и глаза и губы. Он все дергал и дергал рычаг, или надеясь на чудо, или, скорее всего, в замешательстве.

Глядя на главного инженера, растерялся и Вася Подлужный. Можно было оборвать шнуры — и вся недолга, а он закричал Володе:

— Бросаем!

Но заряд оказался не под силу двоим парням. А Родыгин, вместо того чтобы помочь им, продолжал дергать рычаг, ничуть не думая о том, что если вдруг случится чудо, он сбросит вместе с зарядом и людей.

Его силой оторвал от рычага Арсений Морошка.

Когда заряд наконец-то сбросили, моторист Егозин, орудуя одной рукой, немедленно погнал свое суденышко задним ходом вниз по реке, спасаясь от взрыва. И все равно самосброс здорово встряхнуло взрывной волной, над ним просвистели камни, а потом его заволокло дымом.

К берегу возвращались молча.

— Ну, ничего, ничего, бывает… — заговорил Родыгин успокаивающе, когда они оказались в запретной зоне. — В конечном счете все будет в порядке. Я уверен. Сейчас отрегулируем рычаги и тяги.

— И опять? — спросил Морошка.

— А что — испугались?

— Немного боязно.

— То рискуете, а то трусите?

— Да и зря все…

— Ну, это мы еще поглядим!

Мотористу Егозину трудно было работать с пораненной рукой. На помощь к нему прибежали Кисляев, Уваров и Чернолихов. Они быстро осмотрели все рычаги и тяги, зачистили и смазали солидолом все узлы. Затем подвергли конструкцию тщательной проверке — она действовала легко и надежно. Теперь никаких случайностей не могло быть, и Родыгин, шагая вдоль самосброса, не удержался, чтобы не сказать об этом Морошке.

— Но этого… — он оглянулся на Подлужного, который понуро бродил по прибрежной тропе, — ни в коем случае! Растяпа. Только орать может. Зовите Волкова.

Арсений вправе был считать, что главный инженер, после того как ему не удалось отстранить от работы Демида Назарыча, не хочет встречаться со старым взрывником, и потому ответил нерешительно:

— Я думал, вы не желаете…

— Тут не до эмоций, — ответил Родыгин, хмурясь от неприятных воспоминаний. — Да, вот еще что… Возьмем сразу два заряда. Для экономии времени. Именно с этой целью на нем и сделано две площадки.

Арсений понял, что у главного инженера, несмотря на его показное спокойствие, сильно пошатнулась вера в успех своего самосброса. Он взглянул на солнце, по которому чаще, чем по часам, определял время, и взгрустнул от мысли, что весь день, должно быть, пропадет даром. Но ему ничего не оставалось делать, как подчиниться, и он ответил невесело:

— Воля ваша.

— А то ходи туда-сюда, — добавил Родыгин.

— Только вот какая закавыка, — вдруг, будто спохватившись, заговорил Морошка. — Не годится работать с двумя зарядами. Возишься с одним, а рядом…

— Чепуха! — ответил Родыгин, считая, что занозистый прораб всячески пытается найти такой изъян в его самосбросе, который обесценил бы его почти начисто. — Вы сегодня не в духе, вас и одолевают разные страхи.

— Нарушение…

— Будет вам талдычить!

Взрывники быстро смастерили на обеих площадках заряды, каждый из трех мешков, скрепленных воедино с помощью поперечных жердей. Между зарядами остался проход шириною всего в два шага.

Вышли в прорезь. Демид Назарыч приготовил шнуры и запалы для одного заряда. Но прежде чем заняться подготовкой к отпалке, он осторожно отложил сумку с остальными запалами и детонаторами к стенке рулевой рубки и всех предупредил:

— Глядите, тут моя сумка.

Подошли к камню. По команде прораба Демид Назарыч поджег шнуры. Все, наблюдавшие за работой старого взрывника, разом отступили назад. Слегка побледневший Родыгин, стоявший у рубки, немедленно дернул рычаг, и тот на сей раз сработал безотказно: площадка опрокинулась на левый борт, и заряд погрузился в реку.

Самосброс быстро сносило по течению.

Родыгин уже собирался было поднять площадку, как над вторым зарядом, позади стоявших людей взметнулось пламя. Сильнее всех закричал Володя Полетаев, на котором мгновенно загорелась одежда. Спасаясь от огня, он спрыгнул в трюм самосброса, несколько секунд хлестал руками по тлеющей одежде, потом кинулся через борт.

Родыгин и Морошка одновременно бросились, минуя рубку, на корму самосброса, где уже метался Егозин, оставивший штурвал. Замешкался лишь Демид Назарыч. Спасаясь от огня, он заскочил в рубку, но тут ему подумалось, что горящий заряд можно ведь сбросить в реку — на том и кончится беда. Он бросился обратно из рубки, навстречу пламени, которое неистово взвивалось над палубой самосброса.

Но в тот момент, когда он ухватился за рычаг, его что-то ударило в грудь и вместе с обломками рубки сбросило в реку. Взорвались запалы в его сумке, о которой он совсем позабыл в суматохе…

Едва устояв от взрыва на ногах, Арсений понял, что огонь, того и гляди, ворвется в машинный отсек и тогда загорится мотор, взорвется бак с горючим и воспламенятся смазочные вещества, хранящиеся под самой кормой. Нельзя было терять ни одной секунды. Арсений готов был взреветь, когда ему пришлось сбросить в реку что-то кричавшего, растерявшегося Егозина с пораненной левой рукой. Но Родыгин растянулся на корме и так уцепился за кнехт, что Арсений никак не мог сорвать его с места. «Горим! Горим!» — кричал ему Морошка, дергая его за куртку, но Родыгин только дрыгал ногами. Тогда Морошка, не видя иного выхода, ударил Родыгина носком сапога в бок, и главный инженер, взвыв от боли, скатился за борт.

Не умея плавать, Родыгин немедленно пошел ко дну, но через несколько секунд, когда он успел уже попрощаться с жизнью, его вывернуло со дна клокочущей струей, как чурбан-топляк. И тут же он почувствовал, как его хватают чьи-то руки…

Увидев огонь на самосбросе, Обманка немедленно дала полный газ и бросилась к нему по течению. За огнем и дымом она не видела, как прыгали со снаряда люди, но понимала, что они в большой опасности, и спешила оказать им помощь. Естественно, она решила, что взрывники не успели сбросить загоревшийся заряд, и потому совершенно безбоязненно направила свою моторку к месту аварии — прямехонько на тот заряд, который лежал с догорающими шнурами на дне реки. И в то время когда до него оставалось рукой подать, перед моторкой ударил черный фонтан воды, раздался свист и грохот, и все вокруг заволокло теменью…

Пока Арсений ловил безмолвно захлебывающегося Родыгина, их пронесло до средней части шиверы. Поняв это, Морошка собрал все силы и начал остервенело выгребать к берегу, в направлении брандвахты. Морошка очень боялся, что и его и главного инженера, вывертывающегося из рук, как ослизлый и тяжелый лиственничный комель, выхватит на струю, делающую здесь крутой поворот к середине реки, и выбросит на камни, в самое водяное пекло.

Хотя Арсений и был в спасательном жилете, но, возясь с Родыгиным, нахлебался воды вдоволь. Перед его глазами все вертелось и мелькало — гористый берег, горячий самосброс, подбитые теменью облака. Но вот он почувствовал, как налетел грудью на трос, протянутый поперек реки. Это был папильонажный трос, идущий от земснаряда в сторону противоположного берега. Трос скрывался на четверть под водой. Случилось так, что он оказался под левой подмышкой, что и позволило Морошке укрепиться на нем вполне надежно. Правой рукой Арсений продолжал держать главного инженера за ворот его кожанки. Мышцы руки напрягались до предела: Морошке казалось, что струя в любое мгновение может вырвать Родыгина, оказавшегося за тросом, из его одеревеневшей руки.

Увидев Морошку и Родыгина, лебедчик на земснаряде немного натянул трос, чтобы вытащить тонущих из воды и тем облегчить их участь. Почувствовав, что его поднимают, Морошка оглянулся на земснаряд и увидел, что от его кормы отходит лодка. Спасение было близким, но Родыгина так заметало на струе, что у Морошки стало темнеть в глазах: ему казалось, что его рука вот-вот оторвется у плеча.

Оказавшись в лодке, Арсений Морошка посмотрел вверх по реке. За дымом, который донесло уже до земснаряда, ничего нельзя было разглядеть. Да и что там высмотришь? И Володю, и Демида Назарыча, и Егозина, вероятно, уже унесло с шиверы.

…Полумертвого, посиневшего Родыгина подняли на палубу земснаряда. Едва его откачали и привели в чувство, Арсений Морошка, стряхивая с себя воду, шатаясь от усталости, прошел к багермейстерской рубке, чтобы еще раз взглянуть туда, где произошла авария. Дым уже рассеялся над рекой. Но где лодка изыскателей? Неужели Обманка не кинулась спасти людей? Не может быть. Тут у Арсения впервые мелькнула мысль, что Обманка, бросившись к горящему самосбросу, налетела на заряд, о котором не подозревала, и как раз в тот момент, когда произошел взрыв. «Неужели еще и она и ее ребята погибли?» — подумал Морошка, весь дрожа от сознания огромного несчастья, пронесшегося над Буйной. Его качало как пьяного. Он всматривался вдаль, и даль будто отступала от него, теряясь во мгле.

— Посидел бы, — сказал лебедчик.

— Ты не видел там лодку? — спросил Морошка, указав глазами вверх по реке.

— Была, была…

— Где же она?

— А вон, у берега…

У каменной плиты, что лежала недалеко от брандвахты, толпились люди. Рядом стояла лодка изыскателей. «Уцелели», — обрадовался Морошка и понял, что изыскатели, чудом уцелев от взрыва, кого-то выловили в реке и доставили на берег. Кого же? Егозина или Демида Назарыча? Володю он считал, несомненно, погибшим…

И Морошка заторопился на берег…

Но не успел он спуститься в лодку, матросы сообщили, что от берега к земснаряду идет моторка изыскателей. У Морошки запылало в груди, пока он перебегал на другой борт земснаряда. Едва молодой изыскатель, сидевший за рулем, подвернул моторку к лесенке, свисающей до воды, Арсений выкрикнул:

— Говори!

— Батю поймали, — вздрагивая, ответил паренек.

— Жив?

— Руки повредило.

— У-у!..

— А больше никого.

— Ищут?

— Вышли на лодках. Да где тут поймать! Вон какая чертова бырь! Садись скорее…

Едва оттолкнулись от земснаряда, молодой изыскатель, выкрикивая, повел рассказ:

— Как ударит перед глазами! Как подбросит! И дымище, дымище… — Паренька здорово трясло — или оттого, что все на нем, кроме надетого уже после взрыва ватника, было мокрым, или все еще от недавно пережитого ужаса. — И сейчас не пойму, как уцелели. Только она и спасла.

Проще простого было понять, что речь идет об Обманке, но Морошке почему-то захотелось переспросить:

— Кто?

— Да техник-то наш, Зуева, — живо ответил паренек. — Как она усидела за рулем, как успела увернуться от взрыва — понять невозможно. А вот увернулась, да и лодку не опрокинула! Ловко сработала! Будто углядела, что со дна уже рвет. Всех нас облило, как из ведра, у лодки вон край борта камнем отшибло, а все-таки спаслись мы от смерти!

— Батю-то как же? — спросил Морошка.

— А так и нашли… — У паренька сильно дрожали колени, и он, вероятно, стеснялся прораба, который тоже ведь был в мокрой одежде, но владел собой. — Остались мы целы, она опять как крутанет — и прямо в дымище! А когда выскочили, где посветлее, тут его сразу и нашли. Опоздай мы немного, и утоп бы наш батя, точно говорю!

Смотря себе под ноги, паренек вдруг добавил смущенно:

— Она о вас убивается.

У Морошки защипало в горле, он покашлял, прикрывая рот ладонью, и сделал вид, что не расслышал последних слов паренька. Едва разжав скулы, опять спросил о Демиде Назарыче:

— В памяти он?

— Рассуждает…

От толпы, что окружала плиту, отделилась одна фигура в лыжном костюме и кепке. Паренек воскликнул:

— Вон она увидала!

Он открыто восхищался храброй геодезисткой.

Слезы текли по лицу Обманки. Никого не стесняясь, она бросилась к Морошке, едва тот ступил на берег, прижалась к его груди. Да и Морошка, никого не стесняясь, гладил ее плечо и не отстранял столько времени, сколько ей самой потребовалось, чтобы приутихнуть.

— Ты весь мокрый, ты простудишься, — заговорила она, услышав, что сзади подходят парни. — Сейчас же переоденься!

Она была и жалкой и счастливой. Бледное, измученное ее лицо без ярко накрашенных губ казалось совсем обычным, невыразительным, мокрые космы, выбившиеся из-под кепки, облепляли лоб и уши, поношенный зеленый лыжный костюм, вероятно взятый у кого-то из парней, делал ее неуклюжей, а уж изношенные кирзовые сапоги любому человеку могли придать самый дурной вид. Но ее чудесные зеленые глаза, залитые слезами, были, несмотря ни на что, счастливы, очень счастливы.

— Испугалась? — спросил ее Морошка.

— Очень, — ответила она тоже тихо, словно между ними шел совершенно секретный разговор. — И сейчас еще все во мне мертво.

— Как батя?

— Идем скорее, — спохватилась Обманка. — Он тебя ждет. Никак не хотел верить, что ты погиб.

Парни, стоявшие позади, молча расступились, и Морошка, оскальзываясь на гальке, быстро направился к плите.

На пути, как из-под земли, вынырнул горный инспектор Волохов. В его глазах таился ужас, — вероятно, Волохов отчетливо понимал, что после такой большой аварии, да еще случившейся в его присутствии, ему несдобровать. Волохов уцепился за руки Морошки так, как цепляются зверьки-подранки, и залопотал взахлеб:

— Неужели он погиб? Неужели?

— Да вы не волнуйтесь, — ответил Морошка, спокойно, но властно высвобождая руки. — Он на земснаряде. Обсушивается и спирт глушит.

