М. Блум

Враг народа. Академия красных магов

Глава 1. В застенках НКВД

— Ты понимаешь, что за такое тебя вообще могут расстрелять?

— А я думал, — криво ухмыльнулся я, — медаль какую дадите.

— Медаль? — сидящий по другую сторону стола чекист чуть не подавился воздухом. — Да ты весь завод чуть не взорвал!.. Ты вообще понимаешь, кто ты? Ты — вредитель! Враг народа!..

Все, эту пламенную речь пора заканчивать. Пока прямо здесь к стенке не поставили.

— Вообще-то, — не стал скромничать я, — я вам весь завод спас.

Если не брать в расчет некоторые факты, то именно так и было. Из-за одного идиота на домне случилась авария: слишком мощный поток чугуна прожег все преграды и хлынул как лава, пожирая собой все вокруг. Рабочие с воплями кинулись прочь. Однако я вместо того, чтобы смыться, остался и приказал остаться тем, кто могли все исправить.

— Спас? — процедил чекист. — Семнадцатилетний мальчишка?

Ага. Причем это оказалось не так уж и сложно. Когда они убегали, их страх убегал вместе с ними, растекаясь черными дрожащими волнами по воздуху. Страх — это слабость, а слабостями легко управлять. Все, что нужно, лишь поймать эти видимые только мне волны, и их хозяева оказывались на моем крючке, как марионетки на ниточке — я мог заставить их поверить во что угодно, нарисовать им прямо в голову любую иллюзию. Даже отправить работать под потоками раскаленного железа. Ненадолго, правда, но этого хватило, чтобы все остановить.

Так что я, можно сказать, герой. Проблема только в том, что идиотом, из-за которого все случилось, тоже был я.

— Что ты врешь! — кулак чекиста с силой треснул по столу. — Ты не спас! Ты чуть весь завод не угробил!

А, то есть спасти завод семнадцатилетний мальчишка не может, а угробить, значит, вполне?

— Зачем? — недобро прищурился он. — Сам додумался? Или кто подговорил?

— Ну если вы ищите виновного, — отозвался я, — то, наверное, спрашивать надо с товарища Стаханова. Он пример подал.

А что? На днях на комсомольском собрании нам зачитали “Правду”, где в красках расписывался его трудовой подвиг. Вот я и подумал: а чем я хуже? Увидеть свое имя во всех союзных газетах я бы тоже не отказался, а там, глядишь, пригласили бы в Москву, дали бы какую-нибудь должность, и остался бы я там. И все, никакого больше барака. Годам к двадцати стал бы директором завода, а к двадцати пяти можно и в наркомат податься, а там и до власти дойти. Разумеется, вслух о таких планах не говорят.

Так что я решил поступить по-стахановски, а для этого надо было чуть-чуть подправить технологический процесс. И все шло отлично, пока из печи, сжигая все на пути, не хлынул раскаленный чугун. Тогда я подумал, что сломал домну…

— Какой Стаханов? — поморщился чекист. — Что ты несешь?

Да, признаю, возможно, это была не самая гениальная из всех моих идей. Но ведь не попробуешь, не узнаешь. А ничего великое не достигается без экспериментов.

— Что ты планировал, — он сверлил меня глазами, — диверсию?

— Нет, — честно ответил я, — трудовой подвиг, — и поправил значок “ударник” на груди.

— Пятнадцать человек в больнице. С ожогами, — цедил чекист. — Ты это понимаешь?

— Зато завод цел. Да и все живы остались. Если бы не я, ущерб был бы гораздо больше.

На пару минут кабинет окутала тишина. Лишь шелестели бумаги, которые вдруг начал пролистывать мой собеседник, и скрипел стул, на котором устало заерзал я. Но даже это жесткое сиденье оказалось удобнее койки в узкой темной камере, куда меня затолкали прямо с завода. Даже не могу сказать, сколько часов мне пришлось там проторчать, причем в весьма раздражающей компании.

— Но есть и другой вопрос, более сложный, — чекист ткнул пальцем в одним из густо исписанных листков перед собой. — Мы опросили людей на заводе. И про тебя говорят всякое, — многозначительно произнес он.

— Например? — хотя, кажется, ответ я знал.

— Вся твоя бригада твердит, — его палец продолжал тыкать в листок, — что когда они соглашались на этот “трудовой подвиг”, они чувствовали, будто ты им это внушил. А потом, когда кинулись к домне — все говорят, что ты их заставил.

Оставалось только пожать плечами. Разумеется, они меня сдали — иллюзия закончилась, мозги стали просыпаться. К тому же мужики меня не любили — в семнадцать лет стать бригадиром не каждому дано.

— Все показали, — продолжал чекист, — что, когда они кинулись к домне, ты стоял в стороне и не сводил с них глаз, будто управлял ими издалека…

А что, мозговой центр сам должен лезть в пекло?

— Говорят, — он уже вовсю впивался в меня глазами, — что ты хуже цыгана. Колдун…

— А вы что верите в колдунов? — уточнил я.

Хотя ответ и так читался по его лицу — не верил. А потому и не знал, что сейчас думать.

— Почему все эти люди послушались тебя? — нахмурился он. — Мальчишку?

— Вообще-то, — я поправил значок “бригадир” на груди, — я их бригадир.

Кабинет снова окутала тишина. Захлопнув папку с бумаги, чекист сцепил руки на груди, явно не в силах определиться, кто я: враг народа или наглый мальчишка. То и дело он косились на стоящий на углу стола телефон, словно подумывая позвать подмогу.

— А с сокамерником ты что сделал?

— А не надо было ко мне урку подсаживать, — отозвался я.

— Он до сих пор сидит в углу, крестится и причитает “свят-свят”!

— А это он хотел меня с койки согнать, но потом уверовал.

— Во что? — буркнул чекист.

— Ну, что этого делать не надо.

Его брови сердито поползли к переносице.

— Расскажи, как ты все это делаешь!

Стул подо мной снова скрипнул, а мне так и не удалось найти удобное положение. Да и весь этот разговор уже начал утомлять.

— Ладно, — сказал я, — хотите правду, вот она…

Чекист напрягся, ловя каждое мое слово.

— … просто я волшебник.

Разжавшись, его руки громко треснули по столу.

— Да сколько можно издеваться! — выдохнул он. — Говори серьезно! Ты что не понимаешь, что у тебя большие проблемы!..

Все я прекрасно понимал. Вот только проблемы сейчас были не у меня — а у него. Он сердился и нервничал, и выпускал наружу эмоции, тем самым отдавая себя в мои руки. Раздражение, недоумение, страх… Он боялся того, что не понимал, и ему был нужен начальник, который все объяснит. Отлично: хочет начальника, я ему обеспечу начальника.

— Хорошо, — я перехватил его взгляд, — сейчас вам позвонит ваш начальник и подтвердит, что я волшебник. Тогда вы мне поверите?

— Что за…

Когда впускаешь беспокойство, ослабляешь волю. Беспокойства, сомнения, страхи — я с детства видел то, чего не видят другие люди. Эмоции колебались вокруг его тела как тонкие дрожащие серые ленты. Все, что мне оставалось, лишь мысленно привязать их к трубке, как нить приматывают к проводам, а потом я дернул эту невидимую нить, и телефон зазвонил. В его ушах. Только в его ушах.

Как в ступоре, чекист медленно снял трубку.

— А? Что? Кого? — бормотал он, напряженно слушая тишину, которая ему сейчас казалась словами. — Серьезно?..

Теми словами, в которые он сам хотел поверить.

— Да как так-то… — выдохнул он напоследок и повесил трубку.

— Ну вот видите, — заметил я, — я же говорил.

Стул по ту сторону стола громко скрипнул, и чекист откинулся на спинку, не сводя с меня ошеломленных глаз.

— Парень, да кто ж ты такой…

В следующий миг дверь распахнулась, и в кабинет зашел пожилой мужчина в строгом костюме, по одному взгляду которого было понятно, что он в курсе всего, что здесь происходило. Будто все это время стоял по ту сторону порога и слушал. Но это странно: я не чувствовал чужого присутствия за дверью, хотя обычно чувствую, когда кто-то подслушивает — эмоции так и лезут через щель.

— Оставьте нас, — повернулся он к чекисту.

— А вы… — начал тот, усиленно пытаясь прийти в себя.

— Да, я, — перебил вошедший. — Вас должны были предупредить о моем приезде.

Кивнув, чекист торопливо поднялся со стула и направился к выходу, и все его ошеломление длинным шлейфом потянулось за ним. Если бы я хотел, мог бы связать этим шлейфом его ноги и уронить его на пол, но сейчас не время для шуток. Дверь плотно притворилась, оставив меня наедине со странным незнакомцем.

— Давай познакомимся, — улыбнулся он.

— А это обязательно для допроса?

— Это уже не допрос, — он подошел ближе, — скорее собеседование. Звягинцев Владимир Алексеевич.

Его рука приветливо повисла в воздухе. На его губах играла добродушная улыбка, однако взгляд был проницательный и оценивающий, как смотрят люди, которые точно знают, чего хотят, и прикидывают, как встроить в свои планы тебя. Отвечая тем же, я пробежался глазами по его костюму — без единой зацепки и выступающих нитей, с безупречно отглаженной рубашкой и темным галстуком. Так обычно одеваются большие чины из столицы. Да и его руки явно выдавали, что на заводе он никогда не работал.

— Матвеев Александр, — я пожал его ладонь. — И куда вы меня будете собеседовать?

Не спеша с ответом, Звягинцев передвинул стул на край стола и сел, всем видом демонстрируя, что мы с ним не по разные стороны.

— Давно ты это у себя замечал?

— Что именно? — я тоже решил отвечать вопросами.

— Давно ты понял, — терпеливо продолжил он, — что можешь создавать для других иллюзии?

— А разве не у всех так? — невинно поинтересовался я.

— Не надо ерничать, — мягко осадил он, — будь спокойнее. Из того, что мне довелось узнать, я понял, что ты уже можешь не мало. Но еще и не много…

Пока он говорил, я осторожно его осматривал, пытаясь разглядеть за этой добродушной маской реальные эмоции, с которыми он пришел сюда и все мне это говорил.

— … но если постараешься, ты сумеешь развить свои способности до стоящего уровня.

— Это какого, например?

Я уже вовсю впивался глазами, однако ни одной эмоции вокруг него не видел — у него их будто и не было вовсе.

— Не надо так делать, — Звягинцев вдруг качнул головой, — у нас в академии это невежливо.

— Какой академии? — я нехотя отвел взгляд.

— Высшей академии магии СССР, директором которой я являюсь.

Стул подо мной громко скрипнул, словно разразился хохотом.

— Магии! — хмыкнул я. — По-вашему, я такой дурачок? Или вы тоже верите в колдунов и волшебников?

Пару секунд мой новый знакомый внимательно смотрел на меня.

— А что ты, по-твоему, делаешь?

— Предпочитаю считать себя чудом природы.

— В каком-то смысле ты прав, — с улыбкой заметил он, — но мы называем такие способности магией. Особой силой, которой обладают лишь единицы. И ты в их числе… И место тебе не здесь, а в Москве, куда я тебя и приглашаю.

Москва!.. От таких перспектив я чуть не подпрыгнул на стуле. Я ж сам попаду туда не раньше, чем через пару-тройку лет!

— И что мне делать в этой вашей Москве? — максимально равнодушно бросил я.

Если выдать радость, то можно попасть в зависимость от того, кто ее поставил. Кому как не мне знать, как управлять людьми, когда они так открыто показывают свои желания.

— Тут я, можно сказать, построил карьеру. В семнадцать уже бригадир, важный человек. Глядишь, и комнату свою дадут, — я откинулся на спинку, и старый стул снова противно скрипнул. — А что меня ждет в вашей Москве? Учеба в какой-то сомнительной академии? Я, может, вообще в магию не верю. Может, у вас там одни шарлатаны…

С каждым моим словом Звягинцев улыбался все шире, а когда я закончил, показал на серую стену кабинета.

— Смотри…

Следом камни стали исчезать, будто таять в воздухе. А за ними там, где были разъезженная грязь и деревянные бараки, вдруг появились из ниоткуда белоснежные в пять этажей дома с колоннами и изящными украшениями на стенах, похожие на те, которые недавно возвели в самом центре Сталинска. Грязь сменилась идеально ровной дорогой, по обе стороны которой стояли скамейки и росли деревья, а в самом центре раскинулась клумба с цветами. Настолько красивую аллею я раньше видел только на картинках в детдоме.

— Насмотрелся? — спросил Звягинцев. — А теперь зажмурься, так будет легче.

Я зажмурился, а когда открыл глаза, перед ними снова была серая унылая стена. Только теперь видеть ее было гораздо неприятнее, потому что я точно знал, что ничего из показанного за ней нет — а если и будет, то еще не скоро.

— А в Москве уже так, — заметил директор. — Там больше возможностей для такого таланта, как у тебя…

Он говорил, а я внимательно смотрел на него. Впервые я видел кого-то, кто умеет то же, что и я — и что-то даже подсказывало, что намного больше, чем я. А еще у него были власть и положение в обществе, и жил он явно не в бараке. То есть мои способности можно обналичить и так?.. Какая разница, чудо природы или магия, если это поднимет и меня!

— Даже среди очень не многих ты уникален, — продолжал он. — Но магия — это не только иллюзии, ты можешь научиться гораздо большему. Разовьешь свой талант в полную силу и получишь от жизни все, что хочешь.

Да и добродушие на его лице казалось вполне искренним.

— Убедили, — кивнул я, стараясь не выглядеть слишком довольным. — Москва так Москва!

Звягинцев снова улыбнулся.

— Тогда продолжим разговор в более уютном месте.

Поднявшись, он пошел к выходу из кабинета, и я охотно последовал за ним. Дверь со скрипом распахнулась, и в проеме показался чекист, с хмурым лицом стоявший за порогом.

— О происшествии надо забыть, — директор обратился к нему.

— А домна? — еще больше нахмурился тот.

— Люди совершили трудовой подвиг. Думаю, их наградят.

— А мальчишка? — чекист недобро покосился на меня.

— Считайте, что его там не было, — ответил Звягинцев. — Ваше начальство уже так считает.

— К заводам его только больше не подпускайте… — проворчал чекист.

Заглушая его бормотания, дверь напротив скрипнула, и в сопровождении конвоира оттуда вышел мой недавний сокамерник. Увидел меня и задрожал как, наверное, не трясся на допросе.

— Уберите уже этого черта отсюда!..

— В Москве так не делать, — спокойно заметил Звягинцев и, обогнув крестящегося урку, невозмутимо зашагал к выходу.

Свобода! После темных коридоров и давящих на нервы стен улица казалась очень светлой и необъятно широкой. Не останавливаясь, директор направился к черной служебной машине, ярко сверкавшей на солнце. На весь Сталинск таких машин было пару штук, и то только у заводского руководства. Их и привезли-то сюда не для транспорта, а чтобы показывать без всяких иллюзий, кто тут главный. Деньги были самой большой иллюзией, в которую верили многие.

— Твои вещи уже в машине, — сказал Звягинцев. — Поезд скоро. Так что отправляемся сразу.

— А если бы я отказался?

Усмехнувшись вместо ответа, он распахнул дверцу, показывая мне забираться на заднее сидение, а сам сел рядом с водителем. Я осторожно пристроился на мягкий диванчик, показавшийся просто пуховым после жесткой койки. Мотор заурчал, и машина тронулась с места. Деревянные домики замелькали за окнами, словно прощаясь со мной.

— А где я буду жить в Москве?

— Как приедешь, — отозвался директор, — тебя сразу заселят в общежитие при академии. Форма, питание, жилье, учебники — все будет предоставлено. Будет даже стипендия. Тебе надо только учиться. Сами занятия начнутся в сентябре, так что у тебя будет пара дней в академии, чтобы освоиться.

И пара дней в поезде, чтобы свыкнуться с открывшимися перспективами.

— А чему именно там у вас учат?

— Тебе обо всем расскажет твой провожатый по пути в Москву.

— А вы? — не понял я.

— А у меня самолет в другое место, — сказал Звягинцев.

Самолет… От слова отдавало чем-то неземным. Тоже хочу самолет. Хочу все, что только можно получить, и даже немного больше. Ради такого готов и поучиться.

Вскоре машина остановилась у деревянного здания Сталинского вокзала, откуда в строящийся город прибывали люди и по всей стране разъезжались грузы. На железнодорожных путях стоял пассажирский поезд.

— А вот и Лёня, — довольно заметил директор, выходя из машины.

У домика вокзала беспокойно расхаживал высокий худощавый чуть сутулый парень в строгой рубашке и очках на носу. Такого легко принять за молодого инженера. Рядом с ним стоял чемодан, раза в два больше моей ноши, куда, между прочим, уместились все мои вещи. Звягинцев сразу направился к нему, и я пошел следом. Заметив нас, парень мгновенно остановился. Хотя на вид он был на пару лет старше меня, выражение его лица казалось почти детским — безобидно-наивным.

— Это Матвеев Саша, — с ходу представил меня директор, — наш будущий первокурсник.

— Леонид, — сухо представился мой провожатый, пожимая мою руку, — третий курс.

Ну надо же, какая официальность.

— Александр, — не менее сухо произнес я, разжимая ладонь.

— Здесь деньги и три билета, — Звягинцев протянул ему пухлый конверт. — В Свердловске заберешь еще одного человека, а в академии вас встретит Нина. До начала занятий вы с ней отвечаете за этих двух ребят.

Слушая, мой провожатый недоверчиво рассматривал меня. Я прямо-таки видел, как в его глазах один за другим отражались все мои значки: “ударник”, “бригадир”, “комсомолец”, “ГТО”.

— А в том, что он маг, точно никакой ошибки? — уточнил у директора Лёня.

— Точно никакой, — отозвался я. — Какие-то сомнения?

Нахмурившись, он затолкал конверт в карман. Звягинцев с еле заметной улыбкой оглядел нас обоих.

— Ну что, хорошего пути. Увидимся в Москве!

Попрощавшись, он свернул к ждущей его машине, а мы — к ступенькам вагона.

Глава 2. Трудовые магические династии

— И что за академия-то? — я плюхнулся на нижнюю койку пустого купе.

— Высшая академия магии СССР имени товарища Сталина, — не слишком охотно ответил Лёня, положив чемодан на койку напротив.

— А чему там учат?

— Вот приедешь и всему научишься, — отрезал он и распахнул чемодан.

— Всегда такой разговорчивый?

Вместо ответа он вытащил пухлую книжку, закрыл чемодан обратно и аккуратно убрал его под койку.

— Ну не хочешь разговаривать, — не отставал я, — может, тогда чего-нибудь из магии покажешь?

Лёня мигом нахмурился.

— Согласно правилам академии, — строгим тоном произнес он, — студентам нельзя использовать магию в личных целях за пределами академии.

— Да я никому не скажу.

Бросив в мою сторону недовольный взгляд, он демонстративно распахнул книжку и начал листать страницы. Да уж, я часто видел, как люди отгораживаются от людей, прячутся, чтобы их не трогали — но обычно они это делают тяжелой работой или водкой. Книгой от меня закрывались впервые. Самый неэффективный способ, честно говоря.

Склонив голову, я пробежался глазами по буквам на обложке.

— Артефакторика… — прочитал я вслух. — А это что?

— Наука по изучению артефактов, — нехотя оторвался Лёня.

— И что это?

— Неужели вообще ничего не знаешь? — проворчал он.

Я пожал плечами.

— Ну на заводе этому не учили.

— Артефакты — это неодушевленные предметы, которые заряжены магией, — заговорил он как по учебнику, обстоятельно и занудно, — и используются как внешний резерв для восстановления или укрепления магической силы. Ее раньше называли даром, — пояснил он, видимо, решив, что так мне будет понятнее. — Но потом пришла советская власть, и появился научный подход. Есть единицы измерения. Есть приборы для измерения силы у магов… Но это все в академии.

От услышанного я невольно напрягся.

— А у меня эта сила нормальная?

— Ты иллюзии умеешь делать, — каким-то странным голосом произнес Лёня. — Конечно, нормальная.

— А что, их умеют делать не все?

— Это редкое проявление магической силы, — отозвался он и вновь уткнулся в книгу.

— А ты умеешь?

Вместо ответа он перелистнул страницу.

Поезд тронулся и понесся вперед по рельсам, унося меня, надеюсь, в светлое будущее. За окнами мелькали деревья и перекошенные домики, а в купе равнодушно шелестели страницы. Даже без чтения эмоций было понятно, что мой провожатый раздражен и общаться не настроен. И что, так все дни по пути в Москву? Путь вообще-то неблизкий.

Поднявшись с места, я вышел за дверь — он даже не оторвался от своей книжки, будто меня и не было вовсе. К счастью, и без всякой магии имелся действенный способ поладить. Я взял у проводника два стакана с чаем и вернулся в купе, обстановка в котором, как оказалось, изменилась. Книга забыто лежала на койке, пока Лёня увлеченно рассматривал какие-то мелкие камни, сверкавшие на его ладони. Я переступил порог, и он мгновенно стиснул руку в кулак.

— Что у тебя там? — хмыкнул я. — Золото партии?

— Не твоего ума дело, — отрезал он, торопливо высыпая камни в маленький бархатный мешочек.

— Что за балласт ты вообще везешь? — я закрыл дверь.

— Балласт тут ты! — буркнул он, засовывая мешочек в карман. — Если бы не ты, на пару дней позже поехал!

— А я тебе, между прочим, чай принес, — я со звоном поставил горячий стакан перед ним.

Некоторое время Лёня напряженно переводил взгляд с чая на меня и, казалось, сам остывал вместе со стаканом.

— Спасибо, — гораздо спокойнее произнес он и после паузы добавил: — Голодный?

Я довольно кивнул. Способ, который действовал всегда, сработал и в этот раз. Люди становятся гораздо добрее, когда видят, что тебе на них не наплевать. В конце концов, книга чай не принесет. Выудив из-под койки чемодан, мой провожатый достал оттуда пирожки, вареные яйца и заметно очерствевшие сушки, которые явно возил с собой не одну неделю.

— Угощайся, — он поставил все это на стол.

Кто бы мог подумать, что еда становится настолько вкуснее, если жевать под стук колес. Когда мы закончили, Лёня аккуратно убрал остатки обратно и, сняв очки, устало потер переносицу. Читать он пока явно не собирался.

— Ты сказал, — я возобновил разговор, — что делать иллюзии мало кто может.

Он молча кивнул.

— А насколько мало?

— За последние десять лет в академии было всего два таких студента, ты будешь третьим. Еще умеет директор и один преподаватель. Даже наркоммаг не менталист.

Менталист… Вот как, значит, это называется. Но сейчас больше заинтересовал другой факт.

— А наркоммаг это кто?

— Нарком магии, — пояснил Лёня, водружая очки обратно.

— А что такой есть? Не слышал про такого.

— Ну, конечно, ты не слышал, — как само собой разумеющееся констатировал он. — Но те, кому положено, те знают. Между прочим, он часто в академию заезжает. У нас даже его дочь учится.

— Симпатичная?

Леня от вопроса даже выпал.

— Тебе зачем?

Если симпатичная, соблазню и женюсь — а потом и сам стану наркомом.

— Может, женюсь, — ответил я.

Если, конечно, симпатичная. И добрая. И желательно умная.

— Во-первых, — проворчал Лёня, — тебе только семнадцать, а, во-вторых, что ты несешь?

— Просто практично смотрю на вещи, — отозвался я.

Когда ты в целом мире один, только это и остается.

— Ну если практично смотришь, — в голосе собеседника мелькнула ирония, — то имей в виду, что ни жениться на его дочери, ни уж тем более стать наркоммагом ты не сможешь. Это могут только члены трудовых магических династий.

— Каких еще династий? — не понял я.

Не спеша с ответом, Лёня поднялся с койки и приоткрыл дверь купе, словно проверяя, не слушает ли кто. Убедившись, что до нашего разговора никому нет дела, он вернулся на место и заговорил, правда, гораздо тише:

— Бывшие дворянские рода, в которых есть магия. Титулы само собой после революции убрали, но им оставили имущество и дали много чего еще в обмен на сотрудничество с советской властью. Теперь они трудовые магические династии.

— А трудовые, — я не сдержал сарказм, — добавили, чтобы звучало более коммунистически?

— Зря смеешься, — отозвался Лёня. — Еще будешь мечтать стать масом одной из них.

— Чем?

— Не чем, а кем, — поправил он. — Магическим ассистентом. Мы их сокращенно называем масами. Ими становится не родовитые, но талантливые маги, которые могут быть полезны династии и готовы ей служить.

— Слуги, что ли?

— Магические ассистенты, — уже с легкой досадой поправил он. — Это, между прочим, очень почетно и серьезно. Им доверяют родовые тайны, дорогостоящие артефакты, управление боевыми силами династии. Они приносят клятву верности, нарушение которой может стоить им жизни.

— То есть это еще и на всю жизнь?

Лёня пожал плечами.

— Ну это же не игрушки.

— А стать наркомом магии ассистент может?

— Что ты прицепился к этому наркому? — проворчал он. — Нет, только член трудовой магической династии.

Ну тогда я не понимаю смысла становиться масом. Всю жизнь прислуживать? А что взамен? Родовые тайны, дорогостоящие артефакты, клятва верности… Иными словами, обяжут прислуживать еще больше.

— А как стать членом династии?

— Родиться в ней, — с ходу ответил мой собеседник, — или жениться на наследнице. Ослабевшие династии иногда такое позволяют не родовитым, но сильным магам. Однако это редко.

— Да у вас прямо феодальный строй, — усмехнулся я. — Как-то не по-коммунистически.

— Этой системе, — отмахнулся Лёня, — уже сотни лет. Хочешь новое, опирайся на старое. Власть это понимает.

Ясно, в таком случае вариант оставался один.

— А что вообще надо, чтобы основать свою династию?

— Династии не основываются, — мой провожатый поправил очки на носу, — они существуют.

— Все, что существует, — философски заметил я, — когда-то с чего-то начиналось.

— Ты вообще знаешь, — Лёня снова начал ворчать, — значение слова “династия”? Их не основывают. Это древние рода.

Договорив, он опять взялся за книжку, словно его запас общительности исчерпался. Страницы зашелестели в такт стуку колес. И вот так несколько дней? Да я ж от скуки помру.

— Может, и мне дашь чего почитать?

Окинув меня задумчивым взглядом, будто решая, что меня может увлечь, он немного покопался в чемодане и, выудив оттуда книгу, протянул мне.

— Не начальный уровень, но другого нет.

Забрав, я с любопытством уставился на название на обложке — “Стратегии магического боя”.

— А что, магией можно драться?

— Особо отбитые, — отозвался Лёня, убирая чемодан обратно под койку, — только этим и занимаются.

— И ты тоже боец?

Вместо ответа он опять подхватил свой учебник.

— Если хочешь, — предложил я, — можем и на руках силами помериться. Вообще-то я тоже спортсмен, — я показал на свой значок “ГТО”.

Усмехнувшись, Лёня развернул переплет.

— Предпочитаю чтение.

Ну все понятно. Как говорил один мастер на заводе, есть теоретики, а есть практики. Теоретики сидят в теплых кабинетах и чертят карандашом по бумаге, а практики коптятся около домны и в общем-то рискуют жизнью. Передо мной, судя по всему, сидел теоретик — только от магического мира.

Книга давила на ладонь, словно приглашая себя открыть. С легким скрипом твердый переплет распахнулся, и мигом повеяло запахом типографской краски. Учебник был свежим, только напечатанным. На первой странице красовался ярко-синий штемпель “Библиотека Высшей академии магии СССР имени товарища Сталина”. Вопрос напрашивался сам.

— А товарищ Сталин тоже маг?

Лёня оторвался от книги и нервно покосился на дверь, проверяя, закрыто ли купе.

— Нет.

— А товарищ Ле…

— Нет, — мгновенно перебил он. — Магов у власти нет, кроме наркома магии. Таковы соглашения.

— Да ну, — не поверил я. — Обладать силой и не получить власть? Или ваши маги не настолько сильны?

Очки дернулись на его носу и поползли вверх.

— Магия — это оружие, которое нельзя применять для захвата власти, — отчеканил мой провожатый, возвращая очки обратно. — Даже декрет такой есть. Все трудовые магические династии это понимают, и все с этим согласны. Лучше бы тебе дать учебник по магзаконности, — со вздохом добавил он, — но у меня его с собой нет.

После этих слов он снова уткнулся в свою книгу, и от нечего делать я начал читать свою. Хотя читать в данном случае не совсем правильное слово — скорее расшифровывать. Внутри все было написано буквами, но этих букв я не понимал.

— А что такое МС?

— Магическая сила, — не отрываясь от своей книги, ответил Лёня.

— А БЭМ?

Он перелистнул страницу, будто не услышав.

— А БМБ? — не отставал я. — ДМБ? Боевая мощь?

— Попробуй, — отозвался он, — пролистывать все непонятное.

Да такими темпами можно сразу пролистать всю книжку.

— Надеюсь, — проворчал я, — в академии учат лучше…

Незнакомые аббревиатуры и непонятные термины сталкивались в голове, пока следом не поплыли и перед глазами. Отложив книгу, я уставился в окно. Там на скорости проносилась тайга — необозримая, огромная, чернеющая в наступающей темноте и, казалось, недоступная человеку. Однако я видел, как среди таких лесов возводятся заводы и дома — растут как грибы после дождя. Не каждому доведется такое увидеть. Надеюсь, и Москва не разочарует.

В глубокой ночи за окном безостановочно мелькали деревья. Поезд остановился на станции “Таежный-1”, а когда тронулся, я уже спал. Однако не крепко и не долго. Разбудил меня странный стук по двери — слишком звонкий, словно стучали не рукой.

— Открывайте! — раздался по ту сторону прокуренный мужской голос. — Иначе выбьем дверь, и вам будет хуже!

Над койкой напротив мгновенно загорелся свет. Резко сев, Лёня первым делом вытащил бархатный мешочек из кармана и спрятал глубоко под матрас. Стук повторился вновь, став громче.

— Живо открыли! — бросил уже другой, но не менее прокуренный голос.

— Может, сделаешь что-нибудь? — тихо спросил я. — Ну, магией…

— Нельзя, — отрезал Лёня. — И ты не смей!

Торопливо поднявшись, он натянул очки и открыл дверь. Наши гости довольно осклабились за порогом, а я мигом понял, чем стучали. Стучали наганом.

Их было двое. Оба как тот урка, с которым мне довелось пообщаться в Сталинском НКВД. Один, навалившись на косяк, поигрывал финкой, а второй стоял чуть поодаль с наганом, выразительно водя дулом по купе. На полу у их ног валялся пухлый холщовый мешок — видимо, уже прошлись по вагону. Однако из других купе не доносилось ни звука — похоже, всех припугнули.

— Лишние звуки, лишние движения, — хрипло предупредил тот, что с наганом, — и у вас в голове появится по лишней дырке.

Он коротко кивнул, и, оттеснив Лёню, его подельник шагнул в купе.

— Кубышки свои открывайте, — сплюнул он прямо на пол.

Лёня послушно положил чемодан на койку и открыл, будто быть ограбленным — самое обычное дело. Косясь на наган, я нехотя достал свои пожитки, где из ценного были разве что поношенные заводские штаны. Урка с ножом брезгливо осмотрел мое и, ничего не взяв, двинулся к вещам Лёни, среди которых уже стал копаться гораздо увлеченнее. Из магических странностей там были только книги — но книги его не интересовали.

Тот, что с наганом, остался в проходе, видимо, контролируя, чтобы никто не вышел из уже обчищенных купе.

— И сейчас нельзя? — спросил я, видя, как его дружок вытаскивает деньги из чемодана, которые дал на дорогу директор.

— Нельзя, — отрезал Лёня.

— Какое нельзя! — хохотнул урка. — Наша тайга, нам тут все можно!

— А ну заткнулись! — процедил другой, наводя наган то на Лёню, то на меня, словно прицеливаясь.

Деньги исчезли в засаленном кармане. Продолжая копаться среди вещей, вор достал какую-то баночку и, покрутив, небрежно отбросил на пол. Следом туда же полетел и завернутый в газету наш ужин с остатком пирожков. Как же это погано — сидеть и смотреть, как тебя грабят. Особенно, когда ты гораздо сильнее — а я чувствовал это. Урка, копавшийся в чемодане, то и дело нервно замирал, прислушиваясь к каждому звуку, каждому шороху, каждому стуку колес. Вокруг его тела подрагивали видимые только мне серые волны — верный признак страха. Он боялся, что его поймают, и храбрился, нарочито громко смеясь и ведя себя все развязнее. Однако волны от этого не исчезали, а становились еще шире, чуть ли не сами толкаясь в мои руки. Оставалось их только схватить.

Лёня перехватил мой взгляд, словно еще раз напоминая, что нельзя. Ну нет! Нельзя только студентам, а я еще не студент. Впившись глазами в нашего гостя, я мысленно обмотал эти серые волны вокруг его рук, как длинную веревку — от плеч до запястий, буквально сковывая его страхом. Всего миг — и он уже не перебирал вещи, а просто щупал их, еле передвигая пальцами.

— Давай быстрее! — с досадой бросил его подельник с наганом.

— Да не могу! — буркнул тот, пытаясь повести плечом. — Руки чего-то свело!

Пора было делать ответный ход.

— Да отдай ты им уже то, что у тебя под матрасом, — я повернулся к Лёне. — И пусть уйдут!

У него аж округлились глаза, став совсем огромными за стеклами очков.

— Что там? Золото? — с жадностью спросил наш гость с наганом. — Купюры?

— Просто камни, — пролепетал Лёня.

— Бриллианты?.. А ну отошел! — рявкнул он, наводя дуло на Лёню. — А ты проверь, что там! — бросил своему дружку.

Оставив чемодан, тот потянулся к матрасу — однако вместо того чтобы сдвинуть, стал медленно, по сантиметру его наглаживать, судорожно дергая пальцами. В другой ситуации это было бы даже смешно.

— Быстрее! — потребовал его подельник из прохода.

— Я же сказал, не могу… — пробормотал тот. — С руками чего-то…

— Кривые они у тебя! Вот чего!

Выругавшись, урка шагнул в купе и оттолкнул дружка к двери.

— На шухере стой!

Сам, одной рукой держа наган, другой он резко скинул чемодан на пол, задрал матрас и, схватив бархатный мешочек, дернул за тесемку. Тем временем его подельник развернулся к двери, и я развязал его руки. Не найдя им лучшего применения, он тут же схватился за финку. Видимые лишь мне волны уже не дрожали вокруг его тела, а густо оплетали его повсюду, становясь с каждым мгновением шире и темнее, чем чернота за окном — все больше усугубляя страх.

— Эй, — позвал я, — нож не обронил?

Урка нервно уставился на финку, которую сжимал — и не увидел. Вздрогнув, он испуганно вскинул на меня глаза. Взмахнув волнами его ужаса, которые сейчас были под моим контролем, я выхватил нож из его рук и забросил в свои, а затем, сделав резкий выпад вперед, всадил ему в живот — болезненно убивая его в его же иллюзиях. С воплями он грохнулся на пол купе. Кровь брызнула во все стороны, не запачкав ничего — потому что была такой же воображаемой, как и рана, за которую он схватился. Финка со звоном выпала из его рук, которых никогда и не покидала по-настоящему. Однако боль, которую он чувствовал, была как настоящая. Темно-серые волны — его эмоции, мои рабы — яростно, как плети, хлестали его по животу, заставляя корчиться и дергаться — вынуждая верить, что ранили его на самом деле. Этого было достаточно, чтобы он скулил и не поднимался.

Его подельник отбросил мешочек и молнией развернулся. Дуло нагана прицелилось мне прямо в лоб. Времени на чтение эмоций тут не было. Прыгнув вперед, я стремительно завел его руку вверх — за миг до того, как палец нажал на спусковой крючок. Оглушая, прогромыхал выстрел. Пуля ушла в обшивку купе.

Дернув его руку в сторону, я с силой ударил ею о край стола, пытаясь выбить оружие. Свободным кулаком урка яростно двинул меня по лицу. Боль прошила — такая острая, что подкосились колени. Глаз мигом заплыл. Однако, не отпуская, я продолжал колотить его рукой о стол и наконец выбил наган.

— Ах ты сука! — прорычал он.

Бешено вырвавшись, он засунул руку за пазуху и вытащил оттуда заточку. Ржавое, с капельками чьей-то крови лезвие повернулось ко мне, и в этом момент, пришедший в себя после выстрела, Лёня кинулся на него сзади и схватил за руку, не давая замахнуться. Что-то проскрежетав, урка резко завел локоть назад и саданул Лёне по челюсти. Вскрикнув, тот отлетел в угол, а рука с заточкой стремительно полетела на меня. Я отпрыгнул, ударившись ногой о свою койку.

— Что, герой выискался, — процедил урка, перекидывая заточку в другую ладонь.

— Мочи его, Косой! — простонал его дружок на полу, все еще думая, что помирает.

Прищурившись, тот сделал яростный выпад вперед, от которого я едва увернулся. Не сводя с меня глаз, он порывисто наклонился к нагану. Другого момента, возможно, не будет. Рванув к нему, я с силой ударил коленом его в челюсть, лишь чудом избежав полетевшей в меня заточки. Его голова с грохотом ударилась об угол койки. Глаза закатились, и он обмяк. Только в это мгновение я сообразил, что вопли на полу затихли. Похоже, его дружок наконец понял, что еще не умирает. Оно всегда так работало: иллюзия обрывалась, стоило мне отвлечься.

— Замочу, тварь!..

Схватив финку, он с ревом бросился на меня. Из-за лежащего тела под ногами увернуться было некуда. В тот же миг Лёня, резко пришедший в себя, кинулся наперерез и выставил руку прямо перед лезвием. Оно прошло в сторону, словно встретив невидимую стену. Лёнина ладонь полыхнула еле заметным синим сиянием, следом он сжал руку в кулак и ударил урку в грудь. Тот вылетел из купе, будто его лягнула лошадь, с грохотом врезался в стену вагона и отрубился. Струйка крови побежала из его рта — уже настоящей, а не воображаемой.

Тишина была недолгой — тут же по вагону разнесся скрежет дверей. На выстрел и звуки драки сбежались обитатели других купе, решившиеся их покинуть, едва увидели тело грабителя в коридоре. Вбежав к нам, несколько мужиков выволокли следом его подельника и связали обоих, пока другие развязывали мычавшего в тамбуре проводника.

Наклонившись, Лёня поднял с пола бархатный мешочек и бережно спрятал к себе в карман. Я же вытащил из засаленного кармана деньги, которые у нас чуть не украли. Другие пассажиры тем временем разбирали мешок, довольно вытаскивая свои вещи.

— Это вы их обезвредили? — к нам в купе зашел мужчина лет тридцати, надевая на руку часы. — Молодцы! Комсомольцы! — он ткнулся глазами в мои значки. — Вот такая молодежь нужна Советам! Вот про кого книги надо писать!

— А вы что писатель? — спросил я, чувствуя, как пол-лица стянуло.

— А то!

Он бодро пожал руку сначала мне, а потом Лёне, который выглядел так, будто по его половине лица проехался поезд.

— Юрий Казарновский, — представился мужчина. — Член Союза писателей. В Москву едете?

Я кивнул.

— Учиться? — спросил он.

— Работать, — опередил меня Лёня, то ли нахмурившийся, то ли поморщившийся от боли.

— Ну будете там, заглядывайте, — улыбнулся писатель. — Отблагодарю… Отцовские, — добавил он, показывая на часы. — Думал, уж их больше и не увижу…

Попрощавшись с нами, он ушел. Лёня плотно притворил дверь купе.

— А с чего это мы едем работать? — уточнил я, приземляясь на свою койку.

— А что, ты хотел рассказать ему про академию магии? — проворчал он.

Вскоре поезд стал снижать ход, и уже через пару минут мы остановились на станции “Таежный-2”. С улицы донеслись топот ног и бодрые голоса. В окне я увидел, как мужики торжественно вынесли из вагона двух связанных грабителей и передали их в руки подоспевших сотрудников милиции. Внезапно среди взбудораженной толпы мелькнула фигура в черном кожаном плаще, похожая на огромную тень. Следом сразу несколько рук взлетели вверх, показывая в сторону нашего окна, и я отпрянул. Тень скользнула в вагон, явно направляясь к нам.

— Запомни, — сказал Лёня, торопливо собирая вещи по всему купе и запихивая обратно в чемодан, — про магию никому ни слова…

Глава 3. Левитант

На станции “Таежный-2” поезд задержался надолго — из-за нас. Точнее, из-за допроса, который учинил нам зашедший в купе гость в черном кожаном плаще — по выправке и выражению лица брат-близнец того, с кем я еще днем общался в Сталинске. Заняв одну из коек, чекист долго и обстоятельно нас расспрашивал, словно ему в нашей истории что-то не нравилось.

— Ловкие вы ребята, двух бывалых зеков положили, — протянул он, постукивая пальцем по столу, который только чудом пережил потасовку. — Значит, вы из экспедиции…

— Да, геологоразведочной, — отозвался Лёня, сидящий рядом со мной на койке напротив.

— Документы есть?

Достав из кармана, Лёня протянул ему бумажку, которую тот некоторое время дотошно рассматривал, будто вдумываясь в каждое слово.

— Значит, у реки Подкаменная Тунгуска… — чекист медленно поднял глаза. — А здесь что делаете?

— Еду обратно в Москву, образцы везу, — ответил мой провожатый.

— Образцы чего?

Вместо ответа Лёня вытащил из кармана бархатный мешочек и аккуратно высыпал на ладонь несколько камешков. Мутно-прозрачные, чуть сверкающие в свете станционных огней, они походили на вытесанные кусочки льда. Прищурившись, чекист внимательно их осмотрел.

— И что это?

— Тунгусский петалит, — голосом ученого ответил Лёня. — Очень редкий. Для самолетов и аэростатов.

Чекист понимающе кивнул, хотя по его глазам я видел, что говорит это ему не больше, чем мне — то есть вообще ничего. Он молча вернул Лёне его документы и повернулся ко мне.

— Ну а ваши документы?

По правде сказать, ко мне не так часто обращались на “вы”, и все такие разы обычно означали, что у меня неприятности. Вот и сейчас вежливость была холодно-служебной, словно проводящей границу, по одну сторону которой стоял он, допрашивающий, а по другую находился я, то ли потерпевший, то ли в чем-то обвиняемый — он, похоже, еще и сам не решил. Вытянув из кармана, я протянул ему паспорт, который чекист тут же бегло пролистал.

— И зачем в Москву следуете?

— На учебу. Отправили с завода как ударника, — я выразительно показал на свой значок.

Его цепкие серые глаза неспешно прошлись по моей груди, изучая висящие там значки.

— И на кого учеба?

Лёня рядом напрягся, будто ожидая от меня какой-то сумасбродной выходки.

— На инженера, — ответил я.

— Хорошо. — возвращая мне паспорт, протянул чекист, — инженеры стране нужны… И геологи-разведыватель тоже…

В который раз его взгляд подозрительно проехался между мной и Лёней.

— Значит, два студента голыми руками смогли задержать двух бывалых рецидивистов, — нехотя подытожил он, так и не найдя, к чему придраться. — Что на это сказать?.. Удачи вам в Москве.

Больше не сказав ни слова, он поднялся с места и вышел из купе. Дверь со скрежетом закрылась, словно выдохнув вместе с нами. Убрав камни в мешочек, Лёня бережно затянул его и отложил на стол, а я пересел на свою койку и приложился виском к окну, снимая боль. Разбитое лицо ныло нещадно — так сильно, что его хотелось соскрести. Морщась от сходных ощущений, мой провожатый взялся за чемодан, куда спешно, перед приходом чекиста, покидал все разворошенные вещи, и начал там копаться.

— А это же был удар с магией, да? — заговорил я, когда поезд снова тронулся, оставляя “Таежный-2” позади. — Ну, когда ты его из купе одним кулаком…

Лёня коротко кивнул, не отрываясь от чемодана.

— А меня такому тоже научат?

Он снова кивнул. У меня аж дух захватило от открывающихся возможностей.

— А как ты это с ножом сделал? — спросил я, вспоминая, как лезвие проскользнуло мимо его ладони. — Покажешь еще раз?..

— Нельзя использовать магию за пределами академии, — хмуро отрезал он, доставая небольшую стеклянную баночку из чемодана. — А на тебя я жалобу напишу!

Я поморщился, и боль накрыла новой вспышкой.

— Прежде чем писать, — заметил я, — не забудь выбросить свои камни в окно. Без магии ты бы их не сохранил. И потом, ты тоже ее использовал!

— Это была самооборона, — проворчал он, открывая баночку.

— Ну то есть не так уж и нельзя, — проворчал я в ответ.

Сняв очки, он зачерпнул из баночки немного мази и стал осторожно растирать по своему опухшему лицу. Отвернувшись, я уставился в окно, за которым опять мелькала бесконечная череда деревьев. Собственное подбитое лицо отразилось в темноте стекла. Заплывший глаз напоминал узкую щелочку, а синяк наверняка будет на всю щеку. Самое то, чтобы начинать учебу на новом месте.

— Держи, — Лёня вдруг протянул свою баночку мне. — Помажешь, и легче станет.

И правда, стоило прохладной густой, как сметана, мази коснуться кожи, и боль начала стремительно проходить. Даже глаз словно слегка распахнулся.

— А к Москве и следа не останется, — обнадежил Лёня, потирая свое опухшее лицо, чья краснота, как я сейчас заметил, стала понемногу сходить, будто бесследно стаивала.

— Это тоже магия? — я крутанул на вид обычную баночку в руке. — И такому можно научиться?

— Только самым основам. А дальше придется выбирать: или артефакторика, или целительство, или боевая магия. Слишком разная работа с энергией, — пояснил он, вновь надевая очки, — можно и перегореть, если пытаться совмещать. Разумеется, бывают и исключения среди магов с особенно сильным даром. Но ты можешь не переживать, — добавил он, — с твоей специализацией все понятно.

— Это потому что я такой гений в менталистике? — спросил я, вспомнив целый раздел в конце учебника, который он мне дал.

— Нет, — впервые за все время хмыкнул мой провожатый, — потому что ты полный ноль во всем остальном.

— Ну это не надолго, — я вернул чудо-мазь ему.

Закрыв крышкой, Лёня бережно спрятал баночку обратно в чемодан, а затем вновь повернулся ко мне, глядя уже серьезно.

— Ты еще ничего не умеешь, зачем драться полез?

— А чего такого? — отозвался я, вытягиваясь на койке. — Драться легко с тем, кто тебя боится. Страх — это эмоция, им можно связать человека по рукам и ногам. Можно даже буквально.

— А если противник тебя не боится?

— Тогда я внушу ему, что у меня не две руки, а шесть, и он испугается. Ты бы испугался?.. А вообще такого еще ни разу не было, чтобы меня не боялись.

— Подожди, — пообещал Лёня, — вот доедем до академии, и там посмотрим.

— Хватит нагнетать, — я закинул руки за голову. — Я уже понял, что ты пессимист.

— Оптимисты умирают раньше, — проворчал он. — Вот что тебе бы стоило понять…

Он подхватил со стола бархатный мешочек, собираясь убрать в чемодан. Но, помедлив, положил его обратно на стол.

— Спасибо, что помог их сохранить.

— Всегда пожалуйста, — ухмыльнулся я. — Высоко же ты ценишь свой петалит…

— Это не петалит, — после паузы произнес Лёня. — Хочешь посмотреть?

Не дожидаясь повторного приглашения, я с любопытством сел. Он аккуратно развязал тесемки и высыпал несколько камешков на стол. В тусклом свете купе они засверкали как горный хрусталь.

— И что это за стекляшки? — спросил я, с интересом их разглядывая.

— Стекляшки? — усмехнулся Лёня.

Повернувшись к чемодану, он вытащил оттуда несколько монет и карандаш и положил в центр стола рядом с двумя стаканами, из которых мы вечером пили чай. Затем он медленно распахнул ладонь над камнями — совсем близко, но не касаясь. Миг — и хрусталь залился сияющей синевой, словно туда поместили небо. Следом все, что было на столе, поднялось на десяток сантиметров вверх. Монеты, стаканы и карандаш будто зависли в воздухе.

— Эти стекляшки, как ты сказал, — довольно пояснил Лёня, — кусочек метеорита. С ними можно поднимать любые предметы…

Он слегка приподнял ладонь над камнями, и все предметы дружно поднялись вверх. Вниз опустилась только моя челюсть. Такую магию я не мог себе даже представить.

— При хорошем, грамотном использовании этой магии, — увлеченно продолжал мой собеседник, — можно поднять не только монеты и стаканы, а целый вагон. Да что там, целый поезд!.. Представляешь, какие это открывает возможности для науки, строительства, разработки месторождений…

Вещи неподвижно висели над столом, словно их привязали невидимой нитью к потолку.

— А покружить можешь?

— Только поднять, — со вздохом ответил Лёня. — У меня нет таких навыков.

Он плавно опустил ладонь, и все предметы мягко приземлились на стол. Стаканы едва слышно звякнули — даже тише, чем если бы их поставили мы. Синее свечение погасло, и камни снова напоминали кусочки льда.

— А мне можно попробовать? — спросил я.

Лёня кивнул, и я осторожно занес руку над камнями — точь-в-точь, как делал он. Миг — и ничего не случилось.

— Влей немного энергии, чтобы их активировать, — посоветовал Лёня.

— Чего сделать? — не понял я.

— Просто сконцентрируйся и представь, что ты отдаешь им свою энергию.

Очень слабо понимая, о чем он, я представил, как из моей руки само собой льется сияние, которым он остановил грабителя, и с напряжением растопырил ладонь. Прошло несколько мгновений, однако ни синевы в камнях, ни полета стаканов над столом не наблюдалось. Только пальцы заныли от усилий.

— Ничего, — Лёня неожиданно обнадежил, — еще получится. Научишься в академии. В этом на самом деле ничего сложного, просто нужно побольше опыта.

Он снова распахнул руку над камнями. Как и прежде, те стремительно окрасились синевой, и предметы плавно взлетели в воздух. Вытянув руку, я подхватил зависшую рядом монету. Она нервно забилась в моей ладони, словно тянулась обратно к остальным.

— Целый вагон, говоришь… — я выпустил ее обратно в воздух, где она тут же спокойно зависла. — А меня можно? Я еще ни разу не летал!

Воодушевленный, я уже приготовился подняться над койкой.

— Нельзя, — мигом вернул меня на место Лёня.

— Почему? — я покосился на застывший в воздухе карандаш.

— Нельзя использовать на живой материи. Вдруг тебя наизнанку вывернет. Эффекты еще не изучены.

— А если мышь поймать и попробовать?

— Нельзя, — отчеканил он.

Да уж. По-моему, “нельзя” было его любимым словом.

Он неторопливо отвел руку, и вещи снова опустились на стол. Видимо, решив, что на сегодня достаточно, Лёня аккуратно собрал погасшие камни.

— У меня тоже есть интересный камень. Талисман, — сказал я, следя, как он убирает их в бархатный мешочек. — Он мне однажды жизнь спас… Хочешь покажу? — я засунул руку в карман.

— Вот только не надо, — отмахнулся мой собеседник, — показывать мне свои булыжники. А большинство талисманов, — наставительно изрек он, — просто обманки, в которые люди слепо верят. С артефактами этого ничего общего не имеет.

Не став спорить, я вытащил руку из кармана и снова вытянулся на койке. Вслед за мешочком Лёня убрал в чемодан карандаш и монеты, а взамен опять вытащил оттуда книгу. Под шелест страниц и мерный стук колес я уснул.

— А та невидимая стена, ну которую ты перед ножом поставил, — допытывался я, беспорядочно листая “Стратегии магического боя”, - стихийный щит, да?

— Нет, — Лёня без особого энтузиазма оторвался от своей “Артефакторики”, - покров.

— А в чем разница?

— Дождись учебы, и тебе все объяснят, — уже привычно отмахнулся он и снова уткнулся в книгу.

Я с недовольством перелистнул страницу. Учебник, который он мне дал, явно предназначался не для начинающего уровня. Я усердно читал его весь следующий день, но, казалось, так ничего и не понял. В голове уже была полная мешанина из названий боевых техник и терминов, которые мне до сих пор ни о чем не говорили, а подробных описаний не имелось. Очевидно, учащиеся уже знали, что это, и повторно оно не разжевывалось.

— А сколько БЭМ было в том ударе? — спросил я, разобравшись хотя бы в единицах измерения. — Ну, когда ты его из купе вышвырнул.

— Около тридцати, — машинально ответил Лёня, не отрываясь от книги.

— А что такое БЭМ? — расшифровки в учебнике так и не нашлось.

— Дождись учебы, — привычно отозвался он.

— Да уже жду не дождусь! — проворчал я.

В которой раз пролистав учебник от корки до корки, я опять вернулся к самому зачитанному мной разделу “Ментальная магия”. К сожалению, тут тоже не обнаружилось ничего полезного. На три десятка страниц не было ни слова, как она работает, ни каких-то секретных техник или приемов — только две главы. Первая про способы защиты от менталиста во время магического боя, а вторая — про устранение менталиста, как бы намекая, что в магическом мире ребят вроде меня не особо любят.

Ближе к вечеру поезд въехал в Свердловск. Наказав мне сторожить вещи и никуда из купе не высовываться, Лёня торопливо ушел. Однако соскучиться я не успел. Совсем скоро за дверью раздались шаги — причем в удвоенном размере, и, когда она распахнулась, вернулся он уже не один. Едва доставая ему до плеча, рядом с ним стояла девушка. В глаза сразу бросились вьющиеся черные кудри и большие черные глаза. Собственно, взгляду больше и не на чем было зацепиться — впечатляющих форм здесь не наблюдалось. Девчонка была худенькой и невысокой, но в целом симпатичной. Я бы даже сказал очень симпатичной, если бы не выпуклый носик, размер которого ей был чуток великоват. Похоже, магия не всесильна.

— Роза Абель, — представил ее Лёня, галантно внося в купе ее чемодан. — А это Матвеев Саша. Может, даже будете в одной группе.

— Привет, — я махнул рукой, — будет здорово!

Взгляд с интересом скользнул по браслету на ее запястье — толстой красной нити, на которой болтались металлические шарики.

— Привет, — ответила она и остановилась у порога, осматриваясь, а потом повернулась к Лёне, с которым держалась весьма уверенно, как бы выдавая, что они давно знакомы. — А мне наверх лезть, да?

А девчонка-то не промах — своего точно не упустит. Только зашла и уже выясняет, как бы устроиться получше. Нравятся мне такие.

— Занимай мою, — я поднялся с места, — но взамен одна услуга.

Черные глаза мгновенно замерли на мне.

— Покажи какую-нибудь магию! — я забросил учебник на верхнюю койку над Лёниной.

— Ага, — проворчала она, бросая сумочку на мое уже бывшее место, — можно подумать, я умею что-то, чего не умеют все…

— Да я вообще ничего не умею, — отозвался я. — Ну, кроме иллюзий.

Роза развернулась так резко, что чуть не выбила из рук Лёни свой чемодан. У нее аж загорелись глаза.

— А покажи какую-нибудь иллюзию! Я никогда не видела менталистов!

Оранжевые волны буйно заплясали вокруг ее тела, колеблясь как ветви на сильном ветру, словно пытаясь разом качнуться во все стороны — заглянуть повсюду, узнать обо всем. Так обычно и проявляется любопытство. Вреда такой эмоцией не нанести, а вот удивить запросто.

— Никто никому ничего показывать не будет, — тут же влез Лёня, говоря самой занудной из всех своих интонаций. — Правила академии запрещают использовать студентам магию за пределами академии. Тебе я уже объяснял, — его глаза строго скользнули по мне, — а ты и так должна это знать! — добавил он и, будто припечатывая, поставил ее чемодан рядом с койкой.

Отчитав всех, Лёня плюхнулся на свое место. Не став пока забираться наверх, я сел рядом, а Роза положила свой чемодан на койку напротив и распахнула. Я невольно отметил, что книжек там было больше, чем вещей. Такое чувство, что она ехала не учиться, а учить.

Вскоре поезд тронулся, стремительно набирая скорость.

— А ты из трудовой магической династии, — спросил я, следя, как она копается в своих вещах, — или из ассистентов?

— Такое спрашивать неприлично, — одернул меня Лёня.

— Мои бабушка и дед были из масов, — Роза как ни в чем не бывало оторвалась от чемодана. — Но того рода больше нет. Расстреляли в восемнадцатом, — она слегка понизила голос, — как врагов народа… Мои едва успели сбежать… А родители теперь вольные маги.

Я повернулся к Лёне, надеясь на более подробное объяснение.

— Маги, не связанные магическими обязательствами ни с одной династией, — пояснил он. — Работают на советскую власть, в основном в промышленных отраслях или здравоохранении. Последнее реже.

— Мои родители и брат, — добавила Роза, — трудятся на “Уралмаше”.

— Учет таких магов, — вновь перехватил мое внимание Лёня, — ведет наркомат магии. Он же их распределяет по поставленным властью задачам.

Мой мозг, кипевший в последнее время вовсю, мигом вставил новые факты в уже сложившуюся картину.

— А вольный маг может стать наркомом магии?

— Хватит уже про него… — проворчал Лёня. — Я же говорил, только член трудовой магической династии.

— По-моему, несправедливо, — заметил я.

— И по-моему, — согласилась Роза.

— Это давний уклад, — отрезал Лёня. — Нечего в него лезть.

На некоторое время разговор заглох. Вернувшись к чемодану, Роза еще немного покопалась в нем и извлекла пухлый сверток в полотенце. Положив на стол, она заботливо его развернула, открывая лежащие внутри пышные многослойные булочки явно с какой-то начинкой внутри.

— Это шаники, — поймав мой взгляд, сказала она. — Мама в дорогу приготовила. Хотите?

Отказываться мы, естественно, не стали. Поднявшись, Лёня сходил за чаем — мы уже завели привычку ходить по очереди — и принес три горячих стакана. Без лишних предисловий втроем мы сгрудились за столом — Роза с одной стороны, а я и он с другой. Домашняя выпечка оказалась сочной и нереально вкусной, к тому же, в отличие от его пирожков, она была свежей.

Город уже остался позади, и в наступающей темноте за окном мелькали длинные поля, напоминая, насколько бескрайня родина.

— А экзамены сложные будут? — подув на кипяток, вдруг спросила Роза.

— Какие экзамены? — насторожился я

— Директор сказал, что ты сдавать не будешь, — прожевав, успокоил меня Лёня.

— Везет, — вздохнула она, крутя стакан в руке. — А я весь август готовилась…

— Не волнуйся, — теперь Лёня успокаивал ее, — все приглашенные в академию уже приняты.

— А смысл тогда в этих экзаменах, — я прислонился плечом к окну, — если уже приняты все?

— Чтобы отделить худших от лучших, — ответил он, подхватывая еще один шаник, — а способных от посредственных.

— Чтобы решить, кому быть грушами для битья, — проворчала Роза, — а кому нет…

И почему-то покосилась на синяк на его лице, который, хоть уже и не яркий, все еще был заметен. Мой же почти целиком сошел.

Лёня нахмурился.

— У нас в академии нет дедовщины.

— Да-да, — со скепсисом протянула она, — а синяки у брата были от усердной учебы…

Разговор снова заглох, и в купе повисла тишина, разбавляемая лишь методичным стуком колес и звяканьем чайной ложки о стенки стакана, когда Роза размешивала сахар. Когда все поели, она завернула оставшиеся шаники обратно в полотенце и убрала в чемодан. На столе остались только три стакана и ложки, посмотрев на которые Лёня вдруг спросил:

— Ты же магнетик, да?

Роза кивнула, а я напряг память. По-моему, такого термина в учебнике не было.

— Знаешь, — продолжил он, — что есть такой гипотетический артефакт, благодаря которому можно заставить летать все что угодно, а не только металл?

— Ну знаю, — отозвалась она. — Левитант. Вот только проблема: на земле их не существует.

— На земле, может быть, и нет, — с таинственным видом произнес Лёня, — но это не с земли…

Договорив, он достал уже намозоливший мне глаза бархатный мешочек и аккуратно высыпал несколько мутно-прозрачных камней на стол. Роза склонилась над ними, с интересом рассматривая.

— Можно? — она подняла глаза на Лёню.

Он кивнул. Ну да, конечно: магия вне академии запрещена, кроме той, которая интересна тебе. Вот так обычно и работают чужие “нельзя”.

Не спрашивая, что делать, Роза медленно занесла ладонь над камнями. Как и прежде, их хрустальная начинка мгновенно окрасилась синевой, а три стакана вместе с ложками легко взлетели в воздух. Только не зависли в нем, как у Лёни до этого, а плавно закружились над столом, словно по невидимым осям.

— Даже стекло и вода… — пробормотала она.

— Да, — отозвался он, увлеченно следя за движением. — Что еще можешь с этим сделать?

Вместо ответа ее распахнутая ладонь слегка качнулась над камнями, будто изображая волну. Тут же один из стаканов перевернулся, но остатки чая не выплеснулись на столешницу, а остались на месте как приклеенные, кружась вместе со стаканом и ложкой внутри. Мы с Лёней восхищенно выдохнули. Это оказалось в десятки раз круче, чем цирк, где я однажды бывал. Все фокусы там можно было объяснить — этим же чудесам не находилось разумного объяснения. Во всяком случае, в “Занимательной физике” Перельмана такого не было.

Ее ладонь снова качнулась, и весь чай, слившись в сверкающий шарик, выскочил наружу, кружась теперь рядом со стаканом. Рука опять мягко качнулась, и стакан перевернулся вновь, а шарик, плюхнувшись внутрь, как ни в чем не бывало растекся по стенкам. С еле различимым звоном три стакана с ложками опустились на стол. Да уж, если все это описать, получится “Занимательная магия”. Но я не теоретик, чтобы тратить на это время, я практик.

— Я тоже так хочу! — я потянулся к камням.

— Так у тебя не получится, — качнул головой Лёня.

Ну хоть как-нибудь! Если не пробовать, то результатов точно не будет.

— Сосредоточься, — подсказал он, когда я занес ладонь над камнями, — представь, как энергия бежит по твоим венам к кончикам пальцев и уходит в камни…

Я напрягся, мысленно представляя голубой сияющий поток внутри себя, который стрелой летит к моим пальцем, а потом с них срывается на камни. Однако ничего не выходило — камни по-прежнему напоминали мутный хрусталь, который даже и не думал светиться. Нахмурившись, я представил, как этот странный голубой поток собирается в одно огромное облако, выскакивает из моей ладони и с размаху шлепается об эти несчастные кусочки метеорита. Все предметы, как и прежде, неподвижно стояли на столе. Сосредоточившись, я вспомнил, как зимой сверкает на солнце снег, и представил, что моя рука так же засверкала синевой. Миг — и хрусталь под моей ладонью залился сочной синевой, почти ослепляюще яркой. Все три стакана, звякнув, взмыли над столом, но не закружились и не зависли в воздухе, а стремительно понеслись к потолку. Внезапно камни под моей рукой обуглись, будто их выжгло изнутри.

— Убирай руку! — вскрикнул Леня.

Я резко отдернул ладонь. Треснувшись об продырявленную пулей обшивку, стаканы рухнули вниз. Один ловко перехватила Роза, другой, чуть облившись уже остывшим чаем, Лёня, а третий со звоном треснулся о край столешницы и разлетелся на осколки. Следом раскололись на части и почерневшие камни, из которых пошел легкий дымок. Теперь они уже напоминали не хрусталь, а брошенный в топку уголь.

В следующее мгновение дверь со скрежетом разъехалась, и в купе сердито заглянул проводник.

— Вы тут что, хулиганите? — возмутился он, уставившись на осколки стакана на полу.

Лёня торопливо заверил его, что это была случайность и мы все уберем сами. Ворча что-то про безответственную молодежь, проводник ушел обратно к себе. А ведь если бы не мы, он бы провалялся связанным в тамбуре намного дольше.

— Все, — заявил Лёня, плотно притворив дверь, — никакой магии до самой академии!

Вернувшись за стол, некоторое время он задумчиво смотрел на обуглившиеся кусочки метеорита, а потом аккуратно завернул их в платок и убрал к остальным камням в бархатный мешочек. Я же озадаченно потер свою ладонь — ожога не было, но горела она так, будто я впечатал ее в раскаленный чайник.

Глава 4. Высшая академия магии СССР

Ночную тишину разбавлял только мерный стук колес, обволакивающий, словно убаюкивающий. Однако мне не спалось. Пытаясь устроиться поудобнее, я ворочался на верхней полке, то упираясь глазами в стену, то скользя ими по остальному купе. Снизу мирно сопел Леня. А вот Роза на противоположной нижней койке тоже не спала, задумчиво вращая красную нить браслета на запястье. Металлические шарики, болтающиеся на нем, загадочно поблескивали в свете огней полустанка, мимо которого как раз проносился наш вагон.

Выпустив браслет, она вдруг повернула голову, и наши взгляды встретились.

— Что такое магнетик? — тихо спросил я.

Роза покосилась на Лёню, будто проверяя, крепко ли он спит.

— Проще показать, — так же тихо отозвалась она.

Убедившись, что “товарищ нельзя” нам не помешает, она развязала красную нить на запястье, и шарики бодро соскользнули в ее ладонь. Роза слегка их подкинула, но вместо того чтобы плюхнуться обратно, они причудливо заплясали над ее рукой — то подпрыгивая чуть выше, то опускаясь ниже, безостановочно кружась в воздухе. Казалось, это были не металлические шарики, а маленькие сверкающие планеты, послушно двигающиеся вокруг своего солнца — ее ладони.

— Вот такой редкий дар, — пояснила она, как и я, следя за их танцем. — Редкий, но бесполезный… Магнетика. Малюсенький раздел в учебниках, и то только новых. Еще двадцать лет назад даже не признавали как отдельное направление…

Шарики продолжали озорно прыгать, словно приглашая в увлекательную игру.

— А можно я? — не выдержал я.

Вместо ответа Роза слегка махнула ладонью, будто указывая на меня. Отделившись от скачущей массы, один шарик полетел наискось вверх — точно к моей койке. Вытянув руку, я без усилий его поймал — он словно и летел прямо мне в ладонь. Холодный металл немного царапнул кожу. Я слегка подбросил шарик в воздух, как это делала его хозяйка. Он взлетел и тут же плюхнулся обратно, отказываясь подчиняться.

— Естественно, — улыбнулась Роза, — с металлом мало кто может работать.

— Ну не скажи, — возразил я, катая шарик по ладони, — я его, например, плавил.

— Как? — не поняла она.

— В домне.

Она невольно прыснула. На койке снизу заворочался Лёня, и Роза тут же затихла, сдерживая смех.

— А как у тебя? — ее черные глаза с любопытством замерли на мне. — Я читала про менталистику… Ты видишь чужие эмоции постоянно?

— Не постоянно, — ответил я. — Для этого надо всматриваться, стараться. Сильные увидеть легче, они будто пробиваются наружу сами. И управлять ими тоже легче. А со слабыми нужно чуть больше усилий…

— Долго учился?

— Само как-то вышло.

— И у меня так же, — она слегка качнула ладонью вниз, и все шарики послушно туда приземлились. — Просто однажды подняла ложку, и понеслось…

Сомневаясь, что ее дар такой бесполезный, как она говорит, я протянул ей шарик обратно.

— Можешь бросить, — сказала Роза.

Слегка подкинув, я отправил шарик ей, и он уверенно полетел к ее раскрытой ладони, словно приманенный туда невидимым магнитом. Однако едва металл коснулся кожи, как, едва не вскрикнув, Роза отдернула руку. Шарик тут же резко понесся вниз, как и предписывали законы физики. Она торопливо качнула ладонью, и, не задев пола, он плавно взлетел вверх и завис над ладонью, однако пока не касаясь ее.

— Как ты его нагрел? — пробормотала Роза.

— Он холодный был, — озадаченно отозвался я.

Нахмурившись, она отложила шарики на стол и, бесшумно поднявшись с койки, потянулась ко мне. Лба осторожно коснулась ее ладонь, показавшаяся ледяной.

— У тебя жар… — растерянно произнесла Роза.

— К утру пройдет, — отмахнулся я.

— Может, что-то… — начала она.

— Не, — я мотнул головой, — так часто бывает.

С сомнением посмотрев на меня, она молча вернулась на свою койку, собрала шарики на нить и ловко завязала ее вокруг запястья. В окне, как грузные тени, мелькали деревья, в черном небе одиноко висела надкушенная луна. Поворочавшись, я отвернулся к стене. Тело внезапно начал бить озноб. Стараясь согреться, я натянул тонкое одеяло повыше. Главное сейчас — поскорее уснуть, а утром все снова будет нормально. У меня и правда такое бывало часто: без кашля, больного горла и тяжелой головы — просто ночной жар, который бесследно проходил к утру.

Грохот колес бил по мозгам, мешая расслабиться и забыться. Холодно было так, что по коже бегала крупная дрожь. Подушка под затылком противно намокла. Пытаясь отвлечься, я сунул руку в карман, где лежал мой талисман, и достал его. Кривые сколы черного камня ярко блестели в темноте. Правда, технически это был не камень, а антрацит. Проще сказать, кусок угля.

Что бы там Лёня ни говорил, я верил, что это — мой талисман. Так обычно и думают о вещах, которые появляются в жизни внезапно, но в самый подходящий момент. Я не знаю, где его добыли, и не знаю имени того, кто мне его принес. Не помню даже, сколько мне было лет — пять, а может шесть. Помню лишь, что тогда ворочался в жутком бреду, по сравнению с которым этот жар совсем игрушечный. В моем детдоме под Томском уже даже думали, что меня не вылечат. А потом пришел незнакомый врач, не местный, и, осмотрев, склонился надо мной.

— Я умру? — спросил я тогда.

— Нет, — ответил он, — ты очень сильный, и все будет хорошо. Однажды у тебя будет свой дом, семья, много друзей. И ты добьешься всего, чего захочешь. Просто найди то, что сделает тебя великим…

Я до сих пор помнил каждое слово, сказанное им тогда, но его лицо вообще стерлось из памяти.

— А это тебе поможет, — добавил он и дал мне антрацит.

Сжимая его тогда, я уснул. К утру мне неожиданно стало лучше, а через несколько дней я и вовсе выздоровел. Этого врача я больше не видел, но он нарисовал мне словами такую иллюзию, что ее невозможно забыть — картинку счастливого будущего, единственным намеком на которое был мой талисман. Именно поэтому, едва получив паспорт, я поехал в Сталинск. Город создавался из ничего, буквально появлялся там, где еще вчера властвовала тайга. Дома и заводы строились, прокладывались улицы, прибывали поезда. Мне казалось, что все это только для меня…

Мысли незаметно вернулись от прошлого к настоящему — к стуку колес, который из раздражающего стал монотонно убаюкивающим. Крутя переливающийся в руке антрацит, я уснул. Мне всегда казалось, что он забирает жар, будто впитывает его в себя, чтобы сверкать еще ярче. А утром я открыл глаза абсолютно здоровым.

Остаток пути мы провели за разговорами, чаем и книгами. Леня изучал свою “Артефакторику”, Роза — ворох густо исписанных листков, которые подготовила для экзаменов, а я — “Стратегии магического боя”, наконец сумев кое-что расшифровать. Например, БМБ — это ближний магический бой, а ДМБ — соответственно, дальний. Первый напоминает рукопашную, но с магией, а второй — пальбу по противникам магией. Правда, без практических навыков эти сведения пока казались бесполезными. Я уже нетерпеливо отсчитывал каждую минуту до Москвы.

Наконец проводник сообщил, что поезд скоро прибывает на Ярославский вокзал. Лёня от книги даже не оторвался, а я прильнул к окну, за которым вперемежку мелькали дома и трубы заводов. Все строилось, двигалось, кипело — город казался необозримым и до безумия живым.

— Ты была в Москве? — спросил я у Розы.

— Ага, — отозвалась она от противоположного окна, провожая глазами все так же увлеченно, как и я, — с родителями, но очень давно… Ничего не помню…

Вокзал встретил сутолокой: гудением отходящих и прибывающих поездов, спешащими людьми, стукающимися чемоданами. Шагая вместе с потоком, я рассматривал роскошное убранство стен, словно вокруг был не вокзал, а старинный замок. Это сильно отличалось от скромного деревянного домика в Сталинске.

— Не отставай, — Лёня махнул рукой.

Неожиданно ловко обогнув толпу, он вывел нас на огромную площадь, которая напоминала гигантский муравейник. Я еще ни разу не видел такого количества людей и транспорта в одном месте. Со всех сторон раздавались голоса, крики, топот ног, цокот копыт, скрип колес, гудение машин. Снова потребовав не отставать, Лёня подвел нас к черному служебному автомобилю. Ну надо же, даже и не думал, что приеду в Москву так.

— Мы прямо как большие начальники, — хмыкнул я.

— Не привыкай, — он сел рядом с водителем. — Это только чтобы не растерять вас по пути в академию.

Открыв дверцы, мы с Розой плюхнулись на мягкое заднее сиденье и тут же прильнули к окнам — она по одну, я по другую сторону, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного. С легким ревом автомобиль тронулся с места и ловко влился в поток других машин и конок.

— А может, сначала город посмотрим, — предложил я, — а потом в академию? Я, например, на Красную площадь хочу…

— А я в метро, — подхватила Роза.

— Моя задача, — строго произнес Лёня, — довести вас до академии в целости и сохранности. Город посмотрите позже.

Ехали мы недолго — во всяком случае я не успел насмотреться. Город вскоре остался позади. Промчавшись вдоль путей мимо станции “Царицыно”, автомобиль свернул к высоким каменным стенам — этакой мини-версии Кремля. А может, и не мини — сам Кремль я еще не видел. У внушительных железных ворот стояли на карауле несколько солдат с оружием — местечко охранялась прямо-таки как объект государственной важности. Подъехав, машина остановилась, у нас проверили документы, и только потом ворота открылись, пуская на территорию. В глаза сразу бросились длинное серое здание казармы и вышагивающие по плацу солдаты.

— А зачем они здесь?

— Для нашей безопасности, — ответил Лёня. — Имейте в виду, — с серьезным видом добавил он, — покидать академию без разрешения нельзя.

Да с такой охраной ее по-тихому и не покинешь.

— То есть мы тут как бы заперты? — уточнил я.

— Нет, — возразил он. — В будни покидать можно только по разрешению от директора или преподавателей, а в выходные разрешается всем, кроме наказанных.

Оставив казарму и солдат позади, автомобиль въехал в огромный парк, среди кустов и деревьев которого время от времени мелькали изящные беседки и мраморные статуи. Я даже на всякий случай себя ущипнул — вдруг это все еще ночной жар. Вскоре среди зелени появилось роскошное длинное здание, очень похожее на дворец — с высокими окнами, резными колоннами и витыми башенками.

— А мы что здесь жить будем? — я сначала даже не поверил.

— Это главный корпус, — отозвался Лёня, — общежитие за ним.

Да уж, неплохое разнообразие после рабочих бараков… Проехав еще немного, машина остановилась на небольшой площадке, где стояли несколько других автомобилей, как бы говоря, что мы не единственные, кто прибыли сюда с комфортом. Забрав вещи, мы зашагали к внушительной лестнице здания, над входом в которое ярко сверкала надпись “Высшая академия магии СССР имени товарища Сталина”.

Сутолока у главного корпуса была точь-в-точь как на вокзале. Повсюду раздавались голоса, топот ног, скрип чемоданов. Парни и девушки сбивались в кучки, что-то воодушевленно обсуждая. Все скамейки вокруг были заняты — оккупировали даже ступени лестницы. Словно ища кого-то, Лёня напряженно всматривался в толпу, а затем вскинул руку и широко замахал. Я повернул голову, следя за его взглядом. Спустившись с парадной лестницы, к нам быстрым шагом направлялась стройная девушка в темно-зеленой облегающей гимнастерке — во всяком случае других сравнений у меня не нашлось — и такого же цвета юбке чуть выше колен, плотно перехваченной на талии кожаным ремнем.

— А это здесь форма такая, да? — спросил я.

Лёня кивнул.

— Красивая, — заметил я, рассматривая уже саму девушку.

Толстая русая коса была перекинута через плечо. Синие глаза приветливо искрились, коралловые губы улыбались. Несколько верхних пуговиц гимнастерки были расстегнуты, открывая ворот тонкой голубой блузки. Осмотреться ниже я не успел, поскольку синие глаза поймали мой взгляд, как бы намекая не изучать то, что не положено.

— Это Нина, — представил ее Лёня. — А это Саша и Роза.

— Знаю, — еще шире улыбнулась она. — Очень приятно. Сильно устали с дороги?

— Вообще нет, — ответил я за всех.

Синие глаза с любопытством пробежались по значкам на моей груди.

— Тогда пойдемте сначала за формой в хозотдел, — сказала Нина. — Потом заселим вас в общежитие, а потом пообедаем… Вещи можете пока оставить здесь.

Пристроив сумки и чемоданы у ближайшей скамейки, мы всей компанией последовали за ней. Однако не к парадному входу в академию, а дальше — к небольшой пристройке на углу. Хотя небольшой ее можно было назвать только относительно размеров главного здания.

— А ты тоже здесь учишься? — уточнил я очевидное, скользнув взглядом по ее темно-зеленой гимнастерке.

В таких же здесь была половина расхаживающих по территории — так что с легкостью можно сказать, кто учится не первый год, а кто только приехал.

— Да, — ответила Нина, — мы с Лёней в одной группе на третьем курсе.

— Надеюсь, — не удержался я, — вас нами не наказали.

Роза рядом фыркнула, а Нина звонко засмеялась.

— Не успел предупредить, — проворчал Лёня, — он не замолкает и несет обычно не пойми что.

Повернув голову, Нина стрельнула в меня глазами.

— А ты разве считаешь себя наказанием? Мне почему-то кажется, что нет…

— Смотрю, ты разбираешься в людях, — с улыбкой отозвался я.

— А экзамены сложные будут? — влезла Роза.

— Скажу по секрету, — Нина отвернулась к ней, — теоретическая часть одна и та же год от года. Напишет даже ребенок.

— А практика?

Нина что-то ответила, но я уже не вслушивался, пристально глядя на нее — внаглую пытаясь влезть в эмоции. Она была слишком позитивная, слишком добродушная и слишком привлекательная, чтобы не увлечься. Вот только часто все это оказывается лишь маской, за которой скрывается совсем другой человек — из тех, с кем лучше вообще не общаться. Поэтому чересчур милых людей я изучаю по привычке, чтобы сразу вычислить лжецов и лицемеров. Наконец глаза выцепили тонкие волны, вьющиеся вокруг ее тела, очень похожие на нежно-розовые лепестки. Все было искренним: и слова, и улыбки. Внезапно лепестки исчезли, словно не давая больше на себя смотреть.

— У нас тут так не принято, — спокойно сказала Нина, вновь повернув ко мне голову.

— Что? — Лёня мигом встрепенулся. — Что он опять сделал?

— Ничего, — ответила она и еле заметно подмигнула мне.

Наконец мы вошли в пристройку, где находился хозотдел, оказавшийся одной огромной захламленной комнатой со множеством стоящих рядами узких шкафов. Немолодая женщина, сидевшая за столом в углу, с ходу уточнила наши с Розой размеры, что-то отметила в толстой тетради, а потом, уйдя к шкафам, немного покопалась и принесла нам по аккуратно сложенной стопке одежды темно-зеленого цвета. Протягивая вещи мне, она с сомнением покосилась на мои руки — огрубевшую кожу, рубцы и мозоли, намекавшие, что я держал в них не карандаш.

— Тут нет никакой ошибки? — деловито уточнила она.

— Нет, — отрезал Лёня, — никакой ошибки.

Не задавая больше вопросов, она молча передала мне стопку одежды и снова ушла к шкафам. После ее второго захода я получил штаны и майку светло-синего цвета.

— Для практики магического боя, — пояснила Нина, — и обычного спорта.

— На территории академии, — тут же подхватил Лёня, вновь включив свой самый занудный тон, — ношение формы обязательно. С начала учебного года, — добавил он, когда на склад вошли пара ребят в обычной одежде.

Проследив, чтобы я и Роза расписались в получении вещей в толстой тетради, женщина занялась новыми студентами, а мы покинули пристройку и зашагали обратно к главному корпусу, у которого оставили сумки и чемоданы.

— Женское и мужское общежитие, — сказала Нина, — находятся в разных корпусах.

— Походы в гости правилами запрещены, — опять подхватил Лёня. — И покидать общежитие в ночное время тоже нельзя.

Мне уже хотелось попросить у него полный список всех этих “нельзя”. Что-то подсказывало, что перечень того, что можно, окажется намного короче.

— Григорий Николаевич! — вдруг позвала Нина.

Проходящий мимо мужчина лет сорока на вид медленно остановился. В сером пиджаке, серой жилетке и серых брюках, сам он серостью тем не менее не казался, а его взгляд был настолько цепким и жестким, что я бы не стал его добровольно окликать.

— Познакомитесь, — быстро начала Нина, показывая на меня и Розу. — Это Матвеев…

— Знакомство со студентами, — сухо перебил он, — в общем порядке.

Холодно скользнув по мне глазами, он отвернулся и направился дальше.

— По-моему, — заметил я, — я ему не понравился.

— Ковалевскому все не нравятся, — проворчал Лёня, ворча впервые на кого-то, кроме меня.

Нина слегка нахмурилась и тут же качнула головой, словно стряхивая недовольство.

— Просто завтра экзамены. Полно хлопот. А так, — она повернулась ко мне, — я уверена, ты ему понравишься.

Да мне было как-то без разницы. И вообще, если я людям не нравлюсь, это их проблемы, не мои.

У крыльца мы разошлись, договорившись встретиться в столовой. Девушки, что-то оживленно обсуждая, отправились в одну сторону, а мы с Лёней — в другую.

Мужское общежитие находилось за главным корпусом академии и представляло собой длинное трехэтажное здание, внешне очень похожее на музей. Войдя внутрь, Лёня оставил свой чемодан на первом этаже и повел меня вверх по лестнице, сообщив, что моя комната будет на последнем. Со всех сторон громко хлопали двери и раздавались голоса — студенты активно заселялись. Однако в целом людей здесь было намного меньше, чем на улице. Лестница так и вовсе стояла почти пустой.

— Да ну… — вдруг скептически протянул голос с пролета, к которому мы как раз поднимались.

— Говорю тебе, — отозвался второй, — это она на людях холодная, а наедине очень даже горячая…

Лёня рядом поморщился, будто его царапнули по уху. А у меня на миг создалось ощущение, что я свернул в заводскую курилку — даже в академии магии женщины оставались самой смакуемой темой. Из-за угла показался пролет, где у окна стояли два парня в местной темно-зеленой форме.

— Мне ее даже уговаривать не пришлось, — махнул загипсованной рукой один из них, белобрысый, как домашняя мышь.

— А я слышал, — недоверчиво протянул его приятель, — она тебе руку сломала…

Тень досады скользнула по лицу белобрысого, выдавая, что слухи не беспочвенны. Явно желая переключить тему, он повернул голову на наши шаги, бегло мазнул глазами по мне и с недобрым прищуром остановил их на Лёне.

— Эй, Демидов, — бросил он, — а это что и есть тот сибирский самородок?

Лёня нахмурился.

— Кто тебе сказал?

— А с чего ты решил, что я не узнаю? — парировал белобрысый.

Его взгляд пытливо пробежался по мне — сначала по лицу, потом по значкам на груди — и наконец замер на руках, в которых я нес свои вещи и полученную форму. Его брови слегка взлетели вверх, когда он увидел мою загрубевшую кожу и небольшой ожог на запястье, который я однажды получил на заводе. Следом губы белобрысого растянула ухмылка.

— Какие руки! — с сарказмом прокомментировал он. — Сразу видно потомственный маг в десятом поколении!

— Ну во всяком случае выглядят получше, чем твои, — я кивнул на его гипс.

Он слегка опешил, будто не ожидал, что я вообще умею говорить.

— Ты откуда такой вылез? Из деревни?