— Глушит? Почему глушит? Ах, да… — Едва-то едва дошло до него знакомое слово, он опомнился, но, перед тем как уступить путь Морошке, проговорил нервно, захлебчиво: — Я сейчас же к нему, сейчас же! — Получилось так, будто он торопится выполнить пожелание самого Морошки. — Как это ужасно! Как ужасно! Такой случай…

— Идите, вон лодка, — указал ему Кисляев.

На плите, на ватном матрасе и нескольких подушках, с высоко приподнятой головой лицом к реке лежал Демид Назарыч. Под одеялами, натянутыми до подбородка старика в седой колючке, угадывались забинтованные руки. Голова его — будто в чалме. Рот слегка приоткрыт, губы бескровны и неподвижны, а глаза — не острые, как всегда, а мягкие, добрые, спокойные, но немного усталые, как у мудрых людей перед сном.

Хотелось Морошке, ой как хотелось броситься к бате! Но он остановился, немного не дойдя до плиты, — так, чтобы Демиду Назарычу удобно было смотреть в его лицо.

— Батя! — простонал Морошка, и у него потекли слезы. — Ах, батя, батя…

Глаза у Демида Назарыча ожили, взгляд стал острее и даже слегка построжел, — вот так он смотрел, бывало, на охоте, перед выстрелом. Арсений понял, что старик в полном сознании и что ему не нравится его слабость.

— Я заряд хотел сбросить, — заговорил Демид Назарыч, с трудом шевеля губами, вроде бы извиняясь за свою нерасторопность и одновременно стараясь уточнить причину своей беды.

— Ты, батя, себя не вини, — сказал на это Морошка. — Виноватого я знаю.

— Знамо, он, Родыга, — выговорил Демид Назарыч.

— Я и сам сейчас так думал, — признался Морошка. — А зря: виноват-то, пожалуй, только я один. Прости, батя! Откажись я возиться с его снарядом наотрез — и не быть бы этой беде. Твердости не хватило.

Демид Назарыч слегка прикрыл глаза, вслушиваясь в покаянные слова прораба, и промолчал, словно бы от слабости, но сердцу Арсения было дорого это мудрое молчание старика. Потом он открыл глаза и поглядел на Морошку долгим и добрым взглядом. Он хотел, чтобы сегодняшний случай остался для Морошки зарубкой на всю жизнь.

Арсений согласно кивнул, принимая его совет. Теперь Морошке не терпелось узнать от самого Демида Назарыча, что с его руками, но он не решался заговорить. Демид Назарыч догадался, что мучает Морошку, и сообщил спокойно, с надеждой, что и прораб встретит его сообщение достойным образом:

— Правую отрежут… — Уловив еще что-то во взгляде Морошки, добавил: — Может, и по локоть.

— Больно? — спросил Арсений.

— Не… — ответил Демид Назарыч. — Только горит все время. Вроде я ее в огонь сунул и держу…

— А голова?

— Как с медовухи.

— Потерпи, батя, сейчас отправим в Железново, — Арсений обернулся к толпе рабочих. — Где теплоход?

— Сейчас подойдет, — ответил Кисляев. — Ловит самосброс.

— Ты о себе подумай, — сказал Демид Назарыч тоном, в каком слышались отзвуки его прежней милой строгости. — Гляди, мокрый весь. Переоденься, а то остынешь. Ты этим не шути.

— Схожу, батя, — быстро согласился Арсений.

— Потом… дело есть.

— Какое тут еще дело?

— Самое главное…

Это было загадкой для Морошки. Он постоял в раздумье, но так и не разгадав ее, направился к прорабской.

Вернулся Арсений в потрепанной штормовой куртке на искусственном меху, в беличьей шапке-ушанке и в кирзовых, сильно ободранных сапогах. Увидев его в знакомой охотничьей одежде, Демид Назарыч вспомнил, как они прошлой осенью много раз бродили с ружьями по тайге.

— Да, опять осень, — проговорил Демид Назарыч заметно слабеющим голосом, но еще довольно выразительно. — Скоро таймень вовсю начнет хватать, хариус покатится по Медвежьей…

И гадать нечего: ему было больно и горько расставаться с тайгой, да еще, скорее всего, навсегда. Арсений осторожно поправил под его головой подушки и попытался как мог утешить старика:

— Скоро и мы уйдем отсюда.

— Да, скоро, — согласился Демид Назарыч и попросил: — Водицы бы…

Подошла Обманка и напоила старика с ложечки речной водой, и тут кто-то из рабочих сообщил:

— Вон и «Отважный»!

— Не позабыть бы в суматохе, — спохватился Демид Назарыч. — Где Сергей-то? У него мои документы.

Кисляев молча передал Морошке небольшой сверточек в полиэтиленовой пленке.

— Вытащи партийный билет, — сказал Демид Назарыч. — Там есть одна бумага. Успел все же написать…

Развернув перед собой желтоватый хрустящий лист бумаги, Арсений долго всматривался в строчки, выведенные на ней рукой Демида Назарыча, будто совсем разучился грамоте. Слова прыгали и неслись по бумаге, как листья в ветреный день листопада. Осторожно сложив бумагу так, как она была сложена прежде, Арсений прижал ее к груди, давая понять старику, что она ему очень дорога. Но лицо его между тем нахмурилось и построжело. Демид Назарыч поманил его взглядом к себе и, когда Морошка нагнулся над ним, заговорил тихонько, с той строгостью, какую никто не считал за строгость:

— Не раздумывай, давно пора. Рабочего люду, вот кого поболе бы в партию. А кое-кого оттуда метлой бы…

— Ну-у! — безотчетно подтвердил Морошка.

— Вторую даст Завьялов, — продолжал Демид Назарыч, вероятно с некоторым напряжением стараясь не утерять нить своей главной мысли. — Я с ним говорил… — По расчетам старика, теплоход уже приближался к стоянке, и он внутренне готовился покинуть Буйную. — Все остальное заверни и засунь в карман… да заколи булавкой.

— Пиджак в каюте? — спросил Морошка.

— Там. Все там. Соберите. А спиннинги и удочки — ребятам. У кого нет. Пускай ловят на здоровье.

Сопровождать Демида Назарыча в Железново вызвались Сергей Кисляев и еще трое однополчан.

Едва «Отважный» спустился с шиверы, Морошка решил навестить Родыгина. Тот лежал в каюте начальника земснаряда, переодетый в сухую одежду: поверх белья на нем были короткие штаны и небольшой пиджачок — ни дать ни взять персонаж из комедии. На столе, придвинутом к койке, стояла ополовиненная бутылка спирта, граненая стопка и стеклянная банка с водой. Судя по всему, Родыгин уже принял добрую порцию спирта: синева с лица схлынула, а глаза хотя и смежались от сонливости, неизбежной в таких случаях, но нет-нет да и сверкали, как угольки в золе.

— Это вы? — спросил Родыгин, борясь с сонливостью. — Садитесь, выпейте, а то простудитесь.

— Сойдет! — ответил Морошка. — Пейте сами.

— Жаль Егозина…

— А остальных?

— Всех, конечно, жалко, — поправился Родыгин, хотя и без особенной поспешности и охоты. — Но если говорить о Волкове…

— Что же можно о нем сказать?

Видно было, Родыгина так что-то и подталкивало выпалить нелестные слова о Демиде Назарыче, но, встретясь с ясным и пронзительным взглядом Морошки, он сдержался.

— Но ведь по его же вине…

— А в чем его вина? — с расстановкой спросил Морошка.

— Неосторожно зажигал шнуры. Вот искра и отлетела…

— А вы видели?

— Это и так ясно. Отчего же еще?

— Мало ли отчего!

— Пожалуй, ведь все стояли к заряду задом…

— Постыдитесь ёрничать! — одернул Морошка Родыгина с несвойственной ему резкостью. — Если даже незаметно и отлетела искра, все равно Демид Назарыч не виноват. Не будь рядом второго заряда — не быть и беде.

— Выходит, я виноват? — нахмурился Родыгин.

— И больше никто! — почти выкрикнул ему в лицо Морошка, что было для него самого, кажется, большой неожиданностью. — Дело не в какой-то случайности, а в порочности вашего замысла. Нельзя работать с двумя зарядами. Вот это уж действительно самое грубое нарушение техники безопасности. Об экономии думали, а о людях нет. Я говорил вам…

— Вот вы и накаркали!

— Вырвалось! Каркнулось! — Морошка даже покусывал губы. — Да только на ветер, вот что плохо. А надо бы, раз кольнуло в сердце, отказаться от этих испытаний. Мямлей сделался, а перед вами нельзя развешивать губы. Тут и моя вина.

— Вы спасли мне жизнь… — Рыжеватые глаза Родыгина надолго, не мигая, уставились на Морошку. — За это я вам весьма благодарен. Весьма. Но не думайте, что теперь я готов прощать вам все…

— Спасая вас, я не собирался завоевывать ваше расположение, — ответил Морошка холодно. — Но несчастье произошло только по вашей вине. Сразу же стало ясно, что снаряд непригоден для работы на нашей реке, да и опасен. Но вы отказались прекратить испытания. Да еще положили два заряда… Это вы, Родыгин, погубили людей, только вы!

— Зачем же вы спасали меня? — перебил Родыгин. — Погиб бы я — и дело с концом.

— А вы мне нравитесь больше живым, чем мертвым, — не задумываясь, словно только и ожидал такого вопроса, ответил Морошка.

— Чем же?

— А тем, что мне хочется потягаться с вами, — ответил Морошка даже без обычной заминки. — Испробовать свои силы. Ведь мне еще жить да жить. На моем пути, может быть, еще не раз повстречаются такие вот, как вы… Вот я и попробую, на что способен… Так что спасал я вас, если угодно, в своих личных интересах. А так пусть бы — несет…

Арсений определенно оговаривал себя: никаких мыслей, подобных тем, какие он высказывал сейчас Родыгину, и не мелькало в его голове в те минуты, когда он спасал главного инженера. Но Морошка был в таком возбуждении и так ненавидел сейчас Родыгина, что ему хотелось поверить в то, что он говорит о себе.

— Опять угроза? — спросил Родыгин.

Не отвечая, Арсений поднялся и вышел из каюты…

III

Из бригады взрывников на Буйной остались только Подлужный, Уваров и Славка Роговцев. Они отказались от обеда и шатались по берегу как неприкаянные, нетерпеливо поджидая возвращения бакенщиков, отправившихся на поиски погибших. Как и следовало ожидать, вернулись бакенщики ни с чем: Ангара есть Ангара. Поставив свои лодки, избегая отвечать на расспросы, бакенщики молча поднялись на обрыв, к своим избам.

Убитые горем, парни долго не находили себе места. Не зная, чем заняться, они как-то случайно начали осматривать родыгинский самосброс с разбитой рубкой и опрокинутыми, висящими у бортов площадками. Одна из них, правая, сильно обгорела.

— Как же так? — удивился Уваров, попытавшийся представить картину несчастья, происшедшего на самосбросе. — Левая площадка была опрокинута. С нее сбросили заряд. Все ясно. Ну, а на правой-то заряд горел! Она была на месте!

— Взрывом сорвало рычаг и тоже опрокинуло, — разъяснил Подлужный. — А иначе и мотор сгорел бы…

— Пусть бы весь сгорел, черт с ним!

— Рассуждаешь! А следствие будет? Следствию-то надо показать это чудо техники. Пусть поглядят, на чем заставлял работать. Для того и привели.

И вновь, не первый раз за день, взрывники горячо и гневно заговорили о Родыгине, о том, как он все время только и хлопочет о своей славе.

— Такие, как он, только и думают о своей шкуре, — начал Подлужный. — Да все глядят, как бы взлететь на народной славе, как на волне. И взлетают. Да еще как высоко!

— Гнать таких надо, гнать! — выкрикнул Славка.

— Во!

За разговором взрывники и не заметили, как от земснаряда к берегу подошла лодка. Остановилась она поблизости от самосброса. Первым выскочил из нее прыткий Волохов, а за ним выбрался Родыгин в обсохшем, но сильно помятом костюме и чужой брезентовой куртке. Главного инженера распалило от спирта, шагал он упрямо, напористо, с какой-то жестокой мыслью, — взгляд его был суров и пронзителен.

И нетрезвый вид Родыгина, и его походка, и выражение его лица задели рабочих неприличностью, кощунственностью, несовместимостью со случившейся бедой. Они молча отступили в сторону от самосброса, косясь на главного инженера осторожно и выжидательно.

— Заряд лежал вот на этой площадке, — начал разъяснять Родыгин, водя за собой Волохова. — А запалы в сумке, вот здесь, у рубки. Они и взорвались. Понятно?

Волохов вытащил записную книжку и что-то записал в ней. Вероятно, заметку для будущего акта об аварии. Совершенно очевидно было, что Волохов здесь действует по указке Родыгина. Это возмутило и взвинтило парней, и без того разгоряченных и обескураженных в этот час…

— Снюхались, да? — не вытерпев, выкрикнул Вася Подлужный. — Хотите бумажкой прикрыться? Не выйдет! Сегодня не только ваша техника, но и вы погорели! От вас так гарью и несет.

— Ты что болтаешь? — захрипел Родыгин.

— Погодите, мы еще поддадим огонька, — пообещал Подлужный. — Догорайте! Так вам и надо!

— Ты что, грозишь? — подаваясь вперед, закричал Родыгин.

— Иди, иди…

— Тебя кто науськал? Прораб? — Шагнув еще раз, Родыгин схватил Подлужного за грудки. — Говори-и, а то…

— Сейчас…

От удара Подлужного главный инженер отлетел далеко назад со вскинутыми руками, словно взывая к небу, и едва устоял на ногах, а потом, ухая, как выпь, начал ощупывать скулу.

— Что, не расслышал? — спросил, направляясь к нему, Подлужный. — Сейчас повторю.

Во хмелю да в озлоблении Родыгин, понадеясь на свои силы, бросился навстречу Подлужному, намереваясь одним ударом уложить его на землю. Но, сделав всего два шага, он словно напоролся на острый сук валежины и, обхватив живот руками, с воем отпрянул назад.

Закричав от страха, инспектор Волохов, стремглав, не оглядываясь, бросился на брандвахту и закрылся на крюк в своей каюте.

Услышав крики, долетавшие с берега, Обманка выбежала к борту брандвахты и увидела, что Подлужный, Уваров и даже Славка Роговцев со всех сторон нападают на Родыгина.

— За батю!

— За Володю!

— Мало? Еще на!

По всему выходило — недолго до другой беды. Надо было немедленно бежать в прорабскую.

Арсений лежал пластом на голом полу в прихожей. Должно быть, как вошел сюда после проводов Демида Назарыча, так и грохнулся, не дотянув до своей комнатушки.

— Арсений, ты что? Встань-ка, встань! — заговорила Обманка еще с порога. — Его бьют, ты слышишь?

— Кого? — не шелохнувшись, спросил Морошка.

— Знаешь ведь…

— Его и надо…

— Да ты с ума спятил. Я тебе без шуток, а ты… Слышишь ты или оглох?

Арсений медленно приподнялся, оглянулся через плечо.

— На самом деле бьют?

— Совсем очумел! — заговорила в голос Обманка. — Да ты беги скорей, ребят спасай. Они сейчас как шершни у разоренного гнезда!

— Ах да, это верно…

Но на берегу уже никого не было.

— Добили, — сказала Обманка, — И в реку спустили, тут и гадать нечего.

— Добьешь его, кабана…

— Неужели испугались, когда я к тебе бросилась? Сходи узнай…

Волохов и Родыгин прятались в своей каюте. Дверь открыли лишь после того, как наверняка опознали голос Морошки. Горный инспектор сидел за столом и что-то быстро писал в большом блокноте, а главный инженер мокрым полотенцем охлаждал избитое лицо.

— Я знаю, это по вашей команде, — заговорил он, время от времени так и прожигая Морошку взглядом. — Ну все, сейчас ухожу в Железново, а завтра всех вас возьмут за шкирки! Уж я позабочусь! Засадят крепко! — Увидев, что Волохов, прислушиваясь, теряет время, он попросил с подчеркнутой уважительностью: — А вы, Виталий Сергеевич, пишите, пишите. Все пишите… — И милостиво пояснил Морошке: — Он все опишет, как было. Случилось-то на его глазах.

— Всех засадите, а как же прорезь? — спросил Морошка.

— Не твоя забота. Другие доделают.

— Только бы доделали.

У порога Арсений обернулся и сказал на прощание:

— И все-таки хорошо, что я вас спас, а то и не знал бы, какие живоглоты есть на земле…

Открыв дверь каюты, в которой его, несомненно, уже поджидали, Арсений оглядел приостывших драчунов, сидевших по разным углам.

— Вот так вам и сидеть, да и мне с вами, — сказал им Морошка негромко, без сердца, может быть на самом деле считая, что их объединяет теперь одна печальная участь. — Только каюта у нас будет каменной, с решеткой на оконце.

— Отсидим! — беззаботно ответил Подлужный.

— Но он будет знать, шкура! — добавил Уваров.

— А ты зачем полез? — обратился Морошка к Славке. — И тебе в тюрьму захотелось?

— Захотелось вот! — задиристо ответил Славка.

— Дураки вы, — сказал всем троим Морошка. — Все дело испортили. Теперь с ним не совладать.

— Видел, какое у него фото? — поинтересовался Подлужный.

— Не показывает. Обложил мокрой тряпицей.

— Стало быть, передержка…

У брандвахты зарокотал мотор катера.

— Уходят, — определил Морошка.

В эту минуту для него утешительным было только одно: главный инженер, вероятно, совсем позабыл сегодня о жалобе Белявского. Впрочем, он мог решить, что теперь обойдется и без скандальной бытовщины.

IV

Геля лежала в небольшой боковушке с занавешенным марлей оконцем. Марьяниха упрятала ее вчера от посторонних глаз в детскую, а весь свой выводок держала около себя. Но утром волей-неволей, а детей пришлось допустить к Геле. Они ревели в один голос, требуя повидаться с заболевшей «няней», как они называли ее по деревенскому обычаю.

Детишки день-деньской вертелись около Гели. Катя и Таня перепели ей все песенки, какие знали, и рассказали все сказки, слышанные от матери, а Митька, толстячок, в коротенькой рубашонке, без штанишек, с истинно мужским рыцарством таскал и таскал к ней на кровать игрушки. Геля лежала среди танков, автомобилей, ружей, резиновых и тряпичных кукол, пластмассовых гусей и уток, разных свистулек и погремушек. Гелю забавляли и песни веселых сестричек, и настойчивое желание Митьки вовлечь ее в свой мир, в котором он пока что находил гораздо больше занятного, чем в окружающем мире.

Конечно, это было дело счастливого случая, что Геля после своей ужасной попытки, измученная, в смятении, оказалась в избе Марьянихи, среди ее милых детей. Но этот случай, несомненно, имел для Гели важное значение. Никто другой, а именно они, дети Марьянихи, окружив Гелю своим вниманием, заставили ее задуматься над тем, о чем она никогда еще не думала. Пока она находилась в обществе детей, в ней происходила глухая, невидимая работа, вроде той, что ведет подземная река в толщах земли. Вначале мысли Гели, как отражение этой работы, были неясны и переменчивы, но постепенно ее стала занимать всего лишь одна мысль, которая незаметно становилась ее убеждением. «Зачем я хотела сделать это? Зачем? — думала она, слушая девочек. — Гляди, какие они умницы». Очень часто она задерживала около себя Митьку. «Может, и мой будет вот таким ласковым? — думала она, держа его за ручонки. — А я вон что!..» И вышло так, что за день как-то незаметно, но решительно изменились ее взгляды на будущее. Ничего страшного, как ей казалось прежде, оно не предвещало. Наоборот, много трогательного, забавного и значительного: ведь появится новый человек на земле, вроде вот этого Митьки, и он будет не чей-нибудь, а ее, родной. «Дурочка, чистая дурочка! — под вечер уже вовсю журила себя Геля. — Бить меня надо палкой!»

И от Гели, и от детей, не выходивших из дома, Марьянихе удалось скрыть то, что произошло сегодня на шивере. Под вечер, впервые разрешив Морошке повидаться с Гелей, она и его заставила молчать о новой беде:

— Не тревожь…

Когда Арсений присел на табурет у кровати Гели, она закрыла глаза, — так ей легче было пережить первые минуты встречи. Марьяниха тут же увела из комнатушки детей. Девочки ушли молча, а Митька долго брыкался, вырываясь из рук матери, и буянил за дверью. Это вызвало улыбку на бледных губах Гели. Хотя в комнатушке и было сумеречно, ее слабенькая мимолетная улыбка не могла ускользнуть от сторожкого взгляда Арсения, и он слегка наклонясь, спросил:

— Ты чему это?

— Да вон, о Митюшке думаю, — ответила Геля.

— Силен парень!

При сумеречном свете Арсений не мог как следует разглядеть Гелю, но лицо ее, несомненно, было очень осунувшимся и бледным…

Прикрыв широкой и жилистой рукой ребячью руку Гели, лежавшую поверх одеяла, Арсений спросил с той особой нежностью в голосе, какую она услышала впервые в день памятного возвращения его из Железнова:

— Тебе лучше, а?

У Гели легонько дрогнули ресницы. Арсению показалось, что он по простоте душевной задал такой сложный вопрос, на который Геля не могла ответить, даже если она и чувствовала себя сейчас неплохо. И потому Морошка, стараясь выручить Гелю, поспешил заговорить о другом:

— Это вот тебе…

— Что такое?

— От мамы.

Только теперь Геля открыла глаза и увидела в свободной руке Арсения банку с вареньем, кажется, из черной смородины. Глаза у Гели тут же опять закрылись, а ресницы задрожали, забились, как мотыльки на освещенном стекле.

— Спасибо.

— Ешь на здоровье.

Геля вздохнула, отвернулась к стене. Спросила, мучаясь от стыда:

— Она все знает?

— Зачем ей знать? Это наше дело.

— Наше?

— Если хочешь, только мое.

— А помните, мы сидели на березе? — заговорила Геля, обернувшись к Морошке, и впервые посмотрела на него открытым и спокойным взглядом. — Помните, я хотела рассказать о себе? Вы не захотели слушать. И зря: все бы знали уже тогда.

— Узнал вот — и ладно.

— И опять не все…

Сердце Морошки отчего-то заколотилось так, словно он, не передыхая, поднялся на вершину большой горы. Боясь, что Геля услышит его удары, он слегка отстранился от нее и спросил с мягкой, чуть укоризненной улыбкой:

— Да что же я еще-то не знаю?

— А то, как я стала его женой.

— Да зачем мне это?

— Это надо знать, надо…

Что заставляло Гелю до конца, начистоту открыться перед Морошкой? Трудно сказать. Все, что угодно, но только не желание снискать какое-то оправдание своей легкомысленности. И даже не желание оправдать свою ненависть к Белявскому, и даже не желание восстановить против него Арсения Морошку…

— Пока я не расскажу все, я не буду спокойна, — продолжала она, поднимаясь на локоть. — Я должна все рассказать, хотя это и гадко.

Арсения будто ослепило вспышкой нестерпимо резкого света. Он порывисто спрятал лицо в широких, огрубелых ладонях и закричал, что есть силы, но так глухо, про себя, что его крик могла расслышать только Геля:

— Не надо!.. Не надо!..

Несомненно, он догадался, что случилось с нею до появления на Буйной. Она испугалась того, что наделала, и еще сильнее того, что должно теперь быть. И непослушными, дрожащими руками торопливо укрылась с головой одеялом…

— Ты отдохни, отдохни, — сказал ей Морошка.

Она не знала, что сделала с Арсением Морошкой, да еще в тот момент, когда душа его и без того была переполнена горем, а самообладание — на пределе.

Он долго бродил по берегу, побывал на брандвахте и других судах, — никому не говоря ни слова, все искал и искал Бориса Белявского. Но тот как в воду канул, хотя всем известно было, что он пока на Буйной. Арсений не знал, зачем ищет Белявского и что будет делать, если его найдет. Он безвольно подчинялся глубокой, но неосознанной душевной потребности, настойчивым толчкам какой-то темной, незнакомой силы.

Кажется, были уже сумерки, когда он вернулся ни с чем в прорабскую. Позабыв закрыть дверь на крюк, он лег в постель, укрылся двумя одеялами, курткой и шубой. Сильнейший озноб бил все его тело.

Потом он притих и увидел себя на знакомой тропе, проложенной вдоль берега Медвежьей. Сначала ему шагалось легко, ходко, но вскоре впереди показался лесной завал. Этот завал на Медвежьей появился несколько лет назад, после памятного свирепого урагана. Тогда в русло речушки, шумливой на перекатах, устланной чеканной галькой, просвечиваемой солнцем до дна даже в зеленоватых яминах, уложило с обоих берегов крест-накрест десятка три лиственниц, подпиравших кронами небо. Весной, в паводок, сюда нанесло множество лесин, сваленных ураганом в верховьях, и нагромоздило их высоко и причудливо.

Через несколько лет большой участок Медвежьей близ устья оказался под завалом, и не было никакой надежды, что у нее когда-либо хватит сил разгромить его и выбросить в Ангару. С годами высокая вода обломала на лесинах мелкие сучья и ошкурила их догола. Весь завал теперь можно принять за огромное кладбище слегка посеревших от времени, но не потерявших крепости костей гигантских чудовищ, обитавших на земле в давние времена. Но как же трудно пробираться сквозь его трущобы! Приходится без конца перелезать через огромные колодины, а там, где их нагромождено особенно много, искать какой-нибудь звериный лаз. Вдобавок здесь много валунов, и все они заросли мхами да плесенью, ноги с них срываются и вязнут в жидкой грязи. А тут еще густые заросли подлеска; продраться сквозь него не легче, чем сквозь многорядье колючей проволоки. Арсений уже выбивается из сил, задыхается от застойной таежной духоты. Ему кажется, что он вот-вот упадет. Но тут он видит перед собой большой куст красной смородины, сплошь увешанный длинными кистями ягод. Арсений начинает обдергивать кисти и полной горстью бросать ягоды в рот. Кислые, сочные, они быстро утоляют жажду и подкрепляют силы. Но что это? Весь воздух в таежных трущобах, все небо над ними становятся розовыми, как сок ягод смородины. Неужели зажигается вечерняя заря? А ведь не сделана еще и половина пути! Как же быть? Как быть? Ведь скоро, очень скоро все поглотит непроглядная таежная ночь! Надо идти, как ни трудно, и Морошка вновь бросается вперед — через гнилые колодины, замшелые валуны…

V

Открыв глаза, Арсений Морошка прежде всего удивился тому, что лежит на койке раздетым, хотя, судя по свету в прорабской, над Ангарой день в полном разгаре, да еще тому, что рядом сидит мать с усталым, но спокойным выражением милого старушечьего лица и протянутой над ним рукой, словно она сторожила его сон.

— Мама?! Ты здесь?!

— Не прыгай, не прыгай, — касаясь сухонькой рукой его груди, заговорила Анна Петровна. — Полежи-ка еще немного, полежи…

Но что же такое уложило его, никогда не знавшего никакой хвори, в постель, да еще в такое неурочное время? Арсений чувствовал лишь расслабленность во всем теле, от какой оно казалось свинцовым, но разве эта расслабленность и есть болезнь? Чудно! Решительно нигде никакой боли, ни в едином мускуле, а он лежит, как настоящий больной, и даже не в состоянии вспомнить, что свалило его с ног.

Прижимая руку матери к своей груди, он спросил:

— А что случилось со мною?

— Да ничего страшного, — нехотя ответила мать.

— А все же?

— Застудился, однако…

Перед мысленным взором Арсения пронеслись, словно вырвавшись из кромешной тьмы, картины несчастья на шивере. За несколько секунд он увидел все, что длилось от начала пожара на самосбросе до отправки Демида Назарыча в Железново. Правда, он не почувствовал взаимосвязи между этим несчастьем и своей болезнью, хотя и знал, что ему пришлось долго пробыть в холодной воде, но воспоминание его сильно встревожило.

Зорко наблюдая за сыном, Анна Петровна с горечью приметила, как на ее глазах изменилось бледное лицо Арсения. На нем даже появились морщинки, каких она никогда не замечала прежде. Это ее расстроило, и оттого она, должно быть, пояснила невпопад:

— Застудился — вот и горячка.