— Из Сталинска, — подчеркнуто гордо произнес я. — Между прочим, гордость страны. Город-сад!

— Пойдем, — Лёня дернул меня за локоть, явно спеша уйти поскорее.

Обогнув эту парочку, мы направились дальше вверх по ступеням.

— Приглашают непонятно кого… — проворчал мне в спину белобрысый.

Тут я был с ним полностью согласен.

— Это что за типчик? — я повернулся к Лёне.

— Глава дисциплинарного комитета, — без особого энтузиазма ответил он. — Кречетов Антон.

— Из магической династии, я так понимаю?

Лёня коротко кивнул. Пролет почти скрылся из виду, когда я вновь обернулся. Белобрысый что-то нашептывал приятелю, выразительно показывая гипсом в нашу сторону. Если руку ему и вправду сломала девчонка, неужели не боится, что парень может сломать и чего посущественнее? Отвернувшись, я задумчиво покосился на лицо своего провожатого. От огромных синяков, которые мы заработали в поезде, уже не осталось ничего, словно их и не было никогда.

— А если есть такая чудо-мазь, — спросил я, — неужели нет ничего магического для сломанных костей?

— Конечно, есть.

— Тогда почему у него гипс?

По Лёниным губам скользнула едва заметная усмешка.

— Оставили в назидание, чтобы помнил, как и за что получил травму. Такое практикуется как в академии, так и в династиях. Так что веди себя хорошо, — наставительно закончил он, как-то неожиданно переключив разговор на меня.

Говоря, мы поднялись на последний этаж и пошли вдоль коридора со множеством дверей по обе стороны. Почти за всеми слышалась возня — жильцы раскладывали вещи внутри и с шумом обустраивались. Некоторые двери стояли приоткрытыми, и, проходя мимо, я с любопытством заглядывал через порог. Интерьер везде был одинаковым: две узкие кровати у противоположных стен, окно между ними и вытянутый стол с двумя стульями, а также по небольшому шкафу для вещей. Словом, весьма скромно, но притом уютно.

— Что ты сказал?!..

— Глухой?!..

За приоткрытой дверью два парня что-то обсуждали на повышенных тонах, оба почти срываясь на крик. Казалось, они вот-вот подерутся. Нахмурившись, Леня провел меня мимо — к одной из самых последних комнат на этаже. Внутри пока что был пусто: ни чужого чемодана, ни будущего соседа. Занимая место, я сбросил свою ношу на одну из кроватей. На тонкой накидке, застилавшей ее, лежали несколько аккуратно сложенных полотенец.

— В общем… — заговорил Лёня.

Перебивая, по коридору пронесся бешеный вой сирены. Следом раздались топот ног и взбудораженные крики.

— Сиди здесь и ни во что не лезь! — бросил Лёня и торопливо выскочил из комнаты.

Сирена выла не переставая. Решив последовать совету наполовину, я вышел за порог. Повсюду хлопали двери, толпа шумно сбегалась к комнате, где раньше ссорились два парня. Вскоре в коридор выволокли и их самих, размахивающих кулаками, брыкающихся в сторону друг друга, явно только что подравшихся. Лёня начал что-то им сердито выговаривать. Однако ни слова было не разобрать — все перебивал этот дикий вой.

Неожиданно все расступились, и в коридоре появился мужчина в сером костюме, с которым меня пыталась познакомить Нина. Его взгляд холодно прошелся по виновникам инцидента, и оба заметно присмирели. Ковалевский что-то коротко бросил, и три других студента как под конвоем повели драчунов следом за ним. Вой тут же прекратился. Обсуждая произошедшее, толпа стала расходиться обратно по комнатам, а Лёня направился ко мне.

— Это что было-то? — спросил я.

— Драка, — мрачно ответил он.

— Не, гудение.

— А это… Это уловители. Стоят по всем коридорам учебных и жилых корпусов.

Махнув рукой, он показал на небольшие темные воронки под самым потолком, немного напоминающие громкоговорители. Пробежавшись глазами по коридору, я насчитал их с целый десяток.

— Фиксируют любой разовый выброс магии от двадцати БЭМ, — пояснил Лёня. — Выбросы меньше бывают и спонтанными, а такие только намеренными. В основном драки с применением магии.

Он вдруг строго посмотрел на меня, будто это я тут подрался.

— Имей в виду, — произнес он уже знакомым тоном, явно готовясь выдать очередное правило, — использовать магию в личных целях на территории академии нельзя.

— Ты же говорил, что нельзя только за ее пределами, — припомнил я.

— Магия не игрушка, — отрезал Лёня. — И для тех, кто этого не понимает, тут стоят уловители.

— То есть подраться без магии можно?

— Я бы на твоем месте, — проворчал он, — сосредоточился на учебе.

Тряхнув рукой, он взглянул на наручные часы.

— В общем, мне тоже надо разобрать вещи. На этаже есть ванная комната. Можешь пока помыться с дороги, а потом встретимся на выходе и пойдем в столовую.

— А еда тут тоже магическая?

Хмыкнув вместо ответа, Лёня направился к лестнице, а я — в свою новую комнату. Одна из темных воронок уловителей висела над моей дверью, прямо как подкова на удачу.

Глава 5. Высшая академия магии СССР, часть 2

Первым делом я принял душ, смывая всю грязь, накопившуюся за время дороги. Воронки уловителей темнели под потолком повсюду, не оставляя даже ванную комнату слепой зоной. Хотя, если подумать, зачем магия в ванной?.. Насухо вытеревшись, я вернулся к себе и наконец надел новую форму. Зеркала в комнате не было, но по ощущениям сидело все отлично: и строгая голубая рубашка с высоким воротником, и темно-зеленый пиджак из тонкого, но прочного сукна, выглядевший точь-в-точь как гимнастерка, и такие же брюки с плотным кожаным ремнем. Дополняя картину, я нацепил на грудь свои четыре значка и, достав из кармана старых брюк антрацит, заботливо переложил его в новые. На удачу.

Одевшись, я спустился вниз по лестнице и вышел на улицу. Здесь царило заметное оживление — казалось, студентов стало еще больше, во всяком случае болтали и топали они гораздо громче. Лёня вышел на крыльцо практически сразу за мной, тоже в темно-зеленой форме, в которой выглядел чуть старше и еще серьезнее — хотя куда уж еще. Его взгляд немного озадаченно пробежался по моей груди.

— Зачем значки?

— А это артефакты, — я поправил “ударника”, - для тех, у кого нет магии. И потом, это — мои достижения, и я ими горжусь. С чего мне от них отказываться?

— Непросто тебе здесь будет, — он спустился по крыльцу.

— Не, — я мотнул головой, — мне всегда просто. Непросто обычно бывает со мной.

— С этим и не поспоришь, — усмехнулся он.

Говоря, мы добрались до главного корпуса и, поднявшись по широкой парадной лестнице, вошли внутрь. На несколько секунд я замер, обалдевши осматриваясь. Место и правда напоминало царский дворец. Огромная мраморная лестница напротив дверей сверкала так, что слепило глаза. Стены просторного холла были украшены причудливой мозаикой из искусно сложенных маленьких камней, изображающей буйство стихий: с одной стороны — полыхало пламя, с другой — накатывали гигантские волны. А на потолке, куда я следом поднял глаза, разыгрался настоящий ураган. По углам, как и в общежитии, висели железные воронки уловителей.

Не давая толком все изучить, Лёня повел меня немного вбок — к широкому коридору, который обнаружился сразу за лестницей. Впереди показались приветливо распахнутые двери, откуда аппетитно тянуло выпечкой и чем-то жареным. Внутри гремели приборы и звякала посуда. Переступив порог, мы зашли в громадный зал с высокими окнами, мозаикой на стенах и множеством столов — с заводской столовой его было и не сравнить. Как и везде, под потолком маячили уловители.

— Их только в учебных помещениях нет, — пояснил Лёня, заметив мой взгляд.

Взяв поднос, он деловито направился к раздаче, и я последовал за ним, удивляясь разнообразию блюд. Тут предлагались сразу несколько видов первого и второго, а также разные компоты, выпечка, десерты и фрукты. Глаза аж разбегались, не в силах остановиться на чем-то одном.

— И что тут так каждый день?

— Нет, — ответил Лёня, забирая с раздачи тарелку горячего супа, — обычно лучше. Но учеба еще не началась.

С нагруженными подносами мы направились к довольно большому столу, в самом центре зала, за которым сидели рядом Нина и Роза, уже приступившие к обеду. Обе заметили нас, и сразу две пары глаз — синие и черные — с интересом ткнулись в меня.

— Тебя прям не узнать, — прокомментировала Роза, когда мы подошли поближе.

Ничего не сказав, Нина одобрительно меня осматривала. А это, к слову, очень приятно, когда красивая девушка так тебя осматривает — тут и зеркало никакое не нужно, чтобы чувствовать себя на все сто. Опередив Лёню, я поставил поднос напротив нее, так что ему досталось место напротив Розы, которая единственная из нас была не в форме, а в обычном синем платье.

— А ты чего не переоделась? — спросил я, устраиваясь за столом.

— Мне подошьют немного, — отозвалась она. — Великовата оказалась.

Подозреваю, что в груди, но тут я решил побыть тактичным и просто отправил ложку с супом в рот.

Обед проходил оживленно. Роза поочередно приставала то к Лёне, то к Нине, задавая вопросы про так волнующие ее экзамены. Радуясь, что мне не сдавать, я скользил глазами по залу, изучая студентов. Не считая только прибывших новичков, почти все обедали в одинаковой темно-зеленой форме. Правда, юбки у девушек ощутимо отличались длиной: от скромно открывающих колени до совсем коротких, уехавших выше середины бедра, словно говоря, что их хозяйки здесь не только ради учебы. На это же намекали и некоторые девичьи блузки, отнюдь не робко расстегнутые на пару верхних пуговиц — пуская глаза так далеко, как только позволяли приличия, чьи границы тут оказались очень размытыми. По крайней мере, по сравнению с тем, к чему я привык.

С девушками в Сталинске было туго. Проще сказать, там были не девушки, а ударницы производства. А максимум, на что можно соблазнить ударницу — это трудовой подвиг. Именно поэтому главным сексуальным интересом в Сталинске была домна — с ней все и развлекались круглосуточно. Здесь же наблюдалось куда большее разнообразие.

— А сколько тут всего студентов? — я вновь переключил внимание на свой стол.

— Около пяти сотен, — ответила Нина.

А вот ее синяя блузка была застегнута до самого верха, не позволяя глазам пошалить.

— Значит, примерно по сто на курс, — подсчитал я, вспомнив, что Лёня говорил про пять лет учебы.

— И около двадцати в каждой группе, — добавил он, отпив компота.

— А группы распределяют в зависимости от экзаменов… — проворчала Роза.

Тема уже намозолила ухо, так что я решил ее переключить.

— А где тут дочка вашего наркома?

— А зачем? — мгновенно отозвалась Нина.

— Жениться на ней собрался, — колко вклинился Лёня, чья словоохотливость заметно возрастала после еды.

— Сначала поздороваться, — невозмутимо поправил я.

— У него две дочери, — сказала Нина, — и младшая будет учиться вместе с тобой. Вот с ней и поздороваешься.

В этот миг чьи-то взгляды резанули по щеке. Два парня прошагали мимо нашего стола, дерзко пялясь на меня, но ближе не подошли.

Рядом звякнула посуда, будто требуя мое внимание обратно. Сдвинув поднос в сторону, Нина лукаво прищурилась.

— Покажешь что-нибудь из того, что умеешь?

— И мне! — тут же оживилась Роза.

Лёня сурово сдвинул брови.

— Использовать магию… — начал он.

— Ты же знаешь смысл этого ограничения, — перебила Нина. — Мы же не для драки. Да и ничего не заверещит.

— А почему не заверещит? — я покосился на темные воронки, одна из которых висела совсем близко.

— Если говорить коротко, — ответила Нина, — ментальная магия единственная, где используется не своя энергия, а чужая. Своя в этом случае тратится только на управление, и расход не больше десятка БЭМ. Ну может, около сотни для мощных массовых иллюзий. Ну а вот это все, — она показала на ближайший уловитель, — скорее для боевой магии, чтобы студенты друг друга не поубивали. Всякое бывает… Ну что, покажешь?

Я охотно кивнул. Тут же рядом скрипнул стул, и Лёня со строгим видом повернулся ко мне, явно готовясь выдать очередное правило.

— Только на будущее запомни, залазить в чужие эмоции без разрешения нельзя.

— На самом деле можно, — Нина еле заметно улыбнулась, — все равно почти никто не заметит.

— Ну вот чему ты его учишь? — проворчал он.

Хм, а факт-то оказался неожиданным. Я уж думал, что это все маги замечают. Во всяком случае она точно заметила.

— А почему?

— Потому что этому очень сложно научиться, — ответила Нина, — видеть чужое вмешательство. Для этого надо отлично владеть собой… А это умеют немногие.

Она договорила, и над нашим столом повисла тишина. Три пары глаз замерли на мне. Роза аж затаила дыхание, Нина смотрела на меня и улыбалась, и только Леня всем видом показывал, что не одобряет этих шалостей, но молчал. Пройдясь взглядом между ними, я легко уловил одну общую эмоцию. Оранжевые волны любопытства колебались вокруг каждого из них — даже Лёни. Мысленно перехватив, я сплел эти волны, как нити, в единую ткань, с которой можно делать что угодно. Иногда мне казалось, что она как волшебный мешок, из которого можно вытащить люблю вещь — достаточно лишь детально ее представить. И я представил три пышные красные розы, а следом они распустились в моих руках. Одну я протянул Нине, которая с интересом ее приняла, другую — ахнувшей Розе, а третью — положил рядом с подносом Лёни. Он тут же скептически взял цветок и начал исследовать.

— Запаха нет, — заявил он, понюхав.

— Но как настоящая… — пробормотала Роза, осматривая бутон со всех сторон.

Вертя стебель, Нина медленно провела пальцем по сочно-зеленым лепесткам и внезапно натолкнулась на шип.

— Ай! — вскрикнула она.

Кровь алыми каплями потекла на скатерть. Не понимая, как такое возможно — я же не передавал такой эмоции — я озадаченно схватил ее за пораненную руку. В то же мгновение все исчезло: и мои розы, и ее кровь.

— Так ты тоже… — догадался я.

— Только ты и я, — она снова улыбнулась, — из студентов больше никого… Отпустишь? — и показала глазами на перехваченную мной ладонь.

Я уже месяца три не держал девушку за руку. Ее кожа казалась совсем нежной, и отпускать так быстро не хотелось.

— Сначала я должен убедиться, — парировал я, — что ты не поранилась.

Роза еле слышно фыркнула “бабник!”. Вообще-то нет. К ней, например, я приставать не собирался.

— Иллюзии не ранят, — с улыбкой возразила Нина.

— Смотря какие, — заметил я и медленно отпустил ее руку.

Перебивая стук приборов вокруг, за спиной раздались шаги — быстрые, аж гремящие по полу, будто кто-то яростно топал прямо сюда. Без особой охоты я повернул голову как раз в тот момент, когда к столу подошел, если не сказать подлетел, белобрысый с гипсом, которого я видел в общежитие — какой-то там Антон. Только при нашей первой встрече он ухмылялся, а сейчас хмурился так, словно ему повредили не только руку, но и лицо, заставив брови съехаться вместе.

— Нина, — сухо начал он, — может, ты будешь так любезна и составишь компанию моему столу?

— Нет, благодарю, — неожиданно холодно ответила она, перестав улыбаться.

— А может, ты еще подумаешь? — с нажимом произнес он.

Нина медленно, словно нехотя повернула голову в его сторону.

— Рука не болит?

Поморщившись, он бросил косой взгляд в мою сторону, развернулся и молча ушел вглубь столовой. И что это вообще было?.. Внезапно, заглушая и его шаги, и звяканье тарелок, из коридора раздался бешеный вопль сирены.

— Уже третья за сегодня, — Лёня с досадой встал с места. — Поберегли бы силы для экзамена!

— Обедайте спокойно, — Нина торопливо поднялась следом, — еще увидимся.

Вместе они поспешили к выходу вместе с кучкой любопытных студентов, побросавших ради такого события обед. Однако большинство равнодушно осталось за столами, явно уже устав от подобных звуков.

— Хочешь посмотреть на чужую магию? — я повернулся к Розе.

— Хочешь сказать — на чужую драку?

В этот момент сирена затихла.

— Там уже не на что смотреть, — добавила Роза, чуть тревожно косясь в сторону. — А вот здесь не знаю…

Проследив за ее взглядом, я снова увидел двух парней, которые нагло рассматривали меня до этого. Пялясь и теперь, оба застыли неподалеку с грязной посудой и остатками еды. Вдруг один из них, недобро хмыкнув, подхватил столовый нож с подноса товарища.

— Эй, самородок, лови!..

Нож, крутясь, метко полетел прямо в меня. В следующий миг Роза резко вскинула руку, и, замерев, он сначала завис в воздухе, будто его держали невидимой ладонью, а потом плавно приземлился передо мной.

— Сам лови! — подхватив, я отправил его обратно.

Нож со стуком врезался в край подноса, словно возвращаясь домой. Тот дернулся, стоящий на нем стакан перевернулся и забрызгал форму парня недопитым компотом. Сладкие густые капли запачкали даже рукав его приятеля. Мне даже не нужно было магии, чтобы их проучить.

За спиной мгновенно послышались шаги, и к нашему столу подошел уже знакомый мужчина в сером костюме, который по всей видимости отвечал здесь за порядок. Два идиота с подносами невольно поежились. Однако его взгляд холодно замер на мне.

— Ну а теперь давайте познакомимся, — отчеканил Ковалевский. — Фамилия. Имя. Специализация.

— Матвеев Александр, — ответил я. — Менталист.

— Менталист, — протянул он с ледяным укором, — а кидаетесь ножами как отпетый уголовник.

— Они первые начали! — воскликнула Роза.

— А я им просто вернул, — подтвердил я.

Те двое потупились как смущенные школьницы, когда холодные глаза скользнули по ним.

— Григорий Николаевич, — забормотал один из ножеметателей, — это же просто шу…

— Все четверо, — сухо перебил Ковалевский, — по предупреждению. Будет три предупреждения, — его глаза почему-то сверлили именно меня, — и получите наказание.

Он развернулся и ушел — так же быстро, как и появился. Следом удалились и те двое, бросив по недоброму взгляду в нашу сторону.

— Ну вот, — пробормотала Роза, — только приехали, и уже началось…

Все-таки отличная она девчонка, вот только нервничает много.

— А сколько ножей, — я решил переключить тему, — ты можешь поднять за раз?

Не спеша с ответом, она покосилась мне за спину, видимо, проверяя, покинул ли столовую Ковалевский. Затем ее ладонь сделала плавное волнообразное движение, и в воздух — на пару сантиметров над скатертью — поднялись все вилки, ножи и ложки, лежавшие на нашем столе.

— А если я еще принесу? — с интересом спросил я.

— Запищит, — Роза кивнула на уловитель на стене.

Приборы плавно опустились обратно и аккуратно разложились по подносам, даже не звякнув. В столовой тем временем заметно опустело — обед подходил к концу.

— Ну что, осмотримся? — предложил я, вставая с места.

— О, нет, — хмыкнула Роза, подхватывая поднос, — осматривайся один, везунчик… А мне к экзаменам готовиться надо!

После обеда Роза отправилась заниматься в компании своих книг и конспектов. Я же решил осмотреть академию и, обогнув сначала главный корпус, а потом мужское общежитие, направился вглубь громадного парка, раскинувшегося за ними. Посыпанные желтым песком тропинки уводили в разные стороны, как бы намекая, что тут легко затеряться. Среди зелени то и дело попадались мраморные статуи, скамейки и изящные беседки. В одной целовалась парочка, в другой смеялась большая компания. Повсюду стояли медного цвета фонари, на которые сверху, как гигантские глаза, были прицеплены темные воронки уловителей. От вездесущего наказания здесь, похоже, не спрятаться нигде.

Чуть поодаль обнаружились еще несколько небольших корпусов. Сразу за ними стояла внушительная, похожая на стадион круглая арена с песком на ней и ступенеобразными рядами скамеек для зрителей. Правда, осмотреть ее удалось только со стороны — вход внутрь был перекрыт.

Побродив еще немного, я обнаружил несколько спортивных площадок с турниками для занятий. Территория академии была необозримой огромной, и, казалось, за каждым поворотом ждет какой-то сюрприз. Например, большой пруд, напоминающий по форме восьмерку, с витым железным мостиком посередине.

В целом, местечко было идеальным и для учебы, и для отдыха, и для жизни. Напрягало тут лишь одно: странные фигуры, которые я замечал в разных местах — то около корпусов, то среди зелени. В черной форме, похожей на военную, явно старше студентов, они шныряли всюду по одному, ни с кем не заговаривая и не подходя, словно наблюдая со стороны. Их одновременно было видно и одновременно они терялись как тени.

За одним из зеленых поворотов вдруг раздались стук молотков, лязг пил и такой знакомый рабочий мат. Я с любопытством направился на звуки. На новом деревянном здании, орудуя инструментами и бодро перекрикиваясь, мужики возводили крышу — слаженно и дружно, как одна большая семья. Последний раз я в таком участвовал еще в детдоме. Почему бы не поучаствовать и сейчас? Все лучше, чем без дела слоняться. Да и на пару интересующих меня вопросов они точно смогут ответить.

— Помочь? — предложил я.

Самый ближний ко мне оторвался от работы.

— А ты можешь? — он скептически оглядел мою форму.

— А то, — отозвался я, — я рабочий человек.

— Ну помоги, — усмехнулся он, — если рабочий.

Скинув гимнастерку, чтобы ненароком не порвать, я закатал рукава рубашки и, взяв молоток, залез на крышу рядом с ним.

— И как вы тут оказались? — спросил я между ударами.

— Ну а кто строить-то будет? — со смешком отозвался самый молодой из работяг, парень лет двадцати на вид. — Ваши белоручки, что ли?

— Не обижают? — уточнил я.

— Обидишь нас, как же! — хохотнули мужики.

Среди зелени неподалеку, как тень, скользнула фигура в черном и тут же исчезла обратно. Перестав смеяться, мужики продолжили работу, пиля стропила и стуча молотками все усерднее.

— А это что за люди? — спросил я.

Молоток звонко ударил по гвоздю, будто пытаясь заглушить вопрос.

— Не здесь, — тихо сказал мужик по соседству, не поднимая глаз от будущей крыши. — Их боятся и ваши, и наши. Про них лучше вообще не говорить. Не здесь во всяком случае. Спроси у своих…

Похоже, я понял: на строительстве завода тоже присутствовали такие, которых боялись все. Тут, правда, они были другими, но и академия была необычной.

Еще некоторое время я помогал крепить стропила, попутно выяснив, что мужики жили тут же недалеко от казармы и числились сотрудниками местного хозотдела. Круглый год строили, красили, чинили. Работа была всегда: в академии регулярно что-то ломалось и что-то чинилось — первое, видимо, магией, а второе уже руками. В общем, мужики знали все и обо всем. А следом много чего узнал и я. Например, в казарме, которая находилась на въезде, жил целый взвод солдат — обычных солдат, не обладающих магией, которые круглосуточно охраняли академию. Выездов из нее, кстати, было три: главный, через который я сюда попал, и два служебных, один за ареной, а другой где-то в противоположном конце парка. И все три тоже тщательно охранялись. Ну прямо как тюрьма. Интересно, это так берегли студентов или же береглись от студентов?

— Эй, — вдруг раздался возмущенный крик с земли, — ты чего форму позоришь?..

Глава 6. Комитет Магической Безопасности

— Чего форму позоришь? — повторился вопрос с земли, будто мы тут на крыше были глухими.

Я озадаченно оторвался от работы и уставился вниз. У деревянной стены стоял парень моего возраста, в такой же форме, как и у меня. Но самой примечательной деталью его внешности был внушительный фингал на пол-лица, благодаря которому я и признал в нем одного из подравшихся сегодня в общаге. Видимо, не хватило.

— Чем позорю? — бросил я с крыши. — Трудом? Мы точно из одной страны?

Мужики рядом одобрительно заржали, а парень на земле нахмурился и тут же поморщился, видимо, от боли.

— Студенты не должны заниматься черной работой! Это задача прислуги!

Ну все с ним понятно. Лёня говорил, что про принадлежность к династиям спрашивать неприлично, однако тут можно было и не спрашивать.

— А ты ничего не напутал? — отложив молоток, я спустился с крыши. — Прислуги у нас нет.

— Ты кто такой умный-то вообще? — проворчал он, рассматривая меня.

— Ну а ты кто?

Парень слегка приосанился.

— Я — Голицын, — гордо выдал он, словно мне это должно было хоть о чем-то говорить.

— Ну и молодец, — сказал я.

— Да кто ты вообще такой? — произнес он уже сердито. — К какой династии принадлежишь? Назовись!

— Матвеевых, — усмехнулся я.

На пару мгновений он завис, что-то судорожно соображая.

— Каких? — отмерев, скривился он. — Да ты что вообще непонятно кто?!..

В следующий миг, просвистев в воздухе, с крыши упал молоток — прямо ему под ноги. Рухни он чуть вбок — мог бы попасть и по черепушке. Вздрогнув, Голицын поднял глаза.

— Шел бы ты, парень, куда подальше, — хрипло посоветовал работавший рядом со мной мужик. — Такому франтику здесь опасно…

— Мне опасно?..

Голицын стиснул зубы, а его ладонь стиснулась в кулак, который мгновенно залился уже знакомым синим свечением. Без труда я различил трепетавшие вокруг его тела волны — бурые как запекшаяся кровь, бьющие словно током. Именно так выглядит гнев. Крайне тупая эмоция, чтобы подходить ко мне. Люди в гневе сами себе не принадлежат, перехватить над ними контроль — дело секунды. И самое приятное — превращать этот гнев в страх. Мысленно я сжал все красные волны, заставляя их до бешеных искр тереться друг о друга, будто выгорая до унылой серости.

— Осторожнее, — я кивнул за его спину, — тень идет к нам…

Голицын резко обернулся. В ту же секунду человек в черной форме вынырнул из зелени и неспешно направился в нашу сторону.

— Имей в виду, — нервно отворачиваясь, процедил Голицын, — ты нажил врага!

Он стремительно зашагал прочь, подальше от черной фигуры, которую сейчас видел только он. Потому что эта тень существовала только в его глазах, как персональный солнечный зайчик. Как хорошо-то иметь врага с таким незамутненным разумом!

Рядом скрипнула лестница, и мужик, который уронил молоток, спустился ко мне.

— Ты тоже иди, — сказал он, пожимая своей мозолистой рукой мою. — Все-таки тебе здесь не место.

Подхватив гимнастерку, я отряхнул ее от попадавших сверху стружек.

— Но если что надо, — добавил он, — ты приходи.

— Мы своих в обиду не даем! — озорно бросил парень с крыши.

Попрощавшись, я свернул к главному корпусу и, пройдя тропинкой, которую не видел раньше, вдруг вышел к журчащему мраморному фонтанчику с читающей девушкой, почему-то чуть напоминающей Нину. Немного постояв у воды, я направился дальше, и вскоре тропинка вывел к беседке, где раньше целовалась парочка, а теперь в одиночестве сидела Роза и занималась куда менее приятным занятием в окружении сразу трех пухлых книг.

— Неужели еще осталось что-то, чего ты не прочитала? — я прислонился к холодной мраморной колонне.

Роза задумчиво подняла голову от страниц. Казалось, еще пару мгновений в ее глазах мелькали буквы.

— И как, осмотрелся?

Я кивнул.

— Понравилась тебе? — она махнула за мою спину куда-то туда, где журчал фонтанчик с лицом Нины.

— Кто?

— Ну кто? — хмыкнула она. — Академия!

— Вполне.

Роза чуть ехидно прищурилась.

— Просто для справки. У нее жених есть.

— У академии? — усмехнулся я.

— Все, не мешай мне готовиться, — она снова схватилась за одну из книг.

Страницы лихорадочно зашелестели, заряжая даже воздух беспокойством. Еще раз порадовавшись, что у меня экзаменов не будет, я оттолкнулся от колонны и зашагал к главному корпусу, планируя теперь осмотреть и его.

В просторном парадном холле было довольно пусто — от силы с десяток студентов, рассматривающих мозаики на стенах. Вероятно, новички, как и Роза, готовились к завтрашним экзаменам, а те, кто учились не первый год, все уже здесь видели. Не став задерживаться на первом этаже, я поднялся по широкой мраморной лестнице. Длинный коридор, расходящийся от нее в две стороны, представлял собой галерею дверей с номерами на каждой — видимо, это и есть учебные помещения. Однако все оказались закрыты.

Пройдясь до первого поворота, я уперся во внушительную доску почета с фотографиями и именами, прямо как у ударников производства. На самой крупной в центре был парень, внешне похожий на актера, с проницательным, но холодным взглядом. “Марк Островский” — сообщала подпись под карточкой. Вокруг густо висели снимки поменьше — парней и девушек вразнобой. Чуть дальше обнаружился тот белобрысый с гипсом — “Кречетов Антон” и припиской ниже “глава дисциплинарного комитета”. Почти сразу за ним я заметил и фотографию Лёни, под которой сообщалось, что Демидов Леонид — секретарь студенческого совета, а следом висела фотография председателя совета — “Нина Островская”.

— Осматриваешься? — раздался за спиной девичий голос.

Я обернулся. Улыбаясь точно так же, как и на своей фотографии, ко мне подошла Нина, держащая толстую стопку бумаг.

— А я и не знал, что у тебя тут такая важная должность, — я показал на ее снимок на доске.

— Скорее ответственная, — она чуть крепче перехватила выскальзывающие из рук листы. — Зато я всегда в курсе всего. Очень полезно.

И не поспоришь. А главное, что теперь и я знал, где найти человека, который в курсе всего. А это, к слову, самый важный навык на новом месте.

В глубине коридора раздавались чьи-то шаги, но вокруг не было никого — только я и Нина, в очередной раз перехватившая выскальзывающую стопку бумаг.

— Давай помогу, — предложил я.

— Благодарю.

Она охотно передала мне бумаги, похожие на записки счетовода с бесконечными рядами цифр и статьями расходов. В принципе, если здесь столько тратят на студентов, то устроился я неплохо.

— Куда это? — спросил я.

— В студсовет. Я покажу…

Вместе мы направились вдоль доски почета, провожающей нас десятками запечатленных на снимках глаз. Большая фотография Марка Островского, делящего с Ниной одну фамилию, сама собой наводила на вопрос.

— Брат? — я кивнул на него.

— Будешь смеяться, — с улыбкой ответила она, — дядя. Всего на год старше. Так иногда бывает. А бабушка на пару лет младше мачехи. У меня в семье вообще все перевернуто…

Чьи-то шаги звучали уже совсем близко. За поворотом стремительно мелькнул темный силуэт. Следом, чуть не врезавшись в нас, оттуда вырулил парень с огромной кипой бумаг, кивнул Нине и понесся по коридору дальше. Однако эта тень мне кое о чем напомнила.

— Люди в черной форме, — начал я, — которые тут бродят повсюду, кто они?

Не спеша с ответом, моя спутница огляделась по сторонам, будто проверяя, не прячется ли кто-нибудь в ближайшем углу.

— Они маги, — она чуть понизила голос, — из Комитета Магической Безопасности. Коротко КМБ. Или еще проще — каратели…

— И зачем они здесь?

— Если наркомат магии ведет учет магов и распределение между ними задач, то КМБ контролирует соблюдение ими порядка и законности. Правда, это лишь формально, — она заговорила еще тише. — Фактически же они занимаются слежкой, наказанием и устранением тех, кто выступает или готовится выступить против советской власти.

— А разве не все маги на стороне власти? — я невольно подстроился под ее громкость.

— Крепкие системы строятся на равновесии. Сила должна быть с двух сторон.

Наши шаги гулко отдавались в пустоте коридора, заглушая ее голос, который уже почти перешел на шепот.

— И откуда они? — спросил я. — Тоже из династий?

— Стать членом КМБ — это билет в один конец, — Нина покачала головой. — Туда идут те, кому больше некуда податься. Сбежавшие от клятвы ассистенты, изгнанные члены династий, неродовитые маги без шанса на лучшую жизнь. Становясь карателем, маг будто умирает для всего магического мира и живет, только пока служит власти. Они как цепные псы на страже порядка. Карателей презирают, их ненавидят. Но они неприкосновенны. Однако если государство их выкидывает, они не живут дольше недели…

Говоря, мы прошли мимо огромного окна. Ближе к вечеру во дворе по-прежнему было полно студентов, среди которых, как их собственные тени, мелькали фигуры в черном — неназойливые, почти незаметные, но вместе с тем напрягающие.

— В их присутствии, — Нина отвернулась от окна, — старайся не привлекать лишнего внимания. Тебе не нужно, чтобы они поставили тебя на свой учет.

— А они все время тут присутствуют?

— В каком-то смысле да, — уклончиво ответила она. — Но в таких больших количествах, к счастью, только во время экзаменов.

Некоторое время мы шли молча, пока я дополнял картину мира новыми деталями. Моя спутница задумчиво косилась на меня, явно собираясь что-то спросить, но раз за разом себя останавливая. Вскоре впереди показалась лестница, и мы направились по ступеням на верхний этаж.

— Можно, — Нина наконец заговорила, — я у тебя спрошу кое-что личное?

Я кивнул. Она слегка замялась, словно вопрос был очень не удобным. И я вдруг догадался, о чем он будет, еще до того, как она неловко продолжила:

— А ты что-то знаешь о своей семье?..

— Меня нашли в снегу, — я пожал плечами. — Ни имени, ни документов. Повезло еще, что не замерз. Зимы у нас в Сибири не ласковые…

— А когда это было?

— В январе восемнадцатого.

Нина чуть нахмурилась.

— Тогда многие маги уехали. Правда, в Европу, а не в Сибирь…

— Ты что думаешь, — я улыбнулся, — что я из магической семьи?

— Очень на то похоже, — серьезно ответила она.

Больше похоже, что меня бросили, когда поняли, что не смогут прокормить. Но она явно выросла в доме, где о таком даже не думают.

— А что не бывает магии просто так? — я решил не развивать тему. — Из ниоткуда? Когда-то же в ком-то она появилась из ниоткуда.

— Бывает иногда, — после паузы отозвалась Нина. — Но менталист… Это очень сильный дар. Слишком сильный, чтобы прийти в первом поколении…

Несколько мгновений синие глаза пытливо бегали по мне, готовя к новому вопросу.

— А как ты понял, что можешь что-то необычное?

— Случайно, — ответил я, — лет в шесть. В детдоме был мальчишка один, больше и выше меня, постоянно всех задирал. А однажды он отобрал мой талисман, и я накинулся на него. Он тогда разбил мне губу, я ему — нос. И в первые увидел эти дрожащие серые волны…

— Страх, — задумчиво произнесла Нина. — Он всегда серый…

— А потом, когда все зажило, он снова полез ко мне, и я сам тогда не понял как, но дернул за эти волны и поставил его на колени. С тех пор я видел их везде, и все стало намного проще. А у тебя как было?

— В шесть лет, — пробормотала она, — так рано… Мне около девяти было, когда я увидела эти волны впервые. Потом стала за них дергать, спутывать, завязывать. Практиковалась в основном на сестре и подругах. Пока мне не стали запрещать…

Разговаривая, мы незаметно дошли до самой последней двери на этаже, из-за которой раздавались оживленные голоса — не в пример остальной тишине коридоров. Кажется, я даже слышал Лёню.

— Вот и студсовет, — Нина снова улыбнулась.

Я молча протянул ей бумаги, жалея, что путь оказался настолько близким.

— Ну до завтра, — сказала она, прижимая листы к груди.

— А на ужине мы разве не увидимся?

— У меня еще очень много дел.

— Ответственная работа, — усмехнулся я и распахнул дверь, за которой она тут же скрылась.

Ужинали мы с Розой вдвоем. Хотя я не уверен, что на этом ужине она присутствовала — вопросов моих почти не слышала, на меня не смотрела, даже в собственную тарелку не смотрела, отдав все внимание пухлой книге, которую притащили в столовую с собой. Не отрываясь от нее ни секунду, Роза отправилась к себе в общагу, а я еще немного побродил по парку, осматриваясь. Только когда зажглись фонари, и каждый куст уже казался темной тенью, похожей на сотрудников КМБ, я направился в свою новую комнату.

Дверь внезапно оказалась закрытой изнутри. Я постучал, и по ту сторону мгновенно раздались шаги. Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге появился спортивного вида парень с короткой стрижкой темных волос и выразительным фингалом на лице. Он с любопытством уставился на меня, а я без труда признал в нем одного из двух подравшихся днем, которых под вой сирены выволокли в коридор. Другого я уже тоже встретил.

— Привет, сосед! — хмыкнул я и протянул ему руку. — Саша.

— Гена, — представился он, пожимая мою ладонь, и тоже хмыкнул: — Проходи, сосед!

— Отличный синяк, — не удержался я, переступая порог.

— Ты еще одного хмыря не видел, — с иронией заметил он, захлопывая дверь. — У него больше!

— Видел, — усмехнулся я. — Великолепная работа! Хоть за что?

— Ну ты ж его видел. Скажешь, не за что?

Он ухмыльнулся и тут же поморщился — с таким фингалом смеяться больно. По опыту знаю.

— Тут мази специальные есть, — заметил я. — За ночь пройдет. Даже знаю, где можно взять.

У Лёни после поезда еще полбанки осталось. Вряд ли он откажет. Хоть и временами занудный, человек он все-таки добрый. Свой.

— Нельзя, — со вздохом произнес Гена. — Ковалевский запретил лечиться магией. Чтоб драться неповадно было… — передразнил он голос мужчины в сером костюме, которого я видел сегодня слишком часто.

— А он тут вообще кто?

— Замдиректора. Преподает здесь что-то. Ну да и вообще, Ковалевский — это ж Ковалевский! — взмахнул рукой сосед. — С такими династиями не спорят…

Он отошел к своей кровати, заваленной книгами и вещами, будто сюда вверх дном перевернули чемодан. Аккуратно лежала только выданная ему местная форма.

— Ты откуда? — спросил я, усаживаясь на свою кровать.

— Из Москвы, — ответил Гена, небрежно распихивая вещи по шкафу.

— Из династии?

— Да ты что, — он отмахнулся. — У меня мамка в райкоме работает. Ни грамма магии!

— То есть у тебя магия ниоткуда?

— Ну почему, — со смешком отозвался он, — от папаши. Но лучше б была ниоткуда…

Как бы намекая, что теперь его очередь задавать вопросы, его взгляд с интересом прошелся по мне и на пару секунд застрял на моей груди, где висели четыре значка.

— А ты откуда?

— Из Сибири, — ответил я.

— Так ты что, тот самый? — его брови взлетели вверх. — Менталист…

Я уже, похоже, стал тут знаменитостью. Осталось придумать, как этим воспользоваться.

— А покажи чего-нибудь! — воскликнул Гена.

Оранжевые волны нетерпеливо заплясали вокруг его тела, аж скача по комнате, задевая все, до чего могли дотянуться. Поднявшись, я показал на пустой тетрадный листок, который валялся на его кровати.

— Можно?

Сосед заинтригованно кивнул. Я положил лист на стол и бережно разгладил. Гена с любопытством склонился рядом, и одна из его волн, самая нетерпеливая, моментально запрыгала по бумаге, как стремительно рисующий карандаш. Вскоре там появилось лицо — иллюзорное, однако реалистичное, будто фотокарточка. Не удержавшись, я добавил еще и фингал. Теперь Гена, как в зеркало, смотрел на пустой лист, где видел себя.

— Давай кого-нибудь покрасивее, — усмехнулся он.

— Например?

— На твой вкус.

Оранжевые волны его любопытства по-прежнему бодро колебались рядом, давая мне полную свободу. Не особо раздумывая, я мысленно сменил мужское лицо на женское — точную копию того, которое висело на доске почета. Во всяком случае Нина улыбалась так же.

Несколько секунд Гена недоверчиво смотрел на нее, а потом медленно поднял глаза на меня.

— Странный выбор…

— Почему? — не понял я. Если уж на мой вкус, то выбор был просто отличным.

— А ты ее знаешь?

— Ну да.

— И фамилию ее знаешь?

Я кивнул.

— Островская Нина.

— И что? — он прищурился. — Тебе это ни о чем не говорит? Островский Виктор Николаевич… — подсказал он.

Оставалось только развести руками. Гена вздохнул так, словно случай был безнадежным.

— А про наркоммага ты хоть знаешь? Так вот, она его дочь.

В голову мигом пришли все те глупости, которые я сегодня наговорил. Вот черт… Лёня — черт! Про женитьбу ведь шутка была. Вот и шути при людях без чувства юмора!

— Так что лучше присмотрись к кому-нибудь попроще, — посоветовал сосед.

Продолжать тему желания не было. Тетрадный листок на столе вновь опустел, бесследно стерев ее лицо.

— А ты чего можешь? — спросил я.

— Могу это сжечь, — он кивнул на бумагу.

— Серьезно?

Вместо ответа он пошире распахнул окно и, подхватив листок одной рукой, другую занес над ним. Миг — и с кончиков его пальцев сорвалось яркое пламя и побежало по бумаге, с треском пожирая ее. Когда остался лишь крошечный почерневший клочок, Гена выпустил его в открытое окно, и, подхваченный ветром, тот понесся в ночное небо.

— Обалденно! — выдохнул я, следя за улетающим обрывком.

— Да ничего особенно, — довольно отозвался Гена.

Еще некоторое время я провожал клочок глазами, пока он не растворился в уличной темноте окончательно. Наверное, в этот момент вокруг меня тоже плясали сочные оранжевые волны — но своих я никогда не видел.

— А меня можешь научить? — я повернулся к соседу.

— Чему? — не понял он.

— Огонь делать.

Несколько секунд он озадаченно смотрел на меня.

— А какая у тебя стихия?

— Иллюзии? — теперь не понял я.

— Нет, стихия, — ответил Гена и, видя, что я все еще не понимаю, пояснил: — Ну огонь, вода, воздух, земля… У некоторых бывает что-то совсем странное.

Невольно вспомнилась Роза с ее способностью притягивать металлы.

— Не знаю, — честно ответил я. — А как это можно понять?

— Ну, — он озадачился еще больше, — ты просто это чувствуешь вместе с энергией…

— Как?

— А тебя разве в детстве не научили? — он снова недоумевал.

— Я пару дней назад узнал, что я маг.

Явно пытаясь это осмыслить, Гена с задумчивым видом теребил подбородок.

— Вообще, воплощение энергии — это первое, чему учат, когда магия просыпается. Потом управление стихией. Ну и еще усиливать тело и ставить покровы…

— А ты можешь меня всему этому научить? — нетерпеливо спросил я.

Без особых раздумий он кивнул и быстро добавил:

— Только не тут. Тут эти пищалки. Давай завтра с утра на улице…

Глава 7. День экзаменов

Ранним утром до завтрака мы с Геной покинули общежитие и после короткой разминки побежали вглубь парка по одной из желтых песчаных тропинок. Роса яркими каплями переливалась на траве — однако хоть и рано, вокруг не было пусто. Время от времени на тропинках попадались другие бегающие студенты — в основном парни, реже девушки. На турниках бодро подтягивались на счет.

— Для мага спорт очень важен, — заметил Гена, пробегая мимо спортивной площадки. — Слабое тело, слабые атаки, слабая боевая мощность. Да и выносливость надо повышать… А то некоторые сидят целыми днями над учебниками, — он кивнул на скамейку, где парнишка в очках, чем-то похожий на Лёню, с сосредоточенным видом листал книгу, — а потом удивляются, что все знают, но ничего не могут…

Парень, казалось, уже утонул в страницах, не видя и не слыша ничего вокруг. В принципе, такую сосредоточенность можно понять — экзамены сегодня.

— Перед экзаменами не волнуешься? — спросил я.

— Да и так всех приняли, — немного беспечно отозвался сосед. — Теорию спишу у кого, а практику и сам сдам.

Еще немного мы побегали по желтым тропинкам. Куда ни сверни, повсюду стояли фонари с прицепленными на них темными воронками уловителей, которые словно следили за нами как огромные глаза.

— Они тут не везде… — вдруг многозначительно протянул Гена.

Он неожиданно свернул прямо в кусты и решительно зашагал вперед, раздвигая ветви руками. Пробравшись чуть вглубь, мы вышли на небольшую поляну с высокой травой, которую явно не топтали уже очень давно. Густые кроны деревьев раскинулись сверху, будто пряча это местечко в тени. Здесь не было ни песка, как на спортивных площадках, ни турников, ни уже надоевших глазу фонарей с уловителями.

— Вчера нашел, — Генка довольно прошагал в самый центр. — Тут можно как угодно практиковаться — и ничего не пикнет!

Он распахнул ладонь, и там мгновенно заплясало ярко-красное пламя, пылающее, искрящее, дрожащее на ветру, но не приносящее ему вреда. Я с любопытством потянулся к нему.

— Эй, — сосед резко отдернул руку, — огонь-то настоящий! Осторожно!

Он сжал ладонь, и пламя исчезло так же внезапно, как и появилось.

— А воду можешь? — с азартом спросил я.

— Ну, это не моя стихия, так что только так…

Его ладонь снова развернулась, и прямо из ее центра, как из фонтанчика, брызнула струя. Однако ни влаги, ни разлетающихся капель не было — эта струя оказалась лишь призрачным слепком настоящей воды. Можно сказать, это была иллюзия — но, в отличие от моих иллюзий, в эту бы никто не поверил.

— А маг воды мог бы устроить тут целый потоп, — сказал Генка.

Он снова сжал ладонь, и все опять исчезло.

— С чего мне начать? — с готовностью спросил я.

Руки уже буквально чесались от желания попробовать что-нибудь подобное.

— Просто чувствуешь свою энергию, — ответил он, — чувствуешь, как она течет внутри тебя… Потом представляешь, как она воплощается в стихию, и воплощаешь ее… Все просто.

Только звучало просто. Я развернул ладонь, усиленно представляя, как эта таинственная энергия, которую я не чувствовал, течет по моему телу, сбегается к распахнутой руке и воплощается в не менее загадочную мою стихию. Миг — и ничего. Еще миг — и снова ничего.

— Ничего сложного, — обнадежил Генка, — даже дети учатся. Только сначала трудно, потом будет получаться интуитивно. Главное — почувствуй энергию.

— Что-то пока не чувствую, — отозвался я, на всякий случай меняя ладонь.

— Я вот, например, раньше представлял, что у меня под кожей бегает огонь. Попробуй тоже с огнем, вдруг получится…

Некоторое время я пристально смотрел на свою раскрытую руку, ощущая биение сердца, представляя, как оно разносит кровь по телу и вместе с ней огонь — прямо к моей ладони. Который затем пробивается сквозь кожу яркими всполохами… Рука аж затекла от усердия — а результата по-прежнему не было.

— Наверное, у тебя не огонь, — задумчиво произнес Генка. — Да не напрягайся ты так, — он кивнул на мои растопыренные пальцы, — расслабь руку…

Следуя совету, я слегка расслабил руку и вновь сосредоточился. Сердце гулко стучало, под ногами колыхалась трава, над головой шелестели листья — звуки сливались, словно исчезая друг в друге. Сам собой вспомнился стук колес в поезде, когда у меня что-то получилось — искрящая синева, которая спалила Лёнин метеорит. Я представил, как эта синева бежит по моему телу, разносясь все дальше с каждым ударом сердца, достигает ладони и медленно просачивается сквозь нее. Следом синее свечение плавно растеклось по моей руке — не яркое, будто чуть притушенное.

— Получается! — воскликнул я. — Видишь?

Генка озадаченно посмотрел на меня.

— Что?

— Сияние!

С каждым мигом оно становилось чуть ярче, словно разливаясь по коже. Генка огляделся по сторонам, все еще не понимая.

— Где?

— Рука, — ответил я.

Он уставился на мою руку — прямо на сверкающую синеву, а потом, слегка хмурясь, поднял глаза на меня.

— Такое бывает, — пробормотал он, — галлюцинации от перенапряжения… Лучше хватит на сегодня, а то много поначалу нельзя.

Сияние тут же исчезло, будто оно и правда мне лишь привиделось, а в голову моментально ударил знакомый противный жар. Пытаясь от него избавиться, я потер виски.

— Ты только один лучше не практикуйся, — вдруг посоветовал Генка.

— Почему?

— А вдруг что случится. Стихия может и навредить…

— Что и такое бывает?

— А то, — он задрал майку.

Пояснение оказалось нагляднее некуда. Слева на его животе красовалось внушительное темное пятно — след давнего и довольно сильного ожога. Однако больше внимания привлекло не оно, а выбитый на коже витиеватый рисунок с другой стороны — что-то вроде пирамидки со странными символами внутри.

— Это что? — спросил я.

— Магическая татуировка, — ответил сосед, натягивая майку обратно. — Для усиления огня.

— А еще какие есть?

— Да их полно, — отозвался он. — Но до двадцати лет разрешено только одну.

Генка раскинул руки в стороны и сладко потянулся, словно официально завершая нашу зарядку.

— Все это, конечно, важно, — заговорщическим голосом продолжил он, — но меня сейчас больше интересует другой вопрос… Что тут по девчонкам?

— В наличии, — хмыкнул я. — А ты что, вчера только полянки осматривал?

— Ну дочек наркомов же на всех не хватит, — парировал он.

Обсуждая более приземленные темы, мы направились к общежитию, чтобы принять душ и успеть на завтрак.

В столовой людей оказалось заметно больше, чем вчера. Взяв на раздаче кашу, хлеб с маслом, сыр, сладкие пирожки и чай, я повел Генку за стол в самом центре зала, который уже начал считать своим. Сейчас там в одиночестве сидела Роза в форме академии, которая ей, к слову, очень шла. Вьющиеся черные кудри щедро разметались по зелени гимнастерки. Черные глаза, в которые вчера будто намертво впечатались буквы, сегодня с интересом скользили по залу, пока не замерли на мне и Генке. Я коротко представил их друг другу, и мы с ним сели напротив. Покончив с вежливостью, Роза уставилась на его синяк, расцветший сегодня как гигантская фиалка.

— И кто тебе это поставил? — полюбопытствовала она.

— Я поставил гораздо лучше, — хмыкнул Генка.

— Подтверждаю, — сказал я, слегка потирая голову, которая, казалось, еще горела после утренней тренировки с магией.

Мимо, гремя подносами, прошли вчерашние метальщики столового ножа, бросив мимолетный взгляд в мою сторону и — что мне не особенно понравилось — достаточно пристальный в сторону Розы. Однако к нашему столу они не подошли.

— Готов к экзаменам? — спросила она у Генки, свернув на свою любимую тему.

— А ты? — отозвался он.

— Весь август над книжками сидела.

— О, отлично! — заметил он, воодушевленно уплетая кашу. — Давай тогда вместе сядем…

Кажется, он нашел, у кого можно списать. В следующий миг за спиной прогрохотали шаги, не предвещая приятной встречи. Я обернулся, и взгляд сразу уперся в еще один сочный фиолетовый синяк, словно пол-лица небрежно раскрасили. Вчерашний типчик со стройки, гордо представившийся Голицыным, подвалил к нам.

— Ну да, конечно, — ядовито протянул он, переводя глаза между мной и Генкой, — отбросов тянет друг к другу!

— Вали отсюда, Стасик, — небрежно бросил сосед, — или за добавкой пришел?

Вместо того чтобы прислушаться к совету, тот вдруг резко повернулся ко мне.

— Ты, валенок сибирский, много о себе не думай! Да, иногда такое бывает, что в академию приглашают непонятно кого…

Голицын говорил, а я не вслушивался, рассматривая широкие волны вокруг него — фиолетовые, как синяк на его лице. Они отрывисто подергивались, будто собираясь сорваться с места и отхлестать меня. Такая эмоция обычно рождалась из злорадства, смешанного с тщеславием и разбавленного ложным чувством собственного превосходства. Гремучая смесь, которая ослепляет противника — пока он видит только, как хорош он, он не замечает, как опасен ты.

— … но не обольщайся, ты тут вообще никто, и тебя…

Я лениво мазнул глазами вверх, и, повинуясь, волны сплелись над его головой, готовясь обрушиться на него, как клубок отвратительных фиолетовых змей. Как он говорит, я слышал — теперь хотелось послушать, как он будет визжать.

— Какие-то проблемы, Голицын? — вдруг раздался за моей спиной знакомый девичий голос, правда, звучавший сейчас не дружелюбно, а холодно.

Волны тут же дернулись и втянулись в его тело обратно, торопливо прячась. Поднос со стуком приземлился напротив меня. Нина, чьего приближения я не услышал, сосредоточившись на чужой эмоции, подошла к столу. Следом за ней появился и Лёня.

— А ты уверена, — Голицын недоверчиво скользнул глазами по ней, — что это компания твоего уровня?

— А ты уверен, — все так же холодно спросила она, садясь рядом с Розой и напротив меня, — что стоит продолжать в таком же духе?

Демонстративно скривившись, он развернулся и отвалил.

— И правда, — Роза проводила его глазами и повернулась к Генке, — синяк, который поставил ты, гораздо лучше. Больше во всяком случае точно…

— Не думаю, — строго заметил Лёня, опускаясь на стул рядом со мной, — что этим стоит гордиться.

Пока он вдруг не начал новой лекции про правила академии, я представил вновь прибывшим Гену, который чуток растерялся в обществе Нины, будто к нам подсел сам нарком.

— Геннадий Скворцов, — официально представился он, пожимая Лёнину руку.

— Очень приятно, — улыбнулась на другой стороне стола Нина, заметно разряжая обстановку.

Разряжая ее еще больше, Роза начала у нее что-то спрашивать про сегодняшние экзамены. Не вслушиваясь в то, что меня не касается, я покосился на стол неподалеку, куда ушел Голицын и откуда, не переставая, теперь недобро пялился на нас.

— У тебя с ним вообще что? — тихо спросил я Генки.

— Да ничего особенного, — отозвался он, погружая ложку в кашу. — Просто папаша общий.

— Так вы братья?

— К счастью, только наполовину, — ответил он и отправил кашу в рот.

Я же к своей тарелке еще даже не прикоснулся — мне и без горячей еды было душно. Голова с каждой секундой пылала все сильнее, грудь пережимало словно тисками, и мне все труднее становилось дышать. Надеясь, что станет легче, я расстегнул воротник рубашки.

— Смотри… — неожиданно прошептал Генка, показывая глазами куда-то в сторону.

По залу столовой с подносом в руках, казалось, даже не шла, а плыла девушка, не заметить которую было сложно. Длинные белоснежные локоны игриво струились по плечам и груди. Она была не в форме, как большинство девчонок здесь, а в легком зеленом платье чуть выше колен, которое изящно подчеркивало ее точеную фигуру. Явно дополняя образ, на ее плече болталась зеленая сумочка, на ногах красовались зеленые туфельки, в ушах качались серьги с крупным зеленым камнем, а на голове была ловко завязана зеленая лента. Среди всей этой зелени девушка казалась лесной нимфой. Парни как завороженные оборачивались в ее сторону. Генка рядом аж замлел, и я слегка толкнул его под бок. Так пялиться на девушку неприлично, а еще бесполезно: если так на нее пялиться, то от нее точно ничего не получишь.

Неожиданно нимфа, провожаемая всей мужской частью столовой, подошла к нам и, бережно разгладив подол, села на пустой стул рядом с Ниной.

— Лара, познакомься, — сразу заговорила та. — Розу ты уже знаешь. А это Саша и Гена, — Нина представила нас. — А это моя подруга, Лариса Шереметьева.

— Для вас просто Лара… — блондинка очаровательно улыбнулась.

Гена рядом снова начал млеть.

— Ношение формы, — проворчал Лёня, с недовольством глядя на ее платье, — на территории академии обязательно. Сколько тебе повторять?

— Не бурчи! — отмахнулась Лара. — Занятия еще не начались…

Ее глаза пытливо прошлись по нам с Геной.

— И кто тут из вас менталист? Мне сказали, что он красавчик…

Слегка смутившись, Нина шлепнула ее ладонью, однако ее подруга лишь со смешком отмахнулась.

— Видимо, пока что не ты, — она кивнула на Генкин фингал, а затем с любопытством взглянула на меня. — И правда, красавчик. Непросто тебе здесь будет…

— Мне уже говорили, — заметил я.

— И насчет девушек уже предупреждали? — она чуть ехидно прищурилась.

— А что насчет них? — оживился Генка.

— А может, не стоит? — Нина выразительно посмотрела на подругу.

— Ну почему же, — насмешливо отозвалась та, — ребята должны быть в курсе. А кто их кроме нас просветит? Как вы уже могли заметить, — она неспешно обвела столовую рукой, показывая то на одну, то на другую не в меру короткую юбку, — далеко не все девушки приехали сюда для учебы. Многие ищут себе сильного мужа. Так что может начаться охота за вашими детьми.

— Какими детьми? — не понял я, потирая еще сильнее разгоревшийся лоб.

Роза напротив фыркнула, видимо, уловив мысль чуть раньше.

— Теми, — с улыбочкой пояснила Лара, — которые могут появиться, если потеряете бдительность. Так что если очень захочется, думайте с кем и зачем, — назидательно изрекла она.

Нина тем временем внимательно смотрела на меня, будто сопровождая глазами каждое движение моих пальцев по пылающему лбу.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Опять жар? — мигом сообразила Роза.

— Ерунда, — отмахнулся я, возвращая руку на стол.

Стул напротив глухо скрипнул. Слегка подавшись вперед, Нина перехватила мою ладонь и сжала. Ее пальцы казались ледяными.

— Да ты весь горишь… — пробормотала она.

— Ты ж здоровым был, — озадаченно протянул Генка.

— С магией игрался? — спросила Лара.

— Сколько повторять, — сразу же перешел на наставительный тон Лёня, — магия это не игрушка! Дождись начала учебы…

— Может, тебе поспать? — посоветовала Роза.

Голоса, казалось, врезались в голову и поджигали ее еще сильнее. Хмурясь, Нина выпустила мою руку и повернулась к подруге.

— С собой есть?

Та достала из сумочки крохотный стеклянный пузырек и, сорвав пробку, протянула мне.

— Выпей, и сразу станет легче.

Я с сомнением уставился на флакончик, похожий на баночку иностранных духов. Из горлышка пахло резко, словно бензином, и пить это совсем не хотелось.

— Экспериментальный образец! — гордо добавила Лара.

После этого пить расхотелось вообще.

— Мазь, которую мы использовали в поезде, — ее работа, — сказал рядом Лёня. — Так что не переживай, не отравишься.

Ну если так, то нет вопросов. Эффект той чудо-баночки я помнил до сих пор — если бы не она, сидел бы сейчас с таким же фингалом, как Генка, и тогда бы уж Нина точно не описала меня как красавчика. Забрав, я поднес флакон к губам и, стараясь не принюхиваться, выпил. Горло мигом стянуло, словно суша изнутри.

— Вообще такое часто бывает, — сказала Лара, забирая у меня уже пустую склянку, — когда магия еще не пробудилась.

— В детстве, — заметил Лёня.

— И как это бывает? — спросил я, запивая чаем эту противную сухость.

— Сильный жар, лихорадка, затрудненное дыхание, у некоторых головокружение и ломота в конечностях, — начала бодро перечислять она. — Иногда даже приступы как от эпилепсии… Не все переживают. Чем больше магии, тем сложнее проходит. Но, правда, еще не было случаев, когда она не пробуждалась до семнадцати лет.

— Самый поздний был в двенадцать, — задумчиво произнес Лёня. — Полвека назад во Франции. Парень пережил, но остался калекой.

От перспектив я аж выпал.

— Прекратите, — поймав мой взгляд, вмешалась Нина. — У Саши уже пробудилась. Скорее всего, это спонтанные выбросы, потому что он ею не пользуется.

— Как у детей, — кивнула Лара. — Так что лекарство в любом случае к месту… Легче стало? — она обратилась ко мне.

Прежде чем я успел ответить, Нина снова сжала мою руку.

— Ну вот, почти прошло, — довольно заметила она.

Ее пальцы уже казались не ледяными, а комфортно теплыми. Да и духота постепенно отступала, и дышать становилось все легче. Внезапно за спиной опять раздались шаги — стремительно грохочущие, несущиеся сюда, превращая наш стол в настоящее подобие проходного двора.

— Да ты издеваешься! — процедил еще один знакомый голос.

Я нехотя обернулся. Белобрысый с гипсом подскочил к нам, недобро сверля Нину глазами.

— Хочешь выставить меня посмешищем на всю академию?

— Ты и сам отлично справляешься, — сухо произнесла она и отпустила мою руку.

— Еще на колени к нему сядь! — буркнул белобрысый.

— Оставь свои фантазии при себе, — ледяным тоном осадила она.

В этот миг я сообразил, что вокруг повисла тишина. Не звякали приборы, не звенели тарелки, не скрипели стулья, и не доносилось ни одного разговора — студенты за ближайшими столами смолкли, с интересом косясь на наш и внаглую прислушиваясь.

— Пойдем за мой стол, — белобрысый слегка понизил голос.

— Нет, благодарю, — холодно ответила Нина.

Он стиснул зубы.

— Это не приглашение! Если не понимаешь по-хорошему, я ведь могу и по-плохому…

— Попробуй, — спокойно отозвалась она. — И тогда гипс у тебя будет на обеих руках.

Его ладонь импульсивно сжалась в кулак и тут же покрылась сияющим синим пламенем, которое, казалось, в любой момент заискрит.

— Думаешь, ты одна имеешь право… — сквозь стиснутые зубы начал он.

— Использовать магию нельзя, — перебил Лёня. — А ты как глава дисциплинарного комитета вообще должен…

— Замолкни, мошка! — даже не поворачивая головы, бросил белобрысый.

Стул напротив громко скрипнул, и Нина встала с места.

— Извинись перед моим другом! — отчеканила она.

Тишина стала еще гуще. Студенты за другими столами предвкушающе смотрели на наш, будто ожидая огромного скандала. Я видел пылающее синее свечение вокруг его кулака, однако развешенные по залу уловители молчали, показывая, что мощности магии еще недостаточно, чтобы считать ее проблемой. Миг — и это свечение растворилось среди обильных серых волн, которые, подрагивая, заплясали вокруг его тела, раз за разом плотно оплетая гипс. Все затопил его страх — такой сильный, словно рядом была ужасная опасность. И этот страх вызвала в нем она — пристальным взглядом своих синих глаз.

— Извини, — сухо бросил белобрысый Лёне, а потом снова повернулся к Нине. — Если ты считаешь, — заговорил он сердито, но тихо, чтобы не слышали другие столы, — что имеешь право нарушать обязательства, то и я не собираюсь им следовать!

— Как угодно, — холодно произнесла она, садясь обратно, — меня это не волнует.

— А должно!

Он развернулся и, недовольно топая, ушел. За столами вокруг тут же возобновились разговоры, в которых раз за разом повторялось слово “брак”. Да уж, в заводской столовой атмосфера была на порядок дружелюбнее. Но там и не было такого количества женщин, чтобы терять от них голову, да и когда говорили про брак, имели в виду совсем другое. Рядом еле слышно скрипнул стул, словно его хозяин хотел уйти как можно тише.

— Прошу меня извинить, — Лёня взял поднос с недоеденным завтраком и направился к выходу.

Вздохнув, Нина поднялась следом и торопливо пошла за ним. Подругой она была просто отличной, но явно не всем.

— Они в отношениях, — поинтересовался я, кивая туда, куда утопал этот загипсованный, — или что-то вроде того?

Хотя все еще повторяющееся слово “брак” уже как бы давало ответ.

— Вроде того, — отозвалась Лара. — У них летом была помолвка.

— Что-то особых чувств незаметно.

— Это решение их родителей, — она пожала плечами. — Антона поймали на горячем с какой-то девицей. Его отец испугался, что его охомутает невесть кто, и быстро организовал помолвку с Ниной. Думаю, понятно, почему она не в восторге.

— Что же не отказалась? — спросил я.

— О, ты не знаешь ее отца! — невесело усмехнулась Лара. — Ему никто не отказывает и не возражает. Если не повезет с ним познакомиться, то сам все поймешь… К тому же, отец предложил ей на выбор целых двух женихов. Этот еще, можно сказать, лучший…

Слушая, краем глаза я заметил, как к нашему столу возвращаются Лёня и Нина — оба какие-то растерянные — в компании с Ковалевским, чей уныло серый костюм и жесткий взгляд способны испортить любой завтрак. Так бы мог смотреть судья, отправляя осужденного на казнь. Он подошел к нашему столу, и холодные глаза цепко замерли на мне, будто решая, за что наказать.

— Я же еще ничего плохого не сделал, — заметил я.

— Похвально, — невозмутимо произнес он. — Руководство академии решило, что вы будете сдавать экзамены в общем порядке.

Чего?..

— Почему? — выдохнул я.

— Таково решение руководства академии, — коротко пояснил он.

— Чтобы я сдавал экзамен? — нахмурился я.

— Чтобы его сдавали все, — отчеканил Ковалевский, явно давая понять, что это не обсуждается. — В любом случае по итогам вас не отчислят.

Добавив эту крайне вдохновляющую фразу, он удалился. Я же с досадой сжал ладонь. Что не отчислят, и так понятно. Но я про магию знаю меньше недели, в то время как все остальные обучаются с детства! Я не хочу быть худшим! Никогда им не был и сейчас не хочу!

Нина с Лёней немного виновато сели за стол.

— Но директор же говорил! — я повернулся к нему.

— Владимир Алексеевич еще не приехал, — вздохнул Лёня, — а пока его нет, Ковалевский, — он кивнул в сторону уходящей серой спине, — принимает решения за него.

— И что я ему такого сделал? — проворчал я.

— От совета попечителей академии, — тихо пояснила Нина, — поступила жалоба. И им пришлось принимать по тебе срочное решение.

— А что за жалоба? — спросила Роза.

— Их не устроило, — ответил Лёня, — что представили династий сдают экзамены, в то время как… — он замялся, подбирая слово, — … студент не из династии от них освобожден.

Генка мрачно уставился на Голицына, который довольно пялился на нас — ухмыляясь, словно, даже не слыша, уже знал, что тут произошло.

— Даже знаю, кого винить, — отвернувшись, пробурчал Генка. — Мало, видимо, ему врезал… Не волнуйся, — он хлопнул меня по плечу, — сядем вместе на последний ряд, и все у меня спишешь. А еще лучше у нее, — он кивнул на Розу. — Посадим ее по центру. Ты же готовилась?

— То есть ты рассчитывал списать у меня? — возмутилась она.

— Ну по тебе же видно, что умная, — парировал сосед.

Она громко фыркнула и тоже повернулась ко мне.

— Да, садись рядом, я тебе помогу. В конце концов, это просто нечестно!

Даже Лёня, всегда ратовавший за правила, сейчас не сказал ни одного “нельзя”.

Глава 8. Энэманометр

Сразу после завтрака вместе с напряженной темно-зеленой толпой я отправился к учебной аудитории на втором этаже главного корпуса, где будет проходить первый экзамен — часть на знание теории, которую я не знал. Роза и Генка были рядом, обсуждая, как организовать процесс списывания — она в этом явно не мастер, он же отлично разбирался. Очередь у дверей в аудиторию еле двигалась — из-за огромной металлической рамы, которая стояла перед входом и через которую обязательно проходил каждый студент. Рядом, контролируя процесс, со строгими лицами стояли Лёня и еще один парень в форме.

Очередной студент прошел через раму, и в тот же миг она бешено завопила на весь коридор — точь-в-точь как орали в общежитии сирены уловителей. Девчонки рядом с дверью судорожно заткнули уши.

— Что случилось? — не понял я.

— А это он артефакт пронести пытался, — хмыкнул Генка. — Видимо, слишком мощный…

Лёня что-то строго сказал окаравшему студенту, однако ни слова было не разобрать из-за этого надсадного вопля. Тот нехотя вытащил из кармана на вид самый обычный ключ и бросил в бархатный мешочек, который распахнул перед ним помощник Лёни. А затем вновь прошел через раму. Она моментально замолчала, и с кислым видом студент скрылся в аудитории.

— А почему нельзя? — спросил я, наблюдая, как Лёня что-то пометил на листке, пока его коллега убирал мешочек в стоящую в углу коробку.

— Потому что экзамен надо сдавать честно, — изрек Генка.

— Кто бы говорил! — фыркнула Роза.

Очередь продолжала неспешно двигаться. Рама еще несколько раз вопила, ловя особенно хитрых студентов. Лёня изъял сверкающий гребень у одной девчонки и карманный портсигар у паренька, который явно даже и не пробовал никогда закурить. Наконец очередь добралась и до нас. Роза спокойно вошла в аудиторию, следом туда шагнул и Генка. Однако стоило мне пройти через раму, как она дико заголосила — в разы громче, чем у ребят до этого. Лёня нахмурился.

— Что у тебя с собой? — спросил он, пытаясь перекричать этот вопль.

— Ничего, — честно ответил я. — Да и откуда?

Он сказал попробовать еще раз. Я снова прошел через истерящую раму, и вопли стали еще яростнее — казалось, вот-вот от них начнут качаться стены.

— Может, в значках что? — Лёнин коллега кивнул на мою грудь.

— Нет, — отрезал Лёня, — они обычные.

Он сосредоточенно уставился на меня, словно ощупывая глазами карманы.

— А в карманах что-то есть?

— Только мой талисман.

Я вытащил его из кармана.

— Кусок угля, что ли? — не поверил Лёнин коллега.

— Антрацит, — поправил я.

Не касаясь, Лёня подозрительно его осмотрел, а затем развернул передо мной бархатный мешочек.

— Положи пока сюда.

— Зачем?

— Попробуй пройти без него.

Без особой охоты я положил в мешочек свой антрацит и уже в третий раз прошел через раму, которая тут же замолчала.

— Я его пока заберу, — Лёня крепко затянул тесемки мешочка.

— Но это мой талисман, — возразил я. Если подумать, я с ним еще никогда не расставался.

— Временно, — пообещал Лёня, делая пометку в листе, как делал со всеми изъятыми предметами, — после экзаменов сразу отдам.

Спорить тут, очевидно, было бесполезно. Я сделал шаг к двери.

— И, Саш… — вдруг позвал он.

Я обернулся.

— Удачи, — пожелал мне Лёня.

А вот это мне точно понадобится. Поблагодарив, я зашел в достаточно вместительную аудиторию. Ряды длинных парт и скамеек ступенеобразно поднимались вверх. В самом низу были огромная доска, чью центральную часть закрывали две боковые створки, и преподавательский стол, за которым перед стопкой чистых листов сидел Григорий Николаевич Ковалевский собственной персоной — единственный преподаватель, которого я здесь уже знал. Будущие студенты рассаживались по местам — одни нервно покручивая чернильницы с перьями, другие расслабленно откинувшись, словно показывая, что экзамен их не волнует. Роза и Гена, уже устроившиеся на последнем ряду, бодро замахали садиться к ним. Однако только я шагнул на ступени, ведущие наверх, как за спиной раздался голос:

— Студент Матвеев! — позвал обладатель строгого серого костюма.

Я нехотя обернулся.

— А вы сюда, — Ковалевский показал на первый ряд прямо перед собой, — чтобы я вас видел.

Неужели я представляю собой настолько ласкающее глаз зрелище? Без особого энтузиазма я плюхнулся на скамейку. У двери послышался ехидный смешок — в аудиторию как раз вошел Голицын, освещая путь своим ярким фингалом.

— А вы, Голицын, — Ковалевский тут же повернулся к нему, — на второй ряд, сразу за ним. Вас я тоже хочу видеть.

Мгновенно растеряв усмешку, тот потащился на указанное место.

— И вы, Скворцов, — Григорий Николаевич нашел взглядом Генку, — тоже зря так далеко ушли, — он выразительно показал на боковое место на первом ряду, достаточно далеко от меня, чтобы можно было списать.

Генка с недовольной физиономией спустился и сел туда.

— Выкинете хоть что-то, — Ковалевский неспешно прошелся глазами между нами тремя, — и у каждого будет по второму предупреждению. А после третьего вы сами себе не позавидуете.

Вскоре в аудиторию зашли все будущие первокурсники. Лёня закрыл с той стороны дверь, и над рядами парт мигом повисла тишина. Взяв в руки листы со стола, Ковалевский поднялся с места.

— Итак, — его холодный спокойный голос разнесся на всю аудиторию, — ваша задача проста: за час отведенного времени ответить на вопросы на доске.

Все глаза тут же ткнулись в пока еще закрытые створки доски. Тем временем Ковалевский положил передо мной белоснежный лист и пошел по рядам дальше.

— Кого поймаю за списыванием, получите ноль баллов.

Воздух наполнился дружным скрежетом, с которым студенты придвинули к себе чернильницы.

— Чем подробнее ответите, — продолжал он, раздавая чистые листы, — тем больше баллов вы получите. Максимум — сто. В ваших же интересах получить их как можно больше. Это пойдет в общий зачет вашего учебного рейтинга.

Уже с пустыми руками он неторопливо спустился обратно и откинул створки доски, за которыми обнаружился длинный список вопросов. Мой взгляд споткнулся уже на первом: “Перечислите основные характеристики МС с единицами измерения”. В полной тишине по листам бодро заскрипели перья — не теряя времени, студенты сосредоточенно склонились над партами. Стараясь не отвлекаться, я вчитался в следующие вопросы. “В каком году был принят ТМК?”, “Как и в чем рассчитывается расход энергии в условиях БМБ?”, “Опишите базовые свойства стихийного щита”… Мои глаза, словно заблудившись, скакали по вопросам, ни на один из которых у меня не было ответов. А последней вообще шла какая-то задача: “Распишите схему боя, если МС = 70 %, сила одной атаки = 20 БЭМ/с, суммарная мощность атак = 1000 БЭМ, а цель = 2000 БЭМ”. В общем, можно было сразу сдавать пустой лист.

— А вы, Александр, — Ковалевский поймал мой взгляд, — пишите про домну.

— Может, вам еще технологию коксования описать? — съязвил я.

— Пишите про домну, — сухо повторил он.

За спиной раздался едкий смешок.

— А он писать-то вообще умеет? Металлург… — с презрением добавил уже отлично знакомый голос.

Словно вторя ему, в воздухе заплясали фиолетовые волны злорадства и высокомерия, срываясь с задней парты и раз за разом стукаясь о мою. Ну все, кто-то явно доигрался. Я резко обернулся к Голицыну.

— Привет… — мои губы растянула ухмылка, которая вполне могла напугать.

Наши взгляды встретились. От неожиданности волны дрогнули и легко попали в мои руки, позволяя делать с ними все. Одно мысленное движение — и я густо сплел их над его головой и показал глазами вверх. Не понимая, Голицын озадаченно задрал голову. А в следующий миг его глаза расширились от ужаса, и с воплем он кинулся под скамейку. Естественно, любой бы испугался, если бы увидел как прямо с потолка на него льется поток шипящего расплавленного металла.

Истеричный визг пронесся по аудитории, отрывая от экзамена всех. Парта за мной чуть не перевернулась, пока Голицын пытался судорожно забиться поглубже. А что? Если люди тебя не уважают и уважать не собираются, пусть боятся — я не привык давать себя в обиду. Металлургов, кстати, тоже не стоит обижать.

Я лениво мазнул глазами, и иллюзия рассеялась. От фиолетовых волн злорадства не осталось ни следа — только серые подрагивающие обрубки. Замолкнув, сообразив, что ничего с ним по-настоящему не случилось, Голицын с яростью побитого пса вылез из-под парты.

— Вот так и выглядит металл, — с иронией заметил я, — если не знаешь. Гордость страны, между прочим. Не обижай металлургов!

— Да ты… — со злостью прошипел он.

— Тихо оба! — Ковалевский с суровым видом подошел к нам. — Второе официальное предупреждение. У обоих, — отчеканил он, переводя глаза с него на меня. — Получите третье — и будет наказание!

Развернувшись, он отошел обратно к своему столу.

— Имей в виду… — еле слышно процедил за спиной Голицын.

— Я нажил себе врага, — с тихим смешком перебил я.

— Ты даже не представляешь! — буркнул он.

Сердито сопя, мой самопровозглашенный враг подтянул к себе чернильницу. Отвлекшиеся на его вопли студенты снова уткнулись в листы, торопливо чиркая перьями. Время от времени в меня тыкались взгляды — некоторые испуганные, но в основном заинтригованные. До конца экзамена я слышал лишь одно слово, еле различимо порхавшее над партами — “менталист”. Ну и еще иногда проскакивал вопрос: “а что такое домна?”

— Сдаем листы, — сказал Ковалевский в конце часа, вставая из-за стола, — и никуда не уходим. Сейчас здесь будет тестирование на уровень магической силы.

По аудитории пронесся дружный нервный вздох. Наверное, это был первый раз, когда я подумал, что на заводе было проще.

— А пересесть можно? — мгновенно спросил Голицын за моей спиной.

— Что, страшно стало? — хмыкнул Генка с боковой первой парты.

— Будьте добры, — сухо произнес Григорий Николаевич, — пересядьте так, чтобы я ни одного из вас не слышал. А вы, Александр, — он подошел ко мне, — останьтесь на месте.

— Чтобы вы меня видели, — саркастически протянул я, ставя последнюю точку.

— Видел, но не слышал, — поправил Ковалевский, забирая у меня исчирканный листок.

Вскоре он собрал работы и у остальных студентов. Вокруг сразу же заскрипели скамейки — почти все пересели, сбиваясь в группки. Громко топая, Голицын ушел подальше, а Генка расслабленно плюхнулся рядом со мной. Следом с последней парты к нам спустилась Роза, довольная, аж сияющая.

— Легче легкого, — заявила она, усаживаясь рядом со мной, — и ребенок бы сдал!

— Смотрю, больше не волнуешься, — заметил я,

— А чего сейчас-то волноваться! — ответил за нее Генка. — Тут от нас уже ничего не зависит…

Дверь громко скрипнула, и два парня в темно-зеленой форме аккуратно закатили внутрь тележку со странным металлическим прибором, внешне похожим на неказистый квадрат. Следом порог переступила добродушная на вид пожилая женщина, раздавая им указания везти осторожнее и чуть ли не сдувая пылинки с этого нелепого железного агрегата. Оно и понятно: выглядел он так, словно вот-вот рассыпется на детали. Покореженные стенки стягивали большие металлические латки, пытаясь поплотнее подогнать их друг к другу. Аппарат явно уже однажды разваливался и после этого его спаяли заново.

— Энэманометр, — прошептала рядом Роза, с интересом его рассматривая. — Измеряет уровень магической силы…

— Чтобы было понятно, — пояснил с другой стороны Генка, — кто слабый, а кто сильный.

Роза слегка нахмурилась.

— Это работает не так. Магическая сила определяет, насколько ты можешь использовать свою энергию для магии, — заговорила она как по учебникам, которые читала все лето. — Она показывает способности мага к магии.

— В общем, как я и сказал, — невозмутимо подытожил Генка с другой стороны.

— Такое чувство, — с досадой бросила Роза, — что это тебя привезли из Сибири!

— Не трогайте Сибирь, — вмешался я, следя, как прибор бережно водружают на преподавательский стол.

Едва встав, агрегат непослушно накренился. Его углы, казалось, расползались в стороны, а выбоины на железной поверхности были такие, будто по ним колотили чем-то тяжелым.

— Магическая сила, — ворчливо продолжила Роза, — это еще не магия, а лишь потенциал к ней! Чем она выше, тем больше энергии можно отдать магии. Для мага она важна так же, как двигатель для машины и как сердце для человека…

Парни тем временем вытащили из нижнего отсека тележки толстые провода и вновь повернулись к прибору.

— Но даже с маленькой магической силой, — с нажимом добавила Роза, — можно стать талантливым магом!

— Ну конечно, — усмехнулся Генка, — если она раньше не угаснет!

— А она что, может угаснуть? — не понял я.

— Магическую силу измеряют в первый раз, — ответила Роза, — когда у ребенка только просыпаются способности к магии. Дальше она постепенно растет, и ее окончательный уровень, как правило, формируется к шестнадцати-семнадцати годам. Но если она изначально маленькая, то может и угаснуть. Уровень в двадцать пять процентов считается критическим.

— А какой считается нормальным? — спросил я, краем глаза следя, как провода втыкают в аппарат.

— Процентов пятьдесят, — задумчиво отозвалась она. — Выше семидесяти уже и вовсе отлично…

Парни наконец подсоединили провода и отошли в сторонку. Пожилая женщина, контролировавшая весь процесс, тщательно осмотрела их работу и после этого щелкнула по рычажку на одной из железных стенок. Прибор с тихим треском включился, и, что-то настраивая, она продолжила деловито щелкать по другим рычажкам и вращать переключатели под чуть потрескавшейся мутной панелью.

В этот момент дверь бесшумно отворилась. Как тень, внутрь проскользнул мужчина в черной форме и направился к столу — один из сотрудников Комитета Магической Безопасности, которые бродили тут всюду. Шептавшаяся аудитория заметно притихла, одновременно следя за ним и стараясь не встречаться с ним взглядами.

— А он тут зачем? — спросил я.

— Чтобы записать наши результаты, — тихо ответила Роза, — и внести нас в государственный реестр магов.

Дверь снова распахнулась, и порог переступила Нина с несколькими листами в руках. Подойдя к столу, она молча передала по экземпляру Ковалевскому и человеку-тени, а затем украдкой скользнула глазами по рядам парт. Я махнул рукой. Заметив, она улыбнулась и продолжила бродить взглядом по залу, словно кого-то ища. Однако уже через мгновение Нина вышла из аудитории и плотно притворила дверь.

— Все, Григорий Николаевич, — женщина подкрутила последний переключатель, — можно начинать.

Парни-помощники торопливо поставили рядом с прибором стул и вновь отошли в сторону. Сотрудник КМБ с полученным листком и извлеченным из кармана карандашом остановился в углу у окна, еще больше походя на тень. Сидящий за столом Ковалевский ткнулся глазами в свой экземпляр и громко зачитал:

— Абель Роза.

Выдохнув, Роза поднялась из-за парты и быстрым шагом направилась к преподавательскому столу. Со стороны она казалась абсолютно спокойной — лишь слегка подрагивающие пальцы выдавали волнение.

— Садись, — улыбнувшись, женщина показала на приставленный стул.

Роза молча села, и женщина аккуратно закрепила на ее предплечье широкую полоску толстой ткани, похожую на манжету, из которой выходил провод и соединял ее с прибором. Затем она протянула Розе пухлую кожаную подушечку, тоже соединенную проводом с энэманометром… Я чуть мозг не сломал, вспоминая название.

— Сжимай и разжимай, — проинструктировала хозяйка этого странного агрегата.

Следом она щелкнула рычажок под панелью, и аппарат громко загудел. Роза тут же начала напряженно тискать подушечку в руке. Словно отвечая ее усилиям, стрелка заскакала по идущей полукругом шкале — сначала бешено, будто не зная, что показывать, потом все спокойнее, как бы определяясь, и наконец где-то через полминуты замерла ближе к концу шкалы. Гудение остановилось. Нацепив очки, женщина склонилась к приборной панели.

— Семьдесят четыре процента, — сообщила она.

— А неплохо, — прокомментировал рядом Генка. — Можно сказать, для девчонки вообще отлично…

Ковалевский сразу же вписал результат в список, и у человека-тени у окна тоже мелькнул в руке карандаш. Женщина тем временем сняла манжету с рукава Розы, и та торопливо пошла к нашей парте, чуть краснея от сопровождающих ее взглядов всей аудитории. Первым всегда непросто.

— Баринов Константин, — прочитал следующее имя Григорий Николаевич.

Вскочив с одного из задних рядов, невысокий сутулый парнишка суетливо направился к стулу, чтобы повторить тот же обряд. Прибор снова загудел, и он скривился так, словно манжета втыкалась ему в плечо иголками.

— Это вообще больно? — спросил я.

— Просто легкое покалывание в руке, — ответила Роза.