— Горячка?

— Да ты успокойся, это ведь я называю так, — спохватилась Анна Петровна. — Бывало, так и называли, когда человек весь в огне, — пояснила она с той виноватостью, с какой старые люди говорят обычно молодым о своей приверженности всяческой старине. — Твои ребята мне сказывали, всю ночь тебе тяжко было, метался, лопотал что попало. Только на зорьке затих и уснул. С утра-то уж Геля за тобой доглядывала.

И тут только память Морошки, все еще работавшая медленно и лениво, внезапно высветила из мрака Гелю на кровати, среди детских игрушек. Это воспоминание ударило болью, и Морошке невольно подумалось, что, может быть, именно этой болью и налито сейчас все его тело.

— Где же она?

— К реке ушла…

По тому, с какой ласковостью говорила мать о Геле, Арсений понял, что ей ничего неведомо о несчастной девчушке. «Как воды в рот набрали», — подумалось Морошке с благодарностью ко всем, даже длинноязыкой Сысоевне. Но сейчас же он вспомнил о Белявском: конечно же, этот способен на любую подлость. И Морошку, естественно, встревожило теперь появление матери на Буйной.

— Ты давно здесь? — спросил он осторожно.

— С утра, а теперь обед скоро, — живо ответила мать. — Еще вчерась вечером услыхала я о вашей беде. Так разве ж я усижу? Едва зорьки дождалась… — Заметив, что сын пытается заговорить, она затрясла над ним сухонькой рукой. — Ты молчи, молчи, я все знаю. Горе горькое, но ты, сынок, знай помалкивай: так любую беду легче пережить.

Он послушался и отмолчался, а потом, поборов боль, опять вернулся к своей мысли:

— Как же ты, мама, дом-то бросила?

— А чо с ним стрясется? — ответила мать. — Стоит — и пусть стоит.

— Все же…

На секунду мать замерла, но тут же природная прямота заставила ее подивиться в открытую:

— Да ты что, сынок, вроде и не рад, что я здесь?

— Я только о доме…

— Вот встанешь, тогда и уеду.

— А я хоть сейчас!

— Ишь ты, какой прыткий! — На губах матери промелькнула грустная улыбочка. — Нет уж, как хошь, а потерпи, не гони.

Стыдно, очень стыдно стало Арсению…

— Прости, мама… — повинился он, вновь прижимая ее руку к своей груди. — Только мне все одно надо бы встать. Не знаю, как там мои ребята.

Мать вздохнула:

— Молчат. Окаменели с горя-то.

— Встать бы мне, встать! — заметался Арсений, но, поднявшись рывком на кровати, понял, что его совсем не держат непривычно обессилевшие руки. — Да что это на самом деле со мною, а? И даже изба вроде плывет…

Мать обеспокоенно захлопотала около него, уложила на подушку, приободрила:

— Ничего, ничего, попаришься в баньке — и всю болесть как рукой снимет. В одночасье одолеешь…

Входная дверь тихонько открылась, и кто-то почти бесшумно вошел в прихожую прорабской. Вся просветлев, Анна Петровна дала сыну знак рукой:

— Геля…

Услышав ее голос, Геля бросилась на цыпочках к раскрытой двери комнатушки Арсения Морошки. Выглянув из-за косяка, встретясь с его осмысленным, оживленным взглядом, она едва сдержала крик радости.

— Заходи же! — поторопил ее Арсений.

Стесняясь Анны Петровны, Геля не сразу осмелилась подойти к его кровати. В замешательстве, опустив голову, словно в чем-то винясь, нагнулась и расправила на его ногах одеяло.

— Вода-то… не убывает ли? — стараясь приободрить ее, ласково заговорил Морошка.

— Вроде нет пока…

— А что передают из Богучан?

— Сегодня-то я… не слушала…

— Боялась потревожить? Жаль.

С реки донесло короткий, обрывистый гудок.

— Это кто там? — насторожился Арсений. — Не Григорий ли Лукьяныч? Вернулся? Когда?

— Только что, — ответила Геля.

— Опоздал… — Арсений медленно полуприкрыл ресницами глаза, думая, вероятно, о вчерашнем несчастье в прорабстве. — Что ж он сюда-то не идет?

— Твой катамаран осматривают.

— Привел?!

— По пути, говорят, прихватил…

— Встать бы мне! — опять заметался Арсений, но на сей раз даже и не сделал никакой попытки подняться. — Нельзя мне лежать-то сейчас, никак нельзя…

От обиды у него даже слегка задрожали губы. Он почувствовал себя совершенно несчастным и, взглянув на Гелю, неожиданно и смущенно попросил:

— Посиди со мной, а?

Вскоре появился Григорий Лукьянович Завьялов. Ни вчера, ни сегодня у него не нашлось времени побриться, он густо зарос седой щетиной и оттого выглядел старым и усталым человеком. Для него недаром прошли хлопоты на Каменке, а тут еще такая беда на Буйной… На душе у него, как говорится, кошки скребли, но заговорил он оживленно, с подковыркой:

— Ты что, притворяешься, да? Я так и знал.

— Ловко? — тоже оживляясь, спросил Арсений.

— Одно загляденье. — Он присел на табурет у кровати, ощупал лоб Морошки. — Ну, хватит, прекратить это баловство. За денек отлежишься — и вставай. Да скорей за дело.

— Придется ли? — быстро меняясь в лице, заговорил Арсений. — Вы все знаете? За погубленных людей ответ держать надо. Да вдобавок тут еще Родыгу отвалтузили. Сегодня, должно быть, милиция нагрянет. Обещался всех засудить.

— Не засудит, — ответил Завьялов. — Сегодня утром из Погорюя я разговаривал с ним. От него все и узнал. Вот послушай-ка, что он говорит… В гибели людей никто не виноват. Испытания проводились под его личным руководством и наблюдением горного инспектора. Все делалось с полным соблюдением техники безопасности. Произошло несчастье, какие, к сожалению, не исключены на взрывных работах.

— Ох, брехун! — простонал Морошка.

— Погоди, дослушай, — продолжал Завьялов. — Вот так он все и объяснил вчера в милиции. Да еще добавил, что заряд к отпалке готовил опытнейший взрывник. Отчего воспламенился второй заряд — одному богу известно. Слушай, слушай. И еще сказал, что Демид Назарыч и ты, спасая людей, проявили подлинное геройство.

Морошка даже скрипнул зубами:

— Ох, негодяй!

— В милиции, сказал он мне, вполне удовлетворены его объяснением и особой бумагой горного инспектора. Но это же чушь!

Арсений слушал и не верил своим ушам. Сколько ни напрягал мозг, ему никак не удавалось уразуметь, что же произошло с Родыгиным по возвращении в Железново? Отчего с ним стряслась такая крутая перемена? Отчего?

— Ну, небывальщина! — заговорил Морошка в полнейшей растерянности, весь взомлев от неожиданного оборота дела. — Хочет, чтобы все было шито-крыто? Люди погибли — и виновных нет? Рыло ему своротили — и хоть бы что! Ой, чудно мне…

— Так и не можешь догадаться, что случилось? — Завьялов даже улыбнулся, глядя на бледного, измученного прораба, хотя и вымученной, горькой улыбкой. — А все, Арсений, очень просто. Уходил он вчера отсюда, конечно, с определенным решением свалить всю вину за гибель людей на Демида Назарыча и тебя. Да на том и покончить с вами, раз больше не нужны, а самому и доделать прорезь. Вроде спасти дело. Но когда он явился в Железново, в конторе его ждала радиограмма. Я ее тоже получил в пути. Его отзывают, братец ты мой, в трест, на высокий пост. Уже сработала слава, какой он добился здесь за лето. Тут тоже не без автоматики…

И откуда только у Арсения взялись силы? Он разом поднялся на кровати…

— Неужто все правда, а? — выкрикнул он, хватаясь за руку Завьялова. — Ах, ловкач! Сухим из Ангары выбрался! Не видал такого…

— Мы сами помогли, — сказал Завьялов.

— Особенно я постарался…

— Ты по молодости, а вот я… — Не раз тяжко вздохнулось Завьялову, пока он собрался с духом вновь, как и при прошлой встрече, поведать о своей вине. — Все выжидал. Все боялся, что тяжба с ним помешает делу. Откладывал на потом, а вышло хуже. Таким, как Родыгин, только на руку наше примиренчество и слюнтяйство. Пока мы гадаем, они действуют. Да и автоматика на их стороне. Как видишь, она опередила. Все можно отложить, да не бой с этими семиголовыми гадами.

— Зря его не унесло! — пожалел Морошка.

— Ну, а теперь, когда он получил повышение, ему, как ты сам понимаешь, нет никакого расчета раздувать здешнюю историю, — добавил Завьялов. — Наоборот, ему хочется замять ее, следует замять, а то ведь следом может потянуться дело!

— Это матерый варнак, — сказал Морошка. — Он может далеко уйти, в большие горы. До смерти обидно! Ведь я рассказал бы следователю все, как было. Наперво — о себе: взбунтуй я, откажись от испытаний — и ничего бы не случилось. Но и Родыгину я собирался отвалить полной мерой. Как же теперь быть? Может, для верности, в райком, а?

— Астахов все уже знает, — сообщил Завьялов. — Вчера он побывал в больнице у Демида Назарыча.

— У бати? Как он там, наш горемыка?

— Сегодня ему сделают операцию.

Арсений со стоном повалился на подушку, закрыл руками лицо. Стараясь успокоить его, Григорий Лукьянович, выждав какое-то время, рассказал о своем утреннем разговоре с секретарем райкома по рации.

— Астахов сам взялся за это дело, — сообщил он и легонько подмигнул: дескать, события, как видишь, принимают совсем иной оборот. — Сегодня он вызовет к себе Родыгина. И я думаю, что тому вряд ли удастся замять дело и, несмотря на вызов, прошмыгнуть мимо райкома.

— Вот это славно! — слегка оживился Морошка.

— Так что зря не рыпайся, лежи и выздоравливай, — приказал Завьялов. — Настанет время — тебя вызовут. Тогда и отвалишь ему какой надо мерой. А теперь тебе совет… — Он постучал кулаком в свою грудь. — Хорошенько береги то, что сейчас полыхает тут синим огнем. Всю жизнь береги. С этим огнем ты уже сейчас поднялся на несколько ступеней выше, чем был, с ним и шагай дальше. Ты еще не одного такого, как Родыгин, встретишь на своем пути. Мамонты вымерли, зубры вымирают, а эти — особой породы, для них пока что и волюшки и еды на земле хватает. Вот тогда уж не зевай.

Поднялся он неожиданно:

— Меня ребята ждут.

— Я и про катамаран еще не узнал, — заговорил Морошка.

— Встанешь и узнаешь. Сегодня опробуем. Кажись, снаряд хорош.

Чтобы не беспокоить больного, Геля ушла со своей машинкой к Марьянихе, а мать все что-то возилась в прихожей. До вечера у Морошки оказалось так много свободного времени, что он успел вспомнить всю свою жизнь и все, что случилось за лето на Буйной, и вволю подумать о работе и еще о многом, что, может быть, и не касалось его лично, но было важным вообще в человеческой жизни.

VI

На следующее утро, в привычный час, несмотря на уговоры матери, Арсений поднялся с постели. Когда пришла Геля, он прошлепал к рации и прослушал сводку из Богучан, с водомерного поста. Судя по тому, как снижался уровень реки в Богучанах, в ближайшие дни и на Буйной должен был начаться спад воды. Затем Морошка, едва скрывая свое волнение, долго стоял у окна и смотрел на реку. Над нею белой пряжей тянулись ленты угасающего тумана.

До полудня Арсений еще раза три подходил к окну. С тем особым чувством, какое известно только людям, живущим у реки, провожал он уходящие вниз, заканчивающие навигацию суда, со щемящим сердцем слушал их прощальные гудки. Смотрел на густо дымящий земснаряд, от которого доносило железный визг и грохот. Но чаще всего не мог оторвать глаз от теплохода, маячившего в верхней части прорези, и очень сожалел, что ему не видно, как идет работа на катамаране, и очень радовался, когда оттуда доплескивало удар взрывной волны.

Но как ни тревожил Морошку приближающийся спад воды, как ни томила тоска о работе, его никогда не покидали заботы о Геле. И еще он побаивался, что ее история как-нибудь откроется перед матерью, пока она живет на Буйной. Он догадывался, что матери, хотя она и сама хлопотала о его женитьбе, все-таки больно видеть кого-либо на месте, какое должна была занять ее несчастная дочь. Но куда больнее будет, если она узнает историю Гели. Это могло произойти не только случайно. Узнать ее мать могла прежде всего от самого Белявского, который все еще зачем-то околачивался в прорабстве.

Арсений не мог понять, что происходило с ним, когда он вспоминал о Белявском. Ему казалось, что он перестает быть прежним Морошкой, а становится совсем другим человеком. Он может думать о том, о чем раньше не мог думать по своей природе. Он мог сделать то, чего раньше ни за что бы не сделал. Кажется, он мог даже убить Белявского, и мысль о том, что он способен поднять на него руку, не казалась ему страшной.

VII

После внезапного отъезда Родыгина, который в суматохе, вероятно, совсем позабыл о нем, Борис Белявский понял, что ему уже никто на Буйной не поможет. Одна была надежда — и та исчезла. Значит, только сам он мог постоять за себя, только сам…

Все рабочие сторонились теперь Белявского. На счастье, из тайги вышли двое каких-то парней и поселились в охотничьем зимовье у Медвежьей. Они говорили, что работали в геологической партии, в районе будущей железной дороги, какую собираются проложить от Тайшета до Богучан, но работа кончилась, надо было возвращаться в Красноярск, а они решили выйти к Ангаре и зазимовать в хорошем месте. Парни были в изрядно поношенной одежде, обычной для проработавших лето в тайге, и походили на бродяг. Они явно не годились в приятели. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Новым знакомым хотелось сменить потрепанную одежду и, как они говорили, появиться среди людей людьми. Белявский согласился выручить выходцев из тайги. Стараясь избежать лишних разговоров, он не захотел заниматься перепродажей, а решил загнать только свои вещи, тем более что у него давно опустел кошелек.