— Пятьдесят два процента, — сообщила женщина, забирая у него подушечку.

Дальше прошли еще пара студентов в алфавитном порядке — проценты у всех оказались не выше шестидесяти.

— Голицын Станислав, — зачитал Ковалевский.

Гордо сияя фингалом, Голицын приземлился на стул и вскинул руку, прямо-таки по-царски позволяя нацепить на себя манжету. Прибор загудел, и с видом надменного превосходства он начал тискать подушечку.

— А у членов магических династий, — отвернувшись, спросил я, — процент выше или ниже, чем у остальных?

— Обычно выше, — отозвалась Роза, — чем древнее династия и чем чище у нее кровь.

— Если конечно, — вклинился Генка, не сводя прищуренных глаз с дико скачущей стрелки, будто пытаясь угадать, на чем она остановится, — династия не вырождается. Тогда уровень падает, а то и вовсе дети без магии рождаются.

— Да и вообще, — добавила Роза, — чистота крови уже считается устаревшей теорией…

Гудение остановилось, и женщина взглянула на шкалу, где-то в самом конце которой все еще подрагивала стрелка.

— Восемьдесят шесть процентов, — довольно сообщила она.

По рядам парт тут же пронесся гул взбудораженных голосов, устанавливая местный рекорд. Голицын встал со стула с таким видом, словно ждал аплодисментов.

— Зорин Валентин, — следом зачитал Ковалевский.

Худой бледный паренек с гордой осанкой спокойно зашагал к стулу, и все вокруг мгновенно напряглись, будто он мог взорвать аудиторию одним косым взглядом. Даже человек-тень вынырнул из своего угла, чтобы его получше рассмотреть.

— К слову о династиях, — воодушевленно зашептал рядом Генка, — Зорины — одни из сильнейших боевых магов! Говорят, во время войны, его отец в одиночку вынес пять взводов противника… Если уж становиться масом, то только у семьи вроде этой. Вот где настоящая сила!..

Парень невозмутимо сел на стул и протянул женщине руку. Ритуал с манжетой повторился, и прибор загудел.

— А зачем тебе становиться масом? — тихо спросил я. — Ты же тоже из династии.

— Бастард, — хмыкнул сосед. — У Голицыных это так же почетно, как быть собакой!

Прибор наконец прекратил гудеть, и женщина недоверчиво уставилась на стрелку.

— Шестьдесят восемь процентов… — как-то растерянно сообщила она.

Сотрудник КМБ мигом потерял к парню всякий интерес и снова ушел в тень. По аудитории разлетелся изумленный шепот. Зорин невозмутимо поднялся со стула и вернулся на свое место — к слову, сидел он совсем один, не примкнув ни к одной из групп.

— Да уж, неважно… — прокомментировал рядом Генка.

Ковалевский тем временем зачитал новое имя, и тестирование продолжилось. Студенты один за другим садились на стул и усердно тискали подушечку, прибор громко гудел, но восьмидесяти процентов больше не достиг никто. У нескольких намерили по семьдесят, как у Розы, а у парочки оказалось по сорок — ниже тоже не было. Наконец прошла буква “л”. Я приготовился, ожидая, что меня вот-вот вызовут. Однако Григорий Николаевич вдруг отложил список и, повернув голову, что-то сказал хозяйке аппарата. Тут же к ним шагнул человек-тень, и с минуту они о чем-то тихо, но весьма оживленно говорили — со стороны казалось, что даже спорили. Потом сотрудник КМБ вернулся в свой угол, а Ковалевский с не самым довольным видом подхватил список.

— Матвеев Александр, — будто нехотя прочитал он.

Глава 9. Боевая учебная арена

Я встал с места и направился к столу, краем глаза отметив, как человек-тень у окна, умудряясь даже не поднимать головы, пристально отслеживает каждый мой шаг.

— Садись, — улыбнулась мне женщина.

Я сел на стул рядом с энэманометром. Взгляд с любопытством пробежался по железной стенке с той стороны, которую я не видел раньше. Сразу над металлический латкой, стягивавшей покореженный корпус, была аккуратная табличка с надписью “Измеритель уровня магической силы “МС-11”.

— А почему одиннадцать? — спросил я.

— Потому что наука не стоит на месте, — отозвалась женщина, надевая на меня манжету.

Следом она протянула мне уже изрядно затисканную кожаную подушечку, соединенную проводом с прибором.

— Сжимай и разжимай, когда я подключу.

Однако стоило мне коснуться кожаной поверхности, как агрегат, не дожидаясь подключения, загудел сам — даже скорее болезненно закряхтел, как старый курильщик. Озадаченный, я легко нажал на подушечку — и стрелка на панели тут же бешено задергалась к концу шкалы, но не останавливаясь, а словно пытаясь ее пробить. Кряхтение прибора многократно усилилось, став таким надсадно противным, что захотелось зажать уши — что большинство студентов и сделали, обалдевши глядя на меня. Следом раздался зловещий треск, будто железные стенки вот-вот разъедутся в стороны.

— Я же говорил! — с досадой бросил Ковалевский, забирая у меня подушечку. — Раиса Анатольевна, снимайте с него все!

Даже когда с меня стянули манжету, кряхтение аппарата не прекратилось. Стрелка продолжала яростно колотиться о край шкалы, словно пытаясь уйти куда-то за границу измеримого. Подтянув к себе список, Ковалевский бегло вывел рядом с моей фамилией “гипотетические сто”.

— А вы меня мерить не будете? — озадаченно спросил я.

— У нас нет второго прибора, — отозвалась женщина, торопливо щелкая по рычажкам, чтобы остановить кряхтение. — Мы ничем не сможем его заменить, если вдруг он выйдет из строя…

— Александр, — немного нетерпеливо произнес Ковалевский, — идите уже на место!

Только когда я отошел от агрегата, кряхтение наконец прекратилось, а стрелка замерла, рухнув в самый конец шкалы. Под пытливыми взглядами всей аудитории я вернулся за парту. Сотрудник КМБ аж высунулся из своего угла, в открытую рассматривая меня, а потом, будто опомнившись, опять нырнул в тень.

— Ничего удивительного, — сказала Роза, когда я сел между друзьями, — ты менталист и работаешь с чужой энергией. А это возможно только на самых высоких уровня магической силы.

— А почему прибор их не измеряет?

— Вас так мало, что проще считать аномалией, — усмехнулся с другой стороны Генка.

Отдохнув от меня, энэманометр пришел в норму, и тестирование студентов продолжилось. Очередной первокурсник садился на стул, манжета надевалась на руку, подушечка тискалась, агрегат мерно гудел, стрелка на панели двигалась… От повторяющихся действий меня даже начало клонить в сон.

— Островская Ева, — внезапно прочитал Ковалевский.

Сзади раздались четкие быстрые шаги, и я с любопытством повернул голову. По ступеням, высоко вздернув подбородок, спускалась девушка. Сестра?.. Однако она была совсем не похожа на Нину. Короткие светлые волосы едва доставали до плеч, карие глаза с вызовом глядели на всех вокруг. Темно-зеленая форма академии смотрелась на Нине женственно и изящно, а на этой девчонке все то же самое сидело немного угловато. Общим у них, казалось, была только фамилия.

— А это тоже дочь наркома? — на всякий случай уточнил я у Генки.

— Выбираешь, какая лучше? — фыркнул он.

— А давайте вы не будете, — мигом проворчала Роза, — обсуждать девушек при мне!

Островская тем временем приземлилась на стул около прибора и протянула руку — боевито и как-то даже немного резко, словно капризно. Женщина надела на нее манжету и, дав ей подушечку, щелкнула по рычажку. Аппарат привычно загудел.

— Восемьдесят два процента, — через полминуты сообщила его хозяйка.

По аудитории пронеслось одобрительно гудение — это были вторые восемьдесят после Голицына, лишь чуть-чуть не дотянув до его результата.

— Логично, — заметил Генка, — Островские — сильная, древняя династия…

Вот только сама девчонка будто была не рада такому результату. С каменным лицом она встала со стула и торопливо направилась обратно к своему месту. Проходя мимо нашей парты, она бросила какой-то неопределенный взгляд на меня и удалилась наверх.

Скоро подошла очередь и Генки.

— Скворцов Геннадий, — зачитал его имя Ковалевский.

Друг бодро вскочил и зашагал к стулу. Женщина в очередной раз повторила ритуал, нацепив на него манжету и щелкнув по рычажку. Прибор довольно громко загудел, и Генка стал усердно тискать подушечку. Видя, как оживленно задвигалась стрелка по шкале, я впервые задумался об одной в общем-то очевидной вещи.

— А зачем эти измерения делать при всех?

— Чтобы все знали, — отозвалась Роза, — кто ты и чего от тебя ожидать. Тут требуют результата и не любят неожиданностей…

Гудение продолжалось, становясь с каждым мгновением все громче. Генка напряженно смотрел на шкалу, по которой яростно билась стрелка, уходя все дальше. За спиной, казалось, заскрежетали зубы, и я слегка повернул голову. Голицын, устроившийся на несколько рядов выше, так же напряженно, как и Генка, следил за панелью прибора. Оба ждали итогового процента, словно соревнуясь друг с другом.

Наконец гудение прекратилось, и стрелка, подрагивая, остановилась в конце шкалы.

— Восемьдесят шесть процентов! — довольно сообщила женщина. — Сразу видно Голицынскую кровь…

Зубы Голицына скрипнули еще яростнее. Генка тоже поморщился, не слишком воодушевленный сравнением. Тем не менее в их негласном соревновании была ничья — оба получили одинаковый процент, будто кровь и правда решала.

Оставшиеся студенты не показали ничего удивительного. Таким образом, отметку в восемьдесят процентов пробили только трое, семьдесят — где-то с десяток, а у остальных проценты колебались от сорока до шестидесяти. Едва последний прошедший тестирование вернул подушечку, как сотрудник КМБ, сделав пометку в свой список, поднялся с места и удалился — почти так же бесшумно, как тень исчезает под солнцем. Дверь открылась, выпуская его и впуская Нину.

— Пока все свободны, — объявил Ковалевский. — Практическая часть экзамена состоится через два часа на боевой учебной арене. Опоздавшим снимут баллы, — буднично пригрозил он.

Следом он отдал список с результатами Нине и что-то ей сказал. Аудитория тут же наполнилась звуками. Парни, закатившие агрегат в аудиторию, вновь подступились к нему и под чутким руководством его хозяйки начали осторожно отсоединять провода. Вокруг оживленно заскрипели скамейки — будущие первокурсники повскакивали с мест и дружно поспешили к выходу.

— В столовую идешь? — спросил рядом Генка.

Нина все еще о чем-то говорила с Ковалевским.

— Я вас догоню, — отозвался я. — У меня тут вопрос. По практической части.

— Как думаете, — Роза мигом встрепенулась, — она будет сильно сложной?

— У тебя семьдесят четыре процента, — хмыкнул Генка. — Хватит переживать из-за пустяков!

Она опять нахмурилась.

— Ты и правда не понимаешь, как это все работает?

Препираясь, они направились к двери. Куда вскоре, закончив разговор с Ниной, зашагал и Ковалевский. Я поспешил ему наперерез.

— Григорий Николаевич, а практику мне тоже сдавать?

Он не слишком охотно остановился.

— Да, Александр, тоже.

— Но я же ничего не умею, — напомнил я, на случай если он вдруг забыл.

— Мы не приглашаем в академию тех, кто ничего не умеет, — отрезал Ковалевский.

— Но…

— Вы сдаете экзамены наравне со всеми, — с нажимом произнес он. — Это не обсуждается, — а затем развернулся и вышел, уходя от разговора и в буквальном смысле.

Я с досадой проводил его глазами. Неподалеку со списком в руке промелькнула Нина, однако идя не ко мне, а к сестре, которая, поджав губы, торопливо спускалась по ступеням.

— Ну как ты? — спросила Нина.

— В списке посмотри! — буркнула та и утопала прочь.

Несколько мгновений, хмурясь, Нина смотрела на ее спину, а потом, словно почувствовав мой взгляд, повернула голову и перестала хмуриться.

— Ну как? — с улыбкой спросила она. — Много намерили?

— Гипотетические сто, — я подошел к ней.

Она кивнула, будто без слов говоря, что так и думала. Ну еще бы!

— Полагаю, — я покосился на железные латки на покореженном корпусе, от которого сейчас отсоединяли последние провода, — сломала этот прибор ты.

Нина снова кивнула — уже с усмешкой.

— И как понимать эти гипотетические сто? — полюбопытствовал я.

— Для тебя все магия, — ответила она, — каждый опыт, каждое мгновение и даже каждый вздох. Ты весь пропитан ею. Ты можешь брать энергию из всего. Даже из этого разговора, — она опять улыбнулась.

— Брать-то могу, — хмыкнул я, — еще бы научиться с ней работать.

— Для этого ты и здесь…

Говоря, мы вышли из уже опустевшей аудитории, где остались только хозяйка прибора и парни-помощники, бережно водружавшие его обратно на тележку.

— Насчет практического этапа… — Нина внезапно замялась. — Просто помни, что никто не требует от тебя уметь все и сразу. Все всё понимают…

Звучало как-то не очень вдохновляюще. Обычно, когда все всё понимают, это значит, что тебя пытаются выставить дураком.

— Идем обедать? — я постарался отмахнуться от этой мысли.

— Мне пока некогда, — она слегка тряхнула списком. — А тебе советую пообедать с друзьями и немного отдохнуть. Силы на арене понадобятся…

На ближайшей лестнице наши пути разошлись. Нина направилась в сторону студсовета, а я — в столовую, находившуюся на первом этаже главного корпуса. Запахи жареного мяса и свежей выпечки расползались по всему коридору, словно указывая путь. Приборы и тарелки громко звенели, воздух будто подрагивал от сотен взбудораженных голосов. Внутри было шумно, людно и немного нервно, и сразу видно, кому сдавать, а кто просто пришли пообедать — первым еда почти не лезла в горло, вторые же уплетали ее с удовольствием.

Наполнив поднос, я направился к столу в центре зала, за которым уже сидели трое — Роза с Ларой с одной стороны и Генка с другой.

— Что-то тут сильно людно, — заметил я, садясь рядом с ним.

— На практическую часть экзамена обычно собираются все, — охотно пояснила Лара. — Всем интересно оценить новичков. К тому же это зрелищно…

Ложка напротив плюхнулась в тарелку с борщом, так и не дойдя до рта.

— То есть это еще и вся академия увидит? — помрачнела Роза.

— Не только академия, — загадочно протянула Лара. — Еще и люди из наркомата магии. В этому году даже ожидается сам нарком…

Роза отодвинула тарелку, словно от запаха борща ее вдруг начало тошнить. Да и у меня как-то поубавился аппетит. Экзамен и так грозился обернуться позором — так мало того еще и публичным.

— А что вообще представляет из себя этот экзамен? — спросил я.

— Оценку стартовых показателей, — ответила Лара, беспечно ковыряясь вилкой среди овощей на своей тарелке. — Соответственно, он состоит из двух частей. Первая на силу атаки, она обязательная, а вторая на боевую мощь…

— На боевую мощь, — хмурясь, перебила Роза. — А это не слишком?

— Ну что поделать, — отозвалась Лара. — Все через это проходят… Зато во второй части можно не участвовать. Она добровольная.

— Но лучше участвовать, — вклинился Генка, уминая котлету. — Иначе не поднимешься выше четвертого ранга!

Это было что-то новенькое. Я сделал мысленную пометку разобраться с рангами попозже, а пока имелись задачи насущнее.

— И что нужно уметь для этого экзамена?

— Если коротко, — Лара скользнула глазами по моему значку “ГТО”, - метко бить и быстро бегать.

Звучало подозрительно легко.

— А из магии?

Опережая ее ответ, за спиной раздались шаги — громкие, быстрые и немного раздражающие. Надо бы уже сесть лицом ко входу. Шаги отгремели, и рядом со мной остановилась девушка, которую я уже видел на предыдущем экзамене — Ева Островская собственной персоной. Карие глаза с ходу впились в меня — без малейшей робости или кокетства.

— Значит, ты менталист? — с легким вызовом спросила она.

Пожалуй, я бы все-таки мог назвать ее красивой, если бы не этот сверлящий взгляд, будто она вот-вот пробьет им мою голову.

— Предпочитаю, — отозвался я, — когда меня называют Сашей.

— Ненавижу металлистов! — отчеканила она.

— А я хамок, — я пожал плечами.

Резко развернувшись, девчонка зашагала прочь, унося своих тараканов подальше от моей тарелки.

— Эй! — Лара с досадой бросила ей в спину. — Она вообще-то интересовалась твоим результатом!

Ева враждебно повернула голову.

— Ну так и передай ей, что у нее как всегда все лучше! Может собой гордиться! Как всегда!..

Сердито топая, она удалилась в другой конец столовой.

— Вот же мелкая зараза… — проворчала Лара, провожая ее глазами.

— Плохие отношения с сестрой? — спросил я.

— Да там вообще нет никаких отношений. У Нины вообще вся семья… — начала она и осеклась. — А ты умеешь забалтывать… Исключительно интереса ради, — она лукаво прищурилась, — и до чего ты можешь девушку доболтать?

— До всего, — уклончиво ответил я, — чего ей захочется.

Генка рядом мигом оторвался от своей котлеты.

— А соблазнить с помощью иллюзий можно?

— Нельзя использовать дар во вред другим! — возмутилась на другой стороне стола Роза.

— Почему во вред? — возразил он. — Для общего удовольствия…

— Да это ж просто неэтично!..

Пока они препирались по этическим аспектам, я вновь повернулся к Ларе, так и не ответившей на волновавший меня вопрос.

— И что нужно уметь из магии, чтобы показать на этом экзамене хороший результат?

— Ты уже все умеешь, — легкомысленно отозвалась она. — Просто извлеки это из себя…

После этих слов аж захотелось сходить к мужикам-строителям и взять клещи побольше, потому что, подозреваю, извлекать придется откуда-то очень глубоко.

В назначенное для практического экзамена время к учебной боевой арене направилась толпа будущих первокурсников, напоминая со стороны бурлящую реку — из-за светло-синей спортивной формы, в которую переоделись все. Отовсюду доносились нервные обрывки фраз — то и дело кто-то причитал, что лучше бы родился без магии. Топающий рядом Генка подрагивал от нетерпения, Розу с другой стороны аж колотило, я же отмеривал каждый шаг, стараясь не волноваться, решив что, раз уж не избежать, разберусь с тем, что надо, на месте. В первый раз, что ли! Жизнь все время подкидывает такие сюрпризы.

Наконец мы добрались до огромной, как стадион, круглой арены, которую я уже видел, когда исследовал местность вчера. Правда, сейчас казалось, что это вчера было лет этак пять назад.

— Тут есть еще и малые арены, — пробормотал Генка, с восхищением ее рассматривая, — но эта самая главная! Говорят, вмещает полтысячи зрителей!..

Иными словами, почти всю академию. Сквозь распахнутые широкие ворота наша толпа просочилась внутрь. В первый миг ощущение было таким, будто засунул голову в пчелиный рой — так здесь все гудело. Покрытую песком арену окружали уходящие вверх ступенеобразные ряды скамеек, густо заполненные студентами в местной форме — что аж позеленело в глазах. Верхние ряды с воодушевлением ожидали шоу, в то время как нижние, куда рассаживались сдающие экзамен, нервно и даже обреченно смотрели на песок. Я же поднял голову выше, изучая тонкую, едва различимую сетку по всему периметру, отделяющую арену от трибун.

— Это что за клетка?

— Усиленное магией ограждение, — пробормотала шагающая рядом Роза, — чтобы никого из зрителей не задело магией с арены…

Вопрос напрашивался сам собой.

— А тех, кто на арене, что защищает?

— Их мозги! — ухмыльнулся Генка.

Пройдясь до свободного места, я плюхнулся между взбудораженным Генкой и бледной кусающей губы Розой. Находиться между ними было все равно что принимать контрастный душ, где с одной стороны сочилось горячее предвкушение, а с другой — холодное напряжение. Загляни я в их эмоции одновременно, у меня бы просто взорвались мозги — и я точно знал, какая из двух мне нравится меньше.

— Расслабься, — прошептал я Розе.

— Тебе легко говорить… — проворчала она в ответ.

— Мне? — хмыкнул я.

— А, ну да, — после паузы согласилась она и немного расслабилась.

Тем временем Генка толкнул меня под другой бок.

— Смотри! — зашептал он. — Люди из наркомата!..

В другом конце арены над частью скамеек возвышался огромный навес, надежно закрывая их и от солнца, и от возможного дождя. Видимо, это были самые элитные места, которые медленно заполнялись людьми в строгих деловых костюмах.

С каждой минутой ожидания гудение на зрительских рядах становилось все громче. Пробежавшись глазами, я без особого труда заметил сидящих то тут, то там сотрудников КМБ, всегда по одному, одновременно незаметных, как тени, и все же выделяющихся своей чернотой, чтобы про них никто не смог забыть. Кроме них, на скамейках попадались и люди постарше в нарядной одежде, словно пришли в театр или цирк.

— Тут явно не только студенты, — сказал я.

— Еще их родители, — пробормотала Роза, тоже осматриваясь, — да и просто члены династий…

— Так масов себе и ищут, — с видом знатока выдал Генка, — из перспективных новичков…

На противоположную трибуну под навес поменьше неспешно прошествовал Ковалевский в сопровождении пожилой женщины, которая недавно измеряла нашу магическую силу. Там уже сидели несколько человек — вероятно, преподаватели академии. Однако директора, которого не видел с самого Сталинска, среди них я не заметил. А ведь будь он тут, возможно, я бы наблюдал за экзаменом как зритель.

— Как думаешь, — Генка вдруг понизил голос, явно чтобы Роза не слышала, — они типа пара или просто так близко сели?

Еле заметно он показал глазами вбок. На другом конце арены под еще одним навесом, самым маленьким из трех, сидели парни и девушки в темно-зеленой форме академии — по всей видимости студенческая элита. Взгляд сразу выцепил Нину, рядом о чем-то болтала Лара, а рядом с ней сидел парень с местной доски почета, чье имя я запомнил — Марк Островский. Воодушевленно болтая, Лара чуть ли не вжималась телом в его плечо. Похоже, у Генки без шансов. Но ответ можно было и не давать — его мысли уже ускакали в другую сторону.

— А вон Зорин-старший, — он потянул меня за рукав, — собственной персоной! Сына поди пришел поддержать…

Мужчина, мощный как огромная глыба, опустился на скамейку с другой стороны трибун.

— Здорово, когда есть нормальный отец, — пробормотал рядом Генка.

Я бы сказал короче: здорово, когда есть отец.

— А твой тоже здесь?

— Да ты что, — отмахнулся друг, — ради меня он никуда не придет! Даже ради него не придет, — он кивнул на усевшегося в ряду по соседству Голицына.

Тот скривился, заметив наши взгляды, а я снова осмотрелся. Только сейчас в глаза бросились железные столбы по краям арены, где сразу под фонарями висели знакомые железные воронки.

— А здесь-то зачем уловители? — не понял я.

— Чтобы зрители понимали силу магии, — пояснил Генка. — Чем сильнее она будет, тем громче запищит. Не у всех же ее видно, только у стихийников…

— Начинается! — Роза рядом напряженно стиснула пальцы, не сводя глаз с арены, куда в этот момент вышли несколько мужчин.

Глава 10. 100 БЭМ

Из распахнувшихся ворот под противоположной частью трибун на песок вышли несколько мужиков-хозяйственников, с которыми я вчера строил крышу. Дружно шагая, они вытащили манекен на высокой ножке и водрузили его в самый центр арены. У этой болванки были голова и корпус, из-за чего издалека она чуток напоминала человека. Следом мужики натянули на этот обрубок тела тонкие металлические пластины, отливающие на солнце как броня, а на голову ему нацепили нечто похожее на шлем.

— А это зачем? — спросил я.

— Не знаю, — отозвался Генка, с интересом следя за происходящим.

Даже обычно все знающая Роза сейчас лишь пожала плечами. В следующий миг по толпе пронеслась волна возбужденных голосов. Заведясь вместе со всеми, Генка снова толкнул меня под бок.

— А вот и наркоммаг! Лично явился!..

Я с любопытством повернулся к огромному навесу в другом конце арены, куда сейчас смотрели все. В сопровождении двух солдат в форме туда чинно прошествовал немолодой мужчина с горделивой осанкой и неспешно опустился на самое центральное место. Издалека он походил на внушительную каменную скульптуру, перед которой тут же все почтительно завертелись.

Тем временем мужики на арене закончили наряжать манекен и вынесли из распахнутых ворот небольшой стол, который поставили в паре метров от сверкающей броней болванки. Затем один из хозяйственников осторожно положил туда черный, будто лакированный пистолет.

— Не знаю, — опередил мой вопрос Генка, не сводя с оружия горящих глаз.

Над трибунами заиграла громкая, похожая на марш музыка, еще больше усиливая парящее в воздухе возбуждение. Хозяйственники торопливо удалились, и на арену, по-военному чеканя шаг, вышел мощный мускулистый мужчина с огромным шрамом на всю щеку и густо татуированными руками — даже правильнее сказать, ручищами. Чтобы называться богатырем, ему не хватало только кольчуги и копья.

— Это ж Рогозин Федор! — с восторгом выдохнул Генка. — Лучший специалист в боевой магии!

Имя неожиданно кое о чем говорило и мне. Рогозин Ф.Ю. был автором учебника “Стратегии магического боя”, который я читал в поезде. Он взмахнул рукой, и трибуны предвкушающе затихли.

— Первая часть практического экзамена, — громогласно произнес Рогозин в полной тишине, — традиционное измерение силы атаки. Опыт показывает, что сотни БЭМ достаточно, чтобы убить человека…

От того, как спокойно он сказал “опыт показывает”, меня даже чуть передернуло. Конечно, я уже понял, что магию можно использовать и так, особенно после стычки в поезде. Но пока еще не думал об этом.

— Обычного человека, без всяких магических покровов и щитов, — продолжал на арене Рогозин. — Сила атаки измеряет, за сколько секунд маг может нанести урон суммарной мощностью в сто БЭМ. Разумеется, — он ухмыльнулся, отчего шрам расползся по всей щеке, — мы не будем здесь убивать людей…

Меня чуть снова не передернуло — на этот раз от его чувства юмора.

— Атаковать вы будете этого красавца, — он кивнул на манекен, — любезно предоставленного нам “МагРесПромом”. Защита на нем, — Рогозин показал на сверкающую броню, — самостоятельно подсчитает силу ваших ударов и выведет итоги на табло.

Поясняя, он махнул на железный столб на краю арены, где под воронкой уловителя висело большое прямоугольное табло с тремя ячейками, напоминающими деления арифмометра, в каждой из которых сейчас был ноль. Рогозин, стоявший в паре метров от манекена, вскинул в его сторону татуированную руку. Миг — и мощный синий вихрь с размаху ударил по болванке — так, что та нервно закачалась. Из воронок уловителей тут же раздался бодрый гул, немного похожий на аплодисменты. Следом с механическим треском на табло прокрутились цифры и остановились, показывая “243”.

— Столько БЭМ с одного удара… — пробормотала рядом Роза.

— Я же говорю, лучший! — восхищенно выдал с другой стороны Генка.

Я же внимательно рассматривал мужчину, на чьем лице не читалось ни капли усилия или напряжения, словно он просто взмахнул рукой. Хотя результат явно всех впечатлил.

— Также можете использовать преобразователь, — Рогозин показал на лежащий на столе черный пистолет, — предоставленный нам “МагРесПромом”.

Демонстрируя, он взял пистолет, прицелился в едва прекративший шататься манекен и спустил курок. Мощный синий поток, который до этого слетал с его ладони, теперь вырвался из дула, будто суженый и усиленный — и треснул болванке в лоб. Она снова отчаянно зашаталась, уловители дружно загудели, и цифры с треском сменились на табло, выдав теперь “235”.

— Только имейте в виду, — Рогозин отложил пистолет обратно на стол, — что на его зарядку потребуется больше энергии, чем на обычный стихийный удар. Поэтому если ваша стихия ярко выражена, рекомендую пользоваться ею. Также рекомендую, — добавил он, пробежавшись глазами по светло-синей спортивной форме сдающих экзамен, — для успешного прохождения делать упор не на частоту, а на силу атаки. Пять ударов по двадцать БЭМ будут эффективнее для урона, чем десять по десять БЭМ…

БЭМ, БЭМ, БЭМ… Мне от всех этих БЭМ уже хотелось сделать БУМ головой прямо об ограждение, куда упирались ноги.

— Что такое этот БЭМ? Объясните наконец!

— Боевой эквивалент магии, — отозвалась Роза.

Ага, спасибо — мне теперь все понятно… Я уже и сам понял, что тут все измеряется в БЭМах. Но как узнать сколько их, например, в одном ударе?

— Ну а десять БЭМ это вообще сколько?

Не спеша с ответом, Генка огляделся по сторонам и, удостоверившись, что, кроме меня, никто не смотрит, сжал руку в кулак, по которому мгновенно разлилось уже знакомое синее свечение. Следом он впечатал кулак в ограждение — и то аж дрогнуло.

— Вот это было десять БЭМ, — пояснил друг, — или что-то около того. На двадцатке она бы погнулась…

— Что ты творишь? — проворчала с другой стороны Роза.

— А как ты это сделал? — быстро спросил я.

— Как и утром, — Генка пожал плечами. — Просто чувствуешь свою энергию, фокусируешься на цели и выплескиваешь энергию со всей силы. Тут не надо ничего воплощать, просто представь, как выплескиваешь энергию, и она потечет сама. Гипотетические сто… Это ж ужас как много! — ободряюще добавил он.

— Отведенное время для ударов одна минута, — громко известил с арены Рогозин, показывая на огромный секундомер, подвешенный к столбу чуть ниже табло. — Начинаем, — торжественно закончил он, и цифры в ячейках с треском провращались до трех нулей.

Казалось, оживление на зрительских скамейках достигло пика. Все глаза уставились на песок — воодушевленно у не сдающих экзамен и крайне обеспокоенно у тех, кому сейчас предстояло его сдавать. Чеканя шаг, Рогозин ушел под преподавательский навес, а его место тут же занял мужчина в строгом костюме, с небольшой бородкой и длинным списком в руке.

— На арену приглашается, — торжественно зачитал он, — Голицын Станислав.

Роза рядом облегченно выдохнула.

— Ну хоть здесь не по алфавиту…

Быстрым пружинящим шагов Голицын выскочил на песок и приблизился к мужчине. Тот что-то ему сказал, а затем показал встать около края стола — на том же расстоянии до манекена, с которого бил Рогозин. В следующий миг стрелка секундомера побежала, начав отведенную минуту. Не став брать пистолет, Голицын поднял руку, напряженно свел брови — и из его ладони, как из печи, полыхнуло ярко-красное пламя. Пляшущие языки яростно обрушились на манекен, кусая сверкающую на нем броню. Однако гудение уловителей звучало гораздо слабее, чем до этого у Рогозина. Когда через пару секунд пламя исчезло, манекену не было нанесено ни малейшего ущерба — очевидно, броня не только подсчитывала итоги, но и защищала его. Тут же на табло с треском прокрутились цифры, показав “44”.

— Если бы бил не издалека, — заметил Генка, внимательно наблюдая за происходящим, — удар вышел бы сильнее…

Голицын еще усерднее свел брови и выставил руку, готовясь выбросить новый поток огня. Стрелка гигантского секундомера бесстрастно бежала по кругу, в то время как табло суммировало силу всех ударов, с треском меняя результат после каждого. Ему потребовалось три раза выпустить пламя, чтобы превзойти отметку в сотню БЭМ. Когда это произошло, стрелка внезапно остановилась на тридцати четырех секундах, а вместе с ней и его экзамен.

— Хорошо или плохо? — спросил я.

— Отлично, — Генка аж стиснул зубы.

Победно расправив плечи, Голицын удалился в открытые под трибунами ворота, откуда хозяйственники до этого выносили стол и манекен. С уже знакомым треском ячейки табло обнулились, готовые к новому раунду.

— Зорин Валентин, — зачитал следующее имя мужчина со списком.

— Так и думал! — хмыкнул рядом Генка. — Тут тоже вызывают по алфавиту, — сказал он Розе. — Только сначала идет алфавит для династий, а потом пойдет алфавит для всех остальных. Видимо, это два разных алфавита…

Между тем на арену спустился худой бледный парень с гордой осанкой. Получив инструкции, он встал у края стола и без раздумий взял черный пистолет, который тут называли преобразователем. Секундомер начал отсчет времени. Зорин поднял руку, прицелился и выстрелил. Из дула ярким синим потоком вырвалось уже знакомое сияние и ударило манекена в грудь — как раз туда, где у живого человека было бы сердце. Однако, несмотря на меткость, уловители еле загудели, а на табло сменился лишь один последний ноль, выводя “9”. По трибунам мгновенно пошли смешки.

— Мельчают Зорины… — кто-то едко заметил сзади.

— Даже стихии, похоже, нет… — вторили вдогонку.

— Позор для такой династии…

Не обращая ни на кого внимания, парень продолжал невозмутимо спускать курок. С каждым новым выстрелом его рука подрагивала от напряжения все сильнее, как бы намекая, что чем дальше, тем сложнее. Однако стрелял он весьма метко, раз за разом попадая в воображаемое сердце. Когда он достиг сотни БЭМ на табло, стрелка секундомера показывала пятьдесят две секунды. Чтобы сдать экзамен, ему потребовалось одиннадцать выстрелов.

— А это плохо, — прокомментировал Генка. — Но хоть уложился в минуту. А то б совсем позор…

— Не так уж и плохо, — тут же возразила Роза. — Если подумать, у него каждый удар занял гораздо меньше времени, чем у Голицына, а ведь это с пистолетом. На чистой энергии…

— Вот только удары слабенькие, — хмыкнул Генка.

Тем временем мужчина со списком продолжал вызывать студентов. Довольно часто, срываясь с ладоней, в манекен били потоки огня, сверкающие молнии или ледяные стрелы. От некоторых ударов словно вибрировало пространство. Зрелище и правда завораживало — казалось, что человек подчинил природу. Но и пистолетом тут пользовались часто, выпуская в манекена одинаковое синее свечение. Меня это завораживало не меньше, однако остальные зрители в такие моменты откровенно скучали.

Около половины будущих первокурсников в минуту не уложились, не сумев суммарно ударить на сотню. Как только стрелка секундомера делала полный круг, их экзамен заканчивался — неважно на сорока или девяносто БЭМ. “Добрая” публика провожала всех провалившихся насмешливыми выкриками и свистом. Могу поспорить, половина насмехающихся и сами в свое время этот экзамен не прошли. Злорадство — отличная маска для собственных неудач.

Из дула пистолета вылетела очередная светящаяся синяя волна. Глядя на нее, я развернул ладонь, стараясь представить и внутри себя этот синий поток, как он бежит по венам, бьется под кожей, рвется вперед, чтобы вылиться в мою ладонь… И опять ничего не выходило, словно не было утренней тренировки с Генкой, где у меня получилось. Вокруг снова свистели трибуны, радуясь чужой неудаче. Повсюду раздражающе скрипели скамейки. Хмурясь, я уставился на ладонь и напряженно расправил ее, ожидая магии. Ну же! Где эта чертова синева? Бежит, бурлит под кожей, срывается в мои пальцы…

И снова ничего. Уже хотелось с досадой треснуть об ограждение.

— Сильно стараешься, — Генка заметил мои потуги. — Энергия должна течь естественно. Без внутренних препятствий. Это как дышать, ты же не делаешь усилий, чтобы дышать…

— Островская Ева, — громко зачитал мужчина со списком.

Уже знакомая угловатая девчонка боевито выскочила на арену и встала напротив манекена, глядя на него так, что ему бы никто из зрителей не позавидовал. Когда побежало время, она резко вскинула руку, метя болванке прямо в голову. Между ее пальцами промелькнул яркий искрящий разряд, будто там взорвалась лампочка. Дернув ладонью, Островская пульнула мощную сверкающую молнию в манекен. Он мигом заискрил — так, что, казалось, ему вот-вот разорвет голову. Тут же над ареной громко загудели уловители. Цифры протрещали на табло и остановились, выдав “52” — пока что самый сильный студенческий удар за сегодня. На зрительских скамейках одобрительно зашептались.

Ева на арене продолжала кидаться разрядами так, словно манекен чем-то перед ней провинился. Однако второй удар вышел слабее первого, немного не добрав в сумме до сотни. Поморщившись, она вновь вскинула руку и наконец сдала экзамен — за двадцать семь секунд, превзойдя Голицына, чей результат до этого был лучшим. Нахально отсалютовав в сторону навеса, под которым сидела сестра, она удалилась к воротам под трибунами.

Экзамен продолжался. Один за другим студенты терзали манекен, а затем уходили — одни гордо и неспешно, довольно глядя на сотню БЭМ на табло, а другие суетливо под свист и насмешки толпы. Чем ближе был конец “алфавита для династий”, тем беспокойнее ерзала на скамейке Роза. Я же и вовсе закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и представить этот загадочный синий поток внутри себя — ощутить его, как он шевелится, льется по венам, проникает в ладонь… Когда все звуки вокруг: гудение уловителей, скрип скамеек, шепот, смех, свист — слились в один неразличимый не раздражающий гул, я вдруг почувствовал покалывание — легкое, едва ощутимое, будто по коже бережно водили иголкой. Распахнув глаза, я уставился на ладонь, по которой растеклась сияющая синева — куда ярче и сочнее, чем утром. Нет, это точно была не галлюцинация.

— Смотри! Получилось… — я толкнул Генку под бок.

— Ага, — отозвался он, не отрывая глаз от арены.

Роза меня, казалось, даже не услышала, нервно теребя красную нить с металлическими шариками на руке. А потом алфавит перезапустился вновь, и вызвали ее:

— Абель Роза…

Поднявшись с места, она медленно и обреченно зашагала к арене, словно направлялась на казнь — чуть не споткнувшись по пути к манекену и чуть не плюхнувшись в песок. Что-то ее настрой мне не нравился.

— Давай! — крикнул я. — Ты сможешь!

— Покажи свои семьдесят четыре процента! — завопил следом Генка.

Она послала недовольный взгляд в нашу сторону, но зашагала гораздо бодрее. Подойдя к столу, Роза без раздумий взяла пистолет. Стрелка секундомера побежала по кругу. Она вскинула руку, напряженно прицелилась и спустила курок. Из дула вылетело аж искрящее свечение, похожее на огромный синий сгусток — и пронеслось мимо манекена, не задев его. По рядам скамеек пошли смешки.

Во второй раз Роза попала, правда, ударив болванку всего на восемь БЭМ. А в третий раз с дрожащей рукой опять промазала. Смешки на трибунах становились все громче, сбивая ее еще сильнее. Время неумолимо убывало, уловители слабенько гудели. Когда минута закончилась, Роза сделала десять выстрелов, из которых цели достигли лишь шесть, а цифры на табло показывали “52”. Она бы могла показать результат и лучше, если бы не волновалась.

Следом мужчина со списком зачитал новое имя. Студенты на арене продолжали избивать то ли манекен, то ли свое самолюбие. Не особо следя за остальными, я раз за разом вызывал синее пламя на ладони — расслабленно и без всяких усилий, радуясь, как послушно оно теперь появлялось. Это и правда было так же легко, как дышать. Главное верить, что получится, и оно получалось само.

— А с какой силой нужно выпускать энергию, чтобы вышел хороший удар? — спросил я у Генки.

— Не надо об этом думать, — ответил он, не отрываясь от арены. — Просто смотри на цель, чувствуй свою энергию, представляй, как ею бьешь, и твоя магия все сделает сама…

Раз за разом я прокручивал его слова в голове, ожидая своей очереди. Однако когда мужчина со списком дошел до буквы “м”, меня внезапно проскочили. Оставили последним, что ли?

— Может, вообще тебя не вызовут, — обнадежил Генка.

Или для меня у них был отдельный список, что напрягало еще больше. Экзамен продолжился, не давая пока ответа.

— Геннадий Скворцов, — вскоре прочитал мужчина со списком.

— Удачи! — пожелал я.

— И тебе, — отозвался Генка, торопливо вскакивая с места. — В общем, фокусируешься на цели, представляешь, как бьешь, и выпускаешь энергию! — напоследок повторил он.

Друг ожидаемо показал отличный результат, сделав сотню БЭМ на третьем ударе и уложившись в тридцать секунд. Тем самым он чуть-чуть превзошел Голицына, чему наверняка был рад, и немного уступил Островской — больше с этими цифрами не сравнялся никто, что как бы намекало, что среди первокурсников эти трое будут лучшими.

Наконец после того, как отстрелялся последний студент на букву “я”, мужчина вызвал меня, подтвердив версию с отдельным списком.

— Матвеев Александр, — громко зачитал он.

Поднявшись, я пошел на арену вдоль опустевшего ряда скамеек, где раньше сидели другие первокурсники — сейчас же они все были где-то под трибунами. Из-за этой локальной пустоты каждый мой шаг казался особенно отчетливым, а меня самого сопровождали сотни глаз еще до того, как я спустился на песок. Быть первым сложно, а последним — сложнее вдвойне. Ничего не останется без внимания: ни успех, ни полный провал.

Почти на выходе на арену, ко мне вдруг подлетел Лёня, весь взмыленный, будто бежал сюда, не останавливаясь, через всю академию.

— Сорок БЭМ! — выдохнул он. — Нужно, чтобы расколоть кусок метеорита! Я вычислил!..

Чего? Самое место и время, чтобы поделиться со мной своим открытием.

— Когда в поезде ты расколол метеорит, — зачастил Лёня, — в твоем прикосновении было не меньше сорока БЭМ! Просто в прикосновении!..

— Матвеев Александр, — чуть громче повторил мужчина со списком.

— Сконцентрируйся, — выпалил Лёня, — и все получится!

Пытаясь отдышаться, он плюхнулся на пустое место, а я, заметно приободренный, шагнул на арену, вспоминая, как расколол те прозрачные камни в поезде, и теперь примерно представляя, сколько сил у меня есть. В принципе, очень даже много. Под пытливыми взглядами трибун я подошел к мужчине со списком.

— Вставай сюда и бей по манекену, когда начнется время, — проинструктировал он меня на случай, если я вдруг еще не понял.

Как и все предыдущие студенты, я встал рядом с краем стола, на котором лежал черный пистолет. Мужчина тут же отошел в сторону, и я глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь унять внезапное волнение. Итак, о чем стоит думать? Где-то внутри меня живет обалденный маг — надо его просто вытащить. В каком-то смысле я сам как домна — я даже круче, чем домна, потому что принадлежу самому себе. И запасы моей энергии вообще ни от чего не зависят.

В следующий миг стрелка секундомера сорвалась с места. Одна секунда… Я распахнул ладонь, и синее свечение охотно разлилось по коже. Две… Я поднял руку и повернул ее сиянием к манекену, метя в грудь. Как там Генка говорил — фокусироваться на цели? Цель вижу. Думать, как бьешь? Бить я умею. А затем просто выпускать энергию?..

Да расплюнуть!

Глава 11. Боевая мощь

Вид с трибун открывался просто отличный — с преподавательской части так уж точно. Ковалевский, едва скрывая усмешку, наблюдал, как будущий первокурсник бодро вскинул руку, усердно уставился на манекен — и ничего. Стрелка секундомера бежала по кругу, а цифры на табло по-прежнему показывали нули. Матвеев еще целеустремленнее выставил руку, яростно впился глазами в манекен, напряженно свел брови — и снова ничего на табло не поменялось, только секунды безостановочно шли. По зрительским рядам стали постепенно расползаться смешки.

Пожилая женщина рядом с Ковалевским нахмурилась, следя за очередной попыткой на арене.

— Гриш, а это не абсурдно? Знаешь же, что мальчик еще не готов…

— Если он здесь, значит, уже готов, — отозвался Ковалевский, наблюдая, как парень взял со стола пистолет. — К тому же вмешался совет попечителей.

— К тому же, — заметил сидящий рядом Федор Рогозин, с иронией наблюдая за табло, где и после выстрела ничего не поменялось, — ты и сам хотел посмотреть, как малец будет позориться…

Смешки на трибунах становились все громче.

— Рано или поздно он тут станет звездой, — невозмутимо отозвался Ковалевский. — Пусть лучше сейчас поймет, каково это не иметь силы и быть посмешищем. Ему это будет полезно.

— Справедливости ради, — хмыкнул Рогозин, — это много кому тут было бы полезно!

Студент тем временем бросил пистолет на стол и, вновь повернувшись к манекену, плюнул на него — на этот раз попав прямо в закрытую шлемом голову. А потом развернулся и, не дожидаясь, пока истекут последние секунды его минуты, удалился под трибуны, сопровождаемый уже откровенным хохотом.

— Никаких манер, — покачал головой Ковалевский.

— Однако надо отметить, — вновь хмыкнул Рогозин, — плюнул он метко…

Под гогот зрителей я свернул к воротам под трибунами, вконец запутавшись и не понимая, почему не получилось. Синее сияния у меня было каждый раз, когда я поднимал руку — вот только оно так и не слетело с ладони, будто приклеившись к ней. Ни о каком ударе не было и речи. А пистолет вообще оказался бесполезным — просто не в меру тяжелой игрушкой.

Переступив порог, я шагнул во вместительное пространство под трибунами, где толпились недавно сдавшие экзамен, и один гогот тут же сменился другим.

— Ну что, — Голицын с довольной рожей отвернулся от небольшого окошка, — прямо плевок на сто БЭМ!.. Готовься стать мошкой!..

— Стас, заткнись! — бросил Генка, подходя ко мне.

— Что такое мошка? — хмуро спросил я, вдруг вспомнив, что однажды уже это слышал.

— Магобслуживание, — тихо пояснила подошедшая к нам Роза. — Самый низкий ранг. Маги, которые используются для…

— Обслуживания, — мрачно закончил я.

Вот уж точно последняя вещь, которой я собираюсь в этой жизни заниматься.

— Это было нечестно! — внезапно завелась Роза. — Они же знают, что ты еще не научился!..

Заглушая ее голос, с арены донеслась громкая маршевая музыка, а затем мужчина со списком торжественно сообщил, что через четверть часа начнется вторая часть практического экзамена.

— Ноль БЭМ — новый рекорд! — не унимался Голицын неподалеку.

Пожалуй, при случае поставлю ему еще один фингал — ему они идут.

— Я сказал, заткнись! — рявкнул Генка.

— Или что? — прищурился тот.

— Или буду братом называть!

Голицын презрительно фыркнул, но отошел подальше. Кто бы мог подумать, что угроза окажется такой действенной. С досадой проводив его глазами, Генка снова повернулся ко мне.

— Немного практики, — ободряюще заговорил он, — и ты здесь всех переплюнешь!

Я невольно поморщился.

— Не в этом смысле, — быстро поправился он. — Ну ты ж понимаешь…

Мой взгляд, раздраженно скакавший по помещению, вдруг выцепил Нину, которая со списком в руке неторопливо перемещалась между группками студентов, спрашивая что-то у всех и делая пометки. Наконец она подошла и к нам.

— Вторая часть экзамена на боевую мощь, — сказала она, — добровольная. Кто будет сдавать?

— Я буду! — мигом отозвался Генка.

Кивнув, Нина отметила его имя в списке. Роза рядом прикусила губу, словно раздумывая.

— Будешь? — спросил я.

Она переступила с ноги на ногу, явно не спеша с ответом, а потом мотнула головой.

— Почему? — не отставал я.

— Ты же видел мой результат, — тихо отозвалась она.

Ну знаешь ли, мой еще хуже.

— Запомни одну вещь, — сказал я, — можно сомневаться в обстоятельствах, времени и месте, но никогда не сомневайся в себе!

— И мы тоже в тебе не сомневаемся, — вклинился Генка.

Роза медленно перевела глаза между нами.

— А если получится плохо?

— Лучше плохо, чем никак, — ответил я. — Из плохо можно сделать хорошо, а никак так и останется никаким. Если не понять, что и почему не получилось, то это никогда и не получится!

— А если все станут смеяться? — после паузы спросила она.

— Мы не станем, — пообещал Генка.

— А значит, уже не все, — добавил я.

Выдохнув, словно решившись, она повернулась к Нине.

— Буду.

Пряча улыбку, та сделала пометку в листке и подняла глаза на меня.

— А ты будешь?

— Конечно, буду, — ответил я. Можно подумать, в этом были какие-то сомнения.

— Правильно, — она сделала еще одну пометку в самом конце списка.

— Надеюсь, там без манекенов? — не удержался я от сарказма.

— Там люди, — Нина снова подняла глаза. — Так что просто вспомни, кто ты, и покажи им всем. Я же знаю, — мягко, почти ласково добавила она, — что ты лучший, — и, внезапно подавшись вперед, прижалась губами к моей щеке.

На пару секунд я просто выпал. В принципе, меня целовали и раньше, причем в более пикантные места, но чтобы взбодрить — впервые. Это оказалось неожиданно и как-то очень тепло, и я незаметно перестал злиться. Нина как ни в чем не бывало пошла со списком дальше. Я же машинально проводил ее глазами, потирая щеку, словно стараясь удержать это тепло.

— Может, и ты меня поцелуешь? — Генка повернулся к Розе. — На удачу.

— Вот еще! — фыркнула она.

— Ну давай тогда я тебя, — галантно предложил он.

Нина, внезапно повернувшись, сверкнула глазами — такими же синими, как и недавнее сияние на моей ладони — и скрылась за спинами других студентов.

— Если так хочется, Сашу целуй, — хмыкнула Роза рядом. — А то он в облаках где-то застрял, — ехидно добавила она, — хоть на землю вернется.

— Между прочим, — вернул я подкол, — могла бы его и поцеловать. Это, если хочешь знать, очень приятно.

— И я о том же, — согласился Генка.

— Вот же нашла друзей на свою голову, — закатила глаза Роза. — Нас сейчас убивать будут, а у вас одно на уме!

— Ну так уж и убивать, — усмехнулся я.

Она внимательно посмотрела на меня.

— А ты знаешь, в чем измеряется боевая мощь?

Я пожал плечами.

— В БЭМах?

— В людях… — со вздохом сказала Роза.

Совсем скоро, едва успев прийти в себя, мы вместе с толпой будущих первокурсников вернулись на зрительские скамейки. На арене теперь было пусто: и стол, и манекен хозяйственники уже уволокли обратно. С каждой секундой трибуны гудели все оживленнее, ожидая второй части экзамена — молча и напряженно сидели лишь те, кому ее сдавать. Наконец в воздухе прогремела бодрая маршевая музыка, под которую на арену снова вышел Федор Рогозин. Он взмахнул татуированной ручищей, и над рядами скамеек повисла тишина.

— Вторая часть практического экзамена, — заговорил он, — на измерение боевой мощи. Она равна суммарному урону жизненным силам противника, который можно нанести с помощью магической силы. Проще говоря, боевая мощь определяет, сколько противников маг может устранить в одиночку. Обычных солдат, — в загустевшей тишине добавил он, — не одаренных магической силой. Традиционная единица измерения для боевых учений и показательных соревнований — взвод…

Я просто обалдевал от их единиц измерения. Маг — это что, машина для убийств?

— Но разумеется, — продолжил Рогозин, — сейчас этот экзамен пройдет в упрощенном виде. Без оружия у вас и солдат. Так что при всем желании никто никого не убьет, — шрам расплылся по его щеке вслед за ухмылкой.

Определенно, мне не нравилось его чувство юмора.

— Зато на старших курсах мы будем практиковаться по-настоящему, — пообещал он.

— Он что, у нас преподавать будет? — спросил я.

— Будет! — отозвался Генка, не сводя с него восторженных глаз. — Лучше него магическому бою никто не научит!..

— К тому же сейчас, — продолжал на арене Рогозин, — никто не выставит вас против целого взвода…

Роза, сцепившая руки в напряжении, облегченно выдохнула.

— Вам надо справиться с половиной взвода, — снова ухмыльнулся он.

Роза мигом напряглась, а трибуны, наоборот, возбужденно загалдели, глядя на арену. Сквозь открывшиеся ворота туда вышли двадцать солдат в сверкающих похожих на доспехи пластинах на спине и груди — точь-в-точь как у манекена в первой части экзамена. На голове у каждого был такой же шлем.

— Как видите, — Рогозин показал на солдат, — на них специальная защита, которая оградит их от любых ударов, в том числе магических. Однако защита будет подсчитывать урон и сама выведет из строя тех, кто с учетом полученного урона больше не смогут продолжать.

Он коротко кивнул, и один из солдат выступил вперед. Сжав руку в кулак, Рогозин резко ударил его в грудь. Броня мгновенно залилась краснотой, напоминая раскаленное железо — словно по груди треснули не один раз, а пробили насквозь. Миг — и солдат рухнул на землю, целый и невредимый, но при этом будто парализованный.

— И это я еще без магии, — усмехнулся Рогозин.

Следом засмеялись и трибуны — тем громче, чем дальше сидели от студентов, которым сдавать.

— На каждом из вас, — он неспешно обвел глазами наш ряд скамеек, — тоже будет такая же защита, которая выведет из строя вас, когда полученный вами урон окажется слишком большим. Так что не тратьте энергию на покровы и стихийные щиты, — добавил он. — Для успешного прохождения экзамена сосредоточьтесь только на атаках.

Это хорошо: потому что даже при всем желании я бы и не потратил энергию ни на покровы, ни на щиты — сначала стоит узнать, что это вообще такое. Пока он говорил, из открытых ворот вновь появились хозяйственники и деловито вынесли на дальний край арены вместительный ящик со сверкающими пластинами внутри. Последним неспешно вышел мужчина со списком и бородкой, который вызывал студентов в первой части экзамена.

— Зачем я на это подписалась… — пробормотала рядом Роза, теребя пальцами свои колени.

— Не нервничай, — шепнул я.

Она, казалось, даже не услышала. Да и Генка рядом подрагивал одновременно от волнения и нетерпения.

— Скажу честно, — Рогозин приложил огромную ручищу к груди, — за все годы, что проводился этот экзамен, еще никто не справился со всеми противниками. Так что ваша цель — продержаться как можно дольше и вывести из строя как можно больших, пока не выведут вас. Вы в любом случае окажетесь на песке, постарайтесь оказаться там в большой компании, — шрам снова растянулся по всей его щеке. — Ограничений по времени нет, — добавил Рогозин. — Ну, начинаем!

На этот раз он не ушел на преподавательские места, а направился к ящику с броней. Трибуны загудели еще взбудораженнее. Солдаты на арене, напротив, хранили невозмутимость.

— К сдаче экзамена приглашается, — торжественно начал мужчина со списком, — Голицын Станислав.

Видимо, пошли в той же последовательности, что и раньше. Голицын, заметно нервничая, спустился на песок и быстрым шагом направился к Рогозину, который без лишних слова достал из ящика сверкающую броню и ловко закрепил ее вокруг спины и груди студента. Закончив, он протянул Голицыну шлем, и уже в полном облачении тот прошествовал к центру арены. Солдаты неподвижно стояли в десятке метров от него, как вражеская армия с превосходящей численностью, и ждали команды атаковать.

В воздухе вдруг раздался громкий хлопок, похожий на выстрел. Стрелка секундомера тут же побежала, и солдаты кинулись к Голицыну, нападая все разом, словно пытаясь взять массой. Он мигом выставил руки им навстречу и полыхнул мощным потоком огня. Уловители вокруг арены яростно загудели, где-то на трибунах захлопали, а солдаты отшатнулись. У четверых, самых близких к нему, мгновенно покраснела броня — двое из них стали двигаться совсем медленно, будто безумно устали, а двое и вовсе свалились на песок как парализованные. С механическим треском на табло прокрутился последний ноль и остановился на цифре “2”, ведя теперь учет не БЭМов, а вынесенных противников.

— Валет, — довольно прокомментировал голос за спиной, — а то и выше…

— Ну Голицын же, сразу видно! — подхватил другой.

Один из голосов показался знакомым, и я покосился туда. На соседнем ряду, чуть правее и выше нашего, сидели два метателя ножей из столовой и увлеченно наблюдали за ареной.

Тем временам, разделившись на группы, солдаты атаковали Голицына сразу со всех сторон, заставляя его вертеться, как волчок, и пускать повсюду волны огня, от которых они как могли уворачивались. Уловители гудели все слабее, намекая, что его силы заканчиваются, а кольцо окружавших противников сжималось все теснее. Наконец, пока Голицын отбивался с одной стороны, к нему прорвались с другой. Он резко развернулся, однако, опережая его магию, подскочивший опасно близко солдат с силой саданул его в грудь. Броня заметно заалела. Слегка качнувшись, Голицын вызвал пламя и ответил огненным ударом ему в шлем. Противник упал на арену, невредимый, но неподвижный. В следующее мгновение к Голицыну подскочил другой солдат и энергично пробил ему по ребрам. Броня щедро залилась краснотой, будто ее раскрасили кровью, и Стас, как подрубленный, рухнул на песок, завершая свой экзамен. Остановившийся следом секундомер показывал две минуты двенадцать секунд, а табло сообщало о восьми поверженных противниках из двадцати.

— Неплохо, — нехотя признал Генка.

— А почему он упал после всего двух ударов? — спросил я. — Они же даже без магии.

— Потратил на вызов стихии слишком много сил, — пробормотала чуть успокоившаяся Роза.

На арене Голицын, отряхиваясь, поднялся с песка, абсолютно не поврежденный и крайне довольный. Сдав Рогозину защиту, он важно удалился под трибуны. Солдаты тоже поднялись, готовясь встретить следующего студента. На табло с треском обнулились цифры, и мужчина со списком зачитал новое имя. Участвующих в этой части оказалось немного — больше половины первокурсников отказались. Да и сам экзамен шел очень быстро. Время, конечно, было неограничено, но большинство сдающих продержались от силы с минуту. Трибуны гудели куда громче, чем до этого, отмечая оживленными воплями каждое упавшее на песок тело — будь то солдат или студент — казалось, им без разницы, лишь бы кто-то падал. Подозреваю, в этом и смысл подобных зрелищ.

— Это десятка…

— А это не больше, чем семерка, — не умолкали комментаторы за спиной.

— А она, может, и дама…

Под гудение уловителей Ева Островская щедро осыпала противников молниями.

— Что будешь делать? — Генка внезапно повернулся ко мне.

— Это живые люди, — ответил я, следя, как сразу двое солдат рухнули на песок, — а не бездушный манекен. Даже у самых чурбанов есть эмоции.

— Но их же двадцать, — заметила Роза, чьи пальцы нервно подрагивали. — А я читала, что менталист может работать только с одним потоком эмоций…

Надо потом взять у нее эту книжку — вдруг там найдется то, до чего я еще не дошел сам.

— Значит, — подытожил я, — поймаю общую эмоцию. С толпой только так…

Так даже и проще: в толпе будто стирается индивидуальность, все заряжаются общим настроем, эмоции захлестывают, а разум отключается. Из множества людей там словно рождается один новый человек — усредненный, упрощенный, впечатлительный, взбудораженный и уж точно не самый умный. Теоретически можно повести за собой целое войско, если их всех зацепить на один крючок. Главное — найти общую и притом достаточно сильную эмоцию, чтобы она могла их объединить. Размышляя, я уставился на бегающих по арене солдат — одни двигались раздраженно, уже порядком устав уворачиваться от магических ударов, другие нападали основательно, пытаясь справиться с целью как можно скорее, а третьи боевито наскакивали, словно и сами были не прочь наподдать. Вот только общего у них пока не находилось.

Тем временем Островская вынесла семерых из двадцати — меньше, чем предыдущий лидер экзамена. Однако продержалась она чуть дольше Голицына — две минуты двадцать секунд. Дерзко вскинув подбородок, она сдала шлем и броню и скрылась под трибунами. Совсем скоро подошла очередь Розы. Мы с Генкой пожелали ей удачи, и, судорожно стискивая пальцы, она спустилась на арену. Рогозин помог ей надеть защиту, стрелка секундомера побежала, и солдаты уже привычно стали наступать, жертвуя парой человек, чтобы определить силу студента. Напряженно сведя брови, Роза выставила руки им навстречу, и из ее ладоней вырвался густой сияющий синевой поток. Броня одного из солдат еле заметно покраснела, и он пошатнулся. Остальных же даже не задело, и после паузы они ринулись к ней всей гурьбой, сообразив, что у нее не так много сил. Роза лихорадочно завертелась по сторонам, швыряя в наступающих синим свечением.

— И куда полезла, — раздался смешок за спиной, — от силы ж пятерка!

— Да какая пятерка, — небрежно бросил второй метателей ножей, — на троечку еле тянет. С такой магией только сортиры драить!

Следом оба заржали. Не выдержав, я повернул голову.

— Делитесь своим ценным мнением потише.

— А то что, — ухмыльнулся первый, — плюнешь?

— А что, — бросил я, — есть какие-то сомнения?

— А я, — Генка резко повернулся, — могу и огнем вдогонку полыхнуть!

— А мы думаешь, — недобро прищурился второй, — ничего не можем?

Тут на нас зашикали остальные, требуя не мешать. Мы с Генкой повернулась обратно как раз в тот момент, когда Розу повалили на землю, и ее броня стала кроваво-красной. Стрелка секундомера замерла на сорока секундах, а табло над ним сообщало о двух поверженных противниках. В принципе, не так и плохо — с учетом, что у некоторых из первокурсников не было вообще ни одного.

Солдаты на арене в очередной раз сменились, чтобы гоняться за студентами с новыми силами, и вместо одной половины взвода вышла другая, на вид абсолютно идентичная. Мужчина со списком зачитал новое имя, и экзамен сразу же продолжился.

— Визирь, что ли? — невнятные разговоры сзади стали гораздо громче, когда Генка на арене выпустил мощное пламя, сразив им сразу троих. — Что-то слишком хорошо для безродного…

— Так он же тоже Голицын. Не знал?..

Под победное гудение уловителей Генка вынес своим огнем больше всех противников — девять из двадцати. Но не дотянул всего пары секунд до двух минут, когда его завалили метким ударом в голову. Таким образом, у него, его брата и сестры Нины были лучшие результаты — как и в первой части практического экзамена. Бодро вскочив с песка, он отдал Рогозину защиту и, ободряюще помахав мне, скрылся под трибунами.

Через пару студентов подошла и моя очередь — последнего сдающего экзамен.

— Матвеев Александр, — громко зачитал мужчина со списком.

Встав с места, я направился к спуску на арену.

— Даю десять секунд, и его раскатают, — ударил в спину голос одного из метателей ножей.

— Ну не знаю, — ехидно протянул второй, — я бы дал пять…

Они дружно заржали. Следом раздался и хохот остальных на их скамейке, явно наблюдавших мои недавние попытки с манекеном. Стараясь не отвлекаться, я спустился на песок и подошел к Рогозину, который вытащил из ящика очередную сверкающую броню — их здесь меняли в перерывах между студентами.

— Нокаут будет считаться за урон? — спросил я, пока он крепил мне на грудь эту защиту.

— Какие слова ты знаешь, — хмыкнул Рогозин. — Думаешь, они будут стоять и ждать, пока ты их кулаками уложишь?

Нет, ждать они не будут. Я найду им занятие повеселее.

Глава 12. Двадцать к одному

Я чеканил шаг к центру арены, чувствуя, как броня давит на грудь и плечи, а шлем — на голову. Однако думать он, к счастью, не мешал. На трибунах повисло молчание. Солдаты на песке снова сгрудились, сопровождая меня глазами. Один я и двадцать их — экзамен явно демонстрировал превосходство мага над обычными людьми. Легко быть сильным, когда другие заведомо слабее тебя. Вот только если противники объединятся в систему, которая мощнее тебя, они тебя вынесут — что этот экзамен тоже отлично демонстрировал. Так что сила не главное. Главное — уметь пользоваться своими преимуществами.

Чтобы победить, мне не нужно атаковать — руками, по крайней мере. Я атакую иллюзией их мозги, а дальше они все сделают сами. Нужно лишь подцепить их всех — всех двадцать разом превратить в подвластных мне кукол. Однако, сколько я ни всматривался, общей эмоции у солдат по-прежнему не наблюдалось — одни были раздражены, другие сосредоточены, третьи попросту хотели подраться. Похоже, придется вызвать общую эмоцию самому — с помощью старой доброй провокации.

— Ну что, — бросил я, приближаясь к центру арены, — думаете, вы меня завалите?

Двадцать пар глаза пристально впились в меня, а мои слова потекли в двадцать пар ушей, проникая в головы — делая противников уязвимыми. Хочешь остаться непобедимым — учись не слушать. Однако они слушали, тем самым открывая свой мозг для меня. Итак, опыт показывал, что самые сильные эмоции для управления другими — это страх и гнев. Мне надо лишь разжечь одну из них.

— Думаете, — с вызовом продолжил я, — двадцати вас хватит против одного меня?

Часть глаз, следящих за мной, с досадой прищурилась. Бросаясь словами, я усердно пытался до них донести, что они для меня такие же незначительные противники, как пищащие над ухом комары. Вот только никто не дрогнул: одни смотрели на меня недовольно, другие недоверчиво, а третьи чуть презрительно, как на не в меру наглого мальчишку. Страха у них явно не наблюдалось. Если подумать, вполне естественно: им этот экзамен ничем не грозил, а после целой толпы студентов бояться еще одного и вовсе глупо. Так что я подналег на гнев, усиленно пытаясь их взбесить — обычно у меня такое неплохо получалось. Порой достаточно открыть рот, и люди сами готовы меня прибить.

— Да я рукой взмахну, — нахально бросил я, — и вы все по арене распластаетесь! Как дохлые мухи!..

В толпе солдат замелькали яркие, но при этом видимые только мне всполохи — эмоции, достаточно сильные, чтобы их сдержать, прорвались наружу. Широкие волны начали сплетаться вокруг тел — зеленые у одних, выдавая зависть к студентам этой академии, бурые как запекшаяся кровь у других, которых я все-таки сумел разозлить, и даже несколько черных волн ненависти к магам и магии, которую они не пытались скрывать, думая, что никто не видит. Вот только цветов было слишком много, чтобы управиться со всеми разом. Пока отвлеку иллюзией одних, меня вынесут остальные. Нет, мне нужно поймать их всех.

Хлопок, похожий на выстрел, прогремел над ареной. Стрелка секундомер начала свой забег.

— Ну что, — выдал я еще наглее, всем видом показывая, что с ними не считаюсь, — кто первым хочет отведать силы моего удара?

Солдаты расходились по сторонам, окружая меня, ожидая первого проявления моей магии, чтобы оценить правдивость моих заявлений — двигаясь куда медленнее, чем с другими студентами до этого. Что означало, что мои слова их хоть немного проняли. Однако не настолько, чтобы я мог ими управлять — общей эмоции по-прежнему не было.

— Мужики! — вдруг раздался с трибун крик одного из метателей столовых ножей. — Можете отделать его, как хотите! Он полный ноль в магии!..

Словно подтверждая, с зрительских рядов донесся сплоченный гогот. На лицах всех солдат мгновенно появился хищный азарт — желание оторваться на мне за каждый полученный сегодня магический удар, за причиненный урон, пусть и не ощутимый, но весьма бьющий по самолюбию. Все-таки двадцать их раз за разом выставляли против одного. С каждой долей секунды желание раскатать меня по пыли арены становилось все более жгучим, мощным и что главное — дружным.

— Ату!.. — крикнул метатель ножей с трибун.

Оставалось только ухмыльнуться. Этот дурачок сам не понял, как мне помог. Прежде разноцветные волны вокруг их тел вмиг стали одинаково фиолетовыми — цвета синяков, которые в таком состоянии обычно и ставят, — и теперь нетерпеливо подергивались, как огромные щупальца, готовясь схватить все, до чего только смогут дотянуться. Я много раз видел эту эмоцию: злорадство, чувство превосходство себя над противником — в моем случае мнимое, а потому им можно отлично воспользоваться.

В следующее мгновение все солдаты разом сорвались с мест и кинулись в центр арены, где стоял я, глядя на меня, как гончие на зайца. Что делать против двадцати несущихся на тебя противников? То же что и заяц: затеряться. Всего миг — и я перехватил эту сочную эмоцию общей травли. Как толстые нити, мысленно связал двадцать волн в один гигантский фиолетовый узел и бросил его на арену. Все солдаты теперь были как перепутанные марионетки в одном огромном ящике владельца театра — моего театра, хоть еще и не понимали этого.

Первый подскочивший ко мне, готовый ударить, резко пробежал мимо и с размаху треснул кулаком в голову своего противника, сбивая его с ног и заставляя броню на теле краснеть. Тот в ответ ударил его по ногам, повалив следом за собой в песок. Охваченные, сплетенные общим азартом, остальные тут же повернулись друг к другу и начали наносить быстрые мощные удары, а я спокойно покинул этот замес.

Для двадцати противников одного меня было явно маловато — так что я решил дать каждому шанс вынести “меня” лично, что только усиливало витающую над ареной эмоцию, а значит, делало мою иллюзию еще устойчивее. Фиолетовые волны густо и беспорядочно сплетали их друг с другом, запутывая еще больше, заставляя всех разом видеть то, что нужно мне. И, глядя на того, кто рядом, каждый видел в нем “меня”. Можно сказать, ненадолго они все стали мной и все дружно пытались “меня” победить, мутузя друг друга. В мою сторону они даже не поворачивались, а если бы и повернулись, увидели бы кого-то из своих.

Солдаты рьяно дрались, нанося урон не магией, а обычными кулаками — значительный, но неощутимый для здоровья, потому что он уходил в стремительно краснеющую броню. То тут, то там, как парализованные, они падали в песок и больше не поднимались. Я же расхаживал неподалеку прогулочным шагом, ожидая конца сражения и контролируя сплетенный фиолетовый клубок из их эмоций. На мой вкус, это был самый лучший бой, где можно победить, не сражаясь.

Поначалу зрители ошалевши молчал. В принципе, их можно понять: со стороны это выглядело странно — солдаты кинулись на меня и неожиданно начали колотить друг друга. Никто ведь на трибунах не видел в них “меня”. Да и уловители гудели совсем слабо — в разы тише, чем дрались люди на песке.

— Он слева! На краю арены! — опомнившись, начали вопить метатели ножей.

— Вы слепые?!..

Никто из дерущихся даже не отвлекся. Да и зачем? Если “я” был рядом с каждым из них — прямо перед глазами, только кулаком заедь. С приятным механическим треском цифры на табло росли, отмечая очередного поверженного противника. Стоило солдату уложить “меня”, как он тут же, едва повернув голову, замечал еще одного “меня”, тоже тяжелого дышащего над еще одним “мной”. А затем они боевито кидались друг на друга. Чем сильнее я контролировал эмоции, тем быстрее обычно у людей отказывали мозги. Вот и сейчас в этом нездоровом диком азарте никто даже не успевал задаться вопросом: почему “меня” так много? Вероятно, где-то на задворках разума они догадались, что это магия, но не представляли, что с ней делать.

Наконец девятнадцатое тело неподвижно свалилось на арену. Оставшийся в одиночестве солдат, весь взмокший от драки, растерянно осмотрелся по сторонам, заметил меня и подскочил.

— Что? Мы его сделали? — тяжело выдохнул он. — Сделали?..

Он лихорадочно завертел головой, до сих пор не узнавая во мне меня.

— Да, — сказал я, — теперь сделали.

И нанес ему резкий удар. Его броня стремительно заалела, словно ее густо залили кровью. Последнее тело бессильно рухнуло в песок, чтобы больше не подняться. Тут же на табло с треском прокрутились цифры, показывая “20”. Итого, на арене лежали двадцать противников из двадцати, а на трибунах обалдевши молчали. Они тут что, никогда не видели менталистов? Я повернулся к навесу со студентами. Встав с места, Нина хлопала — единственная, кто сейчас не впала в ступор. Отсалютовав ей, я вернулся к Рогозину.

— Хороший удар, — заметил он, снимая с меня сверкающую броню, не получившую никакого урона. — Занимался чем-то?

Я кивнул, отдал ему шлем и под обалдевшее молчание зрителей и не менее ошарашенные взгляды поднимающихся солдат, чья иллюзия уже закончилась, зашагал к воротам под трибунами.

Просторное помещение казалось еще просторнее, потому что все ранее сдавшие экзамен толпились у небольших окошек с видом на арену. Я переступил порог, и в воздухе повисла такая же густая тишина, какой меня проводили трибуны. Все ошеломленно уставились на меня — даже у Голицына не нашлось ни слова. Однако уже через мгновение в тишине прозвучали шаги, и ко мне подбежали друзья.

— Что?.. — нетерпеливо выдохнул Генка. — Что там произошло?

— Что ты заставил их увидеть? — сверкнула глазами Роза.

Все остальные с любопытством прислушивались.

— Меня, — ответил я.

— Чего? — не понял Генка.

Роза, догадавшись чуть раньше, расхохоталась.

— Каждый из них увидел в другом меня, — пояснил я.

Следом заржал и Генка, а потом и вовсе смех разнесся по помещению, внезапно дополнившись аплодисментами от большинства студентов, вероятно, увидевших, что такое менталистика впервые в жизни — я уже понял, насколько редким был этот дар. Голицын поморщился и, чуть ли не сплюнув на пол, отошел в сторону — в его случае это тоже можно было считать за аплодисменты.

В другом конце помещения скрипнула дверь, и порог переступил Ковалевский. Вокруг моментально воцарилась тишина, все студенты напряженно уставились на него, словно ожидая новых испытаний.

— Экзамен официально закончен, — объявил он. — С чем вас и поздравляю. Итоги будут в понедельник, в первый учебный день. А завтра день свободный. Можете покидать академию, отметившись на выходе, но к шести вечера все должны вернуться…

Я уже даже знал, чем он закончит.

— Опоздавшие, — добавил Ковалевский, — будут наказаны.

Договорив, он покинул помещение, а следом за ним к двери потянулись и студенты, заметно расслабившиеся от осознания, что все закончилось.

— Какие планы на завтра? — я повернулся к друзьям. — Может, в Москву?

— Не, с такой красотой, — Генка показал на свой фингал, — меня там за зэка примут…

— Можно взять у Лёни чудо-мазь, — предложил я.

— Я ж говорил: Ковалевский пообещал, что если мой синяк пройдет чудо-способом, то я весь месяц буду драить полы в общаге способом вполне традиционным. Да и тут тоже есть что посмотреть…

Его взгляд прошелся по щебечущей группке девчонок, спешащих к двери, среди которых, косо поглядывая в нашу сторону, шагала и сестра Нины.

— Вот же бабник! — фыркнула рядом Роза.

— Ну а ты? — я спросил у нее. — Как насчет Москвы?

— Только не завтра, — подумав, ответила она. — Мне после такого экзамена как минимум неделю восстанавливаться. И меньше всего я хочу делать это около мавзолея.

— Зря, — хмыкнул Генка, — он даже сейчас поживее тебя будет!

— Как тебе с такими шутками, — проворчала она, — вообще значок комсомольца дали?

Разговаривая, мы вышли из помещения. В глаза сразу бросилась знакомая русая коса, привычно перекинутая через плечо. Неподалеку от двери стояла Нина с листами в руке и разговаривала с какими-то девушками. Она заметила меня и улыбнулась — единственная среди трибун, кто сегодня не удивился, веря именно в такой исход.

— Идите пока, я догоню, — сказал я.

— Вот, — тут же прокомментировал Генка, — смотри, сколько у некоторых энергии, и учись!

— Вообще это другим словом называется, — с иронией отмахнулась Роза.

Друзья ушли, а я встал неподалеку, ожидая пока не в меру болтливые девушки закончат разговор. Нина пару раз косилась в мою сторону. Небо на улице уже начинало темнеть, а ее глаза оставались все такими же ослепительно синими. Наконец ее собеседницы отправились прочь, бросив напоследок пару неопределенных взглядов на меня, а Нина с улыбкой подошла ко мне.

— Я же говорила, — сказала она. — Поздравляю.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ.

Щека словно загорелась от недавнего поцелуя. Я бы не отказался получить еще один — можно не только в щеку.

— Хотел, — начал я, — завтра Москву посмотреть… Может, покажешь?

— С удовольствием, — помедлив, отозвалась она.

Все складывалось как нельзя лучше. Посмотреть Москву мне, наверное, хотелось не меньше, чем научиться магии. А посмотреть ее в компании Нины вообще тянуло на внезапный подарок.

Шторы были плотно задернуты, создавая полумрак — только лампа на столе горела. В небольшом кабинете, густо заставленном полками с книгами, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листа, исписанного с двух сторон быстрым небрежным почерком. Сидя в кресле за столом, Ковалевский задумчиво читал сегодняшнюю экзаменационную работу студента. Домна, чугун, лётка печи, литейный двор… Казалось, к магии это не имело никакого отношения — однако она тут была в каждой бегло выведенной строчке, описанная непрофессионально, в чем-то даже наивно, но при этом удивительно точно. Этот студент не знал основ, но сам додумался до некоторых вещей, которым обычно учатся годами — что в общем-то и показал сегодняшний практический экзамен.

Отвлекая, в дверь раздался стук.

— Входите, — нехотя оторвался Ковалевский.

Дверь почти бесшумно приоткрылась, и с листами в руке порог переступила Нина.

— Григорий Николаевич, здесь список студентов и итоги обеих практических частей, — она положила бумаги на край стола.

— Спасибо, Нина. Можешь быть свободна.

Не спеша уходить, она украдкой скользнула глазами по лежащей в центре стола работе. Хотя имя студента было с другой стороны, догадаться, кто автор, оказалось легко — слово “домна” вполне тянуло на подпись.

— Григорий Николаевич, я хотела спросить… — Нина слегка замялась, словно не зная, с чего начать. — А вы же видели, что он сегодня сделал?..

Ковалевский молча кивнул. Ну, конечно, видел: среди всех трибун видели только двое — он и она.

— А он, — продолжила Нина, — будет с нами заниматься?

Кабинет на пару мгновений окутала тишина.

— Возможно, — уклончиво ответил Ковалевский.

Нина шагнула к двери, но, помедлив, повернулась вновь.

— Что-то еще? — спросил он.

— Нет, — после паузы ответила она, — всего доброго.

— И тебе, — Ковалевский снова уткнулся в исписанный листок.

Закрывая дверь, Нина заметила на его губах еле различимую усмешку, с которой он перевернул работу, собираясь перечитать вновь.

Шаги гулко отдавались в пустоте коридора. В главном корпусе в такой поздний час не было почти никого — большинство студентов гуляли среди парковых аллей или разбрелись по беседкам. Однако у нее еще имелись дела. Дойдя до последней двери на этаже, Нина зашла в комнату студсовета, где, как оказалось, пусто не было. За дальним столом у окна сидел Лёня и с интересом исследователя вертел черный поблескивающий камень. Услышав скрип двери, он поднял глаза.

— Что это? — спросила Нина.

— А это Саша носит в кармане как талисман, — усмехнулся он. — Ты бы слышал, как вопили уловители от этого “талисмана”! Обещал ему отдать, но хочу сделать пару тестов…

И ведь сегодня так везде: куда ни сверни, студент Матвеев, сам того не подозревая, стал основной темой для разговоров и сплетен. Слишком уж всех поразили эти двадцать к одному.

— Как он тебе? — спросила Нина.

— На вид обычный кусок угля.

— Саша, — улыбнулась она.

— А, Саша… — Лёне, казалось, потребовалась пара мгновений, чтобы переключиться. — Хороший парень, надежный. Только слишком уж нетерпеливый.

— Это да, — задумчиво согласилась она.

Поднявшись с места, Лёня прихватил уголь с собой.

— Я в лабораторию. Закроешь тут?

Нина кивнула. Попрощавшись, он ушел, и в пустом кабинете она осталась одна. Однако не успела сесть за стол, где планировала разобрать кое-какие бумаги, как дверь без стука распахнулась, наполняя воздух звонкой трелью каблуков. Такую бесцеремонность в комнате студсовета мог позволить себе только один человек.

— Ты что правда его поцеловала? — с ходу спросила Лара и, аккуратно пригладив подол, села прямо на ее стол.

Нина постаралась не нахмуриться — а вот этого момента она не учла.

— Для поддержки, — спокойно ответила она. — В щеку.

— Что-то я не помню, — прищурилась Лара, — чтобы ты рвалась кого-то поддерживать раньше…

Нина пожала плечами. Пытливый взгляд подруги пробежался по ее лицу, но залазить в эмоции она не умела, а те, что на поверхности, за годы дома Нина научилась скрывать.

— Сблизиться с ним, — Лара вдруг перешла на шепот, — это же не задание?

— Ты серьезно?

Подруга мигом примиряюще выставила ладони.

— Но откуда же мне знать, — быстро произнесла она. — Ты же ничего не рассказываешь…

— И как он тебе? — Нина села рядом, меняя тему.

— Позитивный, непоседливый, — начала охотно перечислять Лара, — симпатичный и самоуверенный. В последнем может даже посоперничать с Марком… Хотя Марку он, по-моему, не особо понравился…

— А еще очень себе на уме, — чуть отрешенно произнесла Нина, словно отвечая собственным мыслям. — Думаю, он из тех, кто всегда получает желаемое. Чтобы было быстрее идет напролом, если не выходит, придумывает схемы…

— И судя по всему, — с легким ехидством подхватила подруга, — его уже кто-то научил, что нужно делать с девушками. Так что поосторожнее с поддерживающими поцелуями, — озорно добавила она, — а то сама не заметишь, как окажешься в его постели…

— Лара!..

В ответ та невозмутимо развела руками.

— Что? Ты же сама говорила, что найдешь способ расторгнуть эту дурацкую помолвку. Ну так может, просто покажешь отцу жениха получше?

— Жениха без родословной длиной с Красную площадь, — возразила Нина, — отец не одобрит, тебе ли не знать. И вообще у меня другие планы.

— Ладно, сама разбирайся со своими планами, — отмахнулась Лара. — Только имей в виду, что Соня тоже положила на него глаз. А ты знаешь, что это значит…

Казалось, вместе с именем по кабинету пронесся сквозняк, от которого хотелось поежиться.

— Может, стоит его предупредить? — задумалась Нина.

— И как? Это Соня и она немножко ведьма? — хмыкнула подруга. — Меня б такое только заинтриговало…

Она качнула ногой, и стол, на котором обе сидели, недовольно скрипнул.

— Ты, кстати, — Нина встала, — в Москву завтра не собираешься?

— С кем? — деловито поинтересовалась Лара.

— Со мной и Сашей, — как бы между делом ответила Нина. — Я обещала показать ему город.

— О нет, дорогая! — тут же усмехнулась подруга. — Давай без меня. Я бы на прогулку с Марком тебя не позвала.

— Но это же не то же самое.

— Тогда я вообще не понимаю, в чем проблема. На худой конец, — невинно добавила Лара, — сломаешь ему руку…

— Смешно, — проворчала Нина.

Глава 13. Элитные студенческие ордены

Утро воскресенья началось с яркого солнца, которое светило в окно. Едва проснувшись, я первым делом вытянул ладонь, и синее свечение растеклось по коже — плавно, послушно и без малейших усилий. Я улыбнулся. Вчера перед сном, уже лежа в постели, я тоже осторожно пробовал, и все получалось. Правда, потом появился легкий жар, но после еще пары попыток он будто весь ушел в эту синеву, исчезнув даже раньше, чем я заснул.

Сияние растекалось по ладони, окутывая пальцы, заполняя воздух вокруг. Теперь хотелось понять, что я могу с этим делать — и лучше подальше от висящих в коридоре общаги уловителей. Если в одном моем прикосновении действительно может быть сорок БЭМ, как сказал вчера Лёня, то мощность магии явно надо проверять не здесь.

— Бегать идем? — я повернулся к ворочающемуся на противоположной кровати Генке.

— Я по воскресеньям не бегаю, — сонно пробормотал он и отвернулся к стене.

— Теперь бегаешь, — я поднялся с места и, подойдя, потянул с него одеяло.

— Огнем пальну! — проворчал он, стараясь утянуть одеяло обратно.

— Сам говорил, — я таки его стащил, — для мага спорт очень важен. Слабое тело, слабые атаки, слабая магия!