Перекладывая вещи из чемодана в рюкзак, чтобы незаметнее унести их с брандвахты, Белявский, себе на удивление, думал не о том унизительном положении, в каком оказался на Буйной, а только о Морошке, об одном Морошке. И странное дело, впервые думалось о нем не только с ненавистью, но и с завистью.

Перед тем как отправиться на Медвежью, он вышел оглядеться и увидел на шивере моторную лодку, да не какую-нибудь, а именно ту, на какой бежала таежная вольница. Он узнал лодку и по окраске, и по тому, как она задирала нос над волной. «Все! Поймали!» — бледнея, воскликнул про себя Белявский. Но его сердце дрогнуло еще сильнее, когда он разглядел, что в приближающейся лодке сидит, оглядывая берег из-под руки, повариха Варенька.

Немалых усилий стоило Белявскому спуститься на берег неторопливым шагом равнодушно гуляющего человека. Все в нем трепетало от беспокойства, как в только что выхваченной из воды рыбине. Едва-то сумел он изобразить на лице веселое изумление:

— О, беглянка явилась!

— Явилась вот, — сердито ответила Варенька, вылезая из лодки и не глядя на Белявского.

— Поймали вас, что ли?

— А то не поймают! — ответила Варенька, с явным восхищением отдавая должное тем, кто изловил беглецов. — Милиция, она тоже не лыком шита. Всех варнаков выловит да упрятает за решетку! — Тут она скосила один глаз на Белявского. — Погоди, и до тебя доберутся. И тебя засудят.

— Что ты болта-аешь, а? — отозвался Белявский, весь леденея, но со смешком. — А меня-то за что?

— За дело, — ответила Варенька резко.

— Вот дуреха! За какое такое?

— А то не знаешь?

Белявскому все труднее и труднее становилось сдерживать подергивание губ, быть смиренным, незлобивым да разговаривать в шутейном тоне:

— Ничего я, Варенька, не знаю и не ведаю. Не только про твоих ухажеров, но и про себя.

Вероятно, Вареньку обидело напоминание про ухажеров, и она наконец-то повернулась к обидчику всей грудью:

— Это тебе-то про себя ничего не известно, да? И не стыдно ухмыляться и пялить на меня зенки? — заговорила она с несвойственной ей крикливостью. — Хватит врать! Весь изоврался! Не только самому — людям про тебя все известно!

— От кого? Ты что-нибудь наболтала? — нахмурясь, спросил Белявский.

— Я? Я за тебя в милиции по дурости горой стояла, если хочешь знать! — ответила Варенька. — Я одно твердила: «Не причастен Белявский, и все! Никаких свечек не давал!» А они сами тебя выдали.

— Кто? — теряя голос, в замешательстве переспросил Белявский.

— Твои закадычные! — съязвила Варенька и неласково оповестила на прощание: — Ну, мне некогда.

Она направилась было в прорабскую, но спохватилась, вернулась и попросила моториста, выгружавшего какие-то узлы на берег:

— Вытащи эти… свечи-то… и дай сюда, а этого… — кивнула на Белявского, — и к лодке не подпускай.

— Вот дура, — отступая, проворчал Белявский.

— Не дурнее тебя! — отрезала Варенька. — Да и почище! — И тут она, разойдясь от обиды, закончила перепалку как есть по-бабьи: — Меня укоряешь, а сам-то какой? Хорошенький? Баский? — И для крепости даже припугнула обидчика: — Погоди, вот потянут в милицию, будешь знать! Там все раскопают! Все твои проделки, все грехи!

Варенька и не подозревала, какое впечатление произведут на Белявского ее последние слова. Мнительному Белявскому в них почудился намек на то, что каким-то образом стало известно о его надругательстве над Гелей, и все в нем мгновенно обмерло…

Согнувшись, словно навстречу ветру, и упружисто перебирая ногами в грубых ботинках, Варенька без передышки поднялась на крутой обрыв. У нее перехватило дыхание, когда она приблизилась к прорабской. Никого не замечая в прихожей, она направилась к открытой двери комнатушки Арсения Морошки. За столом прораба сидел Завьялов с утомленным лицом, но с веселой, дрожащей золотинкой в карих глазах, — вероятно, только что говорили о чем-то забавном. Арсений Морошка сидел на своей кровати.

— Это я… — заговорила Варенька дрогнувшим, почти плачущим голосом, увидев, как и Завьялов и Морошка взглянули на нее со строгим удивлением. — Знамо, дура, как есть дура… — продолжала она, подозревая, что именно так и называют ее сейчас про себя мужчины, и покорно соглашаясь с такой совершенно справедливой оценкой своей личности. — Вот они, свечки… — не дождавшись какого-либо привета, добавила она и положила на кровать, рядом с прорабом, свечи с лодочного мотора.

Но и Завьялов и Морошка продолжали молча разглядывать Вареньку. Она была во всем темном, строгая, как монахиня, и за несколько дней скитаний совсем отцвела — совсем и навсегда.

— Чо уж смотреть-то? — застеснялась Варенька, понимая, как она удивила мужчин своей некрасивостью, и попросила жалобно, слезно, прислоняясь виском к косяку двери: — Простите уж вы меня, дуру, ради бога. Простите, товарищ начальник.

— Ты с прорабом, с прорабом говори, — сказал ей Завьялов, бесцельно вертя в руках свою форменную фуражку. — Тут он голова.

— Простите, Арсений Иваныч…

— Да ты садись, садись. — Морошка указал Вареньке на табурет у кровати, избегая, однако, встречаться с нею взглядами. — Где вас поймали-то?

— А мы уж в Енисей вышли, в Енисей, Арсений Иваныч! — заговорила Варенька с неожиданной живостью, не то стараясь угодить прорабу своей готовностью к откровенности, не то по наивности тут же забываясь и становясь прежней Варенькой. — Они ить чо удумали? Шел караван в Енисей, они и попросились на пустой паузок: деньги всё делают! А лодку бросили пониже Рыбного, чтобы след запутать. Спрятались, значитца, в том паузке, да и давай глотать: у водолива-то и спиртишко нашелся. Где их, окаянных, скоро поймаешь на такой-то реке? А уж когда вышли в Енисей — тут и настигли.

— Им что: глотай да глотай, — сказал Морошка. — Закуски вволю было.

— Вволю! Хоть обожрись! — охотно подхватила Варенька, но, почувствовав, хотя и с запозданием, укор в словах прораба, сникла и пробормотала смущенно: — Никто и не подавился, а надо бы…

— Зачем кинулась-то с ними?

Вареньке сделалось очень стыдно. Опустив голову, ответила едва слышно:

— Улестили.

— И сразу кинулась?

— Да сдуру-то чего не сделаешь? — вспомнив о самом расхожем в народе оправдании на всякий худой случай, ответила Варенька. — Все ведь надеишьси. Все слову веришь. Тошно ведь, Арсений Иваныч, жить-то мне одной! Разве не примечаешь? А вот поверила — и столько мучений приняла.

— Обижали?

Внезапно всхлипнув, Варенька прошептала:

— Охальничали.

Раскаиваясь в том, что вроде бы учиняет несчастной Вареньке допрос, Морошка заключил хмуро:

— Наперед знай. Помни.

— На всю жизнь запамятую, Арсений Иваныч! — клятвенно, как перед иконой, воскликнула Варенька. — Ведь я, Арсений Иваныч, целую ночь в настоящей тюрьме сидела! Глаз не сомкнула. Весь пол слезами залила. А утром-то, как повели на допрос, у меня и ноги не идут, хоть на землю садись, а земля-то как в пропасть летит. Солнце светит, а мне — темная ночь. Так страшно было, Арсений Иваныч, и сейчас сердце заходится, как со стужи.

— Передохни, — посоветовал Морошка.

— Не помню, как и довели меня в милицию, — в самом деле передохнув немного, продолжала Варенька. — А там мне водицы дали попить, я и оклемалась немного… — Она еще разок передохнула и помахала себе платочком в лицо. — Стали меня спрашивать, а мне и сказать-то нечего. Зачем побегла — и сама не знаю. Наваждение какое-то нашло, чо ли…

— Где они свечи-то взяли?

— А у Белявского, у него. Как взяли, не знаю, а потом сами же и выдали его с головой. — Но Вареньке не терпелось узнать о своей судьбе, и она спросила: — Как же мне теперь-то?

— Устала небось? Может, отдохнешь?

— Какой мне отдых! Без работы я совсем затоскую.

— Тогда иди, готовь ужин, — разрешил Морошка.

— Ой, да я сейчас же! — вскакивая, заторопилась Варенька. — Жрали они — страсть глядеть, а все-таки не успели все сожрать, не успели. Я и упросила милицию отдать все остатки, и все их привезла. Да у меня еще с собой деньжонки были. Припрятала на всякий случай. Вот и прикупила на них кое-чего в Железнове: мяса там, муки, масла… Ты не сумлевайся, Арсений Иваныч, я весь долг покрою, все отработаю. Ты только не гневись больно-то на меня, не серчай.

— Иди, — отворачиваясь, сказал Морошка.

Вареньке хотелось поблагодарить Морошку, но увидев, как он сгорбился на краю кровати, она попятилась и удалилась молча. В прихожей она впервые увидела Анну Петровну и Гелю. Понимая, что и женщины невольно слушали ее горький рассказ, она быстро, стыдливо прошла до входной двери и там, вдруг навалясь плечом на косяк, горько зарыдала.

VIII

Борису Белявскому не давала покоя угроза Вареньки, хотя он всячески и убеждал себя считать ее не иначе как пустой бабьей болтовней. Какие его проделки и грехи известны милиции? Неужели ей известно не только то, что он помог Мерцалову и его дружкам бежать с Буйной, но и то, что случилось в поселке у порога? «Чепуха! — спорил он с собой. — Геля сбежала, не сказав никому ни слова!» Все так, но ведь даже без участия Гели могли возникнуть подозрения о том, почему она сбежала накануне свадьбы. Народ сейчас дотошный. И потом, сосед по дому слышал шум за стенкой и, кажется, делал после какие-то намеки. От него и мог закуриться дымок. И вполне возможно, что железновская милиция уже поджидает его на пристани. «Нет! — прокричал он, стиснув зубы. — Я не дамся в медвежьи лапы!» Теперь он боялся разоблачения как никогда. И свое спасение он видел только в том, чтобы избежать заслуженной расплаты. Им владел только страх, один страх…

Мимо каюты прошла, опустив голову, Обманка. Приоткрыв немного дверь, Белявский зазвал ее к себе, спросил обидчиво:

— Что проходишь мимо?

— Да так, все думаю.

Рита очень изменилась за последние дни: бродила в изношенной штормовке поверх шерстяной кофты, в резиновых сапожках, а свои модные космы теперь тщательно прятала под спортивной шапочкой. От прежней Обманки остались только яркие губы, под цвет таежной малины.

— А подурнела ты, — оглядев Риту, безжалостно заметил Белявский.

— А ты? — равнодушно, без обиды ответила Обманка. — У тебя-то какой вид? Опять небрит, опять… Хочешь поглядеться в зеркало?

Она обшарила все свои карманы, но зеркальца не нашла. Спросила равнодушно:

— А чего ты торчишь здесь?

— Где-нибудь торчать-то надо…

— На привязи ты здесь, что ли?

— На железной цепи.

Теперь Белявский был, пожалуй, еще более странным, чем в те дни, когда появился на Буйной и бродил по ночам вокруг прорабской. Опять на его похудевшем лице, обрастающем густой, как отава, колючкой, лихорадочным блеском сверкали черные, иконописные глаза. Опять все его жесты стали быстрыми и нервными, а голос был напряжен так, что в любую секунду мог сорваться на визг.

— Уходил бы ты поскорее отсюда, — посоветовала ему Обманка.

— И ты гонишь? — спросил Белявский, со злобным прищуром приглядываясь к Обманке. — А давно ли сама не советовала уезжать? Давно ли сама натравливала добиваться своего?

Вздохнув, Обманка созналась чистосердечно:

— Все от зависти.

— Прозрела?

— А ты не шути, — ответила Обманка все так же равнодушно, устало. — Нас все учит жить. Вот я расквасила себе нос о камни — и поумнела.

— Афоризмы?

— А тебя и любовь ничему не научила? — спросила Обманка. — Значит, у тебя не любовь. От твоей любви, и верно, один шаг до ненависти.

— А у тебя что? Любовь? Ха-ха!

— Корявая, да любовь, — ответила Обманка и, берясь за ручку двери, сказала: — Прощай.

— Валяй на все четыре!

Надо было побыстрее убраться в зимовье на Медвежьей. Конечно, там поселились не бог весть какие хорошие парни. У Белявского не раз появлялась мысль, что они, вполне возможно, что-нибудь натворили в той геологической партии, в какой работали, и скрылись, а теперь осматриваются и соображают, как уйти с Ангары. Может быть, это просто-напросто таежные бродяги или беглые… Но что до этого Белявскому? По крайней мере, с ними можно было выпить спирта и на время забыться, отдохнуть от тех мыслей, что не давали покоя. «Да, выпить бы… — подумал Белявский. — Только надо уйти сейчас же…» Схватив туго набитый рюкзак, он кошачьим шагом, никем не замеченный сошел с брандвахты.

Новые знакомые, один приземистый, чернобородый, с маленькими глазами, а другой тонкокостный, сильно исхудавший в таежном походе, стояли на перекате, пониже зимовья, с длинными удилищами из неошкуренного тальника. Завидев Белявского, коренастый, называвший себя Петрухой, взмахнул удилищем, не дождавшись, когда леска вытянется на течении в струнку, и вышел из воды. Его товарищ, назвавшийся Гошей, прошел с удочкой до конца переката и, дав попрыгать обманке на гребнистой струе, выхватил в воздух серебристого хариуса.

— Здорово! — встречая Белявского, как старого знакомого, заговорил Петруха. — Клев нынче, знаешь ли, хорош. Погляди, сколько я надергал! Во будет уха! — И он подал команду Гоше: — Кончай!

Он снял с загорбка Белявского рюкзак, ощупал его со всех сторон, вполне доверяя, вероятно, чуткости своих пальцев, уверенно одобрил:

— Дело. Ну, пошли.