Все еще угрожая мне огнем, Генка тем не менее поднялся, торопливо собрался и, растирая глаза на ходу, отправился вместе со мной на улицу. Спустившись по крыльцу, мы сделали короткую разминку на ближайшей лужайке и по желтой песчаной тропинке побежали вглубь парка академии — мимо сочных зеленых кустов, изящных беседок и травы, поблескивающей росой.

— Знаю, почему ты такой бодрый, — зевая, заявил Генка, — тебя вчера не били!

— Так и тебя не били, — отозвался я. — Весь урон же уходил в броню!

— А удары по самолюбию…

— Ну их я получил больше тебя, — усмехнулся я.

Частенько среди зелени мелькали и другие бегуны. В основном, студенты здесь не пренебрегали спортом: на покрытых песком площадках занимались, на турниках подтягивались. С одной из полянок, мимо которой мы пробегали, вдруг раздалось звонкое девичье щебетание. На небольших ковриках сразу с десяток девчонок в местной светло-синей спортивной форме причудливо выгибались, напоминая огромные колокольчики на траве. Засмотревшись, Генка чуть не врезался в дерево, и я потащил его подальше от этих очаровательных сирен, способных парой плавных движений сбить с курса.

— Кстати, ты вчера что-то говорил про ранги магов, — вспомнил я. — Это вообще что?

— Как бы попроще сказать… — на бегу задумался друг. — Ранги показывают достигнутый уровень владения магией, чтобы было понятно, на какие задачи маг способен.

— И какие они бывают?

— Раньше были ученик, адепт, эксперт, что-то там еще, — перечислил Генка. — Но после революции их все отменили. Теперь у нас просто пять рангов. Первый вообще отлично, второй хорошо, третий еще куда ни шло. Четвертый уже плохонько, а пятый просто дно…

Кажется, я понял. Это примерно как рабочий, бригадир, инженер на заводе — только для магии.

— И как понять, какие у кого ранги? — спросил я.

— Ну у нас еще никаких, — хмыкнул друг. — А после окончания академии будет экзамен с обязательным присвоением ранга. Даже постановление какое-то есть, где все подробно расписано, какой и за что…

Разговаривая, мы свернули с тропинки прямо в кусты и, раздвинув ветви, выбрались на густо заросшую поляну, где занимались вчера — скрытую от любопытных глаз и уловителей, которые тут развешаны по всему парку. Густые кроны создавали приятную тень над головой. Не став терять времени, я распахнул ладонь — уже не терпелось показать ему, что я теперь могу.

— Смотри, — начал я, — что…

Перебивая, из-за деревьев вдруг раздался отчаянный крик — даже вопль, будто кого-то убивали. Переглянувшись, мы оба рванули туда. На просторной спортивной площадке неподалеку с турниками и фонарем, под которым болтался уловитель, дрались. Однако сирена не вопила, поскольку это действо проходило без применения магии — по-честному, это даже дракой было сложно назвать.

На песке толпилось множество парней, где одни, самые накачанные, били, а другие, куда более слабые на вид, уворачивались, не нанося ответных ударов, как боксерские груши на ножках, пришедшие сюда только, чтобы их поколотили. От некоторых особенно мощных кулаков они отчаянно вскрикивали, что мы и услышали, но не уходили и не защищались, позволяя и дальше осыпать себя тумаками. Такое чувство, что тут проходила тайная встреча садистов и мазохистов, где особо и некому помогать.

Между всеми ними вальяжно разгуливал парень лет двадцати на вид — высокий, подтянутый, с жестким взглядом и такой же ямочкой на подбородке, как у выругавшегося сквозь зубы Генки и Стаса Голицына, который тоже топтался в этой толпе.

— Это ж Спарта… — пробормотал рядом друг.

— Чего? — не понял я.

— Потом! — шикнул он. — А теперь давай быстро отсюда! Пока нас не заметили…

Он развернулся, собираясь шмыгнуть за куст. В этот момент расхаживающий среди остальных парень, очевидно местный лидер, внезапно повернулся в нашу сторону и хмыкнул.

— Эй, — бросил он Генке в спину, — а чего не здороваешься?

Тот снова еле слышно выругался и очень нехотя повернулся.

— Здравствуй, — хмуро выдал он.

Прищурившись, парень подошел к нам, пока остальные продолжали активно размахивать кулаками и не менее активно подставляться под них. Среди первых я вдруг заметил двух метателей ножей, которые, покалачивая свои груши, недобро уставились на нас.

— Смотрю, освоился уже, — насмешливо протянул лидер всей этой группы, — и друзей завел… — его глаза пытливо замерли на мне. — Менталист, значит…

Что-то не нравилось мне такое знакомство — обычно начинают с имени.

— Что тут происходит? — я кивнул на площадку, где бодро летали кулаки.

— Разминка, — невозмутимо ответил парень. — А это наш инвентарь, — его рука небрежно махнула на одного из уворачивающихся. — Не всем же повезло быть менталистами.

— Да он больше ни на что не способен! — вклинился Голицын. — Только фокусы свои показывать!

— Ну при желании, — бросил я, — нос тебе разобью.

“Разминка” тем временем остановилась, и теперь все с интересом смотрели в нашу сторону.

— Дерзкий, — ухмыльнулся лидер всей этой банды. — Здесь таких не любят…

— А каких здесь любят? — я показал на их “груши”. — Таких?

— Здесь любят полезных, — он снова ухмыльнулся. — От каждого по способностям…

— Пойдем! — Генка настойчиво потянул меня за локоть.

— Ну пока, менталист, — бросил парень, отходя обратно к остальным, которые тут же возобновили “разминку”.

Не оборачиваясь, Генка решительно уволок меня за кусты, и вскоре вся эта компания скрылась из виду.

— Это кто вообще? — спросил я.

— Влад Голицын, — сквозь зубы ответил он.

— Еще один брат?

— Разве что двоюродный… Будущий глава династии. И редкий уб…

Перебивая, еще один отчаянный крик разрезал воздух. Следом из-за кустов донесся глухой стук, словно что-то из “инвентаря” сломалось.

— Почему они такое с собой позволяют? — поморщился я.

— Видимо, — проворчал Генка, — получать по роже добровольно приятнее… А вообще это ж Спарта! Самые отморозки!..

— Что за Спарта?

— Ты про ордены местные слышал?

Я мотнул головой.

— Элитные студенческие группы, — пояснил Генка, все еще хмурясь после встречи с родственниками.

— Ты только что назвал их отморозками, — скептически заметил я. — То есть это элита?

— Они ж не единственный орден.

— А какие еще?

— Я слышал только про Спарту и Королевство. Они тут вроде как самые большие.

Я просто обалдевал от их названий. Неудивительно, что здесь, как тени, ходят люди из КМБ. Да и само слово ордены звучало как-то крайне не социалистически — у нас были только ордена.

Расспросы я продолжил за завтраком, куда мы направились после пробежки и душа. Набрав полные подносы у заставленной блюдами раздачи, к чьему многообразию я уже начал привыкать, мы свернули к нашему столу в центре зала, где с одной стороны уже сидели три девушки, а с другой расположился Лёня, явно пренебрегающий утренним спортом. Приземлившись рядом, я пробежался глазами по всей компании.

— А в каких вы орденах?

— Лёня в Элементале, — ответила Нина, уже привычно сидевшая напротив меня, — а мы с Ларой в Королевстве.

— И сколько их всего?

— Пять. Есть еще Спарта, Могильщики и Ковен.

Определенно, названия просто взрывали мозг — они словно соревновались, кто кого переплюнет.

— А смысл в них какой-то есть? — с сомнением спросил я.

— Вообще-то, — подала голос Лара, евшая сегодня только салат из одних зеленых листьев, — состоять в ордене почетно.

— Как в комсомоле?

— Не совсем, — улыбнулась Нина и тут же заговорила чуть серьезнее: — На самом деле академия связана с наркоматом магии несколько теснее, чем может показаться. Студсовету часто спускают задания сверху, которые затем распределяются между студентами. Можно сказать, мы все здесь что-то вроде кадрового резерва…

— Какие задания? — Роза с интересом оторвалась от своей тарелки.

— Например? — в одно время с ней спросил я.

Генка рядом тоже с любопытством заерзал на стуле.

— Разные, — уклончиво ответила Нина, — некоторые вообще секретные. Бывает, например, сопровождение делегаций, вспомогательная охрана особо важных объектов, посильное участие в поисках утерянных или похищенных артефактов. Выступление на показательных соревнованиях и конференциях, в том числе за рубежом… Много всего.

— А оплата за это есть? — уточнил я.

— Участие в таком уже само по себе оплата, — наставительно заметил Лёня.

Честно говоря, я привык получать оплату более материальными вещами — в крайнем случае хотя бы значок на грудь.

— Конечно, — Нина спрятала улыбку, — за успешное выполнение заданий бывают премии, порой весьма значительные.

— Марку в том году, например, — Лара подцепила вилкой очередной зеленый листок, — квартиру в Москве дали. Хотя он и так не нуждался…

— Могут и ценным артефактом премировать, — заметил Лёня, высыпая ложку сахара в свой чай.

— А также можно, — добавила Нина, — встретить влиятельного покровителя, который поспособствует будущей карьере. Например, в наркомате магии. А туда так просто не попасть…

С каждым словом становилось все интереснее. Появлялось все больше возможностей и шансов, которые так и плыли в руки. Смущало только одно.

— А причем тут ордены, — уточнил я, — если распределением этих заданий занимается студсовет?

— Так уж повелось, — отозвалась Нина, — что студсовет состоит в большинстве своем из глав орденов, мы их здесь называем мастера. И самые лучшие задания они с ходу делят между собой. То, что им неинтересно, уходит остальным.

— Это обычно, — хмыкнула Лара, подцепляя вилкой еще один листок, — вообще ерунда! Типа ночного патруля…

— Но это же нечестно, — слегка нахмурилась Роза.

Генка синхронно с ней кивнул.

— Как сказать, — Нина плавно перекинула косу с одного плеча на другое, — те, кто спускают задания, хотят, чтобы их выполнили максимально быстро, качественно и самостоятельно. А многие задания требуют значительных ресурсов, которые должны быть здесь и сейчас. У единиц таких ресурсов попросту нет, а ордены ими владеют. Люди, разные виды магии, артефакты, помощь от династий… У них есть свои учебные помещения, лаборатории, спортзалы. Ордены — что-то вроде самоорганизованной системы, которая эффективно справляется с поставленными задачами.

Иными словами, быть вне ордена не выгодно. Все равно что переплывать океан на плоте или гигантском лайнере — кому из них скорее доверят перевозку ценного груза? Вопросы честности тут отступали на второй план.

— И как попасть в орден? — подытожил я.

— По приглашениям, — ответила Нина. — В первые учебные дни они традиционно подбирают себе новых членов. Из тех, кто им понравился на экзаменах и подходит. Конечное решение по новичкам принимают лично мастера орденов.

— Моего брата никуда не позвали, — Роза мрачно оттолкнула свою тарелку, — и меня, видимо, тоже никуда не позовут. С такой-то силой…

— Хватит пессимизма! — одернул ее Генка.

— Верно, — поддержала его Нина, — не везде же сила — главное. Только в Спарте…

Мой взгляд машинально пробежался по столовой и без особого труда за несколькими столами неподалеку заметил участников недавней уличной “разминки”. Правда, сидели там только те, кто били — “инвентарь”, похоже, членства у них не получил. Вся эта орава, вдоволь намахавшись кулаками, теперь уплетала завтрак и время от времени разражалась громоподобным хохотом. Среди них были и Стас Голицын, явно уже нашедший, к кому прибиться, и Влад Голицын, от чьих неразличимых отсюда фраз остальные ржали особенно громко.

— А они дружные, — заметил я после очередного взрыва безудержного хохота.

— Ага, как свора собак, — проворчал Генка.

— В Королевстве, — продолжила Нина, — главное — иерархия, порядок и готовность быть полезным.

— Есть и свой король, — Лара мечтательно уставилась куда-то мне за спину. — С его мнением здесь считаются все. Даже члены других орденов. Он здесь номер один…

Надо было слышать, как она это сказала: когда девушка говорит про парня таким тоном, он точно заслуживает звания король. Проследив за ее взглядом, я обернулся. За довольно большим столом на некотором отдалении от нашего вообще никто не смеялся и не шумел — словно повысить голос там уже считалось нарушением порядка. В самом центре, куда восхищенно смотрела Лара, сидел родственник Нины — Марк Островский, чей портрет висел на самом видном месте почетной доски. А через пару стульев от него примостился белобрысый с гипсом, что-то демонстративно нашептывая довольно миленькой брюнетке и бросая косые взгляды в нашу сторону. Да уж, если он так хотел добиться внимания Нины, то она на него даже не смотрела, а если дело в брюнетке, то та была уже готова — аж растекалась по его здоровой руке.

— А другие три? — я отвернулся.

— В Элементале главное — умения, — как ни в чем не бывало продолжила Нина. — Этот орден для стихийных магов, желающих углубить свои знания. Лёня, кстати, у них артефактор. Второго такого не найти…

— Скажешь тоже, — довольно зарделся он и поднес чашку с чаем ко рту, словно пряча эту эмоцию от всех.

— Еще есть Могильщики, — Нина показала на другой конец столовой. — Неприметные, но очень мощные. Машины для убийств. Потом они такими и становятся… Практически все — дети сотрудников КМБ…

За длинным столом у окна, куда она показывала, сидели довольно-таки мускулистые ребята и методично двигали челюстями, поглощая завтрак и не глядя по сторонам, будто их тут вообще ничего не интересовало.

— И Ковен, — пробежавшись глазами по залу, добавила Нина. — Но их здесь сейчас нет. Во всяком случае Белозерских. Эти вечно плетут свои паутины. С точки зрения силы, они самые слабые, но их опасаются все.

— Почему? — оживился Генка.

— Потому что слабый, но коварный враг на самом деле очень силен, — назидательно пояснил Лёня, возвращая чашку на стол.

— Был однажды такой случай, — насмешливо подхватила Лара, — сцепился с Ковеном один сильный стихийный маг. Вызвал их мастера на поединок и слег с острым приступом…

— Лара, — Нина одернула ее, — мы за столом!

— В общем, плохо ему стало, — невозмутимо произнесла Лара, — причем прямо на глазах у зрителей на большой арене. Испачкал ее изрядно…

— Лара! — теперь уже сделал замечание Лёня.

— Признали техническое поражение, — продолжила она, подавив смешок. — И с тех пор с Ковеном предпочитают особо не связываться. Ни с Соней, ни уж тем более с ее братом…

— А это вообще честно, такой поединок? — нахмурилась Роза.

— Это Ковен, — Лара развела руками, — они и слова-то такого не знают…

Заглушая конец фразы, рядом раздались шаги — размеренные и четкие, как бы говорящие, что подходящий точно знает, зачем идет. К нашему столу вальяжно подвалил мой утренний знакомый — Голицын Влад, как что-то подсказывало, мастер Спарты собственной персоной.

Глава 14. Прогулка по Москве

— Девушки, — галантно начал Влад Голицын, пройдясь взглядом между Ларой и Ниной, — мое восхищение, вы стали еще прекраснее за лето.

Обе едва не поморщились, не вдохновившись комплиментом. Словно не заметив, он повернул голову к Лёне, однако руки не протянул.

— Леонид…

Тот нехотя кивнул, тоже не протягивая руку.

— И прекрасная незнакомка, — добавил Голицын, глядя на Розу, — чьего имени я еще не знаю.

— Роза, — она слегка смутилась.

— Влад, — он слегка поклонился.

В явном контрасте со всей этой светской вежливостью, его взгляд насмешливо мазнул по Генке и мне.

— Отлично вы устроились, ребята… — ухмыльнулся он и неторопливо обвел глазами весь наш стол. — Ну что ж, очень приятно. Друзья моей подруги — мои друзья.

— А что, у тебя здесь есть подруга? — Лара с сомнением вздернула брови.

— Верно, — легко согласился он. — Точнее сказать, дама сердца.

— Если оно у тебя есть, — сухо заметила Нина.

В следующий миг Голицын повернулся к ней.

— Чуть не забыл… Вдруг понял, что не поздравил тебя с помолвкой…

Засунув руку в карман, он вытащил оттуда изящную бархатную коробочку и с легким стуком поставил перед ней. Нина с досадой поджала губы, однако не особо удивившись. Удивлялся сейчас я: да сколько ж у нее ухажеров? Стоило только с ней разговориться, как кто-то сразу подваливал. Но, судя по ее лицу, этот тоже был не у дел.

— Не откроешь? — он кивнул на коробочку.

Вместо ответа она сцепила руки на груди.

— Будь любезен, — в ее голос появился лед, — забери это.

Будто не услышав, Влад открыл коробочку сам. Внутри, переливаясь золотом, лежало изящное кольцо с овальным оранжевым камнем, сияющим в свете столовой.

— Одно слово, — сказал он, ставя открытую коробочку перед Ниной, — и я избавлю тебя от этого недоразумения.

Его рука небрежно махнула в сторону белобрысого с гипсом, который сейчас вовсю сверлил глазами наш стол, однако пока не рвался подходить.

— Нет, — без раздумий ответила Нина.

— Неправильное слово, — спокойно заметил Голицын и, развернувшись, пошел к своему месту.

— Кольцо забери, — холодно бросила Нина ему в спину.

— Это подарок, — отозвался он, уходя все дальше.

Кольцо осталось на столе, ярко сверкая, словно притягивая к себе солнечные лучи. Казалось, в оранжевых прожилках овального камня пылало пламя.

— Это что было-то? — я поднял глаза.

— Ну прояви хоть немного тактичности, — проворчала на другой стороне стола Роза.

— И так понято ж! — фыркнул Генка.

— И ты прояви, — с нажимом произнесла она.

Конечно, и так понятно — но мне хотелось послушать, как здесь это объяснят.

— Кто же виноват, — сказала Лара, возвращаясь к своему салату, — что некоторые парни не слышат слова “нет”. Надеюсь, — ее глаза скользнули по мне, — ты не из таких?

— Все, хватит, — поморщилась Нина.

На некоторое время над скатертью повисла тишина — лишь звякали ложки, задевая тарелки, и вилка напротив с хрустом накалывала зеленые листы. За столом, где до этого было просто отлично, вдруг стало неуютно. Уже второй раз за утро этот Влад Голицын портил атмосферу. Следом за спиной раздались суетливые шаги, и к нам подлетел белобрысый с гипсом, решив допортить атмосферу окончательно. Определенно, меня уже начинало раздражать количество ее ухажеров.

— Нина, — сурово начал он, впившись глазами в кольцо, — чего он хотел?

— Если коротко, — Нина неожиданно усмехнулась, — занять твое место.

Его лицо аж перекосило, как от острого приступа зубной боли.

— Верни кольцо! — процедил он.

— А верни сам, — Нина прищурилась, — сделай для меня хоть что-нибудь…

— Да, — со смешком подхватила Лара, — рискни второй рукой…

Белобрысый медленно перевел взгляд с одной на другую, потом открыл рот с таким видом, словно хотел смачно выругаться, а потом молча развернулся и ушел. Злосчастное кольцо осталось сиять на столе — ему явно посвятили больше внимания, чем оно, в принципе, заслуживало. Решив сменить тему, я повернулся к Лёне, который как раз мне кое-что задолжал.

— Кстати, а где мой талисман?

— Талисманов не существует, — наставительно произнес он.

Спорить не было желания. Засунув руку в карман, Лёня достал оттуда мешочек, в котором вчера унес мой антрацит, и аккуратно развязал тесемки. Среди бархатных стенок внутри блестели чернотой кривые сколы моего талисмана. Я потянулся за ним, однако Лёня внезапно отодвинул мешочек.

— Как думаете, — он пытливо оглядел всех нас, — сколько тут БЭМ?

— Не драгоценный, — заметила Лара, рассматривая сияющую черноту. — БЭМ двести-триста, наверное. Максимум пятьсот…

Лёня громко хмыкнул.

— Это личный артефакт… — Нина подперла подбородок рукой. — Вот к чему ты клонишь? Около тысячи?..

— Потрогайте, — вместо ответа он протянул антрацит, не вынимая его из мешочка.

Ничего не понимая, я коснулся своего талисмана, прекрасная зная, что почувствую.

— Твердый и холодный, — перечислил я. — Как и всегда.

— Холодный, — подтвердила Нина, коснувшись черной грани следом за мной.

Генка с любопытством засунул руку в бархатные стенки и тут же ее отдернул.

— Предупреждать же надо! — воскликнул он, размахивая пальцем в воздухе и дуя на него, словно обжег. — Не у всех же гипотетические сто!..

— Тут больше четырех тысяч БЭМ! — Лёня триумфально сверкнул глазами за стеклами очков. — Хватит, чтобы взорвать столовую, убить целый взвод!

Ну вот что у него за сравнения? Я этот уголь просто на удачу ношу.

— Откуда тут вообще БЭМы? — я вытащил свой антрацит из мешочка.

— Это у тебя надо спросить, — отозвался Лёня, — ты его напитал. Но вот что странно, — он вновь напустил загадочный вид, — личный артефакт редко бывает больше тысячи БЭМ. Даже самые одаренные редко носят с собой больше… У тебя сколько? — спросил он у Нины.

— Около двух тысяч, — ответила она, задумчиво разглядывая антрацит на моей ладони. — Никогда не видела, чтобы уголь был личным артефактом…

— А что это вообще? — спросил я.

— Предмет, чаще всего украшение или аксессуар, — как по учебнику заговорил Лёня, вероятно, уже наизусть освоивший всю артефакторику, — которому маг регулярно отдает переизбыток сил, чтобы они не навредили ему. Личный артефакт забирает излишки магии, когда они не нужны, и позволяет подпитываться ими при необходимости. В условиях усталости, физического или духовного истощения… Обычно это драгоценные камни, причем у каждого свои, а для оправы используют золото, серебро, платину.

Словно демонстрируя сказанное, Нина показала на свои серебрянные серьги с крупным камнем, похожим на черное граненое стекло.

— А у вас всех такое есть? — я с интересом прошелся глазами по остальным.

Вместо ответа Лара показала на свои изумрудные серьги. Роза тряхнула красной нитью на запястье, на которой болтались шарики металла, а Генка неожиданно отвернул ворот гимнастерки, показывая круглую золотую брошь, которую носил вовнутрь, вероятно, чтобы ее не видеть.

— Подарок от папаши, — пояснил он, — чтобы я не сдох раньше времени…

Оранжевый камень на его броши был точно таким же, как и на кольце, которое все еще лежало около тарелки Нины.

— Фирменный Голицынский янтарь… — рассеянно заметила Лара.

Опять над столом повисла тишина. Время уже подходило к концу завтрака, солнце за окном поднималось все выше, как бы советуя не терять этот день. В конце концов, к шести вечера уже надо вернуться, а в Москве было что и главное с кем посмотреть. Засунув свой талисман в карман, где ему всегда было место, я подхватил поднос. Тут же засобирались и остальные. Вскоре за нашим столом осталось только кольцо, одиноко сверкая фирменным Голицынским янтарем.

— Насчет Москвы все в силе? — спросил я у Нины, поймав ее чуть в сторонке от остальных.

— Конечно, — ответила она. — С чего хочешь начать?

— С Красной площади…

— А есть такая магия, — спросил я, — чтобы оживлять мертвых?

Мой взгляд с любопытством прошелся по мавзолею, у входа в который стояла нарядная очередь, словно все пришли к другу на праздник. Интересно, как бы они отреагировали, если бы этот друг вдруг вышел им навстречу?

— Даже если бы и была, — усмехнулась Нина, — вряд ли бы она оказалась сильно востребованной. Тут и живым-то тесно, — синие глаза показали на Кремль. — Да и к тому же обычно живые предпочитают других живых видеть мертвыми, а не наоборот…

До Москвы мы добрались довольно быстро и без приключений. Пересекли зеленый парк академии, прошли мимо серого здания казармы и приблизились к пропускной будке около массивных железных ворот — с окошком снаружи и солдатом внутри, который деловито уточнил цель нашего ухода, попросил показать документы, а после вписал наши имена в толстую тетрадь. Правда, Нине хватило студенческого билета, мне же пришлось предъявить паспорт.

— Скоро и тебе дадут студенческий, — обнадежила она. — Этого будет вполне достаточно.

Покинув территорию, мы направились к станции “Царицыно”, которая находилась совсем близко к академии, будто для удобства студентов — по крайней мере, тех, кого возят не на машине. Подошедший поезд домчал нас до Курского вокзала, а оттуда мы добрались до Красной площади.

— Смотри, — вернула мое внимание Нина, — это собор Василия Блаженного. Мои родители здесь венчались. Правда, внутри сейчас музей…

Причудливые башенки в другом конце площади напоминали сказочный дворец. С противоположной стороны, словно соединяя старое и новое, по рельсам гудел трамвай. Мощные стены Кремля приковывали взгляд, заставляя задаваться вопросом, а что там за ними.

— А это куранты, — моя спутница показала на большие часы на одной из башен. — У них очень долгая история…

Но больше всего удивляло небо — оно тут казалось огромным, даже бесконечным. И город был таким же, обещая что-то интересное за каждым поворотом. И гулять по нему в выходной день с девушкой было просто великолепно. Любопытно изучая все вокруг, то и дело мой взгляд замирал на говорящей Нине. В легком синем платье под цвет ее глаз, с сумочкой на одном плече и аккуратной русой косой на другом, здесь она была гораздо ближе, чем в академии. Руку протяни — и можно приобнять. Однако имелась вероятность, что за это руку мне сломают.

— А это ГУМ, — Нина кивнула на роскошное здание напротив. — Государственный универсальный магазин. Правда, сейчас внутри…

Когда я точно так же показывал моей последней девушке Сталинск, рассказ о достопримечательностях уложился в пару минут, а самым популярным маршрутом для прогулок тогда оказался подземный тоннель у проходной завода, соединявший рабочий район, где жил я, и элитный, где жила она. Москва же будто подкидывала неизмеримое количество вариантов — куда свернуть, на что посмотреть, о чем послушать. Я просто поражался, сколько всего нового предлагала жизнь, и мне хотелось освоиться в этой новой жизни как можно скорее.

Нина рядом перевела дыхание, и я решил воспользоваться паузой.

— Может, посоветуешь, как быстро научиться магии?

— Во-первых, — она улыбнулась, даже не удивившись вопросу, — ты уже умеешь больше, чем большинство. Менталистика считается одним из самых продвинутых разделов магии, который доступен только единицам… А во-вторых, не надо торопиться. Если спрашиваешь мое мнение, я бы посоветовала начать с медитаций.

— Это чего?

— Правильный настрой мозга, чтобы легче концентрироваться. Многие этим пренебрегают, но, на мой взгляд, это самое полезное. Особенно для таких, как мы… Можно еще татуировку сделать, — подумав, добавила она.

В памяти живо всплыла причудливая пирамидка со странными символами на животе у Генки.

— Какую, например? — спросил я.

— Вообще, — сказала Нина, шагая рядом, — это очень индивидуально. Я бы посоветовала что-то для усиления стихии или для повышения концентрации. Но твоя стихия пока не проявилась, так что нет смысла торопиться.

— А у тебя есть?

Она молча кивнула.

— И где? — я с любопытством скользнул глазами по ее стройной талии.

— Под правой лопаткой, — ответила она.

— Покажешь?

Синие глаза мигом прищурились, пытливо глядя на меня.

— Если вдуматься, твой вопрос переходит грань приличий…

— Мой вопрос всего лишь вопрос, — заметил я. — Это ты во что-то не то вдумалась…

Секунда — и она улыбнулась как ни в чем не бывало, явно давая понять, что мне не удастся ее смутить. Что ж, проверим.

— А вообще я бы на твоем месте, — невозмутимо продолжила Нина, — не переживала насчет магии. До поступления в академию практически никого серьезно не учат. Магия довольна опасна, пока разум недостаточно окреп. Так что остальные первокурсники умеют не намного больше тебя.

Ну да, я видел на экзамене, насколько не намного больше — особенно, когда с их ладоней срывались то искрящие молнии, то потоки огня.

— А чего ты вообще хочешь? — вдруг спросила Нина, украдкой наблюдая за мной. — От магии, от жизни…

— Ну чего хочу, — озорно протянул я, — хочу, чтобы моя магия достигла такого уровня, чтобы я смог выдать себя за товарища Сталина. Выдам и буду жить припеваюче!

Пару мгновений моя спутница рассеяно смотрела на меня, а затем расхохоталась.

— А если серьезно? — отсмеявшись, спросила она.

— Стану самым влиятельным человеком в стране, — тем же тоном продолжил я. — А если подумать, то так и до мира недалеко, а то и еще дальше.

— Ты что думаешь, что можешь стать богом? — вновь прищурилась Нина.

— Ну а что, — хмыкнул я, — примеры уже были. Или считаешь, что, чтобы стать богом, нужно обязательно усы отрастить?

— Вообще за такие шутки могут и кое-куда отправить, — она покачала головой. — Так что очень советую завести привычку не озвучивать мысли. По крайней мере, не все.

А то у меня такой привычки нет — просто хочу тебе понравиться.

Незаметно за разговором Красная площадь осталась позади.

— Что еще хочешь посмотреть? — с улыбкой спросила Нина.

— А у тебя есть любимое место?

Она кивнула, казалось, чуть удивившись вопросу.

— Покажи мне его, — попросил я.

— Это далеко.

— Тем лучше…

Немного пройдясь среди домов, мы приблизились к одному, на углу которого красовалась большая красная “М”.

— Метро, — пояснила моя спутница. — На нем можно быстро перенестись из одного конца города в другой.

— А магией такое можно?

— Если и можно, — отозвалась она, подходя к двери, — то этим секретом еще не поделился никто. Сюда же может спуститься каждый.

На входе я купил два билета, не позволив ей платить. Вообще-то я нормально зарабатывал на заводе — во всяком случае на пару билетов метро точно хватило. Следом мы спустились вглубь станции “Охотный ряд”. Под просторным бетонным сводом все сверкало новизной. В длинном темном тоннеле поблескивали рельсы. Ожидая поезда, по платформе расхаживала огромная толпа наряженных людей. Общая эмоция так и сочилась, наполняя воздух ярко-оранжевыми волнами любопытства — метро и для жителей города пока что было чудом.

Внезапно из глубины тоннеля раздалось гудение, становясь с каждым мгновением все громче и ближе. Поток людей воодушевленно хлынул к краю платформы, растолкав нас с Ниной в разные стороны. Пока она не исчезла среди чужих спин, я схватил ее за руку и потянул к себе. Поезд подъехал, двери распахнулись, и вместе со всеми мы втиснулись внутрь и даже приземлились на два свободных места в центре вагона.

Поезд снова тронулся. За окном замелькали темные стены, а потом и вовсе чернота. Свет был только в вагоне, как бы предлагая рассматривать не то, что снаружи, а тех, кто внутри или рядом.

— Можешь уже отпустить, — сказала Нина.

Я все еще продолжал сжимать ее ладонь, отлично помешавшуюся в моей.

— Боюсь потеряться, — отозвался я, не планируя пока ее отпускать.

— Тогда бойся как-то убедительнее, — с иронией заметила она.

— Просто мне нравится тебя касаться.

Несколько мгновений синие глаза смотрели на меня — одновременно изумленно, растерянно и как-то скептически.

— Я даже не знаю, — после паузы заговорила Нина, — что на это сказать…

— Скажи, что тебе тоже, — посоветовал я.

Вместо ответа она опустила глаза на мою руку, изучая так внимательно, словно там было что-то интересное. Помедлив, осторожно коснулась рубца на моем запястье, будто проверяя, настоящий ли он.

— Откуда?

— Обжегся, — ответил я, — когда в первый раз подошел к домне. По глупости.

— Будь осторожнее, — она плавно провела пальцем по рубцу, — там, куда ты попал сейчас, глупостей лучше не совершать, — и мягко вытянула свою ладонь.

Остановки стремительно сменялись, люди входили и выходили — неизменным оставалось только любопытство, которым, казалось, дышал весь вагон. Совсем скоро вышли и мы на станции “Парк культуры” и, проехав город под землей, теперь немного прогулялись уже по земле — до огромного парка культуры и отдыха, где из одной толпы сразу же нырнули в другую. Из громкоговорителей звучала музыка. Зеленые аллеи уводили в разные стороны, предлагая множество маршрутов. Вдалеке маячили парашютная вышка и колесо обозрения. По тропинкам бегали дети, бродили влюбленные парочки, а на ближайшей скамейке под гитару галдела большая компания друзей, проводящих вместе воскресный день.

— Люблю этот парк, — задумчиво произнесла Нина. — Тут легко расслабиться и без всяких медитаций…

Разговаривая, мы направились вглубь зеленых аллей. И людей, и развлечений с каждым шагом становилось только больше. Вокруг продавали мороженое в стаканчиках, лимонад и квас, а на углу стоял небольшой киоск с окошком и надписью сверху “Горячая Московская котлета”. Оттуда с круглыми булочками в руках, между которыми и правда лежала котлета, отходили довольные жующие посетители.

— Разреши мне тебя угостить, — вдруг сказала Нина. — Это очень забавно и вкусно…

Такое чувство, что пыталась занять мне руки. Тем не менее я не стал отказываться. Немного постояв в очереди, мы взяли две спрятанные в булочки котлеты, которые и правда оказались горячими, словно только с печи.

— А в Америке они называются гамбургерами, — заметила Нина, осторожно откусывая.

— А ты что была в Америке?

Америка для меня была примерно так же далеко, как и луна. А может, и дальше.

— Да, — ответила моя спутница, — прошлой весной. Как представитель академии. Я и еще несколько ребят.

— Лучшие ученики?

— Не совсем, — она с улыбкой качнула головой. — На самом деле это было задание от наркомата магии: подготовить и отправить студентов на небольшой научный форум. Ордены за него даже поединки устроили. Выиграло Королевство, и делегацию набрали из его членов, включая меня… Видишь, как полезно, — добавила она, — вступить в орден.

Да кто ж спорит-то — я уже понял, как это полезно.

— А где ты еще была?

— Однажды отец брал меня в рабочую поездку в Германию, и еще один раз в Англию. Там тоже сильные школы магии, много преподавателей из наших. Бывших наших, — поправилась она. — Но все равно наша академия, на мой взгляд, самая сильная…

— Лотерея от Осоавиахима! — внезапно раздался бодрый окрик из-за прилавка неподалеку. — Не упустите шанс!

Стоящий там мужчина энергично размахивал руками, призывая отдыхающих к себе.

— Купите билет и выиграйте полет на дирижабле Москва-Ленинград! Шесть часов над небесами! Молодой человек, — он заметил мой взгляд, — купите билетик себе и вашей подруге! Подарите ей незабываемую поездку на небеса!

Мои глаза машинально пробежались по белоснежным облакам — так высоко я еще ни разу не поднимался. Почему бы и не попробовать? Если жизнь сама подкидывает шансы, глупо ими не пользоваться. Подойдя, я купил два небесно-синих лотерейных билета, на углу у каждого из которых был нарисован парящий дирижабль.

— Что, веришь в удачу? — полюбопытствовала Нина, когда мы отошли от прилавка.

— Конечно, верю. Я, например, везучий. Еще неделю назад работал на заводе, а теперь вот гуляю по Москве с тобой!

— Что-то сомневаюсь, что удача выглядит так, — она с улыбкой кивнула на билеты.

— Тогда давай так, — я протянул ей один, — если выиграю я, ты полетишь со мной.

— А если выиграю я?

— Возьмешь с собой меня. Видишь, сколько возможностей…

— Ну удачи нам, — усмехнулась она, забирая билет.

Обогнув танцплощадку, где активно выплясывали парочки, по одной из широких аллей мы вышли к большому фонтану, в центре которого на постаменте красовалась высокая мраморная девушка с веслом — что примечательно совершенно обнаженная, — позволяя всем желающим, коих тут толпилось немало, любоваться плавными изгибами бедер, стройной талией и по-девичьи острой грудью. Смотря на все это, я задался вполне логичным вопросом: где бы и мне такую же найти? Только поменьше и без весла. Взгляд сам собой заскользил по моей спутнице, чья фигура, изящно очерченная платьем, казалась еще соблазнительнее, чем у мраморной красавицы. Тяжелая русая коса спокойно лежала на груди. Прическа была милой, но слишком строгой — мне бы хотелось ее расплести.

— Ты всегда демонстрируешь намерения так прямо? — вдруг спросила Нина, в упор глядя на меня.

В принципе, несложно догадаться, о чем она. Пару раз я уже видел эмоцию, которую наверняка сейчас рассматривала она — насыщенно алый пылающий огонек сексуального интереса. По крайней мере, так я видел это у девушек, которым нравился. Это было знаком легкой победы, где достаточно пары шагов, чтобы она стала полной. Вот только у Нины я сейчас этого огонька не наблюдал — вокруг нее не было вообще никаких эмоций, как бы я ни вглядывался.

— А почему я не вижу твои эмоции?

— Это называется ментальный щит, — с иронией пояснила она. — Чтобы особо любопытные менталисты не лезли в душу.

— А есть что скрывать?

Пару секунд синие глаза задумчиво гуляли по мне.

— По-моему, нам пора, — после паузы сказала Нина.

Тем же маршрутом и без особых приключений мы вернулись обратно в академию. Через железные ворота прошли к пропускной будке, где солдат снова отметил нас в толстой тетради, а затем пересекли парк и вышли к главному корпусу. Казалось, все студенты, которые сегодня остались в академии — а таких было большинство, — толпились сейчас тут. Гуляли, болтали, заняв все скамейки и даже ступени крыльца. Стоило нам появиться, как десятки глаз тут же, словно шлейфом, потянулись за нами, а десятки голосов тихо, но весьма смачно начали обсуждать, откуда и почему мы пришли вдвоем. Видимо, остальные темы к вечеру закончились. Не обращая внимания, Нина невозмутимо шагала рядом.

— Надеюсь, — заметил я, — я не подпорчу твою репутация.

— Моя репутация настолько безупречна, — она спокойно свернула за угол, — что ее уже пора подпортить. Может, замуж не возьмут.

Как в контрасте, у крыльца женского общежития было абсолютно пусто — только раскидистый куст одиноко раскачивался на ветру. Нина остановилась у ступеней и медленно повернулась ко мне.

— Спасибо за прогулку, — сказал я.

— Пожалуйста, — улыбнулась она.

— Как насчет повторить? Скажем, через неделю…

— Может быть…

Ее синие глаза искрились как водная гладь на солнце, а сочные коралловые губы будто приглашали коснуться их на память об этом дне. Я молча потянулся к ней, однако Нина тут же мягко меня отодвинула.

— Вот и с магией так же, — она с улыбкой качнула головой, — не надо торопиться…

Поднявшись по ступеням, она послала мне сверху воздушный поцелуй и скрылась за дверью, а я неторопливо пошел к себе, гадая, сколько времени потребуется, чтобы превратить этот невесомый поцелуй в осязаемый. Настроение было отличным, а завтра так и вовсе первый учебный день.

Глава 15. Первый учебный день

— Ну и как это называется?.. — пробормотал рядом Генка.

Утро первого учебного дня мы начали рано, решив попрактиковаться с магией подольше и побольше. Спустившись по крыльцу общежития, сделали бодрую разминку и по песчаным дорожкам парка побежали до скрытой среди зелени поляны, где планировали позаниматься. Однако на этом позитивная часть закончилась. Тонкая железная сетка, которой не было еще вчера, теперь надежно опоясывала деревья и кусты, затягивая проход. Очевидно, кто-то нашел наше местечко без уловителей и официально прикрыл его. Подлянка это называется.

— Только решишь, что на что-то можешь рассчитывать, — сетовал Генка, распинывая с травы капельки росы, — как тебя этого лишают!

— Неправильный подход, — заметил я, на всякий случай проверяя сетку на прочность, — рассчитывать можно только на то, что тебе принадлежит, а в остальных случаях остается лишь довольствоваться.

Сетка под моими руками задрожала, но не поддалась, будто ее усилили магией.

— В таком случае, — вздохнул друг, хорошенько пнув по тонким железным ячейкам, — вообще не на что рассчитывать…

Я бы так не сказал. Так и не пробравшись сквозь ограждение, мы развернулись и медленно пошли обратно. Темные воронки уловителей, прицепленные под фонарями, следили за нами повсюду, как гигантские глаза.

— Какие у нас еще есть варианты? — отвернувшись, спросил я.

— Видел тут еще одну полянку, — задумался Генка, — но она аж за большой ареной, бегать туда замучаемся…

А потом придем — и ее тоже заколотят. Нет, не вариант. Тем более мы бы все равно не смогли тренироваться на полянках вечно. Это сейчас погода хорошая, но уже совсем скоро начнутся слякоть и дожди, а затем и вовсе наступит зима.

— Нам нужно помещение, — сказал я, — где можно свободно практиковаться.

— Учебный класс, что ли? — отозвался друг. — Туда нас пустят только во время занятий и вместе с группой…

Ну нет, мне точно надо больше времени, чем остальным, чтобы их нагнать, и еще больше, чтобы перегнать.

— Нам нужно свое помещение, — подытожил я. — Где мы сможем заниматься сами и когда нам удобно.

— Это как? — не понял Генка.

— Как у орденов. Нина же говорила, что у них есть свои помещения, спортзалы…

— И где мы раздобудем себе спортзал? — со скепсисом спросил он.

Ответ пришел в голову сам — вместе со звонким перестуком молотков неподалеку и отголосками почти родного рабочего мата. Быстрым шагом мы вышли к деревянному зданию, которое с утра пораньше достраивали мужики-хозяйственники и на котором я не так давно помогал класть крышу. Работа шла бодро — теперь они приколачивали дверь и ставили окна. Такими темпами через недельку уже и сдавать будут.

— Вот это и будет наш спортзал, — довольно сообщил я.

— Чего?.. — Генка аж слегка прибалдел.

— Эй, мужики! — крикнул я. — Вы ж спортзал строите?

Мои знакомые оторвались от работы и приветливо ухмыльнулись, заметив меня.

— А то так не видно! — бросил один, с которым я в прошлый раз работал бок о бок.

— Ну тогда не халтурьте! — хмыкнул я. — Считайте, для меня строите!

Они со смешками помахали мне молотками. Махнув в ответ, я свернул к общежитию.

— И как оно станет нашим? — с сомнением спросил Генка, шагая рядом.

— Да оно уже наше, — отозвался я, слушая бодрый стук за спиной. — Осталось только придумать как…

— В смысле, ты хочешь собственный спортзал? — Лёня чуть не подавился бутербродом, который жевал, когда я с подносом опустился рядом. — У тебя что, опять жар?

Девушки на другой стороне стола, пришедшие в столовую раньше нас с Генкой, тоже смотрели немного изумленно — словно подобным вопросом до меня никто не задавался.

— А чего такого? — отозвался я, размазывая масло по хлебу. — Мне нужно свое помещение, где я смогу в любое время заниматься. В первую очередь магией.

— А больше тебе ничего не нужно? — прожевав, ехидно поинтересовался Лёня.

— Нужно, — усмехнулся я. — Комнату, а лучше квартиру в Москве. Но это точно не к тебе.

— Собственный спортзал здесь — это нереально, — отрезал он.

— Хорошо, — я решил подойти к вопросу с другой стороны. — А если бы я обратился к тебе не по-товарищески, а как к секретарю студсовета, ты бы что сказал?

— Я бы переадресовал твой вопрос председателю, — он потянулся к чашке чая. — И сказал бы тебе подать заявление в письменном виде.

Ну отлично, чего время терять. Я повернул голову к Нине, сидевшей уже привычно напротив меня и с любопытством слушавшей.

— Переадресовываю вопрос, — встретив ее взгляд, сказал я. — Можно только заявление писать не буду?

Коралловые губы, которые мне еще удастся поцеловать, расплылись в усмешке.

— Как председатель студенческого совета вынуждена отклонить твою просьбу. Согласно уставу академии, — уже серьезнее продолжила она, — все вспомогательные учебные помещения распределяются только между орденами. Студентам единолично они не предоставляются. А то, которое захотелось тебе, уже числится за Спартой. Так что официального способа получить его нет.

— Но есть неофициальный… — загадочно протянула сидящая рядом с ней Лара.

Нина охотно кивнула.

— Чему вы его учите? — мигом разворчался Лёня. — Он и так не образец!..

— Какой? — оживился я.

— Поединки, — ответила Нина, — традиционный способ здесь решать любые вопросы.

— Например, — подхватила ее подруга, — в прошлом году одна студентка с помощью поединка отобрала у Элементаля лабораторию.

— Ну так это же Софья Белозерская, — Лёня сердито прошелся глазами между девушками. — Так что это не просто студентка!

— А поединок ваш — это что-то типа драки с магией? — уточнил я.

Генка рядом воодушевленно закивал, как и я, даже еще не приступив к завтраку.

— Она самая! Чтобы выяснить, кто сильнее.

— Не сильнее, а умелее, — оторвалась от своей каши на другой стороне стола Роза, для которой все разговоры на тему силы проходили весьма болезненно.

— Верно, — согласилась Нина, — если бы вопрос был только в силе, не разрешалось бы пользоваться артефактами. К тому же поединки бывают и групповыми, где личная сила не так важна, как умение работать в команде и использовать потенциал всех ее участников.

— И как нарваться на этот поединок? — спросил я, косясь в сторону шумно гогочущих членов Спарты, среди которых гордо восседали оба Голицына.

Лара напротив махнула вилкой с наколотым на нее салатным листом. Если подумать, я еще не видел, чтобы она ела что-то другое.

— На поединок обычно вызывают.

— Только, — добавила Нина, — никто не обязан принимать твой вызов. Хочешь получить что-то ценное, надо предложить что-то ценное взамен.

— Что ценное, например? — уточнил я.

Лёня рядом хмыкнул прямо в чашку с чаем.

— А что у тебя есть? Твой значок “ГТО” разве что. Хотя вряд ли он здесь кому-то нужен. Так что забудь о глупостях, — он снова перешел на назидательный тон старшего товарища. — А вы прекратите его подначивать, — глаза за стеклами очков сурово прошлись по сидящим напротив девушкам.

— Вообще Лёня прав, — Нина вновь перехватила мой взгляд, — тебе пока еще рано. Но если хочешь понять, что такое поединки и как они проходят, сегодня вечером как раз состоится один.

— И кто с кем будет драться? — Генка с интересом завертел головой по сторонам.

— Кто-то из Спарты, — беспечно отозвалась Лара, — с тем, кому не повезет…

Я перевел глаза на Нину, надеясь на более вменяемое объяснение.

— Это что-то вроде их традиции, — без особого энтузиазма пояснила она. — В начале каждого учебного года Спарта выбирает студента…

— Жертву, — подсказала ее подруга.

— Провоцирует и вызывает на большую арену, где раскатывает по песку на глазах у всех, — закончила Нина, явно не одобряя традицию.

На другой стороне стола Роза нервно уронила ложку в тарелку.

— Обычно, — успокаивающе произнесла Нина, — это кто-то со старших курсов. Совсем новичков не трогают.

— Видите, — Лара небрежно обвела вилкой зал, — как все тихо сидят, стараются им на глаза не попадаться…

И правда, сегодня в столовой было очень людно, но при этом весьма тихо — словно за лишние звуки здесь могли наказать. Лишь за столом Спарты стоял дружный не прекращающийся гогот, однако заряжая воздух не позитивом, а напряжением. Только сейчас я заметил, что многие студенты, не разговаривая, не глядя по сторонам, стучали ложками по тарелкам, быстро вталкивали в себя завтрак и кучками — не по-одному! — покидали зал. Как-то не слишком радостно для первого учебного дня.

— Так может, наоборот, — я задумчиво покосился на хохочущих членов Спарты, — взять и нарваться?

— По-моему, у тебя все-таки жар, — Лёня не донес до рта печенье. — В первый раз слышу, чтобы кто-то добровольно хотел нарваться на Спарту…

— Не советую, — качнула головой Нина. — Здесь многие хоть и плохонько, но все же умеют ставить ментальные щиты, а ломать их ты еще не научился. Так что твой дар не настолько всесилен, а стихия у тебя пока не проявилась…

Заглушая остаток фразы, за спиной раздались шаги, которые я уже узнавал не оборачиваясь — суетливые, нервные и одновременно грохочущие, словно гипс у него был не только на руке, но и на ногах. Белобрысый, какой-то там Антон, опять притопал к нашему столу.

— Кто тут Скворцов? — без особой охоты спросил он.

А то сам еще не понял.

— Я, — ответил Генка.

Здоровой рукой белобрысый протянул ему небольшой конверт — молча, но при этом всем видом показывая, что делать это ему неприятно. Генка тут же развернул конверт, и я с интересом заглянул внутрь следом за ним. Среди белоснежных стенок лежал бумажный прямоугольник с золотистой каймой, на котором аккуратным, прямо-таки каллиграфическим почерком было выведено, что Скворцову Геннадию оказана честь быть среди приглашенных в Королевство. Прочитав, он аж засиял.

— Поздравляю, — сказал я.

— А почему приглашение только одно? — Лара повернула голову к белобрысому. — Думала, их будет больше…

— Передаю то, что мне сказали передать, — отрезал он.

Пока Роза с любопытством выхватила у Генки бумажку, Нина поймала мой взгляд.

— Тебя тоже позовут, — сказала она без тени сомнения, что именно так и будет.

— Нина, — в воздух взвился едкий смешок, — не давай новичку надежд, которые никогда не сбудутся. Если не позвали в первый день, значит, никому он здесь не нужен…

— А тебе вторая рука не мешает? — на всякий случай уточнил я.

— Просто напомню, — сухо произнесла Нина, мазнув глазами по белобрысому, — что тебя позвали в конце второй недели. По очень убедительной просьбе твоего отца.

Скривившись в ответ, он развернулся и уволок свою загипсованную руку к столу Королевства.

— Исключительно интереса ради, — теперь я поймал ее взгляд, — а как ты ему руку сломала?

— Про тактичность я уже даже не говорю, — заметила Роза, читая нагло отобранное у Генки приглашение.

— Технически, — ответила Нина, — он сам ее сломал, когда с лестницы упал.

— То есть ты столкнула его с лестницы?

— Нет, с лестницы он тоже упал сам, когда споткнулся.

— И почему он споткнулся? — не отставал я.

— Потому что испугался, — невозмутимо отозвалась она.

— Чего?

— Чего-то, — Нина пожала плечами. — Мало ли чего люди боятся… Я не интересовалась.

В конце завтрака по столовой волной пронесся слух, что в парадном холле первого этажа вывесили результаты наших экзаменов. Тут же заскрипели стулья, посуда дружно загрохотала по подносам — и всех первокурсников будто ветром сдуло. Роза с Генкой, наспех расправившись с остатками завтрака, вскочили следом за остальными.

— Идешь? — бросил мне Генка.

— Догоню, — сказал я, скользнув глазами по спокойно сидящей напротив Нине.

Лёня поспешил в холл вместе с толпой, видимо, собираясь наводить там порядок, а Лара упорхнула к столу Королевства. Так что вскоре мы с Ниной остались вдвоем.

— Какие планы на вечер? — сразу спросил я.

— На вечер? — она чуть вскинула брови.

Оставалось только усмехнуться. Неужели и правда думала, что мне хватит воздушного поцелуя? Мне ее губы, можно сказать, весь завтрак не давали покоя. Ну, может, не весь, но какую-то его часть точно.

— Может, поучишь меня этим ментальным щитам, — с улыбкой предложил я.

— Тебе еще рано их ставить, — она качнула головой.

— Не ставить, — поправил я. — Ломать.

И начну с тебя — мне уже не терпелось заглянуть в ее эмоции. Да и вообще с учетом количества менталистов на академию, ломать было актуальнее, чем ставить. А ставить пусть учатся другие — от меня.

— Я училась их ломать три месяца, — со смешком заметила Нина. — Думаешь, сможешь за один вечер?

— Считай, это вызов.

— Нина! — окликнул ее некстати вернувшийся Лёня. — Нас ждут наверху! В зале!

Стул напротив скрипнул, и, поднявшись, она подхватила поднос.

— Так что насчет? — спросил я.

— Посмотрим… — синие глаза загадочно блеснули.

Поднявшись следом, я отнес грязную посуду на полку, сразу за которой ко мне подвалил белобрысый, грозно размахивая гипсом.

— Возможно, — с нажимом начал он, — ты еще не в курсе, но Островская — моя невеста.

Тон был таким, каким я бы мог сказать на заводе, что Иванов — мой рабочий.

— В курсе, — отозвался я. — Пожалуй, это единственный ее недостаток. Но, к счастью, поправимый.

— Не нарывайся, — процедил он, — ты тут никто… А смеяться над собой я не позволю!

Демонстративно задев меня плечом, он зашагал прочь. С пару секунд я смотрел ему вслед — на бьющиеся как в истерике бурые волны гнева. Их с легкостью можно было оплести вокруг его здоровой руки, хорошенько дернуть, будто подвесив ее на воображаемый гипс — и визга бы стояло на весь зал. Так и сделаю, если еще раз подвалит.

За большим столом Спарты Влад Голицын, чуть прищурившись, наблюдал, как Островская и новичок остались вдвоем, о чем-то весьма оживленно говоря. Вид у нее при этом был вполне себе кокетливым, что для Нины — всегда такой невозмутимой и сдержанной — было попросту странно. То ли дело в одинаковом даре, то ли в чем-то еще. А может, это вообще хитрый план, чтобы избавиться от помолвки?.. Потом она ушла, а его остановил ее жених и начал что-то горячо выговаривать.

— Не бесит? — тихо спросил рядом приятель.

— А чего беситься-то? — со смешком отозвался Влад. — Сибиряку все равно не перепадет, а этот дурачок допсихуется и получит отставку… — он брезгливо взглянул на гипс. — Додумался ведь, магии как у мошки, а полез к ней… А жизнью Нины в любом случае будет заниматься ее отец, чего бы она там себе ни думала. А у него список короткий. Мне надо только дождаться…

Ее жених, что-то сердито выдав, унес свой гипс в другой конец столовой, а новичок спокойно направился к двери.

— А что насчет этого? — спросил приятель.

— А менталисту вечером будет весело, — ухмыльнулся Влад, наблюдая как тот вышел из зала. — Осталось только повод найти…

— В Спарту звать будешь?

— Зачем? Пусть сначала поймет, где тут сила. После сегодняшнего сам прибежит, и вот тогда я, так и быть, милостиво его приму…

Розу, Генку и целую толпу других первокурсников я без малейшего труда обнаружил в холле, где все толклись около огромной доски на стене с результатами экзаменов. Рядом с каждой студенческой фамилией шли несколько колонок с цифрами. Тут были процент магической силы, которую замеряли специальным прибором, сила атаки в БЭМах и боевая мощь в людях, которые определялись на арене, а также наши баллы за теоретическую часть. Немного потолкавшись, я наконец протиснулся к доске. Последняя колонка отображала номер группы, куда по суммарным итогам определили студента — от первой до пятой.

— Мы в одной группе! — тут же радостно сообщила Роза.

— Все трое! — подхватил Генка.

— Да еще и в первой! — воскликнула она. — Среди лучших! Я думала, мне в нее не попасть!

— С чего бы? — фыркнул он. — Да ты теорию лучше всех знаешь!

И правда, Роза, чья фамилия шла в списке первой, получила за теоретическую часть девяносто пять баллов из ста, чуть обогнав Зорина, которому поставили девяносто четыре. У остальных же было гораздо ниже. Что Генка, что его брат получили от Ковалевского чуть больше шестидесяти — видимо, на подготовку к практике оба налегали куда ответственнее, чем на теорию. А у меня… Я нахмурился, найдя в списке себя.

— Девяносто два балла, — прочитал Генка. — А чего ты такой мрачный?

Внезапно по шее что-то царапнуло, словно кошка прошлась коготками. Я резко развернулся, и на миг утонул в темной болотной зелени глаз, похожих на два омута. Незнакомое девичье лицо обрамляли золотые локоны. Пухлые красные губы растягивались в дерзкой улыбке, а в воздухе вдруг повис терпкий древесный запах, будто рядом затопили баню.

— В какую щеку еще нецелованный? — спросила незнакомка, царапнув ноготками теперь по пуговице моей гимнастерки.

Глава 16. Международный реестр магов

В какую щеку еще нецелованный?.. Вопрос будто повис в воздухе, заставив других студентов озадаченно коситься на нас. Это она так надеялась меня смутить?

— В эту, — показал я, мысленно отметив, что девушка весьма хороша.

— А в губы? — прищурилась она.

Теперь уже прищурился и я. Обычно надо хоть немного постараться, чтобы увидеть чужую эмоцию, однако сейчас она сочно раскинулась сама — насыщенно алыми волнами довольно сильного интереса, который незнакомка могла прикрыть хотя бы для приличия. Но нет, свой интерес она выставляла мне прямо в лицо — практически так же откровенно, как ее грудь, весьма туго обтянутая темно-зеленой формой, сейчас вжималась в мое плечо.

— А ты кто? — спросил я.

— А что, — зеленые глаза сощурились еще лукавее, — для этого обязательно знакомиться?

— Ладно, целуй так, — усмехнулся я.

— Ладно, Соня, — игриво улыбнулась она.

— Саша, — представился я в ответ.

— Да кто ж этого еще не знает… — подмигнула она и, прекратив царапать пуговицу моей гимнастерки, легко упорхнула в толпу.

Золотые локоны скрылись за чужими спинами так же стремительно, как и появились.

— Это что было-то?.. — пробормотал Генка, удивительно точно озвучив мои мысли.

— Белозерская Софья, — тихо сказала Роза.

Я повернулся к ней.

— Знаешь ее?

— Не лично. У нас комнаты на одном этаже. Честно говоря, ходить мимо ее двери жутко, особенно вечером… Там веточки какие-то прибиты и пахнет то ли цветами, то ли травами, то ли варевом каким. Зато остальные девушки к ней толпами ходят. Я спросила у Лары зачем, она сказала, что я еще маленькая про такое знать… Теперь вот теряюсь в догадках. Может, клопов травит…

Изучив итоги экзаменов, мы затем протиснулись к расписанию, повешенному по соседству, и на некоторое время застыли перед ним. Если бы мне кто сказал, что однажды я буду изучать теорию магии, я бы не поверил. Еще тут были практика магического боя, магзаконность, основы магии стихий, магремесло, а также внезапно немецкий язык и единоборства.

— Что так много теории-то… — пробормотал с одной стороны Генка.

— Мы что, сразу приступим к практике? — выдохнула с другой Роза.

Словом, занятия были на любой вкус, обещая много нового.

— Просьба всех подняться в парадный зал, — вдруг заявила с лестницы девушка, которую я видел после экзамена вместе с Ниной, — для торжественного открытия учебного года!..

Налюбовавшись расписанием, толпа студентов хлынула вверх по лестнице в огромный зал на втором этаже, чьи двери были приветливо открыты. Внутри, казалось, собралась вся академия. В воздухе звенели сотни голосов, наполняя его предвкушением. Скамейки ступененобразными рядами уходили вверх, чтобы происходящее на небольшой, пока еще пустой сцене было видно всем.

На самом первом ряду сидели преподаватели, среди которых я знал только Ковалевского, надевшего и сюда неизменно серый строгий костюм, и Рогозина, чей длинный шрам тянулся на всю щеку, а также добродушную пожилую женщину, которая измеряла нашу магическую силу. Генка чуть не споткнулся, засмотревшись на двух статных красавиц рядом с ней. Девушки, на вид вчерашние выпускницы, были похожи как близнецы — только у одной волосы белые, как первый снег, а у другой черные, как воронье крыло.

— Если они тоже будут что-то преподавать, — прошептал друг, приклеившись к ним глазами, — то это уже мой любимый предмет…

Также на первом ряду чернела уже знакомая форма сотрудника КМБ. Однако эта тень не пряталась — наоборот, мужчина сидел, гордо выпрямив спину, прямо по центру. На скамейке за ним расположись Нина, Лёня и еще кучка ребят, что-то оживленно обсуждая и делая пометки — похоже, представители студсовета. Мы же втроем прошествовали до оставшихся мест почти на самом верху. Вид отсюда открывался просто отличный, как со смотровой площадки над рекой. Студенты в форме, сидевшие ниже, напоминали темно-зеленые волны, которые нетерпеливо колебались, ожидая начала.

— А девчонки тут ничего, — прокомментировал Генка, вертя головой во все стороны.

Мой взгляд невольно уперся в небрежно рассыпанные по плечам золотые локоны моей новой знакомой, которая сидела в паре рядов от нас со скучающим видом. Казалось, терпкий древесный запах добирался даже сюда.

— Ага, — отозвался я, теперь пытаясь рассмотреть русую косу на втором ряду, — уже оценил…

— А можно свои оценки не при мне? — проворчала рядом Роза.

— А ты могла бы сделать вид, что не слышишь, — посоветовал ей Генка.

— А вы могли бы и не при мне, — с нажимом произнесла она.

Я примирительно взмахнул руками. Внезапно гул голосов стих, и в аудиторию вошел Звягинцев — точно такой же, каким я запомнил его по Сталинску. Только костюм у директора сейчас был наряднее. Сопровождаемый пятью сотнями глаз, Владимир Алексеевич неторопливо прошествовал к стоявшей на сцене кафедре. Остановившись, он махнул рукой, словно приветствуя каждого в огромном зале — и тишина вокруг стала абсолютной.

— Кто хочет получить нечто за ничто в итоге получает ничего, — начал он.

Слушатели дружно зависли, пытаясь это осмыслить.

— Природа сделала подарок каждому из вас, — продолжил директор, — дала частичку своей силы, и вместе с силой вы получили ответственность… Ваши мысли, слова, поступки способны изменить не только вашу жизнь, но и весь мир, нарушить равновесие или, наоборот, вернуть его на место, если оно вдруг пошатнется…

Его спокойный уверенный голос плавно разливался по рядам скамеек, проникая в каждые уши и оседая в каждой голове. Сейчас, наблюдая за ним, я видел, как он без всяких иллюзий вдохновлял других. Студенты трепетно ловили каждое слово, и гигантские розовые лепестки распускались над залом — уважения и почитания здесь было так много, что позавидовал бы любой политик.

— А наш директор, — тихо спросил я, — тоже из династии?

— Конечно, — шепотом отозвался Генка, — Звягинцевы — вообще очень уважаемая династия и с властью на короткой ноге. К слову, брат нашего директора управляет “МагРесПромом”, а сын вообще глава магразведки… Говорят, — он обежал глазами ряды скамеек, — некоторые студенты уже с академии на нее работают…

— Не неси чепухи, — мигом вмешалась Роза с другой стороны, — кто возьмет на работу мага без ранга?

— Это же разведка, — усмехнулся он, — так они тебе и скажут, кого возьмут…

Роза состроила скептическое выражение.

— А что это вообще такое — магразведка? — тихо уточнил я.

— Особое разведывательное подразделение, — еле слышно ответила она, — которое занимается вопросами магической безопасности.

— Как КМБ?

— КМБ отвечает за внутренние угрозы, — Роза перешла на шепот, — а магразведка — за внешние…

— Часто маги ошибочно думают, что сила решает все, — продолжал директор за кафедрой. — Однако это не так. Главное — уметь раскрыть свою уникальность и уникальность тех, кто вам доверится… А для этого нужно много трудиться и много учиться…

— Слышал, — Роза слегка перегнулась через меня, обращаясь персонально к Генке, — сила не главное…

— Неубедительно, — хмыкнул тот. — Он маг первого ранга…

Тем временем Звягинцев неспешно прошелся взглядом по рядам скамеек, словно всматриваясь в каждое лицо — интересуясь каждым.

— Даже если вы не станете боевыми магами, — в звенящей тишине продолжил он, — гражданские специалисты тоже нужны. Маг всегда найдет себе место в обществе. Главное — хорошо учиться и быть полезными своей стране и своему народу… Кто хочет получить нечто за ничто в итоге получает ничего, — подытожил директор. — Все получит тот, кто готов отдать все. Поэтому рискуйте, экспериментируйте, идите вперед и никогда не останавливайтесь!..

Владимир Алексеевич договорил, и зал разразился бурными аплодисментами — казалось, даже ряды скамеек заскрипели в такт хлопающим ладоням. Улыбаясь, Звягинцев покинул кафедру, и его место тут же занял Ковалевский, чей строгий вид сам собой остановил овации.

— Теперь, — в восстановившейся тишине заявил он, — расходимся по классам согласно расписанию! Опоздавших не допустят на уроки…

— Ну конечно! — фыркнул парень на скамейке перед нами. — Если кто и не допустит, то только он…

Первым уроком сегодня была теория магии. Покинув парадный зал, мы прошли во вместительную учебную аудиторию, где сдавали практический экзамен. Как и тогда, сейчас здесь собрались все первокурсники, занимая места. Ряды длинных парт и скамеек ступенеобразно тянулись вверх, предлагая множество вариантов. Без особых раздумий Роза зашагала к первой парте прямо перед преподавательским столом, собираясь сесть за нее.

— О нет, — усмехнулся я. — Я видел, теорию магии ведет Ковалевский.

— И? — она чуть вскинула бровь.

— Только сумасшедший сядет перед ним на первую парту по своей воле, — ответил за меня Генка.

— Но тут удобнее всего, — возразила она.

Спорно. Переглянувшись с Генкой, мы с двух сторон подхватили ее под локти и понесли по ступеням вверх. Вокруг мигом раздались смешки от уже успевших рассесться.

— Да сама я! Сама!.. — выдохнула Роза, возмущенно от нас отмахиваясь и краснея от общего внимания.

Мы ее отпустили, и, дойдя до середины аудитории, сели втроем за свободную парту. Взгляд тут же в паре рядов от нас выцепил Голицына Стаса, который тоже предусмотрительно свалил подальше, а рядом с ним внезапно устроилась сестра Нины — Ева Островская. Эти двое общались весьма по-дружески, явно давно зная друг друга. Заметив нас, Голицын поморщился, а она скривилась. Меня всегда удивляло, как легко стыкуются друг с другом неприятные мне люди.

Студенты торопливо рассаживались по местам. Мимо нас по ступеням вверх прошагал худой бледный паренек с неизменно гордой осанкой.

— Зорин, — крикнул ему Голицын, — иди к нам!

— Благодарю, — сухо отозвался тот и прошел дальше, даже не демонстративно, а как-то равнодушно проигнорировав приглашение, будто ему было плевать вообще на всех.

Он добрался до одного из верхних рядов — наиболее пустого — и сел в одиночестве у окна. Некоторое время я всматривался в него, ожидая увидеть широкие фиолетовые волны тщеславия или кровавые гордыни. Однако волны, еле заметно окутывавшие его, были тонкими и бесцветно-мутными, как дымка. Так обычно выглядит отчаяние. Не люблю работать с этой эмоцией — она затягивает.

— Какой-то нелюдимый, — прокомментировал Генка, тоже проводив его глазами.

— Возможно, просто необщительный, — возразила Роза. — В отличие от некоторых, — с легкой язвинкой добавила она, — которые трещат без умолку…

Я аж невольно усмехнулся.

— Это ты сейчас кого хотела обидеть, — мигом среагировал друг, — Сашку или меня?

— Сдается мне, — заметил я, — что сразу обоих.

— Может, вернем ее на место?..

В следующее мгновение по академии звонкой трелью разнесся звонок. Ровно в ту же секунду, словно подавая пример пунктуальности, в аудиторию вошел Ковалевский с книгой в руке и захлопнул дверь, явно показывая, что после него сюда никто не войдет.

— Тишина, — бросил он.

В воздухе тут же повисла тишина, нарушаемая лишь его шагами, а затем скрипом стула за преподавательским столом. Не успел он устроиться, как в дверь раздался робкий стук, и симпатичная блондинка осторожно заглянула в проем.

— Можно?

— Имя, — невозмутимо уточнил Ковалевский.

— Белла Розанова… — краснея, пролепетала девчонка.

Он неторопливо записал что-то на лежащий перед ним листок.

— Закройте дверь, — после сказал он. — С той стороны.

Не сказав ни слова, девушка испуганно вынырнула в коридор и плотно притворила дверь.

— А я бы ее пустил… — пробормотал рядом Генка.

— Одно опоздание — предупреждение, — сообщил Григорий Николаевич оставшейся аудитории, — три — наказание.

От такого начала урока тишина стала еще гуще.

— Это, — он поднял со стола толстую книгу в твердом переплете, которую принес с собой, — учебник по теории магии, и ваша любимая книга на ближайшие полгода. Так что записываем, — его цепкий взгляд прошелся по рядам скамеек, — что нужно взять в библиотеке…

Воздух мигом наполнился скрипом парт и шелестом листов. Окунувшись в чернильницы, перья бодро зачиркали по бумаге.

— Маг — это оружие, — продолжил под этот аккомпанемент Ковалевский. — Но между спусковым крючком пистолета и человеком всегда есть мозги и воля, которые решают, нажать или нет. Так вот с магией все точно так же. В умелых руках она полезна, а неумелые проще отрубить. В старину, кстати, так и делали…

Тишина по плотности уже напоминала стену. Студенты молча переглядывались, не зная, как на это реагировать. Что-то подсказывало, что дай ему волю — он бы и сейчас рубил.

— Но с этими подробностями, — с иронией добавил Ковалевский, — вас еще любезно познакомят на магзаконности… Итак, современная теория магии состоит из четырех крупных разделов: боевая магия, артефакторика, магремесло и менталистика. Разница между ними фундаментальна и определяется видом энергии и способами работы с ней. Боевая магия — это преобразование собственной энергии в силу, способную менять реальность…

— Я так и знал, что будет сложно… — посетовал рядом Генка.

Роза еле слышно шикнула, чтобы не отвлекал.

— Артефакторика и магремесло, которое иногда еще именуют целительством, а порой и попросту колдовством, завязаны на передаче собственной энергии неживым и соответственно живым объектам. Ну а менталистика единственная из всех работает с чужой энергией, управляя ею… Ментальная магия вообще самая коварная. Берет ваши эмоции, залазит к вам в голову и может делать все, что хочет, и с вашим мозгом, и с вашим телом…

В следующее мгновение те студенты, которые слушали внимательно — а таких тут большинство, включая и меня, — поежились от внезапного сквозняка, промчавшегося по аудитории. Порыв был ледяным, как зимняя вьюга — несмотря на солнце за окном и жару первых осенних дней. Вот только листы на столах даже не зашелестели, потому что этот воображаемый сквозняк коснулся лишь наших мозгов. Хмыкнув, я уставился на внешне невозмутимого Ковалевского. Как там говорил Лёня: менталистов тут два студента, директор и один преподаватель? Уже можно и не спрашивать какой. Вопрос у меня теперь был другой.

— А почему в нашем расписании нет менталистики?

— Если хотите задать вопрос, — Ковалевский медленно повернул голову в мою сторону, — надо поднять руку.

Я тут же вскинул руку, и он как ни в чем не бывало кивнул.

— А почему в нашем расписании нет менталистики? — повторил я.

— Менталистику, как и артефакторику, изучают только на старших курсах, — ответил он.

— А почему?

— Артефакторика требует прочных базовых знаний, а в менталистике нет особой надобности.

— Как и в менталистах! — вякнул на всю аудиторию Голицын, явно еще не сообразивший, что преподаватель тоже менталист.

Ковалевский неожиданно усмехнулся.

— Так много кто думает, поэтому менталистам крайне важно служить во благо, — его взгляд выразительно проехался по мне. — Ни одно социально значимое действие менталиста не останется незамеченным.

Я снова поднял руку.

— Почему?

— Вы не слышали про международный реестр магов стратегического значения? — Ковалевский на этот раз ответил вопросом на вопрос.

Тишина в аудитории то ли означала, что никто не слышал, то ли намекала, что никому неинтересно. Моя рука опять взлетела в воздух — по ощущениям, ее уже можно было и не опускать.

— Что такое международный реестр? — спросил я.

— Самый актуальный для вас вопрос, — с сарказмом заметил Григорий Николаевич. — Согласно международной конвенции, туда заносятся сильнейшие стихийные маги, все специалисты по высшей магии, а также менталисты в обязательном порядке.

Я тут же вскинул руку.

— Нет, Александр, — опередил он мой новый вопрос, — вас еще там нет. Сперва вы закончите академию и получите ранг, и только после этого вас туда официально внесут. Однако не стоит огорчаться, скорее надо радоваться, потому что находиться в этом реестре — все равно что жить под постоянным наблюдением. Это очень большая ответственность… Еще вопросы у кого-нибудь есть, или я могу продолжить? — он обвел глазами ряды парт.

Тишина сгустилась еще ощутимее. Все молчали, словно им и правда нечего спросить. Меня же просто разрывало от вопросов. Я снова поднял руку.

— А как появилась магия?

— Точно не известно, — ответил Ковалевский, — есть лишь версии.

— А когда?

Его губы тронулись в ухмылке.

— Александр, я настоятельно рекомендую вам посвятить свободное время этой славной книге, — он показал на учебник на своем столе. — Вы удивитесь, сколько можно узнать, если хоть раз ее открыть…

— Открыть книгу не так же легко, как плюнуть! — снова подал голос Голицын, очевидно надеясь всех рассмешить.

Повернув голову, Григорий Николаевич мазнул по нему взглядом, и тот мигом заткнулся.

— Не помню, — сухо произнес Ковалевский, — чтобы давал разрешение хоть кому-то язвить на моих занятиях.

Ага, кроме самого себя.

Остаток урока перья скрипели по листам, фиксируя весьма муторные положения теории магии. Перед самым звонком он дал нам столько домашней работы, что, видимо, придется разом осилить треть учебника. Стоило занятию закончиться, как студенты захлопнули тетради и повскакивали с мест, спеша убраться отсюда как можно скорее и наконец выдохнуть. А вот у меня еще оставались вопросы.

— Я вас догоню, — сказал я друзьям.

Кивнув, Генка и Роза ушли вместе со всеми, а я направился к преподавательскому столу. Ковалевский встретил меня без особого удивления.

— Григорий Николаевич, — начал я, — посоветуйте, пожалуйста, как мне поскорее научиться магии?

Собственно, этот вопрос сейчас был самым актуальным.

— А куда вам спешить? — невозмутимо уточнил он.

— Хочу всех нагнать.

— До поступления в академию никто специально не обучается, — заметил Ковалевский. — Так что вы всех нагоните, если будете стараться.

— Ну хотя бы с чего начать? — не отставал я.

— Для начала советую взять учебник по теории магии, книгу по медитации и что-нибудь по этикету, — хмыкнул он.

Я очень постарался не нахмуриться.

— Еще вопросы? — спросил Ковалевский, видя, что я не ухожу.

— А почему у меня за практический экзамен не сто баллов?

Его брови слегка дернулись вверх.

— Считаете, ваша работа на сто баллов?

— Завод-то спас.

— Снизил, — после паузы ответил он, — за орфографические ошибки. Этот учебник тоже не повредит, — его губы снова растянулись в усмешке.

Ясно. Язвить он, видимо, не закончит и после урока. В аудитории уже было пусто. Развернувшись, я тоже направился к двери.

— Александр, — неожиданно позвал Ковалевский, когда я был уже у порога.

Я молча обернулся.

— У вас сейчас магзаконность по расписанию, — сказал он. — Сделайте себе одолжение, не задавайте там вопросов.

— Каких вопросов? — уточнил я.

— В вашем случае любых…

Глава 17. Магзаконность

Получив наставления от Ковалевского, я наконец покинул аудиторию и вышел в коридор. Генка с Розой ждали неподалеку у окна, затеяв очередной жаркий спор. Сложно сказать даже, на какую тему — казалось, темой у них могло послужить все, включая солнце за окном. Я охотно присоединился, и, препираясь уже втроем, мы зашагали на следующий урок, которым по расписанию была магзаконность. Отведенный для занятий класс обнаружился в самом конце третьего этажа, за глухим лестничным пролетом и целым рядом старых подсобных дверей — его словно намеренно вынесли куда подальше. На потрескавшейся двери без номера, хотя все остальные помещения были пронумерованы, висела лишь одна табличка — “Кабинет Магзаконности”. Так что ошибиться не удалось бы при всем желании.

Переступив порог, мы вошли в небольшой класс с преподавательским столом, широкой доской и рядами парт, рассчитанных на два человека. В отличие от предыдущего урока, на этом присутствовали не все первокурсники, а только наша первая группа, где я без удовольствия заметил Стаса Голицына и Еву Островскую, вновь усевшихся рядом. Отвернувшись, я пробежался глазами по остальным, чьи лица и имена пока что путались в памяти. Кроме этих двух, после экзаменов я запомнил только Зорина, опять устроившегося в одиночестве в самом дальнем углу — будто он всеми силами отгораживался от остальных, которые, видя такое, и сами не стремились с ним общаться.

Но куда больше внимания, чем одногруппники, вызывал кабинет магзаконности. Стены были густо завешаны картинами — очень странного, даже жуткого содержания. На одной людей жгли, щедро подсыпая хворост в огромный костер, на другой четвертовали, привязывая руки и ноги к разным лошадям. Дальше сажали на кол, рубили головы, потрошили — словом, казнили всеми известными способами. Обалдевая, я прошелся вдоль стен. Под одной из картин, на которой бедняг с мешками на головах топили в реке, висела длинная схема, где подробно расписывалось, начиная с десятого века, сколько магов истреблено в каждом столетии и за что. Всплеск приходился на годы инквизиции, большинство из которых, видимо, и иллюстрировали развешенные вокруг картины.

В дальнем конце класса — противоположном доске — я вообще завис, глядя на верхнюю полку небольшого книжного шкафа, где в продолговатом стеклянном коробе лежала засушенная человеческая рука. Кожу, уже похожую на пергамент, густо оплетали татуировки вроде той, что у Генки на животе. На застывших, как камень, пальцах остались следы от крупных колец, которые хозяин руки когда-то носил.

— Явно какой-то мощный маг стихий был, — пробормотал рядом Генка, выпавший не меньше, чем я.

Розу, рассматривавшую все вместе с нами, вообще, казалось, вот-вот стошнит.

— И зачем это здесь? — спросил я.

— Как доказательство того, что его уничтожили, — еле слышно отозвалась она. — Руки просто так не отрезают…

Рядом с коробом стояли стеклянные коробочки поменьше, внутри каждой из которых на мягкой подушечке покоилась пуля, а внизу была прикручена табличка — с фамилией, инициалами и неизменной припиской “расстрелян как враг народа”, а дальше шел год. В основном с восемнадцатого по двадцать первый нашего века.

— Ими пробили черепа виновных магов, — прошептал на удивление осведомленный Генка.

Хорошо хоть, самих черепов тут не было. Да уж, нагляднее примеров магической законности и не придумаешь. Сразу над книжным шкафом висел огромный портрет в позолоченный раме, который на первый взгляд казался здесь неуместным — такими скорее украшают гостиные в богатых домах. Позируя на фоне горящего камина, мужчина в охотничьем наряде гордо держал ружье, а на стенах за его спиной виднелись чучела оленей, лисиц, волков — и внезапно среди них несколько человеческих голов, смотрящих на зрителя остекленевшими глазами. Внизу картины было размашисто выведено “Лорд Хитклиф Раст” и в скобочках годы жизни, сообщавшие, что этот любитель охоты, к счастью, уже помер. Причем в конце восемнадцатого века.

— А это что за тип? — спросил я и отвернулся к окну, зеленый парк за которым сейчас казался особенно прекрасным.

— А это жуткий мужик, — ответил Генка, отворачиваясь следом. — Им детей пугают…

— Убийца магов, — тихо добавила Роза, отводя от картины глаза. — Больше двух сотен лично истребил…

— Сам из магической семьи, — подхватил друг, — но без магии. В этом, наверное, и причина. Организацию тайную основал, ездил с ней по всей Европе и магов по-одному отлавливал. В основном неродовитых, но всякое бывало… Даже книжку секретную вроде как написал, как человеку убить мага. Будто маг не человек!.. В общем, поймали его потом и казнили. Но, как видишь, дело живет… Говорят, организация эта существует по сей день то ли в Англии, то ли в Америке…

— А экземпляр этой книжки, говорят, в КМБ есть… — пробормотала Роза.

Слушая, я опустился за среднюю парту в ряду у окна. Генка плюхнулся рядом, а наша подруга села перед нами. Обалдевали не одни мы — наши одногруппники пришибленно осматривались по сторонам, включая даже вечно нарывающегося Голицына. Тишина в этом классе воцарилась еще до звонка. Неудивительно: кабинет магзаконности больше напоминал музей победы над магами, со смаком демонстрируя, как и чем их — то есть нас — можно истребить.

— А кто вести-то будет? — вдоволь насмотревшись, спросил я.

— Ну ты же видел расписание, — отозвался друг.

— И что?

— Тихон Раевский, — осторожно произнес он, словно имя могло ужалить.

Оставалось только повторить “и что?”.

— Тот самый Раевский? — тихо уточнила Роза.

— Да он единственный остался, — ответил Генка. — Из семьи героя наполеновских войн, — пояснил он уже мне. — Вот только вся его семья в революцию выступила за царя, а он был на стороне большевиков. Говорят, — друг понизил голос, — он лично поймал и расстрелял брата во время гражданской…

— А я слышал отца, — вдруг вмешался паренек, севший в соседнем ряду. — И не расстрелял, а зарезал.

— Да что там, всю семью, — вклинилась его соседка.

— Это просто слухи, — нахмурилась Роза.

— Обычно в таких случаях меняют фамилию, — добавил Генка, — но этот носит свою с гордостью…

Стоило звонку прозвенеть, как все торопливо расселись по местам, скучившись в середине и конце класса. Первые ряды парт остались пустыми — неудивительно, что в таком кабинете никто не рвался поближе к преподавателю. Тишина в классе повисла образцовая, позволяя услышать все, что происходило снаружи. Меньше чем через минуту в коридоре раздались шаги — размеренные и неспешные, приближающиеся с каждым мгновением. Дверь со скрипом распахнулась, и все студенты замерли так, будто ожидали монстра.

В кабинет неторопливо вошел мужчина в черной форме сотрудника КМБ, которого я уже видел сегодня утром среди других преподавателей, когда директор произносил речь. Закрыв дверь, мужчина повернулся к классу — лет сорока на вид, высокий, бледный, с гордой осанкой, острым подбородком и жестким холодным взглядом, невольно вызывающим мысль, что слухи вполне могут быть правдой.

— Тихон Сергеевич Раевский, — произнес он спокойным, ровным голосом, остановившись перед пустой первой партой в центральном ряду. — Запишите.

После секундной заминки перья дружно нырнули в чернильницы и заскрипели по бумаге.

— Что такое маг? — спросил он, оглядывая класс.

— Маг — это человек, — неожиданно отозвалась Роза, явно задетая этим “что”.

Остальные покосились на нее так, будто ждали, что ее голова вот-вот окажется в одном из коробов на полочке.

— Маг — это, конечно же, человек, — невозмутимо согласился Раевский, — но еще и оружие. А что должно делать хорошее оружие? Хорошее оружие должно хорошо служить…

Маг — это оружие… Одно и тоже повторялось уже второй урок подряд. Да вы сговорились, что ли? Или это такая мантра, которую нам надо повторять? Ну да, пистолет же не должен самостоятельно думать.

— Маг свободен в своих решениях, — продолжал Раевский, — но не до конца. Именно это мы будем изучать на магзаконности. И начнем с того, — его пальцы выразительно стукнули по пустой первой парте, — что я вас пересажу.

— А если нам нравятся наши места? — нахально подал голос Голицын.

Раевский взглянул на него — равнодушно и вместе с тем оценивающе, как маньяк мог бы смотреть на жертву, и Голицын заметно растерялся.

— Оценка по этой дисциплине, — ровным голосом произнес Тихон Сергеевич, имя ему, к слову, очень подходило, — пойдет не только в академию, а еще и напрямую в КМБ. Хотите ли вы, чтобы там у вас были плохие отметки, решайте сами…

В его тоне не было явной угрозы, но большинство студентов опустили головы и слегка поежились.