Перед ухой хватили по доброй порции спирта, и тогда Петруха, как обычно, принялся за расспросы:

— Ты эта… чего такой сумной?

— Признаться? — спросил Белявский.

— Валяй в открытую!

— Посадить меня могут.

— За что?

— За дурость.

Быстро хмелея, Белявский рассказал бородачам историю бегства Мерцалова и его приятелей с Буйной. Он и не заметил, как в густой бородище Петрухи блеснула улыбка. Петруха понял, что ничего страшного в истории Белявского нет, но, выслушав его, покачал кудлатой головой:

— Да, брат, влип ты…

— Посадят?

— Три года.

— Конечно, за соучастие, я понимаю…

Петруха налил Белявскому сверх принятой меры и, когда тот, запив спирт водой, едва отдышался, сказал:

— Теперь говори все.

— Все уж сказано.

— Врешь. По глазам вижу.

— Верно, есть еще дело, — размягчаясь со спирта, сознался Белявский. — Плохое дело. Обидел одну девчонку. И жениться хотел, а обидел. Так вышло. Побоялся упустить. Сгоряча.

— Десять лет, — заключил Петруха тоном человека, в точности знающего все законы. — За это, брат, сгноят.

— Что же делать?

— Драпай, пока не поздно.

— Да куда? — расслабленно взмолился Белявский. — Вон ребята побежали, а что толку? Куда отсюда сбежишь?

— Чудак, а? — подмигнув Гоше, спросил Петруха.

— Чудило, — подтвердил Гоша. — Гороховое…

— Ты эта… — Петруха вновь заговорил с Белявским, но с некоторой осторожностью. — Ты географию хорошо знаешь?

— А что? — удивился Белявский.

— Да тут эта… такое дело… — Петруха помялся, раздумывая и что-то соображая. — Тут, сказывают, где-то золотишко добывают, а?

— Есть тут прииски. Знаю, где…

— Молодца! — похвалил Петруха. — С твоей-то головой да самому лезть в петлю? Жить надо! Чудак! Ты драпай!

— Но куда же? Куда?

— А вот с нами, на эти прииски, — ответил Петруха и задержал взгляд на лице Белявского, словно стараясь запомнить его на всю жизнь. — Мы как раз туда и держим путь. Проводишь, а там мы тебя устроим. Даю слово, будешь жить, а не гнить.

Спьяну Борис Белявский не успел и разобраться, о чем идет речь, а Петруха уже командовал над ним:

— Значит, так: остаешься с нами. Переночуем, а утром все и сообразим. Только гляди не дури, а то не сносить тебе такой умной головы!

— Да, да, я понимаю, — ответил Белявский, ничего не поняв из слов Петрухи, и стиснул голову над столом в ладонях.

Заночевал он в зимовье, на прелой траве.

IX

Еще вечером Арсений порывался сходить к реке. Мать и Геля не пустили. Но утром, после нормального и глубокого сна, Морошка почувствовал себя окрепшим настолько, что его уже не могли остановить ничьи уговоры. Услышав, что он одевается, мать подала голос:

— Страсть какой туманище.

— А-а, пускай!

— Одевайся-то хоть потеплее.

Арсений не стал перечить, оделся во все охотничье, в чем бродил по тайге поздней осенью. Стараясь успокоить мать, на минутку легонько, ласково прижал ее к себе за плечо. Потом вышел на крыльцо. В самом деле, все было укрыто густым туманом — и река и горы. «Осень», — зябко вздрагивая, сказал себе Морошка и, покрепче нахлобучив шапку, спустился на берег. «Так и есть!» — воскликнул он с огорчением, взглянув на знакомые камни: и на Буйной началась убыль воды.

Все еще зоревали, лишь Варенька гремела посудой у камбуза. Морошке не терпелось, хотелось обойти все каюты и разбудить рабочих, но он вовремя устыдился и вернулся в свою избу. И долго еще пришлось ему помучиться от нетерпения в это утро. И позавтракали, и стали готовиться к выходу в прорезь, а туман все еще держался над рекой. Морошка несколько раз выходил к обрыву и едва не скрипел зубами от досады, наблюдая за тем, как он медленно слабеет и расползается по падям.

Наконец можно было идти к реке, и тогда мать, взглянув на Гелю, сказала озабоченно:

— Иди-ка с ним, доченька, постереги его. Разогреется, разденется и опять застудится.

Арсений, должно быть, того и ждал. Очень охотно позвал Гелю:

— И верно, пойдем-ка…

Уходя из избы, он посоветовал матери:

— А ты гляди тут, мама… — Он как-то странно смутился. — Закройся — и никого. Тут разный народ бродит, а у меня вон несгораемый шкаф. Подумают еще, что с деньгами.

Спускаясь к реке, Морошка спросил у Гели:

— Она никуда здесь не ходила?

— От тебя ни на шаг.

У брандвахты они повстречались с Сысоевной.

— Где же Белявский? — спросил ее Морошка.

— Сгинул где-то, — ответила Сысоевна. — Надо быть, у тех парней, какие на зимовье. Он все туда ходит.

— Что за люди?

— Геологи, кто же больше?

В начале лета отряды геологов, один за другим, уходили вверх по Медвежьей и там разбредались в разные стороны. Сейчас же как раз наступил срок, когда геологи возвращались к Ангаре, и потому у Арсения не возникло никаких подозрений.

Катамаран уже был закреплен перед носом «Отважного». Вокруг него носились взрывники: засыпали порох в небольшие мешки для дробления отдельных камней, перетаскивали их на катамаран, проверяли ручную лебедку, с помощью которой поднимался и опускался скребок, возились около крана и у водолазной станции. Взрывники не успели отгоревать после недавнего несчастья на реке, но считали, что Арсений Морошка переживает его еще сильнее, и потому им хотелось найти для него сейчас какие-нибудь ободряющие слова. А Сергей Кисляев, на правах наиболее близкого друга, даже толкнул его легонько в бок:

— Ожил?

— Ну как? — кивая на катамаран, спросил Морошка.

— Не снаряд, а чудо! — загорелся Кисляев. — Сами ищем камни, сами убираем.

Вышли на реку, когда даль еще была затянута дымкой тумана. Арсению казалось, что он не был на реке целую вечность — так соскучились и его душа, и его глаза по зеленой, в сплошных завитках и воронках, вечно кипящей изнутри стремнине. Ненавидеть бы ее Морошке, люто ненавидеть, ведь было за что, а он вот, даже после небольшой разлуки, не мог оторвать от нее взгляда. Туман теперь рассеивался быстро, открылись все прибрежные горы, и вспыхивали на солнце, как зеркала, огромные плиты на утесах. Перед шиверой показался первый караван, спускающийся вниз; над рекой пронесся тревожный, протяжный гудок.

Рабочие разговорились по этому случаю:

— Гляди, уже бегут!

— Охота ли сидеть на камнях?

— А вот погоди, что днем будет!

Караван, спустившись до прорези, закрытой бакеном, свернул в реку, в излучину извечного судового хода и тогда Арсений обратился к Завьялову:

— Может, пройдемся по всей прорези? Поглядеть охота, какая она после зачистки.

Поднялись до начала прорези, и Сергей Кисляев скомандовал бригаде:

— А ну, покажем работу! Даем скребок!

Двое рабочих, медленно разматывая трос с барабана, опустили скребок в реку, перекрыв путь струе. Перед носом катамарана струя забурлила, запенилась, начала облизывать внешние борта понтонов, а между ними вода стала спокойной, прозрачной — очень хорошо просматривалось дно. Скребок был закреплен на проектной отметке, и теплоход начал медленно спускаться задним ходом по прорези. Скребок шел ровно, не вздрагивая, не задевая за камни, что означало: будущий судовой ход ровен и чист. На всей верхней части прорези скребок не подцепил ни одного камешка.

— Ну, как? — подмигивая, спросил Кисляев.

Арсений впервые за утро улыбнулся, похвалил друзей:

— Чистая работа!

— Этот участок полностью готов, — сказал Завьялов. — Сегодня же скажу Горяеву: пусть принимает.

Миновали вешки, откуда велись взрывные работы в последние дни штурма, уже с помощью заряда Волкова. И здесь скребок несколько минут не задевал за дно.

— А тут много было? — спросил Морошка.

— Нет, очень мало, — ответил Завьялов.

— Значит, не зря повернули земснаряд.

Но вот скребок загремел, заскрежетал, подцепил первую порцию мелко взрыхленной породы, но еще не так много, чтобы была нужда сбрасывать ее за пределами прорези. А вскоре скребок зацепился и за камень, и зацепился крепко, но Кисляев, ощупав его наметкой, доложил:

— Небольшой! Вытащим!

Вася Подлужный уже сидел на ящике из-под пороха в желтом скафандре. Вокруг него хлопотали взрывники: подпоясывали, вешали на грудь и спину грузы. Перед тем как спрятать голову под шлем, Вася, ухмыляясь, попросил друзей:

— Осторожнее. Прическу не попортите.

Все работали дружно, с огоньком, стараясь порадовать прораба своей работой.

— Качай! — скомандовал Кисляев рабочим, стоявшим у помпы, и крикнул водолазу в телефонную трубку: — Ну, как, все в порядке? Двигай!

Глубина была небольшой, но ведь надо было ползать по дну, чтобы застропить камень. Ощупав его, Вася попросил трос.

— Будь вода немного потеплее, мы его и без скафандра бы застропили, — сказал Уваров. — Нырнул разок-другой — и готово!

Ползая по дну, прося иногда добавить воздуха, Вася Подлужный гораздо быстрее, чем думалось Морошке, обмотал камень тросом, а через несколько минут взрывники подняли его краном и уложили на понтоне.

Медленно спускаясь, подняли еще три камня. Все они, как заметил Морошка, лежали по краям прорези, у основания откосов, где их трудно было подцепить черпаками земснарядов. Наконец, попался большой, непосильный для крана каменюка. Он тоже лежал у самого края прорези.

Прежде, когда рвали со спаровки, на такой камень бросали заряд из нескольких длинных мешков да и то зачастую мимо. Теперь же Сергей Кисляев, ощупав камень, сказал Морошке:

— Одного мешка хватит.

— Не взорвет, однако… — усомнился Морошка.

— Взорвет! Ты знаешь, как мы делаем? А вот погляди-ка!

Вася Подлужный поволок мешок с порохом в воду и, к удивлению Морошки, уложил его не на камень, как делалось раньше, а так, чтобы он облегал нижнюю часть камня с одной стороны, в виде подковы, как бы прижимая его к откосу прорези.

— Чудеса, — заметил Морошка.

— А ты гляди, гляди!

Сделали отпалку, и теплоход с катамараном, у которого скребок был поднят, спустился вниз по прорези. Арсений Морошка очень внимательно следил за тем, как произойдет взрыв. Он ударил не вверх, как бывало, а косо, и все камни полетели в одну сторону, за край прорези.

— Славно, — похвалил Морошка.

Вернулись к месту взрыва и опустили скребок. На него подчерпнули лишь с ведро взрыхленной породы.

— Ну, и славно! — совсем ожил Морошка. — Все остальное улетело…

— Соображают, — кивая на парней, сказал Завьялов. — Головы! Все сами делают.

— А смешно, когда говорят, что те волосатые оболтусы, какие копаются в своих душонках, как в мусорных ямах, и есть истинно мыслящие люди, — заговорил Морошка. — Кто работает с умом, кто додумывается, как лучше сработать, тот и есть, прежде всего, мыслящий человек. Тот и не копается в своей душе, а заглядывает в нее, когда надо, как в колодец.

— Теперь ступай на берег, — сказал ему Завьялов. — Поглядел — и хватит, а то весь взмок, еще продует.

— А вы здесь, да? — обиделся Морошка. — Да и мне здесь делать нечего.

— Идемте, Арсений Иваныч, — позвала и Геля.

Морошке пришлось согласиться: он в самом деле быстро ослаб. Обращаясь к Кисляеву, который, по сути дела, уже замещал погибшего мастера, сказал:

— Ты тут командуй…

— Он и так командует — терпения нету, — заметил Вася Подлужный. — Григорий Лукьянович поглядывает себе спокойно, а он то и знай орет во все горло… — Подлужный, вероятно, одним из первых пришел в себя после аварии, и у него уже чесался язык. — Самозванно стал тут за старшого.

— Какой я тебе самозванец? — возразил Кисляев почти сердито. — В бою выходит из строя командир, и любой может принять на себя командование. И никто не назовет его самозванцем. Ну, и у нас боевое дело. Так что я буду командовать, а ты подчиняйся и терпи.

— Дожили, — проворчал Вася Подлужный.

Над шиверой, заглушая голоса парней, пронесся гудок теплохода. Мимо проходил, прощаясь до будущего лета, еще один караван. Арсений вспомнил о Белявском и заторопился на берег.

Узнав от Сысоевны, что Белявский так и не появлялся на брандвахте, Арсений Морошка, хотя и не совсем еще окреп, скорым шагом поднялся на обрыв. Мать выглядывала в окно прорабской.

— Тревожится, — сказал Морошка Геле.

Мать встретила его на крыльце и кинулась к нему, как бывало после долгой разлуки:

— Ну, как ты, сынок, устал, чать?

— Что ты, мама? — заговорил Арсений, очень удивленный ее чрезмерным беспокойством. — Зачем ты так волнуешься?

Вошли в избу. Арсений на все лады успокаивал мать, говоря, что с ним и не могло случиться на реке ничего худого, а между тем все с большей остротой чувствовал, что в тревоге матери не только боязнь за его здоровье, но и какой-то еще испуг, который она прячет за своей боязнью.

— Зря ты, мама, зря тревожишься… — твердил Арсений, обнимая мать за плечи. — Да я, если хочешь знать, совсем уже здоров.

— Храбришься небось? — спросила мать.

— Истинная правда.

— Коли так, тогда я, пожалуй, и домой отправлюсь, — сказала мать очень тихо, вероятно, из боязни обидеть сына внезапным решением.

Но и от тихо произнесенных слов Арсений весь содрогнулся, как случается иногда на охоте: идешь, задумавшись, а рядом вдруг раздается треск сухой валежинки, и он пронзает до пят. Арсения поразило, что мать заговорила о возвращении домой так внезапно.