— Вообще эту парту, — он показал на пустую первую парту у окна, стоявшую прямо перед преподавательским столом, — я планировал отдать другим людям, но, товарищ Голицын, идите-ка вы сюда…

Нехотя поднявшись, тот потащился на указанное место, а я выдохнул, подозревая, что это парта была как раз для меня, и надеясь, что меня посадят не с ним. Следом, лишь мельком взглянув на список студентов, Раевский вызвал Зорина на первую парту в центральном ряду, около которой сейчас стоял сам. Дальше несколько минут длилась пересадка, принцип которой легко просматривался. Рядом с наследниками трудовых династий Раевский неизменно сажал кого-то неродовитого, словно показывая на примере, что такое классовое равенство в стране победившего социализма.

По его указанию Генка без особой охоты прошагал на вторую парту в ряду у двери и сел вместе с Евой Островской, а Роза оказалась на третьей в ряду у окна вместе с миленькой пухлой блондинкой, которую Ковалевский не пустил за опоздание — Беллой Розановой-Риполи, уже самое имя которой намекало на белую кость. Меня же рассадили в числе последних — на первую парту центрального ряда вместе с Зориным, который молча посмотрел на меня, коротко кивнул и сосредоточился на своей тетради.

— Запомните ваши места, — Раевский уселся за свой стол, — на них вы будете возвращаться каждое занятие здесь.

Вполне довольный собой, хотя по его спокойному, похожему на маску лицу и не скажешь, он продолжил урок.

— Кто знает, — холодный безжалостный взгляд обвел вконец притихший класс, — когда была основана эта академия?

В ответ повисла такая тишина, словно каждый из студентов сейчас сидел в глухом стеклянном ящике вроде того, в котором в конце кабинета покоилась отрезанная рука.

— Эта академия, — невозмутимо продолжил Раевский, — была основана в начале восемнадцатого года и называлась тогда Академией красных магов РСФСР. Затем после образования СССР ее переименовали в Союзную академия красных магов. И наконец в тридцатом году она стала Высшей академией магии СССР имени товарища Сталина… Кто знает, почему академия носит имя товарища Сталина?

Ни одна рука не взлетела в воздух. Высохшая конечность, пули в коробочках и картинки с пытками на стенах как-то не стимулировали словоохотливость. Некоторое время холодный взгляд медленно скользил по классу, заставляя студентов отводить глаза, а затем неожиданно остановился на мне.

— Товарищ Матвеев, как вы думаете почему?

— У нас много чего носит имя товарища Сталина, — уклончиво ответил я.

Пару мгновений, будто давя на нервы, холодный взгляд гулял по моему лицу — так обычно смотрят не на уроках, а во время допросов. Уж я-то знаю.

— Академия носит это имя, — Раевский отвернулся, вновь терроризируя глазами остальной класс, — чтобы вы не забывали, кому и для чего будете служить. И чтобы не думали, что ваша магия нужна только вам, и не обольщались этим. Запишите.

Перья тут же заскрипели по бумаге.

— Кто хочет, — когда тишина восстановилась, спросил Раевский, — послужить сейчас на благо остальным? Нужны два добровольца.

Подобных, разумеется, не обнаружилось.

— Товарищ Голицын и товарищ Зорин, — он выбрал сам, — идите в конец кабинета, откройте книжный шкаф и раздайте то, что лежит на нижней полке остальным. По одному экземпляру на человека.

От мысли, что он будет служить остальным, Голицына аж перекосило. Тем не менее, натянув лицо обратно, он молча поднялся с места и в компании Зорина прошествовал к книжному шкафу. Любопытство незаметно охватило класс, и студенты начали осторожно оборачиваться, стараясь лишний раз не смотреть на стоящие сверху стеклянные коробки. Деревянные створки со скрипом распахнулись, открывая стопки тонких книжек в мягком переплете на нижней полке. Взяв их, парни молча пошли по рядам парт. Зорин аккуратно положил одну передо мной, и я с интересом уставился на обложку, где было напечатано “Трудовой Магический Кодекс СССР”.

— Это подарок каждому из вас к началу учебного года, — сообщил Раевский.

Так и подмывало спросить от кого. От КМБ?

— И ваша новая настольная книга, — добавил он, — на всю оставшуюся жизнь. Чем лучше вы усвоите положения ТМК, тем длиннее она будет.

Сказано это было без малейшей угрозы — спокойным, ровным голосом, каким обычно детям вбивают в голову очевидные вещи. Например, земля круглая, а дважды два — четыре. И если не будешь соблюдать положения ТМК — умрешь.

— Кто знает, когда приняли ТМК? — тем же тоном продолжил он.

Я скосил глаза на Розу, сидевшую в другом ряду у окна. Она точно знала, так как этот вопрос был на экзамене. Однако, как и все, сейчас молчала, вероятно, все еще осмысляя последнюю фразу.

— В двадцать четвертом году вместе с конституцией, — ответил Раевский сам, не смущаясь, что студенты будто проглотили языки, наоборот, казалось, его это полностью устраивало. — И это не случайно. Советская власть дает лучшие возможности и обычному человеку, и магу. Запишите.

Перья торопливо зачиркали по бумаге.

— А теперь, — довольно произнес он, — откройте кодекс и ознакомьтесь с основными положениями.

Страницы послушно зашелестели на каждой парте. Вместе со всеми я распахнул переплет, слегка скрипящий, пахнущий типографической краской — подарок оказался абсолютно новым. На белоснежных свеженапечатанных листах были расписаны задачи и структура сначала наркомата магии, затем КМБ. После шли два раздела: первый с правами магов, а второй с обязанностями, которых, судя по размеру, было раз в пять больше.

— ТМК определяет, — под шелест страниц говорил Раевский, — что магу можно и что ему нельзя…

По правде сказать, нельзя тут было гораздо больше. Нельзя использовать магию во вред советскому народу, нельзя использовать магию во вред государству, нельзя препятствовать КМБ в выполнении их обязанностей, нельзя отказаться от заданий наркомата магии без объяснения причин, нельзя незаконно приобретать артефакты, нельзя утаивать магические разработки… От всех “нельзя” у меня под конец зарябило в глазах.

— Каждое написанное здесь слово должно прочно осесть в ваших головах, — Раевский постучал по своему столу, словно показывая, насколько прочно. — Для вашей же безопасности. Каждый, кто решит переступить закон, — в спокойном голосе неожиданно прорезалась сталь, — станет мишенью. КМБ уничтожит любого врага, вне зависимости от его достижений и родословной…

Его взгляд на миг замер на Голицыне, и тот сразу же уткнулся в раскрытый кодекс.

— Если маг нарушает закон, маг будет наказан, — подытожил Тихон Сергеевич. — Любой маг без исключений, каким бы ценным он себя ни считал. Ценность врага равна нулю.

Пожалуй, мне больше нравилось, когда сотрудники КМБ молчали как тени. Еще некоторое время его холодные жесткие глаза рыскали по классу — скользя как дуло пистолета по толпе, пока его хозяин решает, кого пристрелить. До конца урока в кабинете не раздавалось ни звука, кроме монотонного шелеста страниц. Все молча читали кодекс, не отрываясь, будто книг увлекательнее в мире не было.

— На следующем занятии, — перед самым звонком сообщил Раевский, — мы поговорим о способах, которыми общество издавна избавлялось от бесполезных и вредных ему магов. Так что возьмите в библиотеке учебник по магзаконности и прочитайте главу про инквизицию. Запишите.

Казалось, вместе с трелью звонка по рядам парт пронесся дружный облегченный выдох. Стараясь не встречаться глазами с преподавателем, студенты похватали свои кодексы и вещи и рванули к двери.

— Товарищ Матвеев, задержитесь, — неожиданно сказал Раевский, когда я поднялся вместе со всеми.

Без особой охоты я сел обратно. Уходя, Генка и Роза жестами показали мне, что подождут снаружи. Вскоре в кабинете остались только преподаватель и я. Встав из-за стола, он неспешно прошелся до двери и плотно ее притворил, а потом медленно повернулся ко мне.

— Товарищ Матвеев, каким вы видите свое будущее?

— Счастливым, — ответил я, — и долгим…

В свете последнего урока это дополнение казалось важным.

Его глаза неторопливо прошлись по моей груди, изучая каждый висящий там значок.

— Полагаю, так и будет, — сказал Раевский. — У вас правильные ценности. Можете идти. Только помните, что с любыми проблемами можете обращаться ко мне. Я ваш друг.

Я молча кивнул и поспешил убраться подальше от этого друга с тихим спокойным голосом и глазами маньяка.

Глава 18. Вызов

После уроков, изрядно измотанные новыми знаниями, мы направились в столовую. Обедали мы сегодня втроем — у наших старших товарищей расписание не совпало с нашим. Роза задумчиво молчала, ковыряясь ложкой в супе, а Генка то и дело вытягивал из кармана полученное утром приглашение в Королевство, будто проверяя, не потерялось ли оно, и нетерпеливо ерзал на стуле, явно горя желанием об этом поговорить.

— Когда тебя к ним позвали-то? — спросил я.

— Послезавтра, — мгновенно отозвался он. — Но я тут поспрашивал, и все говорят, что само по себе приглашение еще ничего не значит. Там что-то вроде отбора будет, надо их мастеру понравиться. А иначе не возьмут. Говорят, в прошлом году он только троих принял…

Роза на той стороне стола отодвинула тарелку, не съев даже половины.

— Ничего, что я об этом говорю? — спохватился Генка.

— Все нормально, — она потянулась за своей котлетой. — Меня все равно никуда не позовут, хоть за тебя порадуюсь.

— Рано еще говорить, — заметил я. — Ты же слышала, Нина сказала про несколько первых дней.

Роза внезапно нахмурилась, глядя куда-то мне за спину. Следом раздались ленивые шаги, будто подходящий делал нам одолжение. Повернув голову, я без особого удовольствия уперся взглядом в отцветающий синяк на лице Стаса Голицына.

— Тебе чего надо? — моментально завелся Генка.

Вместо ответа небрежно, как собаке кидают кость, Голицын бросил перед братом желтый конверт с большой витой красной “С” на нем.

— И что это? — мрачно спросил Генка.

— Ну хоть иногда надо включать мозги, — явно нарываясь, протянул тот. — Приглашение в Спарту.

Друг тут же оттолкнул конверт.

— Я не пойду к нему!

— Говори ему это сам, — Голицын равнодушно пожал плечами. — Если, конечно, рискнешь. Он сейчас в общаге.

— И скажу!

Развернувшись, Стас ушел к столу неподалеку, где обедал сейчас с Евой Островской и еще кучкой первокурсников, а Генка, заметно заведенный, схватил приглашение, помяв красную ”С”, и вскочил с места.

— А может, сначала успокоишься? — посоветовал я.

— Пока не отдам это ему, — он мял конверт все больше, — не успокоюсь!

— Не нарвись там только, — с тревогой произнесла Роза. — Ты же слышал про их традицию…

— Хочешь, пойду с тобой? — предложил я.

— Нет, — Генка мотнул головой, — это личные счеты. Встретимся в библиотеке.

Подхватив поднос, он унес грязную посуду и вышел из столовой. Еще немного посидев вдвоем, мы закончили с обедом и направились в библиотеку за учебниками. Здание главного корпуса даже не пришлось покидать — для удобства студентов она находилась на первом этаже западного крыла.

— Думаешь, — по пути заговорила Роза, обеспокоенная с самого обеда, — с ним все будет хорошо?

— Конечно, — обнадежил я, — два приглашения за один день просто так не дадут. Если что, он сумеет за себя постоять.

— Странно, что у тебя ни одного, — после паузы произнесла она. — Думала, тебя много кто позовет…

— Позовут, не позовут, — отмахнулся я, — не от нас зависит. Главное, что мы с тобой уже здесь и можем взять от этого места максимум…

Разговаривая, мы добрались до огромной дубовой двери с табличкой “Библиотека” и, приоткрыв ее, шагнули внутрь. В первый миг показалось, что я попал в книжное царство. Конечно, я видел библиотеки и раньше: и в детдоме, и в школе, и на заводе — но такого количества книг вместе мне еще ни разу не попадалось на глаза. Высоченные стеллажи упирались аж в потолок, доверху заставленные разноцветными корешками — тонкими и толстыми, новенькими и совсем потрепанными. Мозг сбивался, пытаясь сосчитать количество уходящих вглубь рядов — они здесь были какими-то неизмеримыми.

Недалеко от входа — на относительно свободной от книг площадке — стояло с десяток столов с лампами и стульями, за которыми в полной тишине сосредоточенно занимались студенты. В углу за небольшой стойкой, похожей на прилавок, увлеченно почитывала томик добродушная на вид старушка и время от времени поднимала глаза, проверяя, все ли в ее царстве в порядке. Мы с Розой сразу направились к ней.

— Первокурсники? — отложив томик, деловито оглядела нас библиотекарша.

Мы кивнули. Без лишних разговоров она сходила до ближайшего стеллажа и выдала нам по пачке толстых книг, охватывавших все предметы в расписании.

— Что-то еще? — спросила она, вписав наши имена в специальную тетрадь. — Может, для дополнительного чтения? У нас тут и новинки, и журналы, и даже переводное есть…

— А что-нибудь про магнетику есть? — тут же уточнила Роза.

Старушка ненадолго задумалась.

— Посмотри в разделе стихийной магии, — она показала на стеллажи в дальнем конце библиотеки. — Может, и найдешь что… Лучше в углубленном курсе, — добавила она, еще немного подумав.

Поблагодарив, Роза направилась туда, и ее место у стойки занял я.

— А по менталистике где?

— Ты уже, наверное, тридцатый за сегодня, кто про нее спрашивает, — библиотекарша покачала головой. — И с чего такой интерес? Раньше книгу взять в руки не заставишь… Вон та полка, — она показала на ряд по соседству.

Я с любопытством отошел туда. Однако полка оказалась скорее полочкой — маленьким узким стеллажом, который стоял пустым, как поле после набега саранчи. Лишь в самом его низу осталось с десяток одинаковых тонких книг “Основы менталистики” — от силы страниц на пятьдесят. Похоже, тут и правда были только основы — даже в учебнике по теории магии ей отводилось больше места, чем тут. Тем не менее, взяв одну, я вернулся обратно к библиотекарше.

— А что-нибудь еще есть?

— Есть, конечно, — ответила она, — но в закрытой секции. Книги оттуда не разрешается выносить.

На этот раз она не показала, куда идти.

— И как туда попасть? — уточнил я.

— По особому разрешению, — ответила старушка, — от твоего куратора.

— А как узнать, кто мой куратор?

— Зайди в учебный отдел.

Что-то выходило слишком сложно. А потом еще и жалуются, что молодежь не любит читать.

— А почему эта секция закрытая? — спросил я.

— Так там менталистика, темные искусства и даже кое-что по высшей магии, — библиотекарша, казалось, удивилась моей неосведомленности. — Такое всем нельзя… Что-то еще нужно? — добавила она, явно решив уже закончить этот разговор.

— Да, — подумав, кивнул я. — Что-нибудь по медитации.

Она сразу же повернулась к ближайшему стеллажу и протянула мне томик “Искусство медитации” — такой пухлый, что на нем можно уснуть как на подушке.

— А где тут “Стратегии магического боя”? — добавив книгу к остальной стопке, уточнил я.

— А тебе не рановато? — с сомнением спросила библиотекарша.

— Да я уже читал.

Явно уже устав от меня, она показала на ряд стеллажей в дальнем конце рядом с теми, куда ушла Роза. Поблагодарив, я тоже направился туда. Уголок оказался почти глухим, надежно закрытый полками от основного зала библиотеки. В воздухе пахло книгами и немного пылью. Ища нужный ряд, я внезапно услышал голос Розы неподалеку.

— Отпустите! — возмущенно произнесла она.

— А иначе что, мошка? — хмыкнул не менее знакомый голос одного из метателей столовых ножей.

— А иначе, — тут же нашлась она, — я пойду в дисциплинарный комитет!

— Ну иди!..

Следом раздался дружный гогот, выдавая, что собеседников у нее как минимум двое. Поменяв направление, я резко свернул к ним. За длинным густо заставленным учебниками стеллажом стояла Роза в компании двух метателей ножей, один из которых вцепился в красную нить браслета на ее запястье, явно пытаясь сорвать. Я появился как раз в тот момент, когда подруга с досадой дернулась в сторону, он рванул браслет в другую — и нить лопнула. Со стуком, показавшимся особенно громким в царившей среди полок тишине, металлические шарики разлетелись по пыльному полу.

— Что здесь происходит? — спросил я.

Три пары глаз мгновенно ткнулись в меня. Роза смотрела растерянно, а два идиота — нахально и без малейшего удивления, словно ждали здесь и сейчас именно меня.

— А тебе какое дело, самородок? — бросил один.

— Иди своей дорогой, — ухмыльнулся другой. — Мы тут мошек травим…

Следом оба опять заржали, однако не очень громко — все-таки библиотека, по стенам которой, кстати, тоже висели воронки уловителей, запрещая магию, но вполне позволяя такое вот скотство.

— Ну что, — спокойно сказал я, — собирайте браслет и извиняйтесь.

— А больше тебе ничего не надо? — фыркнул один.

— Саш, — Роза торопливо шагнула ко мне, — не надо, они же это намеренно…

А то я не понял. По рожам же видно.

— Что случилось? — внезапно раздался знакомый голос, обладатель которого появился оттуда же, откуда недавно вышел и я.

К нам присоединился еще один участник этого балагана — собственной персоной мастер Спарты, Влад Голицын, который сейчас должен быть в общаге и как раз разговаривать с Генкой. Но вместо этого почему-то — случайно! — забрел в дальнюю секцию библиотеки, которая, судя по пыли и пустоте, мало кому нужна. Пахло любительской, дурно поставленной провокацией.

Я повернулся к нему.

— Твои… — первое пришедшее на ум слово было нецензурным, — … люди цеплялись к моей подруге. Порвали ее браслет, — я показал на красную порванную нить на полу.

— Ну бывает, — протянул он, небрежно пнув один из шариков под полку.

Похоже, за закрытыми стеллажами его светская вежливость, которую он практиковал перед Ниной и ее подругой, отключалась.

— Ты не понял, — я решил прояснить вновь, — твои люди цеплялись к моей подруге. А мои друзья неприкосновенны.

— Знаешь про право сильного? — прищурился Голицын. — Кто сильный, тот и прав… А мои люди вынесут и тебя, и уже тем более твою подружку за полминуты.

Два его прихвостня согласно закивали. Роза рядом нервно махнула рукой, и все шарики с пола послушно полетели ей в ладонь.

— Я так не думаю, — проводив их глазами, сказал я.

— Хочешь поспорить? — ухмыльнулся Влад. — А аргументы-то хороши? Спарта получает то, что хочет Спарта. Захотим браслет, захотим всю девчонку в придачу… Что ты на это возразишь?

Его взгляд нагло попрыгал по Розе и остановился на мне, провоцируя реакцию. Только не говорите, что пытались развести меня на справедливость… Я, конечно, в это верю, но получу от вас куда больше.

— Вызываю этих двух на поединок, — я кивнул на его зарвавшихся идиотов. — Два на два. Если мы победим, нам достается ваш новый спортзал.

На пару мгновений в воздухе повисла тишина — даже более глухая, чем обычно царит в библиотеках. А затем Голицын расхохотался, и следом опять заржали два его прихвостня, которым сегодня было не в меру весело. Хохот пронесся среди забитых книгами стеллажей — такой же неуместный здесь, как и эти трое.

— Мне казалось, — отсмеявшись, выдал их главарь, — что менталисты обычно умные… А что взамен? — его глаза цепко замерли на мне. — Что ты можешь предложить взамен?..

Можно было даже не напрягаться: по тому, как он на меня смотрел, я видел, что у него уже есть ответ. Оставалось только дождаться. Метатели столовых ножей продолжали безудержно, но не слишком громко ржать. Голицын треснул одного по плечу, и оба разом заткнулись. Славные в Спарте порядки.

— Хотя, — наконец заговорил он, — давай так: если победишь, то на два часа каждый день спортзал в твоем распоряжении на ближайшие полгода. А проиграешь — на полгода становишься моим личным помощником в Спарте…

— Рабом! — фыркнул один из его придурков.

— Заткнись, — не поворачивая головы, осадил его Голицын, чьи глаза пристально следили за мной.

— Масом я не стану, — отрезал я.

— Не мас, — поправил он, — а личный помощник. Без всяких клятв, просто на обещании. На полгода. Разумеется, если захочешь дольше, я препятствовать не буду… Получишь и спортзал, и лабораторию — у Спарты есть все…

Так вот для чего весь этот цирк: менталиста себе захотел… А не проще ли было по-хорошему дать мне приглашение? Или по-хорошему эти ребята в принципе не умеют?

— А хочешь, — вкрадчиво продолжал Голицын, — и поединка не будет. Позориться не придется. Принимаешь мои условия, и эти двое прямо сейчас извиняются перед твоей мошкой…

Метатели ножей нахально переглянулись. Да и сама постановка фразы уже как бы намекала, каким отличным будет это извинение.

— Это самое щедрое предложение, — добавил их мастер, — на какое ты только можешь рассчитывать. Ну а если сомневаешься, спроси на всякий случай у своей подружки, хочет ли она драться? Может, — его губы растянула ухмылка, — тебе и некого защищать?

Слушая, Роза рядом с силой сжимала шарики в руке — уже не растерянная, а сердитая. Такого ответа мне было вполне достаточно. Она была из тех людей, которых лично задевало все, что нечестно, что несправедливо — только таким людям я и доверял.

— Три часа каждый день и целое воскресенье, — сказал я, вновь переведя глаза на Голицына.

— Дерзкий, — еще шире ухмыльнулся он. — Хотя окажись я без денег, семьи, связей — в общем, без всего — я бы, наверное, был таким же, как ты. Но, к счастью, я не на твоем месте…

Ухмылка, казалось, вот-вот порвет ему рот.

— Поединок сегодня в семь, — неожиданно деловито заговорил он, — на большой арене. Два на два. Ты и твоя девчонка против этих двух, — он кивнул на осклабившихся метателей ножей. — А эти двое, чтоб ты знал, Земцов и Носов. Поспрашивай у остальных, что они умеют, если интересно…

За стеллажами внезапно послышались быстрые громкие шаги, словно кто-то сюда бежал. Следом к нам вынырнул всклокоченный Генка.

— Три на три!.. — выдохнул он, схватившись за ближайшую полку.

Голицын насмешливо его оглядел.

— Нет, — без раздумий отрезал он. — Твой друг хочет большего, чем то, на что имеет право. Так что условия диктую я. Но если хочешь помочь ему, покажешь завтра дорогу до Спарты. А послезавтра и сам придешь по приглашению.

— Не пойду! — мрачно бросил Генка.

— Уловители, — Влад небрежно ткнул пальцем вверх, показывая на торчащую над стеллажами темную воронку, — ловят только магию, а кулаки — нет… Ты один, — выразительно добавил он, — а нас много.

— Он не один, — вмешался я.

Хмыкнув, Голицын неторопливо повернулся ко мне.

— А менталистам вообще опасно получать по голове. Имей в виду на будущее… В общем, завтра после занятий приходи в Спарту, чтобы начать выполнение своих обязанностей.

— Хорошо, — отозвался я, — приду с расписанием, когда мне удобнее взять свои три часа в вашем спортзале.

— Не придешь, а прихромаешь, — с иронией поправил он. — Парни об этом позаботятся!

Два его прихвостня тут же дружно загоготали, и, развернувшись, вся компания направилась прочь. Несколько мгновений в нашем глухом уголке висела тишина — доносились лишь отголоски их самодовольного хохота. Затем задрожала полка, куда Роза судорожно облокотилась, будто у нее внезапно отказали ноги.

— Так и знала, — пробормотала она, отчаянно стискивая шарики в ладони, — что этот день плохо кончится… Зачем я вообще на это подписалась?

— Сделай глубокий вдох, — посоветовал я.

— Да какой вдох! — рассердилась она. — Они нас вообще в клочья порвут! Ты еще даже защиту ставить не умеешь! А я… а что могу я… — закончила она уже с унынием.

Стукаясь друг о друга, металлические шарики нервно позвякивали в ее руке. Наклонившись, Генка молча поднял с пола порванную красную нить и, затянув тугой узел, протянул ей.

— По-моему, ты себя недооцениваешь, — сказал я, глядя, как ее пальцы, слегка подрагивая, начали насаживать шарики на нить. — И сама не понимаешь свою силу. Уважай себя и требуй от других, чтобы они с тобой считались.

— Можно подумать, — уже гораздо спокойнее проворчала Роза, — моей силы хватит, чтобы победить…

— Сила ничего не решает, — возразил я. — Слышала историю про Давида и Голиафа?

— Ну у него была праща, — мигом возразила она.

— И у нас тоже кое-что будет…

Друзья смотрели на меня, ожидая продолжения — Генка с любопытством, а Роза с новой эмоцией, которой не было еще пару мгновений назад. Вокруг ее тела, медленно покачиваясь, появились легкие тонкие нежно-голубые волны. Это — цвет надежды. Казалось, дунь — и она разлетится. Но если правильно ей воспользоваться, она может стать тем, что укрепляет человека.

Выглянув в проход между длинными рядами стеллажей, я на всякий случай проверил, нет ли непрошенных ушей. Вокруг были только книги и пыль.

— В общем, — я вернулся к друзьям, — план такой…

Глава 19. Владыка стихий

— Гениальный план, — цинично протянула Роза, — просто гениальный…

На мой взгляд, план действительно был гениальным, и я не понимал причин такого тона.

— Ну, — не слишком уверенно возразил Генка, — план вроде ничего… Может, и сработать.

— Мог бы, — все тем же тоном продолжала Роза, — вот только кое-кто, — взгляд выразительно мазнул по мне, — не учел кучу как бы важных моментов…

Стараясь не хмуриться, я облокотился на полку с книгами.

— Например?

— Первое, — она сразу же загнула палец, — эти двое вообще-то тоже маги, притом куда опытнее и сильнее нас.

— И что?

— А то, что они наверняка умеют ставить ментальные щиты! — вконец завелась Роза.

— Ментальные щиты беру на себя, — осадил я. — Еще какие моменты?

— Тебе весь список? — съязвила она.

— Да уж будь любезна.

Роза тут же демонстративно загнула еще один палец.

— Второе — где мы возьмем столько ножей?

— Не обязательно же ножи, — возразил я, — подойдут любые металлические предметы. Например, пуговицы.

— Так и представляю, — с сарказмом бросила она, — как мы их напугаем пуговицами!

— Вообще-то идея хорошая, — заметил Генка, подпирая спиной соседнюю полку.

Наша подруга перевела скептический взгляд с меня на него, как бы говорящий, что мы ничего не понимаем.

— Но даже это не самое главное, — она снова ткнулась глазами в меня, — ты не учел, что я столько предметов попросту не подниму! Мне сил не хватит!

А вот это я действительно не учел.

— И сколько поднимешь?

— Ну двадцать, — отозвалась она, нервно крутанув нить с шариками на запястье, — максимум пятьдесят. А чтобы вышло то, что ты задумал, надо не меньше тысячи. Это должна быть очень мощная атака!..

В глухом уголке библиотеки, где мы все еще стояли, уже в который раз повисла густая тишина. Роза терзала свой наспех подчиненный браслет и хмурилась, Генка задумчиво тер подбородок, ища, что сказать. Однако решение было на поверхности — с хорошими решениями всегда так. Если на что-то не хватает сил, надо найти, где их можно взять.

— Может, как-то тебя усилить? — я взглянул на красную нить на ее руке. — Личные артефакты разве не для этих целей?

— Ну вот что ты знаешь про артефакты? — проворчала Роза, продолжая тискать свои металлические шарики. — Мой не подойдет… Нужно что-то гораздо мощнее…

Может, я ничего не знаю про артефакты, но я знаю того, кто знает про них все. Не скажу, как на практике, но в теории точно. В каком-то смысле у нас была своя живая библиотека.

— Нереально, — отрезал Лёня, которого мы отловили в одном из коридоров главного корпуса и отвели в сторонку.

— Что, совсем нереально? — с сомнением уточнил я.

— Нереально, — повторил он, — что после всех моих советов и предупреждений ты в первый же день умудрился ввязаться в проблемы! Земцов и Носов… Да еще двое сразу! Ты хоть вообще знаешь, что они умеют?

— И что они умеют? — спросил я.

— Ты даже не спросил! — ворчливо бросил Лёня. — Оба стихийники! Оба с огнем!.. Да не помогут твои иллюзии, — выдал он таким тоном, будто я рвался перебивать. — Один на четвертом курсе, другой на третьем. Первый точно умеет ставить ментальные щиты, да и второй скорее всего тоже… Один плюс — оба не гении…

Это я и сам уже заметил, что не гении.

— Да они тебя поджарят на месте просто! — продолжал бушевать наш старший товарищ. — Ты им на один зуб!..

— А что, доспехов для поединков не предусмотрено? — спросил я, вспоминая броню, которую мы надевали на экзамене.

— Прежде чем соглашаться, — сурово произнес Лёня, — надо было хоть правила узнать!

— А он не соглашался, — с иронией влезла Роза, — он сам их вызвал…

Стоящий рядом Генка покосился в окно на огромные круглые часы, висевшие над входом в главный корпус. До поединка оставалось меньше трех часов — а значит, пора поторопиться.

— Так что насчет защиты? — я насел на Лёню. — Есть она?

— Конечно, есть, — пробурчал он, — нам тут не нужны трупы. Но что толку-то? Защита фиксирует урон и в случае превышения критического уровня, при смертельной опасности, — пояснил он, — сама выводит участника из поединка. Это считается за техническое поражение. А если учесть, что ты еще не можешь поставить даже простейшего покрова… Первый же мощный удар закончит для тебя поединок! Хорошо, если без сломанных конечностей…

— Это если они успеют его нанести, — заметил я.

— И как же они не успеют? — скептически отозвался Лёня.

— Мы их опередим.

— Ты не слышишь? — он нахмурился. — Ты не сможешь защититься.

— Я не буду защищаться, — возразил я, — я буду атаковать.

— А дальше пойдет гениальный в своей нереальности план, — цинично вклинилась Роза.

Вообще-то план был вполне реальный. Я читал про такой прием в “Стратегиях магического боя”. Если сил у тебя заведомо меньше, чем у соперника, и от атаки не отбиться, то автор учебника настойчиво советовал нападать первым — резво и нагло. Выигрыш в пару секунд может изменить весь бой. Магия — штука коварная, способная всего за миг преломить ситуацию в противоположную сторону. В книге Рогозин назвал этот прием “моська на слона”. Что я и процитировал.

— Вообще-то звучит довольно обидно, — заметил Генка.

— Да там весь учебник такой, — отмахнулся я.

Но это не отменяло его полезности.

— Уже жалею, что дал тебе его почитать, — тут же проворчал Лёня.

— А я уже чувствую себя раздавленной моськой, — не унималась Роза.

— Все, ты прекращаешь язвить, — я повернулся к ней, — а ты отчитывать, — мой взгляд скользнул по Лёне, — и давайте все вместе думать, как сделать нереальное реальным. Чем мы можем усилить ее дар?

— Нужен мощный стихийный артефакт, — без раздумий изрек он, а дальше уже задумался.

— И у наших соперников такие точно будут… — кисло протянула Роза.

— В принципе, — Лёня рассеянно оперся на подоконник, — его можно изготовить и самостоятельно. Чистые кристаллы у меня есть. Но вот узор… Стандартный рунный узор описан для воды, ветра, земли, огня…

Поймав мой взгляд, Генка молча показал на свой живот — туда, где под формой пряталась причудливая татуировка в виде пирамидки со странными витыми символами.

— А вот с металлом я не встречался… — произнес наш главный артефактор и снова задумался.

То и дело в коридоре раздавались шаги. Другие студенты беспечно расхаживали по корпусу, а мы напряженно молчали, стараясь не мешать Лёне искать решение. За стеклами его очков в глазах, казалось, мелькали страницы всех прочитанных им книг, а таких наверняка было немало.

— Владыка стихий… — наконец пробормотал он.

— Чего? — не понял я.

— Артефакт, способный изменять биопространство, — выдал Лёня как по учебнику и, заметив наше непонимание, пояснил: — Он усиливает сразу все стихии, из-за чего воздействие на реальность получается комплексным. По легенде, его придумал сам Николас Фламель в четырнадцатом веке, когда в одной из лабораторий занимался поисками…

— А сделать такого владыку, — нетерпеливо перебил я, — по-быстрому сможешь?

Лёня посмотрел на меня как родитель на несмышленого младенца.

— Да там только рунный узор не меньше недели наносить. И уж точно не на учебный кристалл… Владыка стихий — один из сильнейших артефактов. Его не делают на коленке…

Наш уголок снова окутала плотная, как одеяло, тишина. Считается, что в ней легче думать — однако и сворачивать мозги набекрень в ней тоже легче. Пока Лёня отрешенно теребил дужку очков, я покосился на часы за окном. До начала поединка оставалось уже два с половиной часа.

— А какие еще есть варианты? — я отвернулся к друзьям.

— С другой стороны, — пробормотал Лёня, словно отвечая сам себе, — надо усилить только металл, а значит, можно сузить стихии до одной. Артефакт Фламеля универсален, а здесь не нужно универсальности… Если взять из него только часть рун, упростить связки, заменить на…

— Ты хоть слово понимаешь? — Генка слегка толкнул меня под бок.

Я неопределенно пожал плечами. Слова по отдельности я, конечно, понимал, но в целом чувство было такое, будто слушал иностранную речь — и, судя по глазам, у друга было так же. Зато Роза явно улавливала мысль.

— Можно составить узор и для усиления одного магнетизма, — Лёня рассеянно снял и тут же снова надел очки. — Здесь, в принципе, подойдут и учебные кристаллы. Лучше бы, конечно, что-то более специфичное, дополнительных свойств они не дадут, но с задачей должны справиться…

А вот это уже звучало обнадеживающе.

— За два часа сделаешь? — спросил я.

— Денек бы, — отозвался он. — Узор сначала надо составить, чтобы ничего не пропустить, не перепутать…

— Нет времени, — отрезал я. — Поединок через два часа.

— Вот об этом я и говорю, — наш старший товарищ опять начал бурчать, — надо думать прежде, чем нарываться!

Я и думал — просто все пошло немного не по плану.

— Так ты справишься или нет?

— За два часа? Нереально, — отрезал Лёня.

Казалось, сегодня это слово было у него самым популярным, сменив даже его любимое “нельзя”. Вот только все, что он называл нереальным, становилось реальным, как только мы начинали думать. Да и несмотря на все его ворчание, вокруг него сейчас колебались видимые только мне оранжевые волны любопытства, которое надо было лишь слегка подтолкнуть — причем без всякой магии.

— Ну как нереально? — мягко возразил я. — Ты же тут лучший!

— С чего ты вообще взял, что я тут лучший? — сварливо отозвался он.

Ну во-первых, я никого, кроме тебя, тут пока не знаю. Хотя нет, это было во-вторых.

— Нина сказала, а у меня нет причин ей не верить, — тем же тоном продолжил я. — Тем более я же видел те лунные камни, их абы кому не доверят…

Лёня, казалось, чуть-чуть зарделся. Люди редко получают достойную оценку своих стараний, так что простая похвала, особенно если она заслуженная, может подействовать эффективнее любой самой сложной магии.

— Ну попробую, — после паузы согласился он. — Металл сам по себе стихия сильная, связки короткие… Может, и справлюсь… Но я ничего не обещаю, — строго добавил он и повернулся к Розе. — Лучше, если ты побудешь со мной в лаборатории, чтобы сразу проверять, что работает, а что нет…

Она торопливо кивнула, и без лишних слов они поспешили в другой конец коридора, а мы с Генкой остались у окна вдвоем.

— Чем я могу помочь? — с готовностью спросил он. — Может, потренироваться хочешь?

— А ты умеешь ставить ментальные щиты? — спросил я.

Он со вздохом мотнул головой. Увы, в том, в чем мне бы сейчас не повредило потренироваться, помочь он не мог.

— Жалко, что не три на три, — пробормотал Генка. — Я бы вам хоть защиту организовал…

— Наша защита — нападение, — усмехнулся я. — А вот с этим ты вполне можешь помочь. Надо сходить кое-куда…

Охотно выслушав, он сразу же поспешил к выходу, а я свернул в сторону кабинета студенческого совета, где как раз и планировал потренироваться кое на ком.

Быстрым шагом я поднялся по лестнице и направился в самый конец коридора, пролистывая на ходу книжицу по менталистике, которую взял в библиотеке. Раздел “Ментальные щиты” был последним, и, пока шел, я успел его весь прочитать. Штука оказалась крайне полезной: маг, используя часть своей энергии, отгораживает разум от внешних воздействий, ставя что-то вроде невидимой стены между миром и собой — и пробраться в его эмоции становится намного сложнее. Вот это и есть щит. К сожалению, в книге не было ни слова про то, как его ломать. Логично: тем, кто по ней обычно учился, эта информация без надобности.

Добравшись до кабинета студсовета, я предупредительно постучал в дверь и слегка ее приоткрыл. Внутри на первый взгляд обычного учебного класса несколько парней и девушек в местной темно-зеленой форме сидели за партами и усердно заполняли какие-то бумажки. Вот только парты были составлены полукругом, как для заседаний. За центральной спиной к доске расположилась Нина, повернувшая голову на мой стук.

— Тебя на пару минут можно? — спросил я.

Кивнув, она молча поднялась и направилась к выходу. Остальные пробежались любопытными взглядами по мне, а потом снова переключились на свои бумажки. Нина вышла и плотно притворила дверь, за которой пару раз отчетливо повторилось мое имя в связке с “менталист”, “сибиряк”, “самородок” и “выскочка”.

— В курсе? — спросил я.

— Слухи тут расползаются быстро, — спокойно отозвалась она. — К тому же полчаса назад мастер Спарты зарезервировал большую учебную арену, сообщив всем про участников поединка.

— А про условия?

— На этом моменте он смеялся, — чуть суше добавила Нина.

Разговаривая, мы отошли к угловому лестничному пролету, пустому и тихому — без ненужных ушей и глаз.

— Спарта выполнит свое обещание, когда мы победим? — спросил я.

На “когда” уголки ее губ дернулись вверх. А что она хотела? Я не особо люблю слово “если”.

— Выполнит, — кивнула Нина. — Только еще раз оговорите условия победы перед поединком в присутствии его судьи. Тогда они не смогут отвертеться после… Но ты же пришел ко мне не только за этим?

Синие глаза, скользнув по книжке в моих руках, пытливо замерли на моем лице. Оставалось только похлопать такой проницательности.

— Правильно я понял, — я сразу перешел к делу, — что если маг ставит ментальный щит, то на это идет его энергия. А значит, он чуть слабее в остальной своей магии?

— Правильно, — не сводя с меня глаз, подтвердила Нина. — Но чем лучше он это умеет, тем меньше энергии на это тратит. Так что с опытным магом разница будет не слишком ощутима. Но здесь таких по пальцам посчитать…

— А у остальных, если они захотят усилить магию, ослабнут щиты?

— В принципе, да, — вновь подтвердила она.

На несколько секунд между нами повисла тишина. Нина смотрела на меня и улыбалась, ожидая новых вопросов и позволяя мне рассматривать себя в ответ. Однако, как ни вглядывался, эмоцию, которую была у нее в этот момент, я не видел. Вот что такое ментальный щит — настоящая стена, за которой можно спрятаться.

— Объясни, пожалуйста, — после паузы заговорил я, — как их ломать… Знаю, что учиться долго, — добавил я, опережая ее возражения. — Но ты объясни вкратце, вдруг пойму…

— Примерно так же, как и стену, — с улыбкой ответила она. — Берешь и ударяешь, вызвав максимальную эмоцию, которую человек прячет в этот момент…

— Так?

Я резко шагнул к ней, сокращая расстояние между нами из небольшого до безумно близкого. Моя грудь коснулась ее груди, ее дыхание опалило мне шею. Улыбка мигом слетела с ее коралловых губ. Наклони голову — и их можно поцеловать. Казалось, я слышал, как быстро стучит ее сердце. На долю мгновения между нами проскользнул алый пылающий огонек интереса, который она тут же спрятала и стремительно отпрянула к холодной стене.

— Неожиданно, — пробормотала она, чуть покраснев, — и немного не комфортно…

— Обещаю без предупреждения так больше не делать, — я слегка отступил назад.

В принципе, я так и думал. Какими бы сильными ни были, маги все же люди — с разумом и чувствами. И добраться до их эмоций можно если не магией, то хитростью, дерзостью или провокацией. Чтобы сломать щит, мне просто надо раскачать того, кто его поставил.

Нина прижималась к стене, словно пытаясь охладиться, и задумчиво рассматривала меня. Легкий румянец все еще гулял по ее щекам, напоминая о том горячем огоньке, который она прятала.

— Ты очень талантливый, — тихо сказала она, поймав мой взгляд. — Такими темпами тебя скоро все будут делить…

— А чего меня делить? — усмехнулся я. — Я целый, и принадлежу только себе.

Но с тобой, пожалуй, могу и поделиться.

— Что насчет поцелуя на удачу? — спросил я.

Она сложила руки на груди, глядя на меня теперь чуть с иронией.

— А по-другому никак?

— Ты сама задала стандарт, — парировал я.

Синие глаза прищурились, гуляя по моему лицу — с глаз на щеки, с них на губы и снова к моим глазам.

— Поцелую, — после паузы сказала Нина, — если победишь.

— Куда? — тут же поинтересовался я.

— Не наглей, — ответила она и, улыбнувшись мне напоследок, ушла в кабинет студсовета.

Я же поспешил к друзьям проверить, как там идет процесс. До поединка оставалось все меньше времени.

Глава 20. Три мастера

— Даже не сомневался, что у тебя получится, — похвалил я, глядя на артефакт.

На столе Лёниной лаборатории — небольшого кабинета в пристройке главного корпуса с двумя столами, кучей книг, коробочек, луп и странных инструментов, похожих на резцы — лежал мутно-прозрачный продолговатый кристалл размером с небольшое зеркальце. Его поверхность с двух сторон густо украшали аккуратно вырезанные причудливые символы, напоминавшие буквы давно забытого языка.

— Наш собственный владыка стихий… — пробормотал Генка, рассматривая артефакт вместе со мной.

Работа явно была кропотливой — я бы даже сказал ювелирной.

— Это не тянет на владыку стихий, — отозвался Лёня, растирая глаза, уставшие от огромных круглых очков, в которых он наносил узор.

— Тогда назовем владыкой металла, — предложил я.

— В лучшем случае он приятель металла. Причем я не знаю насколько близкий…

— Толком протестировать не успели, — пояснила сидящая рядом Роза. — Только на этом…

Она показала на разбросанные по столам металлические предметы, которые удалось найти в лаборатории: циркули, линейки, кнопки, Лёнины странные инструменты и даже пару металлических пуговиц.

— Покажите! — оживился Генка.

— Некогда, — отрезал я, глядя на большие часы у стены.

До начала поединка оставалось меньше получаса. Бережно взяв артефакт, отлично умещавшийся в ее ладони, Роза завернула его в платок и убрала в карман. Всей компанией мы вышли из лаборатории, длинными коридорами добрались до главного корпуса и смешались с толпой студентов, сыто покидающих столовую. Мы же ужин пропустили. Вернее, я и Генка набрали еды и унесли в лабораторию, где плотно засели Лёня и Роза. Без лишних слов она забрала пару пирожков, стаканы с чаем и выставила нас, заявив, что мы только помешаем. В принципе, сейчас я понял чему: работа требовала огромной концентрации. Так что когда мы с Генкой, перекусив и послонявшись по коридорам, вернулись, артефакт уже был готов, предметы раскиданы по столам, а пирожки съедены.

Выйдя на улицу, мы торопливо разбрелись по общежитиям — мне и Розе надо было переодеться в светло-синюю спортивную форму — и вскоре встретились вновь на углу главного корпуса. Остальные студенты, с неприкрытым любопытством рассматривая нас и перешептываясь, двинулись в одну с нами сторону — к большой учебной арене, где пару дней назад проходил экзамен.

— Как на казнь ведут, — пробормотала Роза, нервно покручивая нить с шариками на запястье.

— Ну почему на казнь, — возразил я, — считай, что это поклонники…

Правда, некоторые из “поклонников” не в меру воодушевленно обсуждали, как скоро нас раскатают по песку. У арены наконец мы с толпой разошлись — будущие зрители направились занимать места, а наша компания зашагала к пристройке, откуда мы выходили после экзамена. В довольно просторном помещении под трибунами нас уже ждали Голицын Влад, два его прихвостня, с которыми будет поединок, и еще два парня, в одном из которых я сразу узнал Марка Островского — мастера Королевства собственной персоной, чье лицо гордо висело в самом центре почетной доски. Другой парень в узких треугольных очках стоял за его плечом как тень — его я тоже видел за столом их ордена, всегда по правую руку от своего мастера.

Мы подошли, и все пятеро окинули нас взглядами: члены Спарты иронично, а представители Королевства без явной эмоции, не выражая ни симпатии, ни неприязни, ни даже простейшего интереса.

— Судьей поединка буду я, — спокойно сообщил всем Островский.

— А не слишком большая честь? — ухмыльнулся Голицын.

— Я же говорил, — Марк повернулся к нему, говоря чуть жестче, — не вызвать первокурсников.

— Он сам моих ребят вызвал, — тот продолжал ухмыляться.

Глаза Островского медленно прошлись по мне — холодные карие глаза, совсем не такие, как у Нины. Казалось, они не изучали, не пытались узнать, а сразу ставили оценку — судя по всему, не слишком высокую.

— Здесь и сейчас, — вновь заговорил он, обращаясь только ко мне и Розе, — вы можете отказаться от поединка.

Голос звучал бесстрастно и равнодушно — его обладатель не проявлял заботу, а скорее наводил порядок. Интересно, а почему соперникам он этого не говорит?

— Нет, — с ходу отказался я.

— А ты? — холодные карие глаза остановились на Розе, чьи пальцы лихорадочно вращали браслет.

Словно давая ответ за нее, Голицын ухмыльнулся, и ее пальцы тут же замерли.

— Нет, — твердо произнесла она и торопливо затолкала руки в карманы.

— В таком случае, — невозмутимо подытожил Островский, — правила следующие. Первое — ношение защиты обязательно.

Его помощник молча показал на ящики со сверкающими похожими на доспехи пластинами — точь-в-точь такими же, какие у нас были на экзамене.

— Второе — все артефакты, с которыми вы собираетесь на арену, подлежат предварительному осмотру. И третье — поединок заканчивается, когда из него выбывают все участники одной из сторон. Есть три способа выбыть из поединка: добровольная сдача, потеря сознания или признанное судьей техническое поражение.

— Потеря сознания? — не понял я. — От чего?

— Если участник потратит слишком много магических сил, — спокойно пояснил Марк, — и продолжит тратить больше, чем сможет восстановить, то он может потерять сознание от истощения.

— Может, тогда еще и девочке объясните, — подал голос один из метателей столовых ножей, — как сдаваться добровольно…

Роза с досадой стиснула зубы.

— Ты в любом случае этого не увидишь, — фыркнул Генка, — так как будешь без сознания!

— Тишина, — требовательно произнес будущий судья. — Для добровольной сдачи, — как ни в чем не бывало пояснил он, — достаточно поднять обе руки и скрестить их над головой.

Его безмолвный помощник тут же продемонстрировал, как это сделать.

— Все понятно? — спросил Островский, опять обращаясь только ко мне и Розе.

— У нас еще будет реквизит, — сказал я.

— Что за реквизит? — мигом влез Голицын. — С какой магией?

— Без магии, — ответил я. — Мне сказали, что любой предмет без магии можно.

Лёня, стоявший рядом с нами, молча показал на ящики вдоль стены, которые Генка предусмотрительно перетаскал сюда вместе с нашими помощниками, пока я спрашивал у Нины про ментальные щиты. Подойдя к ним, Голицын со своими прихвостнями подозрительно заглянули внутрь и дружно хмыкнули. Следом туда же посмотрели Островский и его помощник — оба если и удивились, вида не подали.

— Можно, — сдержанно подтвердил Марк.

Внезапно сквозь приоткрытые ворота, ведущие на арену, в помещение прорвались взбудораженные крики с трибун — зрители все нетерпеливее ждали поединка.

— Пора начинать, — торжественно произнес Островский.

Забывшись, Роза опять начала нервно вращать браслет на запястье.

— Я хочу, — сказал я, вспоминая совет Нины, — зафиксировать условия победы.

— Думаешь, обманем? — усмехнулся Голицын.

Почти уверен.

— Если побеждаем мы, — я повернулся к нему, — ваш новый спортзал переходит в наше распоряжение на полгода. Каждый день по три часа и все воскресенье. Нам нужен час утром до начала занятий и два вечером перед сном.

— Лучшее время… — проворчал один из метателей ножей, по фамилиям я их так и не разнес.

— Идет, — охотно согласился Голицын. — А с тебя полгода в Спарте без права ее покинуть.

Прозвучало так, будто я получу срок на ближайшие полгода.

— С обязательным исполнением обязанностей моего личного помощника, — добавил он. — Будешь ходить за мной так же, — и ехидно показал на парня в треугольных очках, который в ответ небрежно окинул его взглядом и отвернулся.

— Условия приняты, — чинно сообщил Марк. — А теперь покажите артефакты, которые у вас с собой. В том числе личные.

Два наших соперника тут же полезли в карманы. Один достал крупную брошь с оранжевым камнем, другой — шахматного ферзя из того же камня. Похоже, фирменный Голицынский янтарь обслуживал потребности всех членов Спарты. На поверхности фигурки красовались такие же причудливые символы, как на Генкиной татуировке — очевидно, и роль у них была одна: усиление огня.

Судья и его помощник осмотрели артефакты соперников и повернулись к нам. Я достал из кармана свой антрацит.

— Это что, уголь? — на лице Островского впервые появилось что-то вроде эмоции.

— Да ты точно самородок! — заржал Голицын.

Следом за ним загоготали и оба его прихвостня.

— Тишина, — тут же потребовал Марк.

Вытянув руку, Роза молча показала ему и его помощнику металлические шарики на своем браслете, а затем вытащила из кармана платок и, развернув, протянула им разрисованный Лёней кристалл. Витиеватый узор на поверхности в тусклом свете помещения казался особенно затейливым и сложным.

— Это что? — мгновенно напрягся Голицын.

— Это фрагмент владыки стихий, — тихо ответил парень в треугольных очках, которого я уже посчитал немым.

— А разве можно пользоваться артефактами такого уровня? — в голосе мастера Спарты внезапно мелькнула досада.

— Во-первых, — вдруг раздалось за спиной, — это лишь фрагмент. А во-вторых, на учебном кристалле.

Как и все, я мигом повернул голову. Совершенно бесшумно к нам подошел незнакомый парень лет двадцати на вид в стандартной темно-зеленой форме. В свете местных лампочек его волосы казались золотыми, нахальной челкой спадая на лоб. Болотно-зеленые глаза, похожие на глаза моей новой утренней знакомой, насмешливо смотрели на всех вокруг. Рука небрежно крутила лакированную палку — по толщине как трость, по длине чуть больше ручки молотка. Однако взгляды метателей ножей нервно приклеились к ней, словно там была не палка, а по меньшей мере сабля.

— Тебе чего здесь надо, Белозерский? — бросил Голицын весьма враждебно.

— А что, — невозмутимо отозвался вновь прибывший, — здесь запрещено находиться?

— Ну замечательно, — проворчал Влад, — давайте еще Элементаль и Могильщиков позовем! А потом и Нину, и проведем внеочередное собрание студсовета…

— А чего ты так разволновался? — усмехнулся тот. — Или твои вдруг испугались? — палка сделала легкий выпад в сторону его прихвостней, и те аж поежились. — Никто не обязан принимать вызов менталиста… Тем более один из двух толком и щит ставить не умеет. Показать какой? — парень неожиданно повернулся ко мне.

— Мне это неважно, — ответил я. — Но спасибо.

— Да не за что, — хмыкнул он. — Я на тебя поставил.

— Тим, я же предупреждал, — с явным недовольством произнес обычно сдержанный Островский, — ставки на территории академии запрещены. Как и любые азартные игры.

— Да я с сестрой, — с иронией бросил тот и снова повернулся ко мне. — Она, кстати, тоже на тебя поставила…

Я даже не знал, что на это сказать. Поблагодарить за доверие?

— Тишина, — уже с легким раздражением заговорил Островский.

В помещении сразу повисла тишина. Несколько мгновений он пристально изучал артефакт в руке Розы, а затем кивнул.

— К поединку принимается, — выдал он таким тоном, словно поставил сверху печать. — А теперь надевайте защиту, и через пять минут вас вызовут на арену. Вы выходите на первый удар, — сказал Марк нашим соперникам, — а вы на второй, — сообщил он нам. — А вы оба, — холодные карие глаза прошлись между Голицыным и Белозерским, — уйдете сейчас со мной, чтобы ничего тут не натворили.

Спорить они не стали, и вся троица мастеров — а как я понял, последний был мастером Ковена — удалилась. Остались только моя компания, два соперника и помощник Островского, который тут же деловито достал из ящиков броню и подал нам, а после того как мы ее надели, проверил надежность крепления у каждого участника.

— Удачного поединка, — пожелал он, не обращаясь ни к одной из сторон конкретно, и сквозь ворота ушел прямо на песок арены.

Доносящийся шум с трибун был все громче и возбужденнее. От пяти минут оставалось все меньше времени. Соперники, оживленно перешептываясь, отошли в другой конец помещения. Лёня встал под лампочку неподалеку и принялся сосредоточенно осматривать сделанный им артефакт, словно ища огрехи. Роза рядом снова начала судорожно крутить браслет на запястье.

— Да не дергайся ты так, — повернулся к ней Генка.

Она что-то ответила, но я уже не расслышал что. В следующий миг что-то острое царапнуло меня сзади по шее, будто кошка коготками — судя по всему, та же, что и сегодня утром. Воздух моментально пропитался терпким древесным запахом. Я резко развернулся, и взгляд уперся в пухлые красные губы, золотые локоны и болотные глаза моей утренней знакомой.

— Больше так не делай, — сказал я.

— А так можно?

Стремительно подавшись вперед, Соня прильнула к моей щеке. А затем, не отрываясь от кожи, ее губы скользнули к моему уху.

— Если победишь, разрешу и больше…

Видимо, самой себе — не помню, чтобы спрашивал у нее разрешение хоть на что-то. Отстранившись, она игриво подмигнула мне и ушла так же быстро, как и появилась. Пару мгновений я рассеянно смотрел ей вслед. Золотые локоны щедро рассыпались по спине. Местная форма, не скрывая, обрисовывала стройную женственную фигуру, чьи плавные изгибы вполне будоражили воображение. Однако это оказался редкий случай, когда я не мог понять, нравится мне девушка или нет. С одной стороны, она была симпатичная, даже красивая. С другой — так нагло, как она подкатывала ко мне, не подкатывал к девчонкам даже я. Я отвернулся, пытаясь сосредоточиться. Если поцелуй Нины в свое время успокоил, то этот, наоборот, сбил концентрацию.

— Наверное, сейчас не время говорить, — начал Лёня, провожая золотые локоны глазами, — но ты бы с ней поосторожнее…

— Не время, — отмахнулся я.

— Это нечестно, — пробормотал с другой стороны Генка. — Почему тебя все целуют, а меня никто? Может, хоть тебя поцеловать? — он опять повернулся к Розе.

Та в ответ лишь нервно отмахнулась. Внезапно с арены донесся пронзающий воздух грохот, похожий на удар гонга. Два наших соперника, вскинув головы и расправив плечи, быстрым шагом вышли сквозь распахнутые ворота на песок. Их поприветствовал бодрый гул трибун. Следом раздался еще один удар, и Роза аж подпрыгнула на месте.

— Удачи, — Лёня отдал ей кристалл, который она сжала подергивающимися пальцами.

— Я буду за вас болеть! — пообещал Генка.

Вдвоем с Розой мы приблизились к воротам, из которых открывался отличный вид на всю арену. В центре ждали помощник Островского в треугольных очках и наши противники. Трибуны, гудящие вокруг, были заполнены так густо, что не осталось свободных скамеек — как и на экзамене, опять собралась вся академия. Подруга растерянно покосилась на меня, я ободряюще ей подмигнул, и вместе мы шагнули на песок. Вот только встретившие нас звуки были странными: если соперникам кричали слова поддержки, то, увидев нас, часть зрителей начала откровенно ржать. Среди гогота я различил несколько криков, советующих нам сразу сдаться, а то и вовсе сбежать.

— Мне кажется, — тихо сказала Роза, шагая к остальным участникам, — вся академия против нас…

— Так только кажется, — возразил я, — из-за пары-тройки орущих идиотов. Остальные же вовсе не против, просто ты их не слышишь. Вообще, — я перехватил ее напряженный взгляд, — хватит слушать всякий бред, слушай меня! Ты сейчас глубоко вдохнешь, потом выдохнешь, а потом мы им зададим! Ясно?

Вместо ответа она глубоко вдохнула. Подойдя к центру арены, мы остановились напротив соперников, которые, ухмыляясь, довольно слушали, как зрители советуют нам свалить. Могу поспорить, вопили в основном члены Спарты.

— Расходитесь до флажков, — беспристрастно произнес помощник Островского, показывая на красные флажки в разных частях арены, примерно в двух десятках метров друг от друга. — Но сначала пожмите руки.

Без особой охоты я пожал руку одного из метателей ножей, отметив, что они уже что-то сделали со своими эмоциями. Сейчас я не видел ни одной, словно их тела окутывала непроницаемая вуаль — хотя еще в помещении вокруг обоих парили широкие фиолетовые волны злорадства и собственного превосходства.

Его приятель, мерзко хмыкнув, стиснул ладонь Розы — так, что она поморщилась.

— Больно? — ехидно поинтересовался он.

— Потно, — она брезгливо стряхнула его руку.

На удивление Роза заметно успокоилась. Она вообще успокаивалась, когда сильно злилась — вот такой вот парадокс.

— По третьему удару начинаем, — сообщил парень в треугольных очках. — А четвертый будет означать конец поединка. А теперь расходитесь.

В то же мгновение трибуны растерянно притихли, уставившись на ворота. Оттуда на песок вышли Генка и мужики-хозяйственники и деловито понесли в нашу часть арены доверху заполненные ящики — с одобренным не магическим реквизитом.

— Так и не поняла, — шагая рядом, спросила Роза, — откуда гвозди?

— Ну скажем так, — усмехнулся я, — у меня тоже есть связи…

Ящики со стуком приземлились на песок сразу за флажками. Пожелав нам победы, мужики ушли.

— Вперед! Мыслями я с вами! — шепнул напоследок Генка и поспешил на первый ряд трибун для лучшего вида.

Зрители отмерли, наконец рассмотрев, что в ящиках. По рядам скамеек полетели насмешливые голоса.

— Доски сейчас чинить будете? — крикнул кто-то. — Или прямо здесь строить?

Его поддержал дружный гогот. Ну что поделать: когда люди чего-то недооценивают, они не понимают, насколько ценным это может быть. Третий удар, похожий на заревевший гонг, разнесся по воздуху — и все сразу же притихли. Соперники хищно переглянулись, думая, что бой будет коротким. В принципе, так и будет.

Мы сейчас пригвоздим их к арене. Буквально.

Глава 21. Поединок

Над огромной ареной висела тишина — абсолютно неестественная для такого скопления людей. Трибуны молчали, соперники насмешливо ждали нашей атаки, видимо, желая посмотреть, на что мы способны, перед тем как снести нас мощным потоком огня.

— Начинай! — бросил я.

Роза, сжимая кристалл с рунами в левой руке, взмахнула правой — но не резко, дергано или рвано. Ее кисть изящно сделала волну — со стороны движение могло показаться похожим на танец. Повинуясь этой безмолвной команде, все гвозди покинули ящики и плавно полетели в небо, как снежинки. Зрители и соперники, которые до этого смотрели с насмешками, теперь провожали их глазами как завороженные, явно никогда не видевшие такого зрелища.

Уловители по краям арены заверещали как аккомпанемент, под который эти металлические снежинки собирались в огромное железное облако.

— Целься! — приказал я.

Роза, которую сейчас с головы до ног окутало ровное синее сияние, неспешно повела кистью в другую сторону. Тут же послушно, будто верные слуги, все гвозди повернулись шляпками к нам, а остриями к противникам — как пчелы, готовые рвануть в атаку. Наконец до наших соперников дошло, на что мы способны. Они торопливо вскинули руки, и густая сочная синева разлилась сразу по четырем ладоням, с которых вот-вот сорвется огонь.

— Бей! — крикнул я.

Роза резко выбросила правую руку вперед — и громадная железная туча стремительно понеслась на наших противников. Те встретили атаку мощными потоками пламени — казалось, гигантский огнедыщащий дракон пахнул на нас жаром. Гвозди яростно разметало над ареной. Уловители словно сошли с ума, фиксируя магию теперь с обеих сторон.

Ярко-красные языки лизнули песок совсем близко — в паре шагов от того места, где стояли мы с Розой. Однако до нас не достало — силу соперников сдержало то, что нападали мы.

— Нападай! — приказал я.

Роза снова выбросила руку — и гвозди неугомонным роем понеслись в бой, выставив острия вперед. Потоки пламени вырвались им навстречу, готовясь опять раскидать по сторонам.

— Окружай!

Роза молниеносно крутанула кистью. Металлический рой мигом разделился на две части и завертелся как два вихря вокруг наших соперников, подбираясь к ним со всех сторон. В ответ они широко развели руки, продолжая выбрасывать волны огня. Гвозди опять разметало по воздуху, и тут же, повернувшись остриями, они вновь окружили противников.

Уловители вопили надсадно. Казалось, по арене носилась бесконечная снежная буря, но только из гвоздей. Плотные металлические кольца безостановочно вращались вокруг наших соперников, изолируя их друг от друга, от зрителей, от всего мира, будто захватывая в плен, заставляя видеть только выставленные на них острия. Сотни, тысячи острых железных жал… Огненные потоки без передышки срывались с ладоней, отбрасывая их прочь, и сразу же, не зная усталости, эти металлические пчелы неслись в новую атаку.

— Сжимай! — крикнул я.

Мгновенно вихри стали сжиматься вокруг двух тел, прорывая пылающее сопротивление, подступая к ним все ближе, вынуждая отбиваться все быстрее — давя на нервы все ощутимее.

— Сжимай! — повторил я.

Роза стиснула кристалл чуть крепче — и железные кольца вокруг наших противников стали еще туже, заставляя ударять по ним жаром еще яростнее. Конечно, у них в планах было другое: прорваться к нам и хорошенько навалять — но сейчас они даже шага не могли сделать в этих густых вертящихся воронках. Все их силы уходили только на откидывание гвоздей от себя ярко-красными волнами пламени.

— Сжимай!

Вот только они не учли одного: огонь не сжигает металл — он его закаляет. Уж мне-то не знать. Чем сильнее бьете, тем крепче будем.

— Сжимай!

Сильнее тот, кто умеет лучше пользоваться своими преимуществами — и мы это умели лучше. Атаки шли не прекращаясь. Гвозди не уставали, а вот нашим соперникам, уже изрядно взмокшим, требовалось все больше сил для каждого нового удара огнем. А где их взять? Забрать у чего-то другого. Вскоре один из противников — тот, что стоял напротив меня — перед лицом одной опасности плюнул на другую и, сняв с себя ментальный щит, отправил все силы на выбросы пламени. Стена, прятавшая его эмоции от меня, словно рассыпалась на части, выпуская наружу серые волны разыгравшегося страха.

— Сжимай! — приказал я, надеясь дожать и второго.

— Не могу! — вдруг отозвалась Роза. — Он начинает греть! Лёня говорил, что он может расколоться! Может не выдержать!..

И правда, кристалл в ее руке будто подожгли изнутри. За мутно-прозрачными стенками теперь плясали вполне различимые языки пламени, а густое синее свечение вокруг ее тела нервно колебалось, словно готовое вот-вот слететь.

— Держись! — бросил я. — Еще чуть-чуть!

— Я не могу! — прокричала она, стискивая артефакт еще крепче.

Лихорадочно раздумывая, я уставился на соперников. Вокруг одного из них среди вертящихся гвоздей и потоков огня колыхались широкие серые волны. Другой же пока держался.

— Переводи все на одного! — приказал я. — Того, что напротив тебя!

Роза резко дернула правой рукой — и все ее железные солдаты, сорвавшись с одного противника, резво перекинулись на другого, делая вихрь вокруг него еще плотнее и толще. Я же перехватил серые волны первого и, не давая им ослабнуть, свил тугими кольцами вокруг его тела — заменяя реальные гвозди на воображаемые, которые тут же яростно заколотили по нему. И если настоящие острия не могли пробиться сквозь потоки его огненной магии, то эти — уже прорвавшиеся в его голову — отрывались вовсю. Со стуком, который звучал только в его ушах, ударяли по броне, с острой болью, которая существовала только в его фантазиях, царапали неприкрытую защитой кожу.

— Нечестно! Нечестно! — зажмурившись, завопил противник. — Это нечестно!..

Нечестно?.. Воображаемые гвозди смачно впивались в его тело, делая крики еще громче. Нечестно — называть других слабаками, когда сам слабак.

— Нечестно! — вопил он, вслепую разбрасываясь пламенем.

Нечестно?.. Серые волны свились вокруг него еще туже, усиливая воображаемую боль. Нечестно — нарываться на других, прикрываясь чужой силой.

— Нечестно! — уже почти рыдал он, забыв про магию и теперь отмахиваясь от своих страхов только руками.

Нечестно?.. Эти же самые руки сорвали с Розы браслет в библиотеке и швырнули в меня ножом в столовой. Главное, что нечестно — нападать на моих друзей и меня.

— Врача! — рыдая, он бухнулся на колени. — Дайте мне врача!..

Воображаемые гвозди продолжали безостановочно нападать: бить, колотить, царапать, впиваться. Серые волны страха стали уже такими огромными, что в них можно было захлебнуться и утонуть. Завизжав, противник вскинул руки высоко над головой и, скрестив их, сдался, а после плюхнулся в песок, прижимая колени к груди, пряча в них перекошенное лицо. Волны мгновенно оплели его с ног до головы, превратив в маленький дрожащий серый комок. Иронично, что до этого именно он предлагал Розе сдаться. Вот что такое честно — и я только что ему это показал.

Но до него уже никому не было дела. Трибуны, затаив дыхание, смотрели только на его приятеля — точнее на то, что от него удавалось рассмотреть. Все парившие по арене гвозди тесно оплетали его, как громадные кольца железной змеи, которые двигались без передышки. Окруженный, зажатый, он отчаянно взмахивал руками, выпуская яростные потоки пламени, и огонь раскидывал гвозди в стороны. Миг — и они без устали накидывались вновь. С каждой новой атакой воронка вокруг тела становилась все туже, подбираясь к нему все ближе.

— Сжимай! — крикнул я.

Роза, вся объятая ярким синим свечением, с силой стиснула артефакт — и армия ее крохотных железных солдат опять ринулась в бой. Соперник изможденно ударил по ним огнем, они отлетели и тут же, собравшись вместе, набросились вновь. Легко сражаться с одним противником, чуть сложнее с двумя, еще сложнее с тремя, но когда их тысячи и все нападают, а ты только защищаешься — лишь вопрос времени, когда они тебя доконают. Ты уже не победишь.

— Сжимай!

Уловители вопили, однако с каждой секундой все глуше. Металлические кольца стягивались вокруг него все плотнее, а потоки пламени становились все слабее, отбрасывая гвозди на все меньшие расстояния — что только увеличивало скорость наших новых атак.

— Сжимай!

После очередного налета противник сбросил ментальный щит, отдав остатки сил обороне. Эмоции резко выскочили наружу — однако среди них не было страха. Вокруг его тела заколосились мутно-бесцветные, но видимые мне волны — густое, вязкое, тягучее отчаяние, когда понимаешь, что все твои попытки бесполезны. Подергиваясь, оно расползалось в стороны, оплетая своего хозяина еще туже, чем металлический вихрь. Потоки огня, срывавшиеся с его рук, становились все слабее, а волны отчаяния — все мощнее. Мне можно было даже ничего не делать — я уже знал, чем это закончится.

— Сжимай!

Языки пламени уже не разбрасывали железные кольца по сторонам, а пульсировали в них как сердце — которое билось с каждым мгновением все тревожнее и тревожнее, будто утопая в мутно-бесцветной дымке отчаяния.

— Сжимай! Сжимай! Сжимай!..

Вопль уловителей становился все тише, показывая, что магии с другой стороны осталось совсем мало. А потом противник вдруг замер на месте, и огненные потоки, которыми он защищался, тут же исчезли. Следом как подкошенный он рухнул лицом в песок и больше не двинулся, вместе с остатками сил потеряв и сознание. В следующее мгновение в воздухе прогрохотал удар, похожий на гонг, закончив поединок тем же звуком, которым его и начал.

Гвозди резко полетели вниз прямо на неподвижное тело. В последний миг Роза крепко сжала уцелевший кристалл, и они триумфально взмыли вверх, как частицы салюты, сделали круг над ареной и рассыпались обратно по ящикам. Верещание уловителей сразу же замолкло. Тишина длилась меньше секунды, а потом трибуны взорвались бешеными овациями.

— Выдержал… — пробормотала рядом Роза, стискивая нашего владыку металла, полностью оправдавшего это громкое прозвище. — Он выдержал…

Казалось, она еще не поняла, что мы победили. Синее свечение, окутывавшее ее весь бой, теперь исчезло, испарившись бесследно как роса по утру. Подхватив другую ее руку, которая весь поединок управляла нашими железными войсками, я поднял ее высоко в воздух. Овации на трибунах стали еще громче. Конечно, не все хлопали, некоторые сидели с недовольными лицами — но их сейчас было не слышно.

Победно сжимая ее ладонь, я повернулся к навесу за нашими спинами, откуда за поединком наблюдала студенческая элита. С кислым лицом на нас смотрел лидер Спарты, с ухмылкой глава Ковена, и с полной невозмутимостью мастер Королевства и его помощник в треугольных очках. Среди них было еще несколько парней и девушек в одинаковой темно-зеленой форме — кто-то хмурился, кто-то улыбался, кто-то вовсю хлопал, а кто-то просто смотрел. Однако Нины, с которой мне хотелось поделиться этой победой, как ни странно там не оказалось.

Подергиваясь, ладонь Розы внезапно заскользила из моей руки, а саму ее будто колотило, как в лихорадке. Одновременно бледная от усталости и раскрасневшаяся от боя, сейчас она еле стояла на ногах, отдав поединку слишком много сил.

— Сама дойдешь? — шепнул я, готовый если что ее перехватить.

Она кивнула и неожиданно усмехнулась.

— Победители уходят с арены сами!..

Тем не менее поддерживая ее, я помог ей дойти до распахнутых ворот. Зрители проводили нас бурными аплодисментами. Стоило нам скрыться в глубине служебного помещения, как ее ноги подкосились. С одной стороны ее подхватил я, а с другой — Генка, спустившийся с трибун и вбежавший в ворота следом за нами. Вместе мы посадили ее на ближайшую скамейку. К нам тут же подскочил взбудораженный Лёня, весь поединок простоявший здесь же у окна неподалеку.

— Справился? — выдохнул он, ярко сверкая глазами за стеклами очков.

— Справился… — измученно улыбнулась Роза, показывая ему абсолютно целый кристалл.

— Все потом! — оттолкнула его подбежавшая к нам Лара. — Сиди, не двигайся, понюхай… — засуетилась она вокруг Розы, вталкивая ей под нос какой-то резко пахнущий пузырек. — Все хорошо… Ты молодец… Умница… — приговаривала она, как врач говорит с маленьким ребенок.

Тем временем в помещении появились двое наших недавних соперников — точнее, одного внесли, так как он все еще не пришел в себя. Другой же, покачиваясь, весь в песке, с дорожками от слез на испачканном лице, понуро протопал сам, не сказав нам ни слова, ни ухмыльнувшись как прежде и даже не рискнув взглянуть в нашу сторону. Серые волны страха, хоть уже и совсем тонкие, все еще неотступно плелись за ним. Такими темпами отпустит его только к утру.

В другом конце помещения со скрипом распахнулась дверь, выпуская наших противников и запуская Островского с помощником в треугольных очках, который, казалось, сопровождал своего мастера повсюду.

— Поединок завершен, — подойдя к нам, официально сообщил Марк. — Поздравляю с победой, — добавил он таким ровным тоном, что было непонятно, рад он за нас, не рад, или ему просто все равно. — Студсовет проследит, чтобы условия победы были выполнены.

Договорив, он развернулся и, сопровождаемый своим верным помощником, ушел. Мастер Спарты само собой поздравлять нас не заявился.

— Полегче? — заботливо спросила Лара.

Роза, с лица которой постепенно сходили и бледность, и краснота, молча кивнула.

— Может, отпразднуем? — оживился Генка.

— Можно, — отозвалась она и попыталась встать.

Однако ее ноги сразу же подкосились вновь, и она устало плюхнулась обратно на скамейку.

— На сегодня хватит с вас, — отрезала Лара, снова подсовывая ей под нос пузырек. — А тебе лучше прямо сейчас лечь и хорошенько поспать. Давай я это сниму…

Она осторожно стянула с Розы броню, Генка помог снять мне, и я расправил заметно затекшие спину и плечи — хотя на арене все это не ощущалось.

— Ну ты как, живая? — я с улыбкой повернулся к Розе.

— Живая, — улыбнулась она в ответ. — Только ноги уже не держат…

Вместе с Генкой мы помогли ей подняться и, поддерживая с обеих сторон, аккуратно повели к выходу. Лара и Лёня зашагали следом. Всей компанией мы покинули арену и неторопливо побрели через парк к женскому общежитию. То и дело навстречу попадались взбудораженные студенты, гулявшие по желтым песчаным тропинкам и горячо обсуждавшие недавний поединок. Те, кому не понравилось, провожали нас косыми взглядами, а остальные подходили и сообщали, как это было обалденно. Но больше всех, казалось, завелся Генка.

— Это было потрясающе! — не умолкал он всю дорогу. — Даже Рогозин пришел, сидел, смотрел! И Ковалевский тоже!.. Вообще все сидели с открытыми ртами, а потом как захлопали!.. Ты теперь здесь звезда! — сообщил он Розе.

— Я? — совершенно искренне удивилась она, опираясь на его руку.

— Ну а кто отправил гвозди летать! — с воодушевлением отозвался он. — Никогда такого не видел!..

Разговаривая, мы прошли мимо мраморного фонтанчика со статуей читающей девушки, так похожей на Нину. Лёня как-то незаметно оттеснил меня, подхватив Розу с другой стороны, и начал с энтузиазмом ученого расспрашивать про нашего владыку металла: как тот вел себя во время поединка, не нагревался ли, не искрил. Уступив ему место, я зашагал чуть сзади рядом с Ларой, которая по-прежнему держала резко пахнущий пузырек наготове.

— А где Нина? — поинтересовался я, бросив последний взгляд на мраморную девушку перед тем, как та скрылась за зеленым поворотом.

— Заболела, — ответила ее подруга. — Отдыхает сейчас у себя.

— Жар?

— Вроде того, — она неопределенно повела плечом.

— Можно ее навестить?

Лара с прищуром взглянула на меня, будто я сказал что-то неприличное.

— У девушки, которую по вечерам в открытую навещает парень, будет вполне определенная репутация. Не маленький уже, должен понимать…

Ну это если через дверь.

— А где ее окно? — спросил я.

— По-твоему, — усмехнулась Лара, — я настолько наивна? Так тебе и показала!..

— Тогда передай ей, — сказал я, — чтобы побыстрее выздоравливала.

— Могу даже поцеловать за тебя, хочешь? — съязвила она.

— Нет, — тем же тоном подхватил я, — с этим справлюсь и сам…

Наконец, миновав парк, мы добрались до женского общежития. Лара, приобняв покачивающуюся Розу, скрылась с ней за дверью, а мы втроем направились к мужской общаге.

— Тебе бы тоже не повредило поспать, — заметил Лёня.

Возражать я не стал, хотя спать еще не собирался, и на остаток вечера у меня были планы на полученный трофей. Но озвучивать их при Лёне, который тут же скажет суровое нельзя, я тоже не собирался.

Глава 22. Чистая энергия

В коридорах женского общежития царила тишина — большинство девушек еще гуляли по парку, обсуждая сегодняшний поединок.

— В общем, держи, — у дверей комнаты Лара протянула Розе пузырек. — Выпей, но только если будет кружиться голова. А так лучше сразу ложись. Отдохнешь, и завтра будешь в норме… Ты сегодня была молодцом, — напоследок добавила она.

— Спасибо, — улыбнулась Роза и, забрав пузырек, переступила порог, однако тут же обернулась, словно вспомнив о чем-то. — Жаль, что Нины не было. И от меня ей тоже передай, пусть выздоравливает…

Дверь с легким скрипом закрылась, и Лара задумчиво побрела на другой этаж, где уже третий год делила комнату с лучшей подругой. На лестничном пролете, казавшимся тихим и пустым, неожиданно мелькнули золотые локоны. Девушка стояла у окна, провожая взглядом удаляющуюся тройку парней. Лара сделала шаг, и та мигом развернулась, топя ее в болотной зелени глаз.

— А где Нина? — пытливо спросила Соня.

— Приболела.

— Что-то часто она болеет… — зеленые глаза подозрительно сощурились.

— Бывает, — Лара пожала плечами.

Словно потеряв интерес, Соня опять отвернулась к окну. Парни, за которыми она наблюдала, были уже у поворота.

— Милый у нас менталист, да? — ноготок игриво царапнул по стеклу, будто пытаясь задеть удаляющийся силуэт. — Нина, насколько я заметила, тоже так думает?..

— Сонь, ну вот чего ты от меня хочешь? — Лара со вздохом остановилась рядом.

— Не понимаю, — отозвалась та, — почему секретами одной подруги нельзя поделиться с другой?

— Твоими же секретами я не делюсь. Тем более вы с ней не подруги.

Парни наконец скрылись за поворотом, и Соня отвернулась от окна.

— Одним секретом можешь с ней и поделиться, — вкрадчиво протянула она. — Мне он тоже понравился, и я заберу его себе. Мне он как раз подходит…

— Но он же не вещь, — возразила Лара.

— Просто идеально подходит, — собеседница, казалось, даже не слушала. — Помнишь, я хотела протестировать кое-что? Но подходящего парня не было… Не буду же я с кем попало…

— Брат в курсе? — устало, явно не желая спорить, спросила Лара.

— Брат сказал: да делай ты, что хочешь. Вот я и собираюсь… Осталось только выбрать момент поудобнее…

Несколько мгновений Лара смотрела на нее, собираясь что-то добавить, а потом просто махнула рукой и ушла наверх в свою комнату. Не став стучать, распахнула дверь и шагнула в темноту. Интерьер внутри был как у всех: длинный стол с двумя стульями у окна, два шкафа с зеркалами у разных стен и две кровати напротив — обе пустые. Где сейчас Нина — она и сама точно не знала, но по просьбе подруги всем остальным приходилось врать.

— Вообще, — сказал Генка, тихо шагая рядом, — на выходе написано, что после одиннадцати покидать общежитие нельзя.

— Возможно, — отозвался я, — не читал.

— Будем считать, что и я не читал, — хмыкнул он.

В коридоре, по которому мы крались, не раздавалось ни звука, а в большинстве комнат уже вовсю храпели. Осторожно приоткрыв входную дверь, где действительно что-то такое было написано, мы с Генкой выскользнули на улицу. Ночь мгновенно окружила со всех сторон. В темноте раскидистые кроны деревьев казались огромным кляксами, а кусты и вовсе напоминали сотрудников КМБ.

Улизнув из общежития, через освещенный фонарями парк мы зашагали к нашему новому спортзалу. Правда, принадлежал он нам не полностью, а лишь частично — но для начала и этого вполне достаточно. Пока его не откроют официально, мы решили ходить сюда по ночам, а потом у нас будет час утром, два вечером и целое воскресенье, как договорились со Спартой.

Входная дверь, совсем новая, отчетливо пахла деревом. Замка на ней пока не было, а на окнах, куда уже установили рамы, отсутствовали стекла — оставляя множество способов проникнуть внутрь.

— Никого нет? — спросил я, подозревая, что нас за это не похвалят.

— Никого, — Генка торопливо осмотрелся.

Я потянул за ручку, и дверь с бодрым скрипом отворилась, словно приветствуя нас. Мы с любопытством переступили новенький порог. Деревом пахло отовсюду: от стен, пола, потолка — будто залез в гигантское дупло. В углу стояли ящики с гвоздями, вернувшиеся после поединка на место, рядом лежали молотки, пилы и обрезки досок. Спортзал изнутри пока что напоминал огромный деревянный сарай, но от мысли, что этот сарай наш, становилось радостно. Главное, что тут не было намозоливших глаз воронок уловителей, болтавшихся даже в парке почти под каждым фонарем.

— Ну как тебе? — довольно спросил я.

— Шикарно, — не менее довольно протянул Генка, — мы тут такого наворотим! Без этих пищалок что угодно можно…

И начать я собирался прямо сейчас.

— В общем, — я повернулся к нему, — смотри, что я теперь умею…

Показать ему не терпелось с самого экзамена. Я развернул ладонь, и по коже мгновенно разлилось яркое синее свечение, захватывая пальцы и пропитывая воздух. Оно теперь получалось само — послушно и без усилий — мне даже не надо было стараться, достаточно лишь захотеть. Однако что с ним делать дальше, пока оставалось загадкой.

Генка молча смотрел на мою руку, будто ожидая, когда я начну.

— Ну как? — спросил я, поигрывая сияющими пальцами.

— Что как? — переспросил он.

— Свечение! Посмотри, какое яркое…

— Где? — не понял он и завертел головой по сторонам, глядя куда угодно, но только не на мою светящуюся ладонь, распахнутую чуть ли не перед его носом.

— Да на руке, — отозвался я. — Ты шутишь, что ли?

Генка озадаченно уставился на мои пальцы, охваченные густой сочной синевой, а потом с ухмылкой поднял глаза на меня.

— Ты шутишь!

— Чего? — теперь уже не понял я. — Не видишь, что ли?

— Чего? — переспросил он.

Разговор напомнил перекличку двух глухих.

— У меня сейчас вся рука светится синевой, — чуть нетерпеливо произнес я. — Ты это видишь?

Пару мгновений Генка недоверчиво смотрел на мою ладонь.

— С твоей рукой, — ответил он, — сейчас ничего не происходит. Ты точно не шутить?

— Похоже, что я шучу?

Следом за первой я распахнул и вторую ладонь, и обе тут же залились насыщенной синевой, которая не поделилась надвое, а, наоборот, вдвое умножилась — словно чем больше ее было, тем ярче она становилась. Мои пальцы, узоры кожи, воздух над руками — все было окутано этим сиянием.

— И на второй не видишь? — спросил я.

Взгляд друга внезапно стал обеспокоенным.

— Ты, наверное, сегодня тоже сильно устал. Все-таки такой поединок… Может, лучше пойти поспать?

Я не устал. И чувствовал себя прекрасно. Разве что начинал сердиться.

— Давай проясним, — начал я, стараясь говорить спокойно, — у меня сейчас обе руки в синеве, и я это отчетливо вижу, а ты нет. Может, это какая-то моя стихия?

— Стихия, — отозвался Генка, — это то, что видят все, а не только ты. А то, что видишь только ты, называется галлюцинациями. Пойдем обратно, — мягко предложил он, — отдохнешь, поспишь, и завтра все пройдет…

Нет, я точно не сошел с ума, чтобы видеть такие правдоподобные галлюцинации. Глаза, пробежавшись по спортзалу, остановились на ненужном обрезке доски, который забыто валялся в углу.

— Ударь по этому куску с магией, — попросил я.

— Зачем? — насторожился друг.

— Хочу кое-что проверить. Пожалуйста.

Уже с тревогой глядя на меня, он тем не менее подошел к обрезку, присел перед ним и сжал руку в кулак. В следующий миг его окутало яркое синее свечение, какое сейчас растекалось и по моим ладоням. Сияющий кулак с силой впечатался в доску, и с грозным треском щепки полетели в стороны, будто по дереву с размаху врезали молотком. Если бы тут висели уловители, от такого они бы точно завопили.

— А сияние вокруг своей руки ты сейчас видел? — спросил я.

Не сводя с меня встревоженных глаз, Генка мотнул головой.

— А я видел, — сказал я, — вокруг твоей, ровно такое же, как и вокруг моей.

— Саш, — он встал на ноги, говоря бережно и тихо, как обращаются с больными, — ты что-то путаешь… Я просто ударил на чистой энергии…

— Так, может, я и вижу чистую энергию? — тут же уцепился я.

— У нее и вида-то никакого нет…

Однако мои руки все еще пылали яркой синевой. Я сжал одну из них в кулак, мысленно отдавая ему всю силу, и сияние тут же оплело его плотным облаком, словно перекинувшись с обеих ладоней. Подойдя к растерянно наблюдающему за мной Генке, я сел около доски, по которой бил он, подхватил ее одной рукой и с силой ударил по ней другой. Треск, казалось, наполнил весь спортзал. Щепки яростно разлетелись во все стороны, и доска разломилась на две кривые части. Я же не чувствовал ни дискомфорта, ни боли — от такого удара должна была содраться кожа или сбиться костяшки. Однако объятый синевой кулак был словно из железа и мог по ощущениям пробить что угодно без малейшего вреда для меня.

Я впервые сумел сделать что-то со своей магией — со своей энергией, а не с чужой, как в случае с моими иллюзиями. Но вместо радости был сейчас сбит с толку.

— И сейчас была синева? — тихо спросил Генка.

— До сих пор есть.

Я разжал кулак, и свечение медленно исчезло, как тают тени на солнце. Но я знал, что достаточно захотеть — и оно появится вновь.

— Ничего не понимаю, — пробормотал рядом друг.

— Значит, — я поднялся на ноги, — нам нужен тот, кто объяснит. Пойдем обратно…

— Ну а если он спит? — пробормотал Генка, шагая по пустому коридору.

Вернувшись в общагу, мы сразу направились к комнате в середине первого этажа, где жил Лёня. Из-под двери пробивался неяркий свет, какой бывает от ночника, вполне давая ответ на заданный вопрос.

— Не спит, — сказал я и постучал.

После пары секунд тишины по ту стороны послышались шаги, и дверь распахнулась. Однако на пороге стоял не Лёня, а его сосед — пухлый невысокий жизнерадостный паренек с густой светло-каштановой шевелюрой. На вид из тех людей, которые любят вкусно поесть и хорошо посмеяться. Его я, кстати, уже видел и в кабинете студсовета, и на элитной студенческой трибуне.

— О, как раз хотел познакомиться! — слишком бодро для такого позднего часа воскликнул он. — Иннокентий, но можно просто Кеша. Казначей студенческого совета, — добавил он, пожимая руку сначала мне, а потом Генке. — Так что если вдруг захочется забрать себе что-то еще, то это ко мне, — доверительно сообщил он. — Спрашивайте, и я скажу, кому и что принадлежит.

— Будем иметь в виду, — ответил я, нетерпеливо заглядывая за его спину.

Наконец из глубины комнаты появился Лёня, в тапочках и длинной пижаме — совсем не такой бодрый и позитивный, как его сосед.

— Кеш, это ко мне, — с легким недовольством бросил он, натягивая на нос очки.

Попрощавшись с нами, его сосед утопал вглубь комнаты, а Лёня вышел в коридор и плотно притворил дверь.

— Когда ты уже угомонишься… — проворчал он, ткнувшись глазами в меня. — Ночь на дворе!

Не особо вслушиваясь, я распахнул перед ним ладонь, которая тут же налилась густой синевой.

— Ты видишь синее сияние?

— Где? — буркнул Лёня, как бы сразу ответив на мой вопрос.

— На моей руке, — на всякий случай уточнил я.

Его глаза с досадой сверкнули за стеклами очков.

— Ты думаешь, сейчас самое время для шуток?

— Это не шутки, — вклинился Генка. — Саша говорит, что видит чистую энергию!

Хмурясь, Лёня вновь перевел взгляд на меня.

— У тебя жар, что ли?

Генка мигом плюхнул ладонь мне на лоб, словно надеясь, что это хоть что-то прояснит.

— Нет у меня никакого жара, — отмахнулся я.

— Правда нет, — подтвердил он, убирая руку.

— Видеть чистую энергию невозможно, — строго, как учитель, произнес Лёня. — У нее нет ни формы, ни цвета.

— Но я вижу, — возразил я, покачивая перед ними сверкающей синевой ладонью, — прямо сейчас. И у тебя видел тогда в поезде, и на экзамене у других студентов, и у Розы! — я вспомнил, как сочное сияние покрывало ее с головы до ног. — Роза сегодня вся была в этой синеве весь поединок!.. Неужели все это время вы ничего не видели?

Вопрос, казалось, повис в воздухе. Это звучало абсурдно, но, похоже, и правда так. Теперь понятно, почему публику на экзамене не впечатляли студенты, бросавшиеся в манекена синевой — ее никто не видел.

Несколько мгновений в коридоре стояла тишина. Сняв очки, Лёня устало потер переносицу и снова их надел.

— И почему с тобой столько проблем, — со вздохом выдал он. — Ты правда видишь чистую энергию?

— По-твоему, я буду такое придумывать?

— Может, ты сам себе какую иллюзию создал? — предположил он.

Ну здрасьте — эта версия была даже покруче галлюцинаций.

— Нет, — отрезал я, — я вижу ее так же отчетливо, как вас двоих.

И снова тишина окутала коридор. Генка растерянно топтался рядом, а Лёня задумчиво теребил дужку очков.

— Давай так, — наконец изрек он, — иди к себе в комнату, отдохни, и к утру проверишь снова.

— И что если будет? — спросил я, даже не сомневаясь, что будет.

— Поговоришь об этом со своим куратором.

— А кто мой куратор, знаешь?

— Твой, скорее всего, Ковалевский, — без особых сомнений ответил Лёня. — Но лучше уточни в учебном отделе.

Вот чудно-то: этот сразу скажет, что я сошел с ума.

— А теперь, — неожиданно сурово произнес наш старший товарищ, переводя глаза между мной и Генкой, — быстро идите спать! Вы вообще знаете, что ходить ночью по общежитию нельзя?..

По утрам по коридорам разносился звонок, будя студентов для завтрака и начала занятий. Но я просыпался задолго до него, словно все еще жил по сибирскому времени. Открыв глаза, я первым делом распахнул ладонь, и насыщенная синева вольготно растеклась по коже, оплетая пальцы и окрашивая воздух — такая же реальная, как и сизая дымка за окном. Легким движением стряхнув ее, я откинул одеяло. Генка в кровати напротив заворочался, не спеша вставать.

— Бегать идем? — я свесил ноги.

— Там же дождь, — сонно отозвался он.

Мелкие капли размеренно били по подоконнику. Дождь по ощущениям шел всю ночь, и сейчас зелень парка казалась особенно сочной.

— Да он уже почти закончился, — я отвернулся от окна. — А для мага спорт очень важен…

— И отдых тоже, — друг широко зевнул. — Так что если один день проведешь спокойно, люди тебя не осудят, — и, отвернувшись к стене, натянул одеяло на самую макушку.

— Вот же ты лентяй! — усмехнулся я.

— И потом, — донеслось из-под одеяла напротив, — это стихийникам спорт важен, а менталистам вообще-то надо много медитировать… Желательно в тишине, не мешая друзьям спать…

Оставалось только снова усмехнуться. Замечание тем не менее показалось разумным — совет, повторенный многократно, вполне тянул на рекомендацию. Под аккомпанемент дождя я распахнул книгу по медитации, которую взял вчера в библиотеке, и торопливо ее пролистал, пытаясь ухватить суть. Однако внутри были лишь весьма общие фразы про спокойствие, расслабление, единение с природой и собой.

Капли все тише стучали по подоконнику. Обнимая подушку, Генка мирно сопел на кровати напротив. Не став его тормошить, я закрыл книгу, натянул спортивную форму и направился на улицу — решив для начала воссоединиться с природой.

В воздухе пахло свежестью, на кустах и деревьях ярко блестела листва. Намокшие желтые песчаные дорожки казались темными. Я вышел из-под козырька крыльца, и мелкие прохладные капли застучали по голове и плечам, приятно бодря. Неторопливо спустившись, я немного прогулялся по пустому тихому парку, где кроме меня сегодня не было ни души, и незаметно вышел к пруду, который видел в самый первый день. Большой и длинный, по форме он напоминал восьмерку, украшенную железным мостиком посередине.

Здесь тоже царила тишина. Сизая дымка вольготно стелилась над водой, чуть захватывая витые перила. Однако за мостиком — там, где была скамейка — туман неожиданно становился гуще и плотнее, окутывая ее как непроницаемое облако, словно надежно пряча от всех. Приблизившись, я с любопытством шагнул прямо в него — и дождь мгновенно перестал колотить, будто меня накрыло зонтиком. А все, что до этого было скрыто, стало теперь отлично видно.

На скамейке с закрытыми глазами сидела Нина, слегка выставив перед собой ладони, с которых плавно клубился туман — будто слетая с кончиков ее пальцев, рождаясь с узора на ладонях. Я сделал шаг к ней, и она мгновенно распахнула глаза.

Глава 23. Боевые карты

Синие глаза казались в сизой дымке тумана особенно яркими, словно заменяя небо, которого здесь не было видно.

— Поздравляю с победой, — улыбнулась Нина. — Это было впечатляюще.

— Тебя же там не было, — заметил я.

— Слухи расползаются быстро…

Ее голос будто немного тонул в плотно окутывавшем нас облаке. Я подошел ближе и сел на скамейку рядом с ней. Улыбка все еще играла на коралловых губах, глаза сверкали, а тяжелая русая коса покоилась на груди. Весь ее вид был ровно таким же, как обычно — разве что лицо казалось чуток бледнее.

— Мне сказали, — осмотрев ее, вновь заговорил я, — ты заболела… Как себя чувствуешь?

— Хорошо, — коротко ответила Нина и перестала улыбаться, явно не желая об этом говорить.

Пелена тумана, как тонкая стена, отгораживала мир от нас, а нас от мира, словно оставляя в закрытой комнате наедине. Она приглушала даже звуки — бьющих по пруду и земле капель дождя здесь не было слышно. Новые клубы плавно слетали с девичьих ладоней и будто повисали в воздухе, делая дымку еще плотнее и пряча нас еще надежнее.

— Как ты это делаешь? — не выдержал я.

— Это же стихия, — отозвалась Нина. — Совсем несложно. Просто представляю, как он проходит через мою кожу и отдаю его природе…

Слушая, я попытался поймать кусочек витающего вокруг облака. Туман, совершенно неосязаемый, мгновенно выскользнул из моих пальцев и вновь повис между нами. Из моей ладони он не рождался — у меня была только знакомая синева. Я распахнул руку, и яркое свечение послушно разлилось по коже, окрашивая сизую дымку.

— Ты это видишь?

— Что? — Нина озадаченно взглянула на мою ладонь.

В принципе, это вполне сходило за ответ.

— Я вижу чистую энергию, — пояснил я, — у себя и других. Она светится синевой на моей руке даже сейчас.

Нина продолжала молча смотреть на мою сверкающую ладонь, слегка сдвинув брови, явно пытаясь хоть что-то разглядеть.

— Мне говорят, что это невозможно, — добавил я, — но я вижу… Веришь?

— С магией вообще много невозможного становится возможным, — задумчиво произнесла она. — Я тебе верю, но правда ничего не вижу… Советую обсудить это с твоим куратором.

Совет уже тянул на универсальный.

— А кто твой? — спросил я и легким движением стряхнул синее свечение.

— Ковалевский. И твой, наверное, тоже… Ну конечно он, — гораздо увереннее добавила Нина, — кто же еще.

В общем, в учебный отдел можно и не заходить.

Клубы тумана продолжали неспешно слетать с ее ладоней, заполняя воздух вокруг. Чем дальше, тем отчетливее мне казалось, что мы вдвоем сидим где-то среди облаков, а ее синие глаза сейчас были моим единственным небом. Взгляд сам собой скользнул на коралловые губы, которые вчера кое-что мне пообещали.

— Что насчет обещанного поцелуя? — улыбнулся я.

— Слышала, тебя вчера и так поцеловали, — отозвалась она.

Слухи тут и правда расползаются очень быстро.

— В щеку, — сказал я, — и там я не просил. А здесь очень жду…

Нина повернула голову и, слегка прищурившись, пробежалась глазами по моему лицу.

— В некоторых вопросах ты жутко наглый, ты знаешь?

— Не нравится?

Туман незаметно прекратил рождаться из ее ладоней. Пару мгновений в полной тишине она внимательно рассматривала меня.

— Хорошо, — наконец сказала она, — раз обещала. Только закрой глаза.

Охотно закрыв, я повернул к ней лицо, гадая, в какую щеку она сейчас поцелует. Рядом послышался легкий шелест юбки, и меня словно окутало тепло другого человека, оказавшегося очень близко. Ее дыхание приятно согрело кожу. Неожиданно губы коснулись моих губ — едва-едва, очень легко и осторожно, как пробуют что-то новое — и тут же отстранились.

Еще несколько секунд я сидел с закрытыми глазами, смакуя это ощущение, а затем, открыв, сам потянулся к Нине, все еще сидевшей совсем близко и будто чуточку застывшей. Однако, словно опомнившись, она легко меня отодвинула и следом отодвинулась сама.

— Как быть, — не сводя с нее глаз, спросил я, — если я хочу еще?

— Не знаю, — загадочно отозвалась она, — подумай…

Нежное касание до сих пор горело на моих губах.

— Это был твой первый поцелуй?

— Возможно, — ответила она.

— И не жалко отдавать просто так?

— А должно быть?

Она взглянула в ответ — спокойная и невозмутимая, как и всегда. Но мне даже не пришлось стараться, чтобы рассмотреть ярко-красные волны вокруг нее, которые, пылая как огоньки, рассекали туманную серость. Здесь и сейчас, скрытая ото всех, от меня она не пряталась. И вокруг меня без всяких сомнений горел такой же алый огонек, который легко видела она. Это пламя может и сжечь, если им не поделиться. Я вновь потянулся к ней, однако Нина опять отодвинулась и выставила между нами руку, опережая мои новые попытки сократить расстояние.

— Только не уходи, — попросил я.

— Вообще-то, — улыбнулась она, — это ты у меня в гостях, а не я у тебя…

Она снова развернула ладони, и как ни в чем не бывало с них плавно заклубился туман, рождаясь из узоров на ее коже и насыщая собой парящую дымку.

— Часто ты здесь? — наблюдая за ней, спросил я.

— Частенько, — ответила Нина. — Надо много медитировать, если читаешь много чужих эмоций. Чтобы сохранять собственные чувства и разум под контролем. В спокойствии и безмятежности…

Сидя рядом, я действительно чувствовал, как здесь хорошо, спокойно и безмятежно — будто вернулся домой после долгой дороги. Где-то за сизой пеленой шел мелкий дождь. Капли ритмично били по земле и воде, не долетая до нас — мы словно прятались вдвоем под одним одеялом. Укутаться им хотелось еще плотнее.

— А меня можешь поучить? — я снова придвинулся к ней. — Я взял учебник по медитации, но там такого нет…

Несколько секунд Нина пытливо рассматривала меня, словно ища и другие мотивы, а потом медленно кивнула.

— Только при двух условиях.

— Каких? — тут же спросил я.

— Здесь все чувства будто обнажены, иначе в этом нет смысла. Так что мы не читаем эмоций друг друга. Даже если они сами сочатся наружу.

Я кивнул.

— А второе?

— Отодвинься хотя бы чуть-чуть, — с улыбкой попросила она, — а то расслабиться не удастся.

— Мне или тебе? — хмыкнул я.

— А есть разница?..

Когда я вернулся в комнату, Генка уже проснулся и с ходу откомментировал мой мокрый, но довольный вид — стоило выбраться из тумана, как дождь отыгрался за все время, что я от него скрывался. Отмахнувшись от расспросов, я быстро привел себя в порядок, и вдвоем с другом мы покинули общагу и направились на завтрак.

Мелкие капли наконец прекратили падать с неба, оставив как напоминание о себе размоченные песчаные дорожки. По одной из них у главного корпуса нетерпеливо расхаживала Роза, выспавшаяся, бодрая и прямо сияющая. Мы появились, и она просияла еще больше, без слов показывая, что ждала именно нас.

— Смотрю, тебе лучше, — подойдя, заметил я.

— Вот, — она довольно показала нам серебристый конверт, который сжимала в руке, — приглашение мне в Элементаль!

— Когда позвали? — тут же откликнулся Генка.

— Только что, — с восторгом ответила она. — Это было так неожиданно! Я вышла из комнаты, пошла к лестнице. Там стояли девушки, разговаривали. Среди них Анна Золотарёва, мастер Элементаля, — быстро пояснила она. — Я прошла мимо, и она меня неожиданно окликнула. Лично! По имени! Поздравила со вчерашней победой, спросила про магнетику, а потом одна из ее подруг дала мне это, — Роза радостно тряхнула конвертом. — А там приглашение! Брата никуда не позвали, а меня позвали!.. Спасибо, — ее глаза благодарно замерли на мне, — без тебя бы ничего не получилось…

— Приглашение полностью заслуженное, — улыбнулся я.

— Они еще извиняться должны, — усмехнулся Генка, — что не позвали тебя раньше!

— Скажешь тоже! — фыркнула Роза и снова перевела взгляд на меня. — А тебя уже позвали?

Оставалось только мотнуть головой.

— Странно… — пробормотала она, бережно поглаживая свой конверт.

— Непонятно, — согласился Генка, чей карман оттопыривали целых два приглашения.

В принципе, мне было вполне понятно. Я нравился не всем. Но и мне нравились не все.

— Что у нас там по расписанию? — я шагнул к крыльцу.

— Практика магического боя с Рогозиным! — воодушевленно отозвался друг.

— Но сначала основы магии стихий, — заметила Роза, поднимаясь по ступеням.

— Опять теория… — проворчал он.

— Вообще-то там тоже практика, — мигом возразила она. — Занятие ведь в лаборатории…

Разговаривая, мы вошли в главный корпус академии, уже изрядно заполненный студентами. Стоило переступить порог, как взгляды тут же окружили со всех сторон и, словно шлейфом, потянулись за нами, сопровождая каждый шаг по коридору. Чужие эмоции, казалось, так и рвались навстречу, преграждая путь. Повсюду, куда ни кинь глаз, вспыхивали видимые только мне волны, яркие, широкие и такие длинные, будто пытались до нас добраться — коснуться, задеть, порой погладить, а порой и ударить. Единого цвета у них сегодня не было. Вокруг одних студентов искрились оранжевые всполохи любопытства — их обладатели кивали мне и моей компании как старым друзьям. Вокруг других свивались, как змеи, зеленые волны зависти — их хозяева отворачивались от нас как от давних врагов. Без особого труда я заметил и парочку горячих ярко-красных огоньков, скачущих около некоторых девчонок, которые хлопали ресницами и кокетливо хихикали, когда я проходил мимо. Мое имя мелькало обрывками то в одной, то в другой беседе — только сейчас к нему как прозвище прочно приклеилось одно и то же слово.

— Думаешь, он и правда джокер?..

— Ну а, по-твоему, кто еще? Ты же видел вчерашний поединок… Только джокер может победить из ничего…

— Даже Спарта это признала…

В столовой нас встретили в целом те же эмоции, сплетясь в разноцветные клубки по всему залу. Большинство студентов оторвались от тарелок, провожая нас троих до заставленной блюдами зоны раздачи. Опять мое имя склонялось на все лады, будто за ночь стало здесь главной сплетней.

— Тут вообще три версии про тебя, — вдруг зашептал Генка, двигаясь рядом с подносом. — Первая — ты потерянный наследник какой-то мощной древней династии…

— А я слышала, — с иронией подхватила Роза, — ты заговоренный, и тебе во всем везет…

Здесь бы я поспорил. Плохие вещи в моей жизни случались почти так же часто, как и хорошие. Просто последним я радовался, а первые предпочитал не замечать.

— Или самая популярная, — со смешком выдал друг, утягивая к себе тарелку каши, — ты — ошибка природы…

— Это что новый джокер, что ли? — пробормотал проходящий мимо парень.

А это что, четвертая версия?

— Конечно, джокер, — не слишком тихим шепотом отозвался его приятель, — если даже девчонку рядом с ним с ходу из троечки в дамы…

Парни плюхнулись с подносами за ближайший стол, над которым сейчас витало густое оранжевое облако любопытства.

— Это что за ерунда? — отвернулся я, вспоминая, что нечто подобное слышал и на трибунах во время экзамена.

Друзья лишь пожали плечами, озадаченно прислушиваясь к этой невнятной болтовне.

Набрав еды, наша компания направилась в центр зала — под конвоем чужих взглядов и шепота, такого странного, словно мы и правда были картами в колоде, которые сейчас выкинули на общее обозрение. За столом, к которому мы шли, уже сидели Лёня, Лара и Нина, как всегда невозмутимая, однако украдкой следившая за мной.

— Джокер, — после короткого приветствия остальным начал я, привычно занимая место напротив нее, — это о чем?.. Мне казалось, у вас тут запрещены азартные игры.

— Запрещены, — мгновенно подтвердил Лёня, оторвавшись от завтрака. — Как и ставки, вечеринки в комнатах, посиделки с алкоголем, курение и всякие непристойности. И ночные прогулки по территории академии, — выразительно закончил он, сверля меня глазами как главного нарушителя.

— Словом, все веселье, — хмыкнула на той стороне стола Лара.

Мой взгляд плавно сместился на ее подругу — единственный источник информации тут, который не ворчал и не язвил.

— И к чему эти карточные прозвища?

— Это неофициальные ранги в академии, — ответила Нина, отставив чашку в сторону. — Как в колоде карт у всех своя сила, так и здесь студентов разносят по силе магии.

— А какие критерии? — опередил мой вопрос Генка.

— Те же, что и на экзамене, — пояснила она, — сила атаки и боевая мощь. От двойки до пятерки обычно получают самые слабые. С самыми плохими показателями.

Иными словами, те, кого тут потом ласково называют мошками, считая пригодными только для обслуживания остальных, и травят время от времени. Конечно, слабых травить легче всего — они редко ударят в ответ. Вот только я бы не назвал сильными тех, кто нападает на слабых.

— От шестерки до десятки получают те, кто посильнее, — продолжала Нина. — Однако большого урона они обычно не способны нанести, и в основном их сила раскрывается в ближнем бою. Их так и называют боевыми картами. А от валета до короля карты уже тактические. Урон от них сильнее, и они способны нанести его издалека.

В принципе, я понимал, о чем она. Достаточно вспомнить, как во второй части практического экзамена студенты разбрасывали солдат по арене бурными потоками магии и как на тех алела броня от ударов с расстояния в десятки метров. Далеко не все сдавали эту часть — некоторые отказались сразу, опасаясь, что не смогут.

— А женский вариант у валета есть, — неожиданно подала голос Роза, — и мужской у дамы?

— Валет для всех валет, — Лара наколола вилкой зеленый листок в своем привычном утреннем салате, — а, чтобы мальчикам не было обидно, когда у них карта дамы, их называют визирь.

— Ты-то почему ничего не знаешь? — Генка с подозрением уставился на Розу. — У тебя ж тут брат учился!

— А он мне ничего не рассказывал, — отмахнулась она.

— Ну а что насчет туза и джокера? — я снова повернулся к Нине, которая слушала эту перебранку с легкой улыбкой на коралловых губах.

Нежность их касания я помнил до сих пор, а вот вкуса пока не ощутил.

— А это две стратегические карты, — охотно пояснила она, — которые могут переломить исход любого боя.

— Вот только туз пойми что, — с усмешкой вклинилась Лара, — а джокер не пойми что, если кратко. Никто не знает, что от последнего ожидать.

— Как и от тебя, — проворчал рядом со мной Лёня, жуя свой бутерброд.

И ведь я вполне мог его понять. У нас с ним будто не совпадали потоки времени: для меня оно шло слишком медленно, а для него, наоборот, бежало слишком быстро. Пытаясь меня притормозить, он обычно начинал ворчать. Ну что ж, и ему приятно, и мне не вредно.

— А какой-то реальный смысл у этих карт есть? — я вновь сосредоточился на девушках. — Или это просто удобный повод травить других?

— Хороший управленец, — отозвалась Нина, — должен понимать пользу каждого человека и принимать решения, исходя из этого. Дамой или королем будут жертвовать в последнюю очередь, а вот шестерку вполне могут и разменять. Карта определяет ценность мага для всего коллектива. Условно: если хочешь победить, собери лучшую колоду.

— В некоторых играх, насколько я знаю, — заметил я, — даже двойка может бить туза.

— У нас тут запрещены азартные игры, — на всякий случай строго напомнил Лёня, как будто речь сейчас и правда шла о них.

— Ну а джокер — редкая карта, — с улыбкой добавила Нина. — Он не нужен постоянно, но может стать украшением любой колоды. Их на всю академию по пальцам посчитать.

— Вон, кстати, как раз один, — ее подруга кивнула за мою спину. — Мастер Ковена…

Я с любопытством обернулся, уже догадываясь, кого увижу. В столовую неторопливо вошел мой вчерашний знакомый — с нахальной золотистой челкой и ироничным прищуром болотных глаз. В руке он небрежно покручивал небольшую лакированную палку, которая вчера так напрягла наших соперников. От нее же все шарахались и сейчас.

— А что это он в руках носит? — поинтересовался я.

— А спроси у Спарты, — ухмыльнулась Лара, — они тебе во все красках объяснят… Тут история одна ходит, — откинувшись на спинку стула, загадочно заговорила она, — что пару лет назад Голицын с дружками поймали его вечером в парке. Сами догадайтесь зачем. Вот только Тим сделал легкий взмах, — она махнула рукой, словно демонстрируя, — и его декоративная палочка вытянулась в размерах до настоящей дубинки, которой он тогда и отбился. Однако самое интересное началось через несколько дней…

Тим Белозерский, чье имя я тоже вчера запомнил, тем временем неспешно прошествовал до небольшого стола у окна, за которым сидели несколько парней и девушек, в том числе Соня, и сел рядом с ней. Со стороны брат и сестра казались похожи как двойняшки, хотя он явно был на пару лет старше.

— А через несколько дней, — таинственно продолжала Лара, — заболели все участники нападения. Симптомы были одинаковыми: упадок сил, тошнота, головокружение и чернеющие синяки в местах, где их оставила его дубинка… Ничего не помогало: ни лекарства, ни магия. Оказалось, на палку свою Тим нажил весьма мощное проклятье, которым щедро со всеми и поделился, а снять его не соглашался ни в какую. Отец Голицына тогда лично звонил его отцу, чтобы утрясти недоразумение. В итоге вся Спарта принесла Белозерскому извинения, причем весьма искренние, как раз под стать силе проклятия. И с тех пор его никто не рискует трогать…

Слушая, я машинально повернулся к столу у окна. Черная лакированная палка, чуть поблескивая в свете зала, что-то деловито чертила в воздухе, пока ее хозяин толкал речь, ни слова из которой до нас не доносилось. Однако сидящие рядом с ним внимательно следили за этим невидимым узором и время от времени кивали. Казалось, там проводил собрание какой-то культ или секта, чей лидер отлично промывал мозги.

— Один вопрос, — я снова отвернулся к своему столу, — а зачем на него напали? Думал, своих тут не трогают. Или он не из династии?

— Он как бы из династии, — неопределенно отозвалась Лара. — И вместе с тем как бы нет…

— Это как? — не понял я.

— Семья Белозерских была магассистентами до самой революции, — пояснила Нина. — А дальше род их хозяев новую власть не поддержал, а они поддержали. Нарушили клятву, сменили сторону. Род тот в итоге уничтожили, а им перешло кое-что из его имущества, включая ценные артефакты, и за некие заслуги, о которых они не распространяются, Белозерским дали статус династии… В НЭП они разбогатели еще больше. Связи с верхушкой у них сильные и по сей день. Говорят, они консультируют власть в вопросах денег и торговли. В каком-то смысле они отличный пример, как на магии можно заработать…

— Помнится, — я покосился на потягивающего чай Лёню, — кто-то говорил, что династии не основываются…

— Их привезли не из Сибири, — наставительно изрек он, опуская чашку на скатерть. — И вообще, они сотни лет в этом всем варятся. Кто такие Белозерские, знали все еще задолго до того, как они стали династией. А артефакты, которые им перешли, в большинстве своем они же и создали…

В этот момент Соня, сидящая у окна, повернула голову, и наши взгляды ненадолго встретились. Болотная зелень ее глаз затягивала как глубокий омут. Золотые локоны блестели как расплавленное золото, а вокруг ее тела бодро колебались насыщенно алые волны — издалека казалось, что ее всю охватило огнем, который разгорался только мощнее от моего внимания. Она игриво помахала, и я приветственно кивнул. Нина на другой стороне стола слегка нахмурилась, тоже рассмотрев это пламя. С учетом обстоятельств мне это даже чуть-чуть понравилось.

— Помните, я предупреждала, — вдруг заговорила Лара, тоже косившаяся в ту сторону, — что сильных магов вроде вас двух могут начать соблазнять…

— Да уже бы кто-нибудь начал, — еле слышно пробормотал рядом Генка.

— Так что будьте поосторожнее, — добавила она, — если не хотите отвечать за последствия… В лучшем случае заставят жениться, а худший сейчас сидит за тем столом, — и выразительно показала глазами на Соню.

— Почему? — спросил я, слыша подобное предостережение уже не впервые.

Нина и ее подруга молча переглянулись.

— Как бы сказать… — протянула Лара, медленно подбирая слова. — Понимаешь, Соня — очень специфичная девушка. Я не говорю, что плохая, — быстро добавила она. — Просто специфичная… Она как бы не очень слышит других и не очень видит… И не очень с ними считается… А еще у нее очень сильный дар, почти как у меня только наоборот…

— Это как? — уточнил я.

— Коротко говоря, там где я вылечу, она отравит…

— Как ведьма, что ли? — обобщил я.

Подруги на другой стороне стола снова переглянулись.

— Без “как”, - сказала Лара.

Внезапно сразу с двух противоположных сторон столовой громко скрипнули стулья, словно извещая всех, что их хозяева решили встать. Следом раздались шаги — слева и справа, — одновременно приближаясь к нашему столу, будто соревнуясь, кто доберется до него быстрее. Со стороны Королевства к нам шустро двигался белобрысый с гипсом, а с другой стороны торопливо перебирал ноги бледный спартанец, который вчера, потеряв сознание, рухнул в песок. Наконец оба достигли цели.

— Королевство первое, — заявил белобрысый, швырнув конверт с золотистой каймой около моей тарелки.

— Вообще-то Спарта первая, — отрезал бледный спартанец, плюхнув сверху желтый конверт с витой красной “С”.

Глава 24. Сила стихий

Два небрежно брошенных конверта валялись у моей тарелки, пока два почтальона с угрозой выпячивали грудь и враждебно смотрели друг на друга, как разъяренные петухи, готовые наброситься, чтобы решить, кто вперед швырнул мне приглашение.

— А может, пригласите как-то повежливее? — подал голос я.

Сразу две пары глаз с агрессией уставились на меня, будто вспомнив о цели визита.

— Да ты, деревенщина, — махнул гипсом белобрысый, — кто тебя вообще спрашивает!..

— Повежливее с моими друзьями, — сухо произнесла Нина на другой стороне стола.

— Повежливее со своим женихом, — не менее сухо отчеканил он. — А твоего дорогого друга, — гипс качнулся около меня, словно порываясь ударить, — никто не трогает. Ему вообще честь оказывают!

— И только попробуй не прийти, — сурово бросил мне спартанец.

Полоснув меня сердитыми взглядами, оба посланца зашагали в разные стороны. Я же развернул оба конверта — внутри одного на белом листке с золотистой каймой было приглашение в Королевство, а в другом на желтом бланке в Спарту. Причем оба на завтра.

— А почему в один день? — я даже сверил их на всякий случай. — И время одно. Минута в минуту.

— Чтобы ты выбрал наверняка, — любезно пояснил уже знакомый голос.

Я молча повернул голову. Болотные глаза насмешливо сверкнули из-под нахальной золотистой челки. Ухмыляясь, к нашему столу подошел мастер Ковена.

— Выбор-то на самом деле интересный, — заметил он, ловко покручивая лакированную палку, которая, казалось, сопровождала его повсюду. — В Спарту идут беспредельщики, им оставляют иллюзию свободу. А те, кто хотят побыть героями, идут в Королевство, там есть король и куча верноподданных. Одни становятся слугами, а другие — разбойниками. Вот такие альтернативы… Тим, — он протянул руку мне.

— Саша, — я ответил на рукопожатие, надеясь, что свое проклятие он накладывал только на свою палку.

— Да, я в курсе, — он следом протянул ладонь и Генке. — Есть еще, конечно, Элементаль, — его глаза мазнули по серебристому конверту около Розы. — Забавное местечко, правда, нервное. В представлении их мастера, академия — это скопище диких сарацинов, которые каждый день пытаются напасть на ее любимую крепость… Ну и есть Могильщики, но тут, думаю, название говорит само за себя. Они, считай, себя уже закопали, так что добровольно туда никто не пойдет. Это только для своих…

Мой взгляд машинально скользнул в другой конец столовой, где за длинным столом сидели довольно мощные ребята и, не интересуясь вообще никем, сосредоточенно поглощали завтрак. В этом ордене оказывались только дети сотрудников КМБ — так что в приглашениях и правда не было особого смысла.

— Чуть не забыл, — с иронией добавил Тим, — еще есть Ковен, — и слегка кивнул.

Хм, а разве это название не говорит само за себя?

— Единственное нормальное место здесь, — тем же тоном продолжил он, — где можно и поразвлечься, и подзаработать.

— Это приглашение? — я едва сдержал смешок.

— Пока нет, — невозмутимо отозвался он. — Удачного выбора — и, с ехидством взглянув на два конверта передо мной, удалился к своему столу.

Нина напротив усмехнулась, провожая его глазами.

— В принципе, сказал все верно, — прокомментировала она, — только я бы хорошенько подумала, стоит ли связываться с Ковеном. В свое время они звали к себе и меня. Я даже была у них на собрании. Ощущение, что посетила шабаш…

Покосившись на два конверта перед моей тарелкой, Генка вытащил и свои два: бережно разглаженный от Королевства и сердито помятый от Спарты — настолько, что красная “С” походила на “О”.

— Что будешь с этим делать? — тихо спросила Роза. — Пойдешь?

— Да я лучше удавлюсь, — буркнул он, — чем пойду в Спарту!..

— Так возьми и верни, — я показал на желтый конверт перед ним.

— Прямо сейчас? — друг даже чуть растерялся.

— А чего откладывать?

Мой стул со скрипом отодвинулся от стола. Без лишних слов я поднялся с места и подхватил свое приглашение, Генка тут же вскочил следом. Вдвоем с двумя желтыми конвертами в руках мы направились к столу Спарты, за которым сейчас шел какой-то весьма оживленный разговор. Несколько членов этого ордена были мне уже знакомы: их мастер, сидевший спиной к нам, и два соперника по недавнему поединку. Один, которого вчера окутывали густые волны страха, сегодня понуро пристроился в уголке и, не поднимая глаз, вяло уминал завтрак, а другой, который передал мне приглашение, с кислым видом вставлял какие-то реплики. Привычного гогота над их столом не было, а обрывки разговора донеслись только, когда мы оказались в паре шагов — раньше они были громче.

— Да он ничего не сделал даже! — распинался один из спартанцев. — Гвозди и те гоняла девчонка…

— А кто это все придумал, по-твоему? — бросил в ответ их глава. — А тебя, идиота, — его рука резко махнула в сторону нашего вчерашнего соперника, который еще понурее опустил голову, — вообще добили без гвоздей!

В этот момент его недавний гонец выразительно показал глазами на нас, и мастер Спарты мгновенно развернулся. Его губы тут же растянула ухмылка, а взгляд насмешливо пробежался между мной и Генкой.

— Что, уже так не терпится? Ну садитесь к нам…

— Зачем? — я тряхнул конвертом в воздухе.

Взгляд Голицына из насмешливого мигом стал колючим.

— Ты нам полезен, — невозмутимо отозвался он.

— А вы мне?

— И мы тебе.

— Чем? — поинтересовался я.

— А ты часом не обалдел? — подал голос Стас, тоже сидевший за столом рядом с двоюродным братом.

— Ты слишком дерзкий, — недобро прищурился Влад, — для твоего никчемного статуса.

Его глаза уже с явной досадой прошлись по конвертам в наших руках.

— Подумайте хорошенько, — с нажимом произнес он, — прежде чем положить их на стол. От приглашений Спарты никто не отказывается.

— Значит, будем первыми, — я плюхнул конверт около его тарелки, примерно так же, как мне его и принесли.

Генка бросил свой следом с таким видом, будто скинул камень с плеч. Развернувшись, мы направились к своему столу.

— Похоже, ты из тех, кто информацию лучше воспринимает на глаз, чем на слух, — бросил Влад мне в спину. — Что ж, учту…

Слова прозвучали холодно и с угрозой, но это была уже далеко не первая угроза в жизни, которой швырялись в меня, а если оборачиваться на все, можно и шею свернуть. Только в этот момент я заметил, что каждый наш шаг звучал особенно отчетливо, словно в огромном зале с множеством людей появилось эхо. Вокруг царила странная тишина. Студенты, оторвавшись от завтрака, провожали нас глазами — одновременно изумленно и растерянно, как бы могли смотреть на выпавший летом снег. Даже когда мы сели, еще некоторое время они молча пялились на нас и только потом, будто опомнившись, уткнулись в свои тарелки.

— Чего все так смотрят? — спросил я.

— Вы только что отказали ордену, — отозвался Лёня. — Да не просто ордену, а Спарте… Могли бы не нарываться и просто завтра не прийти.

Просто не прийти, просто промолчать, просто потерпеть, а потом просто постоять, пока тебя будет бить как грушу. Не люблю, когда все так “просто”.

— В книжке по медитации, — я подтянул к себе уже остывшую кашу, — сказано, что разум мага должен быть чистым, без навязчивых мыслей и желаний. А это приглашение вызвало у меня навязчивую мысль его отдать…

Нина на той стороне стола прыснула.

— Не надо перевирать книжки под себя, — проворчал рядом Лёня.

— А какой тогда в них смысл, — философски изрек я, — если не применять написанное?

На этом моменте он подхватил свою чашку и поднес ко рту, очевидно решив обойтись без наставительной речи. Остаток завтрака прошел без приключений, а после мы разбрелись по классам.

Первым уроком сегодня были основы магии стихий. Сверившись с расписанием, мы втроем добрались до небольшой лаборатории на последнем этаже главного корпуса и, переступив порог, с интересом осмотрелись. Сразу за огромной доской обнаружилась небольшая дверь, ведущая куда-то из кабинета. Вдоль стен плотной цепочкой тянулись шкафы, часть из которых была на замках. На открытых полочках аккуратно стояли колбы и мензурки, а в дальнем конце лаборатории за стеклянными дверцами, как экспонат в музее, гордо устроился энэманометр, с которым каждый из нас познакомился во время экзамена. В общем, кабинет был вполне нормальным — во всяком случае лучше, чем у магзаконности.

За длинными партами, которые шли в два ряда, уже расположилась почти вся наша группа. Мы втроем заняли место посередине у окна. Зорин опять в одиночестве сидел в самом конце, а Голицын Стас с Евой Островской и еще парочкой человек шушукались в соседнем ряду. Внезапно там раздался взрыв смеха от какой-то его очевидно удачной шутки, и, повернувшись, вся компания прогулялась по нам колкими взглядами.

— Надеюсь, вы сегодня без гвоздей? — язвительно бросил Голицын.

Воздух снова взорвался хохотом, который почти сразу же заглушил звонок. Дверь за доской мгновенно распахнулась, и из небольшой комнатки появилась добродушная пожилая женщина, замерявшая на экзамене нашу магическую силу. Следом в воздухе повисла тишина.

— Доброе утро всем, — женщина с улыбкой обвела нашу группу глазами. — Меня зовут Раиса Анатольевна Зырянова.

— Масы Звягинцевых, — зашептал рядом Генка, — уже в каком-то бесконечном поколении…

— Этот предмет называется основы магии стихий, — она неспешно выдвинула стул и уселась за свой стол, — и на занятиях мы будем изучать их силу и способности, в том числе скрытые. Одни стихии выражены ярче и изучены лучше, например, огонь или вода, другие — слабее. Но каждая несет в себе огромный потенциал…

— Так уж прямо и каждая, — со скепсисом бросил Голицын, косясь в сторону Розы.

Если его двоюродный брат мог создать опасность, то этот — лишь мелкие неприятности. Однако раздражал он изрядно.

— А недавний поединок, — Раиса Анатольевна повернула голову к нему, — это только доказал. Некоторые стихии, вроде магнетизма, ошибочно недооценивают, потому что они еще плохо изучены. Однако вы все вчера видели, на что он способен. Ты большой молодец, — она улыбнулась Розе, — и твой товарищ тоже, — следом улыбка досталась и мне.

Подруга слегка заалела от похвалы. Не меньше половины группы согласно закивали, в то время как другая часть предпочла воздержаться — и лишь Голицыну все не удавалось заткнуться. Ну еще бы: замолкнуть ему мешали зеленые волны зависти, которые свивались плотными кольцами вокруг него, окутывая как чадрой, и, видимо, не слабо давя на мозг.

— Общепризнано, — завелся он, — что есть стихии сильные, а есть слабые. Огонь, например, — сильнейшая древнейшая стихия! Я в одиночку могу спалить весь этот класс! — его рука выразительно обвела кабинет. — Мощный маг воды может потопить целый корабль, а воздушный может уничтожить дирижабль!..

— А что-нибудь полезное ты можешь? — не выдержал я. — Или только рушить?

— А полезным пусть занимается магобслуживание, — отрезал он. — Это их задача!

— В таком случае ты ничего сам сделать не можешь, — неожиданно произнес Зорин. — Ты бесполезен.

Слова прозвучали прозвучали спокойно, отчетливо и абсолютно бескомпромиссно, будто вынося приговор. Стул в соседнем ряду резко скрипнул, когда Голицын повернулся к нему.

— Зорин, ты обалдел? На меня нарываешься?!

— Ребята, спокойнее! — Раиса Анатольевна взмахнула руками, призывая к порядку, — Оставьте силы для магического боя…

Полоснув Зорина недобрым взглядом, Голицын отвернулся к своей парте. Тот же сидел с безразличным видом, словно ему плевать на все.

— Нет хороших и плохих стихий, — миротворчески продолжала наша преподавательница, — все они дар свыше, ко всем следует относиться с уважением, и каждая ценна… На наших занятиях мы как раз и будем изучать их потенциал. Это вам пригодится и на поле боя, и в лабораториях, и на заводах, куда вы можете пойти работать, и, конечно же, в жизни…

Остаток занятия прошел относительно спокойно. Зырянов рассказывала про разные виды стихий, а мы, окуная перья в чернильницы, записывали. Несмотря на то, что урок проходил в лаборатории, ничего интересного тут не случилось. А самое полезное, что я узнал, пару раз проткнув рукой воздух, что чистая энергия — это основа основ, именно она воплощается в стихии, и у нее нет ни формы, ни цвета. После этого я даже распахнул ладонь, по которой вольготно разлилось знакомое синее свечение, как бы опровергая последний тезис. Однако, кроме меня, его никто в целом классе, включая преподавателя, не видел.

После первого урока так же всей группой мы поспешили на второй, которым была практика магического боя. Генка взбудораженно болтал всю дорогу, ожидая и самого занятия, и ведущего его Рогозина как настоящий праздник. Наконец мы добрались до спортзала в самом конце первого этажа. Сразу за порогом обнаружился небольшой узкий коридорчик с двумя дверьми напротив друг друга — первая вела в женскую раздевалку, а вторая, соответственно, в мужскую. Так что Роза направилась в одну сторону, а мы в другую, чтобы переодеться в светло-синюю спортивную форму, которую с самого утра таскали с собой.

Быстро натянув майки и брюки, мы с Генкой первыми, сгорая от любопытства, выскочили в спортзал, который оказался слишком огромным для одной группы — и раза в два больше того помещения, которое мы частично отвоевали у Спарты. В дальнем конце стопками валялись маты, с потолка свисали канаты, к стенам были прикручены турники, а в углу стояли ящики с уже знакомой сверкающей броней, которой я пользовался и на экзамене, и на поединке. В центре зала был нарисован большой круг, будто выделяя место под арену, а недалеко от коридора с раздевалками виднелась еще одна дверь, ведущая то ли на склад, то ли в кабинет преподавателя.

Осмотревшись, мы плюхнулись на скамейку, длинный ряд которых тянулся вдоль одной из стен, как подобие трибун. Зал постепенно наполнялся нашими одногруппниками. Парни появились первыми — у девушек же переодевание заняло намного больше времени, хотя форма вообще-то была одинаковая.

— Хоть бы одним глазком к ним заглянуть, — пробормотал Генка, мечтательно убежав глазами в сторону двери девичьей раздевалки. — А может, какой-нибудь иллюзией их оттуда выманишь?

В принципе, я бы мог. Например, отправил бы его постучать к ним в дверь и нахально сказать, что заходит. Часть девчонок точно бы испугалась, и страх бы серыми волнами просочился из раздевалки. Дальше я бы превратил его во что-нибудь жуткое, например, щупальца, которые крадутся по полу через щель — и полуодетые девушки с визгами бы вылетели в коридор. Да, я такое мог. Но зачем?

— А более стандартного способа познакомиться ты не можешь придумать? — хмыкнул я.

Наконец, хихикая, в светло-синей спортивной форме из-за двери, которая уже мысленно подверглась атаке от мужской части нашей группы, вынырнули девушки и группками разбрелись по залу. Надо признать, форма на них смотрелась куда изящнее, чем на нас, обтягивая все, что можно обтянуть, во всех нужных местах.

— Ну вот любуйся, — заметил я, — только не слишком откровенно.

Появившись одной из последних, к нам быстрым шагом направилась Роза, на которой форма выглядела не так провокационно, как на некоторых из ее сверстниц. Перефразируя слова с прошлого урока — нет плохих и хороших фигур, однако у некоторых преимущества были побольше, чем у других. Косясь на чужие преимущества, Генка повернулся к ней.

— Кстати, а почему ты нас со своей соседкой по комнате не познакомила?

— Ева Островская — моя соседка, — со смешком отозвалась Роза и села рядом с нами. — Если хочешь, знакомься.

Ева тем временем расхаживала по залу, тщательно, даже придирчиво его осматривая. Не особо обтягивая, форма на ее угловатой фигурке однако смотрелась как вторая кожа — в этом ей было явно комфортнее, чем в юбке. Внезапно она поймала мой взгляд и сурово свела брови — мол, не пялься. Было бы еще на что.

— И как? — я отвернулся к Розе.

— В первый день было нормально. Но как только она увидела, что я с вами общаюсь, она со мной больше не разговаривает. Так что в целом в комнате очень тихо. Оно и к лучшему, — добавила подруга. — Видели бы вы, какая у нее татуировка жуткая…

— Где? — оживленно уточнил Генка.

— Под грудью.

Он тут же уставился в указанном направлении, изучая аккуратные острые холмики под синей майкой. Я его слегка толкнул под бок, намекая пялиться поприличнее. Следом, явно заметив, Островская послала сердитый взгляд уже ему.

— А у тебя татуировка есть? — спросил я у Розы.

— Нет, — она мотнула головой, — мама мне запретила до двадцатилетия.

— Вообще-то, — Генка повернулся к ней, — это не маме решать.

— Скажи это моей маме, — фыркнула она.

Дверь около коридора с раздевалками вдруг широко распахнулась, и оттуда появился последний человек, которого я вообще ожидал здесь увидеть. Ковалевский в строгом сером костюме, с жилеткой и пиджаком, смотревшимися в спортзале попросту чужеродно, окинул нашу группу ленивым взглядом и направился к выходу. Я мигом вскочил со скамейки и поспешил за ним, радуясь, что его не придется искать после уроков. Мне показалось, что он меня заметил и, как ни странно, зашагал еще бодрее. Хотя в его случае это было и не странно.

Нагнал я его только в коридоре первого этажа — шагах в десяти от спортзала.

— Григорий Николаевич, — позвал я.

Ковалевский медленно остановился и повернулся.

— Вежливые люди, — заметил он, — начинают разговор с приветствия.

А ничего, что он как бы и сам не поздоровался?

— Добрый день, — сказал я. — А вы мой куратор?

— Да, Александр, — ответил он таким тоном, словно об этом жалел.

— У меня к вам вопрос. Личный, — добавил я. — В какое время к вам лучше зайти?

— До книги по этикету вы, видимо, еще не добрались, — с иронией протянул он. — Я бы порекомендовал начинать вопрос со слова “можно”.

Если так угодно, могу даже руку поднять.

— Можно в какое время к вам зайти? — спросил я.

Ковалевский усмехнулся.

— Иногда мне жаль, что розги вышли из обихода. После трех зайдите в мой кабинет, — и, развернувшись, ушел.

Заглушая его шаги, по академии громкой трелью пронесся звонок. Я торопливо вернулся в спортзал. Однако стоило переступить порог, как перед глазами замаячила мощная спина Федора Рогозина, вышедшего оттуда же, откуда и его коллега пару минут назад. Густой слой татуировок на огромных мускулистых руках словно был выставлен всем на обозрение, призывая то ли ими восхищаться, то ли их опасаться.

Наш преподаватель остановился в центре зала и молча сделал знак всем подняться. Студенты тут же вскочили со скамеек, и я поспешил присоединиться к остальным.

— Опоздавший, стоять! — зычно бросил он, будто обращаясь к солдату.

Я без особой охоты остановился.

— Один мой друг, — неожиданно доверительно сообщил нам Рогозин, — часто сетует, что к провинившимся студентам нельзя применять физическое насилие. Но это ему нельзя, — добавил он с ухмылкой, от которой его длинный шрам еще шире расплылся по щеке, — а на моих занятиях вполне можно…

Глава 25. Стратегия превосходства

На пару мгновений взгляд Рогозина замер на мне, но не зло или угрожающе, а как-то ехидно.

— Опоздал, — раскатисто выдал он, — двадцать отжиманий в углу!

Татуированная ручища показала на пустой от матов угол, будто специально подготовленный для подобных развлечений. Я молча свернул туда.

— Да иди, сдавай нормы ГТО! — подал голос Голицын.

— Судя по всему, — ехидный взгляд Рогозина мигом переключился на него, — тебе тоже не повредит их сдать. Двадцать отжиманий там же.

— Но, Федор Юрьевич… — пробормотал тот.

Косматые брови преподавателя насмешливо дернулись вверх. Не закончив, Голицын стиснул зубы и потащился в угол, где я уже устроился на полу. Он плюхнулся рядом, косясь на меня с такой досадой, словно не сам был виноват.

— Что ты все время выделываешься? — бросил я, начав отжиматься.

— Да то, что меня бесят выскочки вроде тебя! — буркнул он, начав следом.

— И еще по десять каждому за болтовню, — сказал Рогозин, наблюдая за нами.

— Доволен? — проворчал с пола Голицын.

— И еще по десять, — сообщил Рогозин. — Обоим.

Вот кто реально был доволен.

— Все из-за тебя! — сквозь зубы процедил Голицын.

— Да замолкни ты уже! — цыкнул я.

— И еще по десять каждому, — добавил Рогозин еще довольнее.

Такими темпами и правда сдам тут нормы ГТО. Тем временем наш похожий на богатыря преподаватель отвернулся к остальным студентам, которые стояли молча и неподвижно, явно не желая начинать занятие с разминки на полу.

— Можете отмереть и сесть, — милостиво разрешил Рогозин.

Воздух тут же наполнился скрипом скамеек, стоявших одним длинным рядом. Вся наша группа послушно села, напоминая из моего угла стаю синиц на ветке.

— Что такое, — обвел студентов глазами Рогозин, — магический бой?

Ответ пришел в голову сам — из учебника, который я читал в поезде и автором которого был он. Собственно, это и была первая фраза его учебника.

— Магический бой, — сказал я, отжимаясь, — это русская рулетка.

Рогозин неторопливо повернул голову ко мне.

— Правильно, — кивнул он. — Еще пять отжиманий.

— Сейчас-то за что? — не понял я.

— Да просто так. Нравишься ты мне, — шрам снова пополз по щеке, словно растягивая его ухмылку до самого уха.

Лучше бы он показывал свою симпатию как-то по-другому. Голицын рядом открыл рот, собираясь что-то злорадно вякнуть, но сразу же его закрыл, видимо, решив не увеличивать время разминки.

— Магический бой, — Рогозин опять отвернулся к ряду скамеек, — как русская рулетка. Точно не знаешь, кто выпадет и что противник может. В любом бою у кого-то есть преимущество в атаке, а у кого-то — в обороне. Преимущество и в том, и в том дает превосходство, а это — залог победы…

Слушая, я чуть не сбился со счета — что-то интересное всегда вытесняет из головы что-то рутинное. Тело продолжало отжиматься само, пока мозг ловил каждое слово.

— Цель наших занятий, — продолжал Рогозин, — чтобы вы добились превосходства над любым противником. А чтобы добиться превосходства, надо знать свои сильные и слабые стороны. И слабости надо уменьшать…

Наконец закончив отжиматься, я поднялся с пола и присоединился к остальным, сев между подвинувшимися Генкой и Розой. Одарив нас парочкой колючих взглядов, Голицын отправился в другой конец скамеек к Еве Островской.

— Все, что вы еще не умеете, — это сила вашего противника, — вещал наш преподаватель. — Проще говоря, ваши слабости — его сила…

— Федор Рогозин — герой германской войны, — зашептал Генка рядом, чуть ли не с восхищением глядя на него. — Говорят, получил там удар сильным проклятьем прямо в лицо. Так шрам и остался…

— Тоже хочешь отжаться? — вдруг повернулся к нему Рогозин.

Генка быстро мотнул головой.

— Стратегия — то, что знаешь заранее, — возобновил урок Федор Юрьевич. — А тактика — то, что решаешь по ходу боя. Если хотите победить, нельзя полагаться только на тактику. Вы должны знать заранее, как это сделать. Начали бой — оцените силу и найдите слабости противника, прикройте свои, используйте чужие и никогда не полагайтесь на удачу. Вот и вся стратегия превосходства.

На несколько секунд спортзал погрузился в тишину. Рогозин неспешно прошелся глазами по ряду скамеек, будто постукивая каждого студента по голове, чтобы его слова получше осели.

— Но хватит теории, — татуированная ручища небрежно махнула, словно отбрасывая прочь нечто ненужное, — тут вообще-то практика, вот ей и займемся. По итогам практического экзамена у нас отличились четверо студентов, так что устроим два показательных спарринга. Скворцов, — вызвал он.

Генка, слушавший всю речь с восторгом, выскочил к нему чуть ли не вприпрыжку.

— И, — Рогозин пробежался глазами по скамейкам, — Островская…

Ева вышла следом, чеканя шаг, как солдат на плаце.

— Мне что, бить девушку? — друг заметно растерялся.

— Для тебя я не девушка, а маг! — отрезала она, глядя на него так, словно готовилась растерзать.

— Наденьте защиту, — невозмутимо произнес Рогозин.

Они послушно направились к ящикам в углу, где лежала сверкающая броня. Со стороны похожая на тонкие металлические пластины для спины и груди, она тем не менее была довольно легкая и, в принципе, не сковывала движений — лишь чуть-чуть жала на плечи. Не самая большая цена за возможность обойтись без увечий.

— Защита будет фиксировать урон, — сообщил преподаватель, наблюдая, как они натягивают броню, — и выведет участника из боя, когда посчитает урон смертельным. Очень рекомендую поставить хотя бы покров, чтобы этого не случилось с первого же удара… А теперь прошу, — татуированная рука показала на нарисованный в центре зала круг.

Будущие соперники, закрепив на себе защиту, молча зашагали туда. Генка, так ждавший шанса с кем-нибудь подраться магией, теперь казался чуть-чуть обескураженным. Ева же косилась на него с явным желанием свернуть ему шею.

— Считайте, что это не спарринг, а война, — напутствовал их Рогозин, еще больше сбивая с толку одного и распаляя вторую. — И ваша цель — уничтожить противника…

Студенты на скамейках растерянно переглянулись, явно не ожидая такого от урока. По-моему, вместе с лицом в той войне ему чуток повредили голову.

— Так что не бросайте все ресурсы сразу в атаку, — продолжал наш преподаватель. — Зачем переходить на серьезную магию, которая может вас истощить, если вы способны победить в рукопашную? Начините с нее, чтобы оценить силы противника…

— Я не хочу бить девушку, — подал голос Генка.

— Да я тебя сама побью! — процедила Островская.

Чуть прищурившись, он посмотрел на нее, наконец увидев за девушкой соперника.

— Ну раз так, то ладно, — в его голосе прорезались боевитые нотки.

— Ну раз с галантностью покончили, — насмешливо прокомментировал Рогозин, — начали!

Мгновенно два сжатых кулака налились сверкающие синевой. Как фурия, Островская ринулась в бой, собираясь зарядить Генке этим сиянием прямо в нос. Он ловко уклонился, а в следующий миг знакомое синее свечение густо окутало все его тело — правда, не такое же яркое, как вокруг его кулака: похоже, основная магия сейчас была именно там. Следом сияние обволокло и его соперницу — заметно бледнее и тоньше, чем у него. Хотя заметно это, как я уже понял, было только мне. Видимо, это и есть покров, о котором я читал в учебнике — чистая энергия, идущая на защиту тела.

Генка увернулся от еще одного удара в голову и, изловчившись, нанес свой. Сияющая синева ее покрова смешалась со свечением его кулака — они слились в одно яркое синее пламя, словно выясняя, кто сильнее. А затем ее броня чуть заалела, фиксируя урон. Рыкнув как разъяренная тигрица, Островская таки зарядила Генке в лицо — и его броня тоже слегка покраснела, только подогрев его азарт.

Кулаки продолжали безудержно летать с двух сторон, время от времени достигая цели. Не будь у них покровов, уверен, урон уже бы был близок к смертельному. Зная, что никто не увидит синеву на моей ладонь, я сжал руку в кулак — и свечение охотно его обняло. Но как распределить это сияние по всему телу, я пока не понимал — оно двигалось с ладони на кулак и обратно, однако не перемещалось дальше. Если все, что я не умею, — сила моего соперника, то я невольно дарил этому гипотетическому сопернику слишком много сил.

— Если посмотреть внимательно, то уже очевидно, — комментировал стоящий около нашей скамейки Рогозин, — чем эта рукопашная закончится…

Все сосредоточенно уставились на участников спарринга, явно пока не понимая. Мне же тоже уже было очевидно, потому что я видел синеву, все еще яркую у Генки и уже изрядно побледневшую у Островской. Она снова набросилась на него, собираясь ударить. Он расторопно перехватил ее кулак и крепко зажал ее саму, блокируя атаку и с другой стороны. Его рука стиснула ее талию, пытаясь максимально обездвижить соперницу. Генка напирал, словно собираясь повалить ее на пол. Ева отчаянно дернулась, пытаясь высвободиться, и его ладонь соскочила вниз и не намеренно, но весьма смачно шлепнула ей по заду. На долю секунды она застыла, следом застыл и он, явно трогая девушку там впервые — а по ряду скамеек пошли смешки, как бы без слов комментируя пикантность позиции.

В следующий миг синее свечение вокруг Островской внезапно заискрило яркими молниями и стремительно исчезло за ними. Сверкающие разряды яростно вонзились в Генкин покров, пронзая его как сотни игл. Со стороны казалось, будто его ударило мощным разрядом электрического тока. Вот почему магический бой как русская рулетка: в любой момент расклад может измениться. Его броня заалела гораздо сильнее. Обалдев, он выпустил Еву из своей хватки, и она резво отскочила в сторону, враждебно сжимая кулаки, однако больше на него не кидаясь.

— И поделом… — проворчала рядом Роза как-то не в меру кровожадно.

— А ты вообще на чьей стороне? — я повернулся к ней.

— А нечего ее лапать!

— Вообще-то он не лапал, это само получилось во время боя.

— Да-да, — цинично протянула подруга, — вы все так говорите…

— Вот и закончилась рукопашная, — прокомментировал Рогозин. — Выносливость вообще очень важное преимущество, и у Скворцова она очевидно выше. Островская наконец поняла, что здесь слабее, и теперь меняет тактику. Признай она это раньше, потратила бы куда меньше сил. Гордость и упрямство в бою — плохие помощники…

Стиснув зубы, явно разозленная сказанным не меньше, чем ходом поединка, Ева резко вскинула руку, и в Генку полетела гигантская искрящая молния, вполне способная убить человека на месте. Он бойко развел руки в стороны — и его тут же с головы до ног охватило пламя, словно превращая в огромный факел. Ярко-красные языки будто родились из синего свечения его покрова, поглотив его, чтобы стать еще мощнее и насыщеннее. Студенты на скамейках аж ахнули.

— Почти полноценный стихийный щит, — похвалил Рогозин.

— А почему почти? — спросил я, наконец поняв разницу между щитом и покровом.

— Потому что я здесь не для того, чтобы вас хвалить, — с усмешкой отозвался он. — Всегда есть, что улучшить.

Молния, искря, врезалась в щит из пламени и словно растворилась в нем, не нанеся Генке не малейшего вреда. Следом он вскинул руку — и мощный огненный поток полетел в ее сторону, чуть не лизнув языком ее броню. Ева в последний миг отскочила назад, а вокруг ее тела стремительно появился щит из ярких сверкающих молний, будто готовых броситься в атаку. Без промедления она пульнула в соперника ответную молнию, которую Генка встретил еще одной волной жара. Две стихии столкнулись в воздухе, сотрясая его аж до треска. Со стороны теперь казалось, что пламя громадного костра сражается с грозовой тучей. Если бы в спортзале висели уловители, они бы уже сошли с ума. Однако, хотя оба соперника были сильны, один все-таки уступал другому, сигнализируя это всем все больше алеющей броней.

— Считается, что огненный стихийный щит — самый сильный, — не замолкая, комментировал Рогозин. — А вот молнии — это скорее орудие атаки, чем обороны. Так что и здесь Островская выбрала не самую верную стратегию. А с учетом всех сил, что она уже потратила…

— Вы мне мешаете! — рыкнула Ева, посылая в Генку очередной удар.

— А в реальном бою всем на это плевать, — с иронией заметил Рогозин.

Чем дальше, тем быстрее молнии рассыпались на искры, натыкаясь на потоки пламени. Защита на Островской казалась уже совсем алой, подводя к неизбежному концу поединка. Когда очередная молния разлетелась в воздухе, едва ее лизнуло огнем, Ева, уже и сама пошатываясь от усталости, из последних сил рванула на соперника, вновь сокращая дистанцию до рукопашной. Дрожащая молния слетела с ее кулака и врезалась в огненный щит Генки, который тоже заметно ослаб, словно пытаясь пробить его насквозь — так яростно, как смертельно раненый зверь мог бы выбираться из западни, понимая, что уже нечего терять. Генка тут же ответил пылающим огнем кулаком, разрушая уже совсем тонкий щит вокруг ее тела. Прощально сверкнув, все ее молнии разлетелись в стороны и бесследно исчезли. Островская мгновенно покачнулась, броня на ней стала совсем красной, будто густо залилась кровью. А затем ее ноги бессильно подкосились, и как парализованная она рухнула на пол.

— Самоубийственная стратегия, — сразу же прокомментировал Рогозин, — приведшая к окончанию поединка. Ты понимаешь, девочка, — он подал руку Еве, которая, слегка пошатываясь, начала медленно подниматься, — что в реальном мире ты бы умерла? Забудь про эту стратегию… В книге я ее называю, — он повернул голову к остальным студентам, — “таран-баран”. Наверное, и сами поняли почему…

По скамейкам тут же пошли понимающие смешки. Да, вся его книга и была именно такой, да в общем-то он и сам был таким. Ева взглянула на него так, словно не прочь пульнуть молнию уже в него, и, сбросив в ящик броню, покачиваясь от усталости, потопала к Голицыну. Генка, тяжело дыша, тоже стянул с себя изрядно покрасневшую защиту и вернулся к нам с Розой.

— Вот же кошка дикая! — плюхнулся он на скамейку, потирая бок, то ли придавленный пластиной, то ли натертый ею.

— Чтобы закрепить урок, — Рогозин поучительно прошелся глазами по ряду скамеек, — проведем еще один спарринг. С двумя другими студентами, отличившимися на практическом экзамене.

Я вздохнул, уже предчувствуя, кто и с кем. Вот уж отличился, так отличился, что называется.

— Голицын, — вызвал Рогозин.

Стас бодро вскочил и зашагал в нарисованный в центре зала круг, аж приплясывая на ходу от желания подраться.

— И Матвеев, — преподаватель повернулся ко мне.

— Удачи! — хором пожелали Роза и Генка.

— Удачи, — неожиданно кивнул сидящий в сторонке Зорин.

Как там было в начале урока: превосходство — это преимущество и в атаке, и в обороне? Прикидывая, чем располагаю, и жалея, что список такой короткий, я молча поднялся со скамейки. Хищно глядя на меня, Голицын сжал руку в кулак, и он мигом залился сочной синевой — в принципе, такой же густой, какая была и у меня. Я вышел в нарисованный круг и встал напротив.

— Как думаете, — Рогозин обратился к студентам, внимательно наблюдавшим предыдущий поединок, — у кого преимущества?

— У Саши, — сразу же ответила Роза. — Он может делать иллюзии, а его противник не умеет ставить ментальные щиты.

— Нет, неправильно, — усмехнулся преподаватель.

Глава 26. Горячо-холодно

— Почему? — мигом возразила Роза. — Менталистика — очень редкий и очень сильный дар, который куда коварнее любой стихии.

— Мало иметь редкий дар, надо еще уметь им грамотно пользоваться, — отозвался Рогозин. — Менталист, по сути дела, показывает фокусы. Удачный фокус может дать преимущество, а неудачный — легко обернется катастрофой. А маг в бою должен рассчитывать не на фокусы, а на собственные силы.

— А я твоих фокусов вообще не боюсь, — поигрывая налитым синевой кулаком, заявил Голицын. — Я в них больше не поверю!

— Так что одной менталистики для победы мало, — подытожил наш преподаватель и сложил татуированные ручищи на груди.

— Но Саша уже может бить и на чистой энергии, — возразил Генка со скамейки.

— Ну молодец, — хмыкнул Рогозин, отчего шрам опять расползся по щеке, — ты предупредил соперника…

Генка, судя по лицу, аж язык прикусил.

— Так даже интереснее, — с непривычной невозмутимостью бросил стоящий напротив меня Голицын. — А от всех этих фокусов можно просто закрыться. Взять и ничего не чувствовать.

Уж определился бы для начала: не верить или не чувствовать. Я молча покосился на него. Волн эмоций, которые бы с легкостью просматривались, вокруг его тела сейчас не было — хотя обычно они так и сочились. Его лицо казалось аж до неестественности спокойным, словно нацепил маску — мой будущий соперник явно сдерживался. На ментальный щит это тем не менее не тянуло — скорее, на тоненькую заслонку. Такую толкни — и все полезет само.

— А вот на это, — Рогозин насмешливо его оглядел, будто оценивая то же самое, — я бы на твоем месте не рассчитывал. Но если так уверен в себе, можешь попробовать… Наденьте защиту, — он деловито кивнул на ящики углу.

Под пытливыми взглядами сидящих на скамейках я и мой поразительно бесстрастный соперник направились туда. За нашими спинами тут пошел шепот, весьма слышный, который наш преподаватель не спешил останавливать. Одногруппники увлеченно обсуждали наши шансы на предстоящий поединок — примерно с той же уверенностью, с которой можно рассуждать о победе в лотерею — меняя мнение прямо по ходу его высказывания.

Стараясь не отвлекаться, я достал броню, которая, словно остыв от недавнего боя, вновь сверкала чистотой, и натянул на себя. Голицын закончил облачаться со мной в одно время, и мы вернулись обратно в центр арены. Рогозин тут же махнул ручищей, восстанавливая в спортзале тишину, и шепот мгновенно стих. Студенты замерли на скамейках, с предвкушением уставившись на нас. Соперник же старался на меня вообще не смотреть. Не хмурясь и не скалясь, он стоял напротив как каменный истукан — будто пряча все эмоции глубоко в себе.

— Начинайте так же, — посоветовал Рогозин, — с рукопашного. Цель — уничтожить противника…

Едва он договорил, как Стас сжал руку в кулак, который моментально окружила густая сочная синева, и кинулся в атаку, метя мне в голову. Уклонившись, я стремительно ушел в сторону. Миг — и мой кулак запылал не менее ярко, пытаясь в ответ задеть его. Однако он тоже избежал удара, словно зеркаля мои движения.

— Давай! — азартно крикнул со скамейки Генка. — Он плох в рукопашке!

Тут друг был несколько предвзят: дрался его брат неплохо, но явно не лучше меня. Опережая, не давая ему вновь напасть, я резко развернулся и вновь выкинул руку в него. Налитый свечением кулак полетел прямо в его висок, готовый ударить примерно с такой же силой, с какой я прошлым вечером раскрошил деревяшку. Однако за долю мгновения все тело соперника окутала плотная синева покрова, который я, в отличие от него, пока делать не умел. Вот и преимущество — причем не мое. Мой кулак будто врезался в стену и до упора вжался в нее, пытаясь пробить дыру. Два ярко-синих пламени, его и мое, завертелись, яростно кусая друг друга языками. А затем его броня слегка покраснела, как кожа от ушиба, как бы говоря, что я все-таки сильнее.

Цокнув, Голицын резво выбросил руку в меня, и я едва успел отскочить, понимая, что меня-то ничего не защитит от удара подобной силы. Внезапно он разжал светящийся кулак и дернул ладонью так, словно швырнул в меня ее содержимое. Синее сияние, как стрела, сорвалось в меня, напоминая, как на экзамене били издалека по манекену. Я дернулся в бок, пытаясь увернуться, однако сверкающий поток все же косо задел мое плечо. Боли не было, а вот броня немного заалела, фиксируя урон.

Вскинув руку, я резко распахнул свой сияющий кулак — и свечение мигом перекинулось на ладонь. Я дернул ею, пытаясь повторить движение соперника. Однако моя магия не двинулась с места, будто отказываясь покидать меня — синева щедро разливалась между пальцев, яркая, сильная и одновременно бесполезная, если не бить ею напрямую. Вот еще одно преимущество — и опять не мое. Голицын тем временем снова швырнул в меня сверкающим потоком.

— А как же “так интереснее”! — отскочил в сторону я.

— А мне так еще интереснее, — злорадно отозвался Стас, вновь распахивая ладонь для атаки.

— Очевидно, у кого сейчас преимущество, — прокомментировал Рогозин, пока я уворачивался от очередной сияющей стрелы. — Голицын даже не воплощает стихию, которая дала бы удары помощнее, потому что и таких пока достаточно. Противник плохо управляет чистой энергией. Судя по движениям Матвеева, он еще не умеет ни ставить покров, ни делать непрямые удары…

— А это вообще честно? — спросила со скамейки Роза.

— Забудь это слово в бою, — отрезал преподаватель. — У каждого свои преимущества.

Его комментарии реально мешали, и я очень старался на них не отвлекаться. Раз за разом прицеливаясь и выбрасывая ладонь, Голицын самозабвенно швырялся в меня чистой энергией. Это было все равно что выходить с кулаками против пистолета — мне осталось только уворачиваться и лихорадочно думать. Передышки были короткими — всего пару секунд, пока он восстанавливался между ударами. Очередной синий поток, сорвавшись с его руки, лизнул, как пламя, мое бедро, и броня на мне заалела чуть сильнее. Следом вокруг него вовсю заплясали эмоции — видимо, в пылу поединка забыл, что решил ничего не чувствовать. Широкие фиолетовые волны победно прыгали и сплетались, выпуская наружу и его злорадство, и тщеславие. Превосходство, которое у него пока что было в бою, теперь, очевидно, захватило и его голову.

— Чего ты так смотришь? — фыркнул Голицын, метя мне прямо в лоб. — Не сработают тут твои фокусы! Хоть двадцать себя сделай, меня хватит на всех!..

А вот тут ты не прав: хватит тебя только на тех, кого увидишь — а ты не увидишь ни одного. Уворачиваясь от нового удара, я мысленно перехватил эти волны, сплел их до плотной фиолетовой ткани и накинул ему на голову, как наволочку, чуть искажая его реальность — убирая из нее себя. Сияние на его ладони, готовое вот-вот сорваться новым потоком, растерянно замерло и слегка ослабло. Голицын озадаченно завертел головой по сторонам, ища меня и не находя, хотя я сейчас был прямо перед ним. Наконец-то хоть одно мое преимущество.

Подскочив, я с силой ударил ему по темени. Синева с моего кулака, казалось, пробила до основания синеву его покрова и превратилась в сочную красноту на его броне. Он резко дернулся в мою сторону, сжал кулак, собираясь врезать в ответ — и, уперевшись глазами в мое лицо, не увидел меня. Шустро обогнув, я нанес еще один удар, и его защита заалела еще сильнее.

— А вот пример, — прокомментировал Рогозин, явно понявший, что происходит раньше остальных, — как можно потерять свое преимущество за мгновение, если недооценил силу соперника.

В следующий миг вместо синевы с ладони Голицына сорвалось мощное пламя, будто там зажглась газовая горелка. Он крутанулся, разбрасывая огонь во все стороны, чтобы уж достать меня наверняка. Воздух мгновенно пропитался жаром. Пылающие языки едва не лизнули меня. Я резво отскочил, избежав новой красноты на защите, которая от такого могла бы стать и фатальной. Соперник напряженно свел брови, прислушиваясь к моим шагам и отчаянно вертя головой, пытаясь поймать хотя бы мою тень. Но иллюзия прятала меня надежно. Максимально беззвучно я подобрался к нему с другой стороны, собираясь еще раз пробить кулаком покров, уже изрядно побледневший с начала поединка — словно чем больше сил противник тратил на атаки, тем меньше их оставалось на оборону.

— Слева! — вдруг крикнула Островская, явно сообразившая, что тут творится.

Голицын прытко развернулся — и пламя с его руки, хоть и отправленное вслепую, полетело четко в меня. Я молнией отскочил, и оно косо пронеслось над моей головой, чуть не задев. Будь тут уловители, они бы сейчас заверещали как бешеные.

— Сзади! — вновь крикнула Островская, не давая мне сделать и шага.

Стас мигом обернулся и пульнул еще одним огненным потоком в меня. На этот раз я увернулся чудом.

— Нельзя подсказывать! — возмутился на скамейке Генка.

— А почему нельзя? — спокойно отозвался Рогозин. — В реальном мире все можно. Главное — выжить.

— Справа! — внезапно закричала Роза, указывая в противоположную моей сторону.

Голицын, не сообразив в пылу боя, кто и зачем кричит, крутанулся туда и напитал воздух огнем — невольно дав мне немного передохнуть.

— Спереди! — снова крикнула Островская.

— Сзади!.. — тут же завопил Генка.

А следом загалдела и остальная группа, наполняя спортзал хаосом. Одни указывали прямо на меня, другие — в иные стороны. Так что я сразу услышал всех, кому не нравлюсь и кому нравлюсь — но составлять списки сейчас не было времени. Потоки яркого пламени слетали с ладони и щедро раскидывались по всем указанным направлениям.

— Слева!

— Сзади!

— Спереди! — боевито вопили студенты, явно пытаясь сделать поединок еще веселее.

— Справа!..

Даже я бы запутался, если бы это осмыслял, а мой противник все равно что был с завязанными глазами. Слепо швыряясь огнем во все стороны, он вертелся как детский волчок — вынуждая и меня уворачиваться так же быстро.

— Справа! — надрывался Генка.

Пока Голицын сообразил, кто кричит и где находится противоположная сторона, я подскочил к нему и с размаху врезал кулаком по его покрову, который все больше бледнел от каждого выпущенного потока жара. Броня соперника сочно заалела. Тут же жгучие языки понеслись в меня. Я отскочил, сжимая наливающиеся синевой кулаки. Внезапно мой противник весь — от макушки до пяток — окутался ярко-красным пламенем, демонстрируя еще один отличный стихийный щит. Студенты на скамейках ненадолго замолчали, любуясь огнем вокруг него, а я максимально бесшумно шагнул к нему, готовый нанести удар синевой прямо в это дрожащее пламя.

— Не подходи без покрова! — вдруг крикнул со скамеек Генка.

— Сзади! — следом пришла в себя Островская.

Голицын аж со свистом обернулся и послал в указанную сторону огненную волну, от которой я еле отскочил. Следом все опять загалдели, намеренно или невольно сбивая его с толку, на десятки голосов указывая разные направления. Он дико завертелся, посылая повсюду потоки жара, которые вполне могли спалить человека. Я же теперь не мог причинить ему ущерба без еще большего ущерба для себя — ни приблизиться, ни ударить. Выставив этот щит, он стал для меня неприкасаемым, в то время как я неприкасаемым не был. Огонь словно объявил меня персональным врагом, пытаясь покусать любой ценой — всюду, куда бы я ни свернул. Мне же оставалось только отскакивать все дальше к границам нарисованного круга.

— За край арены не выходи, — бросил Рогозин, будто запирая меня в горящей клетке.

Пламенный обстрел продолжался, вынуждая меня беспрерывно уворачиваться и перебегать с места на место, пока охотник перезаряжал свое “ручное” ружье. Очередной выброс огня пронесся совсем близко, едва не задев мою щеку. Чем дальше, тем тяжелее становилось от него спасаться. Дыхание срывалось, ноги уже подрагивали от усталости. Превосходства у меня сейчас не было ни в атаке, ни в обороне. Казалось, еще чуть-чуть и язык пламени поймает меня и окрасит в свой цвет броню.

— Я же говорил, — прокомментировал Рогозин поверх вопящих голосов, которые истинно или ложно указывали, где я, — фокусы сами по себе не дают преимущества. Важно их правильно разыграть…

— Справа!

— Слева!

— Сзади! — азартно вопили студенты.

Отчаянно щурясь в тщетной попытке меня разглядеть, Голицын бешено вертелся во все стороны и щедро швырялся огнем — будто противников у него было не один, а сотни и окружали они его со всех сторон. Вот только пламя, срывавшееся с его ладоней, пылало уже не так ярко, как в начале. Устал он, очевидно, не меньше меня, а то и больше, и передышки между атаками становились все длиннее.

— Слева! — надрывались на скамейках.

— Спереди!..

В крики студентов Голицын больше не вслушивался, явно уже не различия помощников и противников. Перегревали мозг они изрядно.

— Да заткнитесь все! — не выдержал он, пытаясь уловить мои шаги за этим орущим хаосом. — Я его не слышу!

Первыми замолкли его помощники, чтобы не мешать ему, а следом и мои, видимо, решив не мешать мне. Спортзал окутала тишина, в которой самым громким звуком казалось его тяжелое, срывающееся дыхание. Как там говорил Рогозин, выносливость — очень важное преимущество? Вот и проверим, у кого она выше. В конце концов, я не трачу энергию так же бешено, как он. Раз хочет меня слышать — пусть слушает.

— Холодно, — подал голос я.

По-прежнему не видя меня, Голицын порывисто обернулся на мой голос — и с напряженной выставленной в мою сторону руки тут же слетел поток огня, куда ярче и мощнее, чем несколько предыдущих. Казалось, соперник вложил в него всю злость за эту нелепую ситуацию. Ловко увернувшись, я отпрыгнул в сторону.

— Горячо!

Еще одна огненная волна понеслась в меня, словно надеясь сжечь на месте. Вот только сначала меня надо было найти.

— Холодно!

— Горячее!

— Опять холодно!..

Выкрикивая, я шустро двигался по арене, не останавливаясь ни на мгновение. На мой голос со всех сторон сердито мчались потоки пламени. Это тянуло на детскую игру вроде пряток или салок, где окаравший будет сожжен.

— Уже потеплее! — не унимался я, уворачиваясь от очередной пылающей атаки.

Совсем скоро на скамейках вместо криков раздались смешки, помогая мне лучше любых слов. Голицын завертелся еще злее, разбрасываясь жаром еще яростнее, а вот щит вокруг него, наоборот, становился все слабее, напоминая остывающий костер, в который больше не подбрасывают дров.

— И снова холодно!

Весь взмокший, соперник резко крутанулся и напряженно выставил руку, будто собирая силы на новый удар. Волна огня вслепую сорвалась на мой голос и пролетела мимо, опять не задев.

— Если противник заведомо сильнее тебя, — прокомментировал Рогозин, — то лучшая выигрышная, а то и единственная стратегия — его истощить, чтобы он стал равным по силам тебе, а то и слабее…

— Не помогайте ему! — возмутился Голицын.

— Да ты ему сам помогаешь, — хмыкнул преподаватель.

— Горячее! — продолжал подначивать я, видя, что соперник не собирается останавливаться.

Летящие в меня потоки огня с каждым разом становились все слабее и тусклее и срывались с его пылающих ладоней все менее охотно, а передышки между ними уже были такими, что я успевал пробежать пол-арены.

— Горячее! — я подходил все ближе, провоцируя его все больше.

— Еще горячее!..

Голицын уже еле дышал, но тем не менее неугомонно вскидывал руку и вертелся, как заведенный, во все стороны, не видя, но слыша и отчаянно надеясь меня зацепить. Вот только пламя, раньше походившее на огромный пожар, теперь напоминало легкий огонек. Плюнув на щит, Стас наконец сбросил его. Все пылающие языки, которые окружали его тело, казалось, разом ушли в его ладонь — и в мою сторону опять помчалось мощное пламя. Я стремительно отскочил, глядя на вновь появившийся покров вокруг него — уже совсем тонкий и не синий, а бледно-голубой, как бы намекающий, что сил на оборону у него почти не осталось.

— Холодно! — крикнул я.

Пока огненная волна понеслась в одну сторону, я аккуратно обошел его с другой. Синее сверкание послушно разлилось по моему кулаку, пусть и не такое яркое, как в начале, но все еще густое, и с напором врезалось в его покров, будто пробивая насквозь. Броня на сопернике заалела еще сильнее. Обернувшись, он гневно швырнулся потоком жара. Я увернулся и тут же нанес еще один удар ему в покров, метя в плечо его рабочей руки, где слой синевы был тоньше всего. В следующий миг свечение дрогнуло вокруг всего его тела, как пламя на ветру, и плавно потекло в воздух, словно отдавая тому остатки синевы, а вместе с ними и одно из преимуществ соперника. Пытаясь отыграть, огонь буйно сорвался с его ладони и лизнул меня по груди — но так слабо, будто просто дружески хлопнул. Тем не менее краснота на моей защите стала заметнее.

— Холодно! — я резво отскочил в сторону.

Собрав остатки сил, Голицын выбросил волну пламени на мой голос. Правда, этим огнем уже было не обжечься — разве что прикурить от него. Так стерлось и второе преимущество.

— Горячо!..

Пока соперник нервно дернулся в одну сторону, я молнией подскочил к нему с другой и сияющим кулаком нанес удар в голову — в совсем тонкий, уже почти прозрачный покров. Остатки синего свечения слетели с его тела как сорванная вуаль. Броня мгновенно залилась густой краснотой. Следом ноги Голицына подкосились, словно их стянуло веревкой, и он без сил рухнул на пол.

Несколько мгновений в спортзале стояла тишина — лишь кровь яростно стучала в моих висках, намекая, что я и сам на пределе.

— Я бы не сказал, что твоя победа — это везение, — Рогозин повернулся ко мне, — но и стратегией это не назвать. Весь бой твои шансы проиграть были примерно такими же, как и выиграть. Противник поопытнее тебя бы раскатал.