— Да ты что, мама? — спросил он с тревогой. — Что ты заторопилась так? Отчего?

— Так уж надо, — ответила мать еще тише. — Дом-то, и правда, брошен.

— Чудно, — раздумывая, произнес Морошка.

— Отошли уж ты меня, сынок.

Ее жалостливый тон еще более растревожил Морошку. Уже понимая, что мать приняла твердое решение, он все же не мог удержаться от уговоров:

— Хоть пообедала бы…

— Я уж дома, родимый, дома.

От Морошки не ускользнуло, что мать, разговаривая с ним, как бы случайно не оделила Гелю и единым взглядом, будто ее и не было в избе. Тем самым мать, конечно же, хотела показать, что пока никто, кроме нее и сына, не может участвовать в обсуждении их семейных дел. Никто. Даже Геля. И тут Морошка, у которого все пылало внутри, понял, что произошло самое страшное, чего он боялся в последние дни.

Ему захотелось немедленно заговорить с матерью начистоту, со всей присущей ему прямотой. Но тут же он понял: не время и не место для такого разговора, да и не всесильна, однако, его прямота. Пусть мать успокоится, что произойдет, несомненно, очень скоро, и сама все обдумает — ей не впервые решать трудные дела.

…Прощаясь на берегу, Анна Петровна на минуту прижалась к Арсению, ухватившись за его руку, словно не она уезжала, а он, Арсений, и ласково наказала:

— Не хворай смотри…

И только теперь она впервые, возможно чувствуя некрасивость своего поведения, взглянула на Гелю. В ее взгляде, одновременно с негасимой материнской добротой и ласковостью, сегодня была и незамечаемая прежде печаль. И только здесь она сказала Геле:

— Побереги его…

Минуту назад Геле вспомнилось, как Анна Петровна при первом знакомстве считала необходимым обращаться не только к сыну, но и к ней, его невесте. Вспомнилось, как они, ухаживая за больным Арсением, подружились и сроднились. Теперь же Анна Петровна, может быть и не желая этого, всячески отделяла ее от своего сына. Но Геля не испытывала к ней никакой обиды. Так и должно быть. А вот ее наказ беречь Арсения хотя и немножко, но все же порадовал и обнадежил Гелю…

Когда катер с Анной Петровной отошел от Буйной, Геля сказала спокойно и твердо:

— Я все поняла.

Морошка с трудом разжал губы:

— Уверена?

— Да.

Они молча поднялись на обрыв.

— Мне мешки шить надо, — проговорила Геля, сворачивая на тропку к избушке бакенщика.

— Обожди, — попытался задержать ее Арсений. — Не огорчайся, слышишь? Разве ты не поняла, как она напоследок заговорила с тобой? Как прежде. И даже наказ дала. Отойдет у нее сердце, я знаю…

— Я иду…

После всего, что произошло, ей, вероятно, хотелось побыть одной. Арсений не стал ее задерживать — и с ней не время разговаривать, и ей надо поостыть…

…Арсений долго сидел за столом в прорабской, стиснув голову руками, закрыв глаза, в странном, тягостном бездумье. Тем более непонятно было, что его внезапно бросило к охотничьему зимовью у Медвежьей.

Но избушка уже опустела. Перед нею лежала куча остывшей золы. Рядом тихонько журчала речка, в гущине ельничка посвистывали рябчики, где-то вдали дрались кедровки…

X

Вечером Арсений не зажег огня в своей избе. Сумерки сгущались быстро, как всегда осенью. Ему подумалось, что таких сумерек, как сегодня, он никогда прежде не замечал в родном краю. Обычно их приносила река, они были полны движения и скоротечны, а сегодня они спустились с небосвода громадной, неподвижной тучей.

Еще более необычной показалась Арсению наступившая ночь — застойной, бездыханной, без всяких признаков жизни: кажется, вымерла даже мошка. И тут Морошке отчего-то подумалось, что он остался один не только в своей избе, не только на всей Буйной, но и во всем Приангарье.

Засыпал он медленно и тягостно. Проснулся, как всегда, рано, но с поразительным равнодушием к тому, что делается за стенами его избы. Ему вспомнилось, с каким волнением вскочил он с кровати вчера и ходил к реке. Сейчас же его ничто не волновало. Может, река за ночь сильно обмелела? Да леший-то с нею, пусть мелеет! Ему долго не хотелось вставать.

Прежде Арсений успевал до завтрака обойти весь берег Буйной, все осмотреть, всех увидеть. Теперь же ему не хотелось и шагу ступить за порог. Он все сидел и сидел за столом с зажатой в ладонях большелобой головой. Он все ждал и ждал Гелю. Его все-таки серьезно тревожил вчерашний разлад Гели с матерью. Но Геля не шла. Появилась она лишь за минуту до того, когда надо было включать рацию, вместе с Завьяловым, и появилась опять, как недавно, бледной, тихой, задумчивой. И Арсению сделалось того тошнее: значит, так и не снесла, гордая, обиды…

— Что не спрашиваешь, какая на реке убыль? — заговорил Завьялов.

— Все одно, леший с нею…

— Не нравишься ты мне сегодня. Что за вид? Как с похмелья.

К рации в Железнове явился Родыгин. Унылым, безучастным голосом он передал строжайший приказ, полученный из Красноярска: в связи с быстрой убылью воды в Ангаре немедленно сдать все арендованные суда — теплоходы, земснаряд, брандвахту и паузок, где хранились взрывчатые вещества. Геля записывала приказ, а Завьялов и Морошка сидели у рации, странно переглядываясь, словно не узнавая друг друга. Они не ожидали, да и не могли ожидать, что конец работе на Буйной — по не зависящей от них причине — наступит так скоро и неожиданно.

— Что они там делают? — закричал Завьялов, когда наступил его черед. — С ума посходили? Работать можно еще целую неделю, а за неделю здесь все будет доделано. Надо немедленно связаться с Астаховым…

— Приказ поступил еще вчера, — доложил Родыгин. — Астахов уже разговаривал с Красноярском и высказал свои соображения, но приказ подтвердили. Там боятся, что суда не успеют уйти и застрянут где-нибудь на камнях. Обычная перестраховка.

— И Астахов смирился?

— Пришлось. Вдруг действительно застрянут? Он думает, вероятно, что в Красноярске лучше знают, как вода будет убывать.

— Тогда дрянь дело… — Завьялов долго молчал, заставляя себя произнести решающие слова. — Тогда и мне деваться некуда. Что ж, начнем эвакуацию. Сегодня же я буду в Железнове. — После небольшой паузы, хитровато подмигнув Морошке, он спросил другим тоном: — А вы, кажется, нездоровы, Василий Матвеевич? У вас какой-то нехороший голос…

— И у меня мало приятного, — ответил Родыгин. — Сначала вы на денек задержали, а теперь задерживает Астахов. Какие-то кляузы…

— От кляуз, я думаю, вы не захвораете, — сказал Завьялов, шутейно придавая своим словам значение некоторой похвалы выдержке главного инженера. — Для этого должны быть более серьезные причины.

— Тогда разрешите думать, что они вам лучше известны, чем мне, — с едва сдерживаемым раздражением ответил Родыгин. — Я знал, да позабыл: бойся зависти.

— Я завидую только тем, кто летает и будет летать во Вселенной, — очень серьезно ответил Завьялов. — И никому больше! Кончаю. Сегодня встретимся — и наговоримся вволю.

Отойдя от рации, Завьялов начал ходить туда-сюда по избе, а Морошка даже и не поднялся с места и не проронил ни слова.

— Слушай-ка, Арсений, а если нам помолчать о приказе? — останавливаясь перед прорабом, спросил Завьялов. — Поработаем еще денек, а?

— Не выйдет, — ответил Арсений. — Капитаны судов и без нас о приказе узнают. А им за ослушание, сами знаете, надают по шее.

В прорабскую неожиданно ворвался начальник земснаряда Чудаков, озабоченный, встревоженный, запорошенный угольной пылью.

— Во, легок на помине! — сказал Морошка.

Не здороваясь, Чудаков раскинул руки и сообщил, как о большом личном несчастье:

— Все кончено. Пришел пароход.

— За вами? — спросил Завьялов.

— Оказывается, есть приказ…

— Ну и торопятся! — завздыхал Завьялов и легонько дотронулся до плеча Чудакова. — Слушай-ка, Николай Николаевич, дорогой, а если тебе задержаться на денек? Опасности никакой, а за день ты, может быть, и закончишь…

— Да я рискнул бы, разве я не понимаю? — воскликнул Чудаков, страдая оттого, что приходится оставлять работу незаконченной. — Но у меня беда: весь уголь вышел. Всю пыль собрали.

— А где же углярка?

— Я ее уже три дня жду: ни слуху ни духу, — ответил Чудаков. — Навигация кончается, вот и не хотят гнать ее сюда. Опасаются. Да и надеются, что как-нибудь дотянем.

— Значит, все? До будущей навигации?

— Да, не поминайте лихом, — сказал Чудаков. — Сердце обрывается, а что я сделаю без угля? И раздобыть негде. Одни мы работаем на угле. Я говорил, надо переходить на жидкое топливо.

Проводив начальника земснаряда, Завьялов присел около Морошки, сказал:

— Ты иди-ка, полежи. Делами я сам займусь. Пароход снимет земснаряд, а мы спустим с шиверы на стоянку сначала брандвахту, потом паузок.

— Но там запалы и детонаторы, — напомнил Морошка.

— А мы их в ящики выгрузим.

— Ладно, — одобрил Морошка.

— С тобой останется вся бригада, — продолжал Завьялов. — Места вам в избе хватит. Уничтожите взрывчатые вещества, а потом погрузите все имущество, какое останется, на катамаран и поведете его катером.

— Ладно.

— Заладил! Ты скажи хоть слово-то!

— Все и так ясно.

— И ведь совсем немного не доделали! — сокрушенно воскликнул Завьялов и махнул рукой. — Не похвалит нас за это народ, не похвалит!

И тут Арсению Морошке внезапно вспомнилась одна погорюйская старушечка, повстречавшая его однажды на улице родного села. «Чо там, Арсений Иваныч, как у тя на Буйной-от? — допытывалась она очень настойчиво. — Успеешь ли уладить ее ко времю? А то ить беда, сам знашь». И так отчетливо прозвучали над ухом тревожные слова той старушечки, и так задели они Арсения за живое, что наконец-то, будто очнувшись, и он поднялся с места и подтвердил с горечью:

— Да, не похвалит…

XI

К полудню опустел берег Буйной. Здесь осталось лишь то, что принадлежало стройуправлению: самоходка Завьялова, быстроходный катер Морошки, спаровка, катамаран, моторная лодка и злополучный родыгинский самосброс. Рабочие уже переселились в прорабскую, перетащив туда свои постели и вещи. Заодно переселили и Вареньку с ее кухней. На новом месте она готовила прощальный обед.

Арсений сидел у обрыва, на поваленной березе, с тоскою поглядывал на опустевший берег, на толпу рабочих, поджидавших теплоход, который должен был последним рейсом забрать и увести с шиверы самосброс, а точнее, самоходку, изувеченную по воле Родыгина да пострадавшую от огня и взрыва. И странно, ему опять и опять вспоминалась погорюйская старушечка, горячо хлопотавшая перед ним о делах на Буйной.

И вдруг Арсений поднялся с березы и быстро сошел на берег. Ему почему-то вздумалось осмотреть остатки неубранной земснарядом породы. Зачем? Морошка и сам этого не понимал, но что-то заставило его немедленно сесть в катер и отправиться в конец прорези. Сознание Морошки было расстроено, взвихрено, но все же он чувствовал, что вышел сюда не зря, а подчиняясь какой-то еще не осознанной, но дающей уже толчки мысли. Ощупывая дно наметкой, он обнаружил небольшую канаву в издробленной взрывчаткой породе, и тогда совершенно отчетливая мысль заставила его замереть…

— Нашел чего-нибудь? — спросил его Саша Дервоед.

— Держи вот так.

С минуту Арсений еще ширял наметкой, ощупывая порушенное зарядами дно реки, потом опустился на сиденье рядом с Дервоедом и обнял его за плечи:

— Сейчас, Саша, пробуем…

Арсений вернулся на берег и стал поджидать показавшийся на шивере теплоход, на котором Завьялов возвращался со стоянки судов у нижнего поста. Приняв с теплохода трап, Арсений поднялся к Завьялову и сказал:

— Обед еще не готов: Варенька не управилась. А без обеда я вас не отпущу.

— Обождем, — согласился Завьялов. — А зачем ты в прорезь-то выходил? Поглядеть? Ну, и как, много ли там осталось?

— За день убрал бы…

— Вот досада!

— Надо сходить туда с катамараном.

— Что задумал-то?

— Да вон, ребята надоумили…

На катамаране собрались все рабочие, какие оставались с Морошкой на Буйной. Захватили несколько ящиков пороха, мешки и вышли в реку. Прошли по прорези до неубранной породы, опустили скребок, и теплоход, дрогнув, будто встал намертво на якорь.

Не надевая шлема, Вася Подлужный слез в воду между понтонами. Здесь, на взрыхленной, сильно поднявшейся породе, ему было всего лишь по грудь. Он быстро нащупал ногой канаву, обнаруженную Морошкой.

— Вот она. Зарядом выбило.

— То-то! — загадочно улыбаясь, произнес Морошка. — Ну, а теперь пробуем, авось и выйдет.

Взрывники сделали заряд из двух мешков, скрепив их поперек палками, а Вася Подлужный поставил запалы и приготовил шнуры. Затем он, по указанию Морошки, положил снаряд не на дно канавы, а на один из ее откосов, с таким расчетом, чтобы удар был направлен в сторону противоположного берега реки.

— Вон что! — сразу же догадался Кисляев. — А ведь может получиться!

Много пришлось Морошке взрывать зарядов за два года. Но с наибольшим волнением — запомнилось накрепко — он ожидал взрыва первого заряда Волкова. А вот теперь он волновался, кажется, еще сильней, чем в тот памятный вечер.

Черный дым вымахнуло над рекой под острым углом — и каменный град ударил далеко за черту прорези. По лицу Морошки потекли струйки пота.

— Кажись, вышло.

На сей раз Вася Подлужный скрылся со шлемом под водой: канава стала и глубже и шире, а главное — образовался хороший пологий откос.

— Давайте еще заряд, — сказал Морошка.

Вася Подлужный уложил заряд у самого основания откоса, и камни вновь выхватило и отбросило сплошной волной. Теперь канава стала совсем широкой, а дно ее очистилось до тверди. Откос передвинулся почти на два метра, а гряда отброшенной породы чуть не выглядывала из воды.

Рабочие зашумели от радости:

— Вот ловко придумано!

— Теперь гони да гони!

— Ну, братцы, еще погремим! Еще погрохочем!

— На счастье, и пороху много…

Морошке было приятно видеть, как его выдумка взволновала рабочих, и он поглядывал на них счастливо, лучисто.

— Да, теперь разбросаем! — подтвердил он басовито, с улыбкой. — Сначала в одну сторону погоним, потом в другую, и прорезь все-таки будет! Пороху хватит. Время есть. Тут еще недели две, а то и больше можно работать, до самой шуги.

— Обожди, но чем же катамаран таскать? — спросил Кисляев.

— А вон у нас обгорелая самоходка…

— Поведет?

— Еще как! Мотор у нее сильный, осадка небольшая — обмеление ей не страшно.

— Пригодилась все же…

— Слушай, Арсений. — Завьялов, ошарашенный поспешным приказом сдать суда, теперь ожил, расчувствовался и, не стесняясь рабочих, схватил прораба за руки. — Камень ты снял с моей шеи, честное слово! Что же мне с тобой делать? Расцеловать при всех, а?

— Не надо, — отказался Морошка. — Терпеть не могу, когда мужики целуются. Смотреть противно.

— Ну, ладно, ладно, так поздравляю. — Завьялов, кажется, остался даже недоволен отказом прораба. — Да, что и говорить, здорово придумано!

— Вон они надоумили, — смущенно оглядываясь на рабочих, сказал Морошка.

— Они надоумили, а ты обмозговал, — ответил Завьялов. — Только не забывай, кто надоумил, и все будет хорошо. — Тут ему вспомнилось о невзорванной гряде. — Сначала взрывать будешь, а потом разбрасывать?

— Поглядим, — все более оживляясь от удачи и загоревшейся надежды, ответил Морошка. — Может, обойдемся без двойной работы. Я думаю, будем рвать и отбрасывать.

— Заодно?

— Ну-у…

— Совсем хорошо бы…

— Так дело показывает.

— Вот что, Арсений, — оглянувшись на берег, заговорил Завьялов. — Варенька машет. Зовет. Есть у меня одна бутылка спирту, сберегал на всякий случай. Ну, а лучшего, чем сейчас, не будет. Пошли.

Выдумка Арсения Морошки, дающая возможность не только закончить прорезь до ледостава, но и открывающая новые, многообещающие перемены во взрывном деле на реках, радостно взбудоражила всех, кто еще оставался в прорабстве, и все впервые будто очнулись после недавней трагедии. И сразу же было покончено с унынием и растерянностью, царившими с утра, когда стало известно об эвакуации с Буйной.

Оживление рабочих коснулось даже Вареньки. Все-таки она умела переживать свои несчастья. Она весело, молодо, как бывало прежде, захлопотала у плиты.

И только Геля, помогавшая ей готовить прощальный обед, осталась во всем сдержанной и задумчивой. Глядела она на всех ровно и спокойно, но любой сказал бы, что она никого не видит перед собой, — ее взгляд блуждал где-то далеко. Всеобщее оживление в прорабской помогало ей молчать, думать о чем-то своем и оставаться незамеченной.

— Никак не опомнюсь, — чистосердечно признался Завьялов, сам разводя спирт. — Все случилось, как в сказке. А ведь быль…

— Давай, Саша, за дело, — Арсений похлопал Дервоеда по спине. — Ты у нас все лето, как агент по снабжению. Хватит носиться по реке. Сегодня же осмотри мотор самоходки.

— Я уже глядел его, — ответил Саша Дервоед. — Он в полном порядке. Можно заводить.

— Заведи, опробуй, — посоветовал Морошка. — А мы сообща приделаем на корме катамарана лесину с вырезом, для носа самоходки, для упора, приладим тяги, починим рубку да сменим обгорелые доски. И послезавтра — за дело.

— Ну, на радостях, — сказал Завьялов, разливая разведенный спирт в чайные чашки. — На законном, так сказать, основании.

— Вот я как начну с этого гужевать, — сказал Вася Подлужный, широко раздувая ноздри над пахучим зельем. — На радостях.

— Я тебе погужую!

Выпили со смехом, с прибаутками, а потом дружно навалились на тарелки с малосольным хариусом, от которого пахло чесноком да листом смородины.

— Где раздобыла? — спросил кто-то у поварихи.

— Раздобыла вот, — ответила Варенька со счастливой гордостью.

— Нет, из ума не выходят эти твои взрывы, Арсений, — опять начал Григорий Лукьянович. — Ведь это же направленные взрывы под водой! Совсем новый метод! Ты вот что: внимательно наблюдай и все записывай. И делай разные пробы.

— Да, тут все надо испробовать, — согласился Морошка. — Вот я думаю сейчас… Вот отбросим породу метров на десять — и гряда покажется из воды. И тогда, шут ее знает, справимся ли с нею? Ну, ничего, если не осилим, сделаем так: у подошвы откоса положим заряд с детонаторами замедленного действия, а немного выше — с детонаторами мгновенного действия. И знаете, что выйдет? Мгновенный ударит, создастся газовая камера, а потом ударит замедленный. И вся гряда, ручаюсь, будет отброшена!

— Ты только все записывай, — уже потребовал Завьялов. — Закончишь прорезь — отправим тебя со всеми материалами в Новосибирск, к ученым. Пусть скажут свое слово. Я думаю, ты затеял большое дело. Будущим летом мы применим новый метод на разных шиверах.

— Будь у нас порох, мы еще и зимой бы здесь рвали, со льда, — сказал Морошка. — Надо попробовать массовые выбросы. Одним зарядом — кубометров сто.

— И далеко отбросит?

— Думаю, метра на четыре.

— Мне один наш разговор вспомнился, — подал голос Кисляев. — Ходили мы однажды в Погорюй, а был у нас один чудак. Теперь его нет.

— Здесь я, — признался Уваров.

— А-а, ты здесь? Тем лучше! — продолжал Кисляев. — Вот наш Коля-Николай и давай ныть: дело наше временное, невидное, никто о нем и знать-то не будет. Так говорилось, да? А что вышло, слыхал? Открыт новый метод. Может, о нем заговорят на всех реках. Невидное дело, оно как зернышко в земле.

— Ну, хорошо, — согласился Уваров. — Вот поедет наш прораб к ученым, сделает научный доклад. И сам станет, может быть, ученым. А мы? Как таскали ящики, так и таскать? Да я профессию потеряю!

— Одну потеряешь, другую найдешь, — вмешался в спор друзей Завьялов. — Вот закончите прорезь, отдохнете — и на курсы. К весне будете подводниками-взрывниками. Теперь их потребуется нам много.

— Ну, какая это профессия! — возразил Уваров. — Поработаешь годок-другой — и опять меняй.

— Зачем?

— Работы не будет.

— Работы на Ангаре — непочатый край. Разработаете шиверы — порты надо делать на морях.

— Есть у меня одна мечта, — заговорил Арсений, улыбаясь мягко, как улыбаются во сне. — Сразиться с Ангарой на Мурском пороге. — Он обернулся к Завьялову. — Как он там?

— Шумит и клокочет.

— Там в самом русле — большие камни, — пояснил Морошка, обращаясь к друзьям. — Особенно один, громадный валунище. Огибаешь его — и сердце холодеет. Зажмуриться охота.

Кисляев положил перед ним блокнот:

— Нарисуй-ка…

— Вот так камень лежит, вот так струя его омывает… — Арсений быстро набросал карту порога. — Подступиться к нему невозможно. Он почти выглядывает из воды. Со спаровки заряд нельзя положить. Как его разбить, не придумаю.

— А если плавучий заряд пустить? — спросил Кисляев. — Вроде нашего?

— Струей сбивать будет.

— Сообразить, чтобы не сбивало!

— Уже загорелся! — воскликнул Уваров.

— Как хотите, ребятушки, а меня что-то манит на Мурский, — сказал Кисляев, переглядываясь с однополчанами. — Доделаем прорезь на Буйной — и я туда. Очень заманчиво.

— Так, нас уже двое, — отметил Арсений.

— Чего там, считай уж всех! — воскликнул Уваров.

— Меня не считай, — сказал Славка.

— К маме?

— Не к маме, а домой, — поправил Славка. — Мне в армию пора. Отслужу, а там видно будет.

— Наливаю еще, подставляй, — объявил Завьялов и, когда чашки были наполнены, неожиданно поднялся с места. — Что ж, выходит, за будущее сражение с Ангарой на Мурском пороге? Так, а?

Все разом поднялись, зашумели, собираясь выпить, но тут перед столом появилась Варенька со своей чашкой.

— Налейте уж и мне-ка, — сказала она смущенно. — И мне-ка побывать там охота.

И только Геля стояла молча у окна…

Прорабская быстро опустела. Все повалили на берег. Приблизясь к двери комнатушки Арсения, Геля произнесла тихонько:

— Пора и мне…

Геле показалось, что Морошка не очень-то удивился ее словам, но все же лицо его дрогнуло, а лоб, как всегда в тяжелые для него минуты, заблестел от пота. И вдруг в больших глазах Морошки отразилось такое страдание, будто его ударили ножом под самое сердце.

— Присядьте, — попросила его Геля. — Вы еще больны.

Ему было так тяжко, что он сразу же послушался и сел за свой стол.

— Как все хорошо вышло, — продолжала Геля. — Теперь я спокойна. Могу ехать, а то и не знала, что делать. Стыдно было оставлять вас в беде.

Арсений хмурился, стиснув зубы и свесив над столом взлохмаченный чуб. Он с недоумением вслушивался в ее слова, — они казались непонятными и совсем ненужными не только сейчас, но и никогда. Потом он запоздало вздрогнул, как от неожиданного гудка на реке, и вскинул на Гелю растерянный взгляд.

— Да неужто мать так напугала? — заговорил он возбужденно и напористо, как случалось с ним лишь в особые, тревожные минуты. — Я еще раз говорю: сгоряча она уехала, сгоряча, а теперь — я знаю — уже не находит себе места! Глядишь, вот-вот и прибежит… — Он внезапно притих и попросил: — Не вини мать. Ее понять надо.

— А я и не виню ее, и понимаю, — ответила Геля, с горечью видя, как страдает Морошка. — Ей и больно и досадно. Не меня она ждала. Только ведь, Арсений Иванович, я еще до ее приезда надумала.

— Когда же? — так и выпалил Морошка.

— А сначала-то еще в Железново…

— Да с чего?

— Ну, тогда-то мне показалось — все кончено…

Арсений опять хотел что-то выпалить во весь голос, но сдержался и, поднявшись у стола, некоторое время всматривался в лицо Гели с обидой и укоризной.

— Глупая ты девчонка, — заговорил он затем, но уже тихо, сдержанно, с печалью. — Как ты могла так думать? Кому же не верила? Себе? Или мне?

— И себе и вам верила, — призналась Геля.

— Однако плохо верила!

— Может быть…

— А теперь и совсем разуверилась? — спросил Арсений, стараясь по выражению ее лица и взгляда догадаться, что таится у нее на уме. — Так ведь понимать надо?

— И совсем не так, — возразила Геля. — Теперь я еще больше и себе и вам верю. И ничто меня не пугает. Вот пришли вы ко мне, когда я лежала у Марьянихи, и все мои сомнения исчезли. Навсегда.

— И все-таки опять надумала? Чудно!

— Да, опять, — ответила Геля мягко и спокойно, осторожно призывая к спокойствию и Морошку. — Так само собой выходит. Сейчас мне надо побыть одной. Совсем одной. Сейчас мне только о нем и думается. Какой он будет? Каким вырастет? — она улыбнулась, вероятно довольная своей смелостью. — Вот стану я матерью…

— Молчи, теперь я все понимаю, — досадуя на себя, хмурясь, прервал ее Морошка. — Что ж, тогда в добрый час!

— Да, мне пора, — спохватилась Геля и, глянув на черный камень в золотистых крапинках, неожиданно спросила: — Неужели все дно Ангары вот такое, а?

— На Буйной — все.

— Как звездная ночь в августе, — подивилась Геля задумчиво. — Отдайте мне, Арсений Иваныч, этот камень, а?

— Возьми, но ведь тяжесть…

— Довезу!

И когда Геля коснулась камня, Арсений на прощание прикрыл ее маленькую руку своей большой, грубой ладонью.

…Провожать Гелю вышли все, кто еще оставался на Буйной. Внезапный ее отъезд для всех был таинственным, необъяснимым событием, тем более что ничто не говорило о каком-нибудь разладе с Морошкой. Нет, все видели: они, как и прежде, любят друг друга, и разлука для них очень тягостна. И оттого, что поступок Гели был совершенно непонятен, все были подавлены и угрюмо молчаливы. И только девочки-сестрички, не отходившие от Гели ни на шаг, со слезами на глазах уговаривали ее не уезжать. Она наклонялась к ним и успокаивала их шепотом. Девочки кивали головами, соглашаясь, а через минуту опять начинали дергать за полы куртки.

Арсений поддерживал Гелю за руку, когда она поднималась по трапу на самоходку Завьялова, и забрел в реку выше колен. С борта самоходки Геля нагнулась к нему и что-то сказала, может быть, всего лишь одно слово…

Геля долго не уходила с кормы самоходки. Арсений поднял плачущих сестричек с земли, и они невесело махали ей платочками. Вскоре все провожающие разбрелись с берега, а он все стоял и стоял на одном месте, держа на руках чужих детей и задумчиво всматриваясь в речную даль…

Нижняя Ангара — Москва

1961—1969

Примечания

1

Ши́вера — так в Сибири называют порожистый, мелководный участок реки с быстрым течением, где русло пересекается подводной скальной грядой.

Content

Стремнина

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Примечания