А то я не знал — лучше бы чего дельного посоветовал.

— Голицын же изначально плохо пользовался своими преимущества, — продолжил он, обращаясь уже к остальной группе. — Щит надо было ставить сразу, как только соперник создал иллюзию, а не слепо разбрасываться огнем, истощая себя. И уж точно не надо было щит снимать, — добавил он, повернувшись к медленно поднимающемуся с пола Голицыну, — это твоя ошибка.

— Щит тратил мои силы! — тот злобно взглянул на меня, вновь увидев.

— Пламя, которым ты бесцельно швырялся, тратило твои силы куда больше, — возразил преподаватель, — а щит давал тебе преимущество.

— И чтобы это тогда был за поединок, — проворчал Стас, — если бы я убрал пламя и оставил щит? Он бы стоял, и я бы стоял?

— Да, стояли бы, — кивнул Рогозин, — ты бы его не видел, а он бы не мог к тебе притронуться. В реальном бою оба бы выжили, а так ты вроде как умер…

— Но ведь цель была уничтожить противника!

— Вот тебя и уничтожили, — косматые брови насмешливо взлетели вверх.

Не найдя, что возразить, Голицын сцепил зубы и, скинув защиту в ящик в углу, устало, еле переставляя ноги потащился к Островской. Я тоже снял свою и вымотано побрел на скамейку к друзьям, потирая бок заметно натертый броней. Когда начинала краснеть, она будто давила на тело, как бы намекая не расслабляться. Да уж, погоняли мы друг друга изрядно.

— Молодец! — Генка с задором шлепнул меня по плечу. — Так его!

— Поздравляю! — улыбнулась с другой стороны Роза.

Следом меня поздравила еще примерно половина студентов — лишь Зорин коротко кивнул, не тратя слов. Остальные же не радовались, болея в этом поединке явно не за меня.

— Вы четверо можете немного посидеть, — Рогозин прошелся по нам глазами, — а остальные быстро и бодро встаем со скамеек. У нас тут вообще-то практика…

Остаток урока он гонял нашу группу по залу, заставив отжиматься, взбираться по канату и усиленно разминаться. Так что вскоре ушатанными были все, а не только участники недавних спаррингов. Нас четверых он тоже в итоге согнал со скамеек, заявив, что хватит прохлаждаться, и отправил бегать кругами по залу вместе со всеми.

— Спорт для мага все, — приговаривал Рогозин, расхаживая, как командир, по центру зала. — Тело должно быть крепким, выносливым и здоровым. Каждая пропущенная вами тренировка — преимущество вашего врага! Не давайте врагам преимуществ!..

Со звонком все дружно и одновременно очень тяжело выдохнули и поплелись к раздевалке, еле передвигая ноги. Некоторые из девчонок, казалось, вот-вот брякнутся в обморок.

— Тебе вообще-то спортом надо заниматься почаще, — Генка со скепсисом оглядел пошатывающуюся Розу. — Может, будешь с нами бегать по утрам?

— Каждый день как сейчас? — пробормотала она. — Я уже еле шагаю…

— Идите, — бросил я, косясь на стоящего в центре зала преподавателя, — я догоню.

— Слышала, — усмехнулся друг, — а кое-кто еще даже догонять может…

— Этого кое-кого, — проворчала Роза, — как будто в детстве током ударило, и заряда до сих пор хватает…

На этом момента она запнулась, словно язвить и шагать одновременно было сложно. Генка мигом ее подхватил, она заявила, что не надо ее лапать, и, привычно препираясь, они направились к раздевалкам. Я же подошел к Рогозину, который с довольным видом наблюдал за выжатыми студентами.

— Федор Юрьевич, — начал я, и он с интересом перевел глаза на меня, — посоветуйте, пожалуйста, как мне быстро научиться всему, что умеют остальные.

— Дождись проявления стихии, — без раздумий ответил он, — там быстро научишься.

“Дождись” — точно одно из моих самых нелюбимых слов, оно будто спутывает по рукам и ногам, как веревки.

— Но мне бы хоть чистой энергией поучиться управлять, — не отставал я.

— А по-твоему, — отозвался он, — чем мы тут будем заниматься?

— Но остальные уже умеют. Покровы ставят, а у меня она словно к ладони приклеилась.

— Так стряхни, — хмыкнул Рогозин и, развернувшись, направился в свой кабинет в другом конец зала.

Глава 27. Личный вопрос

— Если это все, — Нина оглядела присутствующих, — то собрание на сегодня закончено.

— Не все, — неожиданно подал голос Влад Голицын, — есть еще один момент…

Все члены студсовета мгновенно перевели глаза на него, что в этом кабинете было не так уж и сложно сделать. Парты для собрания предусмотрительно составили буквой “П”, чтобы всем было видно друг друга. Нина как председатель сидела по центру, окруженная с одной стороны секретарем, а с другой — казначеем совета, а мастера орденов и остальные члены расположились по бокам.

— Требую отменить итоги вчерашнего поединка, — продолжил Влад.

На пару секунд в кабинете повисла тишина, будто сказанное требовало времени, чтобы уложиться в головах.

— Что, спортзалом делиться не хочется? — ухмыльнулся сидящий напротив него Тим Белозерский. — Так надо было сразу думать…

— Хороший поединок, в чем проблема? — бросил мощный парень с квадратным подбородком, сидящий за самым дальним концом стола.

Он был единственным, вокруг которого стояло два пустых стула — слева и справа. Рядом с Могильщиками тут предпочитали не садиться, считая их кем-то вроде прокаженных — вдруг заразят желанием пойти в КМБ.

— У девчонки был владыка стихий, — отчеканил Голицын, с досадой постукивая пальцем по столу.

— Лишь фрагмент для усиления ее стихии, — возразил Лёня, сидящий как секретарь рядом с председателем. — У твоих были такие же. Я еще молчу про их татуировки.

— И потом, — вмешалась девушка, откинувшаяся на стуле как королева на троне и чуть снисходительно смотревшая на остальных, — нет ни одного правила, которое запрещает владыку стихий на студенческих поединках.

— Ань, ты так говоришь, — хмурясь, Влад повернул голову к ней, — только потому что позвала девчонку к себе в Элементаль!

— А я слышал, — с иронией протянул Тим напротив него, — ты тоже менталисту дал приглашение. Да в общем-то вся столовая слышала…

— И что? — буркнул Голицын, раздраженно повернувшись к нему.

Небольшая лакированная палка сделала причудливое движение в воздухе, словно рисуя схему, которую ее хозяин сейчас будет объяснять.

— То есть, — невозмутимо продолжил Белозерский, — если бы он принял это приглашение, то и возражений по поводу поединка у тебя бы не было… А это, часом, — болотные глаза насмешливо прищурились, — не двойные стандарты?

— Ковену ли говорить, — процедил с другой стороны Голицын.

Загипсованная рука в конце одного из столов высоко, насколько могла, взлетала в воздух, пытаясь получить внимание.

— Если вас интересует мнение дисциплинарного комитета…

— Мнение дисциплинарного комитета тут никого не интересует, — отрезал Влад и вновь обежал глазами остальных. — Ну а гвозди!

— Правилами академии не запрещено, — качнула головой Нина, — использовать немагические предметы во время поединков.

— К тому же ты сам одобрил их перед поединком, — строго заметил Лёня.

— Но так можно что угодно на арену вынести! — возмутился Влад.

— Кто ж виноват, что ты не додумался раньше, — ухмыльнулся Тим напротив.

Сцепив руки на груди, Голицын уже сердито прошелся взглядом по остальным участникам собрания.

— Но это было нечестно!

— Я судил этот поединок, — произнес Марк Островский, спокойно слушавший всю перепалку, — все было честно. Нарушений не было.

На несколько секунд слова будто завязли в окутавшей кабинет тишине.

— Ты так говоришь, — проворчал Влад, — потому что позвал его в Королевство…

— То есть, — Островский медленно повернулся к нему, — ты обвиняешь меня в предвзятости?

— Вы еще подеритесь из-за этого мальчишки, — усмехнулась сидящая аккурат между ними глава Элементаля. — Манеры как из деревни, знаний — ноль, стихия не проявилась. Кроме редкого дара, в нем ничего нет…

— По-моему, мы отошли от темы, — нахмурился Лёня.

— Да обычный пацан, — бросил мастер Могильщиков с дальнего конца стола. — Заканчивайте уже свое собрание!

Снова кабинет ненадолго погрузился в тишину — не самую добрую и не самую дружественную. Большинство присутствующих друг друга откровенно недолюбливали, что сейчас легко читалось на лицах.

— Если доводов больше нет, — первой заговорила Нина, обведя глазами остальных, — то давайте голосовать за поднятый вопрос.

— Я за отмену итогов поединка! — мигом заявил Голицын.

— Против, — небрежно махнул своей лакированной палкой Тим.

Все взгляды машинально убежали в другой конец стола, где сидел мастер Могильщиков.

— Против, — сказал парень с квадратным подбородком. — Хороший был поединок.

— Против, — следом произнесла Анна.

— И я против, — подытожил Марк таким голосом, будто поставил под резолюцией печать.

— Четверо против одного, — обобщила Нина. — Итоги поединка признаются действительными.

— И требуют, — ехидно прищурился Тим, — обязательного исполнения. Уж будь уверен, — болотные глаза царапнули сидящего напротив Голицына, — я как член студсовета за этим прослежу…

— Да это заговор какой-то! — тот гневно треснул рукой по столу. — Я к Звягинцеву пойду!

— Ты, конечно, можешь апеллировать к директору, — невозмутимо заметил Марк, — но на твоем месте я бы не стал позориться…

Стул резко скрипнул. Вскочив, ни на кого не глядя, Голицын быстрым шагом покинул кабинет, яростно хлопнув дверью напоследок.

После занятий и обеда я оставил друзей делать задание по теории магии, а сам направился к ее преподавателю. Правда, найти его кабинет оказалось не так уж легко. Почти все попавшиеся на пути студенты, слыша вопрос, смотрели на меня так, будто я просил указать дорогу до пасти льва, куда в здравом уме никто не ходит. Немного поблуждав по главному корпусу, я наконец нашел его пристанище и постучал в негостеприимно закрытую дверь.

— Входите, — без особо энтузиазма отозвался с той стороны Ковалевский.

Открыв дверь, я перешагнул порог небольшого кабинета, заставленного полками с книгами погуще, чем библиотека. За крепким столом в другом конце сидел в бархатистом кресле хозяин этого места, сливавшийся из-за серости костюма со стеной. Я сделал шаг, и Ковалевский нехотя оторвался от бумаг, которые читал.

— Григорий Николаевич, я к вам по личному вопросу. Можно? — добавил я, вспомнив его слова про вежливость.

Его глаза чуть насмешливо прошлись по мне.

— Присаживайтесь, Александр, — он кивнул на стул с другой стороны стола, куда менее удобный, чем его кресло, видимо, чтобы посетители надолго не задерживались.

Я подошел и сел. Он отодвинул свои бумаги, сложил пальцы в замок и, подперев ими подбородок, внимательно уставился на меня, как бы предлагая начать.

— Я вижу чистую энергию, — сразу выдал я.

А дальше описал ее цвет, форму и то, что наблюдал на недавней практике магического боя — упустив лишь наши не совсем разрешенные тренировки с Генкой на полянке и в недостроенном спортзале. Слушая, мой куратор откинулся на мягкую спинку кресла. По его бесстрастному лицу не удавалось понять, верит он мне или нет. Когда я закончил, еще несколько мгновений в кабинете висела таинственная тишина.

— И как же вы ее видите? — наконец с легкой иронией протянул Ковалевский, все-таки не поверив.

— Глазами, — тем же тоном ответил я.

Его брови дернулись вверх, однако он тут же вернул лицо в норму.

— Сколько у вас уже предупреждений?

— Не считал, — отозвался я.

— А дисциплинарный комитет считает, — невозмутимо заметил Ковалевский. — Будет три, получите наказание. А дальше уже без предупреждений. Так что очень советую выбирать тон.

Было бы здорово, если бы он хоть иногда следовал собственным советам.

— Предположим, — после паузы произнес он, — я вам поверил.

— Я правда ее вижу, — я очень старался не хмуриться. — Какой мне смысл вам врать?

— А вы уверены, — обычно холодные глаза сейчас пытливо рассматривали меня, — что это не иллюзия самому себе? Непроизвольная, который вы сами не отдаете отчет. У менталиста такое вполне возможно от переизбытка сильных эмоций. Нечто похожее на видения… Бывает даже, что видят призраков…

Его взгляд, казалось, сцарапывал с меня кожу, внаглую изучая все, что я мог прятать и скрывать. Похоже, правило академии не читать чужие эмоции без предупреждения к себе он не относил. Однако сейчас его голосе не было насмешки.

— Каких эмоций, например? — спросил я.

— В вашем случае, к примеру, нетерпение, перевозбуждение, горячность, — неторопливо перечислил мой куратор. — Вы слишком торопитесь успеть все.

— Но я вижу чистую энергию не только у себя, но и у других, — возразил я. — Для видений это слишком полезно.

Наконец его глаза соскочили с меня, прекратив исследовать, как букашку под лупой. Кресло напротив легко скрипнуло. Сев прямо, Ковалевский развернул перед собой обе ладони.

— И где она сейчас? — спросил он.

Следом на одной из ладоней заплясала насыщенная синева.

— Тут, — показал я.

— А сейчас?

Синева осталась на той же ладони, словно пытаясь меня провести.

— Здесь же, — сказал я.

— А сейчас на какой?

Яркое свечение щедро разлилось сразу по двум ладоням.

— На обоих, — ответил я.

— А теперь?

Сияние исчезло отовсюду.

— Нигде, — сказал я.

Ковалевский посмотрел на меня гораздо серьезнее, наконец поверив без всяких “предположим”.

— Опишите, что видите.

— Да я могу вам показать, — отозвался я.

Мои глаза пробежались вокруг него и предсказуемо уперлись в стену — невидимую, но очень плотную, без единой лазейки, за которой надежно прятались его эмоции. Несколько мгновений в кабинете стояла тишина — лишь Ковалевский задумчиво постукивал пальцами по столу.

— Хорошо, — медленно произнес он, — я вам позволю, но при малейшей выходке…

— Вы меня накажете, — закончил я за него.

— Я вас заставлю почувствовать, — холодно продолжил он, — что значит умирать…

— Выходок не будет, — пообещал я.

В следующий миг стена вокруг него будто рассыпалась на части, выпуская наружу оранжевые волны любопытства — такого сочного, какого я, в принципе, не ожидал от этого едкого человека в сером костюме. Внутри он, оказывается, гораздо ярче, чем снаружи. Нетерпеливо разбегаясь по сторонам, эти волны обволокли весь кабинет, заметно добавляя ему красок. Мысленно их перехватив, я развернул обе свои ладони. На одной тут же послушно заплясало синее свечение, которого мой собеседник не видел, а на другой из всполохов любопытства появилась его точная сверкающая копия — иллюзия, которую Ковалевский увидел. Не сводя глаз с моей руки, он распахнул свою ладонь, и там плавно разлилась точно такая же синева, видимо, родившись из волн уже моих эмоций, которые я не скрывал — главным образом потому что не умел.

— Можете закончить, — сказал Ковалевский.

Следом обе иллюзии — его и моя — исчезли. Оранжевые волны стремительно втянулись, и вокруг него опять появилась непроницаемая стена, а на его лице — невозмутимая маска. Я молча тряхнул ладонью, и последним послушно скрылось настоящее синее свечение.

— Скажу честно, — после паузы произнес мой куратор, — с таким я сталкиваюсь впервые. Я покажу коллегам то, что вы видите, и после мы обсудим с вами результаты. А до тех пор вы не донимаете никого вопросами и спокойно учитесь. Договорились?

Я кивнул, подозревая что под “никого” он в первую очередь имел в виду себя.

— Если у вас все, — деловито подытожил Ковалевский, — то можете быть свободны.

Полки с книгами вокруг так сильно напоминали библиотечные стеллажи, что о втором своем вопросе я бы не забыл даже при желании.

— Мне сказали, что учебники по менталистике находятся в закрытой секции, а туда можно пройти только с разрешением от моего куратора, и я хотел…

— Вам туда еще рано, — он не дал мне закончить.

— Почему?

— Это ваше любимое слово? — в его тон опять вернулась ирония.

— Только когда на мои вопросы не отвечают, — сказал я.

— Вам туда еще рано, — повторил Ковалевский. — Таков порядок, и вы не исключение. Когда я решу, что вы готовы, я дам разрешение.

— Но я хочу получше узнать свой дар, — возразил я.

— А чем дольше вы спорите, — словно не услышав, продолжил он, — тем дальше вы от результата. Еще есть вопросы?

Неосязаемую стену вокруг него аж хотелось разбить, чтобы вновь появился нормальный живой человек, способный на любопытство, а не только на сарказмы и наказания.

— Всего доброго, — я встал со стула.

Кивнув, он подтянул к себе бумаги и уткнулся в них, будто и не прерывался на разговор.

Покинув кабинет Ковалевского, я немного прошелся по коридору, свернул за угол и уже почти добрался до лестницы, как с другой стороны пролета вдруг выполз туман, медленно стелясь по полу и исчезая у ступеней. Заинтригованный, я направился туда, где белые клубы были гуще и плотнее, напоминая дым, и чем дальше, тем выше окутывали ноги. Я утонул в них по самые щиколотки, когда наконец обнаружил дверную щель, из-под которой все эти клубы вырывались наружу.

Подойдя, я с любопытством постучал по двери. Вместо ответа по ту сторону раздавался какой-то стеклянный звон и бодрое бульканье, будто в кастрюле кипела вода. Я осторожно приоткрыл дверь, и туман безудержно хлынул мне навстречу, словно пытаясь обнять как старого друга и утопить в себе. Все пространство казалось захвачено им — от пола до потолка. В густой белизне не просматривалось ни угла, и оставалось загадкой, большая комната или маленькая, пустая или чем-то заполненная — лишь в другом конце булькала вода и звенели склянки, намекая, что у этого местечка есть хозяева и они сейчас тут.

— Можно? — я шагнул через порог, стараясь хоть что-то рассмотреть.

— Лара, — мигом донесся девичий крик из белоснежной глубины, — какого черта в лаборатории посторонний?!

Следом послышались сердитые шаги. В белом халате, из-за чего еще больше сливалась с туманом, мне навстречу вынырнула Соня, чьи болотные глаза сейчас напоминали две смертельные топи.

— Какого че… — начала она и осеклась, едва увидев меня. — А это ты, — пухлые красные губы тут же расплылись в широкой улыбке, — чая хочешь?..

Не дожидаясь ответа, она схватила меня за руку и увлеченно потянула прямо в самую гущу.

— А это твой туман? — спросил я, шагая почти на ощупь.

Он был гораздо более вязким и плотным, чем у Нины — и чем-то напоминал идущий из заводских труб дым. Казалось, вдохни чуть глубже — и можно отравиться.

— Нравится? — Соня кокетливо тряхнула золотыми локонами.

— А зачем тут туман?

— Помогает мне концентрироваться, — отозвалась она, затягивая меня все глубже. — Ну и чтобы кто попало не лез…

Следом за ней я шагнул вперед и, как сквозь вуаль, вышел через туман к дальнему концу лаборатории. Белоснежный слой остался позади, надежно отделяя это место от двери. В углу стояли широкие полки, а большую часть остального пространства занимал длинный стол, где сейчас лежала толстая старинная книга с желтыми страницами. У стены напротив ютился небольшой очаг, где сейчас около кипящего котелка суетилась Лара, аккуратно засыпая внутрь щепотки засушенной травы. Услышав шаги, она повернулась и изумленно уставилась на меня, явно не ожидая здесь увидеть.

— А у нас гость! — бодро сообщила ей Соня. — Так что будем пить чай!

Выпустив мою руку, она деловито шагнула к чайнику, который стоял рядом с котелком на очаге. Я же, порядком обалдевая, осмотрелся. На стенах, куда ни повернись, висели пучки засушенных растений. Они же, измельченные и мелко порезанные, стояли в высоких стеклянных банках на полках, а рядом примостились котелки разных размеров, колбы и пузырьки — типа тех, в которых Лара носит свои лекарства. В воздухе пахло древесиной, огнем и жжеными травами. Чувство было такое, словно зашел к сельской знахарке.

— А это что за место? — спросил я.

— Наша лаборатория, — отозвалась Лара, бережно помешивая ложкой содержимое котелка.

Тем временем Соня отвернулась от чайника, и болотные глаза вновь перехватили мой взгляд.

— Может, хочешь чая с травками? — она показал на один из пучков на стене.

— И что делают эти травки? — уточнил я, глядя на мелкие бледно-желтые засушенные цветки.

— Разное, — туманно отозвалась она. — Если сердишься, развеселят. Если приуныл, взбодрят…

— А если все хорошо?

— То станет еще лучше…

Однако бледно-желтые цветки не внушали особого доверия.

— Пожалуй, мне просто кипятка, — сказал я.

— Ты прямо как брат, — усмехнулась Соня, — он тоже у меня ничего не пьет…

Подозреваю, что очень не случайно.

Глава 28. В гостях у ведьмы

Три чашки звонко брякнулись на стол. Подхватив чайник, Соня деловито разлила по ним горячую воду. Лара тем временем сняла котелок с огня и, оставив остывать, достала с нижней полки вазочку с печеньем — чуть суховатым снаружи и невесть что таящем внутри. Оставалось лишь гадать, какие травы там намешаны.

— Обычное, — поймав мой взгляд, Лара поставила угощение на стол, — из столовой.

Старинная книга с треском захлопнулась. Соня не слишком бережно отпихнула ее в угол и по-хозяйски плюхнулась на центральный стул. Я и Лара сели на оставшиеся места с двух сторон от нее. Моя нога случайно задела стоявшую под столом вместительную коробку, и ее содержимое бодро брякнуло. Внутри были плотно сложены небольшие баночки — вроде той, какой мы с Лёней пользовались в поезде, когда лечили синяки.

— И чем вы обычно занимаетесь в этой лаборатории? — поинтересовался я.

— Да разным, — подув на горячую воду, Соня сделала глоток. — У нас тут, можно сказать, деловое предприятие…

— В основном мази делаем, — пояснила Лара, которая сейчас казалась куда напряженнее и серьезнее, чем когда была рядом с другой подругой, — от ожогов, ушибов, растяжений, — она показала на коробку под столом, словно ждущую, когда ее оттуда заберут.

— Еще крема от морщин, — хозяйка лаборатории хрустнула печеньем. — Тетя моя заказывает, мы делаем, а она сбывает. Знал бы ты, — болотные глаза замерли на мне, — какой спрос! Особенно у всяких престарелых артисток и жен партработников, которые стремятся выглядеть как их любовницы… Кстати, отличный подарок женщине, когда ее надо задобрить…

Завеса тумана надежно, как белоснежная стена, прятала это странное чаепитие от посторонних глаз и ушей. Мой взгляд машинально скользнул по полкам в углу, где стояли разных форм котелки, колбы и пузырьки. Одна из склянок выделялась особенно ярко, светясь, словно лампочка, густой синевой изнутри — хотя на вид в ней была обычная вода.

— А это что? — я показал на нее.

— А это новинка, — довольно отозвалась Соня, прихлебывая из чашки. — Ни вкуса, ни цвета, ни запаха, но какой эффект!.. Названия я еще не придумала, так что пока продаю как приворотное зелье…

Чего?.. Я обалдевши уставился на нее.

— Звучит, конечно, по-деревенски, — невозмутимо добавила Соня, явно как-то не так истолковав мое изумление. — Но те, кто пользовались, говорят, работает. Основная претензия, что эффект недолгий, но тут и самим надо хоть чуть-чуть постараться… А вот это, — ее рука показала на соседнюю полку, — наш хит продаж, причем не только за пределами академии, но и внутри…

Я молча перевел взгляд в указанную сторону, где в граненых пузырьках была мутноватая жидкость, напоминавшая зачерпнутую из лужи воду. Сложно представить, кто и зачем захочет такое пить.

— На чужих желаниях, — гостеприимная хозяйка продолжала хрустеть печеньем, — надо уметь зарабатывать… Далеко не все девушки здесь нацелены на учебу, но получить вот такой подарок, — она выразительно провела рукой над животом, в разы увеличивая его размер, — не получив взамен кольца, далеко не все хотят… А одна вовремя принятая скляночка дает стопроцентную гарантию, что сюрпризов не будет. Я, кстати, так ее и рекламирую… Так что все старшекурсницы ко мне захаживают.

— Прямо все? — с сомнением уточнил я.

— Ну если ты вдруг случайно, — хмыкнула она, — спрашиваешь про Островскую, то эта, конечно, нет. Резко против! Даже запретить в прошлом году хотела. Но на студсовете кроме Анны…

— Мастер Элементаля, — пояснила Лара.

— … которая та еще ханжа, никто нашу добродетельную Нину не поддержал. А все остальные парни, между прочим! Даже Марк твой не поддержал, — Соня повернулась к напарнице. — Оценил, видимо, как удобно.

Та слегка смутилась и, торопливо подхватив чашку, поднесла ее к лицу, будто пытаясь спрятать румянец за фарфоровой стенкой. И это мне твердят про отсутствие такта? У Сони им даже и не пахло.

— Островская вообще тут главная поборница морали, — как ни в чем не бывало отмахнулась она. — А вот я, например, современная эмансипированная девушка… — Соня кокетливо заправила за ухо золотой локон. — Можно сказать, сторонница идей Коллонтай… — болотные глаза лукаво пробежались по мне. — И если парень мне нравится, я всегда готова дать ему стакан воды. Если ты понимаешь, о чем я…

Игриво улыбаясь, она подвинула ко мне свою чашку, на фарфоровом ободке которой алел отпечаток ее губ. Если честно, я не понимал, но догадывался — что-то подсказывало, что дело вовсе не в стакане воды.

— Тебе, наверное, пора, — неожиданно перехватила мой взгляд Лара.

— Но ты еще не видел самого интересного! — ее напарница резко вскочила с места.

Метнувшись к полкам, она присела на корточки и вытащила с самого низа деревянную коробку, украшенную причудливыми резными пирамидами. Сдвинув печенье, Соня водрузила позвякивающую коробку в центр стола — очень бережно, даже нежно, впервые проявив заботу хоть о чем-то.

— Сонь, убери это со стола, — нахмурилась Лара.

Словно не услышав, та увлеченно откинула резную крышку. Внутри деревянных стенок стояли рядами крохотные пузырьки, плотно закрытые и доверху наполненные разноцветными жидкостями — зелеными, как трава, желтыми, как одуванчики, красными, как кровь, и даже совсем черными, как мокрая земля. Оставалось надеяться, что это не компоненты. Пробежавшись по ним кончиками пальцев, будто выбирая, Соня вытащила один со светло-фиолетовой вязкой жидкостью, переливающейся внутри.

— Моя коллекция ядов, — сообщила она, гордо тряхнув склянкой. — Тим считает, что вся сила в проклятиях, а вот я думаю, что у ядов куда больший потенциал… Капнешь этим, — она качнула пузырьком над чашкой, — и никто даже не поймет, что выпил, а потом заболеет… Есть даже такие, которые действуют дня через три. Там вообще концов не сыщешь…

— Тоже продаешь? — спросил я, обалдевая все сильнее.

— Не, — она мотнула головой, — советская власть запрещает. Да и вообще они там все мнительные такие. Платят дяде, чтобы их, наоборот, не отравили… А вот раньше спрос на яды был выше. Бабушка рассказывала, что к Белозерским за ними весь свет ходил. Для всяких политиков и интриганов, надоевших мужей, жен, любовниц, любовников, врагов и друзей…

Качнувшись напоследок, пузырек неторопливо вернулся к остальным.

— Но даже так яды всегда в цене, — добавила Соня, закрывая крышку своей сокровищницы. — Мало ли, когда и где понадобятся…

— Тебе, наверное, пора, — с легким нажимом повторила Лара, вновь поймав мой ошарашенный взгляд.

— Да, мне пора, — согласился я.

Сквозь густой слой тумана я вышел к двери, опять ничего не видя за ним и почти ничего не слыша, кроме бряцания склянок. Покинул я лабораторию с твердым ощущением, что побывал в гостях у ведьмы. Очень оборотистой ведьмы, надо сказать.

— Так стряхни… — шагая по коридору уже уснувшего общежития, тихо заговорил я. — Рогозин после урока так и сказал… Что это значит?

На ходу я развернул ладонь, и знакомое синее свечение — уже почти родное — охотно заплясало на коже, окутывая пальцы и окрашивая воздух.

— Э, ты здесь-то не пробуй! — не видя синевы, но угадав по моей распахнутой ладони, что она есть, торопливо зашептал идущий рядом Генка. — Вдруг запищат… — он покосился на ближайшую воронку уловителя на стене.

Не став возражать, я легко тряхнул рукой, и сияние тут же исчезло. Стараясь никого не разбудить, мы прокрались к входной двери, настойчиво предупреждающей не выходить после одиннадцати, толкнули ее и по ступенькам крыльца вышли на улицу. Ночь уже разгулялась вовсю. Чернота, как одеялом, накрывала кусты и деревья.

— Стряхни в смысле выброси, — пояснил друг, ступая на желтую песчаную дорожку. — Бросься потоком энергии во что-нибудь… Это называется непрямой удар.

— Пробовал, — отозвался я, — не получается.

— Как бы тебе сказать… — на ходу задумался он. — В общем, тебе надо захотеть ее отдать, представить, как она вылетает и бьет… Короче, надо больше пробовать, — подытожил Генка. — Этому обычно не за один день учатся…

Под горящими фонарями, не позволявшими парку утонуть во тьме, мы наконец добрались до частично нашего спортзала, который с каждым днем все больше радовал своей готовностью. Пока мы учились, мужики работали. Пожалуй, как будет время, придем и поможем. В конце концов, это в наших интересах. Шагнув к двери, я дернул ручку, и запах свежего дерева мгновенно пахнул в лицо, заряжая бодростью, несмотря на поздний час.

— Как смотришь на идею, — заходя внутрь, спросил я, — сейчас чуть-чуть подраться?

— Это вы как раз по адресу! — вдруг раздался смешок из темного угла.

Дверь за нашими спинами с резким скрипом захлопнулась. Следом загорелся недавно проведенный свет, показывая, что в спортзале мы далеко не одни. Парень, которого я видел за столом Спарты, с ухмылкой загородил дверь — очевидно, все это время стоял аккурат за ней и ждал, пока мы придем. Следом нам навстречу двинулись еще четверо, словно окружая с разных сторон. Вертя головой, Генка сжал руку в кулак, и тот сразу же залился сочной синевой. Определенно, мне хотелось совсем не такой тренировки.

— Пять на двоих — странная математика, да? — спокойно заметил я.

— О, а тебя в твоей Сибири считать научили, — ухмыльнулся в ответ один из спартанцев, судя по всему, самый неугомонный, который вчера рухнул на арену без сознания.

Как и утром с конвертом, сейчас он, видимо, тоже передавал послание от своего мастера. А вот второго соперника по недавнему поединку здесь сейчас не было.

— Меня в моей Сибири много чему научили, — отозвался я. — В том числе соблюдать договоренности. Что вы здесь делаете?

— А вы? — едко уточнил спартанец.

— Занимаемся, — отрезал Генка.

Четверо наступающих подошли к нам совсем близко и остановились, пока ничего не делая, лишь ехидно рассматривая нас.

— Ну давайте, занимайтесь, — бросил спартанец.

Следом пятый, который перегородил двери, прытко шагнул к нам и толкнул Генку в спину. Тот резко развернулся, сжимая налитый кулак.

— Что такое? — ухмыльнулся с другой стороны спартанец, который явно был сейчас за главного. — Продолжайте, занимайтесь…

Мой взгляд уже несколько раз прошелся по каждому, пытаясь найти, за что уцепиться. Однако, несмотря на сочащиеся самодовольством рожи, эмоций вокруг не наблюдалось — словно каждого прятала невидимая стена. Ну надо же, их мастер отправил сюда авангард из тех, кто умеет ставить ментальные щиты. Это объясняло, почему сейчас не было нашего второго соперника по недавнему поединку.

— Что, — я обвел их глазами, — в Спарте всего пятеро умеют нормально ставить щиты?

— Ну предположим, — протянул самый болтливый из них, которому, определенно, быть без сознания шло больше, чем в сознании. — Но когда ты прихромаешь к нам, будет больше.

— А чего это прихромаю? — бросил я, следя, как наливаются синевой кулаки у его приятелей. — Вроде еще не хромаю.

— Ну после сегодняшнего будешь, — хмыкнул он, сжимая руку и сам.

Без лишних слов все пятеро шагнули к нам двоим, окружая еще более тесным кольцом. Отсутствие уловителей на стенах, которые было главным достоинством этого места, враз стало его недостатком. Стискивая кулаки, Генка враждебно вертел головой по сторонам.

— Бей огнем сразу, — еле слышно сказал я. — Напугай.

— А если зал спалим? — также тихо отозвался он. — Его еще не укрепили для стихийников…

Это несколько меняло ситуацию. Из плюсов: огня, от которого я пока не могу защититься, не будет ни с одной стороны. Следя за окружающими нас, я тоже сжал кулаки, и те мигом окрасились густой синевой. Из минусов: их пятеро, а нас двое, а с учетом того, сколько я еще не умею, — вообще один с четвертью.

Внезапно с протяжным скрипом отворилась дверь, словно вновь входящий старался сделать свое появление максимально эффектным.

— А что за веселье тут творится? — насмешливо поинтересовался знакомый голос.

Все мигом повернулись, уперевшись взглядами в нахальную золотистую челку и болотные глаза, казавшиеся в свете местных лампочек мутными бездонными воронками. Вертя лакированную палку, свою верную спутницу, мастер Ковена неторопливо переступил порог.

— Тебе-то какое дело, Белозерский? — мрачно бросил самый болтливый из спартанцев.

Не спеша с ответом, тот легко махнул своей палкой. Тут же раздался звонкий щелчок, и за мгновение она из маленькой стала вполне себе большой: из нее выскочила еще одна палка, подлиннее и потоньше, превращая конструкцию в подобие жесткой дубинки.

— Решения студсовета надо соблюдать, — Тим выразительно тряхнул ею в воздухе. — Причем соблюдать ответственно и чистосердечно. А я как представитель студсовета считаю своим долгом об этом напомнить. А если что-то нарушается, — добавил он, ловко перекидывая дубинку из ладони в ладонь, — то я могу и проследить, чтобы все вернулось в норму…

— Ты что нам угрожаешь? — прищурился спартанец, стискивая пылающий синевой кулак еще крепче.

— В принципе, да, — охотно отозвался Тим.

— Мы тебя не боимся! — подал голос еще один, стоявший к нему ближе всех.

Белозерский слегка махнул палкой в его сторону, и тот нервно попятился к стене, без слов опровергая сказанное.

— Наверное, — с иронией произнес Тим, — вы просто забыли, что удары моей дубинки — еще не самое страшное…

На некоторое время в спортзале повисла тишина — лишь его удлинившаяся палка с хлестким свистом рассекала воздух. Глаза всех членов Спарты будто приклеились к ней, сопровождая каждый взмах, а кулаки медленно разжались, потеряв всю синеву. Хмурясь, главный из засланного сюда отряда вытащил из кармана два смятых желтых конверта с красными “С” — те самые, которые мы утром бросили на их стол.

— Последнее предупреждение, — он швырнул конверты нам в ноги. — Только рискните завтра не прийти!

Затем он коротко кивнул, и следом за ним все члены Спарты покинули спортзал, опасливо косясь на покачивающуюся в воздухе дубинку. Дверь сердито захлопнулась, и в зале остались только мы с Генкой и пришедший нам на помощь мастер Ковена.

— Спасибо, — я повернулся к нему, — я твой должник.

— Запомни эту мысль, — посоветовал он.

Ловко перехватив концы дубинки обеими ладонями, Тим нажал на один из них, и со щелчком удлинившаяся часть поехала обратно внутрь, возвращая палку до привычных размеров. Следя за ней, я подумал, что и нам надо бы озаботиться вопросами безопасности.

— А что это у тебя?

— А это мое жало, — усмехнулся Белозерский. — Американская полицейская раздвижная дубинка. Прекрасный способ для борьбы с бунтами, забастовками и прочими великими депрессиями… Но вам бы я порекомендовал начать не с оружия, а с поиска союзников, — он словно угадал мои мысли. — Спарта цепляется только к слабым, сильных они не трогают.

— И где же нам взять этих союзников? — пробормотал Генка, только сейчас разжав стиснутый кулак.

А я уже понял, к чему клонит наш внезапный помощник.

— Как вариант, ордена, — отозвался он, поигрывая своей палкой. — Можете присоединиться к Королевству, а можете, например, к Ковену…

— Это приглашение? — спросил я.

— Еще нет, — хмыкнул он и свернул к двери.

Мы с Генкой остались в спортзале вдвоем, и, переглянувшись, оба уставились на два мятых желтых конверта на полу.

— Что с этим будем делать? — спросил друг.

— Есть у меня одна идея, — отозвался я. — Пойдем…

Наклонившись, я поднял с пола конверты — не оставлять же тут мусор. Следом мы вышли на улицу, выключив свет и плотно притворив дверь. Спартанцев поблизости не было, а вот Тим вальяжно, как хозяин всего парка, шагал по песчаной дорожке в сторону общежития — очень не спешно, словно ждал, что мы присоединимся. Так что мы быстро его нагнали.

— Не знаешь, — продолжил я начатый в зале разговор, — много кто в Спарте умеет ставить ментальные щиты?

— Мастер их, — отозвался он, даже не удивившись вопросу, — эти пятеро и, может, еще человека три-четыре. Ментальный щит требует выдержки и мозгов, а в Спарте обычно плохо либо с одним, либо с другим, а чаще со всем сразу…

Говоря, мы незаметно подошли к общаге, около крыльца которой, вышагивая как часовой, грозно размахивал гипсом белобрысый, а на ступеньках с сонным видом, сжимая в руке листок и карандаш, сидел еще один паренек, которого я уже видел в кабинете студсовета. Что-то для столь позднего часа сегодня было слишком людно. Тем временем белобрысый заметил нас и злорадно прищурился.

— Покидать общежитие, — сообщил он, когда мы приблизились, — по ночам запрещено.

— А сам чего покинул? — спросил я.

Загипсованная рука возмущенно махнула в воздухе.

— Дисциплинарный комитет имеет право патрулировать территорию в любое время. Чтобы выявить нарушителей! Вроде вас!

— У меня разрешение покидать академию, когда захочу, — лениво бросил Тим. — Показать?

— Проходи, — отмахнулся тот. — А вот вы двое задержитесь… — его глаза недобро прошлись по нам с Генкой.

Пожелав нам доброй ночи, Белозерский поднялся по ступеням и скрылся за дверью.

— На каком основании вы покинули общежитие ночью? — заговорил белобрысый таким тоном, словно проводил допрос.

— Не спалось, — ответил я.

— Запиши, — он резко повернулся к своему почти спящему помощнику, — по предупреждению на каждого. Скворцову и Матвееву!

Зевнув, паренек что-то накорябал карандашом в густо исписанном листке. Судя по числу заметок, нарушителей за день набралось изрядно — что называется, дисциплинарный комитет тут не спал и, похоже, не только в переносном смысле.

— И уж будь уверен, — гипс выразительно ткнул в мою сторону, — я передам это предупреждение кому следует!

Да я даже не сомневался. Фиолетовыми волнами его злорадства можно было обернуться как одеялом. Обогнув их, мы молча направились вверх по крыльцу.

Глава 29. Доска позора

Следующим утром погода была отличная — как раз для спортивных прогулок по территории. Вместе с Генкой мы вышли из общежития и после быстрой разминки побежали по песчаной тропинке вглубь парка. Стоило свернуть за угол, как мы сразу заметили Розу, в одиночестве прогуливающуюся среди зелени. Однако книги в ее руках не было, а светло-синяя спортивная форма на ней ясно намекала, что в парк наша подруга пришла не почитать.

— Какие люди! — хмыкнул Генка, остановившись около нее. — А чего соседку не привела?

— А может, тебе все женское общежитие привести, — проворчала вместо утреннего приветствия Роза, — на выбор?

— Неплохо бы, — со смешком заметил я.

Ее взгляд с легким недовольством прошелся между нами.

— Вы меня бегать позвали или болтать?

Проворчав еще что-то, но уже очень тихо и себе под нос, она понеслась вперед по тропинке. Переглянувшись, мы с Генкой с легкостью ее нагнали и, стараясь особо не перегонять, продолжили пробежку уже втроем — мимо изящных беседок, скамеек, фонарей, пышных кустов и раскидистых деревьев. Вскоре за зеленым своротком показались деревянные стены нашего будущего спортзала. Помахав уже приступившим к работе строителям, наша компания без остановок направилась дальше. Частенько на дорожках попадались бегающие, как и мы, студенты. Все спортивные площадки были заняты, на турниках не осталось мест от облепивших их рук. Похоже, насколько спорт важен для мага, тут понимали почти все — вон даже Роза решила приобщиться.

Обогнув очередные кусты, мы побежали мимо полянки, где на небольших ковриках причудливо и очень глубоко выгибались с десяток девушек, выставляя навстречу всем пробегающим обтянутые светло-синей тканью округлости. Это местечко мне уже казалось заколдованным — бежавший перед нами парень, засмотревшись, неуклюже врезался в дерево, Генка едва не запнулся о сук на тропинке. Девчонки даже не повернули головы, чтобы посмотреть на своих жертв, продолжая целеустремленно изгибаться — стоя лицами к центру полянки, а спинами ко всем желающим поглазеть.

— Одного не пойму, — пробормотал друг, бросая на них последний взгляд, прежде чем благополучно скрыться за поворотом, — нам говорили, что девушки прохода давать не будут. Что-то не вижу…

— Ну, — усмехнулась бегающая рядом Роза, — видимо, девушки здесь умнее, чем кажутся.

— По себе судишь? — полюбопытствовал я.

— Ты тоже, между прочим, девчонка, — вставил Генка.

— Ладно, скажу, как есть, — с внезапным ехидством отозвалась она и даже приложила руку к груди. — Просто девушки уже поняли, что у тебя, — ее черные глаза кольнули по мне, — дурной характер, а у тебя, — она повернулась к Генке, — дурная голова…

Такое заявление заслуживало ответа. Следующие полчаса в основном в тренировочных целях и немного из вредности мы гоняли ее по парку, невзирая на жалобы и возмущения, пока она не начала дышать как поезд, отходящий от полустанка, и спотыкаться на каждом камушке. После чего мы сбавили темп, а вскоре и вовсе перешли на прогулочный шаг, решив не отбивать у подруги желание заниматься с нами, которое, судя по ее запыхавшемуся лицу, и так заметно ослабло к концу пробежки.

— Вообще-то я рад, что ты с нами, — на всякий случай сказал я.

— И я, — тут же кивнул Генка.

— Я заметила… — ворчливо выдохнула Роза.

Уже неспешно мы направились обратно к общежитиям, наслаждаясь солнцем и теплом первых осенних дней. Песчаная тропинка, петлявшая среди зелени, внезапно вывела к фонтанчику с мраморной статуей читающей девушки, засмотревшись на которую, теперь уже и я невольно сошел с пути — прямо в мокрую траву.

— Мне одному кажется, — спросил я, стряхивая росу с ног, — или она похожа на Нину?

— Тебе она что, уже везде мерещится? — фыркнул Генка.

— Тактичность, — напомнил я.

— Тебе не кажется — ответила Роза, задумчиво рассматривая мраморную девушку. — Это ее покойная мать, а фонтан подарил академии ее отец. Но там какая-то запутанная история. Я не поняла, то ли она не была его женой, то ли была не его женой… К слову о тактичности, — с легким нажимом добавила она, — Лара сказала, у Нины не спрашивать. И вас двоих об этом предупредить. Особенно тебя, — она поймала мой взгляд.

Вскоре мы вернулись к академии. Друзья разошлись по общежитиям, а я, сообщив, что займусь медитацией, и не став уточнять, что, вероятно, не один, направился к пруду. Несмотря на яркое солнце, плотный слой тумана обволакивал стоящую за мостиком скамейку, скрывая ее от любопытных глаз. Улыбаясь, я шагнул прямо в это невесомое мягкое облако, и оно послушно пустило меня внутрь, открывая взгляду все, что раньше было скрыто.

На скамейке с закрытыми глазами сидела Нина и, развернув ладони, плавно выпускала с них новые клубы.

— Привет, — сказал я.

Она открыла глаза, улыбнулась в ответ и молча кивнула на другой конец скамейки, а затем снова сомкнула веки — будто погружаясь куда-то глубоко, то ли в туман, то ли в саму себя. Я подошел и сел — чуть поближе, чем показала она.

Некоторое время между нами царила тишина. Не отвлекаясь, Нина ровно и спокойно дышала, и аккуратная русая коса, привычно перекинутая на грудь, размеренно поднималась на каждом вдохе и опускалась на выдохе, пока с изящных девичьих ладоней неторопливо рождались облачка тумана и повисали в воздухе, делая завесу вокруг еще гуще, словно растирая мир до мутных очертаний. Лишь ее коралловые губы не теряли в этой дымке яркости.

— Ты пришел полюбоваться, — вдруг, не открывая глаз, заговорила она, — или все-таки помедитировать?

— И то, и то, — невозмутимо отозвался я. — Но медитировать я еще не умею.

Уголки ее губ слегка подскочили вверх.

— Это несложно, — сказала Нина. — Прими удобную позу, закрой глаза и постарайся расслабиться…

Слушая, я откинулся на скамейку и закрыл глаза.

— Дыши спокойно, — мягко, будто убаюкивая голосом, приговаривала она, — отбрось ненужные мысли, сомнения, тревоги… Чувствуй себя не по частям, а целиком… Чувствуй, что ты кусочек мира вокруг… Чувствуй, что ты и есть весь мир…

Она замолчала, словно давая мне все это прочувствовать. И неожиданно меня действительно захватило. Совсем скоро я услышал то, на что с шумящими в голове мыслями обычно не обращаешь внимания: легкий ветерок, скользивший по глади пруда, шелест травы у наших ног, дыхание, слетавшее с ее губ. Я будто был везде и сразу — такой же невесомый, как воздух вокруг. Казалось, раскинь руки — и можно взлететь…

— Надеюсь, ты не уснул, — раздался девичий голос рядом, вмиг вбирая в себя все звуки.

— Нет, — я с улыбкой открыл глаза.

Тоже их открыв, Нина сейчас, чуть склонив голову, смотрела на меня.

— Как я уже говорила, если часто заглядываешь в чужие эмоции, нужно учиться контролировать свои. Это полезно и для нашего дара, и для стихии в целом…

Она снова отвернулась к своим распахнутым ладоням, с которых все еще клубился туман — плавно и безмятежно, будто в такт ее дыханию.

— А от чего зависит стихия? — спросил я, вспоминая резкие, рваные молнии ее сестры. — По наследству передается?

— Чаще всего, но не всегда. Никто точно не знает. Она словно сама выбирает тебя. Одним достается огонь, другим воздух или вода, а я будто заблудилась в тумане…

Она легко тряхнула руками, и дымка, рождавшаяся, казалось, из узоров на ее коже, перестала клубиться наружу. Нина положила руки на скамейку ладонями вниз, словно давая им передохнуть.

— Твоя стихия тоже рано или поздно себя проявит, — рассеянно глядя в парящую вокруг завесу, произнесла она. — Скорее всего, ты уже ее чувствуешь, просто еще сам этого не понял…

Ее рука лежала на скамейке между нами — совсем близко — с тонким запястьем, изящными пальчиками и еле заметными голубыми венами, которые, казалось, сейчас слегка пульсировали, будто прося себя погладить. Немного посмотрев на нее, я молча положил поверх свою руку, и Нина медленно повернула голову ко мне.

— Ты же знаешь, — спокойно спросила она, — что я помолвлена?

Однако вытягивать свою руку из-под моей не спешила.

— А еще знаю, — отозвался я, — что ты не рвешься замуж.

— А я знаю, — усмехнулась она, — что ты жутко наглый!

— А я знаю, что тебе это нравится…

Синие глаза пытливо прищурились.

— И откуда же ты это знаешь?

— Просто чувствую, — ответил я и погладил ее руку.

Несколько мгновений Нина задумчиво рассматривала меня, пока мой взгляд то и дело замирал на ее коралловых губах, которых мне сейчас хотелось коснуться не меньше, чем ее руки.

— Если уж мы говорим откровенно, — после паузы заговорила она так тихо, что ее голос словно завяз в тумане, — то если хочешь просто развлечься, поищи другой вариант.

— А если не просто? — так же тихо спросил я.

— Тогда тем более, — ответила она с какой-то еле уловимой грустью.

— Отлично, — я снова погладил ее руку, — люблю сложности.

Не улыбнувшись, Нина уже серьезно посмотрела на меня.

— Антона, — вновь заговорила она, — мне навязал отец, и с тех пор Антон считает, что имеет на меня право, и мне это не нравится… Влад Голицын — мой друг детства. Когда-то мы были очень близки, но это уже давно не так, однако он тоже считает, что имеет на меня право, и мне это тоже не нравится. Никто не имеет на меня права, кроме меня, — твердо добавила она. — Если поймешь, о чем я, возможно, сложное станет немного проще…

Договорив, она мягко вытянула свою руку из-под моей и ушла, скрывшись за прятавшей нас завесой. Я же остался на скамейке в медленно рассеивающемся тумане — потому что понял, что его хозяйка имела в виду.

За завтраком в столовой весь зал казался странно возбужденным. Еда забыто лежала по тарелкам, пока за столами велись взбудораженные разговоры. Куда ни посмотри, в руках тискались, мялись и бережно наглаживались конверты: с золотой тесьмой в Королевство, желтые в Спарту и серебряные в Элементаль. Только Могильщики и Ковен приглашений не раздавали. Первые, ни на что не отвлекаясь, методично поглощали свой завтрак в дальнем конце столовой, а вторые сидели за столом у окна, слушали своего мастера, увлеченно следили за мелькающей в воздухе лакированной палкой, сопровождавшей его слова, и время от времени хихикали — у них там как всегда была своя атмосфера, которая с общей не пересекалась.

— И у тебя тоже собрание сегодня? — спросил Генка у сидящей напротив Розы.

Она кивнула и охотно поделилась деталями. Мало того, что сегодня — так еще и в одно время со Спартой и Королевством, словно трое этих орденов соревновались за студенческое внимание.

— Как хоть эти собрания проходят? — поинтересовался я.

— Дождись и все узнаешь, — наставительно заметил Лёня, остановив бутерброд на полпути ко рту.

— А там будут только первокурсники? — следом спросил и Генка.

— И ты дождись, — отрезал наш старший товарищ и тут же занялся едой.

Мы же перевели глаза на сидящих напротив девушек, надеясь, что они поделятся информацией чуть охотнее.

— Не только, — ответила Нина. — Ордены приглашают как первокурсников, которые отличились на экзаменах, так и студентов постарше, которые могут быть им полезны.

Синие глаза скользнули по мне — совершенно спокойно, словно все, что было в тумане, там же и осталось, как наш маленький секрет.

— А сегодняшнее собрание, — продолжила она, — это что-то вроде приветствия, чтобы вы тоже поняли, чего орден будет ждать от вас. И сразу решили, готовы ли к этому.

— Можно подумать, — Роза немного нервно крутанула свою чашку по скатерти, — кто-то откажется сам…

— Отсев — это уже второй этап, — беспечно махнула вилкой Лара. — Из десятка приглашенных они принимают к себе обычно единицы.

— Так что цените свои приглашения, — Лёня назидательно оглядел нас троих, — и постарайтесь быть полезными.

Как будто я против быть полезным, главное — чтобы и они оказались полезными мне.

— А вы тоже на этом собрании будете? — спросил я у Нины и ее подруги. Все-таки обе состоят в Королевстве.

Однако они почти синхронно мотнули головами.

— На собраниях обычно присутствуют только мастера орденов, — сказала Нина, — и их ближний круг.

— А разве вы не в этом круге?

Лара, насколько я понял, с Островским так и вовсе ближе некуда, а Нина — племянница, хотя по возрасту как сестра — всего на год его младше.

— Тактичность… — еле слышно бросила по ту сторону стола Роза.

— Семья — это одно, — явно услышав, улыбнулась Нина, — а дела совсем другое. У Марка свои, у меня тоже, и мы обычно не вмешиваемся…

В этот момент краем глаза я заметил, как, размахивая гипсом, в нашу сторону решительно топал белобрысый, весь укутанный широкими фиолетовыми волнами — так густо, что напоминал огромный расплывшийся в пространстве синяк. Его взгляд, как приклеенный, злорадно царапал меня. Не горя желанием с ним общаться, я уже мысленно потянулся к этим волнам, собираясь обвить их вокруг него еще плотнее и опрокинуть его на пол, чтобы прекратил подваливать ко мне, когда заблагорассудится.

— Не стоит, — Нина мгновенно перестала улыбаться, явно видя то же, что и я.

— Нельзя, — тут же сурово выпалил Лёня, видимо, угадав мои намерения.

Следом, аж сияя от самодовольства, к нам подошел белобрысый.

— В воскресенье, — соскочив с меня, его глаза уперлись в лоб Нине, будто прицеливаясь для удара, — обед с моими родителями. Твой отец и мачеха приглашены. Отказаться ты не можешь.

Она даже не изменилась в лице — лишь синева глаз слегка потемнела, словно вбирая в себя все недовольство.

— Какое романтичное приглашение! — съязвила Лара.

Проигнорировав, белобрысый повернулся ко мне. Казалось, фиолетовые волны его сейчас придушат сами — без моих усилий.

— Ну а тебе, — гипс бодро качнулся в мою сторону, — я бы крайне рекомендовал пройтись до расписания и ознакомиться со списком наказанных на сегодня!

Пару мгновений он стоял у нашего стола с таким триумфальным видом, будто ждал громких аплодисментов, а затем развернулся и утопал прочь. Определенно, я однажды что-нибудь с ним сделаю — только по-тихому и без свидетелей.

— Наказали, значит… — мигом разворчался Лёня. — А я предупреждал!

— Хоть за что? — полюбопытствовала на той стороне стола Лара.

— Как будто его не за что… — Лёня потянулся к своей тарелке.

Сразу после завтрака в компании Розы и Генки я направился в холл главного корпуса к расписанию, около которого на еще одной доске, где раньше висели результаты наших экзаменов, теперь появился не очень длинный список. Он так и назывался “Список наказанных”. Сверху была сегодняшняя дата, а внутри перечень фамилий, среди которых обнаружилась и моя. А снизу сообщалась, что для отбытия наказания нужно после ужина прийти в кабинет магзаконности.

— А почему там? — спросил я, вспоминая жуткие картинки пыток на стенах.

— Наверное, потому что это наказание, — предположила Роза.

И ведь не поспоришь. В самом низу списка шла размашистая приписка “Кто избежит одного наказания сегодня, тот получит два завтра”. Не удивлюсь, если этот слоган придумал Ковалевский лично. Отойдя от доски позора, мы направились на первый урок, которым сегодня по расписанию оказался немецкий.

Занятие, на котором присутствовала только наша группа, прошло с минимумом приключений. Пожилой мужчина в очках, встретивший нас за преподавательским столом, с ходу предложил всем пообщаться, чтобы оценить уровень каждого.

— Есть добровольцы? — спросил он.

Тут же вся компания Стаса Голицына, проявив небывалый энтузиазм, вскинула в воздух руки, а следом, как очередь из пулемета, в меня полетели вопросы — один заковыристее другого и все на немецком, будто им больше не с кем было поболтать. Я отвечал как умел — довольно бегло, чем привел почти всю группу в ступор. А что они думали, что нас в Сибири ничему не учат?

— Грамматика, конечно, хромает, — подытожил преподаватель. — Словарный запас тоже, а вот произношение очень хорошее…

Ну еще бы не хорошее — в детдоме у меня был воспитатель из поволжских немцев, который от нечего делать учил нас языку. Да и потом уже в Сталинске моя прошлая девушка была наполовину немкой и к тому же переводчицей. Собственно, так она и оказалась в Сталинске, сопровождая заграничных инженеров, которые приехали на наш завод. Кроме немецкого, она научила меня чуток английскому — так что я мог на нем здороваться, прощаться и посылать к черту — и чуток французскому — правда, так она называла поцелуи. А потом занятия закончились, и, сказав мне “ауфидерзейн”, она укатила обратно в свой Ленинград, а я остался.

— Могу вас подтянуть, — предложила после урока Роза и мне, и Генке, чей язык оказался не лучше моего.

— Будешь мстить за утреннюю пробежку? — усмехнулся он.

В ответ она тоже усмехнулась. Вместе со всей группой мы добрались до последнего этажа главного корпуса, где должно состояться следующее занятие. Кабинет магремесла оказался немного похож на небольшую кунсткамеру. На узких полках вдоль стен стояли банки с заспиртованными лягушками, ящерицами и даже одна с огромной, свернутой кольцами змеей, которая, разинув зубастую пасть, остекленевши смотрела прямо перед собой. К счастью, человеческих конечностей, как в кабинете магзаконности, тут не было. О людях напоминал лишь огромный анатомический атлас на стене.

В остальном местечко выглядело вполне обычно — с длинными партами в два ряда и большой доской. Самым выделяющимся здесь оказался вытянутый преподавательский стол, за которым сидели две статные красавицы, на вид только вчера окончившие академию. Их обеих я уже видел в парадном зале во время речи директора. Девушки, явно близнецы, отличались лишь цветом волос, изящно, как короны, уложенных вокруг их голов — у одной локоны были черные, как глухая ночь, а у другой белые, как чистый лист.

— Они тут! — оживился Генка, тоже их вспомнив.

— Сестры Рябушинские… — пробормотал севший за нами тремя паренек.

И сразу же замолчал, поймав колкий взгляд черноволосой красавицы. Блондинка же изучала всех с благосклонной улыбкой, словно поощряющей смотреть в ответ. Ее изящные длинные пальцы почти нежно поглаживали лежащий на столе тонкий, но вместительный кожаный пузырь, заткнутый пробкой.

— Бурдюк, — пояснила сидящая рядом Роза, — для хранения и перевозки жидкостей.

Следом черноволосая красавица с легким звоном поставила на стол бутылку вина, мигом приковавшую глаза всех студентов.

— Все, это точно мой любимый предмет! — шепотом изрек Генка с другой стороны от меня.

А вот мне в этой бутылке что-то не нравилось. Пожалуй, цвет — казалось, там была собрана по каплям человеческая кровь. Не давая это обдумать, по коридорам академии пронесся звонок.

Глава 30. Блид и хил

Некоторое время в кабинете магремесла стояла тишина. Словно забывшись, студенты с любопытством изучали сидящих за длинным столом красоток-преподавательниц, похожих друг на друга как зеркальные отражения. Кроме цвета причесок, отличались эти близняшки тем, что черноволосая смотрела на нас с иронией, будто покалывая взглядом, и ухмылялась; блондинка же, казалось, светилась добродушием и мило улыбалась.

— Что ж, давайте познакомимся, — первой заговорила она. — Меня зовут Вероника Михайловна Рябушинская, а рядом со мной, — она показала на сестру. — Маргарита Михайловна…

Маргарита, Рита… Когда-то мне нравилось это имя, но сейчас былых эмоций оно уже не вызывало — лишь чуток резало ухо.

— Магремесло порой называют целительством, — продолжила блондинка, — однако такое толкование слишком узко.

— Магремесло — это искусство, — подхватила Маргарита, чей голос звучал чуть живее и чуть ехиднее, чем у сестры. — Искусство отдавать свою энергию другим живым существам…

Отчества обеих я мысленно отбросил. Они выглядели слишком молодыми, почти ровесницами, чтобы думать о них по отчеству.

— Однако отдавать ее можно по-разному, — многозначительно добавила она. — Можно во благо, а можно во вред…

— У магремесла есть две грани, — обведя ряды парт глазами, пояснила светловолосая Вероника, — одна вас вылечит, а другая убьет. Они так и называются светлая магия и темная. Как день и ночь, как свет и тень…

— Как блондинка и брюнетка, — прошептал рядом Генка, увлеченно разглядывая красавиц.

Ну да, суть он подметил верно.

— Речь про блид и хил, — вновь взяла слово черноволосая Маргарита, — если вам нужны научные термины. И пусть вас не смущают англицизмы. Это теория. Кто ж виноват, — яркие красные губы разрезала усмешка, — что англичане заложили основы этой науки…

— Чтобы вы лучше поняли, — невозмутимо продолжила ее сестра, — поясним на примере.

Они были как две граммофонные пластинки, поставленные параллельно. Стоило отыграть одной, как сразу же включалась вторая, не перебивая, а подхватывая — лишь слегка меняя тональность с ехидной на добродушно спокойную.

Два легких хлопка раздались одновременно: с одним пробка шлепнулась в бутылку с вином, с другим — выскочила из лежащего на столе бурдюка. Действуя как слаженная команда, Маргарита подхватила кожаный пузырь, а ее светловолосая копия тут же наклонила к нему бутылочное горлышко — и вино алыми каплями полилось внутрь.

— Человек — такой же мешок, — ровным голосом произнесла Вероника, — внутри которого течет жизненная сила. Именно она поддерживает вас живыми, заставляя множество клеток, костей, мяса и мышц работать вместе. Она есть у каждого живого существа…

Пока блондинка говорила, бурдюк заполнялся вином — так, что кожаные стенки раздувались все сильнее. Наконец, громко звякнув, полупустая бутылка опустилась на стол, и Вероника заткнула пузырь пробкой. Теперь он напоминал не тоненький мешок, а раздутый, как после отличного обеда, живот.

— Когда жизненная сила в норме, — она забрала ощутимо потяжелевший бурдюк у сестры, — вы чувствуете себя хорошо. В обычной ситуации она замкнута в теле, как ваша кровь или органы, и пока она внутри, все в порядке.

— Однако, — вновь взяла слово Маргарита, — может случиться и так…

Говоря, она опустила руку в карман. В следующий миг в воздухе сверкнул серебром тонкий и до безумия острый короткий стилет, который его хозяйка тут же безжалостно воткнула в стенку разбухшего мешка. Кожа лопнула с резким щелчком — и вино торопливо побежало сквозь прорезь, сочась наружу как кровь из раны.

— Это то, что мы называем блид, — довольно пояснила черноволосая, стряхивая с лезвия красные капли. — Нарушение целостности оболочки. Стоит пробить ее проклятьем, и жизненная сила потечет наружу. Это напоминает обильную кровопотерю, но без крови. Хороший колдун может создать такие условия, что вы даже не сразу поймете, что что-то произошло…

Красные капли безостановочно бежали по коже и одна за другой шлепались на пол. Ощущение было таким, что кровоточил не мешок, а человек.

— Однако ваше тело это почувствует, — поигрывая стилетом, продолжала Маргарита. — Нарушится общая энергетика, начнут сбоить внутренние органы. Появится усталость, головокружение… Чем меньше жизненной силы остается внутри, тем меньше сил у человека. А когда она закончится совсем, наступит смерть. При этом снаружи может даже не остаться следов. Так и работает темное искусство…

На полу, казалось, была алая лужица крови, а пузырь заметно потерял в толщине, будто его выпили наполовину.

— А так работает светлое, — спокойно произнесла Вероника.

Вновь отдав близняшке бурдюк, она вытащила из кармана белый кусочек пластыря и налепила его на “кровоточащий” прорез. Вино мгновенно прекратило сочиться.

— Осталось только снова его наполнить, — с милой улыбкой продолжила блондинка. — И это тоже работа светлого искусства. Его мы называем хил. Хороший колдун способен остановить любое проклятие и обратить его вспять…

Интересно, а специализации они выбирали в зависимости от цвета волоса?.. Тем временем, вытащив пробку из бурдюка, она подхватила со стола бутылку, и остатки вина плавно полились внутрь, вновь наполняя мешок, словно ничего и не произошло — лишь белеющий пластырь на кожаной стенке как бы намекал, что бесследно не проходит ничего. Однако навыки, о которых шла речь, казались крайне полезными. Я молча поднял руку, и Вероника с улыбкой кивнула, позволяя вопрос.

— А к такому лечению способны все? — спросил я.

— Теоретически любой маг, который чувствует чистую энергию, способен ею делиться, — ответила она, закрывая пробкой вновь наполненный пузырь. — Однако одним достаточно руку распахнуть, и энергия потечет сама; другим же надо прилагать усилия, очень и очень значительные. Порой настолько, что безопаснее не пробовать. Целительство — это дар, который дан далеко не всем…

— А как это понять? — уточнил я. — Есть такой дар или нет?

— Да очень просто, — усмехнулась ее черноволосая сестра.

Бурдюк с вином, который она держала, звонко шлепнулся на стол. Сделав несколько быстрых шагов, Маргарита подошла к нашей парте. Следом в ее руке блеснул серебром стилет. Лезвие резко махнуло в мою сторону — и меня обожгло жгучей болью. Ярко-красные капли тут же побежали наружу из тонкого, но весьма глубокого надреза на моей ладони. Я машинально стиснул руку, пытаясь остановить кровь, однако та продолжала обильно сочиться.

Красотка-преподавательница стояла рядом, с иронией следя за мной. Как они там говорили — делиться чистой энергией? Хмурясь, я распахнул здоровую ладонь. Синее свечение послушно разлилось по коже, окрасило воздух, охватило кончики пальцев. Я поднес его к ране — совсем близко, будто заливая края пореза синевой. Кровь внезапно остановилась, словно запечаталась сиянием — однако уже через миг она хлынула еще сильнее и гуще, как бы сердясь за внезапную преграду.

— Вот и ответ, — бросила ранившая меня красавица, стряхивая алые капельки со стилета — небрежно, будто ей не было разницы, кровь это или вино.

Смотрю, все встреченные Риты причиняли мне боль. Хорошо хоть, эта до сердца не добралась.

— Надо было посильнее и по шее, — злорадно выдал Стас Голицын, наблюдавший за нами с соседнего ряда.

— Так и случится, — она махнула лезвием в его сторону, — если будешь говорить мне под руку…

Кровь продолжала бежать из свежей раны, не останавливаясь, заляпывая парту. Несколько красных капель упали на белоснежный лист моей тетради, словно закрепляя урок. Генка, явно не знающий, как помочь, растерянно отодвинул ее в сторону. Роза с другой стороны торопливо протянула мне чистый платок. Похоже, никто из друзей вылечить магией меня не мог — дар-то, оказывается, был редким.

— Можно я? — неожиданно донесся робкий девичий голос с другого конца кабинета.

— Можно, — зажимая рану, отозвался я.

— Вообще-то не тебя спрашивали, — саркастично заметила Маргарита, возвращаясь к преподавательскому столу.

— Можно, — великодушно разрешила ее светловолосая сестра.

Вот только, несмотря на все великодушие, что-то останавливать мою кровь она не спешила. В другом конце кабинета мигом скрипнул стул, и ко мне засеменила невысокая блондинка с симпатичным личиком, мягкими округлостями во всех нужных местах и странным именем Белла Розанова-Риполи. Она остановилась около нашей парты и, слегка покраснев, попросила:

— Убери руку…

Я молча убрал здоровую руку, позволяя крови течь вообще без преград. Девушка чуть наклонилась ко мне, а следом ее большой палец мягко, едва касаясь, нажал на рану и повел по ней, пока остальные пальцы очень нежно, как гладят ребенка, поглаживали мою порезанную руку с другой стороны. Ее пухлые губки быстро двигались, что-то беззвучно бормоча, будто заговаривая стремительно останавливающуюся кровь. Большие голубые глаза не отрывались от линий на моей ладони. Видимое только мне синее свечение теперь искрило в тех местах, где меня касалась она, и словно сразу же уходило глубоко под мою кожу, унося вместе с собой и боль.

Продолжая что-то шептать, Белла казалась полностью погруженной в свое целительство. Однако румянец на ее щеках с каждым мгновением разгорался все сильнее — то ли под любопытными взглядами всей группы, то ли исключительно под моим. Даже не особо всматриваясь, я видел легкий алый огонек, пылающий вокруг нее.

— Все, — еле слышно пробормотала она и отпустила мою ладонь.

Кровь больше не текла и даже не сочилась, боли тоже не было, а рассеченная кожа затянулась — без всяких мазей и бинтов. Чтобы ее излечить, моей внезапной помощнице хватило всего пары поглаживаний и прикосновений. Теперь на руке осталась только царапина, будто ране уже несколько дней — так что в платке Розы, который она все еще держала наготове, смысла больше не было. Я поднял глаза, и Белла стала совсем красной. Легкий огонек ее интереса бодро запрыгал в мою сторону, будто надеясь задеть — достаточно пары комплиментов, чтобы он запылал гораздо ярче, поощряя свою хозяйку и на большие подвиги.

— Спасибо, — сдержанно сказал я.

Смутившись еще больше, девушка коротко кивнула и торопливо ушла к своей парте в другом конце кабинета.

— Молодец, — похвалила ее молча наблюдавшая за процессом Вероника.

— Ничего удивительного, — зашептал рядом Генка, — она из Розановых, а это династия одних из лучших целителей…

Слушая, я покосился на Беллу, уже севшую на место. Она поймала мой взгляд и вконец залилась краской.

— А вторая часть ее фамилии откуда? — тихо спросил я, отворачиваясь.

— От матери, — так же тихо отозвался друг. — Та то ли испанка, то ли итальянка. Говорят, она видит прошлое и может предсказывать будущее…

— Это слухи, — еле слышно вмешалась Роза, — никто такого не может…

— Третья парта, — Маргарита махнула стилетом в нашу сторону, — может, вам чуток языки укоротить?

Голицын в соседнем ряду едко усмехнулся, но не вякнул ни слова, видимо, опасаясь, что за компанию укоротят и ему. Никто теперь даже не сомневался, что она вполне на такое способна. Вот только не факт, что вторая близняшка потом вернет все обратно. Вероника, которая все это время мило улыбалась, оружием не размахивала, колких реплик не вставляла, но и не останавливала их — представляя странную смесь из добродушия и равнодушия.

— А теперь поднимите руки, — она неспешно оглядела нашу группу, — кто имеет дар к целительству.

Несколько человек подняли руки в воздух, включая все еще красную Беллу.

— Ну хорошо хоть парочка колдунов среди вас есть, — с усмешкой заметила Маргарита. — А то бывают совсем бесполезные группы…

Студенты вокруг сидели молча, будто ничего не замечая. Меня же слово “колдун” каждый раз резало по уху, почти как ее стилет ладонь. Как только ребята опустили руки, я вскинул свою, собираясь задать вопрос.

— Да спрашивай так, — по-хозяйски откинувшись на стуле, бросила Маргарита, — мы же не на магтеории. Тут без педантизма…

Ага, тут просто язык отрежут если что.

— А почему вы называете магов колдунами? — уточнил я.

— А почему, — ехидно отозвалась черноволосая красотка, — ты носишь эти значки на груди?

— Потому что нравится, — ответил я.

— Вот и мы так же, — ее губы растянула усмешка. — А вообще не каждый маг — колдун. Колдун — это специалист по темным и светлым искусствам. Вот возьмем, к примеру, стихийников, — небрежно, словно говорила о домашних мышах, произнесла она. — Стихия это не искусство, это как лампочку включить. Подумаешь, пламя пустили, что в этом такого?.. Подлинное искусство — работа с живой материей. Не каждый маг — это колдун, — наставительно подытожила красавица, — но каждый колдун — это маг с большой буквы…

Ее светловолосая сестра согласно кивнула.

— Маги воды тут, кстати, есть? — Маргарита лениво взглянула на лужу вина на полу.

Несколько рук не слишком уверенно поднялись в воздух.

— Ну вот и отлично. Не люблю убирать. Давай ты, — выбрала она паренька со второй парты таким тоном, будто давала работу уборщику.

Следом стилет, который, похоже, заменял ей указку, показал на стоящее в углу кабинета небольшое ведро. Встав с места, паренек приблизился к луже, вскинул руку, и, словно повинуясь его движениям, красные капли взмыли в воздух и дружно полетели в ведро.

— Что толку пускать огонь или воду? — вновь заговорила Маргарита, следя за плывущим по кабинету вином. — Водопроводный кран или газовая горелка справятся с этим примерно так же. Стихийника везде можно заменить…

— Ну а для боя? — мгновенно подал голос Голицын. — Стихийники же незаменимы в бою!

— Да неужели? — усмехнулась она. — Тупые машины, предназначенные только бить и убивать. На поле боя уже давно правит техника: танки, бронепоезда, самолеты… Люди уже научились летать, а маги — еще нет. Стихийника везде можно заменить, — уверенно повторила она. — А вот чтобы пользоваться нашей магией, нужно включать голову. Нас прогрессом не заменишь…

Ее колкий взгляд внезапно остановился на мне.

— А вы, менталисты, — серебряное лезвие качнулось в мою сторону, — сильно не обольщайтесь. С вами, конечно, все носятся, но не забывайте, что вы тоже люди, как и все. И в случае опасности вы придете к нам, а не мы к вам. Иллюзией не ранить и не вылечить, — чуть высокомерно добавила она.

— Однако иллюзией можно свести с ума, — возразил я.

— Хочешь, — прищурилась она, — посоревнуемся, кто сведет с ума быстрее: ты меня или я тебя?..

Что-то мне не хотелось. Остаток занятия мы записывали научное определение жизненной силы от Вероники и слушали разглагольствования Маргариты на тему превосходства колдунов над всеми остальными магами.

После занятий и обеда в назначенное время студенты, которых пригласили, гордо отправились по собраниям орденов. Те же, кого не позвали, с завистью и грустью проводили их глазами. Пожелав нам удачи, Роза свернула к пристройке главного корпуса, где располагалась основная лаборатория Элементаля. Мы же с Генкой вышли на улицу. Спортзалы, в которых проводили собрания Королевство и Спарта, находились с разных сторон парка — двое этих орденов словно пытались максимально удалиться друг от друга. На развилке песчаная тропинка раздвоилась, вынуждая выбирать — причем не только направление. Переглянувшись, будто без слов повторяя наш план, мы быстрым шагом направились сначала в Спарту, чтобы сообщить ее мастеру, что получили его вчерашнее послание, и донести свое.

За одним из зеленых поворотов нас неожиданно нагнал Зорин Валентин.

— Вы в Спарту? — спросил одногруппник.

Я молча кивнул.

— Вступить, — уточнил он, — или…

— Или, — усмехнулся я.

Генка с любопытством поглядывал на него, ожидая продолжения.

— С вами можно? — серьезно спросил Зорин. — Тоже хочу вернуть.

Засунув руку в карман, он вытащил оттуда желтый конверт с большой красной “С”. Надо же, не знал, что его тоже туда позвали. Хотя откуда мне знать — он же вообще ни с кем в группе не общался.

— Почему нет, — отозвался я. — Только это может для нас не очень хорошо закончиться.

— Для меня все рано или поздно так закончится, — Зорин затолкал конверт обратно в карман.

— А ты пессимист, — заметил Генка.

— Реалист, — без улыбки поправил он.

Уже втроем мы зашагали по желтой песчаной дорожке — мимо кустов и деревьев, мраморных статуй и изящных беседок, время от времени попадающихся на пути. Друг шел с одной стороны от меня, а одногруппник — с другой. Худой бледный, но с гордой осанкой и высоко поднятой головой, на первый взгляд он мог даже показаться надменным. Однако, если присмотреться, в нем не было ни заносчивости, ни высокомерия, ни гордыни — в его глазах сквозили лишь безразличие ко всему и усталость, словно он уже ничего не ждал, ни о чем не мечтал и ни на что не наделся. Хорошо хоть, бесцветных волн отчаяния, которые я уже не раз замечал вокруг него, сейчас не наблюдалось.

— А почему ты не хочешь к ним? — спросил я, огибая очередной зеленый куст.

— Для них я такой же трофей, как и ты, — отозвался одногруппник, продолжая удивлять нас непривычной разговорчивостью. — Только ты ценный, а я статусный.

— Ну а я вообще имущество, — хохотнул Генка, — как домашний комод!..

Вскоре среди зелени замаячили деревянные стены огромного — раза в два больше, чем наш — спортзала, этакой штаб-квартиры Спарты. О чем свидетельствовала большая витая красная “С” над входом — точь-в-точь как на наших конвертах.

— Раз уж ты с нами, — я повернулся к Зорину, — буду очень благодарен, если ты нам немного поможешь.

На долю мгновения в его затянутых безразличием глазах пронеслось что-то вроде изумления.

— Что надо делать? — спокойно после паузы спросил он.

— Делать ничего не надо, — ответил я. — Просто говорить.

— О чем?

— По ситуации.

Я едва не добавил “как ты умеешь”. А умел он, как я уже пару раз видел на занятиях, бесить окружающих не хуже меня — причем даже не особо стараясь.

До спортзала оставалось с десяток шагов. Сквозь окна было видно, что там уже набилась толпа, из приоткрытой двери доносился голос мастера Спарты, что-то громко и весьма бодро вещающего. Хоть мы и шли быстро, похоже, собрание уже началось. Так даже лучше — значит, внутри уже все.

— Если что, отбиться сможешь? — я снова повернулся к Зорину.

— Вряд ли, — ответил он. — Но вот убить кого-нибудь запросто.

— Что-то мне не нравится твое чувство юмора, — Генка покосился на него.

Вот только по невозмутимому тону и сдержанному лицу было не похоже, что наш одногруппник шутил.

— Убивать никого не надо, — на всякий случай предупредил я и подошел к двери, над которой болталась красная “С”.

Зорин молча хмыкнул и шагнул в зал следом за нами.

Глава 31. Предупреждение

В просторном зале уже вовсю шло собрание ордена. Вдоль стен висели пустые турники, спортивные маты были растасканы по углам, а в центре сгрудилась толпа из спартанцев — нынешних и будущих. Все как на подбор высокие и мускулистые — и только парни, девушек в Спарте не было. Участники собрания стояли полукругом — спинами к двери, а лицами к другому концу зала, откуда раздавался голос мастера ордена. С Генкой и Зориным мы втроем протиснулись туда. Около манекена, одетого как на экзамене в броню, с важным видом топтался Влад Голицын и весьма вдохновенно распинался:

— Спарта — это объединение сильнейших стихийных магов академии! Лучшее место для тех, кто понимает, что связи и личная сила в нашем мире решают все! У Спарты есть собственные спортзалы, бассейн, инвентарь для тренировок…

Говоря, он активно раскидывался руками, показывая то влево, то вправо, то куда-то в сторону двери — для большего эффекта не доставало только броневичка. А ведь мог так и не стараться: судя по лицам слушателей, тела тут были натренированнее мозгов. Большинству собравшихся не было нужно проникновенных речей — им хватило бы и простой команды, указывающей, куда идти и что делать. На общем фоне стоявший в первом ряду неподалеку Стас Голицын смотрелся прямо гением.

— Но помимо всех этих возможностей, — не умолкал его двоюродный брат на своей импровизированной сцене, — вступая в Спарту, вы гарантированно получаете защиту и безопасность!..

Ага, в первую очередь от самой Спарты.

— В Спарте нет случайных людей и нет плебеев, — в этот миг его блуждающий по толпе взгляд замер на мне, и мастер ордена довольно ухмыльнулся. — А даже если плебей и попадает в Спарту, за хорошую службу даже он может стать одним из нас…

Надо же, честь-то какая. Даже если бы я сюда пришел с добрыми намерениями, на этом моменте они бы сами стали злыми.

— Ну а теперь хватит слов, — изрек Влад, чем изрядно обрадовал уже уставших от мыслительного процесса слушателей. — Спарте нужны сильнейшие! Новички, покажите, на что способны, — он призывно махнул на одетого в броню манекена. — Чем больше БЭМ в ударе, тем выше шанс каждого из вас вступить в самый сильный орден академии!

Парни вокруг начали бодро сжимать кулаки, готовые наконец заняться любимым делом.

— А ты, — его взгляд снова замер на мне, но теперь уже с иронией, — можешь не бить. Ты можешь просто плюнуть…

Стены спортзала аж содрогнись от дружного ржача, некоторые из слушателей даже похрюкивали. Странное дело: люди, которые плохо понимают слова, обычно отлично понимают издевки над другими. Если он так надеялся заманить меня в свою Спарту, то он такой же идиот, как и его прихлебатели. А с идиотами можно особо не считаться.

— Если только на твою Спарту, — бросил я.

Хохот вокруг мгновенно оборвался. Все спартанцы недобро уставились на меня — кроме одного: метателя столовых ножей, которого я серыми волнами страха размазал во время поединка по арене. Этот сейчас попятился к двери, проявив впечатляющую смекалку.

— Видимо, вчерашнего предупреждения было недостаточно, — царапнул меня глазами Голицын Влад.

— Вполне достаточно, — отозвался я.

— Значит, ты сделал неправильные выводы… — отвернувшись от меня, он окинул небрежным взглядом Генку. — Ну, с тобой тоже все понятно. Куда друг, туда и ты. Своей же головой не думаешь…

Затем его глаза пытливо и чуть ехидно остановились на пришедшем с нами одногруппнике.

— Ну а ты, Зорин, чего? Ты-то уж точно не в том положении, чтобы плеваться… Здесь, — Голицын обвел рукой толпу, — минимум валеты, а ты даже на восьмерку с трудом тянешь…

— В таком случае, — сказал Зорин, — это приглашение было ошибкой.

Засунув руку в карман, он достал желтый мятый конверт и без малейших колебаний разорвал его пополам вместе с лежащим внутри посланием. На пару мгновений все вокруг будто погрузились в ступор — то ли от хруста бумаги, то ли от его тона. А тон у него и правда особенный: спокойный и абсолютно бескомпромиссный — когда человек скорее умрет на месте, но от своих слов не откажется. Возможно, именно поэтому он и говорил очень не много.

В любом случае помог одногруппник нам отлично: вдвоем с Генкой мы бы такого эффекта настолько быстро не добились. Куда ни посмотри, повсюду запрыгали видимые только мне широкие оранжевые волны. Всем стало любопытно, что случится дальше: вести себя так в Спарте все равно что выйти к голодным хищникам, с головы до ног обмазавшись кровью — каждый день такого не увидишь. Я еле заметно кивнул, и друг тоже вытащил свой конверт и с удовольствием его порвал. Хруст получился звонким и бодрым, будто дополняющим тот первый хруст, который, казалось, все еще витал в тишине спортзала. Мастер ордена медленно и с угрозой перевел глаза на Генку.

— А тебя я, похоже, бил в детстве мало, — заметил Голицын, глядя на разорванный конверт в его руках. — Ничего, это поправимо…

Следом порвал конверт и я, собирая общее внимание. Повернув головы, все спартанцы вновь уставились на меня. Оранжевые волны заколосились еще мощнее, словно окрашивая воздух вокруг.

— Теперь моя очередь, — я шагнул в центр зала и встал рядом с их мастером, чтобы меня было еще лучше видно и слышно, — делать предупреждение.

— А не боишься? — зловеще прищурился Голицын. — Вас трое, а нас вон сколько…

Его прихвостни закивали, увлеченно прислушиваясь — все поголовно захваченные одной общей эмоцией.

— Это тебе надо бояться, — отозвался я. — Если захочу, тебя твои же и побьют.

— Чего? — не понял Влад.

Зал, казалось, уже захлестнули широкие оранжевые волны. Честно говоря, я не слишком любил пользоваться любопытством. Но оно бывает разным — можно с любопытством смотреть на сложный танец или открывать для себя новое место, а можно с любопытством собираться на казнь. Любопытство — сложная эмоция, и весь вопрос в том, что его вызывает. Здесь и сейчас всем вокруг было любопытно, как нас накажут за дерзость, а потому их любопытство вполне могло и ранить.

— На колени! — приказал я и резко махнул рукой.

Повинуясь моему движению, оранжевые волны мигом превратились в острые лезвия, как у того стилета, которым мне днем ранили ладонь, только гораздо длиннее, и с размаху рубанули толпу по коленям — разрывая кожу, разрезая связи, пробираясь глубоко, аж до костей — причиняя дикую жгучую боль, не реальную и вместе с тем невыносимую… По спортзалу тут же пронеслись несколько отчаянных визгов, испуганных писков, нервных вскриков и дружный стук, с которым колени рухнули на пол.

БУМ! БУМ! БУМ!.. Слева, справа, спереди — повсюду попадали на колени. Все, кому хотелось посмотреть, как приструнят нас, все, у кого не было ментальных щитов, кто еще не умели их ставить или не додумались вовремя это сделать — сейчас они все были на коленях. Уже не хозяева положения, а заложники ситуации — мои заложники.

— Вот, — я повернулся к их мастеру, побледневшему, но стоявшему на ногах, — те, кто стоят, это твои люди, а на коленях сейчас — мои…

Вот только не павших спартанцев можно было посчитать по пальцам. Казалось, я поставил на колени весь зал. Кроме их мастера, стояли только двое — из тех пяти, которые вчера поджидали нас вечером в недостроенном спортзале. Остальным же не хватило то ли сил, то ли ума закрыться от меня заранее — видимо, настолько верили в свою гарантированную защиту и безопасность. Ну и манекен тоже остался стоять, но тут ничего удивительного: у него не было ни мозгов, ни эмоций, ни коленей, чтобы на них упасть.

— Прикажу, — я снова повернулся к Голицыну, — и они дружно встанут и хорошенько тебя отпинают. Всей толпой, как ты любишь…

Краем глаза я заметил, как один из его стоявших соратников гневно дернулся в мою сторону. Однако Влад порывисто вскинул руку, останавливая его.

— Раз уж проиграл поединок, — жестко продолжил я, — прими это достойно. Нечего подкарауливать нас по углам и прикрываться чужими кулаками. Как видишь, они с легкостью могут обернуться против тебя!

Не говоря ни слова, Голицын мрачно, с явным презрением прошелся глазами по упавшей на колени толпе. Некоторые стояли смиренно, словно опасаясь, что стоит дернуться — и они снова ощутят ту сумасшедшую разрывающую боль, воображаемую, но вместе с тем такую мучительную. Другие же, как Стас, отчаянно тужились, пытаясь встать — однако были не в силах этого сделать. Оранжевые волны прочно, будто гвозди, прибивали их к полу — так что подняться они не могли. В конце концов, я их поставил не для того, чтобы они поднялись.

— Что, совсем ничего не боишься? — процедил их мастер, с досадой отворачиваясь от своих людей. — Думаешь, твои фокусы делают тебя неуязвимым?

— Кто сильный тот и прав, да? — усмехнулся я. — А прав сейчас я. Это не я, а вы стоите передо мной на коленях, — я оглядел спартанцев, как покорно стоящих, так и сердито дергающихся в безуспешных попытках встать, но вместо этого лишь полирующих брюками пол. — Запомните это хорошенько, если однажды захотите выступить против меня.

Договорив, я коротко кивнул Генке и Зорину. Оставив мастера и его коленопреклоненный орден, мы пересекли спортзал и вышли на улицу.

Дверь захлопнулась, и стук еще некоторое время казался в огромном зале самым громким звуком. Те, кто усиленно пытались подняться с колен, наконец порывисто с них вскочили и тут же чуть не рухнули обратно — ноги будто разучились стоять за эту пару минут. Остальные же все еще неподвижно протирали собою пол, словно впав в ступор, как грешники в молитвенном экстазе.

— Встали живо! — прикрикнул на них Влад и сердито отвернулся.

Мягко говоря, собрание вышло из-под контроля — и вместо своей силы Спарта сегодня продемонстрировала обратное. Унижение вышло знатным, но такое обычно причиняли не им, а они. Рядом раздались шаги, и подошел его приятель, чуть ли не единственный, кому хватило мозгов поставить ментальный щит.

— Что будем делать? — тихо спросил он. — Опять ждать их в том спортзале?

— Нет, — отрезал Голицын. — У Королевства есть менталист, и мне тоже нужен.

— Но она же у них ничего не делает. Даже ни в одном поединке…

— А он у нас будет! — зло перебил Влад. — Пока его не трогаем, иначе не вернется.

— Да он и так не вернется.

От уверенности в голосе приятеля Голицын аж поморщился. Он уже и сам понял, что надо было по-другому — но обычно срабатывало и так.

— А куда он денется? — проворчал Влад. — Королевство ему не светит — с таким-то гонором! Можно делать ставки, как долго он там продержится.

— Месяца два? — предположил его приятель.

— Ты шутишь? — отмахнулся Влад. — Ему повезет, если его сегодня же оттуда не выставят. И куда ему? Не в Ковен же, в самом деле… А без ордена тут делать нечего, все возможности пролетят мимо. Он же не дурак, должен понимать…

Все еще морщась, Голицын оглядел поднявшуюся на ногу толпу, помятую и растерянную — их будто побили всех разом, наставив синяков на коленях, которые они сейчас дружно потирали.

— Ну а со спортзалом что? — спросил рядом приятель. — Пусть занимается?

— А вот зала у него не будет, — отчеканил Влад. — Уж об этом-то я позабочусь!

— Не боишься? — спросил Зорин, как только по песчаной тропинке мы втроем направились прочь от спортзала Спарты.

— Минимум треть новичков уйдут, — отозвался я. — Остальные же — стая дрессированных обезьян, причем плохо дрессированных. Потому что их плохо дрессируют. Когда до них это дойдет, претензии будут ему, а не мне.

— Хотел бы я на это посмотреть, — злорадно проворчал рядом Генка.

— Ну а его самого? — спросил шагающий с другой стороны одногруппник.

— А сам он, — ответил я, — как я понял, ничего не делает, только языком мелет. На какое-то время этой паузы хватит.

— А потом? — уточнил Зорин.

— А потом мы будем готовы.

За спинами хлопнула дверь, и раздались взбудораженные голоса. Некоторые студенты, чуть похрамывая, покидали спортзал, видимо, передумав становиться спартанцами. Так что тут я оказался прав.

Желтая тропинка, петляя среди зелени, уверенно вела нас в другой конец парка. Быстрым шагом мы шли в сторону спортзала Королевства, где уже тоже началось собрание. Зорина, как выяснилось, пригласили и туда — поэтому путь мы продолжили втроем.

— Ты правда, — он вновь повернул голову ко мне, — нигде не учился раньше?

Я молча кивнул.

— Техника, которую ты сейчас использовал, — продолжил внезапно разговорившийся одногруппник, — называется “кукловод”. Это очень продвинутый раздел ментальной магии.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Старший брат, когда учился здесь, дружил с менталистом. Тот часто у нас в гостях бывал. Так я такого наслушался… Думал, все менталисты одинаковые, но ты на него совсем не похож, — серьезно добавил он.

— Это в смысле хорошо или плохо? — уточнил Генка.

— Брата полгода по допросам таскали из-за него, — ответил Зорин. — Хорошо это или плохо?

— А что случилось-то? — спросил я.

Несколько мгновений одногруппник задумчиво шагал рядом.

— Предал всех этот менталист. А больше я не знаю.

Наконец тропинка вывела нас к еще одному спортзалу, похожему на огромной деревянный терем — для полноты картины не хватало только резных башенок на крыше. В окнах было видно множество людей, однако тишина стояла такая, будто все головы и плечи внутри лишь декорации. Всей компанией мы подошли к двери, и нам неожиданно перегородил дорогу парень, разгуливавший у входа как охранник, а на ступеньках крыльца со скучающим видом сидел и второй. Ну логично: путь в любое королевство начинается с ворот.

— Вы куда? — строго спросил первый.

— На собрание, — ответил я.

— А приглашения есть? — тут же уточнил он.

Мы кивнули.

— Покажите, — официально потребовал он.

Мы вытянули из карманов конверты с золотистой каймой — бережно сложенный у Генки и заметно помявшиеся у меня и Зорина — и показали лежавшие внутри бланки с нашими именами. Однако даже после этого местный охранник не пустил нас к двери.

— Вы опоздали, — сурово заметил он.

Да мы уже и сами поняли, что опоздали.

— А мы не пускаем тех, кто опоздали, — отчеканил он таким тоном, словно мы должны были заломить руки и глубоко раскаяться. — Уходите!

— А когда снова прийти? — растерялся Генка.

— Через год, если пригласят, — отрезал парень.

Второй, сидевший на крыльце и уже некоторое время сверливший меня глазами, торопливо подскочил к нему.

— Это менталист, — не слишком тихо зашептал он. — Марк сказал его пустить!

— Ну ладно, — без особой охоты произнес первый. — Ты один, — его глаза остановились на мне, — проходи.

На несколько секунд в воздухе повисла тишина. Генка растерянно переступил с ноги на ногу, Зорин внезапно ухмыльнулся, словно чего-то подобного и ждал.

— Нет, — сказал я, — один не пойду.

Местные охранники переглянулись и снова зашептались, но на этот раз мы уже не слышали, о чем. Наконец первый с кислым лицом повернулся к нам.

— Ладно, — хмуро выдал он, — проходите все…

Второй молча, как вышколенный лакей, распахнул перед нами тремя дверь.

— Как хорошо-то иметь редкий дар! — еле слышно хмыкнул Генка. — Всем нужен…

— Быть нужным еще не значит быть своим, — философски заметил разговорившийся одногруппник.

Следом мы вошли в просторное помещение, которое меньше всего напоминало спортзал. Внутри не было ни матов, ни тренировочных манекенов, ни прочего инвентаря — лишь в два длинных ряда с проходом посередине стояли стулья, занятые соискателями и членами Королевства. Народу тут было даже больше, чем в Спарте — похоже, ближний круг у местного мастера был куда шире, чем говорила Нина. Причем сидели здесь не только парни, но и девушки — отбор явно шел не по половому признаку.

В другом конце зала, куда были устремлены глаза и уши всех собравшихся, за узкой деревянной кафедрой, такой же как в парадном зале академии, стоял Марк Островский.

— Королевство, — торжественно вещал он, — самый влиятельный орден в академии. Элементаль, Спарта и другие существуют, только потому что мы позволяем им существовать…

Тишина стояла полная. Слушатели, казалось, даже боялись пошевелиться, чтобы стулья ненароком не скрипнули и не заглушили голос местного короля. В такой обстановке шаги нашей троицы зазвучали особенно отчетливо, хоть мы и старались не шуметь. Все стали слегка изумленно оборачиваться, словно желая посмотреть, кто посмел опоздать, а Марк замолчал, глядя на нас, как учитель на провинившихся учеников. Под пристальными взорами всего зала мы добрались до стульев и торопливо расселись. Трех мест рядом уже не было, даже двух не было, так что мы оказались в разных рядах — я на левом, а парни на правом, причем Генка чуть сзади от меня, а Зорин чуть спереди.

— Опоздать в Королевство можно только один раз, — сообщил Марк, строго обводя глазами своих слушателей, — имейте в виду…

А затем собрание продолжилось.

Глава 32. Король и его Королевство

— У Королевства, — стоя за кафедрой, провозгласил на весь зал Марк Островский, — есть и другое название. Мы — орден верности и отваги…

Интересно, верности кому? Видимо, тому, кто возглавляет королевство… Мысленно хмыкнув, я покосился на сидящих на соседних стульях участников собрания. Все слушали очень внимательно, даже напряженно, застыв на месте, как мраморные статуи, не сводя с оратора глаз и ловя каждое его слово, будто за всем сказанным был скрыт какой-то глубокий смысл, который они боялись упустить. Лишь Генка, устроившийся на пару рядов сзади, нетерпеливо ерзал на месте. Наши взгляды встретились. Усмехнувшись, он загнул большой палец к ладони, растопырил четыре других и приложил к голове, изображая корону — удивительно емко передав и мои ощущения. Однако сидящая в ряду за ним Ева Островская шутки явно не оценила и от души пнула его стул. Тот протяжно скрипнул, а я фыркнул.

Марк за кафедрой моментально остановил свою пафосную речь и сурово оглядел зал. Хотя скрип стула был намного громче, чем мой смешок, глаза местного короля замерли именно на мне.

— Что смешного? — строго спросил он.

— Воздухом подавился, — отозвался я.

Еще пару мгновений поизучав меня, Островский отвернулся и невозмутимо продолжил:

— Если хотите стать членами Королевства, вам придется доказать, что вы можете быть полезны Королевству…

Слушатели, казалось, затаили дыхание, внимая каждому слову. Его спокойный уверенный голос щедро разливался по всем ушам, затекал аудитории в мозги и ощутимо их утюжил, разглаживая все, обо что мог споткнуться. Чем дальше, тем больше он вещал как проповедник перед паствой — того и гляди, поставит всех на колени и заставит на себя молиться. В отличие от Спарты, тут дрессировщик был просто отличным, и если там больше всего ценили силу, то здесь, видимо, послушание.

Раз за разом Марк повторял одну и ту же мысль, вбивая ее на всяческие лады в головы собравшихся: приглашением сюда нам оказали великую честь, которую мы теперь должны оправдать. Порядком устав слушать, я снова огляделся, пытаясь найти хоть что-то кроме безмолвного послушания. Однако студенты вокруг будто впали в транс — только Генка еле заметно позевывал в кулак, и Зорин, сидевший в пару рядов передо мной, с заметным скепсисом скользил глазами по залу. Поймав мой взгляд, он слегка приподнял руку и сделал какой-то жест. Я не понял и потянулся рассмотреть, и в этот момент стул подо мной громко скрипнул — как раз в паузе между словами этой зомбирующей речи.

— Что опять? — Марк мгновенно ткнулся в меня глазами.

Да что он ко мне прицепился?

— Стул скрипит, — ответил я.

— Ты слишком шумный, — строго заметил Островский, — а мы здесь ценим тишину.

— Буду шуметь потише, — пообещал я.

— По-твоему, — тут же отчеканил он, — мы здесь собрались попрактиковаться в остроумии?

Да что с ним не так? Где его хваленая беспристрастность? Это же просто скрипнувший стул! Его глаза, гуляя по мне, казалось, обжигали холодом.

— По-моему, — сказал я, — я ничего плохого не сделал.

— Ты всем мешаешь, — припечатал Островский.

Разве что ему. Всем остальным, по-моему, было без разницы. Не прервись он сам, они бы и дальше трепетно ловили каждое слово и сидели, боясь даже пошевелиться.

— Если настолько неинтересно, — холодно добавил Марк, — дверь там, — его рука выразительно указала в другой конец зала. — Мы никого не держим.

Как корректно-то везде говорить “мы”, имея в виду только “я”. Он что позвал меня, только чтобы выгнать?

— Мы здесь уже насмотрелись на вызывающих новичков, — продолжил тем же тоном местный мастер. — Они думают, что уникальный дар делает их уникальными. Неважно, насколько уникален дар, если его носитель не готов служить и подчиняться общим интересам. Королевство — это не “я”. Королевство — это “мы”…

Ага, твое персональное “мы”. Это уже выходило не королевство, а диктатура какая-то. И ведь причина была вовсе не в скрипнувшем стуле. Скорее всего, ему не нравился я сам как человек. Другого объяснения столько резкого наезда в голову не приходило. Ну что сказать, я от него тоже не в восторге.

— А у вас короли здесь вообще сменяемые или как? — полюбопытствовал я.

У Островского аж дернулся глаз, на миг исказив его по-королевски сдержанную маску. В зале раздались несколько смешков, заметно портя серьезность собрания — один от Генки, один от Зорина и еще парочка с разных мест, как бы намекая, что я тут не один такой посмевший.

— Мастером Королевства, — сухо произнес Марк, — становится самый сильный маг в ордене.

— И как это определяется? — невозмутимо уточнил я.

— Поединком, — еще суше ответил он.

— И как позвать вашего мастера на поединок?

Пару мгновений его глаза с явным недовольством сверлили меня.

— Я понимаю, — после заговорил Марк, наконец-то перейдя на “я”, - что ты еще не отошел от своей холодной Сибири, где тебе, очевидно, отморозило голову… Наш мастер примет вызов только от того, кого посчитает себе равным. Ты таким не являешься.

— Почему? — спросил я.

— Ты даже не из династии, — с заметным небрежением бросил он.

— А как же от каждого по способностям каждому по труду?

Островский посмотрел на меня так, будто хотел спросить, где я такого нахватался.

— Ты уже не первый менталист, которого я знаю, — ледяным, словно обвиняющим тоном продолжил он, — и вы все одинаковые. Самонадеянные, считающие себя лучше других, ставящие личное выше общего…

Это он еще и про Нину, что ли? Характеристика была такая же не точная, как и в случае со мной. С тем же успехом он мог сказать все это и про себя.

— Но в твоем случае, — отчеканил Марк, — я этого терпеть не собираюсь. Не хочешь служить и подчиняться, значит, Королевству ты не нужен.

Да, я понял, Королевству нужны слуги. А я не для того поставил всю Спарту на колени, чтобы становиться на них самому.

— У меня только один вопрос, — вновь заговорил я, — а зачем ты меня вообще позвал?

— Ты прав, — мгновенно ответил он. — Мы, — опять это чертово “мы”, - ошиблись. Твое приглашение аннулировано. Можешь быть свободен.

Стул глухо скрипнул, и я поднялся, решив больше не терять времени здесь.

— Ну что ж, всего доброго вам.

Развернувшись, я направился к двери.

— И это урок остальным, — слова местного короля ударили мне в спину. — Даже если вы считаете себя избранным, не надо думать, что в Королевстве вам будет место. В Королевстве все равны…

Ага, кроме его короля. Я толкнул дверь и вышел на улицу. Легкий ветерок приветливо пробежался по волосам.

— Куда? — хмуро бросил один из парней, стороживших вход по эту сторону.

— На волю, — хмыкнул я.

Выкинув в урну около крыльца свой конверт с приглашением, я направился прочь по желтой песчаной тропинке. В спортзале как ни в чем не бывало возобновились собрание. Островский продолжил пономарским голосом промывать своим слушателям мозги, вещая еще убедительнее, как выгодно быть в Королевстве и как надо это ценить. Перебивая этот поток, за спиной громко скрипнула дверь. Парни, сторожившие вход, что-то проворчали, по тропинке раздались быстрые шаги, и меня неожиданно нагнали Генка и Зорин, вместе вышедшие из зала — первый заметно взбудораженный, второй равнодушно-спокойный.

— А вы чего? — спросил я, оглядывая их.

— Как бы сказала одна наша общая подруга, — ответил Генка, — это было нечестно.

— Зато очень по-королевски, — усмехнулся одногруппник.

— А я не хочу оставаться там, где нечестно, — серьезно добавил друг.

— А ты? — я перевел глаза на Зорина.

— Я все равно туда не хотел, — он пожал плечами. — Услышанного мне хватило.

Всей троицей мы зашагали прочь от здания спортзала, где в окнах было видно, как слушатели неподвижно сидели на стульях и, затаив дыхание, внимали речи мастера — проявляя вместо верности и отваги чудеса покорности и послушания.

— Чего теперь-то делать? — отворачиваясь, задумчиво протянул Генка. — Без ордена тут сложновато будет…

И не поспоришь. У орденов были свои учебные помещения, спортзалы вроде этого, лаборатории. Им доставались задания от наркомата магии, премии, ценные артефакты, зарубежные поездки — в то время как остальным перепадали лишь крохи. Все самое интересное в академии, как я уже понял, происходило в орденах.

— Если меня позовут в Ковен, возьму тебя с собой, — пообещал я. — И тебя могу взять, — я повернулся к одногруппнику, — если хочешь.

Зорин опять усмехнулся, заметно оживившись по сравнению со своим обычным состоянием.

— Если вас так волнует честность, то вам нечего делать в Ковене…

Вскоре мы вышли из парка и вернулись обратно к главному корпусу академии. Огромные круглые часы над входом показывали, что собрания орденов уже подходили к концу. Подумав о том же, Генка предложил встретить Розу, чтобы расспросить, как у нее дела. Однако Валентин, вежливо отказавшись, отправился к себе в общагу — видимо, решил, что на сегодня наобщался уже достаточно. Я же собрался в библиотеку.

— Зачем? — спросил друг, поднимаясь по ступеням крыльца. — У тебя вроде уже все учебники есть.

— Слышал про технику “кукловод”? — отозвался я, толкая входную дверь. — Такого в моих учебниках нет…

А мне бы явно не повредило про это почитать — и много про что еще. Я даже пока не знал всех граней моего дара, а объяснять никто не рвался.

— Так ты в закрытую секцию, что ли? — догадался Генка.

А куда еще? В конце концов, это было единственное место в академии, где можно достать книги по менталистике. Не в общем зале библиотеки, где их мог полистать любой, а за закрытыми дверьми, куда так просто не проникнуть — их будто прятали от студентов вместе с учебниками по темным искусствам. Неужели и менталистику посчитали настолько опасной? Даже забавно, если вспомнить, как часто ее здесь называют фокусами. Но тут вообще любят недооценивать чужие таланты.

— Тебе же вроде Ковалевский, — Генка слегка понизил голос, — не дал разрешение.

— Главное, что я сам себе разрешил.

Друг хмыкнул, и я хмыкнул. У лестницы мы разошлись. Он отправился в сторону пристройки, где располагалась лаборатория Элементаля. Я же зашагал к библиотеке, где собирался добыть новые знание — вне зависимости от мнения моего куратора на этот счет.

— Значит, ты хочешь оспорить решение студсовета? — подытожил Звягинцев.

Влад Голицын, сидевший по другую сторону директорского стола, торопливо кивнул.

— Требую отменить результаты недавнего поединка! — пламенно выдал он. — Было мошенничество, которое студсовет отказался признать. Другая сторона пронесла на арену дополнительные материалы. Гвозди!

— Правилами не запрещается, — спокойно заметил директор, — использовать немагические предметы во время боя. К тому же их одобрили и твоя сторона, и судья поединка.

— Но, Владимир Алексеевич, — возмутился Голицын, — эти гвозди в итоге дали им значительный перевес сил!

— А разве не в этом, — с улыбкой отозвался Звягинцев, — смысл поединка?

Влад нахмурился. Именно поэтому он и заявился к директору лично — в письменном виде доводы смотрелись еще бледнее. Однако улыбка на губах собеседника, понимающая и одновременно снисходительная, как бы говорила, что спорить дальше бесполезно.

— А если бы я взял, — отчеканил Влад, — и принес туда пулемет. Это было бы честно?

— А вот использовать оружие на арене запрещено.

— Но их гвозди тоже стали оружием!

— Стали, но не были, — возразил директор. — Ребята показали новый способ применения магической силы в бою. Никто не думал, что так можно использовать магнетику. И если в будущем случится война, гвозди выйдут для фронта гораздо дешевле, чем патроны. Поэтому если они снова вынесут гвозди, я позволю, а пулемет — нет. Уловил суть?

Тон как всегда был интеллигентно-сдержанным, но при этом не мягким, а твердым, как стена, о которую разобьются любые возражения. Нехотя кивнув, Голицын поднялся с места и направился к двери. Однако на пороге он остановился.

— Не думал, что вы заведете себе любимчиков, — не поворачиваясь, выдал Влад. — Тогда уж последите за ним, чтобы не вышло чего. Тут таких особенных не любят…

Он толкнул дверь и вышел, волоча за собой, как мантию, длинную бурую волну злости. Звягинцев невольно усмехнулся, а затем, отвернувшись от опустевшего порога, уже с серьезным видом подхватил верхнюю бумагу со стола, которую изучал до прихода студента. С несколькими размашистыми подписями и большой синей печатью, этот документ был тем, что оспорить не мог даже он.

За дверью вдруг раздались шаги — причем в двойном размере. Следом послышались недовольные голоса — сначала два, потом три. Его секретарша возмутилась внезапному визиту, но все же посетителей пустила, видимо, не сумев их остановить. Затем раздался решительный стук в дверь, какой студенты себе бы не позволили.

— Входите, — директор отложил бумагу, уже зная, кто войдет.

Дверь распахнулась, и порог поочередно переступили двое — Григорий Николаевич Ковалевский и мужчина помоложе — лет тридцати на вид, в строгом черном костюме, внешности интеллигентной и при этом неприметной, будто намеренно не хотел выделяться из толпы. Со стороны могло показаться, что в кабинет вошла копия самого Звягинцева, каким он был лет двадцать назад.

Дверь захлопнулась, и мужчины с досадой переглянулись, явно спорившие о чем-то до этого и продолжавшие спорить сейчас.

— Повторяю, — отчеканил Ковалевский, — он еще не готов!

— Я думал, — проворчал его собеседник, — Островского сложно уговорить, но с тобой еще сложнее…

— Гриша, Андрей, присаживайтесь, — спокойно вмешался директор.

Оба тут же приземлились на стулья, стоявшие по другую сторону его длинного стола.

— Что у вас случилось?

— Ровно то же, что и в нашу предыдущую встречу, — чуть сердито отозвался Ковалевский.

Хозяин кабинета с легким укором перевел взгляд на второго гостя.

— Андрей, мы же говорили, что юноша еще не готов. К чему опять этот разговор?

— А к тому, пап, что в наркомат магии вчера пришел негласный указ ко всем династиям, чтобы не звали его масом… КМБ подсуетились. Хотят его себе!

— Им-то он зачем? — нахмурился Ковалевский.

— Отличный инструмент, — не менее мрачно отозвался Звягинцев-младший. — Допросы, ломки сознания. Поняли, что иметь своего менталиста в штате очень полезно… Отдайте его лучше мне, — с жаром добавил он, — пока не поздно! Подумаешь стихии еще нет! Чистую энергию ведь уже чувствует…

— Не только чувствует, — качнул головой директор, — но и, оказывается, видит.

На несколько мгновений кабинет окутала тишина. Андрей изумленно застыл на месте, осмысляя сказанное.

— А вы не думали… — после паузы начал он.

— Конечно, думали, — нетерпеливо перебил Ковалевский. — Но это было бы уже слишком. Менталист, да еще и высшая магия… С этим он как зрячий среди слепых.

— Тогда тем более он не может быть ничьим!

— Думаешь, ты первый, кто догадался? — Ковалевский окинул собеседника колким взглядом. — Вот только я просмотрел все списки династий, все имена — и ни одного пропавшего ребенка его возраста. В КМБ, могу поспорить, тоже все архивы перекопали.

— А Раевский, — спокойно заметил директор, — сегодня принес официальный запрос на проверку его крови.

Подняв со стола, он показал лежащий сверху листок с печатью и подписями и небрежно бросил его обратно.

— Но это же месяцы ожидания… — пробормотал Андрей.

— Жаль, что не годы, — сухо заметил Ковалевский. — Ну какая ему магразведка? Какое КМБ? Он только на первом курсе!

— Нина начала с нами работать с первого курса, — возразил его собеседник.

— Только он не Нина, — отчеканил Ковалевский. — Отвратительные манеры, никакого воспитания! Вон уже на третий день наказали за нарушение распорядка!

— Да кого это вообще волнует?

— А ты что, хочешь второго Егора?

Имя, звеня, замерло в воздухе. Его уже давно здесь предпочитали не называть.

— Одну змею мы уже пригрели, — холодно бросил Звягинцев-младший, — вторая нам не нужна. Если с ним получится так же, то головы полетят. И на этот раз твоя будет первой! — он резко повернулся к Ковалевскому. — Твои же ученики…

Недобрая тишина мигом окутала кабинет.

— Чтобы не получилось так же, не давите, — невозмутимо вмешался следивший за спором директор. — Ни ты, ни КМБ. Дайте юноше осмотреться и самому понять, чего он хочет. Торопить не нужно.

— Ну хоть бы начал с ним занятия… — после паузы проворчал Андрей.

— Нет, — упрямо отрезал Ковалевский, — он еще не готов. Кто же виноват, что менталисты, почувствовав свою силу, забывают о границах? А границ этот мальчишка пока не понимает…

Глава 33. Секция запретных книг

Табличка “Библиотека” на огромной дубовой двери сообщила, что добрался я как раз по адресу. Я переступил порог, и высоченные стеллажи, аж до потолка заставленные книгами, мигом окружили со всех сторон. Недалеко от входа за столами с лампами и стульями, уткнувшись в учебники, усердно занимались студенты, перелистывая страницы и что-то скрупулезно выписывая в свои тетради. Обогнув их, я подошел к небольшой стойке, где добродушная старушка — та же, что и в прошлый раз — почитывала пухлый томик.

— А много тут книг? — с ходу спросил я, окидывая взглядом уходившие вглубь зала полки.

Библиотекарша, казалось, слегка удивилась вопросу, но все же ответила.

— А вы их все знаете? — тут же уточнил я.

Она кивнула и, слегка улыбнувшись, сказала, что два раза в год ведет учет всех книг.

— Лично? — изумился я.

Следующие несколько минут, довольно улыбаясь, старушка посвящала меня в тонкости библиотекарского дела.

— А давно вы тут работаете? — не отставал я.

Не то чтобы меня особо интересовали ее ответы, но я внимательно слушал и время от времени подбрасывал новые вопросы.

— А вам нравится ваша работа?..

Люди — такие же книги: чтобы от них чего-то добиться, их для начала надо открыть. Тогда и вызвать эмоции будет не так уж и сложно — правда, у одних легче вызываются хорошие, а у других плохие. Вскоре вокруг моей собеседницы появились тонкие, видимые лишь мне нежно-розовые лепестки симпатии — ей было приятно со мной общаться. Вероятно, к ней не так уж и часто подходили с разговорами.

— Извините меня, — вполне искренне сказал я.

— За что? — не поняла библиотекарша.

Собственно, за то, что сейчас произойдет.

— За то, что отвлекаю, — ответил я, мысленно сжимая эти вьющиеся лепестки в ладони.

— Общаться с вами — моя работа, — благодушно произнесла она. — Может, тебе книгу какую надо?

— Да, надо. Мне надо в закрытую секцию. Проводите?

— А ты получил разрешение? — мгновенно спросила она.

Кивнув, я поднял руку, в которой сжимал волны ее эмоций, и медленно развернул ладонь. В конце концов, если секция была настолько закрытой, то ее хранительнице стоило закрыться и самой. Сведя брови, библиотекарша сосредоточенно уставилась на линии на моей коже, словно читая их как буквы. Я не знал, как выглядит разрешение, но главное — что она это знала. Поизучав мою ладонь, старушка распахнула специальную тетрадь, где вела свой учет, и вписала туда какой-то номер.

— Пойдем, — после сказала она, поднимаясь из-за стойки.

Следом за ней я направился вдоль длинных рядов стеллажей, сворачивая то вправо, то влево, петляя как на лесной развилке — путь порядком напоминал лабиринт, который не пройти без провожатого. Наконец, обойдя очередную стену из книг, мы приблизились к массивной двери с большой замочной скважиной — секция оказалась закрытой во всех смыслах. Достав из кармана ключ, библиотекарша с важным видом отперла дверь. Та со скрипом, словно нехотя отворилась, открывая проход во вместительный зал, густо заставленный книжными полками. Тишина внутри стояла невероятная, будто уши наглухо забило ватой.

— Тебя что интересует? — деловито спросила моя провожатая.

— Менталистика, — ответил я.

— Это в конце зала. Только имей в виду, выносить учебники отсюда нельзя, — наставительно произнесла она. — Зато здесь есть столы, где можно читать и делать записи. А как устанешь и захочешь выйти, просто нажми сюда, — она показала на большую кнопку на стене у входа, — и дверь откроется сама. Только все учебники сначала верни на свои места…

Раздав инструкции, библиотекарша пустила меня внутрь и плотно прикрыла дверь с той стороны. Затем звонко лязгнул замок, запирая меня среди книг и глухой тишины. Однако, когда я почти добрел до конца зала, за стеллажами неподалеку вдруг послышался шелест страниц, и я с любопытством заглянул туда. На небольшом очищенном от полок пятачке стояли несколько круглых столов. За одним из них рядом с большой лампой сидела Нина и что-то вдумчиво выписывала в тетрадь из толстого учебника с пожелтевшими страницами. Я шагнул к ней, и она тут же подняла глаза.

— Снова привет, — улыбнулся я.

— А что ты здесь делаешь? — прищурилась она.

— Вероятно, то же, что и ты. Это все книги по менталистике? — я оглядел высоченные стеллажи вокруг столов.

Пяти лет учебы-то хватит, чтобы все это изучить?

— Еще и в хранилище есть, — ответила Нина, не сводя с меня пытливых глаз. — А Григорий Николаевич дал тебе разрешение? — чуть недоверчиво уточнила она.

— Вроде того, — уклончиво отозвался я. — Одна здесь?

— Обычно тут еще Белозерский.

— Вдвоем?

Что-то мне это не очень понравилось.

— Почему вдвоем? — Нина подавила внезапную улыбку. — Я в этой части зала, а Тим там, где темные искусства. Может, он и сейчас там.

Ну это меня уже мало волновало, главное — что не здесь. Под ее сверкающим синевой взглядом я подошел к столу и, выдвинув стул, сел по соседству.

— Что читаешь?

Вместо ответа она подвинула ко мне свою толстенную книгу со страницами желтыми настолько, что буквы на них расплывались, теряя четкость. Не удивлюсь, если этому томику уже пара веков. Приподняв потрескавшуюся кожаную обложку, я прочитал “Искусство внушения”.

— И как, интересно?

— Очень, — отозвалась она. — С нашим даром иллюзии можно не только показывать, но и передавать в чужие мозги напрямую. Можно заставить людей, которые тебя ненавидят, тебя любить. Можно внушить больному, что он здоров, а здоровому — что он неизлечимо болен. Можно затуманить любую голову словно опиумом. Правда, все это временно. Внушение как гипнотический морок…

Надо же, а я и не знал, что можно еще и такое.

— С ментальной магией, — добавила Нина, — можно даже стирать воспоминания.

— Умеешь?

Она качнула головой.

— Это очень сложно… А ты что ищешь?

— Пока осматриваюсь, — ответил я.

На несколько мгновений нас плотно укутала тишина. Как и утром, казалось, что мы надежно укрыты от целого мира — только сейчас не туманом, а высоченными рядами книг, упирающимися аж в потолок. И синева ее глаз опять была лишь для меня.

— Как собрание в Королевстве? — внезапно спросила Нина.

— Если коротко, — усмехнулся я, — меня оттуда выгнали.

— Почему? — удивилась она.

— Сам не до конца понял… А какие у тебя отношения с Марком?

Язык не повернулся назвать его ее дядей.

— Нормальные, — неопределенно ответила она.

— Нормальные как с сестрой или еще нормальнее?

— Ты забываешься, — ее тон неожиданно стал сухим и холодным.

— Извини, — быстро сказал я.

После секундной паузы Нина медленно кивнула.

— Марк в общем-то хороший человек, — чуть мягче заговорила она, рассеянно блуждая взглядом по корешкам на ближайший полке, — очень предан семье и ее интересам. Но так уж вышло, что я ему не слишком нравлюсь, и он сердится за это на меня, как будто я виновата…

Вдалеке зала — там, откуда я пришел — вдруг глухо, но вместе с тем отчетливо хлопнула дверь, а затем раздались шаги, чуть шаркающие, однако торопливые.

— Это Надежда Константиновна, — сказала Нина, сосредоточенно прислушиваясь, — и, судя по шагам, она в недоумении… Не объяснишь, — синие глаза пытливо скользнули по мне, — почему?

— Может, позже, — отозвался я. — А сейчас лучше скажи, где здесь можно скрыться.

— Оставайся на месте, — хмыкнула она. — И ничего не делай.

Шаги прозвучали совсем близко, а следом из-за стеллажей к столам вынырнула библиотекарша и растерянно осмотрелась. Вокруг ее тела подрагивали тонкие светло-коричневые волны и загибались как знаки вопроса — лучше недоумения и не передать. Ее взгляд мельком мазнул по мне и тут же, словно мой стул был пустым, переместился на мою соседку.

— Нина, — спросила она, — а ты не видела здесь юношу? Симпатичный такой, улыбчивый…

— Не видела, — спокойно ответила Нина. — А что случилось?

— Да записала номер его разрешения, — рассеянно бегая глазами по полкам, будто надеясь найти меня там, отозвалась библиотекарша, — а потом смотрю, а номер-то твой. Наверное, ошиблась по привычке… Может, в хранилище свернул… — пробормотала она и, шаркая, поспешила в другой конец зала.

Шаги звучали все дальше, а потом и вовсе потонули в царившей вокруг тишине. Вопрос напрашивался сам собой: для создания иллюзии нужно уловить эмоцию, а для этого, как правило, сначала надо увидеть человека, и человек тоже бы, соответственно, успел увидеть в ответ. А значит, как минимум секунду мой стул был бы для нее не пустым.

— Техника “вуаль”, - пояснила Нина, отвечая на мой еще не заданный вопрос. — От входящего можно заранее спрятать что угодно: людей, предметы. Но удастся только, если верно угадал эмоцию, с которой человек появляется на пороге…

Ее глаза с иронией прошлись по мне.

— То есть такое у тебя разрешение?

— Ну что поделать, — развел я руками, — если мне чего-то запрещать, то я начинаю хотеть этого еще сильнее.

— Учту, — усмехнулась она. — Хотя я сразу поняла, что ты попал сюда не совсем законно.

— И как?

— Григорий Николаевич — близкий друг моего дяди. Другого, не Марка, — с улыбкой добавила она. — Я с ним с детства знакома. Но даже меня он не пустил в эту секцию сразу. Заставил два месяца доказывать ему, что мне сюда уже можно.

Высокие стеллажи окружали нас со всех сторон, как глухие стены — казалось, стены стояли тут повсюду, а закрытых дверей было куда больше, чем открытых.

— И почему все так сложно? — задумчиво спросил я. — Это всего лишь книги…

— То, что есть в этих книгах, — серьезно произнесла Нина, — может сломать другого человека. Пошатнуть, а то и вовсе забрать его волю, разум, желание жить… Это — огромная ответственность. И сильный соблазн в плохих руках… А еще это — большая опасность для нас самих, — она кивнула на пожелтевший от времени томик между нами, — если пытаться осваивать подобные знания самостоятельно. Поэтому Григорий Николаевич занимается со мной несколько раз в неделю.

Она выразительно замолчала, как бы намекая, что сообщила это неслучайно.

— Значит, и я буду с вами заниматься, — подытожил я. — Ты не против?

— Я нет. Но тебе придется уговорить его, а он достаточно упрям. Не считает, что ты пока готов.

— А я считаю, что я готов. Вот и проверим, кто упрямее.

В другом конце зала снова раздались шаркающие шаги — библиотекарша возвращалась, так меня и не найдя, и, вероятно, на этот раз эмоции у нее уже были другими.

— Думаю, — тихо сказала Нина рядом, — будет лучше, если в следующий раз ты вернешься сюда уже на законных основаниях.

— Ну тогда до встречи, — я поднялся с места, решив, что на сегодня выяснил достаточно.

Она кивнула, и я торопливо направился к стеллажам, прислушиваясь к шагам, чтобы ненароком с ними не пересечься.

— Саш… — неожиданно позвала Нина за спиной.

Я обернулся. Она задумчиво смотрела на меня.

— Есть планы на воскресенье?

— Думал, у тебя есть, — заметил я. Особенно с учетом семейного обеда, куда ее вынуждал пойти белобрысый с гипсом.

— У меня нет, — улыбнулась она. — Поэтому буду очень не против, если впишешь меня в свои…

А я-то как не против…

— Считай, уже вписал.

Помахав ей напоследок, я быстро скрылся за рядами книг — как раз в тот момент, когда библиотекарша вынырнула из-за стеллажа и снова подошла к Нине.

— Да что ж за напасть-то такая, — пробормотала она, — как сквозь землю провалился…

Шагая максимально беззвучно, я добрался до выхода, нажал на кнопку у двери и выскользнул обратно в общий зал. Судя по часам на стене, совсем скоро будет ужин, а после мне надо идти за наказанием. Однако настроение было просто отличным.

Меня столько раз пугали наказанием, что я ожидал чего-то из ряда вон выходящего — особенно в кабинете магзаконности с картинками пыток на стенах, высушенной рукой на полке и пулями в стеклянных коробочках. Однако главным наказанием тут была невыносимая скука. В полной тишине перья методично скрипели по листам. За партами, усиленно стараясь не зевать, сидели с десяток наказанных, среди которых я пока никого не знал, а за преподавательским столом с невозмутимым видом расположился Тихон Сергеевич Раевский, листая книгу и время от времени без особого интереса скользя глазами по нам — будто проверяя, чтобы кто-нибудь случайно не уснул. В такой компании я и провел два унылейших часа моей жизни, вместе со всеми переписывая раздел из трудового магического кодекса — слово в слово в тетрадь. Раздел назывался “Добровольные обязанности мага” с длинным пунктом “Ответственность за неисполнение добровольных обязанностей” — вот такой вот парадокс.

В конце отведенного для экзекуции времени Раевский проверил наши записи и наконец отпустил всех. Точнее, почти всех.

— Товарищ Матвеев, — ровным голосом произнес он, — задержитесь.

Это уже напоминало дурную традицию. Только встав, я без особой охоты сел обратно. Остальные студенты торопливо ушли, явно не пылая желанием задерживаться рядом с ним надолго, и Раевский плотно притворил дверь.

— Как идет ваша учеба? — он повернулся ко мне.

— Хорошо, — коротко ответил я.

— А как вам в целом в академии?

Вроде бы он проявлял интерес, но в жестких холодных глазах читалось полное безразличие, да и вопросы скорее звучали дежурно.

— Хорошо, — повторил я.

— Проблем ни с кем нет?

— Ни с кем.

— Почему же вас тогда наказали?

Разговор все больше напоминал допрос.

— Нарушил распорядок, — ответил я.

— Зачем?

Ну вот зачем люди что-то нарушают? Явно ведь не для того, чтобы попасться.

— Случайно, — сказал я.

Раевский кивнул, словно принимая такой ответ. Хотя все то же безразличие в его глазах показывало, что ему в общем-то плевать.

— Раз уж вы тут оказались, — тем же ровным тоном продолжил он, — передам вам сразу. Завтра после занятий зайдите в медкабинет на втором этаже для сдачи крови.

— Зачем? — теперь уже вопрос задал я.

Тишина мигом расползлась по всем углам этого жутковатого кабинета. Несколько мгновений Раевский внимательно рассматривал меня, будто решая, отвечать или нет.

— Для проверки вашей крови, — наконец произнес он. — Чтобы мы знали, не предъявит ли на вас права какая-нибудь династия по причине родства…

“Мы” — это КМБ?

— Это вряд ли, — сказал я.

— Вы очень рационально смотрите на вещи, — спокойно заметил Раевский. — Да, это действительно вряд ли. Но пока мы не убедились, помните, что вы не один. Я лучше многих знаю, как может быть тяжело юноше вашего возраста остаться одному. Поэтому с любой проблемой можете обратиться ко мне.

Ага, чтобы увидеть сухое равнодушие в глазах и услышать этот безликий тон. И потом, я не остался один — я всегда был один. Так что и дальше прекрасно обойдусь без вот таких вот помощников. Его холодный взгляд безостановочно сверлил меня, словно требуя ответа.

— Спасибо, я понял, — сдержанно отозвался я.

— Можете идти, — разрешил он.

Я молча поднялся с места и вышел из кабинета, точно зная, что ни с какой проблемой к нему не пойду.

В главном корпусе академии царствовала тишина, и мои шаги были единственным нарушающим ее звуком. Больше не доносилось ничего: ни других шагов, ни голосов, ни скрипа дверей — в этот вечерний час студенты находились где угодно, только не здесь. В окнах, мимо которых я проходил, беспрерывно мелькали фигурки в темно-зеленой форме, сливаясь с кустами и деревьями. Одни учащиеся гуляли группками и парочками по песчаным дорожкам, другие сидели с книгами на скамейках.

Отвернувшись от окна, я свернул за угол и неожиданно в глубине пустого коридора заметил две фигуры — мужскую и женскую. Они стояли друг напротив друга, прислонившись к противоположным стенам, как часовые у невидимых ворот, мимо которых точно не пройти. С одной стороны накручивала на палец золотой локон Соня, а с другой — небрежно поигрывал небольшой лакированной палкой ее брат. Только я появился из-за угла, как две пары одинаковых болотных глаз замерли на мне, ясно давая понять, что их обладатели ждали тут именно меня.

— Привет, — игриво помахала мне Соня.

— Не надоело еще время терять? — усмехнулся Тим. — Может, уже займешься реальными вещами?

— Реальными — это какими? — я подошел к ним.

— А вот это уже приглашение, — прищурился он. — И не думай отказываться, ты мой должник…

Да я даже не собирался. С учетом всего, мне было интересно, что именно предложит Ковен.

— И когда собрание? — спросил я.

— Прямо сейчас, — Белозерский оттолкнулся от стены, — уже началось. Машина ждет на улице…

Он заговорщически махнул мне и сестре. Уже втроем вдоль пустого коридора мы зашагали к лестнице.

— А куда поедем? — полюбопытствовал я.

— Туда, — Тим повернулся ко мне, — где можно развлечься и, конечно, подзаработать.

Его болотные глаза неторопливо, будто изучая надписи, прошлись по значкам на моей груди.

— Надеюсь, ты не идеалист.

— Нет, — хмыкнул я.

— Даже немного жаль. Люблю идеалистов, ими удобно пользоваться, — с иронией произнес он и тут же сменил тон на вкрадчиво деловитый: — Сколько на своем заводе ты получал за месяц?

Я ответил.

— А как тебе вариант получить за один вечер в два раза больше?

Ну как? Отлично просто. Пока я еще не стал наркомом и мне не дали госдачи, я должен позаботиться о себе сам.

— А что делать-то придется?

— То, что ты умеешь лучше всего, — загадочно ответил Белозерский.

Его сестра кокетливо стрельнула глазками в мою сторону. Едва ли речь шла про добычу металла как на заводе.

— Насколько помню, — заметил я, — использовать магию за пределами академии запрещено.

— Вопрос не в том, — философски отозвался Тим, спускаясь по ступеням, — запрещено или разрешено. Вопрос в том, попадешься ты или нет. Все это понимают, ну или почти все. К слову, про идеалистов…

Порядком заинтригованный, вместе с ними я покинул академию. Однако машина, которая нас ждала, стояла вовсе не перед главным корпусом. Чтобы добраться до нее, мы обогнули гуляющих студентов и прошли глубоко в парк — к небольшой песчаной площадке, словно спрятанной среди зелени от любопытных глаз. Здесь и обнаружился длинный автомобиль, аж сверкающий чернотой в первых закатных лучах. Тим распахнул дверцу, жестом приглашая нас внутрь.

Мест в салоне оказалось шесть. За рулем сидел водитель в строгом черном костюме, будто подобранном под стиль машины. Я и Соня, проявлявшая прямо чудеса молчаливости рядом с братом, опустились на обитое кожей заднее сидение, а Тим плюхнулся в мягкое кресло перед нами. Он коротко кивнул водителю, и машина тут же поехала — неспешно и аккуратно, будто крадучись по узкой дороге. Петляя среди зелени, она направилась не к главному выезду, а к служебному в другом конце парка, куда я еще ни разу не добредал.

Вскоре впереди показались массивные закрытые ворота и солдаты с оружием, стоявшие на карауле.

— А что, можно покидать территорию академии на неделе? — уточнил я, вспоминая, что как раз отсидел наказание за нарушение местного распорядка.

— Только тем, у кого есть разрешение, — невозмутимо отозвался Тим. — А вы пригнитесь.

Сидевшая рядом Соня мгновенно и как-то очень привычно согнулась пополам, и я последовал ее примеру. Машина неторопливо подъехала к солдатам. Водитель что-то им показал — вероятно, разрешение Тима, который сидел расслабленно, словно собираясь на вечернюю прогулку. Заглядывать в задние окна проверяющие не стали, возможно, сами не желая увидеть что-то не то — ибо обнаружить нас было легче легкого. Следом со скрипом распахнулись ворота, выпуская автомобиль наружу, и, набирая скорость, он помчался вперед, оставляя академию далеко позади.

Глава 34. Красивая жизнь

Автомобиль на полной скорости несся вперед по дороге. За окном одним сплошным зеленым рядом мелькали кусты и деревья. Однако внутри было гораздо интереснее, чем снаружи. Откинувшись на мягкое заднее сидение, я с любопытством осмотрел салон — аж сверкающий новизной, весь обитый кожей, просторный настолько, что при желании тут можно спать, и удобный. Машина была удобнее всех, где я ездил — хотя опыт в этом вопросе у меня небольшой.

— Нравится? — Тим, сидящий в уютном кресле в ряду передо мной, повернул голову.

Я честно кивнул.

— Это кадиллак, — довольно пояснил он, — самая роскошная машина в мире. Конечно, найдутся те, кто скажут, что самая роскошная — это роллс-ройс. Нет, самая-самая — кадиллак. Ты только послушай, как звучит: кадиллак, кадиллак… — почти пропел он. — Уж поверь, однажды про него и песни петь будут… Только кадиллак отвезет в красивую жизнь.

Подозреваю, именно туда мы сейчас и ехали.

— Ты, кстати, как к красивой жизни относишься? — спросил Белозерский.

Как я к ней могу относиться? Я ее не знаю.

— Вероятно, хорошо.

— Самый легкий путь к красивой жизни — это династии, — чуть прищурившись, изрек Тим. — Масом тебя уже звали?

Я мотнул головой.

— Наверное, и не позовут, — без тени сомнений выдал он. — Побоятся. Менталистов мало, так что ты, можно сказать, под общим наблюдением. И если какая-то династия внаглую заберет себе столь ценный кадр, то многие подумают, что она замышляет что-то нехорошее. А равновесие сейчас и так очень хрупкое, никто не станет рушить его добровольно. Но если, например, — вкрадчиво протянул он, — ты захочешь сам присоединиться к какой-нибудь семье…

— И как, например, я могу это захотеть? — полюбопытствовал я.

— Ну, например, влюбишься в чью-нибудь дочку или кто-нибудь от тебя случайно забеременеет. Вариантов-то полно… Но даже, введя тебя на позициях родственника, большинство династий все равно будут смотреть как на маса.

— О да, — хмыкнула рядом со мной Соня, — они все те еще лицемеры!

— Однако, — голос ее брата стал еще вкрадчивее, — есть и такие семьи, которые мыслят свободно, раскованно, в ногу с веком. Они легко позволят неродовитому, но талантливому магу войти к ним на равных правах. Например, как наша семья…

Соня рядом села так резко, что со стороны показалось, будто ее встряхнуло на месте.

— Ты сдурел меня сватать? — возмутилась она.

— Я же чисто теоретически, — как ни в чем не бывало произнес Тим.

Пару мгновений ее болотные глаза пристально сверлили брата, словно топя его в самой своей пучине, а затем она снова откинулась на мягкую кожаную спинку сидения.

— Замуж я не пойду. Замуж — это для таких, как Островская. А вот с ней, например, — Соня повернула голову ко мне, — тебе ничего не светит. Максимум с ней переспишь.

Ну для начала и это неплохо. Однако в целом мне не очень нравилось, куда сворачивала беседа.

— Но зачем, — протянула Соня так же вкрадчиво, как недавно ее брат, — тратить время на недотрог вроде нее, когда есть девушки, которые уже готовы?..

Не сводя с меня глаз, она томно заправила за ухо золотой локон.

— То есть, — с иронией прокомментировал Тим с сидения впереди, — сватать тебя нельзя, а предлагаться тебе можно?

— Но я же чисто теоретически, — невозмутимо отозвалась она.

— В общем, будь осторожен, — он снова повернулся ко мне, — девушки, как ты наверняка уже понял, умеют быть коварными. А некоторые и того хуже. Особенно если характер своевольный, а вместо мозгов туман…

Я даже не сомневался, что в такой дикой комбинации получится его сестра. Что-то когда рядом оказывалась Соня, градус сумасшествия моей жизни резко повышался. Загадочно покосившись на меня, она вытащила из кармана небольшой пузырек, один из тех, что стояли в ее лаборатории, сорвала крышку и стремительно влила в себя содержимое.

— И зачем? — тут же спросил ее брат.

— Может, у меня планы на вечер, — она затолкала пустой пузырек обратно.

— Твои планы на вечер, — строго заметил он, — сесть в машину и вернуться обратно в академию.

Соня фыркнула и отвернулась к окну.

Совсем скоро за окнами вместо зелени замелькали жилые дома, другие машины, конки и пешеходы. Улицы становились все шире и богаче, а потом и вовсе автомобиль въехал в гостеприимно распахнутые ворота и остановился у внушительного здания. На площадке перед ним стояли еще с десяток машин, явно ждущих своих хозяев. В огромных окнах ярко горел свет, и даже с улицы была слышна играющая внутри громкая музыка. Я покосился на вывеску над массивным крыльцом, сообщающую, что внутри находится ресторан — судя по всему, очень дорогой.

Повернувшись, Тим неожиданно протянул мне весьма неприметный серый пиджак, в котором можно легко сойти за обычную тень. Второй точно такой же он взял и себе.

— Мы тут сначала по работе, — пояснил Белозерский, — так что нам не надо выделяться.

Расстегнув, я снял форменную гимнастерку академии и аккуратно положил на сидение, а затем натянул пиджак. Соня же просто сбросила верх, оставшись в тонкой голубой блузке, весьма туго обтягивающей ее женственную фигурку. Косясь на меня, она кокетливо взбила кудри и пару раз прикусила губы, отчего они стали еще краснее.

Всей компанией мы вышли из машины, которая осталась ждать нас на площадке, и зашагали ко входу в здание — но не к главному, по ступенькам которого как раз поднималась разряженная компания, а к служебному, за углом, со старенькой, но прочной дверью, явно предназначенной для работников заведения. Стоило зайти внутрь, как к нам тут же подскочил пухлый, как булочка на ножках, невысокий мужчина в черном костюме, который казался серым из-за густых волн страха, оплетающих его хозяина.

— Ну наконец-то! — выдохнул он. — Почему так долго? Проверяющий будет с минуты на минуту!

— Радуйся, что вообще приехали, — лениво бросил Тим.

— А это кто? — мужчина неприязненно ткнулся глазами в меня. — Из вашей Академии красных магов, что ли?

— Ты бы не язвил, — усмехнулся Белозерский, — а то в следующий раз дороже выйдет. Это Александр, — он показал на меня, — а это — Олег Петрович, директор ресторана. И наш сегодняшний должник.

От такого представления тот аж поморщился, но промолчал.

— У Олега Петровича, — явно подтрунивая, продолжил Тим, — большая проблема. На складе его ресторана не хватает бутылок с одним очень хорошим заграничным вином, а вот по бумагам всего хватает. Но, к несчастью, для Олега Петровича есть те, кто проверяют соответствие бумаг реальности…

— Так в чем проблема, — заметил я, — докупили бы.

— Во-первых, вино редкое. А во-вторых, напомни, — Тим обращался к директору ресторана как к своему ровеснику, — сколько стоит одна бутылка?

— В розницу или за опт? — проворчал тот.

— Да без разницы. Давай, которая меньше.

Нервно топчась около нас, директор назвал цену одной бутылки, и у меня чуть глаза на лоб не уползли. Моей заводской — месячной! — зарплаты как раз бы и хватило только на одну бутылку — и это еще по оптовой цене.

— В общем, бутылок не хватает, — подытожил Белозерский, — лишних денег, как ты наверняка уже понял, на них тоже нет. А сегодня инвентаризация, государственная проверка… Человек придет, который будет их считать. Поэтому нужно, чтобы они были. Необязательно по-настоящему…

Да я уже и так понял, куда это все сворачивает. Вопросы у меня вызывало другое.

— И куда же эти бутылки делись?

— Ну вот какая разница тебе! — буркнул директор. — Просто делай свое дело!

Серые волны страха уже укутывали его как гигантский кокон, заставляя затравленно рыскать глазами по сторонам, словно опасность могла прийти отовсюду, и дергано топтаться на месте, будто готовя его бежать в любой момент. Могу поспорить, обычно волны вокруг него жадно желтые, как старые потертые монеты, которых он наверняка получил не мало — только не монет, а банкнот, и не старых, а новеньких и хрустящих — продав то, что ему не принадлежит.

— То есть вы меня позвали подсобить в обмане? — сухо обобщил я.

— Ты же говорил, что не идеалист, — Тим с прищуром взглянул на меня.

— Но и проворовавшимся буржуям не хочу помогать.

Соня рядом звонко хихикнула.

— Кого ты вообще привел?! — чуть не взревел директор ресторана.

— Выйди, — коротко, даже не повернувшись, бросил ему Тим.

Тот сердито надулся, но все потащился к двери, волоча за собой широкие серые волны, как полы не в меру длинного пальто.

— Да, вороватый, — сказал Белозерским, когда дверь за директором захлопнулась, — но человек он, в принципе, хороший и по-своему даже полезный. Я не заставляю тебя ему помогать, и ты вправе отказаться. Но если не поможешь, его ждут лагеря, а то, может, и чего похуже…

Это вполне объясняло густые волны страха, окутывавшие его как саван.

— Можно сказать, ты доброе дело сделаешь, жизнь ему спасешь, — спокойно продолжил Тим. — Он, может, какой урок вынесет на будущее, а системе на самом деле без разницы, сколько бутылок стоит в подвале. Для системы они и так невидимые.

— Скажи еще, что воображаемые, — ворчливо заметил я.

— Зато наказание для него будет вполне реальным, — серьезно произнес Тим. — Что, его жизнь не стоит пары ящиков вина?

Серые волны, как щупальца, сочились из-под щели двери, к которой директор наверняка прильнул, испуганно ожидая итогов разговора. Ну вот почему бы ему не подумать обо всем этом раньше, когда проворачивал свои аферы? Но, в конце концов, я не судья.

— Хорошо, — после паузы согласился я, — только берите с него в следующий раз побольше, чтоб неповадно было.

— Уж не сомневайся, — хмыкнул Тим, — возьмем…

Договорившись, что встретимся после, Тим и Соня ушли в одну из боковых дверей, а я и нервничающий директор остались. Вскоре дверь со скрипом распахнулась, и в помещение вошел мужчина, сухой как вобла, в невыразительном коричневом костюме, с кожаным портфелем под мышкой и с таким строгим взглядом, что серые волны на пару мгновений скрыли директора с головой. С трудом взяв себя в руки, он натянул улыбку и шагнул к вновь вошедшему. После короткого приветствия глаза проверяющего придирчиво остановились на мне.

— А это кто? — спросил он.

— Мой помощник, — выпалил директор.

— То есть вы доверяете хранение настолько ценного вина такому молодому парню?

— Молодой, да ответственный, — чуть ли не заикаясь, выдал директор. — И считает хорошо…

Втроем мы спустились в подвал и прохладными служебными коридорами направились на склад. Проверяющий шагал, высоко вскинув подбородок и сурово поджав губы. Всю дорогу я усиленно всматривался в него, стараясь обнаружить хоть какое-то душевное колебание — однако наружу ничего не прорывалось. Есть такие люди, из которых выдавить эмоцию так же сложно, как из камня воду — они будто родились с ментальным щитом и от всего, что их может огорчить, и от всего, что может порадовать.

Свернув в очередной служебный коридор, я подал знак директору разговорить гостя. Однако он словно забыл обо всем, о чем мы договаривались, пока ждали. Мало того, что топал молча и не помогал, так еще волны его страха, как щупальца огромного испуганного осьминога, судорожно тянулись ко мне, пытаясь обвить и утащить в те же пучины, где он сейчас пребывал сам. Я с досадой отвернулся. Неужели не понимает, что так он только мешает? Стараясь на нем не сосредотачиваться, я отдал все внимание проверяющему — напряженно всматриваясь в него, словно прощупывая глазами со всех сторон, пытаясь найти хоть что-то, чем его можно зацепить. Однако он казался непробиваемым. Ну что ж, придется его пробить.

— А вы давно на этой работе? — подал голос я.

— Давно, молодой человек, — сухо отозвался он, чеканя шаг по коридору.

— А как в ваше ведомство попасть?

Проверяющий повернул голову ко мне и дотошно, даже въедливо осмотрел меня с головы до ног.

— Не всякого возьмут. Это — ответственная государственная служба, — с важным видом изрек он.

Ага, по ресторанам бегать бутылки считать.

— А получаете много?

— Это как-то, — нахмурился он, — относится к цели моего визита?

Директор, шагавший сбоку и будто через силу, нервно замахал рукой — мол, не зли его. Ну уж нет, мне нужны эмоции нашего гостя — хоть какие-то.

— Мне просто любопытно сколько, — я снова прошелся глазами по проверяющему. — Вдруг тоже пойду к вам работать.

— Деньги еще не главное, молодой человек, — выдал он еще суше, чем прежде.

Ясно. Получает не так много, как ему бы хотелось, и ходит по таким ресторанам только по работе, посещая лишь холодные склады и даже не заходя в парадные залы.

— А что же главное? — зацепился я.

— Положение в обществе, — ответил он с явным нажимом.

— И высокое у вас положение?

— Достаточное, — он еще выше вскинул подбородок, — чтобы снять с ваших молодых плеч голову, если вы плохо делаете свою работу…

Он даже не договорил, когда вокруг него густо зацвели темно-кровавые волны гордыни, которую я в нем разжег. К слову, очень вовремя. Обогнав нас на заметно подрагивающих ногах, директор заметно подрагивающими руками достал из кармана ключ и открыл массивную железную дверь. Изнутри тут же пахнуло подвальным холодом. Первым перешагнув порог, он нашарил выключатель на потрескавшейся бетонной стене, и из темноты выступили длинные ряды полок с изящными бутылками. Свет был тусклым, но все же вполне достаточным, чтобы рассмотреть, что большинство полок стояли полупустыми. Зайдя следом, я торопливо накинул поверх них кроваво-красную пелену, сплетенную из эмоций проверяющего — стараясь успеть вперед его взгляда. Благо, он шел последним. Оставалось лишь надеяться, что я правильно понял и применил технику “вуаль”, которую продемонстрировала в библиотеке Нина.

— Сколько у вас здесь бутылок? — деловито уточнил проверяющий, переступив порог.

— А сколько должно быть? — отозвался я.

— По документам, — строго произнес он, вытягивая бумаги из своего портфеля, — тут все должно быть заполнено. Но вот на крайних полках я вижу не больше половины.

Все-таки он успел кое-что заметить. Директор, как для расстрела замерший у стены, чуть не брякнулся в обморок.

— Подождите, — я качнул головой, — вы недосчитались. Вон все на месте.

Моя рука показала на полупустую полку, где было от силы с десяток бутылок. Проверяющий машинально повернулся туда и изумленно заморгал, будто не веря глазам. Для него сейчас полка аж ломилась от тяжести.

— Но тут не было бутылок… — пробормотал он, непроизвольно сминая бумаги в руке.

— Ну как не было, — невозмутимо сказал я. — Они что, по-вашему, воображаемые?

— Просто освещение плохое, — следом влез и директор, силясь хоть что-то увидеть и не видя. — Для хранения так надо…

Даже хорошо, что он не видел — этот бы продал и воображаемые. Сообразив, что мнет документы, проверяющий торопливо вернул их в портфель и снова крепко зажал его под мышкой. Приблизившись к полке, он стал всматриваться в красную жидкость за стеклянными стенками — пристально и пытливо, как исследователь. Хоть бы не захотел попробовать — потому что я не смогу передать вкус этого вина. Я просто не знаю, каков он.

— А откуда мне знать, что вино тут настоящее? — вдоволь поразглядывав его, выдал проверяющей. — А то вдруг налили непонятно что, а втюхиваете как первый сорт…

Ну вот точно захотел попробовать. На лбу директора мигом выступила испарина, явно мешая ему думать, как выкрутиться из ситуации. Подхватив с полки воображаемую бутылку, я сам поднес ее к нашему гостю — а что поделать, до реальных тут было тянуться и тянуться.

— Попробуйте и узнаете.

Его рука тут же потянулась к изящным стеклянным стенкам, и я прытко их отодвинул от его сухих пальцев.

— Только вам придется за нее заплатить. Цену же вы знаете?

— Ладно! — буркнул он, отворачиваясь от полки. — Давайте начнем.

Выдохнув, я поставил воображаемую бутылку обратно. Проверяющий с мрачным видом снова достал документы из своего портфеля и пошел дотошно считать вино по рядам. Шагая рядом и косясь в его ведомости, я мысленно подбавлял бутылки чуть не под его пальцами, чтобы реальная цифра, указанная на бумаге, совпадала с воображаемым количеством. Наконец, когда все сошлось, директор вытер испарину и проворно повел его в другой зал, за содержимое которого уже так не волновался.

Покидая помещение, я бросил последний взгляд на полки, вновь ставшие полупустыми. Но проверяющий, вышедший раньше меня, этого уже не видел. Интересно, как бы это окрестили на магзаконности: как мелкий обман или все-таки как хищение собственности?

Оставшаяся инвентаризация прошла без проблем, и мои услуги больше ни в одном из складов не понадобились. Проводив проверяющего, который сурово отметил, что все в порядке, я и заметно взбодрившийся директор свернули в еще одно служебное помещение недалеко от входа, где на диванчике у стены со скучающим видом сидела Соня и небрежно покручивал свою палку Тим. Едва мы появились на пороге, как он тут же поднялся, и они с директором отошли в сторонку, о чем-то оживленно говоря. Я же, порядком уставший блуждать по холодным подвальным складам, плюхнулся на диванчик рядом с Соней.

Кокетливо улыбнувшись мне, она подхватила золотой локон и начала им поигрывать.

— Какие планы на вечер?

— Такие же, — отозвался я, — как у вас с братом.

— У нас с братом планы разные, — загадочно бросила она и закинула нога на ногу так, что темно-зеленая юбка академии уехала вверх по ее бедру, обнажив его почти на половину.

Совсем скоро Тим и директор, договорившись о чем-то, вернулись к нам.

— Выручили, — с облегчением сказал последний. — Если хотите, проходите в зал. Ужин за счет заведения.

— Полагаю, — перехватил мой взгляд Тим, — в таких ресторанах ты еще не бывал.

Да я вообще еще ни в каких не бывал.

— Так пойдем, — он угадал ответ по моему лицу. — Наконец посмотришь, что такое красивая жизнь…

Глава 35. Решение

Зал ресторана был просто громадным — его словно построили для гигантов. Огромная люстра, какие, наверное, раньше вещали во дворцах, ярко сверкала под потолком. Высоченные окна изысканно обрамляли бархатные шторы, а пол натерли до такого блеска, что по нему было даже страшно шагать, чтобы ненароком не заляпать. У дальней стены на невысокой сцене играли на инструментах настоящие музыканты, а на довольно вместительной площадке перед ними беспечно танцевали парочки. Остальной зал был густо заставлен круглыми столиками с белоснежными скатертями, в центре которых красовались изящные вазы с живыми цветами. Фарфоровые тарелки и разложенные вокруг них сверкающие приборы ожидали посетителей.

— Тут есть даже комнатки для уединения, — шепнула мне идущая рядом Соня. — Сама не видела, но брат говорил…

Я чуть не спросил: зачем? Вот зачем ты мне это говоришь?.. Отовсюду, куда ни повернись, раздавались смех, голоса, звон бокалов и бодрое звяканье приборов. За столами сидела разряженная публика, словно все вокруг пришли не в ресторан, а в театр. Девушки сделали причудливые прически, надели высокие каблуки и красивые выходные платья. Парни нацепили модные костюмы. Здесь будто все показывали себя с лучших сторон, разодевшись как манекены на дорогих витринах. Как ни странно, в зале в основном присутствовала одна молодежь.

— Здесь вся золотая молодежь Москвы, — прокомментировал Тим, усаживаясь за стол, к которому нас услужливо подвел официант. — Юные прожигатели жизни, искатели удовольствий. Развлекаются за счет папочек и мамочек. Как видишь, власть меняется, а привычки у нее остаются… А в выходные, — со смешком добавил он, — тут полно студентов из нашей любимой академии. Вон там, например, — его палка показала чуть в сторону, — любимый Голицынский столик…

Я молча выдвинул изящный, как из музея, стул и сел.

— Мы бы тоже могли быть такими, — заметила Соня, приземлившись напротив меня.

— Могли бы, — с иронией подтвердил ее брат, — но это скучно.

Отправив официанта за ужином, Тим лукаво взглянул на меня.

— Ну что ж, начнем с главного блюда…

Говоря, он выложил на стол пухлый конверт и выразительно подвинул мне. Внутри лежали две мои месячные зарплаты на заводе. Ну что сказать, неплохо.

— А что бы вы делали, — спросил я, убирая деньги в карман, — если бы меня не было?

— Тогда бы это стоило намного дороже, — невозмутимо отозвался Белозерский, — а с тобой вообще нисколько.

— То есть, — усмехнулся я, — я могу просить и большую цену за свои услуги?

— Рад, что ты такой понятливый, — хмыкнул Тим и расслабленно откинулся на спинку стула. — Я за практичное использование магии. Большинство наших считают, что благородно пользоваться ею только в бою. Но что, по сути, такое война? Способ, которым одни люди забирают то, что им нужно, у других. Я же могу им дать то же самое множеством других, куда менее кровавых способов…

Тем временем официант расторопно принес нам ужин. Одну доверху заполненную тарелку, вторую, третью, четвертую, пятую — под конец я бросил их считать. Множество блюд с трудом уместилось на столе, заняв все свободное место. Тут было несколько видов сыров, мяса, рыбы и еще парочка обитателей морских глубин. Я с интересом уставился на краба с огромным клешнями, какого раньше видел только на картинках. Напоследок официант торжественно водрузил на скатерть бутылку вина — того самого, которое мы считали на инвентаризации — со словами “подарок от директора”. Глядишь, не дарил бы налево и направо, и проблем бы у него не было.

— Вот что такое красивая жизнь, — выдал Тим, разливая ярко-красную жидкость по трем высоким бокалам. — И если наша магия может нам ее позволить, глупо этим не пользоваться…

Подхватив хрустальную ножку, я с любопытством сделал глоток. Вино непривычно горчило, и я даже не мог понять, нравится мне вкус этой красивой жизни или нет. В этот миг под столом девичья нога вдруг задела мою — легко и очень быстро, будто мимолетно погладив — и тут же отскочила обратно. Я молча перевел глаза на Соню. Как ни в чем не бывало она целеустремленно ломала клешню краба — так, что аж треск стоял в ушах. Я последовал ее примеру, решив понемногу попробовать все.

Когда мы покончили с ужином, официант резво унес посуду, и на столе остались только ваза с живыми цветами, тарелки с фруктами и пирожными, которым в животе уже попросту не было места, три бокала, открытая бутылка вина и палка Тима, лежавшая все это время рядом с его рукой, словно была слишком ценной, чтобы храниться хоть где-то еще.

— Посмотреть можно? — я потянулся к ней.

— Уверен? — коварно прищурился Белозерский.

— В чем? — не понял я.

— Вообще-то, мои вещи никто не трогает.

— Почему? Все такие честные?

— Нет, просто боятся, — насмешливо бросил он.

— Никогда не знаешь, — охотно пояснила сидящая напротив меня Соня, — какая из его вещей окажется проклятой. Даже я не всегда могу понять. А он умеет такие штуки делать… Например, возьмешь его книгу, а она вдруг загорится в руках…

— Долговременный эффект оставления проклятий, — чуть лениво заметил Тим. — Классика.

Я молча убрал руку от его чудо-палки, которую мне расхотелось рассматривать.

— Ну не каждый колдун такое может, — сказала его сестра.

— Мне не нравится, как звучит колдун, — пригубив, Тим слегка поморщился то ли от горечи вина, то ли от слова. — Колдун — какой-то деревенский валенок, который варит зелье в сарае. Я предпочитаю чернокнижник. Звучит очень по-европейски и главное элитарно, чувствуешь? — он перехватил мой взгляд.

Да не особо — по-моему, на одном уровне. В этом миг нога Сони снова задела мою под столом — то ли случайно, то ли не очень. Я поднял глаза на ее лицо, пытаясь понять.

— Ты когда-нибудь пробовал шампанское? — вдруг спросила она.

Я мотнул головой.

— Тогда я принесу нам шампанское! — она бодро вскочила из-за стола и аж вприпрыжку направилась к стойке с бокалами и бутылками в другом конце зала, поставленной там как витрина.

Тим задумчиво проводил ее глазами и вновь отвернулся ко мне.

— Магремесло уже было?

Я кивнул.

— Вот еще один пример отвратительного названия, — он неспешно взболтал вино в руке. — Низводят пугающее до бытового. Ремесло… А чего не рукоделие? Делят на хорошее и плохое, темное и светлое… А с сестрами Рябушинскими уже познакомился?

Я снова кивнул, машинально потирая уже затянувшуюся царапину на ладони, которую оставил стилет одной из этих красавиц.

— Раньше они возглавляли Ковен, — сказал Тим.

— Какая из двух?

— Формально Ника, но на деле они с Ритой все делают вместе. Вообще все, — довольно ухмыльнулся он. — Закончу академию, сразу женюсь.

— На какой из двух? — полюбопытствовал я.

— Какая разница? — отмахнулся он. — Обе мои…

В другом конце зала, стоя к нам спиной, Соня с чем-то возилась у стойкий. Перестав ухмыляться, Тим с легким звоном поставил бокал и поднялся из-за стола.

— Пойду посмотрю, — не сводя с сестры глаз, сказал он, — может, ей помощь, какая нужна…

Музыка бодро носилась по огромному залу, заглушая голоса и шаги вокруг. Мелкие пузырьки игриво прыгали по поверхности трех бокалов с шампанским, стоящих на стойке. Отвернувшись от бармена, Соня увлеченно склонила флакончик, который всю дорогу бережно лежал в ее кармане, над одним из бокалов.

— И что ты делаешь? — раздался за спиной голос брата.

От неожиданности она вздрогнула, и из флакончика в бокал вылилось гораздо больше, чем она планировала.

— А ты не видишь? — невозмутимо отозвалась Соня, взбалтывая содержимое. — Он мне нравится… И я его хочу.

Подумав, она добавила в шампанское еще пару капель — чтобы эффект был наверняка.

— А его спросить не надо? — Тим остановился рядом.

— Спрошу, — кивнула она. — Вот выпьет и спрошу.

Вытянув руку, брат резко забрал у нее хрустальную ножку. Шампанское чуть не расплескалось по стойке.

— Замените, — коротко бросил он бармену.

Тот, все это время подозрительно косившийся на нее, тут же убрал бокал под стойку и доверху наполнил новый.

— Давай сегодня без фокусов, — строго сказал Тим, забирая два напитка из трех. — Он нам нужен.

Послушно склонив голову, Соня подхватила последний оставшийся бокал, который приготовила для себя, и направилась к столу в центре зала следом за братом — изо всех сил стараясь спрятать от него ухмылку. Саша, задумчиво рассматривавший публику, повернулся к ним.

— Держи! — опередив Тима, она протянула ему бокал.

Я машинально перехватил у Сони хрустальную ножку. Ее пальцы игриво и явно не случайно задели мои, слегка погладив. Вокруг самой девушки сейчас пылали видимые только мне жаркие, ярко-красные огоньки, которые, казалось, вот-вот набросятся на меня и спалят дотла. Глядя на них, я потянул бокал к губам. Чуть напрягая, болотные Сонины глаза жадно сопровождали каждое мое движение.

— Попробуй, — сочные красные губы расплылись в улыбке, — это очень вкусно…

На поверхности шампанского бодро прыгали крошечные пузырьки, однако внутри что-то неожиданно сверкнуло синевой. Озадаченный, я отодвинул бокал и присмотрелся. За хрустальными стенками будто разлили немного сияния, которое ярко искрило на свету.

— Что здесь? — спросил я.

Тим удивленно взглянул — однако не на меня, а на сестру.

— Тут что-то есть?

— Капелька зелья одного, — не стала отпираться она, — для настроения.

— Приворотного, что ли? — догадался я, вспоминая, что видел нечто подобное в ее лаборатории.

— Но я себе тоже, — Соня как ни в чем не бывало поймала мой взгляд. — Точнее, это и есть мое. Твое у меня забрали…

В этот миг ее брат закрыл лицо ладонью — так, будто хотел в ней утопиться.

— И как бы это подействовало? — спокойно уточнил я, наблюдая, как синева неспешно плавает по бокалу.

— Ты бы меня немножко полюбил, я бы тебя. Пару часиков… Последствий бы не было, я об этом позаботилась, — доверительно сообщила она, вероятно, имея в виду пузырек, который выпила еще в машине. В принципе, можно догадаться с чем.

Дальше у меня не было слов. Запрыгни она на меня просто так, я бы, наверное, выпал меньше.

— Будем считать, — Тим невозмутимо забрал у меня бокал, — что у Сонечки просто дрогнула рука.

Считать-то будем, но больше я из дрожащих рук Сонечки ничего не возьму. Понюхав содержимое, он задумчиво покрутил хрустальные стенки в руке, словно пытаясь хоть что-то за ними разглядеть.

— А как ты понял, что тут что-то есть?

— Очень просто, — ответил я, — внутри плавает чистая энергия.

Брат и сестра с сомнением уставились на бокал, явно ничего подобного не видя. Тим снова крутанул хрустальные стенки, внимательно всматриваясь в плещущееся внутри шампанское.

— Тут максимум пара капель зелья… Оно на крови?

Соня кивнула.

— Значит, связано чистой энергией… — пробормотал он. — Ты что, как-то увидел чистую энергию?

— Ну вроде того, — отозвался я.

— Но у нее же нет вида… — рассеянно заметила Соня.

— Ладно, нам пора, — сказал ее брат и выплеснул содержимое бокала в вазочку с цветами.

Здание ресторана давно скрылось из виду. За окном на скорости проносились кусты и деревья, похожие на неуклюжие тени. Уже по темноте автомобиль вез нас троих обратно в академию. В салоне висела не самая комфортная тишина, нарушаемая лишь гудением двигателя и треском веток, попадавшихся под колеса. Раздумывая над чем-то, Тим растянулся в кресле на ряд впереди, а я и его сестра устроились как и прежде на заднем сидении. Не ерзая, даже не двигаясь, Соня сидела рядом, спокойно сложив руки на коленях, как примерная девочка, словно и не пыталась внаглую меня опоить черти чем.

— Стихия же у тебя еще не проявилась? — наконец заговорил Тим, поворачиваясь ко мне.

Я молча мотнул головой.

— А ты слышал что-нибудь про высшую магию? — спросил он.

— Это что?

— Обычно чистую энергию мало используют. В основном для ударов, прямых и непрямых, да покровов. А дальше ее уже воплощают в стихию, так ею проще и, чего уж, эффектнее управлять. Что-то большее с чистой энергией способны делать только единицы.

— Что большее?

— А вот это уже и есть высшая магия, — медленно ответил он. — Точно не знаю, но могу посмотреть, допуск у меня есть. Если хочешь.

— Хочу, — быстро сказал я.

Впервые за всю дорогу Тим усмехнулся — причем с видимым облегчением.

— Отлично! Тогда продолжим быть друг другу полезными. И раз уж мы об этом заговорили… Слышал про такое животное единорог? — спросил он и, не дожидаясь ответа, пояснил: — Его как бы не существует, но, может, его и не существует потому, что кто-то сказал в Средневековье, что он существует, и на него открыли охоту.

— Это ты к чему? — уточнил я, уже в принципе догадываясь, куда все свернет.

— По легенде, единорог очень полезен, — неспешно произнес Белозерский. — Рог можно добавлять в разные зелья, кожу и волосы использовать для колдовства. Так что если бы оказалось, что такой единорог все-таки существует, на него со всех сторон началась бы охота и сейчас. Да чего уж, даже я бы себе одного прикупил… Так вот, — подытожил он, — специалисты в высшей магии редки, но все же не единороги. Менталисты к ним чуть ближе, но тоже еще не единороги. Однако менталист с высшей магией уже вполне тянет на одного…

В следующий миг сидение рядом резко скрипнуло. Соня повернулась ко мне так стремительно, что ударила своим коленом мое — на этот раз без всякого кокетства.

— Вступай в Ковен, — с жаром выпалила она, — и я не позволю никому к тебе притронуться!..

Вот это как раз и прозвучало весьма жутко.

— Да, мы не самый сильный орден, — кивнул сидящий в кресле впереди Тим, — но сила не главное. Главное — мозги и хитрость. Наша настоящая сила в том, что мы можем выкинуть что-то такое, чего никто даже не сумеет предсказать.

Тут и не поспоришь — я до сих пор отходил от впечатлений. А хоть один орден у них есть на дружбе и доверии?

— Спасибо за приглашение, — ответил я, — но в Ковен я не вступлю.

— Проспорила, — Тим спокойно повернул голову к сестре.

Хмурясь, она вытянула из кармана мятый рубль и, не глядя, втиснула в его ладонь.

— И почему? — ее болотные глаза цепко впивались в меня, будто пытаясь утянуть в пучину.

Да в том числе вот поэтому.

— Я ценю хитрость, — сказал я, — но для меня она не главное.

— Нина сказала примерно так же, когда звали ее, — заметил Тим. — Но одно ведь не отменяет другое. Подзаработать же ты не против? — вкрадчиво добавил он. — У нас еще много интересных дел. Готов поучаствовать?

— Смотря в каких, — уклончиво отозвался я.

— Сойдемся на тех, — с еле уловимой иронией произнес Тим, — где тебя не придется долго уговаривать… Да и вообще, — он вновь заговорил серьезно, — тебе, как ни крути, нужны союзники. Без ордена в академии будет сложно…

Совсем скоро машина въехала в ворота — те же, через которые и покинула академию парой часов ранее — и, немного попетляв среди зелени, остановилась на укромной песчаной площадке, с которой и начала путь. Попрощавшись со мной, брат и сестра остались в автомобиле, видимо, желая обсудить что-то свое, семейное. Я же направился через парк к мужскому общежитию. Вокруг было темно и очень пусто: ни компаний друзей, гуляющих по дорожкам, ни парочек, обнимающихся в беседках. Часов у меня не было, но, вероятно, на территории уже отбой, и вся академия сейчас безмятежно спит.

Мои шаги гулко отдавались в тишине. В голове обрывками крутился последний разговор. Без ордена в академии будет сложно… Я и сам это прекрасно понимал. Но что поделать, если здесь нет ордена мне по вкусу? Одним не подходил я, другие не подходили мне. Но, в конце концов, мне и не нужны все — мне нужны подходящие… Я чуть не споткнулся на тропинке от внезапной мысли и, вдохновленный ею, припустил к общежитию. Когда я ворвался в свою комнату, мысль была уже вполне оформленной.

— Генка!.. — я растолкал спящего друга.

— А… — он сонно оторвался от подушки.

— Я понял, — выдохнул я, — нам нужен собственный орден!..

На пару мгновений комнату окутала тишина, такая же глухая, как и на улице.

— И как мы его получим? — пробормотал друг, растирая глаза.

— Да он у нас уже есть, — отозвался я. — Осталось только придумать как…

Конец 1-го тома

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Враг народа. Академия красных магов

Content

М. Блум
Враг народа. Академия красных магов

Глава 1. В застенках НКВД

Глава 2. Трудовые магические династии

Глава 3. Левитант

Глава 4. Высшая академия магии СССР

Глава 5. Высшая академия магии СССР, часть 2

Глава 6. Комитет Магической Безопасности

Глава 7. День экзаменов

Глава 8. Энэманометр

Глава 9. Боевая учебная арена

Глава 10. 100 БЭМ

Глава 11. Боевая мощь

Глава 12. Двадцать к одному

Глава 13. Элитные студенческие ордены

Глава 14. Прогулка по Москве

Глава 15. Первый учебный день

Глава 16. Международный реестр магов

Глава 17. Магзаконность

Глава 18. Вызов

Глава 19. Владыка стихий

Глава 20. Три мастера

Глава 21. Поединок

Глава 22. Чистая энергия

Глава 23. Боевые карты

Глава 24. Сила стихий

Глава 25. Стратегия превосходства

Глава 26. Горячо-холодно

Глава 27. Личный вопрос

Глава 28. В гостях у ведьмы

Глава 29. Доска позора

Глава 30. Блид и хил

Глава 31. Предупреждение

Глава 32. Король и его Королевство

Глава 33. Секция запретных книг

Глава 34. Красивая жизнь

Глава 35. Решение

Послесловие